Попов Валерий Георгиевич

Нас ждут

Валерий Попов

НАС ЖДУТ

(Повести)

ТЁМНАЯ КОМНАТА

Как-то долго в тот год весны не было. Устал я! Нашло вдруг на меня какое-то безразличие ко всему.

После школы делал уроки, потом ложился на диван и лежал.

Однажды, это вечером в субботу было, лежал я на диване. Потом в комнату бабушка вошла, радостная, оживлённая, наверно, с кем-нибудь из подружек своих весело поговорила.

— Ну, всё так и лежишь? — спрашивает.

— Если тебя не устраивает так, могу на другой бок перевернуться, — говорю.

— Так никуда и не сходил?

— А куда идти-то?

— Что ж ты, всё на свете уже повидал?

— ...В общем-то, всё! На севере был, на юге был, в горах был, в лесу был. Все книги, которые для внешкольного чтения рекомендованы, прочитал. А что ещё?

— Что ж, — спрашивает, — теперь так и будешь всё время лежать?

— Ну почему? Завтра в школу пойду. После школы работать буду. Потом умру.

— Неужто всё?

— А что же ещё? По-моему, все так и живут и ничего другого, необычного, в жизни нет!

— Неужели нет?

— Конечно! Всё уже давно известно, всё изучено: атомы, планеты, необитаемые острова, подземные пещеры, всё! Вряд ли что-нибудь новое теперь появится!

Вдруг звонок в дверь раздался.

— Может, это что-то новое? — бабушка засмеялась.

Но оказалось, не слишком новое. Дружок мой Гага пришёл. Давно с ним, в общем-то, дружим, но последнее время я от него как-то уставать стал.

Всё время появляются у него какие-то идеи, безумные абсолютно планы, от многих его затей волосы могут дыбом встать!

— Как, — говорит, — уроки сделал?

— Разумеется.

— И что делаешь?

— Ты что, плохо разве видишь? Лежу.

— Ясно... Нет у тебя батарейки для круглого фонарика?

— Нет. Зачем она мне? А ты что, опять что-нибудь задумал?

— Да так. Небольшая экспедиция.

— И далеко?

— Нет, поблизости.

— Ну, желаю успеха.

— Всего! — Гага говорит. — ...Может быть, больше не увидимся.

Тут, со злости, я даже с дивана привстал.

— Опять какую-то чушь придумал? Куда собрался-то? Ведь всё уже давно известно: атомы, планеты, необитаемые острова, подземные пещеры! Зачем дёргаться-то, зря энергию расходовать!

— Думаешь, всё? — Гага спрашивает.

— Конечно!

— Ну что, — говорит, — под нашим домом находится, знаешь?

— Под нашим домом? Разумеется! Кочегарка.

— И всё?

— Конечно, всё.

— Да. Небогато! — Гага говорит.

— А что, там ещё что-нибудь разве есть?

— Ну, неважно! Так, значит, круглой батарейки у тебя нет?

Как всегда, в самый интересный момент тему переменил! Жуткая у него эта привычка, никогда не договаривать до конца! Обрывать на самом интересном месте и уходить!

Тут бабушка нам с кухни чай принесла, поставила, сама ушла, но мне уже теперь не до чаю было.

— А что же ещё, по-твоему, в подвале под нашим домом есть?

Посмотрел Гага на меня внимательно, словно решая ещё: говорить или не говорить? Потом, не спеша, начал рассказывать.

— Недавно был я во втором дворе. Ну, где выход из кочегарки, ты знаешь... Испытывал там одну штуку. Ну, неважно, не в этом дело!

Умолк! Сейчас, как всегда, на какую-нибудь другую тему заговорит! Но нет — повезло мне! — снова к той же теме вернулся!

— ...Ну вот... И вдруг открывается дверь из кочегарки, и выходит оттуда...

— Кочегар!

— Да нет, — Гага досадливо поморщился. — В том-то и дело, что какой-то абсолютно незнакомый человек!

— Ну и что? Мало ли по какому делу мог он в кочегарку зайти?

Замолчал Гага, снова, видимо, тот момент вспоминая.

— Это верно, конечно, — кротко говорит. — Но только странно как-то он себя вёл. Долго двор наш с удивлением осматривал, дом...

— Ну и что?

— Такое впечатление было, что он впервые всё это увидел!

— Ну и что?

— Такое впечатление было, что не входил он никогда в эту кочегарку, а только вышел!

— А где же он, по-твоему, вошёл? Откуда пришёл?

— Понятия не имею! — Гага с безразличным видом плечами пожал.

— То есть ты хочешь сказать... что думаешь... что из нашего подвала какой-то ход есть, который в какое-то другое место ведёт?

— Я не думаю, я знаю! — Гага говорит. — Причём в такое какое-то место... где всё иначе! Где всё другое совсем, чем у нас. Видел бы ты, с каким удивлением он автомобиль рассматривал, который у нас во втором дворе стоит! Ясно было, что ни разу ещё в жизни он автомобиля не видел!

— Да-а, — говорю. — Ты только сейчас это придумал?

Гага равнодушно плечом пожал: не хочешь — не верь!

— Где же этот ход? — говорю. — Были мы в кочегарке много раз, и за мячом лазили, и так, вообще, — и никакого хода оттуда нет!

— Я и сам случайно этот ход обнаружил, — небрежным тоном Гага говорит. — Там в углу кочегарки уголь навален, и под ним — ход. Однажды, когда уголь кончался, я оказался случайно там, гляжу: в стене тёмный провал. Но тут кочегар вернулся, меня заметил, и на следующий день новый уголь привезли и лаз этот в стене снова засыпали!

— Так думаешь... кочегар что-то знает?

— Конечно! — устало уже Гага говорит. — Уж я-то его знаю, как-никак в квартире нашей живёт! Специально, чтобы за ходом этим присматривать, в кочегарку эту и поступил. Комнату в нашей квартире получил. А я-то давно уже понял, никакой он на самом деле не кочегар!

— Почему?

— ...Разговаривает не так, как кочегары обычные говорят, — уж я-то знаю! И ещё понял я, борода у него не настоящая! Вернее, может, и настоящая, но выращенная специально, чтобы лицо скрыть!

— Так ты думаешь, он кто?

— Этого я не знаю! — Гага говорит. — Но что он к ходу этому отношение имеет, это ясно. Слышал, соседи на кухне говорили, что ему предлагали напарника взять, чтобы по очереди дежурить, а он отказался, сказал что один справится. Понимаешь? Пойдём, может, посмотрим на него?

— А где он?

— На месте, где же ещё!

Спустились мы по лестнице во двор, подползли на коленях к пролому в подвал, осторожно выглядывали по очереди, смотрели вниз: сидит в ватнике, с длинной бородой, освещаемый красными бликами из котла, держит на коленях тетрадь и что-то пишет. Где это видано, чтобы кочегары в тетрадях писали что-нибудь, кроме: «Вахту сдал. Режим работы котла нормальный», а этот минут двадцать не отрываясь писал. Потом, вдруг словно почувствовал, что на него смотрят, решил временно обычного кочегара изобразить: встал, дверцу открыл, смотрел, сморщившись от жары, на огонь, потом взял в углу совковую лопату, с дребезжаньем её в кучу угля вонзил, поднёс лопату с углем к топке, швырнул, снова вернулся к куче, вонзил... несколько раз эту операцию повторил, потом дверцу закрыл, снова сел и начал писать.

— Ясно! — Гага говорит. — При нём в ход не войдёшь!

Пришли мы к Гаге домой.

— Ну ничего! — Гага говорит. — Знаю, когда мы можем туда проникнуть!

— Когда?

— Примерно с часу до двух он уходит обедать. В этот момент мы должны туда войти, успеть уголь разобрать, проникнуть в ход, снова его замаскировать и на безопасное расстояние удалиться, чтобы он догнать нас не смог, если б вдруг догадался!

— Ясно... — говорю. — И на сколько, по-твоему, тянется этот ход?

— Не знаю. — Гага говорит. — Во всяком случае, нам ко всему надо быть готовыми. Одеться попроще, но потеплее. Обязательно длинную верёвку с собой взять. Фонарик у меня есть.

— Но куда же, ты думаешь, ведёт этот ход?

— Знали бы — зачем нужно было бы туда лезть? — Гага говорит.

— Что ж... логично! — говорю. — Когда?

— Я думаю, завтра, — спокойно Гага говорит. — В час он обедать уходит, приблизительно около часа будь готов, я зайду.

Ушёл, а я весь вечер по квартире ходил, смотрел. Неизвестно ещё, увижу ли её когда? Потом сидели с бабушкой за столом, я долго, помню, на неё смотрел, всё-таки очень хорошая она, бабушка!

Бабушка говорит:

— Что подлизываешься-то? Ну говори уж, что натворил!

— Ещё не натворил, — со вздохом отвечаю. — Но видимо, вскоре натворю.

— Ну, когда натворишь, тогда и ответ держать будешь, — бабушка говорит. — А раньше времени не стоит каяться!

Удивительно легкомысленные взгляды у неё!

Лёг я спать, но почти не спал. Чуть засну, сразу вижу, что я в какой-то абсолютной темноте иду, ничего вокруг не видно, но страшно. Толчком каким-то проснусь, на кровати сяду, посижу, снова ложусь и снова оказываюсь в абсолютной тьме.

Встал утром часов в семь, начал собираться. Достал из сундука старые ботинки, в которых с классом осенью на уборку капусты ездил, нашёл старый лыжный костюм, уже в обтяжку, старую кепку достал, которой мы много раз уже в футбол играли. Верёвку взял, на которую раньше бельё на чердаке вешали.

— Что это ты так вырядился? — бабушка спрашивает.

— Так... — говорю. — Что-то зябко!

Сел в прихожей на стул, с верёвкой через плечо, стал ждать. Наконец — звонок, появляется Гага, примерно в таком же оборванном виде и тоже с верёвкой.

Бабушка открыла ему, с удивлением на обоих нас посмотрела.

— ...В трубочисты, что ли, записались? — спрашивает.

— Что вы, Дарья Михайловна, — вежливо Гага говорит. — Так просто, небольшая экспедиция.

— Чтоб к пяти часам дома был! — бабушка говорит.

И всё! И мы пошли.

Бабушка, называется!! Ведь ясно же: если верёвка, — значит, с какой-то большой высоты предстоит спускаться или подниматься. И упасть ничего не стоит, кости переломать. Но ей это, видимо, всё равно. «Чтоб к пяти часам дома был!» — и больше ни слова!.. Бабушка, называется! Я даже обиделся.

Вышли во двор, встали на корточки, осторожно посмотрели в пролом. Темно там было, видно, он, уходя на обед, свет выключил. Втиснулись ногами вперёд в этот пролом, потом, повисев на руках, вниз спрыгнули, сначала Гага, после я. Долго я летел! Упал наконец на колени, на цементный пол, чуть верёвку свою не потерял, пошарил в темноте, нашёл. Потом вдруг на полу тусклый рябой зайчик показался, — это Гага фонарик включил. Прошёл зайчик по полу, потом быстро на стену вскочил, после — круг описал, в большой бок котла упёрся. Уже апрель был, котёл слабо топился, но всё равно волны жара в темноте от него шли. Потом Гага свет фонаря в угол перевёл, где куча угля была до самого потолка.

— Сюда, — отрывисто Гага говорит.

Подошли к куче, положили фонарик, стоя на коленях, стали разгребать. Но, выроем в угле яму — тут же сверху гора обвалится, яму засыпет! Пот уже едкий льётся по лбу, а к ходу мы ни на метр не приблизились! «Да и есть ли он?» — я подумал.

Уголь поблёскивает в свете фонарика, шуршит, осыпаясь, и уже чувствую, на зубах и в горле осадок!

Тогда мы придумали: пошли вдоль стены, стали от неё куски перекидывать на другую сторону кучи и вдруг слышим: какой-то звук новый, видно, несколько кусков угля куда-то не туда скатилось, в какое-то другое пространство, за стеной. Потом Гага руку глубоко в уголь засунул, по самое плечо, лежал долго с напряжённым лицом, шевелил где-то там пальцами.

— Есть! — напряжённо потом говорит. — Пустота!

Выдернул руку, стали мы уголь от этой стены откидывать, потом и моя рука в стену вошла, свободное пространство там оказалось. Втиснулись мы туда, вытянувшись, боком, но там уже, когда мы кучу пролезли, нормальный коридор оказался! Цементный пол, стены, потолок, Гага всё это быстро фонариком обегал.

Отряхнулись немного зачем-то и вперёд по этому коридору пошли. Странный какой-то звук был от наших шагов. Во рту сухо, после жары в кочегарке и угля, едкий пот с углем кожу ест.

Долго шли по этому коридору, зайчик от фонаря под ногами чуть впереди, потом прыжок зайчика вперёд, растворяется в темноте. «Будет, — думаю, — конец этому коридору или нет?»

Потом чувствую вдруг, волосы на голове от чего-то зашевелились!

— Что это? — спрашиваю.

И чувствуем мы, прямо перед нами открылся какой-то большой тёмный объём. «Что это?» — совсем по-другому прозвучало, чем если бы я слова эти на секунду раньше, в глубине коридора, сказал. А так стоим на краю чего-то, на краю какой-то тёмной бездны. Влево луч фонарика — растворяется в темноте, ничего не достигнув; вправо — то же; впереди — ничего и, главное, перед нами тоже пустота!

— Надо что-нибудь бросить вниз, посмотреть, какая тут высота! — Гага говорит.

Стал я лихорадочно рыться в карманах, нашёл неожиданно двадцатикопеечную монету. Жалко, конечно, но вряд ли на неё что-то здесь удастся купить!

Бросил. Секунду ждём... две... три... пять... десять секунд ждём!

Никакого звука.

— Ну что ж, — слышу Гагин голос, — надо лезть!

Связали мы вместе наши верёвки, двойным морским, один конец вокруг меня обмотали, другим Гага обвязался.

— Ну всё, — говорит, — я нырнул.

Как трудно было его держать! Не знал я, что он таким тяжёлым окажется. Сначала, на краю обрыва лёжа, я ещё видел его внизу, светя фонариком, потом уже — всё: свет фонарика внизу есть, но Гаги в нём нет! Потом уже и верёвка вся кончилась. Висит Гага где-то там, далеко внизу, и почему-то молчит.

— Ну что... есть что-нибудь? — не выдержав, кричу.

— Нет. Пока ничего, — Гагин голос доносится снизу.

«Ужас, — думаю, — как же я его теперь вверх буду тащить?»

— Ну что? — кричу.

— Верёвки не хватает! — доносится Гагин голос. — Надо прыгать.

— Куда прыгать-то? — говорю. — Ты знаешь хоть, сколько тебе метров ещё лететь?

И чувствую вдруг, верёвка ослабла!

Ну всё!

Зажмурился, — думаю, сейчас шмякнется!! Секунду зажмурившись лежал... две... пять! И снова ничего, полная тишина!

— Эй! — решившись, наконец, спрашиваю. — Ты как?

Долгая тишина, потом вдруг:

— Нормально! — спокойный Гагин голос.

— Что там? — спрашиваю.

— Вода. В воде оказался.

— Глубоко?

— Да нет, не очень. Примерно по шейку, — спокойный Гагин голос раздаётся. — Ну спускайся, дальше нужно идти.

«Спускайся!» Думаю: «Сейчас спущусь».

Осветил фонариком стены, вижу вдруг: сбоку железный крюк вбит. Почему-то испугало меня это: значит, какие-то люди тут проходили.

Привязал я к крюку верёвку, начал спускаться. Ладони об верёвку разгорячились, а самому холодно, весь дрожу. И представляю ещё, как в холодной воде окажусь!

Вот кончилась верёвка, повисел я, ногами болтая, и прыгнул.

Долго, мне показалось, летел, фонарик кверху подняв; потом свет фонарика исчез, — это я с головой в воду ушёл. Вынырнул, отфыркиваясь, встал. Посветил, — действительно, вода, с фонарика каплет, расходятся круги. Но холодная не очень.

— Ну что? — где-то рядом вдруг Гагин голос. — Удачно?

Стал я быстро шарить по сторонам фонариком, гляжу: стоит, вытянувшись, у самой стены, но лицо спокойное.

— Ну что дальше? — говорю я, ладонью лицо вытирая.

— Ясно что, — Гага говорит, — дальше пойдём.

— Пойдём! — говорю. — А вдруг глубже дальше будет?

— Тогда поплывём, — спокойно Гага говорит.

«Поплывём!» Но сколько придётся плыть — вот вопрос! Конечно, мне приходилось ночью плавать, но там хоть было известно, что где-то точно есть берег, а тут неизвестно, есть ли что-нибудь там, в темноте!

— Ну, я уже отдохнул, — Гага говорит. — Догоняй!

Взял у меня фонарик, с поднятым фонариком медленно вперёд пошёл, подняв над водой подбородок.

Потрясающий всё-таки он человек! «Отдохнул!» Замечательные здесь условия для отдыха!

И всё, снова обступила темнота и тишина. Только впереди окружённая светом тёмная Гагина голова удаляется. Сначала спокойно двигалась, потом вижу, как-то странно дёргаться стала!

— Ты что?! — кричу.

Тишина долгая, потом доносится оттуда:

— Нь мг грть!

— Почему?..

— Фнрк в рт!

— ...Ты что, плывёшь, что ли?

— .......Д.

— Сейчас! — говорю.

Бросился за ним, пошёл в воде, потом тоже поплыл. Догнал плывущего Гагу, посмотрел. Если бы он вдруг тут неожиданно мне навстречу попался, точно бы я от страха умер! Широко раскрытый рот, глаза от этого, как у ненормального, и изо рта яркий свет идёт!

Повернулся ко мне, кивнул. Дальше поплыли.

Долго плыли. Незаметно для Гаги, на ходу, ногу опустишь — дна нет! И главное, какая-то страшная мысль подкрадывается: «Что это? Где это мы так долго уже с Гагой плывём?.. Неужели может быть такой большой подвал?!»

И главное, время здесь совершенно не ощущается, то ли пять минут плывём, то ли час! Гага вдруг поворачивается ко мне:

— Н мг блш — взм фнрь!

Поплыл я к нему из последних сил, чтобы взять у него изо рта фонарь, вдруг боль почувствовал, коленом о что-то твёрдое ударился. Быстро схватил руками: что-то железное, круглое, ребристое, вроде люк, а вокруг по-прежнему глубоко. Встал я на этот люк, примерно по пояс из воды вылез. Гага ко мне подплыл, встал рядом, тяжело дыша. Вокруг абсолютная тишина, только капли с нас падают, щёлкают, и больше ни звука. Стали смотреть по сторонам: тьма, нечего нет!

— Ну что... вперёд? — Гага говорит.

— Вперёд! — говорю.

Какое-то вдруг ликованье меня охватило! «Всё равно, — думаю, —если даже утонем здесь, всё равно не испугались, плыли сколько могли!»

Плюхнулся я в воду за Гагой, поплыл. Слёзы текут по щекам и одновременно какое-то ликованье!

Плыву с фонариком во рту, и если бы не фонарик, наверно, стал бы кричать что-нибудь!

Долго ещё так плыли. Луч фонарика болтается по сторонам, иногда вдруг голову Гаги осветит, иногда затеряется в темноте.

Вдруг вижу: в луче фонарика чьи-то ноги.

Лёг я на спину в воде, поднял фонарик, стал светить. Вижу, Гага стоит над водой, на каком-то карнизе, рукой за стену держась. Протянул он мне одну руку, я влез. Отдышался, потом только обернулся, во тьму посмотрел, которую мы преодолели...

Да-а-а... А говорил ещё, совсем недавно, что ничего такого нет, что могло бы меня потрясти!

Стали светить фонарём вверх, высоко уходит стена! А вот и потолок, смутно виднеется, в слабом свете. Повёл я свет вдоль него и вижу вдруг тёмный квадрат! Провал! Коридор! Примерно на той высоте, с которой мы спустились сюда. Только не добраться туда никак!

А если обратно поплыть, вряд ли мы из воды до верёвки допрыгнем! Стоим, молчим. Гага вдруг говорит:

— Хочешь конфетку?

— А у тебя разве есть? — я удивился.

— Конечно! — Гага говорит.

Взял я у него карамельку липкую и чувствую вдруг, снова слёзы: так я растрогался от его заботы!

Стали нарочно громко чавкать, чтобы тишину эту нарушить.

— Ну... отдохнул? — неожиданно Гага спрашивает.

— Отдохнул!

— Тогда — вперёд!

Пошёл Гага по карнизу, встал так, чтобы как раз под тем тёмным коридором оказаться, потом достал вдруг из кармана зубило, стал стену крошить. Мягкая штукатурка оказалась, быстро выбил дыру. Под штукатуркой оказались скрещённые тонкие рейки, Гага засунул под них зубило, покачал, они немного отошли от стены, что-то вроде ручки получилось. Потом Гага влез одной ногой мне на плечо, другой — в выдолбленную дыру упёрся и стал другую дыру бить, на полметра выше первой и чуть в стороне — для другой ноги. Потом я его придерживал, и он, уже обеими ногами в дырах стоя, третью дыру пробивал — для руки!

И так и пошли дыры зигзагом вверх! В двух дырах упёрся ногами, в третьей держится рукой, а другой рукою долбит новую дыру, чуть выше. Потом передохнёт немножечко, перелезет выше и новое отверстие рубит!

Гляжу, он уже на половине стены висит!

— Слезай, — говорю, — давай я немного подолблю.

— ...Спасибо! — после долгой паузы отвечает. — Я не устал!

Как высоко уже висит! Только штукатурка сюда долетает, в глаз мне вдруг попала, стала щипать.

Снова, вижу, зубило в другую руку перекладывает, в ровное место стены начинает бить.

И вот совсем уже у чёрной дыры оказался, перелез туда наполовину, а ноги почему-то долго ещё сюда свисали, — видно, не было уже сил залезть!

Потом исчезли наконец ноги, появилась голова.

— Прошу! — гулко с высоты Гага говорит. — Парадный трап подан.

Полез я, пальцами стараясь под окрещённые рейки подлезть, вцепиться, чтобы обратно не грохнуться. Рейки трещат, ломаются, еле успеваешь за следующую перехватиться. Главное, только стену перед собой видеть, ни назад не смотреть, ни вверх.

Потом чувствую, рука меня за шиворот схватила. Ввалился я в дыру, лёг.

— Я в центральной библиотеке был, — где-то рядом Гага говорит. — Все книги читал про наш город, даже старинные... Нигде про этот ход ничего не сказано. Ясно?

— Но кто-то, видимо, про него знал? — вежливо стараюсь поддержать разговор.

— Вряд ли! — Гага говорит. — Не думаю.

— А помнишь ты говорил, какой-то странный человек этим ходом прошёл, в наш двор вышел?

— Помню. — Гага кивнул. — Ну что, отдохнул? Вперёд!

Встали мы на дрожащие ноги, пошли. Примерно такой же коридор, каким мы от кочегарки к тёмному залу пришли, но только запах в нём совершенно другой, холодом пахнет, запустением, пылью; чувствуется, давно здесь никого не было!

Но было такое чувство, что по нему мы куда-то выйти должны! И вдруг действительно показался впереди маленький прямоугольник, по краям обведённый тонким светом, — дверь! Добежали до неё, подёргали — дребезжит, но не открывается! Разбежались оба сразу, ударили плечами и — вывалились наружу. Сначала зажмурились от ярчайшего света, ничего не могли рассмотреть.

Потом глаза начали привыкать, смотрим: находимся мы у высокой кирпичной стены старинного типа: высокая, отвесная, даже немного нависает над нами, и в этой стене маленькая дверца, из которой мы только что вывалились. Сидим мы на узенькой полоске земли, ивовые кусты вокруг растут, постепенно уходят в воду. Дальше широкая полоса воды, за водой снова берег, заросший высокими кустами.

— Ну... вперёд! — Гага говорит.

Подошли мы к воде, видим: в ивовых зарослях плавает плот, с четырьмя толстыми столбами по краям.

Подошли ближе, увидели: это не плот, а перевёрнутый стол с толстыми круглыми ножками. Встали мы на стол, гребя палками, через пролив переплыли. Влезли с трудом в высокие густые кусты. Тень, сырость. Чёрный пень, обсыпанный сиренью. Потом кончились наконец кусты, выбрались на поляну. Неподвижная солнечная тишина. Ржавая голая кровать стоит на краю. Подальше — старый фундамент дома, пригорок с обломками кирпичей, заросший фиолетовыми цветами.

Гага быстро пошёл дальше, в тот конец поляны, и вдруг с хрустом куда-то провалился. Подбежал я к нему, гляжу: часть поляны застеклена, стёкла в рамах, местами просто рамы: стёкла уже выбиты.

— Окна внутрь земли, понял? — почему-то торжествующе Гага говорит, выбираясь из проломленного им стекла.

— Да это не окна! — говорю ему. — Это теплицы! Раньше, видно, в них овощи выращивали, а потом забросили почему-то.

— Так. Ясно! — выбираясь на незастеклённое место, Гага говорит.

Пошли дальше, снова в зарослях оказались. Лезли через заросли минут, наверно, сорок и снова потом на берегу оказались. Вода, заросшая деревьями, высокие деревья, за ними ничего больше не видно.

— Смотри! — шёпотом вдруг Гага мне говорит.

Посмотрел я, куда он показывал, вижу: кошка! Но очень странная, никогда раньше не видел я таких кошек — вся чёрная, а голова начиная от шеи ярко-белая! Стоит у воды, лапой трогает воду, тронет — и быстро отдёрнет, тронет — и быстро отдёрнет.

Потом услышала нас, повернула свою белую голову и так изумлённо застыла, с поднятой лапой. Потом шаркнула быстро в кусты, всё! Будто её и не было!

— Понял! — Гага многозначительно говорит.

— Что?

— Видел, как она себя вела?

— Как?

— Видел, как изумилась? Ясно, что человека здесь ни разу ещё не видела. В общем, ясно! — торжествующе говорит.

— Что ясно-то?

— Что этот остров, вообще, этот участок земли соединяется с остальной землёй только тем ходом, через который мы пришли, — больше никак! Раньше люди, может, и помнили этот ход, а теперь уже забыли почему-то, только мы по нему можем пройти.

— Да как это может быть, — говорю. — В нашем веке?

— В нашем веке, — Гага говорит, — много ещё загадочного существует!

Хотел было я сказать ему, что он ошибается, но вижу, он кулаки сжал, лицо его дрожит, бесполезно сейчас с ним спорить! Конечно, раз добрались сюда с таким трудом, то, ясное дело, открыли новую землю!

— А как же, — только сказал я, — ты говоришь, что люди этот ход забыли, а сам говорил, что видел, как человек из этого хода в наш двор выбрался?

— Ну и что? — Гага упрямо говорит. — Он отсюда ушёл, а мы — пришли!

— Ну и что теперь будем делать? — спрашиваю.

— Вернёмся, — Гага говорит, — возьмём всё необходимое и начнём освоение.

Что обратно пойдём, — это я обрадовался. Только оказалось вдруг, что обратно Гага тем же путём хочет добираться. Страшно не хотелось мне в эту сырую чёрную дыру лезть, снова огромный тёмный зал переплывать. Но с Гагой бесполезно спорить, уверен, что только тот путь сюда ведёт, поэтому и остров никому не известен! Хотел я было сказать ему, что наверняка до нашего дома отсюда поверху минут за десять можно добраться, но посмотрел на его лицо и молча, ни слова не говоря, первый в темноту эту пошёл.

Неохота рассказывать, как мы обратно через весь этот ужас пробирались, только скажу, что ещё тяжелее было, чем в первый раз. Наконец, от усталости падая, мокрые, естественно, насквозь, оказались мы в тёплом коридоре, который к кочегарке вёл. После темноты и холода он уже мне замечательным местом показался: жарко, сухо и красные отблески от котла доходят — значит, близко уже жизнь, люди! Но Гага выглянул через прорытый нами канал в угле и быстро обратно пришёл.

— Нельзя выходить! — шепчет.

— Это почему это? — Я совсем уже терпение потерял.

— Там кочегар сидит! — Гага шепчет. — Нельзя, чтобы он узнал, что мы через этот ход пришли!

— Почему нельзя-то? — Тут я уже совсем возмутился.

— Ты что же, думаешь, он просто так здесь сидит? — Гага говорит.

— Конечно, просто так! Обычный кочегар! — Я чуть было уже не кричал.

— Обычный! А почему он, интересно, что-то всё время пишет? — Гага говорит.

— Ну ладно! Если ты считаешь, что всё так необыкновенно, и запрещаешь мне на белый свет выходить, лягу прямо здесь и буду спать!

Устал я действительно очень сильно. Разровнял немного уголь, который мы сюда протолкнули, лёг, руки под голову положил — и вправду неожиданно заснул.

Проснулся, не знаю уж, через сколько, Гага меня разбудил.

— Давай, — говорит, — выбираемся потихоньку, он ушёл.

Выбрались мы во двор. Я, с Гагой не прощаясь, домой пошёл. И бабушка к тому же — хороша бабушка! — вместо того, чтобы выругать меня как следует, говорит спокойно:

— Где же ты так изгваздался, родной! Ну, снимай быстро, я в тазу замочу! Но молодец, что к пяти поспел, как я велела, за это я тебя оладьями угощу.

Посмотрел я на часы: действительно, всего пять часов; всего четыре часа это путешествие продолжалось, а казалось — год!

Поел я, потом телевизор посмотрел, после спать лёг; здорово я в тот день устал.

Ночью вдруг приснился мне страшный тот тёмный зал, как мы в нём плывём, — во сне всё это страшнее ещё казалось.

Проснулся я весь в поту, лежал, не двигаясь. Потом вдруг горячая вода из уха вылилась — наверно, в тёмном зале мне в ухо набралась. Почему-то испугался я, на кровати сел. Сказал я себе, что никогда больше с Гагой никаких дел не имею. Хватит! Всё!

Но утром встал, по двору поболтался и неожиданно, даже с нетерпением, к Гаге пошёл.

Он кивнул так деловито, видно, и не помнил того, что я не прощаясь с ним вчера ушёл.

— Посмотри, — в сторону стола кивнул. — Я там набросал кое-что... по-моему, неплохо.

На столе лежит листок и на нём нарисован такой чертеж:

— Ну как? — Гага спрашивает.

— Замечательно! — говорю. — Даже лучше, чем в действительности!

Тут Гага обиделся, зло на меня посмотрел:

— Знаешь, как называется человек, который ни во что не верит? Циник! И в тебе уже много этого, ты ко всему уже почти с усмешкой относишься! И это ещё в молодом возрасте, а что потом с тобой будет, представляешь?

— А с тобой? — говорю ему.

— Ладно, — Гага говорит. — Так будешь участвовать в освоении или нет?

— Ладно, буду, не бойся! А то ты без меня вообще голову себе сломишь!

— Тогда так, — Гага говорит. — Я тут набросал список, что нам надлежит в первую очередь на остров взять. Значит, так: десять банок тушёнки, два спальных мешка, десять инкубаторных цыплят, две буханки хлеба, полкило конфет, топор, транзисторный приёмник.

— Так, — говорю, — а зачем нам десять цыплят?

— Как зачем? — Гага говорит. — Жить на острове будут. Яйца нести:

— А кошка та их не сожрёт?

— А мы ограду для них сделаем.

— Так... А где мы два спальных мешка возьмём?

— В прокате.

— Так, а зачем транзисторный приёмник с собой брать?

Представил я, как мы со всем этим грузом через тёмный зал плывём, а потом ещё взбираемся — по вертикальной стене!

— Может, — говорю, — телевизор с собой взять, чтобы там программу «Время» смотреть?!

Ничего не ответил на это Гага, даже голову от своего дурацкого списка не поднял! Потом только произнёс:

— Так... За хлебом и конфетами ты сходишь или мне нужно идти?

— Схожу!

— Деньги нужны?

— Есть!

Вышел я от него, пошёл в булочную. «Ладно, — думаю, — сделаем всё так, как он хочет. Посмотрим. Посмотрим!»

Вошёл я в булочную, взял на руки две буханки, пальцами схватил кулёк с конфетами, шёл уже к выходу, потом посмотрел вдруг почему-то вниз, себе под ноги. И чуть было не упал от ужаса: гляжу, на полу, около кассы, свернувшись и мурлыча, та самая кошка лежит, чёрная, с белой головой, которую мы на нашем необитаемом острове видели!

«Как же она тут-то оказалась?» — мысль мелькнула.

Почему-то в тот момент не подумал, что спокойно она оттуда пришла сюда по обычной дороге и ни по каким катакомбам не лезла! Видно, всё-таки в меня Гагина идея вошла, что остров наш далёкий и недоступный! Но посмотрел я потом на кошку, как лежит она, спокойно мурлыча, и понял вдруг: никакого острова нет, есть просто какой-то заброшенный участок в десяти минутах ходьбы от нашего двора!

Положил я почему-то буханки и конфеты на место, обратно к Гаге побрёл.

Он так и подскочил, когда про эту кошку услышал. Выскочили мы от него, к булочной помчались.

— Но мокрая ведь она? — на бегу Гага спросил.

Только потом я сообразил: ещё надеялся он, что мокрая, — значит, через наш подземный ход пробиралась!

Но нет, абсолютно сухая кошка оказалась!

Открыла снисходительно глаза, когда Гага её рукой тронул, и снова зажмурилась.

— Так, — Гага тихо сказал и из булочной вышел.

Я догнал его. Молча с ним по улице шли.

Вошли во двор, дошли до парадной, поднялись.

— Ну, я пойду? — робко спрашиваю.

Гага только убито рукой махнул — так расстроился.

Надо же, как верил в свою идею человек!

Недели через две после этого ехал я с родителями в гости на такси. Переезжали мы какой-то мостик через какой-то промышленный ручей: в него со всех сторон трубы впадали — по берегам деревья росли, и вдруг мелькнула за деревьями та красная стена, из которой мы вылезли тогда к нашему «необитаемому острову», и над этой стеной — высокая труба, и на трубе этой выложено белым кирпичом — 1924, и из трубы этой валит дым, то есть расположен за этой стеной обычный завод, и всё! И абсолютно ничего таинственного там нет. Только в возбуждённом воображении Гаги могла появиться идея об открытии нами какой-то таинственной земли!

Когда возвращались мы из гостей —- уже темно было там, ничего не видно — и хорошо!

Наутро встретились мы с Гагой в школе и, не сговариваясь, о другом заговорили, как будто не было никакого подземного путешествия!

И вот — число я хорошо запомнил, потому что было это накануне Первого мая, — лежал я на диване, как обычно. Объелся за ужином блинов, а точнее, оладьев. Пошевелиться не мог. Глаза сладко слипались.

И вдруг звонок!

Абсолютно некстати!

И появляется, ясное дело, Гага, кто же ещё? Кто же может ещё настолько некстати появляться?!

И по глазам его вижу — вернее, даже по одному его глазу: он ко мне профилем сел, — что появилась у него очередная безумная идея!

— Спишь? — с безразличием спрашивает.

— Сплю, — говорю. — А что? Лучше спать, чем делать глупости!

— Думаешь?

— Уверен!

— Прости, что я тебя поднимаю, — изысканно-вежливо Гага говорит, — но, может быть, выйдем на секундочку во двор?

— А дальше?

— Нет, только во двор. Этим и ограничимся.

Встал я, оделся, хотя не очень-то верил, что он двором ограничится. Вышли во двор. Во всех почти окнах свет горит: понятно, завтра праздник, люди готовятся. Вот в моём окне, на втором этаже, бабушка показалась. В другом окне, тоже на втором этаже, Гагина мать встала на подоконник, свесилась, какую-то банку между стёкол поставила. Всё обыкновенно. Спрашиваю:

— Ну что?

Гага говорит:

— Здорово, а? Почти все окна горят!

Посмотрел я на него с изумлением: совсем уже, что ли, умишком ослабел, вытащил меня во двор, чтобы я посмотрел, как окна светятся в доме?!

— Да... здорово горят! — чему-то радуясь, Гага говорит. — Одно только не горит... Не знаешь, это в моей квартире или в твоей?

Посмотрел я: действительно, одно окно на нашем этаже тёмное. Ну и что?

— Не знаю, — говорю, — в чьей это квартире, в твоей или моей, какая разница. Я у соседей редко бываю у своих, а тем более у твоих, так что точно не помню, чьё это окно. Судя по расположению, примерно посредине, оно и к твоей квартире относиться может и к моей. Могу идти?

— Да... Интересно, — Гага говорит. — А видел ли ты когда-нибудь, чтобы в окне этом свет горел?

— А почему бы ему там не гореть? — спрашиваю.

Но сам начал уже вспоминать...

Вообще, часто так было, что мы во дворе играли до темноты, видели, как в окнах начинал свет зажигаться, в одном, после в другом. И тоже мне стало вдруг казаться, что окно это, в самой середине окон второго этажа, всегда тёмным было.

— Ну и что? — Гагу спрашиваю.

— Не знаю, — он плечами пожал.

— То есть ты хочешь сказать, что это особенное какое-то окно?

Гага долго молчал, потом спрашивает:

— Не знаешь, случайно, сколько окон в нашей квартире, всего?

— У нас в двух комнатах — три окна, в кухне — одно и у Лидии Григорьевны с Борисом Ефимычем два. Шесть.

— Так. — Гага говорит. — У нас — три, в кухне — одно и у соседа-кочегара — одно. Складываем твои окна с моими, получается одиннадцать. Теперь сосчитай, сколько всего окон на втором этаже.

— ...Двенадцать! То есть ты хочешь сказать, что одно окно лишнее?

— Ну может, и не лишнее, — Гага говорит. — Но ясно, что оно ни к моей, ни к твоей квартире не относится.

— К чему же оно относится? Где же эта комната расположена, которая ни к моей, ни к твоей квартире не относится?

Гага только плечами пожал.

— Как же в эту комнату попасть? — спрашиваю.

— А думаешь, надо попадать? — Гага спрашивает.

«Так, — думаю, — всё ясно! Гага новую загадку изобрёл, и непонятно, в общем-то, что можно ему возразить!»

— Так... — говорю. — А какие окна рядом с этим тёмным окном находятся?

— Со стороны твоей квартиры — крайнее окно вашей комнаты, со стороны моей квартиры — окно кочегара. Но я смотрел, и с той и другой стороны никакого продолжения дальше нет, стена.

— Какого кочегара?! Того?

— Ну, который в кочегарке сидит, — спокойно на это Гага говорит.

— Та-ак... значит, между нашими квартирами какая-то комната, вход в которую неизвестно откуда?

— Видимо, — Гага плечами пожал.

— И что же там происходит?

— Откуда я знаю? — Гага говорит.

— И что ж это за комната такая, неизвестно? — спрашиваю.

— Я расспрашивал осторожно старожилов нашего дома, — Гага говорит. — Никто из них даже не догадывается, что одно окно в нашем доме всегда тёмное.

— Значит, это ты первый заметил?

Гага плечами пожал:

— Видимо, я.

— Ну и что теперь будем делать? — спрашиваю.

— Думаешь, надо обязательно что-нибудь делать? — Гага спрашивает.

— Ладно, не притворяйся! — Я разозлился. — Не просто же так ты меня во двор вытащил, явно хотел что-то мне предложить!

— Ну, неплохо бы, вообще, заглянуть в эту комнату, — Гага говорит. — Но вход, видимо, в неё замурован. Когда, с какой целью и что в этой комнате замуровано, вот на какие вопросы хотелось бы получить ответы. — Гага говорит.— Проникнуть через стену в эту комнату вряд ли удастся, вряд ли твоя преподобная бабуся позволит стену в вашей комнате проломить!

— Бабушка? — обрадовался я. — Она позволит! Пойдём, честно ей всё расскажем, она разрешит!

— Да нет, — Гага говорит. — Не стоит лишних людей в нашу тайну посвящать. Думаю, самим удастся разобраться. Завтра Первое мая, все почти на демонстрацию уйдут, и мы спокойно с тобой в комнату эту проникнем.

— Но как?

— Думаю, на крыше за трубу верёвку привяжем и один из нас по этой верёвке до окна спустится.

— Ты это называешь «спокойно»?

— А что? По-моему, мы уже спускались на верёвке с высоты, по-моему, дело проверенное!

— Ну, там хоть не видно было, какая высота, а тут ясно, грохнешься, всё переломаешь!

— Пожалуйста, — Гага говорит, — я спущусь, ты будешь на крыше находиться, за верёвкой следить.

«Нет уж, — думаю, — это не пройдёт: не позволю я ему таким надменным быть!»

— Ну почему же, — говорю, — можем жребий вытянуть, кому спускаться!

— Ну хорошо, — Гага говорит, — завтра в девять часов я зайду за тобой, с верёвкой.

Вернулся я поздно уже, лёг спать. Но всю ночь не мог заснуть.

«Надо же! Думал, что никаких больше тайн нет во всей вселенной, а оказалось, вот тайна, под боком, рядом с моим диваном, — замурованная комната!»

Так и заснул я под утро, думая о ней, и приснился мне страшный сон про неё. Будто бы встаю я с дивана, вылезаю через форточку на подоконник, потом, за раму держась, пытаюсь свеситься подальше, чтобы в ту соседнюю комнату заглянуть, но нет, сбоку не видно ничего, только оконный переплёт.

Вдруг решившись, я отталкиваюсь от своей рамы вбок, лечу и оказываюсь на подоконнике той комнаты! Чуть не сорвался, но успел ухватиться кончиками пальцев за оконный переплёт. Потом прижался лбом к холодному стеклу, стал смотреть. Тут, к счастью, над двором луна появилась и всё стало мне видно в той комнате: продолговатая пустая комната, на полу чёрные тени от рам, в углу цилиндрическая железная печка до потолка. И всё! И ничего больше в этой комнате нет. И даже двери нет, вот что поразительно! Комната есть, печка есть, а никакая дверь в эту комнату не ведёт, ни открытая, ни закрытая!

Передвинулся немножко по подоконнику, ладонью форточку толкнул. Она заскрипела вдруг страшно громко в тишине и сдвинулась. Ещё нажал, она почти полностью открылась и вторую форточку, во второй раме, сдвинула.

Подтянулся я, скорчился и стал в эту форточку протискиваться. Пролез, повисел в комнате вниз головой... Чёрные тени рам на полу, тихо, только слышится громкое моё дыхание.

Потом ступил руками на подоконник в комнате, потом сделал переворот и ногами встал на пол. Всё!

Прошёл по всей комнате, стены осмотрел. Дверь всё-таки есть, в той самой дальней стене, где печка. Чуть выступает под обоями высокий прямоугольник.

Потом стал разглядывать более подробно: какие-то вещи, видно оставленные старыми жильцами, валяются на полу; старая самодельная кукла (чулок, набитый песком, с нарисованными глазами и ртом), металлический милицейский свисток с катающимся шариком внутри, ещё «маялка», для подбрасывания ногой, сшитая из материи, вспомнил я, с медной бляхой внутри. Я вдруг понял, что знаю все эти вещи, — это были детские «сокровища» моего отца, про которые иногда, в минуты задушевных бесед, он рассказывал; и вот они как-то оказались здесь, в закрытой этой комнате, на полу. Главное, эти «сокровища» были у отца совсем в другом городе, во время эвакуации — и вдруг как-то странно оказались здесь. Я почему-то испугался, быстро оглянулся назад: открыта ли форточка? — потом посмотрел вперёд и увидел, что заклеенная дверь трясётся под чьими-то ударами, кто-то хочет войти в эту комнату! Потом обои криво порвались, и дверь стала медленно открываться.

С бьющимся сердцем я отскочил к окну... и проснулся у себя на диване. Но долго ещё не мог понять, что то был всего лишь сон, — настолько явственно всё было в той комнате.

Потом раздался звонок, и в комнату в сопровождении бабушки вошёл Гага.

— Всё спишь? — сказал он. — Что, разве ракеты смотреть не пойдём?

При этом он подмигивал так, что посуда на столе дребезжала.

— А... ракеты смотреть! Пойдём! — сказал я, с трудом соображая.

Я поднялся — и увидел на плече у Гаги свёрнутую верёвку... значит, сон мой не так уж далёк от действительности, во всяком случае, в ту комнату мы сейчас полезем.

Мы поднялись по лестнице наверх, открыли дверь на чердак. Сгибаясь под низкими наклонными балками, мы шли к слуховому окну. День был солнечный, в слуховое окно входил толстый луч солнца. В луче солнца светились тучи пыли. «Как, — подумал я, — планеты во вселенной». Вдруг быстро промелькнула золотая муха. «Как комета», — подумал я. Гага вошёл в пыль, закашлялся, и в освещённом столбе пыли далеко пошли волны кашля.

Через слуховое окно мы вылезли на грохочущую крышу.

— Ну, на какой трубе делаем петлю? — деловито спросил Гага, проводя своей верёвкой вверх-вниз по своей спине, почёсывая между лопаток.

— Думаю, на этой! — сказал я.

Мы подползли к краю крыши, посмотрели, куда свесится верёвка, — да, приблизительно над той комнатой. Мы привязали верёвку вокруг трубы, подёргали — нормально!.. Сбрасывать пока не стали, чтоб какие-нибудь жильцы третьего этажа, случайно оставшиеся дома, не заметили вдруг верёвку и не подняли крик.

— Ну, кто? — спросил я.

Я почему-то был твёрдо уверен, что в комнате той всё именно так, как я видел во сне, — поэтому, честно говоря, сильно боялся.

— Видимо, мне придётся? — сказал Гага.

— Что значит «придётся»? — разозлился я. — Будем тянуть жребий, как договорились. Спички есть?

— С вредной привычкой курения покончил во втором классе, — насмешливо сказал Гага.

— Ну, тогда считаться будем, ясно?!

Пришлось вспоминать малолетскую считалку: «Эники, беники, си, колеса, эники, беники, ба!»

Выпало, конечно, спускаться мне.

«Ну что ж, — усмехаясь про себя, думал я, — один раз уже влезал в эту комнату, во сне, второй раз влезать будет уже легче!»

Гага обвязал верёвку мне за пояс, ещё раз обвязал вокруг руки.

— Только помни, в чём главная опасность! — сказал Гага.

— Думаю, в том, что можно грохнуться! — стараясь улыбнуться, сказал я.

— Да нет, — с досадой сказал он. — В том, что рядом с тем окном — окно комнаты кочегара! Наверняка он за нами следит. Я думаю, что как-то он с замурованной комнатой связан.

— Ах, вот, оказывается, в чём опасность-то! — насмешливо сказал я, но Гага, как мне кажется, насмешки не почувствовал.

— Ну, мне пора! — я махнул рукой и осторожно на четвереньках полез к краю.

Потом осторожно слез, повис, держась руками за ржавый край. Сердце билось, как пойманная рыба. Потом в глазах моих потемнело, потом я почувствовал боль в животе и плече: отпустив край крыши, я болтался в воздухе, как кукла, верёвка стискивала плечо и живот.

Потом, шурша об острый край крыши, верёвка стала удлиняться, я начал опускаться. С каждым метром я чувствовал колоссальное облегчение, почти счастье: всё-таки на один метр спустился, если падать — всё-таки уже с меньшей высоты!

Потом я оказался напротив окна третьего этажа. К счастью, в комнате никого не было, но зато на подоконнике среди цветов сидела кошка, та самая, чёрная, с белой головой, которую мы встретили на «необитаемом острове»! Она сидела среди цветов, спокойно и, как мне показалось, насмешливо глядя на меня.

«Так. Ещё одну глупость придумали!» — казалось, говорил её взгляд.

Потом я болтался уже ниже окна, но этот насмешливый взгляд кошки продолжал преследовать меня.

«Права ведь. Очередная глупость. Опять я поддался дурацким идеям Гаги и вот зачем-то вишу, полузадушенный, между третьим и вторым этажом! Чтоб я когда-нибудь ещё ему поддался!»

Наконец я нащупал ногой внизу углубление, окно, скоро я уже висел в нём по пояс, извиваясь на верёвке как червяк, пытаясь заглянуть вниз, в это окно, верёвка толчками спускалась, и вот уже моя голова на уровне закрытой форточки.

Стекло отражало белые облака и синее небо, пришлось долго двигать головой, чтобы увидеть внутренность комнаты.

Так! Обычный стол. Диван у стенки... Около окна — аквариум, фикус... Таинственная комната, к которой я с таким риском спускался, оказалась точным повторением моей!

Некоторое время я размышлял над этим загадочным совпадением: зачем кому-то понадобилось эту комнату делать полным повторением моей?!

Потом вдруг я узнал и золотых рыбок в аквариуме, одна совсем золотая, другая — буро-ржавая... Это же мои рыбки!

И тут я с диким приступом злобы понял, что никакая это не другая комната, это именно моя комната, и для того я с такими трудностями спускался с крыши, чтобы увидеть собственную свою комнату! Не рассчитали, болваны, и теперь я вишу совершенно не там!

К тому же я стал крутиться, к сдавленности ещё прибавилось головокружение. Когда я оказывался лицом к окну, носками ботинок я пытался дотянуться до ржавого подоконника, встать на него, немного отдохнуть. Наконец это мне удалось, я схватился за термометр, укреплённый на окне, выпрямился. Я стоял тяжело дыша, глядя внутрь своей комнаты. Конечно, можно было постучать в стекло, бабушка вошла бы в комнату и открыла, но я представил, что с ней будет, когда она увидит меня за окном, на уровне второго этажа висящего на верёвке! Ладно уж, лучше перетерплю! Рыбки с удивлением тыкались носом в аквариум, видимо удивляясь моему появлению с неожиданной стороны. Чуть отдышавшись, осторожно держась за градусник, я откинулся, — не удастся ли как-то перебраться на подоконник того окна, но нет, оно отсюда казалось очень далеко, а стена между окнами казалась очень отвесной.

Тут я испугался, что бабушка войдёт в комнату и увидит меня за окном, и я быстро дёрнул верёвку три раза, что означало по нашему уговору: «Спускай вниз!»

Верёвка пошла, и скоро я с облегчением ступил на твёрдый асфальт, с трудом развязал узлы. Верёвка поползла вверх и, мотнув растрёпанным кончиком, скрылась на крыше.

Я не успел ещё отдышаться, как прибежал Гага.

— Да... промахнулись немножко! — сказал он.

Как всегда, всё уже знал!

— А хоть чуть-чуть... заглянуть в ту комнату не удалось? — с надеждой спросил он.

— Если бы у меня была шея, как у жирафа, тогда, может быть, и заглянул! — со злобой сказал я.

— Ну ладно, — сказал Гага, — короткий отдых! Всё-таки праздник сегодня, имеем право.

Мы вышли со двора, добежали до Летнего сада и там, стоя на парапете, руками держась за решётки, смотрели, как по набережной идёт современная техника: танки-амфибии, зачехлённые огромные ракеты на специальных автоприцепах, потом пушки с толстым высоко поднятым дулом. Стоял грохот, всё дребезжало, когда шла мимо нас очередная колонна: Гага что-то пытался мне говорить, но только открывал рот, ни слова не было слышно!

Потом, когда парад прошёл, мы вернулись во двор и разошлись по домам: я знал, что бабушка печёт мои любимые пирожки с маком. Когда я пришёл домой, бабушка, возбуждённая и даже какая-то радостная, ходила по комнате, а у окна стоял наш квартуполномоченный милиционер Кац.

— Что произошло? — находясь ещё в весёлом настроении, спросил я.

— Обокрасть нас хотели! — сказала бабушка, почему-то торжествуя.

— Как?

— Так! Через окно влезть хотели!—сказала бабушка. — Да не получилось, меня, наверно, увидали, испугались! Сопляки какие-нибудь! Это что! Помню, вскоре после войны в городе «попрыгунчики» орудовали, спрыгивали на пружинах с крыши и запрыгивали в какое хотели окно, вот те действительно были ловкачи!

Бабушка возбуждённо заходила по комнате. Видимо, воспоминания о том времени, когда она была ещё молодая, были ей приятны.

— А это так, балбесы какие-то! — сказала она. — Хотели было залезть — да не залезли!

«Вот это новость!»— я был потрясен.

— Вообще, отпечатки пальцев на стекле с той стороны похожи на детские, — оборачиваясь к бабушке, проговорил Кац. — Впрочем, часто квартирные воры используют детей. Дети влезают в форточки, а потом отпирают им дверь, так что картина довольно типичная! Придётся нам за вашим домом установить наблюдение!

Вот это событие!

Не утерпев, я побежал к Гаге делиться этой новостью.

Гага выслушал меня спокойно.

— Ну и ты думаешь: откуда эти воры взялись? — иронически усмехаясь, спросил он.

— Неужели... из тёмной комнаты? — догадка поразила меня.

— Разумеется! — высокомерно усмехаясь, сказал Гага.— Проникают каким-то образом в ту комнату, а оттуда уже рукой подать до любого окна.

— Представляешь, и какие-то ребята с ними! Кац сказал, что отпечатки пальцев на стекле похожи на детские!

— Ладно! Разберёмся, — спокойно сказал Гага.

Я пошёл домой, продолжая думать об этом деле.

— Да! Ловко придумали преступники! Проникли в пустую тёмную комнату, обосновались там и оттуда обшаривают соседние квартиры! Ловко! Да ещё детей вовлекают! — Я всё не мог успокоиться, ходил по комнате. — Ну скоро придёт этому конец! Скоро мы с Гагой разберёмся с таинственной этой комнатой!

Потом вдруг в мозгу у меня всё чаще стала всплывать фраза, сказанная Кацем: «...отпечатки пальцев... похожи на детские». «Ну и что?» — отвечал я. И снова появлялась: «...похожи... на детские».

И вдруг я остановился. Всё осветило как будто молнией! Я понял вдруг, чьи это детские отпечатки! Мои! Когда я болтался подвешенный у моего окна, я несколько раз ткнул рукой в стёкла, надеясь: вдруг окно откроется и я попаду к себе домой! Оттуда и отпечатки, мои собственные!! И надо же, из-за этого теперь открылось целое дело, пришёл милиционер, установили даже наблюдение за нашим домом! А вдруг бы он узнал, что это я был с той стороны стекла?!! Да-а... Дурацкая история! Только под руководством такого человека, как Гага, может произойти что-то подобное! Всё! Хватит! Сколько раз я клялся не иметь с ним никаких дел и всякий раз опять попадался! Но всё, этот спуск на верёвке, — от которого, кстати, до сих пор ломит руку и шею! — этот спуск точно будет последним делом, которым я занимался вместе с Гагой!

Придя в расстройство от своей глупости и невезучести, я лёг на диван и неподвижно пролежал на нём до темноты.

Было уже совсем темно, я спал, как вдруг меня разбудили отчаянные звонки.

Потом в комнате зажглась лампа, и возле меня оказался красный, взъерошенный Гага. Его обычное хладнокровие исчезло без следа. Глаза сверкали, рука, которой он всё время поправлял причёску, дрожала.

— Свет... в том окне! — тяжело дыша, проговорил он.

Я подскочил на диване, потом быстро оделся, и мы выбежали во двор.

Мы задрали головы, но видно было плохо. Тогда мы быстро пошли в тот конец двора, к высокой глухой стене, с той стороны закрывающей двор, — отсюда окна третьего этажа были видны хорошо.

Во всех окнах ярко горел свет, только одно окно — то! — было тёмным... Дождь капал на наши разгорячённые лица.

— Сейчас! — прошептал Гага.

И тут, замерев, мы увидели, как в глубине той комнаты появился маленький красный, дрожащий огонёк. Но вот он, так же дрожа, стал наливаться, разрастаться. Рядом с ним, с некоторым опозданием, росли ещё два огня: жёлтый и зелёный. Вот они разгорелись очень ярко, потом стали блёкнуть, и в комнате снова стало темно. Довольно долго мы ждали, стоя у стены, и снова в той комнате появились странные огни, не похожие ни на лампы, ни на свечи, это было что-то совсем другое! Это повторилось раз десять.

— Надо срочно туда! — прошептал я.

Мы вбежали на чердак, вылезли на крышу. Перевязали верёвку на другую трубу, чтобы снова не оказаться в моём окне, чтобы на этот раз точно уже спуститься к загадочному окну!

— Я спущусь! — схватился за конец верёвки Гага.

— Нет, я! У меня уже опыт есть, а сейчас время терять нельзя!

Любой ценой мне хотелось самому проникнуть в тайну замурованной комнаты, непонятных огней!

Я быстро обвязался верёвкой и ногами вперёд слез с крыши.

От того что я слез с крыши быстро, почти спрыгнул, я стал вдруг раскачиваться взад-вперёд и никак не мог остановить это раскачивание! В окне третьего этажа, мимо которого я спускался, всё было другое, чем в прошлый раз, — значит, другое окно, значит, я спускаюсь теперь верно!

Потом я долго видел перед носом тёмную стену между этажами, потом под ногой появилась впадина — то окно!

Медленно, стараясь не качаться, я опускался и точно встал ногами на край подоконника! Быстро опустив верёвку, я ухватился пальцами за раму и стал смотреть внутрь комнаты.

В комнате сейчас был ровный тёмно-красный свет, и сначала, кроме этого света, я не видел ничего другого. Потом, прижавшись лбом к стеклу, я разглядел, что в комнате никого нет и посередине её стоит большой старинный стол, а у стола кресло с высокой спинкой.

Вдруг прямо из стены вышел человек. Он повернулся лицом к окну, и от страха я чуть было не отпустил раму: лицо его до самых глаз было скрыто чёрной повязкой!

Не заметив меня, он подошёл к столу, поставил на него медную ступку с пестиком, которую принёс с собой, потом высыпал в неё что-то из маленькой железной коробочки и стал толочь!

Что-то было в нём знакомое, но что, я не мог вспомнить. И вдруг я узнал его, даже сквозь повязку! Кочегар, тот самый, который стерёг подземный ход, оказался сейчас в этой замурованной комнате!

Мне стало страшно, я захотел быстрее слезть с окна, спуститься во двор; но от дождя подоконник стал скользким, ботинок поскользнулся, и, едва успев поднять локти перед лицом для защиты, я с грохотом и звоном стёкол ввалился в комнату.

Вернее, только наполовину, до пояса, а остальная моя часть висела над бездной. Животом я лежал на раме. Кочегар оцепенел. Кто бы он ни был, моё появление, безусловно, его потрясло! Он, наверное, решил, что в комнату влетел знаменитый «попрыгунчик»!

— Что вы тут делаете? — от растерянности спросил я.

Для человека, ввалившегося в окно, вопрос этот, как сразу же я понял, был довольно нахальным. К тому же я вдруг безудержно начал чихать. Я чихал, лёжа животом на подоконнике, из глаз моих текли слёзы...

— Как что? Перец толку! — растерянно сказал кочегар. Он показал чёрные горошины в ступке, потом для чего-то снял с лица повязку и тоже вместе со мной начал чихать. К тому времени я разглядел уже комнату и дверь (просто она была в боковой стене и открывалась наружу, поэтому я её и не заметил), и диван, и шкаф с книгами, и тёмно-красную лампу в углу!

Ясно! Снова ошибка! Вместо той комнаты я ввалился в комнату кочегара!

К тому же я вдруг вспомнил, что за домом установлено наблюдение милиции, как раз следят за залезаниями в окна... и конечно же, меня уже успели заметить! Все ужасные последствия моего поступка мгновенно пронеслись в моём мозгу. Конечно же, никто не поверит, что я влез в чью-то комнату с чисто научными целями, конечно, все подумают, что я залез воровать! Всё пропало!

Хотя бы это чиханье не кончалось как можно дольше! Я согласен лежать на подоконнике хоть год, лишь бы события не развивались дальше!

— Так зачем ты ко мне забрался? — чихая и вытирая слёзы со щёк, проговорил кочегар.

— Я не к вам... я по соседству! — чихая, проговорил я.

— Постой-постой! — проговорил он. — Это ты вроде со своим дружком через кочегарку мою куда-то лазил?

Я кивнул.

— А сейчас куда лезешь? — спросил он.

— Я не к вам! — Говорить было трудно со сдавленным животом. — Я... по соседству!

— Куда это?

— В соседнюю комнату... замурованную... — проговорил я.

— А разве... такая есть? — удивился кочегар.

— Ну да. Рядом с вашим окном... замурованная комната. Входа в неё ниоткуда нет. И свет в ней никогда не горит.

— Да? Постой-ка!

Кочегар попытался втащить меня в комнату, но ничего у него не вышло: верёвка не пускала.

— Ну а сегодня, — торча в окне, разглагольствовал я, — вдруг увидели там какой-то свет! Какие-то разноцветные огни появятся, разгорятся, потом исчезнут!

— Разноцветные? — заинтересовался кочегар. — Когда это было?

— Да только что! Только что перед этим, как я к вам... упал,— сказал я.

— Разноцветные? Да это же салют! — сказал кочегар. — Со двора его не видно, а в стёклах второго этажа он отражался.

— Да? А почему же в остальных окнах он не отражался, только в том?

— Потому что в остальных комнатах свет горел! — сказал он. — Только одно тёмное было — поэтому в нём салют и отражался.

«Хитрит! — подумал я. — Слишком простое объяснение, для глупеньких!»

Я поднял кепку и хотел выйти обратно в окно.

— Постой-ка! — Кочегар схватил меня за волосы. — Ты куда?

— Туда.

— Нет уж! — Кочегар стал втаскивать меня в комнату. Слёзы выступили у меня на глазах.

С грохотом я свалился с подоконника на пол. Встал на ноги. Осколки с мелодичным звоном заструились с меня.

Кочегар развязал сдавливающую мой живот верёвку. Ноги у меня крупно дрожали. Я сел на старинное кресло с высокой спинкой. Кресло заскрипело.

— Ну так вот! — зло проговорил кочегар. — Для первого раза я вам прощаю и любознательность вашу одобряю. Но только через меня действовать больше не надо. Я тут, сами понимаете, ни при чём: прохода в тёмную комнату у меня нет. Да — нет! Так что, если хотите — ищите другой путь. Только зачем? Ничего там нет, я уверен, кроме пыли одной!

Тут вдруг раздался грохот и звон, и через вторую половину окна ввалился Гага.

— Так. Ещё один! — недовольно проговорил кочегар.

— Вы извините уж его, — почему-то сваливая всё на меня, бойко и спокойно заговорил Гага (как будто он не свалился с небес, а вошёл в дверь), — он у нас немножечко того! Какую-то тёмную комнату придумал, которая, если и существует, никому не нужна... Он, понимаете, лунатик у нас — по ночам любит лазить по домам. Ну мне как истинному другу приходится его оберегать.

От такой клеветы я чуть не поперхнулся! Это я, оказывается, всё делаю, а «истинный друг», оказывается, оберегает меня!

Я злобно глянул на Гагу, но он незаметно мне подмигнул.

Так что извините! — снимая кепку, проговорил он. — Простите за беспокойство! А стёкла мы вам завтра же вставим! Мой дедушка был стекольщиком, так что не сомневайтесь!

Одной половиной лица лучезарно улыбаясь хозяину, другой отчаянно подмигивая мне, Гага, пятясь, стал выходить в коридор.

— Извините! — я вышел за ним в коридор его собственной квартиры.

Но Гага потащил меня снова на лестницу.

— Куда? — упираясь, спросил его я.

— На крышу! — проговорил он.

— Нет уж! — Я вырвался.

— Но надо же верёвку снять, чтобы не болталась!

— А-а! — Я обрадовался. — Верёвку! Верёвку отвязать— это можно!

Я первый побежал вверх по лестнице.

— Ну видел там? — догоняя меня, проговорил Гага.

— Где — там?

— Ну там, у этого якобы кочегара. Дверь в тёмную комнату.

— Где — дверь? — Я остановился.

— Шкафом задвинута, — проговорил Гага. — Думал, не замечу я! Но меня не проведёшь! Так что достаём стёкла, приходим к нему якобы стёкла вставлять, а когда он на смену в кочегарку пойдёт — откроем дверь и проникнем в тёмную комнату.

— Замечательно!— проговорил я.

На следующий день я сидел дома, рассматривал старый журнал «Нива», который я выменял у нашего одноклассника Малова на альбом марок.

Очень приятно было переворачивать старые ломкие зеленоватые страницы с каким-то нетеперешним запахом. Особенно интересна была задняя сторона журнала, где печатались разные объявления.

«75 000 употреблений. Карманный аппарат-спичечница «Электри», новость передовой техники. Действует при всякой дурной погоде и ветре. Полная гарантия за прочность. Адрес: Товарищество «Энергия», Варшава, Новолипки, дом Белостоцкого».

«Как разбогатеть? Ответ на вопрос каждый найдёт для себя в журнале «Богатство». Требуйте бесплатно программу. Москва, Домниковская, 34».

«Небывалый случай! Ввиду огромного запаса мы решили продать музыкальный ящик «Полифон» с туалетным зеркалом и с очень хорошей и приятной для слуха музыкою, играющей громко и долго красивые и весёлые песни (вальсы, марши, польки, оперы, народные песни и так далее). Вместо 15 рублей только 3 руб. 25 коп. Адресовать: склад музыкальных инструментов, товарищество «Жозефин».

Все было необычно и чуточку смешно. Я взял другой журнал.

«Не кашляй! Мёдо-травяной мальц-экстракт. Цена за бутылку 1 рубль. Техно-химическая лаборатория, Лиговская, 123».

Так это совсем рядом — Лиговка, 123! На глухой белой стене там какие-то старинные буквы — надо разобрать!

Я осторожно перевернул хрупкую страницу.

Наверху были овальные портреты двух молодых людей: он в пенсне и с загнутыми усами, она — с высокой, очень сложной причёской.

«Сенсация! Сообщение о помолвке испанского короля Альфонса XII с принцессой Эной Баттенбергской. В середине января в Биарицце состоялось свидание испанского короля с молодой принцессой, которая в это время гостила у своей родственницы в её вилле «Муриско». Свидание это имело решающий характер, и теперь король Альфонс считается женихом Эны Баттенбергской. Король почти ежедневно ездил в Биарриц из Сан-Себастьяна, где находится его летняя резиденция. Поездки эти не лишены были оригинальности: для визитов к своей невесте королю ежедневно приходилось пересекать по два раза франко-испанскую границу. Ездил он на автомобиле, причём управлял им лично с большой ловкостью. Королю при этих поездках разрешалась огромная, недоступная простым смертным скорость: его автомобиль делал до 50 километров в час...»

Звонок. Я с неохотой поднялся, открыл дверь. Вошёл Гага.

— Вперёд!

— Подожди! Дай только журнал дочитать!

— Давай, только быстро. Хочешь — помогу?

— Как это, интересно, можешь ты помочь?

Я закрыл журнал, осторожно положил.

— Что... значит, в тёмную комнату пойдём?

— Если получится, — сухо проговорил Гага.

— А нет ли там... опасности какой-нибудь?

— Вполне может быть, — ответил Гага ещё более равнодушно.

— Ну ладно... Сейчас соберусь!

Я оделся почему-то по-зимнему, в пальто и в шапку, и мы пошли.

На лестничной площадке томился наш одноклассник Маслёкин с двумя своими взрослыми дружками — Пекой и Тохой. Они «балдели», то есть под громкую музыку магнитофона раскачивались, зажмурив глаза. Нас они не заметили, но я поглядел на них с некоторой завистью. Во, устроились! Сиди, слушай песни на непонятном языке (и хорошо, что на непонятном: не надо думать над содержанием!). Отдыхай! Балдей! И никаких тебе забот!

— Делать людям нечего! — усмехнулся Гага.

Мы спустились, пошли по двору к Гагиной парадной.

— Ну а как ты думаешь, что там — в тёмной комнате этой? — спросил я.

— Я не думаю, я знаю, — ответил Гага. — Чёрная дыра.

— Что?!

Я остановился.

— Чёрная дыра.

— А что это?

— Ну, это такой разрыв в пространстве, через который можешь попасть в другое измерение. Слышал небось, что иногда люди бесследно исчезают?

— Значит, мы тоже можем пропасть, если в эту тёмную комнату войдём!?

— Ты сначала войди! — утешил Гага. — Вход туда, как ты знаешь, этот цербер-кочегар сторожит. Но — повод есть для захода к нему: стёкла я достал.

— Так быстро?

— А ты хотел бы, чтоб медленно? — усмехнулся Гага.

— Нет, ну почему же... Отлично! — бодро ответил я.

Мы вошли в парадную Гаги.

— Постой-ка! — остановил его я. — Ведь говорят, что дом наш в восемнадцатом веке был построен? При императрице Елизавете Петровне?

— Так. Ну и что?

— А разве могли тогда быть... другие измерения?

— Х-х-х! — Гага засмеялся противным своим смехом, словно лопнувший мяч засипел. — Другие измерения? Конечно, не было их тогда! Ничего не было! Земля тогда плоская была, разве не знаешь!!

— Ну ладно! За дурака-то меня не принимай! — Я обиделся.

Мы молча стали подниматься по лестнице. На площадке второго этажа тоже «балдели» ребята, сначала мне почудилось, что здесь, как-то опередив нас, оказался Маслёкин с его дружками, но нет, это были другие ребята, незнакомые, не из нашего дома, но чем-то очень похожие на Маслёкина и его друзей.

— Делать людям нечего! — проходя мимо них, внятно и громко проговорил Гага. — Подыхают от безделья!

Один из них открыл глаз. Я обрадовался: может быть, завяжется драка? Раньше драться я не очень любил, но теперь обрадовался и оживился: побьют нас, выкинут с лестницы и можно будет не идти в тёмную комнату!

Но ребята оказались не из таких!

— А чего делать-то нам? — проговорил самый огромный из них. — Делать-то нечего ведь, сам знаешь!

— Чего в чужой парадной-то сидите?! — резко спросил я, надеясь ещё на спасительную драку. — Своей нет?

— А ты купил, что ли, её?! — проговорил вдруг самый маленький из гостей.

Так! Отлично!

— Купил! Представь себе! — грубо ответил я.

Но гигант, отодвинув маленького, покорно сказал:

— Ну хорошо. Если надо так — мы уйдём! Отовсюду уже выгнали нас, теперь вы гоните!

— Да ладно уж! Оставайтесь! — Мне стало их жалко.

Гага открыл уже дверь своей квартиры и ждал меня. Я со вздохом вошёл, и Гага захлопнул за мной дверь на лестницу.

— Не бойся! — проговорил Гага. — Предков нет моих, в гости ушли!

Как будто бы я боялся его предков! Боялся-то я совсем другого... Гага нагнулся и осторожно поднял прислонённое к стенке оконное стекло.

— Второе бери! — показал он.

Я поднял второе стекло.

— Где взял-то? Ведь выходной же сегодня! — спросил я.

— Где, где! — ответил Гага. — У нас в комнате вынул, где же ещё!

— Ну смело, ничего не скажешь! — произнёс я. — Представляю, что твои родители нам устроят, когда вернутся!

— Если только они достанут нас в четвёртом измерении!— усмехнулся Гага.

Я задрожал, чуть не выронил стекло.

— Тук-тук! — бодро проговорил Гага, коснувшись пальцем двери в комнату кочегара. — Можно?! Мы к вам стёкла пришли вставлять!

Из-за двери никто не отвечал. Мне стало почему-то очень страшно.

— Интересно! — Гага потянул дверь, она открылась.

В комнате никого не было. Посреди комнаты стоял шкаф, отодвинутый от стены. Дверь в тёмную комнату была распахнута.

Мы выскочили в коридор.

— Та-ак! —тяжело дыша, проговорил Гага. — Сам, значит, туда ушёл. Испугался, что мы разоблачили его!

— Как... кого мы разоблачили его? — прошептал я.

— Как посланника! — прошептал Гага. — Он, видимо, человек был, но связанный с ними.

— С кем... с ними? — проговорил я.

— Ну, с существами, которые там!

— А... которые там?

— Если бы я знал, я бы не стал этому уделять столько внимания! — проговорил Гага. — Пошли!

Мы снова вошли в комнату. Как-то в ней было тревожно — из-за двери, открытой в темноту!

Мы осторожно, ступая как по льду, подошли к приоткрытой двери. Оттуда веяло холодом и какой-то неземной, абсолютной тишиной.

— «Эники, беники, си, колеса, еники, беники, ба»! — быстро посчитал Гага.

Выпало на меня.

— Ну, я пошёл! — пробормотал я.

— Ага, — Гага кивнул.

Я переступил высокий порог... и очутился в абсолютной темноте. Я надеялся увидеть окно тёмной комнаты — впервые изнутри, а через него и наш двор, но окна никакого не было, было абсолютно темно и тихо. Постояв и послушав, как кровь шелестит в ушах, я поднял руки и осторожно двинулся вперёд. Я шёл медленно, коротким кругообразным движением нащупывая ногой пол впереди. Я двигался довольно долго — и вдруг паника охватила меня. Если бы это была обычная комната — пускай даже и тёмная, — я давно должен был упереться рукой в стену, но здесь не было никакой стены! Была бесконечная темнота и тишина! Обычно хоть что-то видишь и слышишь, а здесь не было ничего, только колотилась в голове мысль: «Ну всё! Пропал! Отсюда не возвращаются!» Потом и эта мысль, вильнув хвостиком, исчезла. Не было больше ничего...

Не знаю, сколько времени прошло, пока я пришёл в себя. Я почувствовал, что лежу, подмятая рука затекла. Я поднялся и увидел далеко-далеко светящуюся щель. С колотящимся сердцем я медленно пошел туда... и вышел в светлую комнату, к Гаге!

— Ну... что ты так долго? — белыми губами проговорил он.

Я ничего не ответил и опустился в кресло.

Потом мы вышли, потом долго вставляли стёкла в комнате кочегара, потом вышли на лестницу. Лестница была абсолютно такая же, и те же оболтусы, что удивительно, так и стояли на площадке второго этажа.

— Ну как делишки? Что новенького? — стараясь говорить бодро, спросил их я.

— Что может быть новенького-то?! — вздохнул громадный.

— Батареи стали холодные! — пожаловался маленький.

— Естественно! — многозначительно глянув на меня, проговорил Гага.

Мы спустились во двор.

— Ну рассказывай! — прошептал Гага.

На следующий день — 3 мая — я сидел дома, никуда не выходил.

— Батареи буквально ледяные! — поёжилась мама. — Что, не топят больше уже?

— Да, говорят, приказ вышел, больше не топить! — сказала бабушка. — И кочегар наш в отпуск уехал, говорят. Чего же топить, раз лето приходит!

За что я бабушку люблю, что всегда все здраво объяснит, успокоит! Все просто: никуда кочегар не исчез, а просто уехал. А перед этим тёмную комнату осмотрел, чтоб занять её, скажем, после отпуска! А что я дальней стены долго нащупать не мог... топографический обман — и более ничего! Ведь говорят, что в лесу человек по кругу ходит, и я по кругу ходил. Ну молодец, бабушка моя! Спокойно стало. Всегда она умеет подбодрить. И даже ругает когда, и то слушать приятно, потому что ругает она художественно: «...всё бы тебе шиманайничать да подворашничать! Не голей других ходишь!»

Музыка, а не ругань!

Помню, как поддержала бабушка меня, когда я расстроился из-за того, что нечаянно сжевал билет в баню.

Очень я люблю в баню ходить, но, когда стоял тогда в очереди, задумался и билет свой сжевал. То есть сначала трубочкой его свернул, потом стал откусывать его по кусочку, потом гляжу — только мокрый комочек у меня в руке!

Протянул его банщику при входе:

— Вот, — говорю.

Он побагровел:

— За дурака меня, что ли, принимаешь? Суёшь мне всякую дрянь, голову морочишь! Катись, пока я в милицию тебя не сдал!

— Но покупал же я билет! Вот — кусочек!

— Ладно, подавись своим кусочком! — Он толкнул меня в грудь.

Расстроенный из-за него, но главным образом из-за себя, вернулся я тогда домой, сел. И постепенно всё бабушке рассказал.

— И-и-и, милый! Не расстраивайся ты! Чего в бане хорошего — век не любила! Ты в кино лучше пойди, хорошая, говорят, картина!

— Да я уж деньги истратил все... на банный билет... и не пустили меня.

— А ты к женщине подойди, что на контроле стоит! Хорошая женщина, я с ней говорила вчера. Расскажи ей, что случилось с тобой, может, и пустит!

— А вдруг не пустит?

— А вдруг да пустит?!

Я оделся во всё лучшее, пошёл к кино и так трогательно всё рассказал контролёрше, что она пропустила меня.

— Иди, сердешный! Молодой, а уже такой горемычный! Иди!

Так, благодаря бабушке, день поражения превратился в день первой моей победы, грусть перешла в веселье.

И благодаря ей и теперешний вечер закончился веселее, чем мог бы.

На следующий день в школе Гага был высокомерен и задумчив, ни с кем не разговаривал, даже со мной. Когда Игнатий Михайлович вызвал его, Гага так укоризненно глянул на него, так покорно, но тяжело вздохнул, что Игнатий Михайлович даже растерялся, стал ощупывать свой костюм: нет ли в нём какого дефекта, не сбился ли на сторону галстук?

— Почему ты так смотришь, Смирнов? — проговорил Игнатий Михайлович. — Что-нибудь произошло?

— Да нет, ничего, — тихо произнёс Гага. — Вы хотите, чтобы я отвечал?

— Да, хотелось бы, — пробормотал Игнатий Михайлович.

— Ну хорошо, — Гага пожал плечами. — Что именно вас интересует?

— Урок, — робко проговорил Игнатий Михайлович.

— A-а, урок! — проговорил Гага. — Урока я не знаю.

Он сделал ударение на слове «урок», явно давая понять, что знает зато другое, более важное.

— Да, урок... А ты выучил что-нибудь другое?

— Да ничего я не выучил! — уже почти раздражённо проговорил Гага.

— А почему же у тебя тогда такой многозначительный вид? — усмехнулся Игнатий Михайлович.

— К сожалению, есть вещи, не предназначенные для непосвящённых! — проговорил Гага снисходительно.

Игнатий Михайлович, уже протянувший было руку к журналу, чтобы поставить пару, испуганно отдёрнул руку и посмотрел на Гагу.

— Ты что, сделал какое-то открытие? — спросил Игнатий Михайлович.

— Ну, открытие не открытие... — скромно проговорил Гага.

— И в какой же области... это «не открытие»? Секрет?

— Во-первых, секрет! — строго выговорил Гага. — Ну, во-вторых, эта область в науке точно ещё не обозначена. Может быть, она слегка граничит со спелеологией, может быть, весьма относительно, с географией. Наверняка с астрономией. Возможно, математические парадоксы там тоже присутствуют! — словно сжалившись наконец над математиком Игнатием Михайловичем, добавил Гага.

— А с физкультурой связано?! — пробасил наш двоечник Маслёкин.

— Без физкультуры открытия бы не произошло, — глянув в сторону Маслёкина, ответил Гага.

— Ну, ты просто какой-то Леонардо да Винчи! — проговорил Игнатий Михайлович. — Может быть, и я заодно с тобой в историю попаду? Как учитель, не раскусивший вовремя гения и отвлекающий его от великих открытий приготовлением каких-то уроков?

— Вашей вины тут нет! — скромно проговорил Гага. — Вы же не можете всех видеть насквозь! У нас вон ведь сколько учеников, каждого вы не можете понять, это ясно!

— Ну спасибо, успокоил! — сказал Игнатий Михайлович. — Тогда я, быть может, всё-таки поставлю тебе двойку?

— Разумеется! — проговорил Гага. — Думаю, это ваше право. Даже обязанность! — строго добавил он.

— Ну хорошо, — Игнатий Михайлович вывел в журнале двойку.

Прозвенел звонок.

На перемене Гага держал себя как король в изгнании — скромно, но с достоинством.

— Не будем осуждать недальновидных людей, — снисходительно говорил он. — Откуда же догадаться Игнатию Михайловичу (Гага держался настолько солидно, что даже называл Игнатия Михайловича по имени-отчеству, а не просто Иг, как все мы), с открытием какого масштаба он имеет дело?

— Вообще, зачем ты развыступался-то? — с досадой проговорил я, но нас уже окружили одноклассники.

— Ну, может быть, нам-то ты скажешь, что вы открыли?— спросил Боря Долгов, наш классный вундеркинд и отличник, чья слава, после выступления Гаги, явно зашаталась.

— В учебниках про это нет, — усмехнулся Гага. — А тебя ведь интересует лишь то, что написано в учебниках?

— Ну почему же? — обиделся Долгов. — Мы на каникулах с отцом знаешь какое путешествие совершили? Ни в одном учебнике про такое не прочтёшь и даже, я думаю, ни в одной книге!

— Да что интересного можно открыть в наши-то дни? — пробасил Маслёкин.

— Значит, ничто не интересует тебя? — спросил Гага.

— Почему же, ничего? — проговорил Маслёкин. — Джинсы интересуют, как у Пеки, кассетный магнитофон, как у Тохи. Если исправлюсь — батя обещал.

— Но где же вы... открытие-то своё сделали? — продолжал цепляться умный Долгов. — Ведь вы вроде не уезжали никуда, тут были... значит, какой-то близкий предмет? Помню, мне отец говорил, что дом наш ещё при Елизавете Петровне построен, в восемнадцатом веке. Видимо, что-то связанное с историей нашего дома?

Мы вздрогнули. Не зря Долгов отличник — здорово сечёт!

— Да что интересного-то могло быть в ту глухомань? — усмехнулся сверхумный Маслёкин. — Джинсов не было тогда приличных. «Кассетников» тоже. Рок-ансамблей и тех не было. Не пойму, чем нормальные парни занимались тогда?

— Видимо, со скуки умирали! — усмехнулся Долгов.

— Ну и что же мы, по-твоему, открыли с тобой? — по пути из школы домой спрашивал я у Гаги.

— Другое измерение, только и всего, — ответил Гага.

— Ну и что это даёт?

— Да так, ничего особенного, — усмехнулся Гага.— Просто самая дальняя галактика, которую еле-еле в радиотелескоп мы различаем, по этому, четвёртому измерению... свободно может в этой комнате оказаться!

— Но... как же так?

— Здравый смысл тут бессилен! — проговорил Гага.— И прошу тебя, о здравом смысле забудь, если хоть частично хочешь вообразить, открытие какого масштаба сделали мы с тобой!

— Что-то я устал сегодня! — проговорил я. — Пойду, прилягу немного. Салют!

На следующий день в школе был медицинский осмотр. Сначала в кабинет пошли девочки, потом мы. Раздевшись до пояса, мы, чтобы согреться, боролись друг с другом. Во-первых, все были рады, что отменили урок, а во-вторых, всё-таки медосмотр — все мы немножко волновались. В алфавитном порядке мы подходили к столу. Кроме нашей школьной медсестры Варвары нас осматривали ещё две врачихи из поликлиники.

— Молодец! Сутулиться перестал! — сказала мне Варвара. — Зарядку делаешь?

Я что-то такого не помнил, чтобы я начал заниматься зарядкой, но на всякий случай громко ответил:

— А как же!

Настроение, повторяю, было очень бодрое, возбуждённое.

Потом незнакомая врачиха, достав из чистой баночки палочку от эскимо, открыла мне этой палочкой рот, посмотрела в горло, потом глянула в мою медицинскую карточку, потом — с удивлением — снова в горло.

— У вас тут написано: «Миндалины рыхлые», — повернулась она к Варваре. — С чего вы это взяли?

Варвара заглянула мне в рот.

— Но ведь были же рыхлые, совсем недавно! — растерянно проговорила она.

— И по-вашему, — строго проговорила врачиха, — они могли, — она посмотрела в карточку, — за два месяца таким коренным образом перемениться? Вы когда в последний раз были на курсах усовершенствования?

— Я? В позапрошлом году, — Варвара замигала ресницами, упирающимися в очки.

— Это чувствуется! — проговорила врачиха.

Варвара ещё сильней заморгала. Мне стало жалко её, — она была хоть и слегка бестолковая, но очень добрая. По первой же твоей просьбе отпускала беспрекословно с уроков... при этом смущённо смотрела в сторону, словно не ты её обманываешь, а она тебя!

— Это я сам, — сказал я врачихе, — свои миндалины закалил. Решил закалить их — и закалил. Хожу всё время с открытым ртом.

— Не говори глупостей! — строго произнесла врачиха и долго что-то писала в мою медицинскую карточку.

Потом она поставила меня к измерителю роста, стукнула «ползунком» по макушке, измерила рост; потом кивком направила меня к следующей врачихе.

Вторая врачиха была совсем молодая, казалось, она ещё и не кончила школу. Перед ней в подставке с дырочками торчали пробирки и трубочки — она брала кровь. Каждый, подходя к ней, пытался что-нибудь отмочить, дабы показать, что он ничего не боится.

— Ой, комарик укусил! — сморщившись, завопил Маслёкин, когда она уколола ему палец.

— Не ёрзай! — сказала она ему, но всё равно чувствовалось, что она не такая суровая, как первая.

Прижимая ватку к пальцу, Маслёкин отошёл.

— Мосолов! — поглядев в список, выговорила она, совершив ту же ошибку, что и многие, сделав ударение на втором слоге, а не на третьем. Фамилия вроде бы простая, но все почему-то её коверкают.

— Видимо, это я!

— Садись.

Она ткнула в палец пёрышком, но боли я почему-то почти не почувствовал. Честно говоря, почему-то ничего не почувствовал, даже прикосновения.

— Молодец, малыш! — глядя на меня, одобрительно сказала она.

Потом приставила к пальцу трубочку и, втянув щёки, стала набирать, как обычно, кровь, но уровень в трубочке не поднимался.

— Что такое? — озадаченно проговорила она, поднесла трубочку к глазам, посмотрела.

— Вера! Возьми себя в руки! — строго сказала ей первая врачиха.

Вера взяла вторую трубочку, приставила к моему пальцу. Уровень наконец начал подниматься. Обычно в пальце при этом поднимается тепло, становится даже горячо, но в этот раз почему-то я ничего такого не чувствовал.

Вера наконец оторвала трубочку, поднесла к глазам.

— Что такое? — вдруг сделавшись совершенно белой, пробормотала она.

Я, вскочив, схватил её за плечи, иначе бы она, наверное, упала со стула. Неужели она так боится вида крови? Зачем же тогда занимается этой работой?

— Виктория Фёдоровна... посмотрите... что это? — протягивая трубочку к первой врачихе, проговорила она.

Виктория Фёдоровна посмотрела трубочку, потом, оцепенев, долго глядела на меня.

— Ну... и чего там нарисовано? — стараясь говорить бодро, поинтересовался я.

Я взял из её застывших рук мою кровь, посмотрел.

На вид была обычная кровь, только немножко другого цвета, чем обычно, какая-то слегка желтоватая.

— Ну что? Мне на пенсию пора? — по-прежнему весело спрашивал я, ещё и подмигивая при этом Маслёкину, но душа моя, честно говоря, похолодела.

— Ну-ка покажи! — рядом появился Гага, протянул к трубочке руку.

— Ни в коем случае! — выкрикнула вдруг Виктория Фёдоровна и, выхватив у меня трубочку, сунула в сумку.

— Всё абсолютно нормально! — сверкая очками, заговорила она. — Просто у ребёнка... несколько необычная... группа крови.

— А... какая? — растерянно спросил у неё я.

— А... какая у тебя раньше была? — спросила она.

— Н-не знаю. Первая, кажется...

— Вот видишь, ты сам не знаешь! — строго проговорила она. Потом выписала мне какую-то бумажку на бланке, протянула: — Вот. Сходишь на исследование в поликлинику. Ничего страшного. Может быть, просто неизученный феномен.

— А когда идти? — спросил я.

— Завтра, с самого утра.

— А уроки?

— Уроки... можешь пропустить.

— Ну повезло тебе, феномен! — пробасил Маслёкин.

Все засмеялись, но смех оборвался как-то быстро. Все смотрели на меня как-то настороженно, изучающе. Да и у меня самого, хоть я и смеялся вместе со всеми, настроение было отнюдь не весёлое.

— А меня в поликлинику посылают на обследование! — небрежно, с набитым ртом проговорил я во время ужина.

— Почему это? — побледнев, почти как та врачиха, спросила мама.

— Какая-то кровь у меня не такая оказалась, — небрежно сказал я.

Родители молча переглядывались.

— Ну и что теперь будет? — спросил отец.

— Ничего! — сказал я. — Чувствую-то я себя нормально! Изучат. Потом, глядишь, на какую-нибудь всемирную медицинскую конференцию пошлют. Прославлюсь!

— Не надо нам такой славы! — все ещё бледная, проговорила мать.

— Ничего! — бодро проговорила бабушка. — У нас в деревне тоже жил один мужик. Ну, мужик и мужик. Похуже даже, чем остальные. А потом оказалось — целых два сердца у него. И ничего! Прожил жизнь не хуже других.

Честно говоря, я обрадовался рассказу бабушки. Кто, собственно, сказал, что у всех людей всё одинаково должно быть? Феномены, они ведь тоже нужны!

Прохладным утром, освобождённый на этот день от школы, пришёл я в поликлинику. На высоком крыльце стоял Гага.

— Тебя что, тоже направили? — обрадовавшись ему, сказал я.

— Я сам себя направил! — строго проговорил он.

Первым делом я пошёл на рентген.

Гага был чем-то расстроен, мрачно вздыхал.

— Ничего! — бодро сказал ему я. — Разберёмся с этой ерундой, снова в тёмную комнату пойдём!

— Хватит! Сходили уже! — произнёс вдруг Гага трагически.

— Что значит «сходили»? — весело подколол его я. — Пока что только я один и сходил.

— Вот это и чувствуется... что ты сходил! — проговорил Гага.

— Как... чувствуется?

— А вот как! — Гага кивнул рукой на дверь рентгеновского кабинета.

— Так ты думаешь... вся эта ерунда... с тёмной комнатой связана? — испугался я.

Гага мрачно кивнул.

— А как? — спросил его я.

— Этого я пока ещё не знаю, — ответил Гага.

Тут дверь кабинета открылась, оттуда вышла группа девочек, и тут же над дверью вспыхнула лампочка.

— Ну... я пойду тогда?

— Ну... счастливо тебе, — взволнованно проговорил Гага.

Войдя туда, я разделся по пояс, зябко поёжился. Врач в клеёнчатом переднике подвинтил к моей груди холодную раму. Я вздрогнул.

— Так... вдохнуть! — скомандовал он.

Вдохнув, я долго стоял, зажатый в аппарат, ждал, когда же он разрешит мне выдохнуть, но он, словно чем-то ошеломлённый, молчал.

Наконец не выдержав, я шумно выдохнул:

— Фу-у!.. Что, снова вдохнуть?

Врач молчал. Потом снял трубку, набрал две цифры.

— Механик пусть ко мне зайдёт, — проговорил он.

— Что, короткое замыкание я вам устроил? — стараясь говорить весело, спросил я.

Но врач странно смотрел на меня и ничего не говорил.

— За снимками когда приходить? — я снова услышал свой голос в зловещей тишине кабинета.

— За снимками? — встрепенувшись, проговорил врач. — За снимками... не приходи! Снимки мы сами в твою школу пришлём.

— Можно мне идти?

— Ступай! — проговорил врач.

— Рентгеновскую установку, кажется, им испортил, — криво усмехаясь, проговорил я, выходя.

Гага не улыбнулся в ответ.

— Что же произошло? — уже на улице отрывисто заговорил он. — Ты... когда в тёмной комнате был... не вырубался? Я имею в виду... всё помнишь?.. Сознание, хоть на самое короткое время, не терял?

— А что?.. Вроде было что-то похожее, — пробормотал я.

— Тут они что-то и сделали с тобой.

— Кто — они?

— Хихамары.

— Кто?!

— Хихамары. Так я условно обитателей тёмной комнаты зову, — сказал Гага.

Вечером все куда-то ушли. Я оказался дома один, долго неподвижно сидел, глядя на освещённую вечерним солнцем стену двора и почему-то боясь пошевелиться, старался почувствовать: я это или уже не я, как утверждает Гага и как подтверждает рентген?

«Да нет, — с облегчением понял я, — ничего не изменилось: я абсолютно такой же, как раньше. Так же боюсь подойти к Ирке Роговой и хоть что-нибудь сказать ей, как-то начать с ней разговор: два года как вижу её и всё боюсь.

Так же подробно, как и раньше, помню всё, что со мной было в жизни — даже в полтора года! — ясно ощущаю, словно это было вчера, как я иду, качаясь на слабых ногах, подгоняемый шароварами, как парусами. В руке у меня стульчик с шишечками наверху, с этим стульчиком я тогда не расставался. В другой моей руке бутылочка с соской, когда я сажусь на стульчик и беру соску зубами, резина громко скрипит.

Ясно слышу, как будто это было вчера. Кто другой, кроме меня, может знать про меня такое? Ясно, что я — это по-прежнему я! Всё нормально».

Я разделся и лёг.

Мне приснилось сначала, что я сплю где-то под землёй. Ничего не было видно, но чувствовалось, что сверху нависает какая-то огромная тяжесть. Потом я увидел впереди какой-то тусклый свет, долго шёл туда, шаря руками в пустоте.

«Ясно! — сумел я подумать, не просыпаясь. — Сон, навеянный посещением тёмной комнаты!»

Я даже усмехнулся во сне — в общем, как мог, боролся с этим страшным сном, но он не кончался. Я подошёл к какой-то загородке — такую ставят, когда что-нибудь роют. Над загородкой горел тусклый, зарешеченный фонарь.

Щупая руками доски, я обошёл загородку и вышел на край тускло освещённого тоннеля метро.

«Ну вот! — успокаивая себя, подумал я. — Обыкновенное метро! Всё просто!»

Как будто находиться ночью в пустом или заброшенном метро было так уж обыкновенно!

С колотящимся сердцем я стоял над обрывом. Потом вдруг справа из тоннеля потянул сырой, пахнущий керосином ветерок — такой начинается всегда, когда к станции подходит поезд. Лучистый, похожий на ежа свет быстро приближался — и мимо меня с воем промчалась платформа с прожектором. За прожектором стояло чёрное, поворачивающееся кресло, и в нём, скрестив руки на груди, очень прямо сидел человек в белом костюме и чёрных очках. Кресло со скрипом повернулось, человек внимательно посмотрел на меня, и платформа промчалась.

— ...Ничего себе! — Вытирая пот, я сел на тахте. — Ничего себе сны стали сниться!

Потом я вышел на кухню, попил воды из крана, посидел и немного успокоился.

Заодно я вспомнил, что страшные сны бывали ведь и раньше, но только я утром, увидев солнце, сразу же забывал эти сны. И наверное, зря: жизнь ведь гораздо беднее, если забывать всё страшное и помнить только всё не страшное.

Потом я снова лёг и увидел сон, который видел уже далеко не впервые, но только каждое утро забывал. Я лежу, засыпанный горячим колючим песком, ощущая тяжесть. Я усиленно напрягаю мозг, стараясь послать сигнал своим конечностям, чтобы проверить, могут ли они шевелиться. И с ужасом ощущаю, что конечностей, абсолютно одинаковых, у меня много! Не похожие ни на руки, ни на ноги, они извивались вдоль всего моего узкого длинного тела и пропихивали меня вперёд. Песок вслед за мной с шорохом осыпался.

Потом я проснулся, открыл глаза, но сон помнился ясно, не исчезал. Родители переговаривались о чём-то, собирались на работу, потом ушли, а я всё сидел на тахте неподвижно с носком в руках.

Что это видел я?

Прошлое? Или будущее?

Говорят, что мы прошли длинный путь развития, прежде чем стали людьми. Но одно дело — слышать об этом краем уха и совсем другое — вдруг почувствовать это в себе!

Я встал, быстро подошёл к окну и с ликованием увидел знакомую, родную картину: в небо поднимались два белых дыма из длинных труб, на одном дыму шевелилась чёрная подвижная тень другого.

Я быстро оделся, вышел во двор. Один угол двора был косо освещён солнцем, и в этом горячем углу стоял стул с мотком шерсти на нём. С пустой и тихой улицы вдруг донеслось громкое бряканье: кто-то пнул на ходу пустую гуталинную банку.

Я вздохнул чистый прохладный воздух и вошёл в парадную к Гаге.

— Так. Для начала неплохо! — важно проговорил Гага. Он сидел в майке и трусах на кухне, но говорил так важно, словно сидел в президиуме какого-то заседания. — Несомненный успех!

— В чём? — робко спросил его я.

— В нашем деле. Несомненно одно: через тёмную комнату, а если прямо говорить, через чёрную дыру, установлен важный контакт. Но неизвестно пока: или с другой галактикой, или с другим временем! Трудно переоценить важность этого события!

Мы молча и торжественно стояли посреди кухни. Наверное, это было смешно, как мы стояли на кухне среди столов, над которыми свисали половники и дуршлаги.

— По-прежнему никому ни слова... а то дыра может захлопнуться! — проговорил Гага.

«Хоть бы она захлопнулась! — мысленно взмолился я. — Как спокойно я жил до этого! Никаких тревог. А тут, того гляди, провалишься на миллиард лет или, ещё похуже, на миллиард световых лет! Бр-р!» Но вслух я этого не сказал.

— Главное, не подавать виду, как будто что-то случилось! — говорил Гага. — Так же скромно ходим в школу, делаем уроки!

— Точно! — сказал я.

— В тёмную комнату пока не ходим.

«Отлично!» — подумал я.

— Ведём себя как ни в чем не бывало.

«Прекрасно, — подумал я. — Самое приятное, что может сейчас быть, — это вести себя как ни в чем не бывало!»

Но на первой же перемене Гага отвёл меня в сторону.

— Я понял: они в тебе аппаратуру установили!

— ...Какую аппаратуру?!

— Свою! Забыл, что ли, медосмотр, как все врачи вылупились на тебя? Видно, у тебя всё нутро теперь железное! А может, из молибдена или из ещё неизвестного нам металла!

— Ну спасибо! — ответил я. — А зачем они установили-то её?

— Ну, ты теперь... вроде лунохода для них. Твоими глазами их цивилизация смотрит на нашу планету!

— Ну, моими глазами много не увидишь! — Я ещё пытался шутить. — Я ведь и не хожу никуда! Из школы — домой, из дома — в школу.

— Видно, чем-то понравились им твои глаза! — многозначительно проговорил Гага. — Если они из миллиардов людей тебя выбрали!

Новое дело! Другая цивилизация смотрит моими глазами на наш мир! Я вышел на школьный двор... Ну что я могу им показать? В углу темнели ржавые гаражи, блестели отполированные скамьи.

Было уже тепло. Белая пушинка по широкой спирали поднималась вверх. Другая пушинка, перебирая лапками, как сороконожка, бежала по луже. Скрипя перьями, у самой лужи притормозил голубь, долго нерешительно переступал на краю, потом вдруг, решившись, перешёл её и начал печатать мокрые крестики.

«Ну что же... за одну минуту увидено немало!» — с какой-то гордостью подумал вдруг я.

После уроков я пошёл по городу. Я усмехался, думая о своём «назначении»! Конечно же, другой галактике нечего больше делать, кроме как моими глазами наблюдать наш мир!

Да и чего особенного тут наблюдать?!

Я огляделся.

На серых сухих холмиках росли растрёпанные жёлтые одуванчики. Я сорвал один, долго внимательно смотрел на него, потом для большей подробности сломал тонкую волокнистую трубочку стебля, посмотрел на выступивший по окружности белый сок, попробовал — горький... Что ещё? Отпечатал на ладони белый кружок, который тут же начал чернеть.

За скамейками росли лопухи. Я присел, чтобы разглядеть их внимательней. Стебель снизу тёмно-бордовый, кверху, к листу светлеет. Лист снизу пушистый, сомнёшь его в кулаке — он обиженно распрямляется... что ещё?

«А вдруг, — подумал испуганно я, — они (кто «они»?) решат, что вся растительность нашей планеты состоит из одуванчиков да лопухов, не увидят ни пальм, ни гигантских кактусов? Ну что ж, сами виноваты, выбрали для считывания информации такого оболтуса, как я!.. Но что же делать? В Африку я в ближайшее время не собираюсь. Идея! — Я даже подпрыгнул. — Поеду в Ботанический сад! Давно там не был... Заодно и сам посмотрю».

Я вышел на станции метро «Петроградская», завернул за неё, пошёл по тихой улице по асфальту. Такой чистый асфальт бывает только весной.

Я купил два билета: в парк и в оранжерею — вошёл за ограду.

До начала экскурсии в оранжерее я ходил по тропинкам парка. Сколько деревьев, кустов, цветов, о которых я не слышал, или слышал, но забыл, или ни разу не видел!

Даже названия у них были замечательные, не говоря уже о цвете прутьев, о форме листьев, — ни один лист не повторяется!

ЧУБУШНИК! ЧЕПЫЖНИК! Они росли рядом, очевидно, из-за сходства названий, хоть друг на друга не походили.

БАГУЛЬНИК. БУЗУЛЬНИК.

ТУЯ. (Видел ли я когда-нибудь ее?)

ПИНИЯ. (Вот она какая!)

Потом я вошёл в оранжерею — там было душно и влажно.

«Вот так, значит, в тропиках!» — подумал я (и передал информацию).

Оранжереи были высокие, старинные, с витыми железными креслами, стоящими в зарослях. Я, задыхаясь от возбуждения, носился от одного потрясающего растения к другому, переспрашивая экскурсовода, если не успевал услышать, что он сказал.

Папоротники — самые древние растения на земле. Сначала шарик, потом он раскрывается, пальцы поднимаются всё выше, и наконец вся «ладонь» папоротника развернута!

Папоротниковые леса встречаются только на Борнео. (Надо съездить!)

ЭПИФИДИИ!.. Олений рог! Присасывается основанием к другому растению, отмирающие нижние листья служат почвой и удобрением! (Умно!)

Сухие, пожелтевшие и скрученные на кончиках вееры пальм! Туловище пальмы покрыто ярко-рыжими волосами, словно там неподвижно сидит мартышка. (Забавно.)

ФИНИКОВАЯ ПАЛЬМА. Финик — самая калорийная еда. (Питаюсь только финиками — решено!)

ХЛЕБНОЕ ДЕРЕВО... (Хорошая штука!)

МОЛОЧАЙ — мясистая ядовитая путаница толстых зелёных прутьев. Используется для оград. Хранит влагу в виде белого сока, — там, где они растут, по девять месяцев не бывает дождей.

СЛОНОВЫЙ КАКТУС — листья толщиной с доску!

ОПУНЦИЯ! (Одно название чего стоит!)

ФИКУС — с листьями в виде бокалов. (Остроумно.)

АГАВА. (Бутылка!)

ХИННОЕ ДЕРЕВО. (Бр-р!)

ТАКСИКАРА — дерево-артиллерист! Стреляет своими плодами на гигантские расстояния! (Ложись!)

Мелкими красивыми листьями покрывает камни ВЕНЕРИН ВОЛОС... растёт только в брызгах водопадов... (Неплохо устроился!)

ШОКОЛАДНОЕ ДЕРЕВО — ярко-жёлтые плоды.

АНЧАР.

БАНЬЯНА — одно дерево может занимать гектар.

ГЕВЕЯ-КАУЧУКОНОС... (Понимаю!)

Бамбук, банан — это так, мелочь, считается травой.

Тут ко мне привязалась оса — я спрятался от неё в зарослях лиан.

Потом я как-то отстал от экскурсии. Внимание моё привлекла маленькая дверь с манящей надписью: «Посторонним вход воспрещён!» Я вошёл туда. Оранжерея была низкая, душная, с ржавыми потёками на наклонных стёклах. Где-то вдалеке дребезжало радио. На железной кровати, развалившись, как человек, закинув ноги на спинку, спал кот.

Через эту оранжерею я вышел на улицу.

Но и на улице была уже жара, как в оранжерее. На раскрытом окне первого этажа у ржавого подоконника лежали подушки.

Я достал из кармана монеты, направился к автомату газированной воды. Трёхкопеечная монета выскользнула из влажных пальцев, покатилась по кругу, собираясь, видимо, соскочить с тротуара. Я быстро наступил на неё — и она вдруг воткнулась ребром в мягкий асфальт. Я радостно захохотал. Колоссально! Никогда раньше не случалось такого!

И вдруг понял я: и наша жизнь старается, чтобы показать себя интересной, необычной, весёлой, чтобы понравиться другой цивилизации (через меня).

— Ну и дела развернулись! Ну и дела! — бормотал я.

Чтобы передохнуть, я ушёл с солнцепека в холодную мраморную парадную. Там было прохладно, тихо, перед глазами в темноте поплыли кольца, похожие на полупрозрачные срезы лука.

Уже лёжа в кровати, я не спал, а всё думал: что ещё можно показать другой цивилизации про нашу жизнь? Воспоминания! Они ведь тоже годятся?

Я начал вспоминать, как мы прошлым летом ездили с мамой на юг. Я вспомнил, как поезд долго стоял в поле у светофора и вдруг машинист, потеряв терпение, выскочил, выхватил у крестьянина косу и начал косить.

Интересно, они — из тёмной комнаты — улыбаются сейчас так же, как я?

Выплыла ещё одна южная картинка. Я сижу, расставив ноги, на каменистом покатом берегу, выгребаю из-под себя сероватые круглые камни, они со стуком катятся вниз. Сначала выгребаются только сухие (на ладонях от них остаётся налёт мела), потом идут камни мокрые, тёмные. Среди них всё чаще появляются полупрозрачные сороконожки-мокрицы, упрыгивающие вдруг куда-то мощным прыжком...

На следующий день было воскресенье. Устав вспоминать, что я знаю ещё, я раскрыл старый журнал «Нива»... Пусть поработает за меня, а они пусть посмотрят, какая жизнь тут была раньше, до меня...

Печальная картина: «Дуэль».

Посреди какого-то амбара стоит раздетый по пояс брюнет с усиками, вытирая кровь со шпаги, а второй дуэлянт, откинув голову, лежит на руках друзей.

Картина: «Отбор жемчуга».

Скорбная, бедно одетая красавица перебирает изящными пальцами жемчуг в корытце, а над ней стоит страшная старуха и грозно смотрит.

Перевернул сухую страницу.

«Краска для волос «Прима-Индиан»! Быстро, прочно и натурально окрашивает волосы в чёрный, тёмно-русый и русый цвета».

Да ну!

Я отбросил журнал. Журнал этот хихамары, я думаю, могли прекрасно найти и посмотреть без меня... Но они почему-то связались со мной, им нужно зачем-то знать, что знаю именно я... а что я знаю такого, чего не знает никто?!

Я вспомнил вдруг, как года в полтора я ходил по двору на качающихся ногах, шаровары подгоняли меня, раздуваясь, как паруса. В руке я нёс стульчик с круглыми шишечками над спинкой, в другой руке бутылочку с соской и сладким чаем. Примерно за полчаса я добирался до угла двора, освещённого солнцем, ставил прочно стульчик, садился и, закинув голову, пил чай.

Вот... это помню, наверное, только я, но важно ли это?

Потом я вдруг вспомнил совсем недавнее, и снова, как и тогда, обида колыхнулась во мне.

Был адский холод — тридцать два градуса. Я шёл мимо школы, и пар, естественно, валил изо рта. Наш завуч Зоя Александровна увидела этот пар и решила почему-то, что это дым!

Помню, меня вызвали на педсовет и долго требовали, чтобы я бросил курить. В конце концов пришлось дать такое обещание — хотя я в жизни до этого не курил!

Осталась обида и вспомнилась сейчас.

Сперва я хотел остановиться: зачем хихамарам знать, что не всё у нас так уж радостно? А потом махнул рукой: пусть знают всё, что я знаю.

На кухню, где я сидел в одиночестве, вошёл отец. Шутливо сморщившись, как это он любил делать, он посмотрел на меня, потом сел рядом со мной.

— Чего ты тут пришипился, а? — улыбаясь, проговорил он.

Я вспомнил тут, что слово «пришипился», в смысле «притаился», говорят почему-то только в нашей семье. Когда я однажды употребил это слово в школе, все долго хохотали и не могли успокоиться. Было и ещё несколько слов, которые я слыхал только дома. Например: «чувяки», «наничку» (в смысле «наизнанку»). Наученный горьким опытом, я этих слов почти уже не употреблял и почти забыл. Скоро вырасту взрослый и вообще их забуду — и значит, что-то, присущее только нашей семье, исчезнет навсегда.

— Пап, а откуда мы приехали? — спросил я.

— А ты что, забыл, что ли? — обрадовавшись, что можно поговорить (последнее время мы всё молчали), заговорил отец. — Из Казани мы приехали, когда тебе года ещё не было! Совсем не помнишь ничего про Казань?

Что-то я помнил, смутно... как в плетёной коляске на полозьях еду с горы. Тёмное небо, белый снег. Было это со мной или причудилось? Уже не отличишь! Сами пренебрежительно относимся к своим воспоминаниям, к своей жизни, а потом ещё жалуемся, что нам скучно!

— А я рассказывал тебе, как я в молодости головой стекло разбил? — весело спросил отец.

— Нет! Не рассказывал! — сказал я.

— Однажды, это до тебя ещё, мы в Алма-Ате жили, пошёл я на почту посылку получать. Сунулся я в окошко, протянул квитанцию. Почтальонша говорит мне: «Сюда пройдите», — я пошёл вдоль барьера. Она остановилась вдруг, стала посылки разбирать. А я решил почему-то, что и здесь окошко, сунулся, вдруг слышу — звон.

Мы с отцом захохотали. Вот, оказывается, как. И такой факт из отцовской биографии мог бы бесследно исчезнуть, не поговори мы сейчас! И как многое, если подумать, исчезает, а ведь жизнь каждого человека неповторима!

— А... войну ты помнишь? — спросил я.

— Крайне смутно, — улыбнулся отец. — Ведь я же за год до войны родился.

— И что, был когда-то таким же, как я?

— Даже меньше! — улыбнулся отец. — Во всяком случае, когда война шла, гораздо моложе был, чем ты сейчас!

— Ну и помнишь что-нибудь?

— Одну только картинку. На площади пушка стреляет с высоко задранным дулом — и мы, ребята, тут же сидим, на скамейке. Как командир руку поднимет — мы смеёмся и уши ладонями закрываем, чтобы не оглохнуть. Вот это помню, а больше ничего.

— Но как же вы рядом с орудием сидели? Ведь если бы противник ударил, от вас бы кусочки полетели.

— Вот этого не знаю, — сказал отец. — Что сидели — это я помню, а как и почему — не скажу.

Мы помолчали. Вошла мать.

— Чего это вы тут пришипились в темноте? — спросила она.

— Да так... вспоминаем тут жизнь, — сказал отец. — Свет не зажигай, пусть так.

— И ты жизнь вспоминаешь? — улыбаясь, спросила мама. Рука её опустилась мне на голову.

— Ага. И я.

— И есть что вспоминать?

— Ага.

Я любил, когда мы так сидели в темноте и вспоминали, но мы не делали этого почему-то уже давно, года четыре или пять, я почему-то стал стесняться рассказывать что-либо родителям.

— А я рассказывала тебе, как мы с отцом чуть не угорели однажды? — спросила мать.

— Нет, не рассказывала! А когда это было?

— Давно, когда тебя не было ещё!

— А где же я был тогда?

— Вот это неизвестно... Нигде! — улыбнулся отец.

— Так вот, — вспомнив о своём, заговорила мама. — Лет по двадцать было нам тогда, работали мы на селекционной станции, обогревались печкой. И вот однажды проснулась я, чувствую — задыхаюсь. Поднялась и сознание потеряла!

— Ну... и как же вы?

— Ну, тут и я проснулся! Мог бы и не проснуться, между прочим! — сказал отец. — Встал и тут же упал. Только мой длинный рост нас спас: падая, я головой окошко разбил! Морозный воздух пошёл, как-то мы отдышались. Выползли потом на крыльцо и остаток ночи там просидели.

— Холодно было?

— Да... холодновато. Но в дом возвращаться страшно было. Так и сидели, дрожа, до утра! — отец засмеялся.

— Да-а! — сказал я отцу. — Мастер ты, головой стёкла бить!

— Ну! — отец гордо выпятил грудь. — Мастер спорта!

А если б не разбил я стекло тогда... глядишь — и тебя бы на свете не было!

Потрясённый этой простой мыслью, я молчал.

— Да брось ты на ночь глядя ужасы рассказывать! — улыбнулась мать.

Меня подмывало рассказать им всё: о тёмной комнате, о страшных снах, о той нагрузке, что легла на меня.

Мы молчали. Раздался звонок. Отец открыл.

— Дружок твой к тебе пришёл! — проговорил отец, и они с матерью ушли.

— Ну как ты? — шёпотом спросил меня Гага.

— Тяжело, честно говоря, — признался я. — Если действительно целая галактика на меня смотрит, то тяжело!

— А почему ты решил, что целая галактика? — проговорил Гага. — Может, один всего, такой же малохольный, вроде тебя? Грустно ему стало, он и связался с тобой!

— Один, говоришь? — я помолчал. — А может, ни одного? Может, это всё придумали мы? Обычная комната, ничего в ней нет! Страшные сны и раньше мне снились, — вспомнил я... — Врачей на осмотрах и прежде я удивлял... Может, и нет ничего такого, всё мы придумали?

— ...Испугался! — проговорил Гага. — Так я и знал, что ты испугаешься.

— Чего пугаться-то? — разозлился я. — Чего нет?

— Ах, так? — Гага обиженно поднялся. — Ну пошли тогда туда... в тёмную комнату!

Я вздрогнул.

— Нет! Ни за что! Если хочешь — иди, а с меня хватит. Я уже достаточно хлебнул с этой комнатой! Всё!

— Значит, возвращаемся к убеждению, что всё обычно и неинтересно? — усмехнулся Гага.

— Да! — сказал я. — Лучше уж спокойно и неинтересно, чем в напряжении таком, как я живу!

— Ну хорошо. Спокойной тебе ночи тогда! — иронически проговорил Гага и ушёл.

Но как, видимо, Гага и хотел, ночь эта получилась не очень спокойная.

Почти сразу же мне приснился сон: я стою с протянутыми вперёд руками в полной темноте и Гагин голос (его самого не видно) тихо бубнит мне на ухо, что вот он получил новую квартиру, но окон в ней пока нет и света — тоже.

— Пока можно только потрогать её руками... хочешь? — говорит Гага. — Пошли!

Двигая руками перед собой, я иду по этой комнате, которая оказывается вдруг бескрайней, бесконечной!

— Сюда иди... сюда, — слышится Гагин голос всё тише.

Второй сон был вроде бы простой: мне приснился наш второй двор, в который я давно уже не заходил: кирпичные, выщербленные стены, заросли чертополоха и крапивы, огромные катушки из-под кабеля, на которых мы так любили в детстве кататься. Всё это было освещено солнцем и почему-то вызвало во сне такой прилив счастья, что я проснулся в слезах.

Войдя в класс, я сразу же заметил, что Гаги нет. Сердце как-то булькнуло, застучало. Я вспомнил его лицо в момент нашего расставания у меня на кухне... потом мне вспомнился сон, и я разволновался ещё сильнее.

— Где дружок-то твой? Всё открытия делает? — подошёл к нашей парте Маслёкин.

— Нет, серьёзно, что с ним? — глядя на часы (без одной минуты девять), спросил Долгов.

— Да проспал, наверно! — беспечно ответил я. — Вчера до часа ночи... приёмник паяли!

— Интуиция мне подсказывает, что он вообще не придёт, — почему-то шёпотом проговорил Долгов.

— Почему это? — спросил я.

— Извини, но по вашим лицам давно было видно, что вы что-то серьёзное затеяли! Может, вообще самое серьёзное из всего, что вам в жизни предстоит сделать, — сказал Долгов.— Но вот что вы с друзьями не делитесь — это плохо!

— Да чем делиться-то? — «непонимающе» сказал я.

— Ну-ну! — злобно проговорил Долгов. — Давайте-давайте! То-то я гляжу, вас пятьдесят процентов уже осталось!

— Что значит — пятьдесят процентов? — заорал я. — Ты соображаешь, что говоришь, — «пятьдесят процентов»?! Говорю тебе: проспал Гага, сейчас придёт. Да и сам подумай-ка трезво: ну что может произойти в наши дни? Холеры в наши дни уже нет! Даже дорогу по пути в школу не переходим! Так что оставь свои шуточки при себе! Всё в полном порядке у нас!

— Поэтому ты так раскричался, — проницательно усмехнулся Долгов.

— С ума сходят люди! — умудрённо проговорил Маслёкин. — Вместо того чтобы джинсы себе приличные раздобыть — исчезают куда-то, а тут волнуйся за них!

— Ты-то волнуешься?! — закричал я. — Да тебе хоть... луна с неба исчезнет — ты не почешешься! Ведь тебе ничего не нужно, кроме кассетника? А что такое электрон, знаешь?!

— Знаю, ясное дело! — зевнул Маслёкин.

— Никто этого не знает. Никто, ясно тебе?

— И... Игнатий Михайлович? — потрясённо проговорил Маслёкин.

— И он не знает, представь себе!.. А что такое бесконечность?

— Это... новая дискотека такая? — проговорил Маслёкин.

— Дискотека! — проговорил я. — Бесконечность... это то, на чём самые великие люди... головы ломали! Ведь должна же Вселенная кончаться где-то?

— Должна, — согласился Маслёкин.

— Но за этим концом, за этой стенкой... что?

— Не знаю...

— Вот именно! Если б ты знал, то давно уже президентом Академии бы стал! Ну... видимо, за стенкой этой ещё что-то?

— Видимо, — кивнул Маслёкин.

— А за этим «чем-то» что-то ещё?

Маслёкин кивнул.

— Ну и как же всё это кончается? — проговорил я. — Не думал?

Маслёкин медленно покачал головой.

— Так что, — проговорил вдруг он. — Гага... в бесконечность, что ли, ушёл?

Все оцепенели вокруг. Правильно говорят: «Устами младенца глаголет истина».

Раздался звонок.

— ...А где Смирнов? — оглядывая класс, спросил Игнатий Михайлович.

— Он отсутствует! — опередив дежурного, вскочил я. — Он, наверное, заболел! Можно мне навестить его?

— Что... прямо сейчас? — Игнатий Михайлович изумлённо посмотрел на меня, и мой вид его, вероятно, напугал. — А что с ним?

— Он в бесконечность упал! — пробасил Маслёкин, пытаясь всех рассмешить или хотя бы поднять настроение.

— Он дома сейчас? — спросил Игнатий Михайлович.

— Да, — сказал я, всей душой надеясь, что это именно так.

— Ну иди, — сказал Игнатий Михайлович.

Я выскочил из класса. На широкой мраморной лестнице чуть было не столкнулся с директором — он испуганно отстранился и посмотрел на меня с удивлением.

«Рухнула моя школьная карьера!» — мелькнула мысль.

Я вбежал в наш двор, глянул на стекло тёмной комнаты (оно красиво отражало белое облачко), поднялся по Гагиной лестнице, походил, остывая, по площадке... если всё в порядке — тьфу-тьфу! — нечего своим видом сеять панику!

Осторожно позвонил. Раздалось бряканье замков — и по лицу Гагиного отца я сразу понял, что худшие предположения подтверждаются.

— Нет? — сразу спросил отец и тут же махнул рукой: — Ну ясное дело.

Мы вошли в их комнату. Мать, подняв голову, поздоровалась со мной.

— Ты в школу заходил? — спросила мать.

Я кивнул.

— Да ты соображай хоть, что спрашиваешь! — закричал Гагин отец. — Ведь крюк-то не поднят на двери, как он мог в школу уйти, если крюк на двери не поднят? Может, и не впускала ты его вчера вечером?

— Да что я, ненормальная, что ли? — закричала Гагина мать. — Спала уже, услышала звонок, пошла, подняла крюк, впустила его. И снова крюк опустила.

«Что они говорят? — подумал я. — У них сын пропал, а они повторяют — крюк, крюк!»

— Так значит... он в квартире где-то сейчас? — подсказал я.

Мать вздрогнула. Отец гневно отмахнулся рукой.

— Где в квартире-то? Скажи лучше, что не впускала его вчера, не удосужился появиться твой сынок! А теперь выгораживаешь его, а зачем? — Отец в основном нападал на мать, я как-то оказывался тут ни при чём.

— Да впускала я его!

— Прекрати! — Отец грохнул по столу.

«Да-а... понимаю теперь, почему Гага так в тёмную комнату стремился!» — подумал я.

— Вот вы говорите «крюк», — осенило вдруг меня. — А как же сосед ваш, кочегар, к себе попадал, когда поздно приходил?

— А это уж не наше дело! — ответила мать. — Мы закрывали дверь на крюк и ложились спать! Как он там попадал — не наше дело.

— Так, выходит, ещё какой-то вход в вашу квартиру имеется?

Отец и мать Гаги испуганно застыли.

Чувствовалось, мысль о том, что как-то можно пробраться в их квартиру, их пугала гораздо сильнее, чем исчезновение сына.

— Так где ж ход-то? — засуетилась мать. — В его комнате, что ли?

— Ну да! — сказал отец. — Видно, из кочегарки есть ход, прямо в комнату его. Мы-то спокойно думали себе, что он в кочегарке ночует каждый раз, а он преспокойно к себе в комнату пробирался!

— Но ведь к себе же! — робко проговорил я.

— Так у нас же общая квартира! — грозно проговорила мать. — Если он сам тайком проходил, — значит, и дружков каких угодно мог приводить!

До них пока что не доходила мысль, что их сын мог уйти этим ходом, их целиком занимало то, что кто-то мог войти в их квартиру. «Да-а! Понимаю Гагу!» — ещё раз подумал я.

— Жаль, что кочегар этот непонятный... комнату свою, наверно, запер... а то поглядели бы мы, что это за ход! — с угрозой проговорил отец. — Да и не одни, а с милицией да с понятыми! — добавил он.

«Ну и люди! — подумал я. — Совсем уже забыли о том, что сын их исчез!»

— Да не закрыта вовсе комната его, — буркнул я, пытаясь дать им понять, куда исчез их Гага, но они коршунами впились в меня.

— А ты откуда знаешь?! — хором проговорили они. — Сам, стало быть, через лазейку к нам в квартиру проникал? Говори! — Они схватили меня за плечи.

— Нет, через лазейку в квартиру не проникал! — пытаясь усмехнуться, выговорил я. — Но вот через квартиру в «лазейку» пытался проникнуть.

— А! — Гагин отец отмахнулся от моих слов как от бессмысленной болтовни (для них важно было лишь то, что касалось проникновения в «их» квартиру). -— Надо квартуполномоченного вызвать, да заколотить комнату его, да запечатать! Чтоб никому неповадно было ходом этим пользоваться!

— Но там же... Гага! — выговорил я. — Как же он вернётся?

— В дверь пусть возвращается, как все люди! — сказала мамаша. — А лазейками только воры пользуются, с которыми он, видно, и связался! — Она почему-то злобно глянула на меня.

Дальше спорить с ними было бесполезно.

— Так что в школе сказать, где Смирнов? —спросил я.

— Скажи, из дому убежал! — сказал Гагин папаша.

— Прощайте! — сказал я, вышел из их комнаты и быстро и бесшумно пошёл к комнате кочегара. Тихо, стараясь не скрипнуть дверью, вошёл туда, остановился перед распахнутой дверью в тёмную комнату.

«Так. Кое-что понятно, — подумал я. — Не доказано ещё, имеется ли в тёмной комнате выход в другие галактики, но что она тайной лестницей соединяется с подвалом — это теперь понятно. Так что Гага, вернее всего, не в другом времени и пространстве пребывает, а просто в подвале заблудился. Тоже не такое уж приятное дело, но всё же лучше в подвале заблудиться, чем в бесконечности!»

И я вошёл в тёмную комнату... Долго и медленно ходил там, вытянув руки, нашаривая ногой путь перед собой, и вот нога моя вдруг оступилась, голова встряхнулась, зубы лязгнули... Так! Действительно — углубление в полу! Первая ступенька! Стоя на ней одной ногой, я присел, стал другой ногой нащупывать следующую ступеньку... страшно было опускать свою собственную ногу в неизвестность! Есть! Вторая ступенька неожиданно оказалась чуть сбоку, лестница спускалась и поворачивалась, была, видимо, винтовой. Я спустился на вторую ступеньку, на третью. Сердце стучало в горле. Я спускался в сырость и в холод... в подвал... или куда-то в новую неизвестность?

Как я уже, кажется, говорил, время в темноте изменяется. Сколько я спускался по этой лестнице? Не знаю! Казалось, очень долго.

Наконец я вступил на ровный — теперь уже каменный — пол. Ура! Значит, действительно есть лестница из комнаты в подвал. Самая большая радость: когда возникает что-то вдруг в твоей голове, поначалу кажется дикостью, а потом вдруг подтверждается! Я теперь понимал, какое ликованье испытывает учёный, когда один на всём свете вдруг представляет что-то, а потом это что-то находит, именно такое, как представлял!

Так и с лестницей — сначала я придумал её, а потом она действительно обнаружилась, в полной тьме!

Я пошёл вперёд по тёмному коридору. Коридор этот, как я чувствовал по запаху, был уже знакомый, почти домашний, — тот самый, что вёл от кочегарки к тёмному залу. Я шёл уже быстро и небрежно, почти не протягивая руки вперёд, — ну что может быть неожиданного в этом коридоре, можно сказать, уже родном?

А вот и родная бездна: повеяло оттуда холодом, волосы зашевелились.

Взял я фонарик в зубы, повис на краю обрыва... Тогда-то мы хоть с верёвки прыгали — всё-таки не так высоко! Пошарил — может, найду нашу верёвку? Не нашёл! Ну что ж, хочешь не хочешь, а надо прыгать! Я разжал пальцы и полетел вниз, волосы развевались!

Приготовился в воду плюхнуться, заранее сжался от холода, но вместо того трахнулся вдруг ступнями о каменный пол! Весь скелет перетряхнуло!

«Вот так! — подумал я. — Ушла отсюда вода! Другая геологическая эпоха тут наступила. И я это открыл! Большой успех юного учёного!» — Я стал от радости хохотать, и со всех сторон гулкое эхо пришло: значит, не бесконечный этот зал, имеет стены! Это ещё больше приободрило меня!

Пошёл вперёд. Приятно: твёрдый камень под ногами, иногда в темноте блеснёт маленькая лужица. Потом вдруг увидел перед собой круглую колонну, долго смотрел на неё, потом понял: та самая труба с крышкой-люком наверху, на котором мы отдыхали, когда плыли!

Дальше двинулся, пешком идти гораздо быстрее оказалось, чем плыть. Вот и стена передо мной поднялась. Поискал по стене, нашёл впадины, которые мы вырубили, вот они: всё знакомое и родное!

Но где же тут Гага? Куда исчез?

— Га-а-а-га-а-а! — я завопил.

Только эхо, и то далеко не сразу, ответило мне... Куда же запропастился он, тут вроде и заблудиться-то негде?!

Полез по стене вверх. Всё привычно уже.

Взобрался, передохнул.

Дальше коридор пошёл, тоже уже знакомый, со знакомым уже запахом: холодом пахнет, запустением, пылью.

И как и помнил я, за поворотом свет показался: тёмный прямоугольник, обведённый лучистой щелью... дверь!

Добежал до неё, толкнул — она со скрипом открылась! Всё, как и в прошлый раз, — даже неинтересно! Над дверью высокая крепостная стена нависает, впереди — узкая полоска песка, ивовые кусты у воды. Переплыл воду на плавающем столе, как тогда, когда мы с Гагой сюда пришли...

Но где же он? Куда исчез?

Посмотрел я на «окна в землю» — старые оранжереи, на фундамент старого дома, заросший цветами, — всё так же, как и тогда... Но где же Гага сейчас, вот загадка!

И стёкла, и кирпичи многозначительно молчали.

Я дальше пошёл, на небольшую горку поднялся и там трамвай увидал — обыкновенный трамвай тут ходил, номер 11!

И, дождавшись обыкновенного этого трамвая, я сел на него и минут через десять входил уже в наш двор.

Гагина мать смотрела в окно на меня, и по лицу её я понял, что ничего не изменилось.

Я пошёл к себе домой, в прихожей посмотрел в зеркало — и ахнул! Вот, оказывается, почему все в трамвае смотрели на меня с таким изумлением! Поседел! Совершенно поседел! Я провёл ладошкой по голове — и поднялось белое облачко... штукатурка! Вот оно что!

Я собрался было пойти в школу, ещё можно было поспеть к последнему уроку, но потом решил всё-таки остаться. Ведь если Гага появится, — в первую очередь, ясно, ко мне придёт!

Я походил нервно по комнате, уселся к столу. Учёба (я, конечно, извиняюсь) не лезла в голову. Я переложил себе на стол толстую зеленоватую пачку журналов «Нива», стал, усмехаясь, — всё-таки есть что-то смешное в прошедшем времени! — читать рекламные объявления, окружённые рамочками и виньеточками, — читать сейчас что-либо более серьёзное я не мог.

«Известна ли вам парфюмерия «Идеал»?

«Не знакома, — подумал я. — Но охотно познакомлюсь!»

Ниже — распущенные волнистые волосы красивой девушки служили рамкой такого объявления:

«Перуин» идёт навстречу желанию всех людей иметь РОСКОШНЫЕ ВОЛОСЫ и освобождает людей от столь тягостного выпадения волос».

Замечательно!

«Бритвы отличной шлифовки и лучшей стали. Безопасные бритвы «Стар». Полные бритвенные наборы! Иллюстрированный каталог высылаю бесплатно».

«Пока ещё не бреюсь, — подумал я. — Но буду иметь в виду!»

«Гематоген д-ра ГОММЕЛЯ!

Слабые или уставшие в учении дети, нервные и переутомившиеся, легко раздражающиеся! Аппетит увеличивается, душевные и телесные силы повышаются, вся нервная система усиливается!»

Вот это для меня в самый раз!

«Лучшее средство для истребления крыс и мышей!»

Вот это ни к чему!

«САМОКРАСЯЩИЕ ГРЕБЁНКИ «ФОР» красят волосы в любой цвет. Стоимость — 2 р. 50 коп.».

Вот такие штуки хорошо бы иметь! На одном уроке я появляюсь абсолютно чёрный, на другом — ослепительно рыжий!

Бешеный успех, в том числе и у Ирки Роговой!

«Машинка для МАССАЖА ЛИЦА изобретателя Генриха Симмонса».

Тоже неплохо иметь такую вещь! Тебя вызывают к доске, а ты деловито так говоришь: «Одну минуту! Сейчас я только закончу массаж лица!»

Огромная узорчато-фигурная цифра «4», к ней пристроена надпись. Получается, стало быть, следующее:

«Уже 4 поколения опытных хозяек стирают мылом А. Д. Жукова».

Нет, нынешние поколения хозяек, насколько мне известно, мылом Жукова не стирают!

Ниже — красавец с усами до ушей и подпись:

«Остерегайтесь подделок! УСАТИН А. ГЕБГАРДТА!

Даёт всяким усам удивительно изящную форму и сохраняет глянец и мягкость. Даже самые маленькие усы делаются большими и густыми. Флакон стоит 1 руб.».

Да-а... не слабо! Появись я с такими усами в школе — это была бы сенсация!

«За этими и другими покупками обращайтесь на склад ТОВАРИЩЕСТВА ПАРФЮМЕРНОЙ ФАБРИКИ провизора А. М. Остроумова.

Караванная, 16».

Тут я выронил журнал, расклеенные странички рассыпались.

Караванная, 16! Это же наш дом! Наша улица называлась раньше так — Караванная! По ней, видимо, шли караваны и везли товары!

Самокрасящие расчёски! Флаконы с «Усатином»! И ещё — я прочитал на поднятой с пола странице:

«Гармонии однорядные»!

«Пишущие машинки» „Идеал“».

«Атласы звёздного неба».

«Пианино фабрики „Оффенбахер“».

Интересно, из верблюдов состояли караваны или не только из них?!

— Бабушка! — Я побежал с листочками журнала на кухню. — Оказывается, в нашем доме был склад «Товарищества парфюмерной фабрики провизора А. М. Остроумова»!

— В нашем доме много чего было! — невозмутимо проговорила бабушка, снимая пену с бульона.

— Но как же! — закричал я. — Этого же никто не знает! Я первый это открыл!

— Да, может, кто-нибудь и знает, но, вернее, забыли уж все! — вздохнула бабушка. — Что пять-то лет было назад — многие не помнят, а тут — целых восемьдесят лет прошло. Уж некому и помнить!

Ну, колоссально, что это я узнал! Куда же Гага запропастился? Я бегал по двору, пытаясь что-то разглядеть в окнах тёмной комнаты, но там, как и обычно, была тьма.

Тут я разглядел ещё одну удивительную вещь в нашем доме: окно первого этажа, за которым жили Маслёкины, было вовсе не окном, а дверью до самой земли, которую Маслёкины, правда, никогда не открывали. Понятно теперь, что это за дверь: как раз через неё провизор Остроумов продавал желающим «Перуин», «Гематоген доктора Гоммеля», «Самокрасящие гребёнки „Фор“», «Машинки для массажа лица», «Усатин А. Гербардта».

Во двор входили кавалеры с усами жиденькими и короткими, а выходили с пушистыми чёрными усами до ушей!

Вот она, эта волшебная дверь! Ещё одно открытие! И не с кем поделиться! Ну где же Гага?

Около двенадцати я лёг спать, но всё вздрагивал от малейшего шороха — вдруг Гага из места своего пребывания даст сигнал?

И действительно, вдруг кто-то коротко, отрывисто постучал по трубе отопления. Я резко вскочил, прислушался. Но стук этот больше не повторился... Видимо, это не он. Мало ли кто может задеть по трубе? Тот же двухлетний братец Маслёкина часами барабанит по батарее, собираясь, как и сам Маслёкин, сделаться ударником в рок-группе.

Было тихо. Я пригрелся под одеялом, засыпал. Уже в полусне я вдруг вспомнил, как в возрасте лет двух, засыпая у этой же батареи, казавшейся тогда мне огромной, и слушая таинственное бульканье в ней, представлял себе, что в трубах, идущих к батарее, живут рыбки и долго стоят в длинной очереди в трубе, чтобы попасть наконец в батарею и порезвиться, поплескаться на просторе.

Уже засыпая, я думал, передавать про рыбок хихамарам или не передавать — ведь на самом деле рыбок там, ясное дело, нет. Но ведь и хихамаров, конечно же, нет, пришла успокоительная мысль, и я совсем уже погрузился в сон.

Во сне я снова оказался в подвальном коридоре, у винтовой лестницы, поднимающейся в тёмную комнату. Постояв, я вступил на первую ступеньку, потом на вторую. В руке я держал почему-то свечу, и пламя её, когда я пошёл, качнулось ко мне. Я заслонил свечку рукой — ладонь стала красная, почти прозрачная. Было очень страшно, но слегка успокаивала мысль, что это всё-таки сон, в крайнем случае можно проснуться.

Я шёл по винтовой лестнице, поворачиваясь, и вдруг голова моя оказалась в комнате, ярко освещённой луной. Вот она наконец-то, эта комната, наконец-то я ясно её вижу, хотя и во сне!

Глядя на стены, смутно различимые в лунном свете, я шёл по комнате, и вдруг сердце моё прыгнуло как лягушка и дико заколотилось. Ужас сковал меня — и он был особенно силён потому, что я не понимал его причины. Произошло что-то страшное, но что — я сразу понять не мог. Я посмотрел на руки, на ноги, ощупал лицо — всё вроде бы нормально. Я повернулся к окну и оцепенел: на небе был другой месяц! Когда я только вошёл в комнату, месяц был повернут серпом вправо, как дужка в букве «Р», — это обозначало, что месяц растёт. Теперь же серп был направлен влево, буквой «С», — это означало, что месяц сходит.

Я вернулся с колотящимся сердцем к тому месту в комнате, в котором я заметил это изменение, сделал шаг назад — снова «Р», шаг вперёд — снова «С».

Что же менялось так сильно и страшно в момент этого перешагивания, — так сильно, что даже месяц на небе менялся?!

Я вытер пот. Потом решительно пошёл вперёд, сдвинув тяжёлую занавеску, увеличил щель и посмотрел: пейзаж за окном был абсолютно мне незнаком!

Стены, замыкающей наш маленький уютный двор, не было — ровное поле, заросшее странной травой, шло до горизонта. На горизонте через равные промежутки стояли высокие сооружения (дома?), покрытые чем-то блестящим, но без окон.

Я постоял у стекла, потом толкнул рамы, и они со скрипом открылись. Было душно, но дышать, к счастью, было можно — значит, воздух в то время (через сто лет? Через тысячу?) будет таким же. Уже хорошо!

Я посмотрел, высунувшись из окна, вниз, во двор: трава была высокая и нигде не помятая: давно уже никто не проходил по нашему двору!

Сердце снова заколотилось со страшной силой! Что же произошло? Под самым окном была привинчена каменная доска, и какие-то буквы, наполовину стёршиеся, были на ней. Свесив голову, я стал разбирать надписи на этой доске. Но вниз головой читать буквы было трудно: кровь прилила к глазам — зачем нужны такие подробности во сне, не понимаю!

«В этом доме жил...»

Сердце у меня снова заколотилось. Кто же, интересно, успел после нас в этом доме пожить? И такое печальное, если вдуматься, слово «жил».

«В этом доме жил и работал...»

Как это он работал, не выходя из дома?

«В этом доме жил и работал великий... учёный...»

Ого!

«В этом доме жил и работал великий учёный Мосолов».

Это же я, великий учёный, жил и работал здесь! Я наклонился ещё ниже, почти вывалился из окна и увидел:

1972 —

Изо всех сил, резко я рванулся назад, чтобы не видеть второй цифры, за тире. Но всё-таки я успел увидеть её!

В ту же секунду я оказался у себя в комнате, сидел на тахте, вытирая с лица и шеи пот.

Ну и сон! Замечательно. Спасибо. Мало кому удаётся заранее увидеть свою вторую цифру — и мне удалось. Спасибо тёмной комнате за это. Благодарю!

Я нервно ходил по комнате, время от времени пытаясь успокоиться, говоря: «Ну это же так! Ерундиссима! Сон!» Но тут же волнение снова находило на меня: «Ничего себе — сон!»

Чтобы как-то всё-таки успокоиться, я оделся, тихо прикрыв дверь, спустился во двор.

Я ходил по двору из угла в угол, как приятно всё-таки видеть его хоть и в неказистом виде, но в привычном. И никакой доски, к счастью, на нём не висит, и никакой великий учёный, к счастью, не проживает!

Иногда я поглядывал, отрывисто и невнимательно, страшно было внимательно глядеть, на окно тёмной комнаты. Но сейчас оно ничем не выделялось: тёмными комнатами сейчас были все.

Потом я глянул, быстро отдёрнул голову: «Нет-нет. Ничего не видал. Ничего!» Потом, не сдержавшись, снова поднял глаза: за стеклом тёмной комнаты горел огонёк — разгорелся, покачался, потом согнулся набок и погас.

Та-ак! Замечательно. Новые дела! Значит, успокоительные мои мысли насчёт того, что, мол, самая обыкновенная комната, ничего таинственного в ней не происходит, — значит, мои успокоительные мысли снова рухнули!

Лезть туда снизу, через подвал? Нет уж, увольте!

Я вошёл на Гагину лестницу, поднялся на чердак, с чердака на крышу. Наша верёвка была обмотана вокруг трубы, намокла, загрязнилась. Когда я её нервно сжал в кулаке, тёмная вода потекла по запястью. Я обвязал верёвку вокруг живота, затянул так, что не вздохнуть (ничего! Главное крепко!). Всю длину верёвки намотал между локтем и кулаком (никто сейчас меня не страховал — Гаги ведь не было). Сначала я встал на краю крыши на колени, сердце билось как пойманная рыба, потом, держа верёвку натянутой, стал опускать ноги с крыши. Я повисел на натянутой верёвке, потом смотал с локтя первый круг, упал на метр вниз, верёвка выдержала. Потом смотал с локтя ещё круг и ещё приблизился к асфальту на метр, таких метров оставалось до асфальта слишком много! Когда я опускался вниз, вернее, падал на длину очередного мотка, в животе у меня то ли от страха, то ли от сотрясения громко булькало, наверно, весь дом должен был слышать это бульканье и в испуге проснуться!

Я поднял лицо вверх, чтобы увидеть, на много ли спустился. Несколько холодных капель шлёпнуло в лоб. Так, начался дождь, значит, железо на подоконнике будет мокрым, этого ещё не хватало.

Как и в первый раз, я, болтаясь на верёвке, то раскачивался, то крутился волчком, и прекратить этот процесс было невозможно.

Я оказался напротив окна третьего этажа. Кошка, та самая, чёрная с белой головой, сидела среди цветов и не мигая важно смотрела на меня.

Потом усы её шевельнулись, она вроде бы усмехнулась.

Её презрительный взгляд явно говорил: «Это днём вы думаете, что вы главные, но по ночам-то ясно, что главные — мы».

Я, отматывая верёвку с локтя, как можно скорей опустился ниже.

Я уже мог носком ботинка достать до подоконника тёмной комнаты; раскачавшись ещё сильнее, я встал на подоконник, уцепился за раму. Наконец-то я могу как следует заглянуть в тёмную комнату!

Я начал пристально взглядываться в темноту — и в то же мгновение чьё-то белое, искажённое лицо прильнуло к стеклу изнутри!

Не знаю, насколько я потерял сознание, но когда я очнулся, верёвку я крепко держал, но зато раскачивался как маятник между окном тёмной комнаты и окном комнаты кочегара!

Можно, конечно, было попытаться попасть в комнату кочегара... на ведь и она, наверное, замурована теперь Гагиными родителями? Это я помнил, стало быть кое-что я соображал.

Я встал на подоконник тёмной комнаты, поскользнулся и, падая вперёд, надавил ладошкой на раму. Половинки окна разошлись, и я упал внутрь. И сразу же чьи-то руки крепко схватили меня.

Я отключился.

Я очнулся от того, что кто-то сильно меня тряс. «Не буду открывать глаза. Ни за что не открою», — думал я. Но потом в движениях этих рук мне почудилось что-то знакомое. Я открыл глаза — надо мною стоял на коленях Гага.

— Ты? — радостно проговорил я.

— А кто же ещё может тут быть? — проговорил Гага хмуро. — Не знаешь, кто тут вход в мою квартиру замуровал? Вот приходится теперь всю ночь здесь сидеть!

— Не знаю... ЖЭК, наверное, дверь заделал! (Сказать, что вход замуровали Гагины родители, я не решился.)

Я был в тёмной комнате, но сейчас было как-то не до неё — я смотрел на Гагу.

— Ты где пропадал? В другой галактике?

— Да, в общем-то повидал кое-что! — уклончиво проговорил Гага (отвратительная привычка у него — уклончиво говорить). — И тут возвращаюсь, можно сказать, подуставший, и какие-то умники замуровали меня! Не ты это догадался, случайно?

— Нет, — только ответил я. Не хотелось мне как-то подробно описывать мои переживания, уж больно высокомерно он держался!

— Сейчас, я полагаю, не стоит дверь крушить — весь дом разбудим! — проговорил он.

— Я тоже так думаю, — холодно сказал я.

— Тогда что же? Глубокий сон.

— Разумеется, — ответил я.

Мы улеглись прямо на полу.

— Я тут поседел из-за тебя... правда, временно, — всё-таки не удержавшись, сказал я.

— Когда это? — недоверчиво спросил он.

— Когда в подвале тебя искал, в кочегарке, в коридоре, в большом зале.

— А! Так ты по старому маршруту только прошёл! — небрежно проговорил он.

Больше я ничего ему не сказал. Ну и тип! Что ни сделай для него, он презрительно усмехается! Не там, видите ли, искали его!

С удовольствием покинул бы я эту затхлую комнату, оставив неутомимого исследователя подвалов отдыхать в одиночестве!

Мы задремали на полу в разных углах. Даже если во сне наши ноги соприкасались — я тут же торопливо отдёргивал свою ногу!

Утомление последних дней всё же сказалось: мы крепко заснули.

Когда я проснулся, было так же темно. Я поглядел на мои светящиеся часы, и волосы у меня на голове зашевелились от ужаса: одиннадцать часов утра — а тут тьма!

Видно, этот безумец прав: тут действительно другое время!

Потом я услышал, как он просыпается, чмокает губами, вздыхает — разговаривать с ним я не стал. Хрустя суставами, Гага поднялся, пошёл по комнате, потом послышалось какое-то шуршанье, лёгкий звон — и в комнату хлынул ослепительно яркий свет!

— Что это? — закричал я.

— Солнце, — насмешливо проговорил Гага.

Не думал я никогда, что солнце может так потрясти!

— А почему не было его?

— Шторы, — спокойно ответил он.

На всё ещё дрожащих ногах я подошёл, потрогал шторы. Никогда не видел таких: толстые, плотные, они словно специально были сделаны так, чтобы ни капли света не просачивалось в комнату.

— Интересно, — сказал я, ощупывая их. — Похоже... на толстое одеяло. Кому же так нужно было, чтоб совершенно сюда свет не проходил?

Гага пожал плечами.

— И всё-таки странно, — сказал я. — Кто эту комнату замуровал и зачем? Что-то, видно, плохое связано с ней! Странно только, что никто из живущих в доме не помнит ничего.

— Видно, что-то произошло, когда ещё другие люди тут жили, — предположил Гага.

— Думаю, надо осмотреть её — что-то в ней не то!

Долго мы осматривали комнату: поднимали отставшие паркетины, заглядывали за отвисшие, отсыревшие обои. Перелистывали ставший грязным календарь, с верхним листком на нём: 12 марта 1942 года — вот с какого времени, оказывается, никто тут не бывал!

Часа приблизительно через два догадался я открыть чугунную дверцу кафельной печки в углу. На дверце была выпуклая надпись: «Черепов и К°. Железные и кафельные печи». Из открытой дверцы на железный лист перед печкой посыпались осколки битого кирпича — вся «пасть» печи была почему-то набита осколками кирпича. Мы стали быстро выгребать кирпичные осколки и увидели наклонно стоящий в печи шершавый ржавый цилиндр.

Мы долго неподвижно смотрели на него.

— Бомба! — проговорил наконец Гага.

— Ну, молодцы вы! — сказал нам потом наш участковый милиционер (после того как бомбу из дымохода вытащили, и все снова вернулись в дом). — Если бы вы не обнаружили её — могла бы рвануть: может, через сто лет, а может, через неделю.

— А может, и никогда! — проговорил Гага (он явно завидовал мне — ведь это я догадался осмотреть комнату).

— Ну, на это надеяться глупо! — строго сказал участковый. — Бомба — это вам не хухры-мухры! Вы не видели, конечно, а я повидал! По тысяче бомб в день на город падало, и только очень редкие не разрывались, как эта.

— А почему жильцы те не сообщили про неё? — спросил Гага.

— Этого мы не узнаем уже. Испугались, наверное, заспешили. Быстро заперли дверь туда, мебелью задвинули, чтобы никто не вошёл, а сами ушли. Кто-то, может, помнил потом, что есть нехорошее что-то здесь, а что — уже и стёрлось. Так эта комната с той поры и простояла, с мрачной тайной своей.

— А почему она тёмная такая была? — спросил я. — Почему так надо было, чтоб ни один луч света в неё не проникал?

— Да наоборот всё, — усмехнулся участковый. — Делалось, чтобы из комнаты свет не выходил! Светомаскировка была... от вражеских самолётов.

— Ясно теперь! — сказали мы вместе (но я, конечно, на какую-то долю секунды раньше)...

— В известном смысле ты прав, — говорил я, когда мы с Гагой выходили во двор. — Действительно: в комнате этой в другое время попадаешь — примерно на сорок лет назад. Так что где-то ты прав!

— Ну спасибо и на этом! — усмехнулся Гага.

В следующее воскресенье я отдыхал, и вдруг появился взъерошенный Гага.

— Ну что? — спросил он меня. — Ты решил, что это уже всё?

— А разве нет? — удивился я.

— Разумеется, нет! — проговорил он. — Выйдем! Дельце есть!

— Что ещё за дельце? — спросил я.

— Да тут... грубая физическая сила нужна.

— Грубой силы у меня мало.

— Придётся тогда кого-то ещё... в тайну посвящать.

—- В какую тайну?

— Да надо кое-что вынести оттуда.

— Откуда?

— Неважно. Ты идёшь?

— Нет уж, ты скажи, что вынести? Я и так уже вынес немало!

— Да так, пустяки... В одном из дальних помещений подвала удалось странные ящики обнаружить!

— И что же в них странного? — сказал я по возможности спокойно. — Обычный какой-нибудь склад.

— Да нет. Не совсем обычный, — сказал Гага. — Надписи на тех ящиках старинные, с буквой «ять»!

— Ну и что же это за надпись? — Я почувствовал подступающий восторг.

— Да так. Фамилия одна, — уклончиво проговорил Гага.

— Остроумов! — закричал я и радостно захохотал.

Гага оцепенел.

— Ты что же... побывал там? — выговорил он.

— А мне и не надо там бывать! — Я радостно захохотал.— Я и так могу догадаться! Аналитический ум! — Я звонко шлёпнул себя ладошкой по лбу.

Гага стоял совершенно убитый.

— Ну ладно, — я положил ему руку на плечо. — На мою грубую физическую силу ты тоже можешь рассчитывать.

Поскольку предстояло тащить тяжёлый ящик, пришлось и Долгова с Маслёкиным пригласить с нами, — правда не рассказывая всё до конца, — до конца мы и сами не знали. Оба они согласились с радостью — Маслёкин, наверное, надеялся, что в ящиках каким-то чудом окажутся всё-таки кассетные магнитофоны, а Долгов, видимо, рассчитывал получить какие-то данные, которые легли бы краеугольным камнем в основу его будущей диссертации.

Когда мы, уже вчетвером, вошли в ту комнату, — она не была уже тёмной, светомаскировка с окон была снята, — вдруг небо за окном почернело, пошёл снег, — это в конце-то мая! Помню, я испугался, но не очень: всё может быть в нашем климате. Потом мы спустились по винтовой лестнице в подвал.

В полной тьме мы нащупали тяжёлый ящик, впихнули его по лестнице наверх. За окном всё ещё шёл снег. Мы вытащили ящик в коридор Гагиной квартиры — и увидели солнце за окном. «Мало ли что бывает в нашем климате!» — подумал я. Без всякой посторонней помощи, сами, отволокли ящик во второй двор.

Наступил торжественный момент вскрытия. Под крышкой лежала в два слоя гофрированная бумага.

— Классная упаковочка! — замирая, проговорил Маслёкин.

Гага дрожащими руками свернул бумагу в трубку. В фанерных ячейках торчали бутылочки, завёрнутые ещё дополнительно в какую-то сухую растительную плёнку.

— Лыко кокоса! — растерев кончик плёнки между пальцами, авторитетно проговорил Долгов.

Гага развернул первую бутылочку. Все уставились на неё... На зеленоватой наклейке был изображён черноусый красавец и вокруг него извивалась надпись: «Усатин».

— «Усатин Гербгардта», — спокойно проговорил я.— Придаёт всяким усам удивительно изящную форму и сохраняет их глянец и мягкость.

Все молчали. Гага вдруг повернулся и ушёл.

На следующий день, не утерпев, все мы пришли в школу с флаконами «Усатина». Надо сказать, что вещество это не испортилось, — пахло, во всяком случае, очень приятно. То и дело, к зависти девчонок, кто-нибудь из нас вынимал красивый темно-коричневый флакон, со шпокающим звуком выдёргивал пробку и, закатив глаза, с наслаждением нюхал.

— Что это у вас? — озадаченно проговорил Игнатий Михайлович. — Никогда ничего такого не нюхал!

— Тогда мы просто обязаны, — поднялся тут Долгов, наш хитрец, — более того, считаем прямым своим долгом преподнести вам этот изящный флакон!

— Откуда у вас такая редкость? — взяв флакон, изумился Иг. — Жаль, что у меня нет усов!

— А вы отрастите, Игнатий Михайлович, вам пойдёт! — почему-то глянув перед этим на меня, сказала Рогова.

— Потрясающе! Тысяча девятисотый год! Начало нашего века! — восхищался Иг. — Одна такая вещь говорит о времени больше, чем десяток книг!

— Берите, берите! — пробормотал Гага.

— Да нет. Я просто не достоин того, чтобы обладать такой драгоценностью! Я слышал, открывается музей старого быта и техники, — надо отнести флакон туда, думаю, там ничего подобного нет! Кто это разыскал?

Все стали поворачиваться к Гаге.

— Мосолов мне тоже помогал! — глянув в мою сторону, буркнул Гага.

Ночью мне приснилась страшная земля, скатывающаяся по краям, вся покрытая туманом. Из него поднимались полупризрачные столбы, — какой высоты они были, трудно было сказать, — ничего знакомого для сравнения рядом не было. Столбы медленно перемещались в тумане, соединялись в группы, потом абсолютно симметрично расходились, соединялись с другими столбами в отдалении, снова расходились. Самое страшное было в том, что я откуда-то знал, что столбы эти были разумны, более того, я был одним из них.

«Наверное, — проснувшись в холодном поту, подумал я,— хихамары унесли меня к себе, теперь я один из них, а здесь они оставили своего, замаскированного под меня, а там я видел сейчас себя!..»

В первый день каникул я решил наконец отдохнуть. Я лежал на диване. Флакон «Усатина» красовался на тумбочке.

Раздался звонок, бабушка впустила Гагу. Гага молча сел рядом со мной, открыл «Усатин», налил в ладонь, задумчиво пошлёпал по верхней губе.

— Свежайший аромат! — проговорил он.

Я приподнялся на диване. Я достаточно уже знаю Гагу, чтобы почувствовать, когда он говорит что-то просто так, а когда — с подвохом.

— Хорошо сохранился! — спокойно ответил я.

— Всего восемьдесят лет прошло! — небрежно проговорил он.

Я вскочил, сел на диване, мы стали смотреть друг другу в глаза.

— И что ты хочешь сказать? Что «Усатин» сделан недавно?

— Ну разумеется! — ласково, как ребёнку, сказал Гага.

— И кем же?

— Провизором Остроумовым, кем же ещё?

— Ты хочешь сказать...

— Ну наконец-то сообразил, умный мальчик. Мы просто побывали в том времени.

— Так... — Я снова лёг.

— Тут вообще в нашем районе, — разглагольствовал Гага, — было множество лавок и мастерских. Сами названия улиц за себя говорят: Стремянная, Перекупной, Свечной, Кузнечный, Ямская.

— Пошли! — Я поднялся с дивана, стал надевать ботинки, уже зная, что спокойно наше свидание не кончится.

— Торопиться не советую, — холодно проговорил Гага. — Нет никакой гарантии того, что мы снова... к Остроумову попадём. Спокойно можем... и к мамонтам попасть — и это в лучшем ещё случае!

— А в худшем? — Я похолодел.

— Можем в абсолютно неизведанный мир попасть, — спокойно проговорил он. — В такой, где мы сразу забудем, кто мы, и сама мысль о возвращении исчезнет. Можем и к хихамарам твоим забрести, — усмехнулся Гага. — А может быть, к самому началу времени попадём, если только имелось такое, о чём философы не устают спорить... — Он задумчиво постукал карандашом по зубам. — Но вряд ли у наших предков имелись тогда органы чувств, так что вряд ли мы что-то вообще ощутим...

— Ты хочешь сказать... что, проходя через какую-то точку, мы не только меняем пространство и время, но и сами меняемся?

Гага застыл с карандашом между зубами.

— Грамотно сформулировано! — наконец кивнул он.

Я вспомнил, как мне снилось, что в тёмной комнате валяются предметы, которые мало сейчас кто помнит: маялка, самодельная кукла. Потом ощутил, очень ясно, как я приснился себе в виде сороконожки в песке. Я понял: это были не сны — сигналы из других миров, которые совсем рядом.

— А я знаю, куда ушли жильцы, когда бомба попала в дымоход! В наше время!

— Вполне возможно, — снисходительно кивнул Гага.

Я встал, надел пиджак, начал застёгиваться.

— Далеко собрался? — спросила бабушка.

— Да как сказать, — задумчиво проговорил я.

Я посмотрел на неё. Хорошая у меня бабушка! Потом я зачем-то долго чистил пиджак: мочил щётку под краном и снова чистил. Потом, прощаясь на всякий случай и со щёткой, провёл рукой по щетине, и щётка брызнула на меня водой. Хорошая всё-таки жизнь окружает нас, щётки и то как живые!

Мы вышли с Гагой во двор. Подлетела старая газета и стала тереться об мою ногу, как кошка.

Потом мы прошли через Гагину квартиру и открыли дверь в тёмную комнату.

ПРЕВРАТИСЬ ВО ЧТО ХОЧЕШЬ!

(Современная сказка)

Был у нас в доме, в первом этаже, детский клуб. И была там, помню, такая игра — шарики в ямочки загонять. Под стеклом блестящие шарики и много ямочек. И надо все шарики по ямочкам загнать. Довольно сложная, вообще, была игра. Один шарик загонишь, начинаешь другой загонять — этот выкатывается. Однажды мы с друзьями моими, братьями Соминичами, играли в эту игру, вдруг в комнату входит незнакомый парень: видно, только что в наш дом переехал. Смотрел он, как я игру наклоняю то туда, то сюда, шарики перекатываются из угла в угол, а в ямку не попадают.

— Дай-ка сюда! — вдруг говорит он.

Взял он игру, чуть наклонил, шарики покатились и все как один в ямки закатились! Поставил он игру на стол.

— Эх вы, игроки! — говорит. — ...Может, в какую-то более энергичную игру сыграем?

— Давай в прятки! — Соминичи говорят.

Они себя чемпионами по пряткам считали.

Вышли на улицу.

— Как зовут-то тебя? — я новенького спрашиваю.

— Меня Дзыня зовут, — говорит. — Вообще, родители меня Гурием назвали, но я не согласен, сам себя назвал Дзыня. По-моему, неплохое имя?

— Вообще, ничего.

Стали мы кругом считаться, кому водить.

Выпало мне — всегда мне не везёт! А Дзыня усмехается, спокойно, словно заранее знал, что водить ему не придётся!

Отвернулся я к стене дома, посчитал до десяти, потом ещё до пяти: «Раз, два, три, четыре, пять — я иду искать, кто спрятался, кто нет, мне дела нет!»

Потом повернулся: стал смотреть.

Ну, братьев Соминичей я сразу нашёл: они вместе спрятались, за сваленные доски. Подбежал я к месту, где водил, ладонью шлёпнул: «Палочка за Соминичей!»

А новенького, Дзыню, нигде не видно; искал, искал, и всё напрасно, даже в подвал слазил, его нету!

Потом заметил вдруг: в углу метла стоит, и вроде бы раньше её там не было. Пошёл к ней и вдруг вижу: вроде бы она с места сдвинулась. Ближе подошёл, вдруг метла, сама, как помчится! И на лету уже превратилась в Дзыню!

Шлёпнул Дзыня ладонью по стене: «Палочка за себя!»

Вот это да! Я от изумления с места не мог стронуться.

Хорошо, что Соминичи этого не видели, они бы, я думаю, вообще с ума сошли!

Подхожу близко к Дзыне, говорю шёпотом:

—- Ты что... в метлу можешь превращаться... или мне померещилось?

Дзыня спокойно говорит:

— Могу! Я, если хочешь знать, вообще всё могу!

— Что всё?

— Ну, всё!

— Ну, например?

— Например, — Дзыня задумался. — Ну видишь этих атлантов?

— Ну!

У нашего дома два атланта стоят. Высокие каменные фигуры, балкон поддерживают. И мы давно уже заметили, что один атлант в ботинках, а другой — без.

— Хочешь, — Дзыня говорит, — у второго тоже ботинки будут?

— Хочу!

— Ну всё!

И смотрим, второй атлант тоже стоит в каменных ботинках.

Мы окаменели — сами как атланты стали!

— Ну, это ещё что! Я же сказал — я всё могу!

Тут Соминичи завистливо говорят:

— Ну и что? Каждый человек всё может!

— Как же! — Я только рукой махнул.

— Хочешь, — Дзыня мне говорит, — ко мне пойдём?

Я, может, тебе ещё чего-нибудь покажу. Пошли, родителей у меня сейчас нет.

Пришли мы к нему. Я спрашиваю:

— А где твои родители?

Он говорит:

— Да они учёные, физики, занимаются пространством и временем, так что неизвестно, в каком они теперь времени и в каком пространстве.

— Ясно, — говорю (хотя, честно говоря, мало что было мне ясно).

И тут вдруг появляются его родители, прямо из стены.

Мать Дзыню строго спрашивает: «Ты кашу ел?»

Дзыня говорит: «Нет!»

Отец спрашивает его: «Это почему?»

Дзыня говорит: «Не хочу!»

Отец говорит: «Дерзишь? Ну я тебе сейчас покажу!»

Двинулся он к Дзыне, а тот рванулся от него, вскочил вдруг на стол. На столе бутылка с водой стояла, цветы поливать, гляжу: Дзыня уже в бутылке сидит!

Родители обомлели от такой дерзости, а я тем более!

Отец Дзыни тут подскочил, бутылку схватил, перевернул её над цветком и стал трясти. Вода из бутылки вылилась, а Дзыня нет: упёрся руками-ногами в стенки, не вылезает!

Отец его кричит:

— Вылезай из бутылки!

Дзыня гулко оттуда отвечает:

— Ни за что!

Тут мать говорит отцу:

— Коля, нам пора!

Отец поставил бутылку с Дзыней на стол, погрозил ему:

— Ну смотри у меня!

Подошли мать и отец Дзыни к стене и исчезли.

Тут Дзыня вылез из бутылки, нормальные размеры принял.

— Вообще-то, — говорит, — они ничего!

Сели мы к телевизору смотреть хоккей. Наши сразу же принялись проигрывать. При счете три — ноль Дзыня говорит:

— Эх, нашим бы такого влатаря, как Третьяк, посмотрел бы я, как они у нас выиграли!

— Кого бы, — говорю, — нашим? Я что-то не расслышал.

— Влатаря, — Дзыня говорит.

— А кто это такой? — говорю. — Впервые о таком слышу.

— Ты что? — Дзыня говорит. — С луны свалился? Влатарь! Который на воротах стоит!

— А мне всегда казалось, что это слово произносится через «р»!

— Это как же? — Дзыня спрашивает.

— Вратарь! — говорю. — Как же ещё!

Тут Дзыня, палец на меня уставив, захохотал, минут пять, наверное, хохотал, не меньше!

— ...Вратарь! — говорит сквозь хохот. — Вратарь!.. Ну ты меня уморил!

— А как же? — говорю.

— Как же, — с трудом перестал хохотать. — Как же! Конечно — влатарь!

Тут я разозлился, рукой на него махнул.

— Ах, так? — Дзыня говорит. — Ну, смотри!

И в ту же секунду в телевизоре комментатор объявляет замену, и выезжает у наших на поле новый вратарь.

— Посмотри-ка, — Дзыня говорит. — Что там за буквы у него на свитере, я что-то плохо вижу их.

Показали тут вратаря крупным планом. Гляжу: на спине крупная буква «Р» перечёркнутая, а на груди — буква «Л»!

Действительно, влатарь!

— Ну что, — Дзыня говорит. — Видишь, не «Р», а «Л»!

Тут ничего я ему не ответил. Честно говоря, испугался.

Понял, что он не только с собой может делать разные чудеса, он и в постороннюю жизнь запросто может вмешиваться, всё делать, что он захочет. И всё выполняется, даже его ошибки!

Встал этот «влатарь» на ворота, как начал любые шайбы брать! Ни одной не пропустил! Наши выиграли.

Кончился хоккей. Дзыня мне говорит:

— Ты не обижайся, хорошо? Такой уж я человек, сам понимаешь, спорить со мной бесполезно. Давай, может, у тебя какие желания есть? Выполним!

— Спасибо! — говорю. — А сколько ты моих желаний выполнишь?

— А все выполню! — Дзыня говорит. — Ну давай, какие у тебя желания?

— У меня?.. Какой сегодня день — воскресенье?.. Хорошо бы в театр попасть!

— В театр? — Дзыня говорит. — Запросто!

И тут замелькало всё, засверкало, в ушах засвистело — и вот мы уже в театре сидим!

Огромный занавес из жёлтого бархата, и кресла из такого же материала.

— Ох, — говорю. — Как красиво-то!.. Только мы вот с тобой не по-театральному одеты!

— Это ерунда! — Дзыня говорит. — Сейчас костюмы будут! Хочешь, из этой вот материи? — показывает на занавес.

И не успел я словом обмолвиться, гляжу, мы уже в костюмах из бархата сидим!

Тут свет погас, занавес разошёлся, представление началось!

Посмотрели мы первый акт, в антракте пошли в фойе гулять! Все смотрят на нас, шепчутся: надо же, какие молодые, а как богато одеты!

Вдруг подбегают к нам две билетёрши, хватают нас за руки и куда-то ведут.

Дотащили до двери с надписью: «Директор театра», втолкнули нас туда. За столом директор сидит.

— Вот, — билетёрши говорят. — Смотрите, до чего дошли, костюмы из нашего занавеса сшить умудрились!

— Прежде чем обвинять, — Дзыня говорит, — посмотрите на ваш занавес, образовались в нём какие-нибудь дыры или нет?

— Ну хорошо! — директор говорит.

Вышли мы из кабинета, пошли на сцену.

По дороге, честно говоря, сердце у меня колотилось. Неизвестно: цел занавес или нет, может, наши костюмы из него сделаны? Неизвестно! Этого, я думаю, даже Дзыня не знал!

Приходим на сцену, билетёрши осматривают занавес... Цел, абсолютно, без единого изъяна!

...Директор долго извинялся перед нами, руки тряс.

— Значит, — говорит, — если нужно будет занавес чинить, я могу, очевидно, к вам обратиться?

— Разумеется! — важно Дзыня говорит.

На второе отделение балета нас директор в свою ложу посадил, сидели почти что на самой сцене!

Прибыли после театра обратно к Дзыне.

— Понял? — Дзыня говорит.

— Понял!

— Так. — Дзыня говорит. — У меня, помнится, было желание: говорящего попугая иметь. Думаю, пора!

Не успел он договорить — влетает в окно огромный разноцветный попугай, прямо уже вместе с клеткой.

Поставили мы его клетку на шкаф, он бегает там по жёрдочке и повторяет:

— Жизнь удалась! Жизнь удалась!

— Ну, — Дзыня говорит. — У тебя, может, ещё какие желания есть?

— Есть, — говорю. — Давно мечтаю на лошади прокатиться.

— Можно! — Дзыня говорит.

И тут же раздалось внизу цоканье копыт. Вышли на балкон, смотрим: целый табун лошадей прискакал: белые, вороные, гнедые!

Спрыгнули мы прямо с балкона: я — на белую лошадь, Дзыня — на вороную. Поскакали звонко по улицам. Всё движение прекратилось: все стоят, восхищаются.

Проскакали до конца города, потом обратно вернулись.

Снова у Дзыни дома оказались.

— Может, — Дзыня говорит, — на орле полетаем?

— На каком орле?

— Вот на том! — Дзыня говорит.

Показал — на крыше дома напротив огромный каменный орёл сделан. И не успел я слова сказать — взмахнул орёл каменными крыльями и к нам на балкон прилетел! Сели мы на орла, взмахнул он крыльями — и полетели.

Внизу, в улицах, уже темно, а тут, над крышами, солнце светит, и мы, освещённые солнцем, летим и поём знаменитую итальянскую песню (никогда ни до ни после ни слова по-итальянски не говорили, а тут запели вдруг от восторга, звонкими голосами):

Сульмаре лю-чико

Лестра дордженте

Плечида ленда

Проспер эльвенте!

Венита ля джере!

Барката мия!

Санта лючия!

Санта лючия!

Все люди останавливаются внизу, головы задирают, а мы летим, освещённые солнцем, и поём!

Облетели круг над городом и снова на балкон вернулись.

— Колоссально! — говорю.

— А ты как думал? — Дзыня говорит.

— К сожалению, — говорю, — мне домой надо сходить, родителям показаться, с утра как ушёл, дома не был. Поем, посплю, а завтра утром снова к тебе.

— Нормально! — Дзыня говорит.

Спустился я по его лестнице на улицу, к себе пошёл. По дороге одного из братьев Соминичей встретил — идёт, бережно к груди какой-то свёрточек прижимает.

— Достал! — радостно говорит. — Свеженькие!

— Что это!

— Как что! — Соминич говорит. — Забыл? . Батарейки для нашего приёмника! Вместе же с тобой хотели делать!

— А-а-а-а! Да нет, мой друг Дзыня может за секунду сотню таких приёмников сделать! Да и не только...

Соминич ничего не сказал, повернулся и ушёл к себе в подъезд. А я — к себе.

Утром прихожу к Дзыне, выходим с ним на балкон. Глядим, по улицам идут толпы школьников, с букетами в руках.

— А-а-а! — говорю. — Сегодня же первое сентября! Помню сквозь сон, что-то такое родители мне мои говорили... Ну, как мы с тобой решим: будем в школу ходить или нет?

— Ты что, вообще уже? — Дзыня говорит. — Нам в школу ходить, когда мы и так всё можем?

— Но просто интересно бы узнать, что такое они там проходят? Писать-читать научиться — вдруг пригодится?

— Зачем? — Дзыня говорит.

— Ну, мало ли что?.. Может, мы воспоминания свои захотим написать?

— Идея! — Дзыня говорит. — У меня сосед, из соседней комнаты, тоже сегодня в школу пошёл. А у нас будет ручка-самописка, которая будет у него всё списывать. Посмотрим те записи — и будем всё знать!

— А как будет ручка-самописка у него списывать?

А очень просто! Стол у него у окна стоит. А я поставлю на свой балкон зеркало, ручка через зеркало будет видеть, что он там пишет, и нам в тетрадь списывать!

— Замечательно!

Появилась тут на столе ручка-самописка, гусиное перо, и в него воткнут стержень от шариковой ручки.

Полежала самописка, потом вдруг изогнулась в вопросительный знак.

— Что это она? — Дзыня спрашивает.

— Она спрашивает: что писать?

— А! — Дзыня говорит. — Сейчас!

Поставил на свой балкон зеркало, и в зеркале с ходу вся соседская комната отразилась: стол у окна, шкаф, в общем, всё!

— Вот так! — Дзыня говорит. — Будет он за столом уроки свои делать, а мы с ходу будем узнавать, чего он там пишет!

— Колоссально! — говорю.

Так и сделали, целую неделю гуляли. Иногда только зайдём к Дзыне, видим в зеркале: сосед сидит в своей комнате, пишет и самописка всё копирует.

Примерно через неделю я говорю:

— Давай посмотрим хоть, что она там накарябала?

Смотрим записи ручки-самописки и ничего не можем понять! Какие-то буквы непонятные, никогда таких не видел, и строка почему-то идёт справа налево!

— Ничего не понимаю, — Дзыне говорю. — Может, это он не по-русски пишет?

— А по-каковски ещё? — Дзыня говорит.

Долго думали мы, гадали: что это перед нами такое?

Потом посмотрел я в зеркало на балконе и всё понял!

— Зеркало! — говорю. — Самописка писала то, что в зеркале видела, а в зеркале буквы переворачиваются. Поди теперь разбери, что она тут понаписала!

— Да. Неудача! — Дзыня говорит. — Ну, ничего! Для чего нам буквы какие-то знать, если мы и так всё можем, кем захотим, тем и станем!.. Колоссально! Ну давай, кем ты хочешь стать? Быстро!

— Да ну, неудобно как-то!..

— Что значит неудобно!.. Давай!

— Вообще, честно если, я шахматы очень люблю.

— Шахматы? — Дзыня говорит. — Годится! Давай, кем ты хочешь стать, чемпионом города? Чемпионом мира?!

— Вообще, хотелось бы чемпионом мира.

— Давай, — Дзыня говорит.

— Постой, — я вдруг испугался. — Подожди! Если вдруг ни с того ни с сего новый чемпион мира появится, никто не поверит, понял? Скажут все: откуда взялся, кто такой? Не знаем такого! Надо сначала в каких-то турнирах победить, чтобы узнали тебя, привыкли!

— Давай! — Дзыня говорит. — В каком турнире сначала хочешь участвовать?

— Ну, сначала в районном, что ли.

Пришли в шахматный клуб, стал я играть. Быстро всех победил, но там я вроде действительно лучше всех играл. Потом — турнир на кубок города в шахматном клубе начался. Там я тоже до финала быстро дошёл, минут за шесть всех обыграл! Но в финале, как назло, очень сильный противник мне попался.

Я — так, он — так, я — так, он — так.

В шахматах, к сожалению, чудеса не проходят, если, ни с того ни с сего вдруг фигура у тебя на доске появится или у противника неожиданно исчезнет, тут же заметят все, скажут: жулик!

Подмигнул я Дзыне, вызвал его в коридор.

— Выручай! — говорю. — Сам видишь, две пешки у него перевес! Сделай что-нибудь!

— Может, — Дзыня говорит, — сделать, чтоб люстра на доску упала?!

— Замечательная мысль! — говорю. — Удивительно, что такие возможности даны такому дураку!! Ну, упадёт люстра, шахматы собьёт, а потом снова ту же позицию восстановят: ведь помнят же все, какие были ходы.

— Да-а, — Дзыня говорит разочарованно. — Это верно... О, идея! — вдруг закричал.

— Ну какая!

— Спокойно, — Дзыня говорит. — Я сказал, положись на меня! Всё будет отлично!

Вернулся я в зал, сел играть, но страшно, боюсь. «Что же такое, — думаю, — он сейчас учудит? Может, всё-таки люстру обрушит?»

Сижу, весь сжавшись, жду.

Вдруг у входа в зал громкая музыка заиграла, входит торжественным шагом в зал оркестр, впереди него идёт седой, солидный человек. В руках держит поднос, а на подносе — огромный шахматный конь. Все головы подняли от досок, смотрят с изумлением. Подходит эта процессия прямо ко мне, и вижу вдруг: седой человек с подносом мне подмигивает. И я понял вдруг: это же Дзыня! Дзыня специально на время в такого человека превратился! Останавливается процессия, и он торжественно вручает мне коня. Конь перевязан лентой, на ней надпись: «Лучшему юному шахматисту от шефов клуба — трудящихся мебельной фабрики». Взял я того коня, поставил на доску — противник мой с ходу сдался!

Дзыня снова подмигнул мне, повернулась процессия и под музыку из зала ушла.

Потом вручили мне грамоту победителя, мы выскочили с Дзыней на улицу, залезли на афишную тумбу, Дзыня стал кричать:

— Дорогие наши товарищи! Смотрите! Это чемпион нашего города но шахматам!

Но никто из прохожих почему-то даже не остановился, все бросали быстрый взгляд и мимо торопливо проходили. Видно, не верили!

Да, обидно было, очень обидно!

— Да! — Дзыня говорит. — Видно, этим их не удивишь, надо тебе в темпе чемпионом мира становиться.

— Да нет, — я говорю. — Не получится. Чтобы с чемпионом мира сыграть, надо сначала всякие отборочные игры проходить. Там эта штука с конём может не пройти.

— Да-а-а! — Дзыня говорит. — Тяжело!.. А ну их, эти шахматы! Зачем они нам? Мы и без них можем иметь всё, что чемпионы мира имеют!

— Например?

— Например? Видел я тут на улице колоссальный автомобиль. Неизвестно ещё, есть ли у чемпиона мира такой, а у нас будет, если захотим!

— А какой это автомобиль?

— Колоссальный! Длинный, красный, низкий! Нос острый, как у щуки. Боковые окна зелёные. Сиденья жёлтые кожаные. Руль чёрный. Захотим — и у нас такой же будет!

— Ну так давай!

И тут же выбежали на балкон, смотрим: внизу стоит автомобиль — длинный, красный, низкий. Нос острый, как у щуки. Боковые окна зелёные. Сиденья жёлтые. Сбежали мы вниз, через четыре ступеньки, сели в автомобиль.

— Ну, — говорю, — заводи!

— Сейчас, — Дзыня говорит. — Я помню, мне отец показывал, что надо тут нажимать.

Стал поворачивать что-то, нажимать — автомобиль не движется.

— Может, бензина нет? — говорю. — Про бензин-то ты ничего не сказал!

Вылезли, подняли капот, глядим: не то что бензина, вообще мотора нет!

— Ну, ясно, — говорю. — Ты про мотор же ничего не сказал, вот и нет его! Ты сказал, чтобы нос был острый и стёкла зелёные, — это есть. А про мотор не подумал, вот его и нет.

— Что ж, я обо всём думать ещё должен?

— Выходит, да. То есть представлять хотя бы должен, что ты хочешь. Понимаешь. Вот как ты автомобиль представил, так он и появился. Это понятно. Как что-то появиться может, если ты сам не знаешь что!

— Выходит, мне надо в типах мотора разбираться, чтоб знать, какой на машину поставить?

— Выходит, гак.

— Нет уж! — Дзыня говорит. — Легче, я думаю, сзади нашу машину толкать, она и поедет.

Вылезли, начали толкать.

— Тяжело! — Дзыня говорит. — Знал бы, что так всё сложится, не стал бы связываться!

Оставили мы автомобиль, снова к Дзыне пошли.

— Какие-то неудачные мы придумываем чудеса! — Дзыня говорит. — Можем, как в сказке, жить, а живём... Идея! — вдруг закричал. — Вот где про чудеса мы можем узнать — в сказках!

— Точно! — говорю. — Давай, в какую сказку пойдём?!

— Ну, — Дзыня говорит, — Идти-то лень. Мы так сделаем. Вызовем сюда, скажем, Ивана-царевича, он почти во всех сказках участвует, посмотрим, какие он чудеса нам предложит!

— Точно! — говорю.

И тут же с лёгким ветром появляется в углу комнаты Иван-царевич. Обычный, в общем, человек, только в старинной одежде... Ну и хлебнули мы с ним, честно говоря, горя! Сначала он с нас всё мёд-пиво требовал, пил, по усам текло, а в рот почему-то не попадало. Потом Дзыня разозлился, протягивает ему. «Всё, — говорит, — последний жбан!» — «Мало!» — Иван-царевич говорит. «Ничего, — Дзыня говорит. — Усы лишь обмочить хватить!» Потом, чтобы отвлечь его от мёда-пива, решили мы его вывести на улицу, думали, может, он там хоть что-то придумает чудесное? И на беду свою, чтобы похвастаться, спустились вместе с ним в метро. Стал он по вестибюлю ходить, голову задрав. «Ну, — говорит, — эти палаты белокаменные по сердцу мне. Спасибо!» Как ни пытались его обратно наверх вытащить — ни в какую. Потом новый номер изобрёл. Поезд подошёл, из него толпой люди стали выходить, а он кланяется им, рукавом до земли достаёт и говорит нараспев: «Добро пожаловать, дорогие гости! Прошу не брезговать угощением, отведать чем бог послал». Все смотрят на него с изумлением, проходят, но один человек всё-таки подошёл. «Ну что, — говорит, — тебе бог послал? Давай!» Иван-царевич говорит Дзыне: «Мёд-пиво подавай, двести бочек!» Дзыня долго на него пристально смотрел, потом вдруг неожиданно говорит: «Сгинь!» И с ходу Иван-царевич исчез, один только нахальный гость остался, посмотрел с изумлением вокруг, потом головой потряс и дальше пошёл. Выехали мы с Дзыней наверх. Так разволновались, что даже пешком пошли.

— Да, — Дзыня говорит. — Наверно, я погорячился. Может, в конце концов что-нибудь интересное вышло?

— Да что там — в конце концов? — говорю. — Ты что, сказок никогда не читал? Женятся все там в конце концов — и всё! Нам это с тобой ни к чему.

— Да! — Дзыня говорит. — Значит, на сказки надежда маленькая! Выходит, что сами придумаем, то только и будет. А вдруг ничего не придумаем?

— Придумаем!.. Пойми, мы всё же можем! В любом времени оказаться, в любом месте!

— Может... к пиратам тогда?

— Давай!

И только я это сказал — земля под ногами стала крениться, гляжу: мы стоим уже на палубе — и тут же нас накрыло холодной водой. Ф-фу, еле вынырнули. Огляделись: волны серые всюду, и только у самого горизонта освещённый солнцем зелёный круг воды.

Повернулись мы, посмотрели на наш корабль. Палуба далеко уходит. Корма выше палубы на три этажа, и в ней окна. И там, на возвышении, ходит человек, во что-то лиловое одетый, с подзорной трубой.

Потом посмотрели мы над собой, вверх: мачты уходят в облака, не видно даже конца мачт! На земле никогда я таких низких туч не видел. На нижней перекладине мачты — хоть и нижняя она, а страшно высоко — какие-то люди, маленькие отсюда, лежат животом на перекладине, что-то там развязывают. И тут внизу палуба ходуном ходит, а что там наверху делается — можно себе представить!

Тут снова палуба в волну нырнула, нас холодной водой накрыло. Долго были под водой, наконец схлынуло.

— Да-а-а! — Дзыня говорит, рукой мокрое лицо вытирая. — Кто это придумал, что у пиратов жизнь такая заманчивая? На самом деле, довольно у них сурово!

Тут корабль снова поднялся, и мы упали, по мокрой палубе заскользили. Доехали до какой-то будки, обхватили её. Потом между двумя волнами с коленей быстро поднялись, через порог перешагнули, в какую-то тёмную каморку вошли. Верёвками пахнет, мешками, лаком. Сели на какой-то деревянный топчан. Держимся, чтобы не упасть.

Просидели на этом топчане до темноты, пока шторм немного не стих. Сидим с Дзыней в холоде, в темноте — и вдруг лампочка электрическая зажглась под потолком.

— Не честно! — Дзыне я говорю. — Откуда электричество-то?! Не может быть на пиратских кораблях электричества, тогда его вообще не было!

— Откуда ты знаешь-то? — Дзыня говорит. — Грабят же они разные суда, на каком-то корабле могли захватить электрическую лампочку?

Ничего я не сказал, только махнул рукой, на палубу вышел. Шёл по палубе в полной темноте, с какими-то невидимыми людьми сталкивался.

Страшно до чего, оказаться неизвестно в каком веке, неизвестно в каком море!

Вернулся я обратно, смотрю: Дзыня уже в каком-то удобном кресле сидит, у стены — газовая плита, чайник на ней кипит.

— Та-ак... — говорю. — Не выдержал?

— Не выдержал! — Дзыня вздохнул.

— Может, тогда домой? — говорю.

Дзыня говорит:

— Давай!

Дома у него утро оказалось. Сели на балконе у него, стали пить чай с вареньем. Оса залетела в банку, погудела и снова беззвучно улетела по ветру.

— Честно говоря, — Дзыня говорит, — надоели мне все эти чемпионаты, моторы, пираты, хочется чего-нибудь простого! Хорошо бы сейчас, например, в лесу оказаться, рыбу половить, грибов набрать!

— Это, наверно, можно, — говорю.

И оказались мы тут же в лесу.

Пошли через кусты, вышли к какому-то озеру.

— О! — говорю. — Смотри, удочки!

Смотрим: в кустах две удочки спрятаны, но не так уж сильно спрятаны, так, что легко их можно увидеть. Точнее, совсем не спрятаны, стоят в кустах почти на самом виду. То есть специально для нас эти удочки. И тут же, конечно, раскрытая консервная банка с червями.

Взял я удочку, надел на крючок червяка, закинул.

Поплавок качается на волнах, на редиску похожий, бордово-белый.

И вдруг нырнул.

Тащу — огромный сазан, с усами!.. И понеслось!

...Такого клёва в жизни я не встречал ни до ни после!

До самого вечера ловили. Солнце уже садиться стало.

Потом выпустили сазанов из ведра обратно в озеро, удочки в кусты спрятали, пошли. Вышли на какую-то дорогу.

— Неохота домой возвращаться, — Дзыня говорит. — Хорошо бы где-нибудь заночевать.

И вдруг видим: стоит невдалеке от дороги дом. С одной стороны — окна выходят, освещённые солнцем, с цветами, с трёх других сторон — высокий глухой забор.

Подошли поближе. На одном окне собака сидит, свесив уши. Подпрыгнул я, за уши её схватил, подтянулся, влез.

Собака ничего, только улыбается.

За мной таким же манером и Дзыня влез.

Осмотрелись в комнате. Стол накрыт: мандарины, маринады... в общем — всё!

Поели, легли спать.

Проснулся я рано-рано. Вышел во двор. Высокий глухой забор. Посредине двора стол из досок, покрытый крупной росой.

Слышу вдруг: в доме телефон зазвонил. Слышу, Дзыня говорит:

— Алле!.. Так... Всё понял... Всё ясно!

— Кто это? — На веранду к нему вхожу.

— Да это сазаны с озера звонят, спрашивают, когда придём. Скучают.

— Всё ясно!

Только собрались мы с Дзыней на озеро, вдруг появляются снова прямо из стены его родители.

— Что, — ему говорят, — всё бездельничаешь?

— Рыбу ловлю, — Дзыня говорит.

— Это, по-твоему, занятие? — отец ему говорит. — А ну-ка пойдём!

И исчезли все они в стене. Испугался я. А вдруг, думаю, Дзыня навсегда пропал?

Но нет, к счастью, скоро появился, один, но какой-то встрёпанный.

— Да! — говорит. — Видно, они от меня не отстанут. Говорят, выбирай себе какое-нибудь дело — и всё! Зачем, говорю, мне дело, если я и так хорошо живу?.. Выбирай, говорят, и всё!

Рыбу, понятно, мы в тот день не ловили, помчались с Дзыней домой. Сели, стали думать.

— Всё ясно! — примерно через час Дзыня говорит. — Значит, так: есть тут, рядом совсем от нашего дома, швейное училище. Занятия — один час в день. Стипендия — сто рублей. Буфет бесплатный.

— Сам всё придумал? — говорю. — Вообще, неплохо! Пошли.

Вышли из дома, прошли, видим: стоит на бывшем пустыре новенькое здание.

Вошли мы с Дзыней внутрь, по комнатам походили, посмотрели. Всюду стоит новенькое оборудование: швейные машины, вязальные аппараты.

— Так. Всё ясно! — Дзыня говорит. — А теперь — на волю!

— А разве час уже прошёл? — спрашиваю.

— Конечно! — Дзыня говорит.

Показывает большие часы в коридоре — по ним действительно час уже прошёл. Да, здорово, когда всё можешь!

И тут же оказались мы в лесу. Сазаны, увидев нас, от радости на два метра из воды выпрыгивали!

А берег — весь в грибах!

Идём с грибами по лесу — вдруг медведь из кустов выходит, отдаёт Дзыне честь.

— Разрешите обратиться! — Дзыне говорит. — Вас к телефону.

Повёл нас среди кустов — на дереве оказался телефон.

— А кто это меня? — Дзыня спрашивает.

— Директор училища, — медведь говорит.

— Вот тип! — Дзыня говорит. — Я же его назначил и он же мне покоя не даёт!

— Алле! — Трубку взял. — Что... когда завтра занятия начинать? Пока ещё не знаю... Подумаю... Сказал — подумаю!

Повесил трубку, рассердившись.

— Вот тип! — Дзыня говорит.

— Извините, — медведь снова честь отдал. — Я думал, вас по делу.

— Очень нужны мне эти дела! — Дзыня говорит.

Умчались домой.

Я матери своей половину грибов принёс, она просто обомлела. Лёг спать — и проспал. Просыпаюсь, солнце уже высоко. Проспал! Помчался впопыхах в училище, прибегаю — там только сторож сидит: ни оборудования, ни учеников — пусто!

— Приказ вышел, — сторож говорит. — Перевести всё это училище в лес!

«Ясно, — думаю, — чей это приказ!»

Приезжаю в лес.

Действительно, всё оборудование на поляне: столы, швейные машинки, вязальные агрегаты. Тут же рядом спит медведь.

Дзыня на озере ловит рыбу.

— Ну что, — Дзыня мне говорит, — не слабо я придумал?

— Замечательно! — говорю.

Пошли, покрутили немножко швейные машинки, потом снова на озеро вернулись.

Вечером пошли снова в тот деревянный дом, заночевали.

Прожили так три дня.

— Ну что, — однажды говорю утром. — Сегодня в училище пойдём?

— Мне лично надоело! — Дзыня говорит. — Оборудование стоит и тут же всякие звери бегают! Учащиеся рыбу ловят. Куда это годится?!

— Вот это да! — Я даже изумился. — Сам же всё так сделал и сам же теперь недоволен! Вот это да!

— Ну и что? — Дзыня говорит. — Как хочу, так всё и будет. В общем — всё!

И снова мы в городе, у него дома оказались.

— Всё, хватит! — Дзыня говорит. — Надоело, каждый ещё будет указания мне давать! Раз я всё могу, хочу взрослым стать, чтоб никто мне указывать не смел! Как, со мной ты или остаёшься?

Задумался. Страшно очень бросать всё тут.

— Ну как? — Дзыня спрашивает.

— С тобой!

— Ну, спасибо! — Дзыня говорит. — Теперь помчались!

И тут замелькало всё, замелькало, потом остановилось резко, я даже покачнулся...

И всё — мы уже взрослые, большие! Только одежда на нас старая осталась, кое-где лопнула, кое-где короткая — до колен, до локтей.

— Да-а-а! — Дзыня задумчиво говорит.

Даже его, видно, это превращение удивило.

— Надо бы одежонку сменить! — показываю ему.

— А... точно, — Дзыня вроде бы стал в себя приходить. — Ну давай. Что мы наденем?

— Не знаю, — говорю, — что сейчас модно?

Подумали, решили одеться скромно: замшевые кепки, замшевые куртки, кожаные брюки, бархатные сапоги.

Вышли во двор — там уже ребята бегают, какие-то совершенно незнакомые, пальцем показывают, смеются, видно, не принято в их время так одеваться. Потом пошёл я на свою лестницу, в квартиру свою позвонил. Сердце, честно говоря, колотилось... Что там теперь?

Открывают родители — оба уже седые!

— Где ж ты, — говорят, — пропадал целых пятнадцать лет? Мы уж думали...

А я и не знаю, что сказать, куда делись эти пятнадцать лет? Потом простился с ними на всякий случай, снова пошёл к Дзыне.

— Ну, — говорю, — чем заниматься будем?

— Чем захотим, тем и будем, — Дзыня говорит. — Давай — охотой! С детства мечтал — вырасти и на охоту пойти! С ружьём, с собакой!

— Ну давай.

И стоим мы снова в том же лесу, но уже взрослые, в руках у нас ружья, под ногами крутится собака пятнистая — спаниэль.

Дошли мы до озера, собака залаяла, и тут же из камышей вылетели два чирка.

Бах! Бах! — чирки упали, собака ринулась в камыши и приносит нам чирков — сначала одного, потом другого.

Пошли мы после этого на базар, с ходу продали наших чирков по три рубля. Накупили на эти деньги всего: сала, семечек, кислой капусты, мандаринов, в общем, всего!

Потом пришли в тот дом деревянный, он на том же месте стоит, только одряхлел. Переночевали, утром снова на охоту пошли. И долго так жили: охотились на уток, потом продавали их на базаре, покупали еду. Однажды мне Дзыня говорит:

— Надоело мне по болотам шататься, а также в избушке этой жить. Ни газа тут не полагается, ни горячей воды. Я дальше так жить отказываюсь. Зачем? Я как-то привык к удобствам!

«Когда это, — я думаю, — успел он к ним привыкнуть?»

— Ну хорошо, — говорю. — Давай тогда слетаем к тебе домой.

Оказались у него дома, он сразу в ванну ушёл мыться, а я лёг спать.

Утром просыпаюсь, солнце светит, попугай на шкафу в клетке орёт.

— Ну что? — Дзыне говорю. — На озеро, за утками?

Дзыня говорит:

— Да ну! Зачем нам на какое-то озеро ещё тащиться, когда мы всё тут можем устроить?

Тут же вбежала собака, громко залаяла и тут же в комнату влетели два чирка!

Бах-бах! Чирки упали!

Взяли мы их, отнесли на базар, продали, каждого по три рубля. Накупили еды. Домой пришли, поели, легли спать.

На следующий день просыпаемся, я спрашиваю Дзыню:

— Что, сейчас утки прилетят?

Дзыня вдруг говорит:

— Да ну! С ними возни очень много, ходи, продавай! Лучше по-другому сделаем.

— А как?

— Смотри! — Дзыня говорит.

Взял ружьё, вышел на балкон, вдруг летят мимо балкона прямо уже деньги, две трёшки!

Бах! Бах! Трёшки резко упали вниз, собака сбегала за ними, в зубах принесла.

Потом послали собаку в магазин, принесла она нам полную сетку еды. Поели, легли спать... И долго так жили -— не помню сколько.

Однажды, не знаю, во сколько часов, в общем, уже темно было, кто-то стал трясти меня за плечо — я проснулся.

— Кто это? — я испугался.

— Да это я, — Дзыня говорит.

Пригляделся, он рядом со мной в темноте сидит, в руках у него жареный гусь.

— Для чего это? — На гуся показываю.

— A-а, это... — Дзыня говорит. —- Так! Хотел было поесть, да потом как-то забыл. Я думаю всё последнее время, для чего мне способность эта дана — всё мочь?

— Честно, — говорю, — я тоже давно хотел с тобой об этом поговорить.

— Ну поговори!

— Ведь, честно если сказать, — говорю, — при твоих способностях ты бы мог, например, крупным учёным стать, огромную пользу людям приносить! Какую-нибудь загадку разгадать, над которой люди во все времена думают!

— Да?! — Дзыня приободрился. — Ну, какая там самая крупная загадка?

— Самая крупная? — стал я думать тут... — Вселенная! Звёзды. Такая загадка: где-то, за самыми дальними звёздами, должен же быть конец всего? А если он есть, то что же дальше идёт за ним? С тех пор как человечество существует, никто не может понять, как это устроено!

— Да... забавно! — Дзыня говорит. — Действительно, великая эта загадка! И как ты думаешь, если я её разгадаю, будут люди обо мне знать?

— Не только знать, — говорю. — Думаю, что всех учёных будут мелкими буквами после этого писать, а тебя — крупными. Потому что много проблем они решили, но эта вот — самая главная!

— Значит, есть надежда, — Дзыня разволновался, — что жизнь моя не зря пройдёт?

— Есть!

— Ну давай, — Дзыня говорит. — Где она, эта твоя Вселенная, давай посмотрим!

Вышли мы с ним на балкон, стали смотреть. Но видно плохо было: фонари вдоль улицы горят, звёзд не видно. Хотел было Дзыня свет по всей улице погасить, но я его отговорил: «Не надо!»

— Давай, — говорю, — поедем в какое-то место, где темно, оттуда Вселенную хорошо будет видно.

— Давай! — Дзыня говорит.

Сели в автобус, доехали до конца, шли потом, падая, по какому-то скользкому пустырю, пришли в такое место, где абсолютно темно, ничего не видно — только звёзды.

Дзыня голову задрал, стал на небо смотреть.

— Да-а-а! — говорит. — Колоссально!.. И сколько же до них километров? Сколько их — звёзд?.. С чего же начать?

— Вчера, — говорю, — я в газете читал, что из Вселенной к Земле комета приблизилась и если хорошо её изучить, можно много загадок Вселенной разгадать!

Стали искать эту комету среди других звёзд. Нашли наконец у самого горизонта, на границе с темнотой — сверкающая точка, и от неё тоненький лучик отходит — хвост!

— Плохо видно, — Дзыня неуверенно говорит. — Надо бы получше её разглядеть.

Постояли мы в темноте, помолчали.

— Вроде приближается? — Дзыня вдруг испуганно говорит.

Стал я пристально смотреть, вроде бы да! Лучик от неё вроде бы длиннее стал!!!

Стали внимательней глядеть, точно, приближается! Луч от неё уже вдоль всего горизонта протянулся!

Потом всё быстрее стал приближаться, всё ближе, всё ярче, потом повернулся неожиданно, нас ярко осветил, и страшный грохот раздался. «Всё, — думаю, — сейчас земля расколется!»

Упали мы с Дзыней, головы руками закрыли. Земля под нами ходуном ходит, сейчас, наверное, провалимся внутрь! Долго грохотало, потом почему-то утихать стало, удаляться.

Поднялся я, посмотрел вокруг. Стал грязь с себя счищать. Дзыня всё лежит.

— Вставай, — ему говорю. — Ничего страшного. Это всего лишь товарный поезд по насыпи прошёл.

Дзыня медленно поднимается, вокруг озирается.

— Да-а-а! — говорит. — А представляю, как бы страшно было, если бы действительно комета с неба к нам приблизилась!

Пошли мы с ним молча через пустырь к автобусной остановке. Автобус подошёл, влезли в него. Сухо, тепло, и, главное, понятно всё, и абсолютно не страшно. Проехали мы несколько остановок, двери открываются-закрываются, люди входят-выходят.

— Да ну её, Вселенную! — Дзыня вдруг говорит. — Слишком, мне кажется, там всё непривычно! Уж лучше я буду думать, что Земля плоская, а Вселенной никакой вообще нет!

Приехали мы к нему домой. Дзыня телевизор включил, стал хоккей смотреть.

Утром проснулся я, Дзыня мне говорит:

— Хватит с меня этих крупных научных открытий, я по-другому решил жить!

— Ну как именно? — спрашиваю. — Какая будет у тебя цель?

— А никакой! — Дзыня говорит. — Главное, чтобы всё хорошо было — и всё! Думаю, этого достаточно!

— А что делать ты будешь? — спрашиваю.

— Делать? — Дзыня говорит... — Пойдём покажу.

Вышли мы на балкон, на нём за ночь какое-то странное дерево выросло, вместо листьев — длинные круглые мочалки. Полил Дзыня из лейки это дерево, потом сорвал несколько мочалок, в портфель положил.

— Вот так! — говорит. — Деньги из ружья неудобно подстреливать: что люди скажут? А так, можно сказать, я зарабатываю себе на хлеб своим трудом, поливаю всё-таки, срываю!

Пошли мы с ним на базар, продали мочалки по три рубля, зашли в столовую около базара, купили вина. Я протестовал было, но Дзыня говорит:

— Ты что, забыл? Мы же ведь теперь взрослые с тобой, а взрослые обязательно должны вино пить!

Сидели мы там, сидели, потом я говорю:

— Ну всё, хватит, пошли отсюда! Надоело!

Дзыня удивлённо говорит:

— Куда идти-то? Здесь чудесно, по-моему. Всё есть. Деньги кончатся, схожу ещё несколько мочалок сорву, продам. Куда ты всё рвёшься-то?!

— Ну и сиди! — Тут я на него разозлился.

Встал и ушёл из этой столовой.

И тут же неожиданно на работу устроился. Шёл по бульвару и неожиданно в люк провалился. Гляжу с удивлением, там стол накрыт, сидят люди. Оказалось, водопроводчики. И с ходу договорился, что возьмут они меня к себе на работу.

Стал я работать с ними, в подвалах трубы чинить.

Однажды пошёл я после работы в ту столовую: вижу, Дзыня всё там же сидит, так, наверное, и не уходил.

Сидит он за столом, а все вокруг него почему-то собрались и смеются.

— Не верите, да, — Дзыня говорит, — что я всё могу? Всё, что хочешь, могу сделать, во что хочешь, в то могу превратиться!

Вокруг все хохочут.

— Во даёт! — говорят. — Во врёт!

Потом один, нахальный такой, говорит:

— Если действительно во что хочешь можешь превращаться — превратись в бутылку вина, нас это наиболее интересует.

— Ладно! — Дзыня говорит. — Сейчас!

Вышел на улицу, чтобы их не пугать, и вот входит бутылка вина в пальто и в кепке!

Все обрадовались там, сбежались, стали одобрительно говорить:

— Вот это да! Вот это человек!

Тут я схватил его за пальто, стал трясти.

— Опомнись! — говорю. — Во что ты тут превращаешься?

Дзыня испугался моего крика, вернулся в обычный свой вид.

— Да ты что? — говорит. — Я это серьёзно, думаешь, что ли? Это я просто так, чтобы этим дуракам показать, на что я способен!

— Ну, и на что ты способен?

Обиделся тут Дзыня:

— И ты это говоришь?! От тебя уж этого не ожидал! Уж ты-то ведь знаешь, что я всё могу! Хочешь, могу хоть в одну секунду... профессором стать! Хочешь?

— Что значит — я хочу? Главное, что ты сам хочешь!

— Ну смотри! — Дзыня говорит.

И гляжу, я нахожусь в какой-то маленькой комнатке, за столом у машинки секретарша сидит, рядом с ней дверь кожаная, на ней табличка: «Профессор Дзыня Сидоров».

На столе у секретарши телефон зазвонил, она трубку сняла, слышу там голос Дзыни: «Агнесса Михайловна! Там в приёмной товарищ, — это ко мне. Пропустите его».

Вхожу — огромный кабинет. Длинный стол, обставленный стульями. В дальнем конце стола сидит Дзыня. Солидный стал. В чёрном костюме.

— Ну, — говорит, — видал?

— Ну поздравляю! -— говорю. — Честно, очень за тебя рад!

Оставил его в кабинете, сам вышел из института на улицу.

«Ну наконец-то, — думаю, — он за ум взялся, всё теперь, наверное, пойдёт хорошо!»

Шёл я по улице, и вдруг колоссальный дождь пошёл. Солнце и одновременно дождь. Зашёл я в подъезд, стоял, смотрел на улицу, как запрыгали по асфальту струи дождя, словно скачут маленькие всадники, саблями размахивая.

Стоял я, смотрел на дождь и неожиданно вдруг стих сочинил:

ДОЖДЬ

Ужасный дождь идёт, спасайтесь!

Внизу, у самого асфальта,

Мелькают маленькие всадники,

Сверкают остренькие сабельки.

Они то выстроятся к стенкам,

То вдруг опять придут в движенье.

В каких-то тонкостях, оттенках

Причина этого сраженья.

Ах, кавалерия! Куда ты?

Стою я мокрый, изумлённый.

На клумбах, словно на курганах,

Чуть-чуть качаются знамёна.

Побежал я по тротуару, этот стих повторяя!

Даже и не подозревал раньше, что что-то такое могу создать, что до меня ещё никто не создавал!

Добежал потом до люка, влез туда, начал работать, трубы чинить. Но всё не мог забыть момента, когда я стих вдруг сочинил, понял я, что не простой этот момент, — вся жизнь моя от него изменилась! На следующий день пошёл к Дзыне, чтобы поделиться своей с ним радостью.

Секретарша его долго меня к нему не пускала. Говорила, что занят, что у него люди. Потом распахивается всё же дверь, выскакивают два молодых учёных, красных почему-то, взъерошенных. Проходят через комнату и говорят:

— Да, видно, каши с ним не сваришь!

Уходят. Я вхожу в кабинет, сидит Дзыня, сильно расстроенный.

— Привет! — говорит. — Ну что надо-то им всем от меня? Все лезут, чего-то кричат! Изобретают, предлагают, непрерывно научные открытия делают и хотят ещё зачем-то, чтоб я о них знал! Знал бы я, как тут тяжело, ни за что бы не согласился профессором стать!.. Скорее, — говорит, — хоть бы состариться, на пенсию пойти, тогда хоть, может быть, удастся пожить спокойно! Ну а тебе чего надо?

— Мне, — говорю, — абсолютно ничего!

Повернулся и ушёл.

Два дня и две ночи по улицам ходил и непрерывно почему-то стихи сочинял. Вечером забрёл в какой-то бурьян и заснул.

Проснулся я, причесался и решил к Дзыне пойти, поговорить с ним обо всём!

Суббота была, институт оказался закрыт, я тогда домой к нему пошёл. Звоню, открывает какой-то старичок в валенках, в меховой жилетке.

— Дзыня дома? — спрашиваю.

Он только пробурчал что-то недовольно, в комнату пошёл, уселся в кресло, стал по телевизору футбол смотреть. Я тоже сижу, жду: должен же Дзыня появиться?!

Вдруг старичок кивает на телевизор, говорит мне:

— Этот Солдатов надоел мне, обыгрывает наших как котят! Убрать бы его с поля, посмотрел бы я, как они тогда у наших выиграли!

Тут в телевизоре рёв раздался — Солдатов нашим гол забил! Тут старичок вдруг вскакивает с кресла, хватает с экрана маленького Солдатова и ставит его на стол. Солдатов забегал испуганно среди огромных чашек, тарелок.

— Что такое? -— бормочет. — Что такое?

— Теперь посмотрим, — старичок довольный говорит.— Посмотрим, как они у нас выиграют!

Посмотрел я, как он хихикает, и понял вдруг: «Это же Дзыня! Это же Дзыня в старичка этого превратился! Чтоб никто не мешал ему спокойно жить, футбол по телевизору смотреть!»

Тут я, чтобы не заплакать, быстро встал и из квартиры ушёл.

«Куда же, — думаю, — теперь идти?!»

Вспомнил вдруг, ведь в соседнем подъезде братья Соминичи жили, старые мои друзья, с которыми мы вместе когда-то во дворе играли.

«Дай-ка, — думаю, — хоть к ним зайду».

Поднялся к их двери, позвонил.

Открывают, оба тоже уже довольно пожилые; эти годы, которые мы с Дзыней в быстром темпе пропускали, тоже, видно, бесследно для них не прошли!

— Узнаёте? — спрашиваю.

— А-а-а! Узнаём! — говорят. — Входи.

Вошёл я к ним, обо всём поговорили. Я рассказал, что стихи сочиняю. Потом не удержался всё-таки, про Дзыню им рассказал.

— Представляете? — говорю. — Ведь во всё что хочешь мог превратиться!

— Ну и что, — спокойно Соминичи говорят. — Каждый человек в конце концов превращается во что он хочет!

— Как?! — говорю.

— А так. Вот мы, например, хотели превратиться в техников-радиотехников пятого разряда — и превратились. И очень довольны.

— Точно, — вдруг понял я. — Каждый человек в конце концов превращается во что он хочет!

Хотел даже записать эту мысль, но вспомнил, что, к сожалению, неграмотен.

«Почему же, — думаю, — с Дзыней так вышло? Почему же он так в ничто и не превратился?»

Думал, думал, потом придумал, что делать: записать эту историю, всё как было, пусть другие почитают, может быть, объяснят, почему так вышло всё?!

Даже специально писать выучился.

Записал я всю эту историю, потом к Дзыне пошёл, всё-таки он мой друг!

Дзыня сидит на балконе, на солнышке греется.

Потом прилетела птичка, пенсию ему принесла. Сходили мы с ним в магазин, купили чаю, варенья.

Потом пили на горячем балконе чай с вареньем.

Оса залетела в банку на одно звонкое, гулкое мгновенье и снова беззвучно улетела по ветру.

НАС ЖДУТ

1. ДЕНЬ ПРИЕЗДА

Эта история случилась со мной после четвёртого класса: кончились уроки, начались каникулы. Месяц я проболтался во дворе, потом родители собрались на юг, а меня решили не брать.

— Нет уж, — зло говорил отец. — Если мы возьмём его с собою в Крым, получится, что всё как бы нормально, хороший мальчик после трудного года едет восстановить свои силы, однако всё это не так — мальчик наш вовсе не так уж хорош, наоборот — это ленивое, нахальное существо, не желающее понять, что, если он так будет учиться дальше, его ждут самые плачевные результаты.

— Но если он останется в городе, — говорила мама (а я, стоя у двери, слушал их разговор), — со своими дружками Дзыней и Гагой, то вряд ли он сделается за это время лучше, скорее, наоборот.

— Ничего, бабушка присмотрит за ним. Главное, чтобы он не думал, что в любом случае, как бы он ни учился, его ждут удовольствия и родительская любовь. Пусть поймёт, что от него самого зависит, какая будет у него жизнь.

Честно говоря, я был ошарашен. Я уже приготовил всё для подводного плавания: маску, трубку, ласты. Я уже представлял, как, глядя вниз, в зелёную прозрачную воду, плыву вдоль скал; волны, подходя к берегу, поднимают меня; ярко-оранжевые водоросли на уходящей в бездну скале развеваются, как волосы; зелёные, красные и пёстрые рыбки что-то выклёвывают среди приросших острых ракушек.

Больше всего на свете я любил эти проплывы: долго плывёшь, любуясь подводным миром, потом, доплыв до большого плоского камня, выбираешься на него, прижимаешься к его горячей шершавой поверхности, становится тепло и уютно. Потом, согревшись, снова соскальзываешь с камня в воду и плывёшь дальше.

Всю зиму я ждал этого счастья — и вот из-за каких-то несчастных двух троек в году всё рухнуло.

Беда в том, что мои друзья Гага и Дзыня тоже уезжали, правда, не на море, а в деревню. Дядя Дзыни и Гаги (они братья) работает в колхозе конюхом, и они летом скачут на лошадях, купают их в речке, ловят рыбу и собирают грибы.

Один только я, несчастный, останусь в городе! Если отец хотел меня наказать и огорчить, то это ему удалось. Неизвестно только: буду ли я после этого лучше учиться?

Но, к счастью, жизнь часто оказывается не так сурова, как мы думаем. Чего-то ждёшь, это не сбывается — но зато вдруг получается что-то другое.

За два дня до отъезда родителей, часов в пять утра раздался громкий звонок, и по надтреснутому, сиплому голосу я сразу же узнал дядю Кадю, маминого брата. Он был гидростроитель, всё время пропадал на каких-то дальних стройках, а сейчас возвращался с юга после отпуска.

И за завтраком вдруг неожиданно возникла идея: дядя Кадя — до самого конца каникул — берёт меня с собой, на свою стройку. Мама согласилась не сразу, но отца эта идея вдохновила, он сразу же с наслаждением представил себе, как я на суровой сибирской стройке, занимаясь физическим трудом, перевоспитываюсь на глазах, становлюсь серьёзным, трудолюбивым.

Лично меня, не скрою, больше заинтересовали рассказы дяди Кади о замечательной рыбной ловле в тех местах, об охоте на медведей и кабанов.

Я подумал, что медвежья шкура над моим диваном украсила бы мою скромную комнату и, главное, значительно бы повысила мой авторитет среди одноклассников.

— А когда ехать? — спросила мама.

— У меня на послезавтра билет, — сказал дядя Кадя. — Думаю, и ему надо постараться взять на этот же рейс.

— А сколько стоит туда билет? — поинтересовался папа.

— Детский? Что-то рублей около сорока, — ответил дядя Кадя.

Отец слегка поморщился: билет в Крым стоил дешевле, так что моё трудовое воспитание обходилось моим родителям не так уж дёшево. Я это и сам не раз уже замечал: хочешь кому-то сделать неприятное и вдруг неприятность эта достаётся тебе.

— Может быть, всё-таки в Крым? — с надеждой проговорила мама. — Там тоже, наверное, можно найти что-нибудь: работать на виноградниках, на винодельческом заводе.

— Этого только ему не хватало! — усмехнулся отец. — Нет, он поедет на стройку, чего бы это мне ни стоило! Судьба моего сына мне дороже каких-то сорока рублей.

— Но ведь нужен и обратный билет, — сказал я. — Или ты надеешься, что обратный не понадобится?

— Не говори ерунды! Деньги на обратный билет будут высланы тебе.

— Замечательно! — сказал я. — А там я отлично смогу прокормиться охотой на кабанов.

— Да! Если нужно — и охотой! — неожиданно вспылив, закричал отец. — Я в твои годы кормился тем, что продавал на станции холодную воду!

Эти его рассказы я уже слышал не раз; иногда отец, будучи в хорошем настроении, рассказывал об этом смешно и добродушно, а иногда вдруг эти же самые факты пытался использовать в воспитательных целях.

Во время войны отец, будучи, как он говорил, в моём возрасте, жил в эвакуации в Средней Азии, продавал на станции холодную воду, работал ездовым на верблюде, смело ловил ядовитых змей и тарантулов, собирал хлопок и кормил своим трудом свою маму — мою бабушку и свою бабушку — мою прабабушку.

Теперь и мне предоставлялся шанс отличиться в сибирской тайге, на могучей реке, в горах, совершить что-нибудь замечательное и потом изводить рассказами об этом своих детей. Что ж, ради этого стоило поехать в какую угодно даль.

— Маску с трубкой брать? — спросил я у дяди Кади.

— Какую маску? — удивился он.

— Ну, для подводного плавания, — ответил я.

— Да нет, это ни к чему. У нас там сейчас ледники как раз тают, так что в реке у нас купаться, всё равно что в проруби!

— Ни в коем случае не бери маску! Где она? — произнесла мама.

Я со вздохом полез в свою сумку и вытащил маску и трубку. Да, вряд ли в этом году мне удастся искупаться вообще: суровое воспитание требует, чтобы я проходил всё лето в валенках и тулупе.

Через два дня я улетал. Достать билет на один рейс с дядей Кадей не удалось, и я летел самостоятельно. В это же самое время, из этого же самого аэропорта улетали мои родители в

Крым, что было очень удачно: я скромно стоял в длинной очереди на регистрацию авиабилетов на Красноярск, стоял кротко потупясь, как немой упрёк. А в соседней очереди — на регистрацию билетов в Крым — стояли мои родители: отец мрачно, напустив на своё лицо всю имеющуюся суровость, мать не скрывала тревоги, тяжело вздыхала, поглядывала на отца, но тот молчал.

— Имеется один билет на рейс номер триста сорок семь в Симферополь! — вдруг проговорил репродуктор.

Мама вздрогнула, посмотрела на отца — билет был как раз на их рейс! Сама судьба вдруг решила вступиться за меня.

— Ну и что? Что ты хочешь этим сказать?! — сказал отец маме. — Ты хочешь сказать, что надо плюнуть на всё, что я до этого говорил, и взять это нахальное, ленивое существо с нами в Крым, чтобы он вернулся оттуда ещё более ленивым и нахальным?

— А ты хочешь, чтобы он вообще не вернулся? — проговорила мать.

— Не надо демагогии! — Отец уже боролся из последних своих сил. — И из Сибири возвращаются люди — не только из Крыма!

— И с Луны возвращаются, — смиренно проговорил я.

— Вот именно, и с Луны! —Мать с упрёком посмотрела на отца.

Может быть, что-то ещё и переменилось бы, но тут подошла моя очередь на регистрацию.

— Давай, мальчик, твой билет! — сказала женщина за стойкой. — Ты что, мальчик, один летишь?

— Да, — тихо выговорил я.

— Его там сразу встретят! — Отец, не выдержав, подошёл ко мне. — Его там сразу встретит родной дядя.

— А вы кто ему? — спросила женщина.

— Я? Отец.

— Отец? Но вы не летите?

— Лечу.

— Другим рейсом?

— Да, другим.

Женщина покопалась в своих бумажках.

— Ладно, давайте ваш паспорт, так уж и быть — полетите вместе с ребёнком!

Я захохотал. Вот так вот всегда бывает! Роешь яму другому и сам неожиданно в неё попадаешь!

— Спасибо! — смущённо выговорил отец. — Но я лечу другим рейсом и в другое место.

— В какое другое? — удивилась женщина.

— Я лечу в Крым.

— А сына отправляете в Сибирь?

— Да! Вас что-либо не устраивает? — спросил отец.

— Нет, ну если вы такой отец... — проговорила женщина.

Я торжествовал. Отец переживал, мама вздыхала. Теперь если бы они даже предложили мне полететь с ними, я бы отказался: страдать, так до самого конца, чтобы все вокруг, у кого в груди сердце, а не камень, жалели тебя.

Я поставил чемодан на весы, взял у женщины посадочный талон и, вежливо поблагодарив, отошёл.

Посадка на оба наших рейса проходила одновременно — две небольшие толпы стояли у двух соседних выходов на лётное поле. Родители последние минуты провели со мной, своим сыном. В той толпе, что улетала в Крым, оказалось довольно много детей — причём примерно в том же возрасте, что и я.

— Интересно, они все круглые отличники? — простодушно спросил я у мамы. — Или, может быть, некоторые из них время от времени получают четвёрки?

Мама вздохнула.

— Не прикидывайся дурачком! — проговорил отец. — Вполне может быть, что не все они отличники, что некоторые из них получают четвёрки и даже тройки; но, значит, они радуют своих родителей чем-то другим, значит, чем-то они заслужили право на отдых!

— Право на отдых имеют все жители нашей страны!

— Но ты забываешь о праве на труд! Об этом праве ты основательно забыл, поэтому придётся тебе на время забыть и право на отдых. Вообще, чем больше я слушаю тебя, тем больше твой развязный, наглый тон убеждает меня в правильности выбранного решения! Хлебни настоящей, не курортной жизни, хотя бы только погляди, как люди работают одиннадцать месяцев в году, тогда, может быть, ты хоть что-то поймёшь!

— Извини, но мне нужно идти! — вежливо прервал его я. — Посадка, к сожалению, уже заканчивается.

— Ладно! Адрес, где мы будем, ты знаешь, в случае чего— давай телеграмму! — буркнул отец.

Да, адрес этот я знал! Каждый год мы останавливались в Крыму, в посёлке Коктебель, у одной и той же хозяйки, Марьи Гавриловны. Дом её стоял в саду. Над столом, за которым мы завтракали рано утром, свисал виноград. Мама обычно успевала уже сходить на базар, приносила черешню, абрикосы, арбуз — Марья Гавриловна давала нам молоко, сыр, яичницу, иногда мы покупали у неё кувшин вина или простокваши. Отец, как правило, бывал в эти минуты весел и добродушен, развлекал нас рассказами о своём трудном детстве; в эти минуты получалось, что детство у него было совсем не трудное, а наоборот, очень весёлое и интересное. Я смотрел на него и понимал, что не всегда, видимо, он был таким занудою, как сейчас, когда-то, видно, он был весел и беззаботен, но потом, видимо, с тех пор, как появился я и начал ему досаждать, настроение его портилось всё чаще.

Потом вдруг раздавался тяжёлый вздох — это хозяйская собака Тяпа приходила и ложилась в тень, под стол. Время от времени она поднимала свою усатую морду с печальными глазами, и что ей ни брось — она тут же быстро съедала. Собака Тяпа болела ревматизмом и ходила по посёлку медленно, вразвалку. Когда начинались дожди, она залезала в размокшую лечебную грязь на обрыве у нашего дома и долго и терпеливо стояла в ней, погружаясь всё глубже, и потом из грязи торчали лишь её уши с кисточками. После этих лечебных ванн ноги у неё болели меньше, и она даже радостно прыгала тебе на грудь, когда ты входил в тенистый дворик Марьи Гавриловны, возвращаясь с моря.

Неужели и Тяпу я в этом году не увижу? Я вдруг почувствовал, что по щеке моей текут горячие и едкие слёзы.

— Эх ты, товарищ Микитин, заплакал уже! — услышал я голос отца, почувствовал его руку на моём плече. Я сбросил руку, утёр слезу.

— И ты поверил этому ленивому и лживому существу? — усмехнулся я. — Даже слезам его нельзя верить — они напитаны ложью и обманом!

— Вот когда ты так говоришь, мне нравится больше! — улыбнулся отец. — В общем, не вешай носа, чуть что — телеграфируй!

— Не беспокойтесь обо мне. Пусть эти прощальные минуты не омрачат вашего весёлого отдыха! — сказал я.

Мама заплакала. Отец отвернулся.

— Мальчик, ты идёшь, нет? — спросила дежурная в синей форме с погончиками.

— Ладно, всё будет хорошо! — теперь уже я успокаивал своих родителей. Я поцеловал маму в щёку, бодро ударил отца по плечу, показал дежурной билет и вошёл за железную перегородку.

— Идите, а то не улетите в свой Крым! — сказал я им.

Может быть, говорить про «свой Крым» и не стоило, я уже и так добился своего — родители переживали на всю катушку.

Я махнул ещё раз рукой и пошёл по ступенькам вниз. Беззвучно скользнул сквозь магнитное кольцо и слился с толпой пассажиров, улетающих в Красноярск.

Тут почти все были знакомы друг с другом. Как понял я, это была группа туристов, посетивших наш город, и теперь в весёлом настроении они возвращались домой.

«Да, они-то летят к себе домой! — подумал я. — Их ждут там друзья, родственники, квартиры, разные приятные или нужные дела, а куда лечу я, кто и что ждёт меня там?»

Как и везде, где люди собираются на долгое время вместе, — так было, например, и у нас в классе, — определился главный заводила-весельчак, который считал своим долгом непрерывно шутить.

— Что-то Виктора Павловича к нам не пропускают! — говорил заводила. — Наверное, вилку проглотил в ресторане, не пройти теперь сквозь магнитное кольцо!

Потом мы подъехали на автобусе к самолёту, поднялись по трапу. Внутри самолёта было темновато, голоса тонули в мягкой обшивке кресел, звучали глухо. Что-то необычное было во всём — это все почувствовали и постепенно примолкли.

Заплакал грудной ребёнок на переднем сиденье, стюардесса пошла туда с висячей люлькой, подвесила её к верхним поручням, помогла матери переложить ребёнка туда.

Ребёнок сначала умолк, потом даже начал выкрикивать что-то радостное.

— Мне, пожалуйста, тоже такую люльку! — проговорил заводила, и туристы снова засмеялись, заговорили между собой — заводила снова возглавил компанию.

— Если у кого-то есть еда, далеко не прячьте: скоро я буду есть! — бодро проговорил он.

Было одиннадцать часов вечера, — обычно в это время я чистил зубы и ложился спать. Перед сном, включив настольную лампу, я ещё некоторое время читал. Из родительской комнаты доносились голоса мамы и папы, было спокойно, уютно. Даже если в течение дня и случались какие-то неприятности и волнения, то в эти минуты перед сном я успокаивался, отдыхал и наутро был готов ко всему. Сегодня был первый вечер в этом году, который я проводил не дома. Только теперь я почувствовал, как я, оказывается, люблю свой дом и всё, что там меня окружает.

Пожилая женщина с соседнего кресла с удивлением поглядывала на меня, и на языке её явно крутился вопрос: «А где твои родители, мальчик?» Чтобы пресечь подобные попытки, я достал из сумки учебник математики, тетрадку и углубился в работу. Чего бы мне это ни стоило, я докажу моему дорогому отцу, что тройки в году (в частности, по математике) образовались по чистой случайности.

Самолёт затрясся, завибрировал, замелькали у окна полосатые аэродромные знаки.

Потом вдруг наступила необыкновенная лёгкость — самолёт оторвался от земли. Все люди в салоне, я думаю, чувствовали сейчас одно и то же: испуг и одновременно восторг.

И быстро — за какую-то минуту — мы уже оказались высоко: дома внизу стояли как кубики, блестели как зеркальца водоёмы, как расчёсанные зелёные коврики, тянулись поля.

Потом мы вошли в облака, вынырнули из них, и всё; только долины белых облаков были теперь видны под нами, больше ничего.

Я отвернулся от окна: смотреть больше было не на что, теперь предстояло маяться шесть часов — столько продолжается полет до Красноярска.

Мы летели на восток, навстречу солнцу, поэтому появилось оно гораздо раньше, чем обычно, когда засыпаешь в одном месте и там же просыпаешься. Здесь солнце появилось очень быстро — я только ещё разоспался как следует, как вдруг горячий золотой свет ослепил меня. Я был с закрытыми глазами, но тут зажмурился ещё крепче. Потом осторожно приоткрыл веки; солнце освещало наш угол салона, пройдя через толстые стёкла, лежало рябыми жёлтыми пятнами на спинках, покрытых белыми чехлами.

И все, в кого попадало солнце, удивлённо вздрагивали, человеческий организм не привык, чтобы солнце появлялось, когда его не ждут. Я стал смотреть в окно. Сначала это выглядело так: сверкающее золотое озеро среди мрачных тёмно-фиолетовых скал. Потом озеро стало расширяться, скалы стали серо-розоватыми, потом красными. И наконец, озеро затопило всё вокруг, тьма исчезла. Пейзаж внизу был страшным, фантастическим, каким-то неземным: пустые, бурые, голые пространства, без домов, дорог и транспорта. Я долго вглядывался вниз, надеясь увидеть хоть один домик.

— Да... неуютненько! — проговорил вдруг серьёзным голосом шутник. — Можно себе представить, каково тут приходится нашим героям-нефтяникам! — К концу фразы он уже снова говорил шутливо, но это не имело значения, все и без него чувствовали, как тут живётся! Если бы не нефть, ничто, наверное, не заставило бы людей сунуться в эти бурые мрачные болота!

— Нет, у нас в Восточной Сибири пошикарнее будет! — проговорил заводила. — Не зря нашему Красноярску триста лет, а тут ни одного города не было.

Потом пошла сухая серая степь, с редкими группками берёзок, потом вдруг прямо в степи показались длинные стеклянные коробки с высокими трубами.

— Наш алюминиевый! К Красноярску подлетаем! — Туристы радостно задвигались. И вроде бы ничего особо красивого не было видно за окном, но чувствовалось — все они были счастливы, что возвращаются в родные места.

Потом я зажмурился — словно много сотен маленьких зеркал стояли на земле.

— Что это? — сощурившись, спросил я у женщины-соседки.

— Это Бадалык. Кладбище наше, кресты против солнца блестят! — сказала женщина тоже радостно, хотя вопрос касался кладбища.

Потом блеснула резко изгибающаяся лента воды.

— Енисей! Енисей! — радостно заговорили туристы, сбиваясь к окошкам.

Я что-то забыл: так ли я радуюсь, как и они, когда возвращаюсь в свой город?

Самолёт начал быстро снижаться, стало больно ушам. Внизу мелькали домики с огородами, в огородах копошились люди.

«Надо же, — успел подумать я. — Над ними каждую почти минуту проносятся стотонные машины, а они живут, и хоть бы что!»

Потом совсем рядом мелькнула трава, самолёт стукнулся, подпрыгивая, побежал по дорожке.

Я слез с самолёта, нас провели через поле. За железными воротами толпились встречающие.

Скоро почти каждый турист был радостно встречен, обцелован — хорошо всё-таки прилетать домой.

Все ушли получать багаж, а я в растерянности стоял один.

Остался только один встречающий — парень лет шестнадцати в брезентовой куртке и сапогах. Почему-то вздохнув, он подошёл наконец ко мне.

— Ты, что ли, к Аркадию Михайловичу? — спросил он.

— Я? Я к дяде Каде прилетел, — растерянно проговорил я.

— A-а... ну да. Для тебя он, может, и дядя Кадя, а для нас Аркадий Михалыч.

— А где он?

— Где? На работе, где же ещё! Там у нас сейчас такое творится, как-то не до племянников сейчас. Едва и вспомнил он про тебя, час назад.

— Ну что ж, хорошо, что не час вперёд! — бодро проговорил я.

— Ладно, пошли! — улыбнулся парень.

— Надеюсь, тут уже немного осталось? — с трудом успевая за ним, поинтересовался я.

Голова после полёта гудела, ноги не чувствовались, стиснутые долгое время передним креслом.

— Надеяться ты, конечно, можешь на всё что угодно, — проговорил он. — Но только ради тебя плотину в центре города построить как-то не догадались, придётся проехать ещё километров сто пятьдесят.

— Сто пятьдесят?

— Ничего! Уж столько пролетел, теперь только самый хвостик остался! — проговорил парень. — Я тоже ночь сегодня не спал, да и никто почти не спит у нас сейчас.

— Почему это? — удивился я.

— Увидишь! — лаконично ответил он.

Мы влезли в автобус, все места были уже заняты, пришлось стоять. Автобус ехал по городу, по длинной улице вниз, потом он выехал в степь. Пологие холмы, расходящиеся по сторонам, были покрыты ровными полосами: полосы зелёных всходов, полоса рыжей, нераспаханной земли.

— В чём дело? Почему так? — тоном начальника поинтересовался я.

— Полосами пашут, чтобы не было пыльных бурь, — ответил он. — Если всё распахать подряд, пылью всё станет и в небо улетит.

— Ясно! — я важно кивнул.

Потом вдруг рядом с автобусом появился табун лошадей, впереди него скакал на белой лошади узкоглазый мальчик, моих примерно лет. Некоторое время он упрямо держался вровень с автобусом, не отставал, потом, когда всё-таки отстал, яростно ударил кулаком себе по колену. Ну и характер!

Мы ехали и ехали через степь, я уже начал стоя дремать; потом вдруг совсем вплотную к дороге показалась бурная, мощно несущаяся река.

Много мощных деревьев, подмытых течением, упало ветками в воду, ветки были упруго изогнуты водой.

— Да-а... хулиганит река! — озабоченно проговорил мой провожатый.

Все в автобусе смотрели на реку.

— Да-а! Катастрофический паводок! — проговорил седой дяденька.

И тут вдруг сразу, без перехода наступила тьма. Сначала я ничего не мог понять, тряс головой, потом понял, что мы въехали в очень узкое и высокое ущелье — в нём было ещё темно, солнце только ещё начало заглядывать в него; несколько изогнутых берёз светилось на самом верху, как проволочки в лампе.

Мы долго ехали в темноте, поворачивали, и ущелье постепенно освещалось: сначала высоко, почти в небе, показались розовые снежные вершины, потом свет пошел вниз, появились склоны, в них, словно воткнувшиеся стрелы, торчали деревья.

Потом совсем рядом оказалась река — нужно было встать на сиденье и увидеть под обрывом неспокойную, тёмную воду.

Потом вдруг выглянула труба медленно идущего по реке буксира, самого буксира не было видно — только кончик трубы.

— «Менделеев» наш что-то тащит! — заговорили в автобусе. — Наверно, опоры тащит для высоковольтки.

— Да нет, дебаркадер тащит обратно: вчера в Синевке пристань-дебаркадер сорвало паводком, вот он и тащит обратно на место.

— Да нет, то трансформатор из Запорожья таранят!

Спор разгорался, в конце концов все сбились в автобусе в сторону реки, потом даже стали залезать на сиденья, чтобы как-то заглянуть вниз: что это тащит их любимый «Менделеев»? Я быстро перешёл на другую сторону, изо всех сил давил на сиденья, ещё немного — и эти безумцы опрокинули бы автобус с обрыва.

— Дебаркадер! Дебаркадер тащит! — наконец отлипая от стёкол, удовлетворённо заговорили даже те, кто сначала говорил про трансформатор и опоры высоковольтки. Все возвращались на места, усаживались.

Автобус, который до этого ехал на двух колёсах, наконец плюхнулся на все четыре.

Честно говоря, я был удивлён поведением пассажиров. У нас, в большом городе, где так много всего, что ни про что уже и не знаешь, все отнеслись бы к такому вот буксирчику спокойно: ну, плывёт и плывёт, ну, тащит и тащит. А что тащит, мы не знаем и никогда, наверное, не узнаем, так чего волноваться?

А здесь, как видно, люди знают про всё и даже во всём сами участвуют, потому и волнуются.

Нет, так, конечно, жить интереснее. Если бы я всё вокруг знал и во всём участвовал, тогда отец не смог бы меня упрекать в лени и равнодушии. Равнодушие появляется тогда, когда ничего от тебя не зависит.

Например, что-то делают на улице с люком, суют туда какие-то измерительные приборы со стрелками, потом туда лезут люди в каких-то масках. Что-то там делается интересненькое. А что?

— Отойди, мальчик, не мешай!

Сколько я ни старался, не смог даже узнать простейшую вещь: что означают на всех домах какие-то буквы и цифры, обведённые рамочкой, — что-то они означают, но что? Никто не говорит. И ясно, что при такой жизни постепенно сделаешься ленивым и равнодушным, когда все только и говорят: «Мальчик, не суйся!» «Да, а здесь по-другому! По-другому здесь! — радостно почувствовал я. — Здесь только успевай крутиться — дел много».

Автобус повернул, объехал гору, белую и сверкающую, как будто она была из мрамора (она и действительно оказалась из мрамора!), и горы немножко раздвинулись, и впереди показалась плотина. Она походила на замок: одни её башни поднимались выше, другие ниже, но в среднем, примерно, она доставала до половины высоты ущелья.

За рекой, на высокой лесистой горе стояла похожая на огромный белый скелет опора электропередачи. К ней по склону горы тянулась широкая просека, словно скелет, поднимаясь в гору, косил перед собой деревья косой.

До плотины мы не доехали, свернули в посёлок. На краю центральной площади стоял новый двенадцатиэтажный дом. Горная стена, которая отвесно поднималась за этим домом, была раз в двадцать выше этого дома; я отмерил пальцами — в двадцать раз!

Да, здесь не слабо; надо быть смелым, чтобы просто к этой горе близко подойти, а к ней не только подходили, её даже штурмовали: на крутом уступе я разглядел маленький флажок.

Не прошло, наверное, и часа, как я приземлился, но от моей апатии и усталости не осталось и следа, я чувствовал прилив бодрости, желание лезть на эту гору, мчаться скорее на плотину.

— Подожди меня здесь, — сказал парень. — Сейчас на плотину поедем, к Аркадию Михайловичу.

Он ушёл в здание с надписью: «Управление строительства». Я долго ждал его, разгуливая по площади, покрытой сверкающим гладким камнем, с красивым фонтанчиком посередине. По краям площади стояли стеклянные магазины, за ними поднимались сосны. Площадь эта была, видимо, местом прогулок — толпой прошли ребята с гитарами, потом чему-то смеющиеся девчонки. Вот шла семья: папа в каске, мама без каски и гордый маленький мальчик в маминой красной каске. Я и раньше, живя ещё дома, замечал иногда строителей в красных защитных касках, но здесь все были в них — бездельников, как видно, тут мало. Один я.

Я стал оглядываться по сторонам: где же мой провожатый, долго мы будем тут ещё терять время?!

Может, он чем-либо увлёкся и забыл про меня? Я, слегка ещё робея, вошёл в прохладный мраморный вестибюль управления. По стенам вестибюля были развешаны всякие таблицы и диаграммы — их я достаточно нагляделся в школе! — но на самой широкой стене висела огромная фотография макета гидростанции, какой она будет, когда все работы закончатся.

Тут я загляделся. Плотина белой изогнутой стеной распирала тесное мрачное ущелье. По гребню её ехали красивые автомобильчики, с правой стороны её сверху вниз шли красивые белые колонны. Внизу у подножия плотины стоял изящный ажурный домик, казавшийся особенно хрупким и изящным рядом с громадою плотины.

Внизу были надписи: «Ширина плотины — 1050 метров (больше километра!), высота — 250 метров (два с половиной Исаакиевских собора!).

Я вспомнил, как мы с папой однажды поднимались на купол Исаакия, как долго карабкались по узким железным винтовым лесенкам; я всё надеялся, что скоро будет конец, но конца всё не было и не было. Наконец мы вылезли на балкончик у самого купола, блестящего и покатого, и долго ещё не могли после этого отдышаться. Зато какой оттуда был вид! Значит, путь на плотину будет в два раза трудней, — вообще, наверное, я впервые взберусь на такую высоту.

Ну где же в конце концов мой провожатый? По лестницам вверх-вниз ходили люди, и многие из них походили на него: брезентовая куртка, сапоги. Будто бы он, словно злодей из сказки, размножился, навыпускал своих близнецов для того, чтобы его самого было не найти!

Какой-то один из его близнецов остановился рядом со мной, улыбнулся. Я на всякий случай улыбнулся в ответ: может быть, это он самый и есть?

— Смотришь? — кивнул он на фотографию.

— Смотрю, — признался я.

Глупо было бы это отрицать!

— Небось и не верится? — улыбнулся он.

— Ну почему, верится, — сказал я, на всякий случай осторожно.

— Нет, ну здесь это ещё так, более-менее... Вот когда в натуре увидишь, тогда действительно удивишься! Не здешний?

Да, выходит, этот не мой. Тот, во всяком случае, должен был знать, что я не здешний, поскольку он сам встречал меня с самолёта.

— Ну давай! — Он кивнул мне и, выйдя из вестибюля, пошёл к появившемуся возле ступенек автобусу.

Я ещё раз посмотрел вокруг: мой знакомый так и не появился, всюду только сновали вверх-вниз его копии.

— А, ну и пусть, без него как-нибудь разберусь! — Я вышел из вестибюля.

Солнце поднялось совсем высоко, фонтанчик сверкал. Маленький мальчик в каске, как-то умудрившись скрыться от своих родителей, оказался в витрине универмага, спокойно ходил среди манекенов, поднимал и внимательно осматривал товары: портфели, шляпы, тросточки. Мне это как-то очень сразу понравилось, снова я почувствовал, что жизнь здесь какая-то другая, особенная. У нас в городе он разве мог бы спокойно разгуливать по витрине? Сразу бы всполошилось столько народу! А здесь ничего, нормально, можно делать, что тебе хочется, можно своими руками потрогать всё.

Рядом с гастрономом было красивое кафе, на двери его висела табличка: «Закрыто», но трое парней в брезентовых робах спокойно открыли резную деревянную дверь, вошли внутрь. Кафе было красивое: столы из резного, обожжённого дерева, полы из камня, светильники из хрусталя. Один из парней подошёл к выключателю, стал включать и выключать лампы.

— Не, ничего вроде светильнички подобрали! — удовлетворённо сказал один из них.

— Вы прямо как хозяева тут! — заглядывая к ним, проговорил я.

— А как же ты думал, сами и строили! — ответил парень.

Мне это тоже понравилось.

«Может, когда-нибудь, — подумал я, — я тоже выстрою такое кафе и буду в любое время спокойно, по-хозяйски в него заходить, смотреть: всё ли в порядке и не надо ли чего?»

Я снова вышел на площадь. Мальчика всё-таки выставили из витрины и мама теперь шутливо его шлёпала. Хлопки гулко отдавались в отрогах гор. Мальчик улыбался.

Я пересёк площадь, подтянувшись за поручень, заглянул в автобус, все ещё стоящий возле управления, небрежно спросил у сидящих в нём строителей:

— На плотину?

— На какой участок тебе?

— Мне... на саму плотину.

— А, ну доедешь... почти. А кого тебе там?

— Аркадия Михайловича.

— A-а, ну он там. Третьи сутки не вылезает. Найдёшь.

Автобус наполнялся людьми в спецовках.

— Ну чего, Гала, всё кимаришь? — обратился парень в поцарапанной каске, с какими-то цепями на поясе к сидящей рядом девушке, которая непрерывно зевала.

— Ага! — она захлопнула рот, улыбнулась. — Никак всё не перестроюсь: ночью не спится, днём сплю, всё никак организм не перестроится!

— Ну, так шесть часов разницы с Ленинградом! — почему-то обрадованно проговорил парень. — Там все ещё и спят сейчас, как и ты. Я, помню, как прилетел сюда, тоже месяца два на ходу спал.

Я глянул на его часы: полдевятого утра. У нас, значит, сейчас полтретьего ночи. Вот это да! А я уже тут гуляю вовсю, в шести тысячах километрах от дома! Восторг охватил меня.

— Скоро поедем-то? — нетерпеливо проговорил я.

— Во шустрый какой! — улыбнулась девушка.

В стеклянной кабинке появился шофёр.

— Ну все, что ли? — обернувшись, спросил он.

— Все, все! — бодро ответил ему парень. — Даже и самозванцы есть! — Он весело мне подмигнул.

— Самозванцы — это хорошо! — задумчиво проговорил шофёр и включил двигатель. Автобус затрясся.

Мы объехали управление, поехали среди сосен, потом дорога вынырнула из леса к реке. Все снова стали тесниться в автобусе в сторону берега. Но теперь я уже вместе со всеми смотрел туда же, куда и они. Широкая коричневая вода стремительно неслась рядом с колёсами. Казалось, что даже автобусу приходится с трудом преодолевать это встречное мощное движение, хотя вроде бы в действительности вода колёс не касалась.

И все в автобусе замолчали и как-то словно бы напряглись, словно бы тоже мысленно помогая автобусу преодолевать встречное движение.

Рядом с нами по реке мчалась моторка, стараясь не отставать; потом у неё, наверное, выключился мотор, и её за секунду течение отнесло назад, превратило в еле видную точку в страшной дали.

За широкой полосой реки поднималась отвесная каменная стена, та, в двадцать раз выше двенадцатиэтажки, которую я видел ещё с площади.

Я поискал на ней тот флажок, который заметил раньше, но не нашёл: наверное, мы отъехали далеко, хотя стена продолжала оставаться точно такой же.

Потом по воде стали стремительно проноситься навстречу нам огромные мыльные шапки пены.

— Это с порогов пена? — с видом знатока спросил я.

— Почему с порогов? — удивился парень. — Через плотину прошла, там и взмылилась!

Всё чаще стали встречаться упавшие в воду деревья с изогнутыми в одну сторону кронами.

Потом мы проехали под повисшим высоко в небе, от скалы к скале, железнодорожным мостом. И открылась плотина.

Ещё увидев её впервые, мельком, я удивился, что видна она как бы не в фокусе. Мы молча приближались. Да, точно, плотина была закрыта от нас словно бы пеленой дыма!

— Что там, дым, что ли? — небрежно кивнув, боясь прослыть профаном, вызвать смех, проговорил я.

— Где дым? Этого только не хватало! — Сосед, вытянувшись, поглядел туда. — A-а. То не дым, то вода!

— Вода?

— Ну да. Вода так играет — брызги летят.

— Так, что всю плотину закрывает от глаз?

— Ну а ты как думал? Это тебе не та вода, которой ты в тазике привык плескаться! Тут одиннадцать миллиардов кубов через плотину всеми силами стараются прорваться!

— Сколько? — переспросил я.

— Одиннадцать миллиардов.

— Да нет, то не одиннадцать, то все четырнадцать уже, сегодня утром гидрологи передавали! — вступил в разговор другой.

Автобус, дребезжа, приближался к плотине.

Между берегом и шоссе тянулась длинная, многокилометровая улица деревянных будок с самыми разными табличками: «Бригада Коленкова», «Управление гидромеханизации», «Управление основных сооружений», «Управление строительством здания ГЭС», «Амбулатория», «Склад РСУ-2».

На той стороне возвышались какие-то более мощные объекты. Сначала, сразу за мостом, шли несколько рядов железнодорожных платформ с огромными железными агрегатами, щебнем, брёвнами, дальше стоял трёхэтажный стеклянный куб.

— Что это, а? — спросил я.

— Это? — парень удивлённо поглядел на меня: как такое можно не знать. Примерно так же он удивился бы вопросу: «Скажите, а в какую сторону течёт эта река?»

— Стеклянное, ты имеешь в виду? Гидромонтаж это.

— А-а.

Поглядев на меня и почувствовав, что я не понял ничего, он добавил:

— Ну, это, где всё железное монтируют, что имеет отношение к воде.

— А-а!

— Ну, водоводы, например, перед тем как их уже сюда! — Парень показал на колонны, спускающиеся вдоль фасада плотины, в действительности они оказались почему-то чёрного цвета.

— Вот эти вот... колонны? — показал я.

— А... ну да. На колонны похожи. Но это водоводы. Железные трубы. Девять метров в диаметре у них. По ним вода будет обрушиваться на рабочие колёса, турбины крутить.

— А сейчас не обрушивается? — проговорил я.

Теперь уже на меня с изумлением посмотрел весь автобус.

Наверно, так же бы удивились все, если бы в автобус вошёл марсианин и начал бы задавать вопросы: вращается ли Земля и входит ли в состав атмосферы кислород?

— Ну ты, парень, даёшь! — только проговорил мой сосед. — Если бы удалось воду сбросить, спокойно жить можно было бы.

— А сейчас неспокойно? — вежливо поинтересовался я.

— А ты бы спокойно жил, если б под потолком у тебя ванну с водой подвесили бы? — проговорил другой парень и усмехнулся. — А тут у нас над головой миллиард таких ванн висит! Не зарадуешься особенно!

— Так воду из них выпустить, и всё!

— Ну, выпусти давай! А чем турбину будешь потом крутить? Босой ногой? В этом-то и загвоздка вся, надо турбину скорее запускать, чтобы вода сошла через неё!

— А что, не готова ещё турбина? — спросил я.

— Ну теперь-то, когда ты появился, дело быстро пойдёт! — проговорил сосед, и все засмеялись.

Тут я выглянул случайно в окно с одной стороны, потом с другой, уже не случайно, потом уставился на соседа. Произошло странное дело: река, о которой мы только что говорили, вдруг исчезла — мы ехали в узком ущелье без реки.

Все, улыбаясь, смотрели на меня.

— Чего? Смотришь, куда река подевалась?

— Что, свернули, что ли? В другое ущелье? — догадался я. — А зачем? А как же... плотина?

— Автобус наш на ОРУ идёт!

— Куда?!

— На ОРУ. Открытое распределительное устройство. — Парень кивнул на лес белых мачт, будок, проводов. — Отсюда наша энергия на страну пойдёт. Распределительное устройство!

— А почему не на плотину мы едем?

— Потому что работаем тут, а не на плотине! Бестолковый ты тип.

— А на плотину как мне попасть?

— Тебе куда конкретно надо-то?

— К дяде мне.

— К дяде ему! Твой дядя вряд ли узнает сейчас тебя!

— Почему?

— Он и себя-то не узнает, наверно, если в зеркало посмотрится, на плотине безвылазно третий день! Там у него такое сейчас творится!

— Какое?

— Такое... что в страшном сне только можно увидеть. Не читал воспоминания Бочкина Андрея Ефимовича, знаменитого гидростроителя? Называются они, знаешь, как? «С водой, как с огнём!» Пока что это так только — дым, а может и огнём вода обернуться, всё уничтожит у себя на пути!

— Всё?

— Всё! Как раз в твоего дядю всё упирается: успеет агрегат запустить, воду пропустить — глядишь, утихомирится она, а сейчас смотри что выделывает!

— Где?

— А вон!

Я задрал голову — над верхней стеною ущелья поднимался водяной «дым».

Автобус остановился на маленькой площадке, все стали вылезать, разминаться, потом направлялись к мачтам.

— А мне куда?

— Ты всё-таки хочешь... туда? Ну молодец! Передай дяде своему, что у нас всё почти на мази, как только заработает агрегат — мы не лопухнём! Всё на мази! Ну, салют!

— А как мне добраться туда? На берег возвращаться?

— А? — он задумался. — Да нет, можно через тоннель вон пройти.

— Через тоннель? А где он?

— Да вон же!

Дорога, петляя вверх, упиралась в железные ворота, вделанные в скалу.

— А меня... пустят туда?

— Пустят, пустят. Никого там нету сейчас.

— А зачем же этот тоннель, если никого из людей там нет?

— Специально для привидений. Ну ладно, давай! — Парень, подтолкнув меня вперёд, ушёл за белый решётчатый забор.

Я поднимался к воротам, и чем ближе, тем они оказывались выше.

Я всё пытался вспомнить, о чём мне эта дверь в пещеру напоминает? Али-бабу и сорок разбойников, пожалуй, так!

Пока я поднимался туда, мне стало жарко, я нёс куртку в руке, но когда я со скрипом открыл ворота и сделал шаг — тут же выскочил обратно — таким холодом, тишиной и темнотой охватило меня. Они словно хотели проглотить меня — еле я выскочил, — такое ощущение осталось у меня.

Чтобы согреться, я присел на солнцепеке, закрыв глаза, посмотрел на солнце: ярко-алое пятно проступало сквозь веки. Я трогал колючую, уже засохшую травку на склоне, нащупал рукой какую-то скользкую трубочку, потёр пальцами, вспомнил — одуванчик. Да, хорошо на поверхности земли, неохота уходить в холод и темноту.

Я поднялся, вошёл. Такой тишины я, наверное, ещё не слыхал. Потом я всё-таки уловил какой-то далёкий звук — где-то в темноте щёлкали капли.

Я сделал шаг, второй, третий. Сначала я хотел идти, не закрывая ворот, чтобы хотя поначалу видеть что-нибудь на пути, но потом подумал, что раз ворота были закрыты, то это, наверное, зачем-то нужно. Я вернулся и прикрыл их за собой. Полная темнота. Ворота были вплотную пригнаны к скале — ни один лучик не проникал в тоннель.

Я повернулся и пошёл. То есть, вернее, я так только думал, что я повернулся: никто этого не видел и я не видел. Может быть, всё осталось по-прежнему?

Вытянув руки, я двинулся вперёд. Маленький шаг — приставляешь вторую ногу, маленький шаг — приставляешь! Под ногами хлюпали лужи — значит, вода просачивается и сюда; вдруг прорвётся, тут уж не убежишь! Потом я стал чувствовать, что глаза начинают работать: вот эти два белых пятна передо мной — это, наверно, мои вытянутые руки. Я убрал одну руку за спину. Точно — осталось одно белое пятно!

Колоссально! Как приятно, оказывается, видеть! Потом какое-то пятно показалось впереди и вверху — моей рукой это точно быть не могло. Похоже было на луну, когда она пытается прорезаться через тучи.

Заинтересовавшись, я пошёл быстрее, не глядя, как говорится, под ноги; хотя глядеть туда было бы бесполезно, но ни разу так и не споткнулся, — видно, есть в ногах какие-то радиолокаторы, нащупывающие препятствия на расстоянии и в полной темноте.

Обнаглев, я шёл всё быстрее и быстрей, приблизился к пятну... пыльная лампочка, забранная в решётку, висела под потолком, освещая шершавые железные щиты на потолке. Стены было видно похуже, но и они, кажется, были укреплены железом. Вдоль стены, чуть выше моей головы, тянулись два чёрных толстых кабеля.

Жутковато было уходить от тусклой, но всё же лампочки снова в темноту. И главное, как-то не верилось, что эта темнота кончится, что, пройдя через эту темноту, я где-то окажусь.

Тоннель этот, наверное, проложен в глубь земли, так чувствовалось: каждый раз нога нащупывала пол чуть-чуть ниже, чем до этого. Иногда мне даже казалось, что ступня повисла над пустотой; вот под ногой ничего нет, и так — тоже ничего нет. Фу, наконец-то нащупал пол! И снова нашаривание пола — ниже, чем в прошлый раз.

Так я доплёлся до следующей лампочки, постоял... Ну и ну! Наверное, отец, если бы он увидел сейчас меня, был бы доволен: в какое суровое жизненное испытание я попал! Жаль только, что увидеть сейчас меня трудно: слишком темно!

Возле следующей лампочки появилось нечто новенькое: углубление в стене, закрытое железной запертой на замок дверью. Ну ясно, тут-то, наверное, самые сокровища и лежат! Я постучал кулаком — дверь не шелохнулась, но чувствовалось, что за ней какое-то большое и гулкое пространство.

Потом я вдруг увидел страшную вещь: от меня по коридору стала вытягиваться длинная тень, переломилась на стене, поползла по ней. Какой-то сильный, длинный свет медленно приближался, осветив вдруг весь тоннель, до самых ворот. Большая тёмная машина медленно надвигалась, занимая собою всё пространство от стены до стены.

Я сделал шаг назад, спрятался в углубление, прижался спиной к железной дверке. Машина медленно проехала мимо. На переднем сиденье неподвижно застыли двое. Вместо лиц у них были какие-то страшные маски. Только потом уже, когда я двинулся дальше и стук сердца стал понемногу затихать, я подумал, может, они показались такими страшными потому, что свет падал на них снизу, от приборного щитка, и необычные густые тени лежали на лицах? Наверное, всё-таки это так. Какие такие особенные злодеи могли разъезжать по тоннелю и зачем? Успокаивая себя, я прошёл под пятью или шестью лампочками, потом вдруг почувствовал, что волосы у меня шевелятся, но на этот раз не от страха, — видимо, тянул какой-то ветерок. Значит, недалеко до выхода!

И вот вытянутой рукой я стукнулся в деревянные глухие ворота, наверно, такие же, как и на том конце. Радостно толкнул их, сделал шаг и — отдёрнул ногу: створки ворот, громко скрипя, болтались над пропастью.

Да, странноватый это тоннель — ведёт непонятно откуда к пропасти! Потом я всё-таки осмелел и выглянул: скала опускалась не так уж отвесно — одну ногу можно было поставить. Сначала я посмотрел вдаль: круглые снежные вершины, освещённые розовым солнцем, тянулись цепью. Перед ними стояли горы красно-коричневые, без снега, круто, почти отвесно обрывающиеся к реке.

Да, пропастью, к которой я вышел, оказалась долина реки. Прямо подо мной плотина перегораживала её. За плотиной стояло тёмное море, затопившее лесистое, хмурое ущелье. Брёвна ходили возле плотины гигантским водоворотом, словно кто-то высыпал в тарелку коробок спичек. Вода яростно напирала, голые, ободранные брёвна, составляя словно бы штурмовые лестницы и пирамиды, карабкались по отвесной бетонной стене, доставали уже до самого верха, а кое-где уже и запрыгивали, подбрасываемые водой наверх.

Перед плотиной, на дне пропасти, словно не зная о бурном море, нависшем над ними, работали люди: принимали огромные изогнутые трубы, составляя их в одну; по этой трубе, как я понял, пустят взбесившуюся, напирающую воду вниз, на турбину. Возле колодца, в котором была турбина, как раз к нему подводили трубу, тоже шла быстрая работа — люди опускались озабоченно вниз, в колодец, поднимались с какими-то деталями, сверкали сваркой.

«Скорее, скорее работайте! — хотелось им крикнуть. — Смотрите, что делается у вас над головами».

Но ещё страшнее, наверное, было людям, которые находились наверху, на плотине, почти на уровне наступающей воды.

Они ловили прилетающие к ним огромные бадьи с бетоном, высыпали его на плотину, делали плотину всё выше; но, честно говоря, было видно, что вода поднимается быстрее, чем поднимаются люди.

Некоторые зубцы плотины торчали выше, некоторые отставали, но в среднем плотина доставала примерно до половины высоты ущелья. Работа шла в низких, самых опасных местах, там вода уже перехлёстывала, вставали высокие, перекрученные всплески воды, похожие, как я подумал вдруг, на солнечные протуберанцы.

Одно место в плотине, вернее, один провал в плотине был особенно близок к напирающей воде: она то и дело захлёстывала наверх, образовывала светлые лужицы, отражающие небо. На этой части плотины шла самая напряжённая и сложная работа. Люди в брезентовых костюмах и касках, как на войне, стояли там, стуча молотками, выставляя со стороны воды деревянные щиты.

— Ну что толку от этих щитов?! — занервничал я. — Вода, как только поднимется, сразу же проломит их!

Потом, приглядевшись, я понял, что вода держится не деревянными щитами, вернее, не только ими.

На том берегу, на площадке, вырубленной в отвесной скале, стояли три высоких цилиндра — из них машины брали бетон. Машина подъезжала под один из этих цилиндров, нагружалась бетоном, потом проезжала по узкой, вырубленной в отвесной скале дороге к краю плотины, дальше ехала по узкому настилу из досок и подъезжала к тому месту, где плотина была самая низкая.

Высокий кран — стеклянная кабина его парила высоко в тучах, как вертолет, — опускал вниз бадью, и машина, опрокинув кузов, высыпала в бадью бетон. Машина там, внизу, напоминала спичечный коробок, ковш казался размером с пельмень. Человек, стоявший внизу, сигналил поднятыми руками в рукавицах, и кран, одновременно разворачиваясь, начинал медленно поднимать бадью снизу вверх. Она пролетела невдалеке от меня, и я увидел, что высота бадьи метров пять. Бадья опустилась туда, в самое низкое место плотины. Люди в брезентовых робах, касках и рукавицах приняли её, открыли затвор и высыпали гору бетона к себе. Потом какими-то инструментами стали разравнивать его, разровняли. Ну что ж, ещё таких же бадеек штук сто, и это место поднимется вровень с остальными, и воде, нетерпеливой и бурной, придётся искать другие лазейки. Задача людей была в том, чтобы не оставить воде никаких лазеек! Снова подъехала машина с бетоном, и снова наверх полетела бадья. Машины с бетоном шли длинной очередью, одна за другой. Шла, как я понял, гонка: поднималась вода и поднималась плотина, и неизвестно, кто поднимался быстрее.

Внизу, под плотиной, кипела работа. Нужно было как можно быстрее всё подготовить, чтобы пустить воду в трубы. Но просто ведь так её не пустишь: надо, чтобы внизу уже всё было готово, пригнано, могло бы работать, — иначе обрушившаяся вода просто разгромит всё внизу, и только.

Сверкала сварка — ослепительно яркие огоньки, на них невозможно было смотреть, не зажмурившись. Сварщики, как осы по бублику, ползали по круглому железному кольцу, сваривая швы между отдельными кусками.

Бублик. Сначала он целый, а потом его режут на части. Здесь же наоборот: части сваривали в целый бублик.

Другие сварщики ползали по водоводам, спускающимся огромными полыми колоннами сверху вниз; некоторые были собраны ещё не до конца — сварщики ползали не только снаружи гигантских труб, но и внутри. Одно колено трубы, самой крайней, летело ещё, подвешенное на тросе, — люди в касках ловили его, прилаживали на место.

В одном месте работа кипела, в других местах — люди вроде бы двигались не так торопливо. Кое-где краны вообще стояли неподвижно. Сначала я было возмутился, но потом подумал: наверное, только абсолютно ненормальный человек может требовать, чтобы все инструменты в оркестре играли бы непрерывно и с одинаковой силой. Наверное, так и надо, чтобы работали только те инструменты, которые сейчас нужны.

Я стоял на обрыве довольно долго, потом стал приглядываться: смогу ли я спуститься по склону вниз, к людям? Когда я только наступал на склон, сразу же из-под моей ноги начинали катиться вниз камни; они увлекали за собой следующие; начинался обвал, который, правда, вскоре заканчивался, утыкаясь в железные сетки, закреплённые по всему склону.

Ну ясно, это было вполне понятно. Кому особенно приятно, когда на него сверху прыгают огромные камни?

Осторожно, от сетки к сетке, я начал спускаться вниз. Иногда, задев ногой камень, я застывал: не покатились бы следующие! Выждав, когда этот камень благополучно «затихал», я снова продолжал спускаться.

Вспомнив о тоннеле, я глянул наверх: полуприкрытый воротами, он темнел в скале, как вход в глубины вселенной.

Я вдруг подумал: «Как же там оказалась машина? Неужели она карабкалась по склону, по которому я сейчас спускаюсь?» Странная всё-таки то была машина, и непонятно, как она оказалась в тоннеле!

Хватаясь руками за скалу, я видел на ней ровные сколотые площадки; скала, видимо, не была такой, её долго скалывали разными инструментами, сдвигали для того, чтобы здесь могла разместиться плотина с её хитрыми устройствами и агрегатами.

Иногда нога у меня срывалась, я висел над обрывом на десяти пальцах и одной ноге, нащупывая второй ногой, куда бы можно было её приспособить. Думаю, если бы мой папа увидел меня сейчас, он бы не упрекнул меня в вялости: тут уж приходилось дёргаться как акробату на ниточке, тут уже было не до лени.

Время от времени я оглядывался вниз через плечо: долго ли мне ещё так спускаться?

Наконец я оказался на плотине, уселся на какие-то деревянные козлы, сидел, тяжело дыша.

Отсюда, с плотины, картина была особенно страшной: вода стояла почти на уровне края, и от того, что она была тёмная и клокочущая, казалось, что она ещё выше.

На другую сторону плотины вода пробивалась еле-еле через три специальные узкие щели в плотине и уносилась по дну ущелья; всю остальную воду, всю мощь сдерживала, до поры до времени, плотина.

Она была выгнута подковой в сторону напора, а краями упиралась в скалы по берегам. Я сначала подумал, что это сделано для красоты, но потом вдруг вспомнил: когда я дежурю и сдерживаю на перемене рвущихся в класс ребят, я упираюсь руками в края двери, а спину выгибаю навстречу им: так легче держать. И так сделана плотина. Я только удивился, откуда инженеры узнали про моё изобретение: ведь я никому вроде бы о нём не рассказывал.

Но плотина стояла именно так: словно бы подставив выгнутую, напряжённую спину под напор и упираясь «руками» в скалы.

Умно, умно! Одобряю!

Плотина словно бы закрывала спиной ту жизнь, которая шла внизу, — подъезжали машины, сварщики заканчивали сваривать оборудование, на дне пропасти готовились к приёму этой бешеной, истосковавшейся по движению воды.

Я сидел, оглядывая панораму, открывающуюся передо мной. За плотиной река текла дальше, хотя только небольшая её часть пропускалась сквозь специальные щели вниз; однако и с этой стороны она казалась широкой и мощной, поднимала огромные сверкающие столбы водяной пыли, в которых иногда можно заметить радугу.

Эти водяные столбы время от времени разбивались порывами ветра, и до моего разгорячённого лица долетали ледяные брызги.

Дальше, на узких площадках, выбитых в скалах на берегу, стояли казавшиеся крохотными отсюда строения: бетонный завод, от которого шли к плотине машины с бетоном; высокий стеклянный цех «Гидромонтажа» (его я узнал); дальше стояли в четыре ряда длинные железнодорожные платформы, нагруженные щебнем, механизмами, брёвнами. И закрывалась вся эта картина ажурным железнодорожным мостом, висящим над водой, и высокими снежными вершинами, переходящими в облака.

Я долго смотрел на это: такой величественной картины я, наверное, в своей жизни ещё не видал.

Потом вдруг стало темно, я быстро посмотрел вверх: тяжёлая железная бадья с номером «2» пролетела над моей головой, чуть раскачиваясь, пошла к самому низкому участку. Спотыкаясь, я тоже побежал туда, может быть, моя помощь пригодится в такой-то напряжённый момент?

Вода, поднимаясь от ветра высокими волнами, перехлёстывала через деревянные щиты; строители, стоящие там, уже с ног до головы были мокрые.

Я подбежал к ним как раз в тот момент, когда они, изловив летящую бадью, открыли в ней затвор и серый жидкий бетон, шурша гравием, высыпался на широкую светлую лужу, которая занимала уже почти всю площадку, отражала небо, рябилась порывами ветра, — и вот под горою бетона эта лужа исчезла.

— Вот так вот! Только мокрое место осталось! — сказал один строитель другому.

Вода острыми фонтанчиками прыскала через щели в деревянных щитах.

— Смотрите — вода! — закричал я, показывая туда.

Один из строителей пошёл туда, сняв рукавицу, поймал горсть этой злой, остро, с напором бьющей воды, поднёс ко рту, отхлебнул:

— Да нет! Пиво это! — проговорил строитель, и все остальные захохотали.

Меня тоже вдруг охватило веселье! Вот это люди!

Вода в любую минуту может прорваться сюда, затопить, потащить — и это будет пострашнее, чем наводнение в Ленинграде, — а они спокойно и даже вроде неторопливо работают да ещё зубоскалят! Потрясающие ребята!

На площадку, раскачиваясь, влетела следующая бадья — все бросились к ней, подвели к стенке, откуда хлестал фонтанчик, и засыпали этот фонтанчик горой бетона.

— Вот так вот! — весело проговорил небритый бетонщик. — Фонтаны пускай в Петергофе бьют или где-нибудь ещё, а нам в данную минуту они ни к чему!

«Быстрее, быстрее надо!» — подумал я.

— Не успеваем! — проговорил пожилой. — Петухова надо сюда!

— А кто будет стропить бадьи? — спросил бородатый.

— А мы вот парнишку туда пошлём! Соображаешь чего-нибудь в нашем деле?

— Соображаю! — ответил я.

— Стропить сможешь?

— Смотря что, — проговорил я, разволновавшись.

— Ну как что? — проговорил пожилой. — Бадьи! Видишь, машины бетон нам подвозят по эстакаде? Так вот, подманиваешь БелАЗ — машины эти так называются, самые мощные сейчас, — подманиваешь этот БелАЗ к бадье, которая свободная сейчас на эстакаде лежит, БелАЗ ссыпает в неё бетон, ты цепляешь бадью крюком с крана и сигналишь крановщику: «Вира! Поднимай! Вот так!» — Он показал поднятыми руками сигнал. — А Петухову скажи, чтобы мчался сюда. Скажи, без него тут вода быстрее поднимается, чем бетон. Ну, понял свою задачу? Иди воюй! — Он снял с себя поцарапанную каску, надел мне. — Петухова видишь?

Я кивнул. Красная каска Петухова казалась отсюда головкою булавки, воткнутой в эстакаду.

Я сначала медленно, держась за перила, потом всё быстрее пошёл по дребезжащим железным лесенкам, гармошкой спускающимся вниз. Я всё старался вспомнить, где я мог, и вовсе не так уж давно, тоже спускаться по таким вот брякающим железным лесенкам, переходящим одну в другую. И вспомнил: недавно с папой мы поднимались на Исаакиевский собор и потом опускались с него по таким же железным лесенкам, — иногда они шли внутри здания, иногда вдоль стены, на открытом воздухе, и тогда тоже было видно далеко, но не так далеко, как сейчас.

Лесенка не была непрерывной, иногда мне приходилось долго искать продолжение её, блуждая по очередному широкому уступу плотины; наконец за какой-нибудь лебёдкой или деревянным вагончиком, в который люди заходили иногда, чтобы согреться, я видел железные ступеньки, уходящие вниз.

На всех уровнях плотины кипела работа: слепила яркая, с фиолетовым отливом сварка, опускались высокие бадьи, в третьем месте люди только ещё сколачивали огромные деревянные коробки, похожие на хоккейные, чтобы потом забить в них бетон.

Плотина оказалась вовсе не такой гладкой, сплошной, какой я увидел её на схеме в управлении; у неё оказалась хитрая, разнообразная «начинка», посложнее, чем в том трёхслойном пироге, который бабушка пекла на мой день рождения. Наконец я спустился на эстакаду. Огромные БелАЗы с рёвом шли на меня — только успевай поворачиваться. Колесо БелАЗа выше взрослого человека, а издалека БелАЗ походил на страшное чудовище, к тому же одноглазое: маленькая стеклянная кабинка смещена вбок и кажется глазом.

— Скажите, вы — Петухов? — прокричал я.

Вблизи струи воды, пропускаемой сквозь плотину, оказались мощными, гулко ревущими, выкидывающими протуберанцы выше плотины. Голос мой был едва слышен.

— Ну чего тебе? — прокричал Петухов, стирая с лица то ли пот, то ли брызги воды.

— Вам наверх велели идти — там вода поднимается очень быстро!

— А здесь кто?

— Здесь я.

— Чего делать-то, знаешь?

Я кивнул. Тем не менее он на некоторое время ещё оставался у меня за спиной, смотрел, как я подманил, пятясь, БелАЗ к бадье, которая лежала на эстакаде с разинутой пастью, словно гигантский железный птенец. Кузов БелАЗа поднялся, шурша гравием — бетон съехал в пасть бадьи. БелАЗ отъехал. Как раз в это время из поднебесья кран спустил на тросе опорожнённую бадью с номером «2». Бадья улеглась на эстакаде, разинув пасть. Я отцепил от неё крюк, заляпанный бетоном, подтянул его к бадье с номером «1», наполненной из БелАЗа, и, подняв руки, просигналил крановщику; бадья номер «1» поднялась с эстакады, захлопнула пасть, полетела наверх, к моим ребятам.

Петухов хлопнул меня по плечу, натянул мне на ладони брезентовые рукавицы, вложил маленький изогнутый ломик.

— Бадью будешь чистить, когда много налипнет! — прокричал он мне на ухо и помчался к первой лесенке, ведущей наверх.

Надо мной уже с рёвом, пятясь кузовом вперёд, нависал следующий БелАЗ. Я, пятясь от него, подманил его к бадье с номером «2», лежащей с разинутой пастью на эстакаде. Бетон с грохотом ссыпался в бадью. Вскоре упала с лязгом на эстакаду опорожнённая бадья номер «1». Я отцепил от неё крюк, перецепил его на наполненную бадью «2», просигналил — бадья унеслась.

Громко сигналил уже следующий БелАз, я наполнил из него бадью «1». Упоение и азарт охватили меня, я нетерпеливо посматривал наверх: когда же спустится крюк, чтобы можно было направить наверх очередную порцию.

Несколько брызг упало на разгорячённое моё лицо. Сначала я решил, что это долетают брызги с водопада, но потом увидел, что ровные фонтанчики прыгают по всей эстакаде. Пошёл дождь! С отчаянием я посмотрел наверх — ведь при дожде вода за плотиной будет подниматься ещё быстрее!

Я вспомнил вдруг, кто-то рассказывал в школе, легенду про голландского мальчика, который заткнул пальцем дырку в плотине и спас этим самым родные земли.

Тут, к сожалению, пальца было бы недостаточно, чтобы заткнуть отверстие: тут подъезжали БелАЗы один за другим, я отправлял содержимое их огромных кузовов наверх, к прорывающейся воде, а крановщик не останавливался, кидал опорожнённые бадьи на помост передо мной: «Наполняй!»

И я наполнял: почистил ломиком изнутри бадью «3», чтобы отколоть присохшие куски бетона, подманил следующий

БелАЗ, опрокинул движением руки гору бетона из его кузова в бадью, просигналил поднятыми руками — бадья ушла вверх.

Я метался от одной бадьи к другой, разгружал БелАЗы, отправлял бадьи наверх. Фонтанчики дождя прыгали по помосту, капли текли по губам. Я слизывал их и поэтому пить не хотелось, хотя было, вообще-то, очень жарко.

Не знаю, сколько времени это продолжалось. Помню только такой момент: я наполнил из БелАЗа очередную бадью, как сейчас помню, под номером «1», посмотрел наверх, на стеклянную кабину крана, как бы несущуюся в облаках, и увидел, что крановщик стоит и держит скрещенные руки перед собой. Я долго смотрел на него с недоумением. Огромная стрела крана застыла и больше не двигалась. «Как же так? Ведь надо срочно подавать бетон!» И тут я вдруг понял: скрещенные его руки обозначают: «Стоп! Больше не надо!»

Я со звоном бросил ломик на эстакаду, по дребезжащим железным лесенкам помчался наверх, запыхавшись, тяжело дыша, взбежал наверх — дыры больше не было; «зуб» был вставлен; участок этот поднялся вровень с другими; бетонщики, покачиваясь от усталости, стояли на самом краю; вода лезла вверх, но недоставала, старалась дотянуться серым разветвлённым языком, но недоставала, старалась докинуть до них измочаленным голым бревном, но не добрасывала.

— Всё! Проект! — увидев меня, крикнул небритый бетонщик и топнул по бетону ногой.

Я бросился к ним, но споткнулся о шланг, который вился чёрной змеёй через площадку. Я упал на одно колено, вскочил, потёр ладошкой поверхность — не осталось ли вмятины — и побежал вперёд, к моим новым друзьям.

— Молодец, пацан! — улыбаясь, сказал пожилой строитель небритому. — Настоящий бетонщик — не себя щупает, а бетон!

Потом мы спустились в деревянную будку, грелись у маленькой чугунной печки, потом пили горячий чай из самовара — такого блаженства, как от этого чая, я не испытывал ещё никогда. Чувствовалось, как тепло входит в руки и в ноги, доходит до кончиков пальцев, потом наступила дремота. Строители довели меня с собой до автобуса, усадили. Там, в тепле и в тесноте, меня окончательно разморило, и я заснул.

2. НОЧЛЕГ

Проснулся я от знакомого голоса. В темноте светила только настольная лампа, и дядя Кадя, сидя за столом, говорил по телефону.

— Да, да... Встрлечай генерлатор в Крласноярлске, оттуда — крловь из носа — черлез трли дня он должен быть здесь!

Я радостно улыбнулся, — это был дядя Кадя, без всяких сомнений, только он так говорил: букву «р» одновременно с «л».

— Ну, прливет Курлицыну. Встрлетимся на крлайкоме. Прливет! — Он повесил трубку, сидел некоторое время неподвижно, ссутулившись, потом, резко повернувшись, посмотрел на меня.

— Прлоснулся? Да-а, устрлоил твой папаша тебе весёлые каникулы!

— А что? Мне нравится! — проговорил я, бодро поднимаясь.

За окнами было уже темно, но было видно, что по стёклам кривыми, извилистыми путями стекают капли дождя.

— Идёт ещё дождь! — с отчаянием проговорил я.

— Тут уж так у нас, — сказал дядя. — Когда ветер дует из Хакасии, «хакасец» называется, воздух проходит нагретый в степи — сухо, тепло. А когда ветер начинает дуть с юга, переваливает через горы, там охлаждается, холодный приходит с дождём, как сейчас.

— А надолго это?

— Боюсь, что да. А нам это, сам понимаешь, паводок, да ещё дождь... Впрочем, если потеплеет, тоже нехорошо.

— Почему?

— Ледники таять начнут в горах, уровень воды ещё скакнёт. А нам спускать её пока некуда — агрегаты не готовы. Сбрасываем, сколько можем, через водосбросы, сбоку плотины, да не справляются они: семнадцать тысяч кубов в секунду приходит, а они пропускают только пять! А остальные двенадцать тысяч — это в секунду, соображай, — за плотиной скапливаются, над головою у нас висят.

— А когда же вы запустите агрегаты?

— Первый послезавтра должны, — проговорил дядя Кадя. — Но столько оказалось проблем... даже не знаю!

— Так надо разобраться! Пойдём!

— Без тебя, может быть, сделаем как-нибудь! Вот видишь, как работают люди! — Он поднял настольную лампу, осветил комнату.

Я с удивлением посмотрел на комнату, потом на него: где он тут увидел работу? Обыкновенная комната, шесть застеленных кроватей, на одной, где лежал я, одеяло смято.

— О какой работе вы говорите? — спросил я. — Ничего не вижу. Кровати только, и всё.

— Вот то-то и оно! Кровати ты видишь: а где люди на них? Сейчас, между прочим, полпервого ночи уже!

— И где же они? — спросил я. — Работают?

— Вот именно!

— И когда же они придут?

— Когда турбину закрутят — вот когда. В этой комнате, кроме нас с тобой, ещё четыре пусконаладчика живут, неделю уже. Но это считается только, что они живут тут, на самом деле — всё время там!

— Где — там?

— На агрегате, где же ещё? — сказал дядя. — В него упёрлось. Я и сам на секунду лишь забежал, в Красноярск позвонить. Всё, обратно надо идти! — Дядя Кадя поднялся, застегнул под подбородком ремешок каски, вздохнул.

— А кто это — пусконаладчики? — спросил я, оглядывая тёмную пустую комнату.

— Ну, думаю, это даже ты сможешь разобрать, — улыбнулся дядя. — Пусконаладчики — это те, которые налаживают пуск! Знаешь, сколько разного надо соединить между собой, чтобы заработало, чтобы по проводам ток пошёл? Вода по водоводам куда будет нажимать?

— На... турбину?

— Ну, приблизительно... На рабочее колесо турбины! На железный цветочек с лопастями-лепестками. Сто пятьдесят тонн весит всего. Между прочим, в Ленинграде делали его, на знаменитом механическом заводе, а сюда морем доставляли: по Ладоге, по Онеге, по Беломорско-Балтийскому каналу, потом...

Он посмотрел на меня.

— По Белому морю, — продолжил я.

— Потом?

— Потом... по морю Лаптевых? — проговорил я.

Почему-то из всех этих крайне удалённых от нас морей запомнилось мне только одно — море Лаптевых, и то, наверное, лишь потому, что у нас в классе был Лаптев.

— Да, будь ты капитаном, вряд ли ты довёз бы колесо до места! После Белого моря по Баренцеву они плыли, потом через пролив Карские Ворота в Карское море и уже через Карское море в порт Дудинку, в устье Енисея. Там перегрузили краном колесо — сто пятьдесят тонн, напоминаю, если забыл, — на речной уже борт. «Бортом» у нас корабль называют, а также самолёт — и вверх по Енисею поплыли. Плыли, плыли — стоп! Плотина Красноярской ГЭС. Что делать?

— Обратно плыть? — растерянно пробормотал я.

— Обратно как-то обидно плыть, — усмехнулся дядя Кадя. — Всё-таки такой путь проделан! Вот ты, кажется, с дядей Никитой по Ладожскому озеру проплыл — и то вроде бы утонул ваш корабль? А тут во сколько раз больше путь! Нет, обратно нехорошо! Удачно, что строители Красноярской ГЭС догадались, когда ГЭС строили, судоподъёмник устроить. Этим судоподъёмником и перетаскиваются корабли на ту сторону. Сначала судно заходит в такую коробочку, соответствующих размеров, потом эта коробочка специальным эскалатором поднимается из реки, вода выливается, и судно в этой коробочке тянут на гору и потом спускают по другую сторону плотины. Сам понимаешь, какая там мощность нужна, чтобы целый корабль, а в данном случае со стапятидесяти тонным цветочком вдобавок, через гору перетащить?! Ну, перетащили его, поплыли дальше. На мель сели! Тут, с нашей плотины, мы воду не спускаем — запуска ждём, поэтому выше её по течению мелко. Поэтому и сел лихтер, который колесо вёз, на мель. Послали две мощных землечерпалки туда, откапывали лихтер, пока он дальше уже двинуться не смог. И наконец — через два месяца после Ленинграда — прибыло это колесо к нам, на верхний Енисей. Зато как встречали его тут! Только космонавтов, я думаю, так встречают! Оба берега Енисея сверху донизу народом были усыпаны, ждали. Слухи доходили — три километра осталось плыть! Километр! И вот показался лихтер, из-под моста! Такого «Ур-р-ра!» я, наверное, с войны уже не слышал, да и в войну не часто слышать такое приходилось, — тут несколько десятков тысяч одновременно «Ур-ра!» закричали! Все на берегу были — в посёлке никого не осталось! Магазины открытые остались, никто ничего не взял. Вот такое было событие: прибытие рабочего колеса турбины из Ленинграда на Енисей!

Дядя поднял трубку, набрал две цифры.

— Междугородная? С Запорожьем разговор заказан был. Сколько ещё ждать? Да, срочный. У всех, говорите, срочный?! Ну ладно! — Дядя швырнул трубку на телефон. — Есть же такие люди! Тут такой момент, работа горит, а они сонным голосом отвечают: «Ничего! Не на пожаре!»

Дядя забегал по комнате.

— А что там в Запорожье? — поинтересовался я. — Насчёт чего?

— Да насчёт трансформатора их. Привезли, а он не работает. Поговорить надо с главным их конструктором, а связи не дают!

— Как же так? — удивился я. — Привезли — и не работает?

— К сожалению, бывает так, — проговорил дядя. — На месте работает отлично, привозят сюда — не дышит изделие. Или не состыкуется с другим, которое другой завод изотовлял. Диаметры вроде бы одинаковые, а не лезет куда надо. Несколько сотых миллиметра ошибку кто-то допустил. Вот тут-то пусконаладчики на сцену и являются! Берут напильник в руки, если напильник не помогает — кувалду... и делают так, чтобы всё друг на друга налезало, а всё, что не работает, — заработало бы! И я только про одно рассказал, а им тысячи таких состыковок приходится делать! При запуске пусконаладчик — это король! Правда, вот спать ему редко тут удаётся, зато приказы его законом являются для всех — от начальника стройки до заведующего складом. Все знают: если не пусконаладчики — «кина не будет!» — Дядя усмехнулся.

— А вы... пусконаладчик?

— Да.

— А мне показалось, что бетонщики важнее. Они энергию скапливают, задерживают реку, грудью, как говорят, с ней сталкиваются!

— Никто не спорит с тобой — бетонщики важны, без них бы не о чем и разговаривать было. Но кроме них много и других! Монтажники, которые на мачты передач забираются, на скалах, а оттуда к другой мачте по проводам катятся, как на велосипеде!

— На каком велосипеде?

— Такое колёсико, а сверху сиденье. Монтажник-высотник Могунин изобрёл. Садишься на такое колёсико и катишься по проводу от одной мачты к другой. Быстро, хотя и страшновато: высота этого каната повыше, чем в цирке, раз в сто!

Дядя вдруг бросился к телефону, схватил трубку, завопил:

— Алле! Запорожье? Алле!

С досадой бросил трубку на рычаг:

— Был звонок?

— Да нет... вроде бы не было, — неуверенно пожал плечами я.

— Значит, в ушах уже у меня звенит! — усмехнулся дядя. — Ну спи!

— Завтра возьмёте меня с собой?

— Завтра? Завтра — нет. Завтра мне целый день предстоит в одном узком месте просидеть... Ну, приблизительно, как джину в кувшине. Представляешь?

— А кто же вас загонит туда?

— Да никто! Я сам! — усмехнулся дядя. — Там внизу такие упорные подшипники есть, на которые вся махина эта опирается — и рабочее колесо, и сам генератор, вырабатывающий ток... надо чтобы подшипнички эти, не маленького, надо сказать, калибра, крутились хорошо, тогда и вся махина закрутится. А чтобы подлезть туда... нужно каким-то гуттаперчевым мальчиком быть! Читал о гуттаперчевом мальчике?

— Читал! Так, может, я туда пролезу? Давайте!

— Ты-то, конечно, пролезешь! — усмехнулся дядя. — А что толку? У тебя по математике сколько?

— Забыл.

— А по физкультуре?

— Четыре.

— Ну, с четвёркою по физкультуре ты вряд ли и пролезешь туда. Там сколько раз подтягиваться по пути надо, взбираться, по скользким железным трубам, политым к тому же машинным маслом.

— А зачем?

— Ну как — зачем? — усмехнулся дядя. — Затем... чтобы скользко было влезать!.. Зачем? Чтобы лучше всё крутилось, без шероховатостей — вот зачем! Ну и вопросы ты задаёшь!

— Не бойтесь, я пролезу туда! Вы знаете, у нас в доме... тёмная комната была, ну, в одном окне на втором этаже свет никогда не зажигался. Как только ни забирались мы туда! И на верёвке с крыши спускались! И через подземный ход!

— Значит, опыт есть у тебя? Это хорошо, — сказал дядя. — Теперь только математику осталось выучить, чтобы толк был от твоих появлений в узких местах.

— Я выучу. Это легко. По сравнению с тем, что я тут увидел, в школе учиться покажется легко.

— Ну-ну! Только не забудь смотри, что ты сейчас сказал! Гидростанция эта — не последняя, много ещё построить предстоит! Так что давай готовься! Будем ждать.

— Так я никуда и не уезжаю! — Я поднялся с дивана. — Я и в этой гидростанции поучаствовать успею!

— В этой? Ну вряд ли! Мне вообще непонятно, честно говоря, как ты на плотине вдруг оказался, там же на подходе контроль стоит, посторонних не пропускает!

— А я через тоннель!

— А, понятно! Ну и как тебе он?

— Страшное дело! Непонятно только, для чего он, если кончается на обрыве.

— Это сейчас там обрыв, а потом до этого тоннеля плотина поднимется, машины по этому тоннелю будут ездить с одного берега на другой.

— А сейчас как же... Почему машины ездят по нему?

— Какие машины?

— А встретил я в тоннеле какую-то машину. Медленно ехала так... зловеще... и какие-то люди там сидели, очень страшные!

— Так это же я там и сидел! — Дядя захохотал. — Мы с Кузьминским ездили туда, посмотреть, как поднимается вода. А ты где был?

— А я в нише прижался.

— Надо же, как разминулись с любимым племянничком в узком месте! — улыбнулся дядя. — Так, значит, не узнал ты меня?

— Нет! — я покачал головой. — Освещение там было очень страшное... снизу.

— А... действительно, рожа! — дядя осветил себя снизу лампой, погляделся в зеркало.

Зазвонил телефон. Дядя поспешно брякнул лампу на стол, схватил трубку:

— Алло! Дворняка мне... Дворняк?! Я снова к вам по поводу вторичной обмотки... Вылетаете? Так... Запишу сейчас. Встрлетим обязательно! Ну за это спасибо! До встрлечи! — дядя Кадя повесил трубку. — Сам летит! — Он радостно повернулся ко мне: — Вроде как вся страна слетается сюда! Да это и понятно: крупнее стройки, чем эта, сейчас нет! Сталь к нам из Новокузнецка идёт, кирпич — из Ачинска, цемент — из Красноярска, металлоконструкции — из Днепропетровска. Вся страна работает на нас, но и мы уж должны не подвести! И мы не подводим, как мне кажется. Взять хотя бы тоннель, который ты видел уже. Тысяча сто метров его длина. Больше километра. Причём пробит он в диабазе — самом твёрдом изо всех камней! И за полтора месяца всего!

— А почему обязательно в самом твёрдом надо было пробивать? — поинтересовался я.

— Потому что плотина строится на прочной скале. Специально такое место подыскивали по всей Сибири. Ведь плотина же, видал, наверное, в скалы упирается как будто руками. Тут слабая скала не годится. Тут чем прочнее она тем лучше! Надолго строим, всё надежно должно быть!

— А если землетрясение случится — не обвалится? — спросил я.

Дядя Кадя в ответ вздохнул.

— Не должно вроде бы обвалиться! Одной стальной крепи — двести тысяч тонн! Должны удержать свод... А кто тебе про землетрясения сказал?

— Мне — никто. Я так, на всякий случай спросил. А что, бывают тут землетрясения?

Вдруг мне показалось, что пол качнуло, я схватился за стул.

— Да, вообще-то, — вздохнув, сказал дядя Кадя, — существует такая теория, что слишком сильное вмешательство в геологическое устройство района может привести к возникновению землетрясений. А мы ущелье расширили, водою его наполнили почти доверху. Сотни миллиардов тонн давят на земную кору там, где раньше ничего не давило. Так что всего можно ожидать. Надо готовыми быть!

— А нельзя как-нибудь было... аккуратнее всё делать... потише?

— Потише, говоришь? — Дядя усмехнулся. — Потише не получается. Такую реку, как Енисей, одну из самых мощных у нас на земле, остановили почти, и не только остановили — работать заставляем, в грудь, можно сказать, пихаем: «Здорово, друг!». Тут тихой жизни не получается, тут уже кто кого! Не зря он взялся сейчас за нас: по двадцать тысяч кубов в секунду уже гонит к плотине, надеется перехлестнуть, смыть с себя назойливых пришельцев!

— А он и сейчас поднимается?

— А ты думал, он ночью спит?

— А мы как же?

— И мы не спим! Без перерыва третью смену подряд бетонщики на плотине. Они поднимаются вверх — и Енисей не отстаёт.

— А когда вы его... в агрегаты впустите?

— Когда... — Дядя задумался... — Послезавтра должны! На кухню выйдем давай, оттуда видно!

Мы вышли на кухню, оттуда всё было видно. Плотина была освещена яркими прожекторами со скал, и на участках горели гирлянды лампочек, как на ёлке, и в этом освещении то и дело сверкали столбы воды, подпрыгивающие над плотиной, раздуваемые шквальным ветром.

Плотина, высокая в середине и слегка опускающаяся к концам, напоминала корабль — ярко освещённый корабль, попавший в шторм, захлёстываемый волнами, но не брошенный экипажем.

— Последний шторм, надо надеяться! — словно угадав мои мысли, проговорил дядя. — Ещё немножко, и всё наладится! А сколько было всего, даже теперь и не верится! Когда восемь лет назад приехали сюда, невозможно поверить было, что там вот... этот средневековый замок поднимется! Даже просто добраться туда было невозможно: берега — отвесные скалы, река — сплошные пороги! Глушь! Комары! Помню, вечером тогда разбили с другом Михаилом свои палатки, вот сейчас где примерно наш дом стоит, рыбку половили, укладываемся спать. Я Михаилу говорю: «Ты залезай к себе, а я края палатки твоей в землю закопаю, не то в щели комарьё налезет, а оно здесь кровожадней медведей!» Михаил до этого не бывал ещё в тайге, бодренько отвечает так: «Что? Комары?! Да я одной левой справлюсь с любым комаром!» Ну ладно. Закопал я у своей палатки в землю концы, улёгся. Заснул и вообще позабыл во сне, где я. Питер увидел, родителей, жену. Рассиропился во сне. Просыпаюсь резко, оттого что слышу рядом чьи-то тяжёлые шаги! Осторожно выглядываю из палатки: огромная, во всё небо луна и на фоне её какой-то чёрный силуэт. «Эй! — глухим голосом просит. — Закопай меня!» Потом только, когда сердце перестало стучать, вспомнил я, где нахожусь, сообразил кое-как: это Михаил стоит, а не привидение, и просит он всего-навсего, чтобы я края палатки его в землю закопал, как до этого я ему же и предлагал! Ну... проснулись, похлебали ухи. Начали с того, что уступы стали на скалах вырубать, для того чтобы хоть ногу было поставить куда, закрепиться на отвесном обрыве. Два года на то только ушло, чтобы дорогу вырубить в скалах! Ну, а по дороге уже этой остальные пошли. Техника разная! Ведь плотина как строится? Хитро! Сразу всю реку нельзя перекрывать, а строить-то надо на её дне! Плотина же не в воздухе будет висеть, надо чтобы на прочной донной скале она стояла! А как добраться до дна... если даже катер на одном месте удержаться не может — течением сносит! Как прикажешь тут строить?

— Откачать воду!

— Правильно, вообще-то! Но как?

— Насосом!

— Насосом! И что? Всю реку собираешься откачивать? А куда? Она тут же обратно в русло стечёт!

— Действительно! Ну так что же делать?

— Что-что? Человек всегда выход найдёт! Сначала половину реки перегородили — левобережный котлован! Окружили насыпью его — образовалось вроде как озеро. Ну уж из озера этого стали откачивать — откачали до дна! Почистили дно, до прочной породы дошли, начали строить плотину, построили пока левую часть. Да, кто участвовал в этом деле — никогда не забудет! Теперь-то река уже знает нашу силу, сражается, но уже знает, что проиграет! А тогда для неё это всё непонятно было: «Что такое? Какие-то комарики кидают в неё какие-то камешки! Что они, издеваются, что ли? Непонятно!» Самосвалы тогда с помоста огромные бетонные глыбы сваливали в реку и даже подпрыгивали кверху, когда глыба в воду соскальзывала, а реке хоть бы что это было — игрушки. Через трое суток только река почувствовала что-то, поняла, что здесь перегораживают её, в другое русло свернула, к правому берегу. Замечательно про это поэт наш Твардовский написал. С начала не буду — середину прочту:

...Так первый сброс кубов бетонных

Тех сундуков десятитонных,

Раздавшись, приняла река.

Она грядой взметнулась пенной,

Сверкнула радугой мгновенной,

И скинув рваную волну,

Сомкнулась вновь, и видно было,

Как этот груз она катила, гнала

По каменному дну!

Там был прорыв души артельной,

Самозабвенный, нераздельный,

В нём всё слилось, ни дать ни взять:

И удаль русская мирская,

И с ней повадка заводская,

И строя воинского стать!

Работам ночь не помешала,

Забыто было есть и пить,

И смена смене не желала

Добром штурвала уступить!

Вот так вот! — закончил дядя. — А ты говоришь!

— Я ничего и не говорю, — пробормотал я.

— А зимой! При минус пятидесяти бетон укладывали! Ты при минус пятидесяти нос высунуть побоишься, а они работали, по двенадцать часов! И после этого ты ещё можешь говорить, что тебе, скажем, школу не по силам посещать!

— Этого я не говорил, — пробормотал я.

— Не говорил, так делал! — Дядя разошёлся. — А тут люди при минус пятидесяти бетон укладывают! Шатёр сделают над блоком, с окошечком наверху, для приёмки бетона, и работают, и хоть бы пожаловался один.

— A-а, так всё-таки под шатром, чтобы теплее! — оживился я.

— Ну да, теплее, но только, главным образом, чтобы не им теплей, а бетону: бетон только при строго определённой шкале температур схватывается... А шофёров ты знаешь здешних?

— Знаю, но мало.

— Совсем ты их не знаешь. Что ни говори, любят они права покачать, побазарить! Но вот в марте тут такое произошло: начался дикий гололёд, машины переворачиваются, в реку сползают и никакие цепи на колесе не помогают, никакой песок. Пришли к Кузьминскому шофёры, к начальнику строительства: «Не поедем, — говорят, — ищи других!». — «А за тройную оплату поедете?» — Кузьминский спрашивает (плотину-то надо поднимать, река не ждёт). Посовещались они между собой: «За тройную поедем!» Стали ездить они, переворачиваться. О синяках и шишках я уже не говорю: двое с переломами в больницу попали. Потом прилаживаться стали, уже как звери гоняли туда-сюда! Какой-то секрет, видимо, открыли, где надо притормаживать, где газовать! И всё сделали! Пришли в кассу получать — им каждому чуть не по две с половиной тысячи выписано! «Вот это да!» — удивляются. Кузьминский говорит: «Всё нормально! Как договаривались! Тройной оклад!» Пошептались они в сторонке, снова подошли: «Не надо нам тройного оклада, обычный давай! Стройку, трудным моментом пользуясь, за горло брать не хотим! И тебя, Кузьмич, с тройным этим окладом под монастырь подводить тоже нет для нас резона! Переписывай ведомость!» Вот такие вот люди здесь. Впрочем, об этом тут не думает никто: какие они люди, как работают. У всех голова об одном сейчас болит: закрутить первый агрегат, паводок зарегулировать, чтобы не висел он над нами. И заметь, плотина ещё не достроена, а агрегат мы запускаем уже, с меньшим, правда, уровнем воды, чем окончательно будет. Но пока этот год будет на этом уровне работать; и можешь представить себе, сколько за этот досрочный год электроэнергии стране даст! Как думаешь, стоит для этого постараться?

— Ясно! — сказал я. — То-то, когда я сверху глядел, то заметил, что непохожа пока плотина на тот макет, который в управлении висит.

— Да непохожа пока. Но будет похожа! Всё будет в точности, как на картинке! А пока приходится, образно говоря, решетом воду черпать, вернее говоря, решетом воду удерживать, на ходу затыкая все дырки, через которые вода норовит прорваться! Ничего, скоро наладим агрегат и пустим воду в трубопровод, начнёт она турбину крутить, электричество давать. А то смешно сказать: такую ГЭС поднимаем, а электричество к нам, — он кивнул на настольную лампу, — с крохотной торфяной электростанции поступает, за четыреста километров. Как говорится, у сапожника дети без сапог. Ничего, скоро будут сапоги. Послезавтра так же будет эта лампа гореть, может быть, только мигнёт на секунду, а ток уже будет наш, собственный! Но до этого столько ещё надо состыковать! Честно говоря, не верится, что успеем! Ну спи!

Он ушёл. Я посмотрел через кухонное окно: шторм вокруг корабля-плотины разыгрывался — она была едва видна среди волн, перехлёстывающих её.

Я тоже вдруг стал бормотать стихи. Самые мои любимые. В них говорилось о совсем другой реке. Но сейчас они вдруг вспомнились мне.

...Нева всю ночь

Рвалася к морю против бури,

Не одолев их буйной дури...

И спорить стало ей невмочь...

Поутру над её брегами

Теснился кучами народ,

Любуясь брызгами, горами

И пеной разъярённых вод.

Но силой ветра от залива

Переграждённая Нева

Обратно шла, гневна, бурлива,

И затопляла острова,

Погода пуще свирепела,

Котлом клокоча и клубясь,

И вдруг, как зверь остервенись,

На город кинулась. Пред нею

Всё побежало, всё вокруг

Вдруг опустело — воды вдруг

Втекли в подземные подвалы,

К решёткам хлынули каналы,

И всплыл Петрополь, как тритон,

По пояс в воду погружён.

И у меня перед глазами появилась Нева, какой она бывает при наводнении. Я на чём-то плыл через неё... но это был уже сон.

3. ПУТЕШЕСТВИЕ В ГОРЫ

Проснувшись, я вышел позавтракать на площадь перед гостиницей. Народу на площади было немало: люди ходили из магазина в магазин, из управления в Дом культуры, но головы у всех были повернуты в одну сторону — в сторону плотины. Днём всплески воды над плотиной не так выделялись, как ночью, когда они были высвечены прожекторами и лампами, но всё равно все не отрываясь смотрели туда. Даже старушка, продавщица пирожков, не глядя в мою сторону, завернула пирожок с мясом в бумажку, не глядя, взяла у меня деньги и, не глядя, положила их в коробку.

Но в общем-то, ей и не стоило волноваться: вряд ли в этом посёлке кто-нибудь сейчас думал о том, чтобы не доплатить за пирожок две копейки; скорее, наоборот, можно было дать по ошибке вместо двухкопеечной монеты десятикопеечную.

Вдруг я увидел, что через сосновый лес около Енисея по узкой тропинке движется кавалькада всадников. Я так и застыл с откушенным пирожком в руке: сколько раз в жизни я мечтал о том, чтобы вот так скакать куда-то верхом, — а эти люди, судя по их внешности, прискакали издалека и собирались, судя по их снаряжению, тоже неблизко.

Вдруг я увидел, что кавалькада сворачивает ко мне. Первый всадник в кожаной шляпе, с патронташем на поясе и ружьём за плечами подъехал ко мне и хрипло проговорил:

— Скажи, пожалуйста, где тут можно попить?

— Чего-чего, а воды здесь хватает! — обрадованно проговорил я, но по усталым их лицам сразу же понял, что им сейчас не до шуток. — У меня можно попить, в гостинице!

Они слезли с лошадей, причём самый последний, самый маленький оказался вдруг мальчиком моего возраста!

— Но лошадей сразу поить нельзя! — испуганно проговорил я. — Надо чтобы они немножко остыли!

— Разбираешься, значит, в лошадях? — спросил начальник.

— Конечно! — сказал я. — С детства на конюшне, у отца на селекционной станции...

— Ну хорошо, — проговорил начальник. — Веди, показывай! Ты, Сергеич, побудь с лошадьми.

Бородатый, но молодой Сергеич кивнул и, отцепив от пояса свою флягу, обшитую материей, протянул её начальнику.

Мы вошли в гостиницу, прошли на кухню. Я достал из шкафа кружки, открыл кран. Они взяли кружки, налили водой, сделали по глотку, потом стали смотреть не отрываясь в окно на плотину.

— Эх, надо было не останавливаться ночью, я же говорил! — проговорил горячий, черноволосый человек.

— Нет, Тимур, ночью надо было поспать, сегодня слишком много работы предстоит! — ответил начальник.

— Ну да, мы спим, а вода тем временем всё затопит! — Тимур нервно ходил по кухне.

— Димка совсем устал! — тихо сказал начальник Тимуру. — Наверное, надо здесь его оставить. Ты, парнишка, не будешь возражать, если мы тебе на время приятеля подкинем? Это он сейчас только такой квёлый, а вообще-то, он парень-жох, с таким не соскучишься. Вот он отоспится немножко — и ты увидишь.

— А куда вы путь держите? (Почему-то я сказал «путь держите», а не «едете»; такое старинное выражение, мне кажется, больше подходило им.) Туда? — Я кивнул через окно на плотину.

— Туда и даже дальше, — сказал начальник.

— Как дальше? — Я был потрясён. — Но дальше же... туда нельзя... там же — море!

— Вот туда-то мы... путь и держим! — повторив моё выражение, начальник усмехнулся.

— А кто вы?

— Мы археологи, —ответил Тимур. — Вода, поднимаясь, затопит горы, а там, как нам кажется, много ценного для истории может быть!

— Откуда в горах-то? — спросил я.

— Слыхал про наскальные изображения? — спросил начальник. — Вот и в этих горах, которые море скоро затопит, могут ценнейшие наскальные рисунки обнаружиться. Сам понимаешь, нельзя их воде отдавать. По ним ведь можно понять, как люди тут жили четыре тысячи лет назад!

— А мне можно с вами поехать, вместо Димы? — я вскочил с табуретки. — Я буду вам помогать, я ходил в походы! И в горы лазил! Возьмите меня!

Раздался стук — задремавший Дима уронил на пол кружку с водой.

— Давай тогда уложим его, — сказал начальник. Мы уложили Диму на мою кровать. — А походное снаряжение у тебя есть?

— Да можно Димкино пока надеть! — сказал Тимур. — Он уж сутки-то точно проспит, я знаю его!

— А я ему пока лучший костюм свой оставлю! — обрадовался я.

Я вынул из чемодана свой лучший вельветовый костюм, сшитый бабушкой, аккуратно развесил его на спинке стула, сам натянул старые Димкины джинсы, ковбойку, свитер и кеды.

— Тогда быстро только, — сказал начальник. — Две минуты на сборы!

Я собрался за полторы: взял две банки консервов из шкафа, портативную удочку, складной нож, плоскую бутылочку, завинчивающуюся, — вместо фляги, положил всё это в рюкзак.

— Готов!

Смог бы, интересно, отец, увидев меня сейчас, обвинить меня в лени и апатии — тут уж не до апатии, когда разворачиваются такие дела!

Это в городе иногда, когда нечего делать, действительно, находит порой апатия, а тут!

Мы быстро спустились на улицу, вернулись в рощу. Сергеич, поивший лошадей из железного корыта, с удивлением посмотрел на меня, потряс головой: с одной стороны — одет в одежду Димки, а с другой стороны — вроде бы и не Димка!

Я лихо запрыгнул на Димкину лошадь — она начала пятиться, подбрасывать крупом; но я быстро её приструнил — не первый год в седле! Мне было шесть лет, когда папу, он агроном, назначили работать в совхоз. Тогда я полюбил лошадей и научился ездить.

— Вторым поскачешь, сразу за мной, — приказал начальник и тронул свою гнедую лошадку.

Я на своей каурой пошёл вслед за ним, не обгоняя, но и не отставая.

— Лошадь твою Карькой зовут, не забудь! — поравнявшись на некоторое время со мной, сказал Сергеич. — Глаза у неё, видишь, карие, наверно, поэтому.

Я молча кивнул, обошёл Сергеича, стараясь держаться примерно в метре за лошадью начальника.

За посёлком мы не стали скакать по шоссе (лошади при виде ревущих БелАЗов испуганно шарахались), а свернули по узкой тропинке в горы. Сначала это были невысокие холмики, потом мы въехали в долину, которая резко задиралась вверх.

— Слезай, — сказал мне начальник. — Дальше лошади на нас будут ехать!

Дальше мы, натягивая повод, тащили лошадей вверх по крутой тропинке. Рядом с тропинкой клокотал глубокий ручей, переворачивая прямоугольные белые, сверкающие камни!

— Мрамор! — сказал Тимур.

— Мрамор? Вот это да!

Я набрал себе за пазуху самых красивых кусков, потом, поднявшись метров на двести вверх по долине, как солдат из сказки «Огниво», попавший в пещеру, выбросил эти богатства и набрал других — ещё более белых, сверкающих, потом выкинул и эти, насобирал третьи; но и эти в конце концов пришлось выбросить: подъём становился всё круче, да ещё приходилось продираться сквозь заросли шиповника, боярышника и кизила.

Я посмотрел наверх: перевал был уж не так далёк. Над ним неподвижно парил орёл (или коршун, или ястреб), парил очень долго, пока, наверное, не упарился.

Мы взобрались на перевал, или, как говорили мои друзья, на седловину, и сделали здесь небольшой привал: распрягли ненадолго лошадей, попили из фляг.

Вид, который открывался отсюда, я не забуду никогда. Горы перемежались плавными зелёными долинами, в долинах росли группы деревьев, с обрывов срывались сверкающие водопады, какие-то рогатые звери — олени? лоси? — мчались наискосок через долину, расположенную у нас под ногами.

Реки отсюда не было видно, словно её и не было, словно всё, что происходило сейчас там, не воспринималось природой, — она продолжала жить прекрасной своей жизнью.

Только по перерыву в горной цепи, — одна гора стояла слишком далеко от другой, — я понял, что каньон реки располагается где-то там.

Мы снова запрыгнули в сёдла, стали спускаться вниз. Мы много раз опускались, потом снова, тяжело дыша, тащили лошадей под уздцы по крутым тропинкам, пробирались среди зарослей огромных, выше сидящего всадника, лопухов и репейников, потом скакали по ровным лугам, заросшим высокими, до брюха лошади, яркими цветами.

Потом вдруг Тимур, скакавший впереди всех, резко остановил лошадь, начал смотреть почему-то себе под ноги.

Я подскакал к нему и тоже остановился: под ногами был обрыв, а под обрывом — хмурая, тёмная вода, поднявшаяся среди скал, заполнившая узкие, извилистые, уходящие в далёкую неизвестность ущелья.

— Здесь, кажется, — сказал Тимур начальнику.

Он надел на себя широкий кожаный пояс с привешенными к нему брякающими кольцами (точно такие же пояса — я вспомнил! — были надеты на бетонщиках). Размотал сложенную у седла кольцами верёвку, пристегнул защёлкой один конец верёвки к поясу, другой конец — к седлу лошади, поставив её боком к обрыву.

Середину верёвки взяли в свои руки начальник и Сергеич. Я тоже взял себе три кольца, намотал — в ладонь — через плечо, в ладонь — через плечо.

— Ну всё! Я нырнул! — проговорил Тимур и перелез ногами вперёд через край пропасти.

Осталась одна только голова и рука: голова улыбнулась, рука помахала — и всё скрылось.

Мы стояли, уперевшись, понемногу стравливая верёвку вниз.

Пока что сматывал кольца со своего плеча стоявший первым у обрыва начальник.

Потом начал сматывать кольца верёвки Сергеич.

— Стоп! — вдруг послышался снизу слабый, чуть слышный крик.

— Стоп! — сразу же повторил начальник. Сергеич, упираясь, натягивал верёвку, мы с начальником ему помогали.

— Вира! — послышался слабый крик.

Мы стали изо всех сил тянуть верёвку, пятясь от края по лугу всё дальше, мы отошли уже в другой конец луга, а Тимур из пропасти всё ещё не показывался.

Я тянул третьим, самым последним, помогал, как мышка старику и бабке тянуть репку, и наконец эта репка — Тимур — выдернулась; он перелез через край, лёг на краю, тяжело дыша, глядел на широкий ровный луг, на цветы, — наверно, это было особенно красиво после того, как повисишь на верёвке перед каменной стеной.

— Есть! — хрипло выговорил Тимур. — Охотник и бык! Сарлык!

— Кто? — переспросил я.

— Сарлык! — выговорил Тимур. — Так называется бык, который тут четыре тысячи лет назад водился, да и сейчас ещё водится в Туве. Вот, я срисовал! — Он протянул блокнот. Там был изображённый шестью прямыми чёрточками охотник, перед ним была седьмая, изогнутая (изображающая лук?), а напротив охотника поднимался бык, изображённый одной замкнутой линией, но всё равно всё было понятно и ощутимо: и мощь быка, и его злоба, и его готовность броситься сейчас всей своей тушей на охотника.

— Отлично! — проговорил начальник. — Давай, Сергеич, твоё слово теперь!

Сергеич стал неторопливо собираться: вынул из рюкзака какой-то клеёнчатый передник, поочерёдно вынимал из его кармашков инструменты, разглядывал их, раскладывал на тряпочке.

— Нравятся? — спросил он меня. — Это вот пазовки, закольники, это — клинья — инструменты каменотёса. Теперь, когда нашли рисунок, надо аккуратно отколоть его от скалы: сам понимаешь, испортить такое дело — вовек себе потом не простишь. Это всё равно что в музей прийти и кувалдой самую красивую вазу разбить! Вот так вот, приблизительно! — Сергеич снова начал складывать инструменты в фартук. Потом застегнул на себе пояс Тимура, пристегнулся, а фартук с инструментами надел сверху.

И вскоре исчез за обрывом. Мы держали верёвку. Отдаваясь от горной гряды, поднимающейся в конце луга, до нас стал долетать чёткий стук.

— Посуду давай! — послышался снизу слабый крик, и начальник, отдав свою часть верёвки мне, привязал другую верёвку к лямкам рюкзака и начал спускать.

— Вира! — крикнул Сергеич. Начальник начал вытягивать. Вот из-за края появился рюкзак, из него торчал край плоской глыбы.

Я бросил свою верёвку, бросился к рюкзаку. Тимур, оставшийся один, от неожиданности дёрнулся вместе с верёвкой к обрыву.

— Держать! — яростно глянув на меня, крикнул начальник.

Я подскочил к брошенной верёвке, — она, извиваясь в траве как змея, скользила к обрыву, — схватил, упёрся. Начальник, бросив рюкзак, тоже, схватился за неё.

— Тащим! — коротко бросил он.

Мы долго, тяжело дыша, пятились через луг, и наконец из-за обрыва выглянула голова Сергеича, он устало перевалил через край, уселся по-турецки.

— За такие шуточки! — зло проговорил он, посмотрев на Тимура.

— Извини! — сухо ответил Тимур, даже не глянув в мою сторону.

Наконец-то можно было вынуть из рюкзака камень и рассмотреть всю картину.

Слегка она, конечно, походила на эскиз Тимура (он, наверное, был художник; сейчас я не решался его об этом спросить), но сама картина, выбитая в скале, была, конечно же, прекрасней эскиза.

Во-первых, сам камень — ярко-розовый, словно бы светящийся, — и пробитые на нём тёмные канавки казались очень глубокими, — бык и охотник словно уже находились в другом измерении, чем плоскость камня, — это походило уже на скульптуру, а не на картину. Во-вторых, как точно ни срисовал её Тимур, бык на камне казался ещё мощней и страшней, а охотник ещё тоньше и беззащитней.

Полюбовавшись, они стали обматывать камень бинтами; словно забинтовывать раненого охотника, подумал я.

— Да-а, — глядя на исчезающий рисунок, сказал Тимур. — Словно привет нам от людей, которые четыре тысячи лет назад здесь жили!

Все достали из рюкзака еду, фляги, мы ели, пили, радостно хохотали. Потом начальник вдруг подполз к обрыву, посмотрел вниз.

— Всё! Закрыло уже скол водой! Сматываться пора!

Мы быстро всё сложили по рюкзакам, вскочили по коням, поскакали вниз — туда, где долину эту перед подъёмом на седловину пересекал маленький, но ворчливый ручей, грохочущий камнями.

Сейчас, обогнув несколько высоких камней, закрывающих обзор, мы выскочили туда и затормозили: ручья не было. Поднявшись метров на пять, через то место катился мутный поток, подмывая деревья, с громким шлёпаньем падающие вниз и торчком несущиеся среди водоворотов.

Вот проплыла мимо телега и, наскочив на камни, с грохотом перевернулась, задрав оглобли.

— Деревню Синевку затопило! — сказал начальник.

Потом принесло несколько сколоченных досок, с треском размолотило о камни.

— А это мост смыло и там, значит, не переехать теперь! — сказал Сергеич. — Говорил я, не надо консервы все сразу было открывать!

Надо честно сказать, ничего такого Сергеич не говорил, наоборот, сам радостно открывал своим огромным ножом одну консервную банку за другой, но никто ему на это не возразил.

— Может быть, плот собрать, на плоту спуститься? — предложил Тимур.

— Не получится, — вздохнул начальник. — Всё равно к плотине не подобраться будет: брёвнами закидает, — а в другом месте не выбраться нигде — вертикаль.

— Всё, значит, записывай в Робинзоны! — подмигнув мне, весело сказал начальнику Тимур.

Мы слезли с лошадей. Лошади, хрипя, испуганно шарахались от потока, особенно когда он подкидывал на камнях очередное бревно или обломок моста.

— Зато шедевр искусства спасли! — проговорил Тимур, отцепляя притороченный к своему седлу камень.

— Теперь шедевр этот на шею да туда! — ворчливо проговорил Сергеич, кивая на всё выше и выше поднимающийся поток.

Вообще, Сергеич, как я понял, хотя был и не старше Тимура, любил поворчать.

Меня же охватило какое-то отчаяние пополам с весельем: надо же, ещё позавчера, помирая от безделья, болтался по двору, а тут вдруг, без перехода, оказался в гуще таких событий.

Вода, поднимаясь, сделала это плоскогорье островом, и теперь уже никогда он не будет соединяться с материком, наоборот, будет становиться всё меньше, поскольку вода в море будет подниматься.

Зато мы спасли историческую реликвию — рисунок пещерного человека, — которая к этому времени уже скрылась бы под водой.

Теперь надо как-то доставить её людям, чтобы она снова не оказалась под водой, на этот раз уже вместе с нами: вместе с начальником, с Тимуром, Сергеичем, мной, моей лошадью Карькой и другими лошадьми.

Мы обскакали весь остров, он был сейчас примерно размером с футбольное поле, — со всех сторон нас окружало мутное, клокочущее море, подбрасывающее на волнах брёвна, обломки льдин, — поток, значит, нёсся с высоких гор, — и несколько целлулоидных кукол и мячей — где-то по дороге он ограбил игрушечный магазин.

Мы развели костёр из сушняка и сидели кружком, грелись; от огромного количества воды, хлынувшей с ледников, температура упала, наверное, до нуля, — ощущение было такое, будто вот-вот повалится снег, хотя на календаре был июнь.

Потом мы услышали далёкий треск. Сначала мы думали, что это идёт к нам моторка, но потом треск раздался сверху — над нами косо пролетал вертолёт. Он пролетел мимо, вернулся, неподвижно завис над нами и медленно начал снижение. Ветром с нас сдуло шапки.

Винт вертолёта прекратил вращаться, из кабины к нам выпрыгнули двое.

— Кто такие? — закричал один нам.

— Археологи,— ответил начальник.

— Ведь предупреждали же, что вода поднимается — растаяли ледники. И по радио говорили, и так! — сказал вертолётчик.

— Именно поэтому мы и здесь, — сказал начальник. — Нужно было снять наскальное изображение до подъёма воды.

— Ну ясно! — проворчал водитель. — Всем обязательно надо было сюда. Вон вас таких — целый вертолёт. К сожалению, нагрузились под завязку, двоих только можем взять в этот рейс.

Тимур вдруг бросился к своей лошади, отвязал тюк с каменным рисунком.

— Вот это возьмите обязательно! — попросил он. — Ради этого мы и ехали сюда!

— И пацана заберите! — глянув на меня, проворчал Сергеич. — Он не виноват, что в эту переделку угодил!

— А как же вы? А? Лошади как же? — спросил я.

— Ладно, всех унесём — и людей, и лошадей! — сказал вертолётчик. — Если до темноты не вернёмся, поддерживайте костёр.

— Ясно! — сказал начальник.

— Ну давай, быстро! — сказал мне вертолётчик.

— Может, на морского разыграем, кому лететь? — вспомнил я про школьную игру. Каждый выбрасывал по сколько-то пальцев, складывали сумму, и на кого выпадал счёт, тот выходил.

— Некогда тут в игры играть! — сказал начальник. — Каждая минута, потерянная по твоей милости, наши шансы уменьшает. Так что, прошу тебя!

— Ну ладно! — неуверенно махнув на прощанье ладошкой, я вскарабкался в вертолёт.

— Рисунок придерживай! — крикнул Тимур.

— Иди сразу же к Димке, скажи, я скоро буду! — крикнул начальник.

Вертолёт поднялся резко, словно подпрыгнул. И сразу же стало видно, как мал этот островок среди бушующего моря тёмной воды.

— Ничего! Сейчас вернёмся! — подбодрил меня второй вертолётчик.

Море простиралось от горизонта до горизонта, редкие островки маячили в нём.

Потом оно стало сужаться, и наконец я увидел плотину. Она казалась — и была! — такой маленькой по сравнению с громадой воды.

С высоты она походила на пробочку, которой заткнули огромную наклонённую бутыль, и непонятно было, как это пробочка ещё не выскакивает.

Вертолёт высадил меня вместе с другими промокшими пассажирами на площади и сразу же взлетел, словно растворился.

Когда я с рисунком под мышкой вошёл в комнату, Димка ещё спал.

4. СКВОЗЬ ВОДОПАД

Ночью я несколько раз просыпался от того, что дул сильный ветер и дребезжали стёкла. Потом послышался какой-то отдалённый звон: где-то выбило стекло ветром.

Я посмотрел на окно в комнате, вышел на кухню — там стёкла были целы, хотя мелко дрожали от ветра и были исполосованы крест-накрест струями воды.

Каково сейчас на плотине? А на необитаемом острове, где, наверное, ещё остались археологи или хотя бы кто-то из них?

Я выглянул на лестницу: так и есть, стекло выбило на площадке. Верхняя часть стекла вылетела и разбилась вдребезги о площадку, нижняя часть ещё как-то держалась в пазу, пружиня под ветром, вот-вот готовясь упасть. Я осторожно вытащил остаток из паза, прислонил к стене: может, хоть эта половина не разобьётся? Холодные мелкие брызги намочили лицо и волосы.

Дрожа от холода, я зажёг на кухне газ, поставил чайник. Синий, упругий цветок газа подбодрил меня, согрел. Скоро чайник выпустил белую струю.

Я налил стакан, открыл белый шкафчик, достал оттуда бублик, откусанный в середине, — видно, кто-то из пусконаладчиков, а может быть, дядя Кадя, успел откусить один раз и после этого убежал. Я выпил два стакана, доел бублик.

Картина на плотине не изменилась: так же высоко поднимались фонтаны воды, так же медленно — почему же так медленно? — поворачивались длинные руки кранов, подавая наверх бетон, останавливая им наступающую воду.

Потом вдруг раздалось медленное шлёпанье — появился босой, заспанный Димка, с удивлением поглядывал на меня, на плотину за окном.

— А где все?

— Скоро будут, — ответил я.

— А это откуда? — Он сразу же разглядел стоящий у стены наскальный рисунок.

— Оттуда, — сказал я. — Это Тимур нашёл. А Сергеич сколол. Скоро они придут.

Раздался звон: вылетело ещё одно стекло на площадке.

— Я сейчас, — сказал я Димке и, одевшись, вышел на улицу.

Я прошёл через рощу, вышел на шоссе, идущее вдоль реки. Река в темноте была не видна — виднелись только ярко-белые шапки пены, за одну минуту возникающие вдали, проносящиеся мимо и исчезающие. Кроме того, реку хорошо было слышно: она клокотала, как закипающий чайник.

И это ещё только малая её часть, пропущенная строителями через специальные щели, — сотая, наверное, часть всей мощи реки. Показался БелАЗ — ревущее чудовище с ярко светящимся глазом — кабиной. Я вышел на середину шоссе, поднял руку.

Машина остановилась, водитель свесился ко мне из кабины, как со второго этажа.

— Чего тебе?

— До плотины довезите.

— Кабина, понимаешь, тесная у меня. Ну лезь!

Действительно, у такого гиганта кабина оказалась очень тесная — только на одного. Я сидел у водителя на коленях, а руки свои он просовывал у меня под мышками.

— Чего не спишь?

— А разве кто-нибудь сейчас спит?

— Тоже верно.

— Скажите, — я поглядел на него, — а вы ездили, когда здесь гололёд был? Когда машины в реку соскальзывали?

— Я? Нет. Я только с июня тут.

Плотина поднималась перед нами всё выше, закрывая небо. Дальняя её часть была почти не видна, вся скрытая водой и туманом.

— То называется водосливная часть, — кивнул туда водитель. — Через неё сбрасывают лишнюю воду. Да не справляется: на пять тысяч кубов в секунду рассчитана, а приток сейчас уже, наверное, все десять, ещё дождь. Да ещё донные водосбросы заклинило — только два работают из шести. Водолазы работают там третьи сутки, два водосброса поправили. Если завтра на агрегат воду не пустим — перельётся, всё зальёт, расшибёт! Чего они копаются там!

— Что значит — копаются? — сказал я. — Вы разве не знаете, что там за монтаж? Тысячи состыковок надо совершить разного оборудования, и никогда оно сразу не совпадает, подгонять приходится где напильником, а где и кувалдой!

— Уж я-то как-нибудь знаю! — рассердился шофёр. — Я ж механиком в гараже у нас — это меня по случаю аврала на трассу выпустили! А так, мотор, и подвески, и гидроусилители — всё на мне! Думаешь, не знаю, что такое железо? Получше других! Знаю, что гайку в шесть миллиметров на болт в восемь миллиметров не навинтишь, однако приходится то и дело нечто подобное совершать. А там, поди, посложнее дела, чем болт и гайка! Там сначала надо было рабочее колесо — сто пятьдесят тонн — в шахту опустить, не задев стенок при этом, а зазор восемь сантиметров всего, а колесо раскачивается: ветер ураганный! А до этого ещё шахту для колеса подготовить — там такие есть места, куда залезаешь сам, а оттуда тебя за ноги вытаскивают! Поставили колесо — надо с ним генератор состыковывать. А в генераторе несколько тысяч деталей, наверное, и каждая норовит свой характер показать. А звенья водовода соединять на ветру, на котором, наверное, и самовар с его трубою не соединить! Знаю я всё! И тем не менее если до завтра не сложится, всё — беда!

Вдруг я увидел себя на огромной высоте — сразу под кабиной, далеко внизу, мчалась вода.

— Где это мы?

— Через мост переезжаем.

— А зачем?

— К бетонному заводу, зачем! Без бетона мы кому там нужны? Бетон подкидывать, холку плотине наращивать — вот сейчас наша с тобою задача.

Мелькнула внизу чёрно-белая вода, и снова звук езды изменился, появилось эхо: выехали на берег.

Мы ехали вдоль длинного строя платформ со щебнем, платформы медленно, по очереди подвигались к высоким пыльным цилиндрам бетонного завода.

Шофёр свернул на шоссе, въехал в ворота под одним из огромных цилиндров, мы стояли неподвижно, потом вдруг БелАЗ затрясся: в кузов обрушился бетонный раствор.

— Так, порядок! — сказал водитель, когда дрожанье прекратилось. — Теперь не пустые, с толком поедем.

Вырулив на шоссе, мы ехали недолго, скоро уткнувшись в стоящий неподвижно БелАЗ. БелАЗы вытянулись длинной очередью вдоль берега, задние нетерпеливо сигналили, передние, почти не видные уже в брызгах водосливной части, стояли молча и неподвижно.

— Что за холера ещё? — досадливо проговорил водитель, вылез из кабины. Я по высокой лестнице спустился за ним, лесенка не доставала до земли — спрыгнул.

Мы с водителем подошли к группе шофёров, расположившихся кружком.

— Чего стоим? — подходя, нетерпеливо проговорил мой.

— А ты торопишься туда? Давай! Без очереди пропустим! — сказал злой, с чёрными кудрями.

— Залило эстакаду, перехлестнуло через водослив. Так что там теперь Ниагарский водопад! Одну машину смыло уже. Слава богу! — водитель выскочил на другую сторону. Вон откачивают его! — Другой водитель показал на стоящую в стороне «скорую помощь».

— Так чего ж теперь-то? — проговорил расстроенно мой водитель. — Без бетона им там хана! — Он посмотрел вверх, где сквозь туман тускло светились огоньки наверху плотины.

— В объезд можно, через железнодорожный мост и по другому берегу, — показал седой водитель. — Но это долго будет... всё равно... что при пожаре воду стаканами таскать!

— Надо прорваться! — сказал я.

— А, юный герой! — проговорил кудрявый. — Давай нагружай в свою машинку на верёвочке бетон и дуй туда! Покажи пример!

Мы молча смотрели туда. Водопад, хлещущий через водосливную часть, закрыл всю эстакаду, половину плотины.

Вдруг мы увидели, как из водопада выскочил абсолютно мокрый человек и подбежал к нам. Я узнал небритого бетонщика, которого видел позавчера наверху плотины.

— Загораете? — дрожа то ли от холода, то ли от ярости, выговорил он. — Ну-ну!

Он подбежал вдруг к машине, стоящей у водопада первой, и быстро влез по лесенке в высокую кабину.

— Э, э! — завопил кудрявый водитель, но было уже поздно. БелАЗ, обдав его грязью, рванулся к водопаду. И скрылся в воде.

— Ну псих! — поглядев на других водителей, выговорил кудрявый. Остальные молчали.

— Ладно! Покурили — и хватит! — решительно проговорил седой. — Ехать пора!

Первая машина вынырнула из водопада и, омытая, чистая, сверкающая, мчалась по эстакаде. Кран, повернув свою гигантскую руку, положил бадью, и БелАЗ, развернувшись, наполнил её. Слегка раскачивая её, кран понёс бадью наверх, на гребень плотины.

— Ур-ра! — закричало, наверное, сразу несколько тысяч голосов. Все, кто был сейчас тут, следили, оказывается, за этим: прорвётся — не прорвётся?

— Меня захвати! — догоняя водителя второй машины, проговорил кудрявый. — А то он ведь бросит машину там!

— Спасибо ему скажи, что хоть помыл машину твою! — проворчал седой водитель, но пустил кудрявого шофёра к себе в кабину.

Поехала вторая, проскочила. Поехала третья... Подходила уже и наша очередь.

Машины ехали через водопад по-умному: не в самый напор, а выжидая послабления, — водопад пульсировал как сломанный кран.

— Ну, малец! Будь здоров! — проговорил мой водитель, отбрасывая окурок и направляясь к кабине.

— А я? — мне пришлось ухватиться за лесенку кабины.

— А если свалимся?

— Со мной вы как раз не свалитесь — ответственность больше! А мне обязательно нужно туда — там меня ждут!

— Ладно, проскочим, наверное! Садись!

Я взлетел в кабину. Мы подъехали к водопаду. Водитель притормозил, пока струя водопада, напружинившись, хлестнула дальше, за эстакаду, и нажал газ. Я сначала зажмурился, потом открыл глаза. Со всех сторон нас окружала несущаяся вода, мы ехали словно по дну реки. Потом вдруг меня ослепили огни, свет их, искажаясь в текущих по лобовому стеклу струйках, дробился, лучился, словно улыбался.

— В рубашке ты родился, малец! — проговорил шофёр. Он подрулил БелАЗ к лежащей бадье под номером «1», и пока БелАЗ трясся, выгружаясь, я крикнул: «Спасибо!» — спустился по лесенке и побежал по эстакаде.

5. ПУСК

Я бежал по эстакаде, поглядывая время от времени наверх, на плотину. Там происходило событие величественное и страшное: кран, обложив себя со всех сторон бетоном, выстроив часть плотины, теперь упираясь специальными упорами, выжимался вверх, на новую высоту.

Будто бы Александрийский столп, обезумев, начал лезть на Исаакиевский собор!

Я добежал до конца эстакады и остановился, вцепившись в поручни; ещё один Исаакиевский собор оказался под моими ногами, вернее, я как бы стоял на вершине Исаакиевского собора, глядя вниз. Внизу, на дне пропасти, работали люди. Я стал спускаться по трапам туда. Здесь было тепло и даже сухо: ветер не проникал в эту пропасть, брызги не долетали. Здесь, наоборот, было душно и тесно: сотни людей в чёрных, засаленных спецовках двигались навстречу друг другу, несли детали, аппаратуру, умудряясь при этом не запутаться; каждый находил нужное ему, сразу начинал о чём-то разговаривать или что-то делать.

Один зал, который я прошёл, был похож на письменный стол. Все стены его состояли из выдвижных ящиков — и люди в халатах выдвигали то один, то другой ящик. В каждом ящике обнаруживалась путаница разноцветных проводов, стеклянных баллонов, жёлтых и красных цилиндриков (конденсаторов и сопротивлений; уж как выглядят конденсаторы и сопротивления, я, слава богу, представлял). Сначала я не мог понять, о чём напоминают мне эти выдвигаемые поочерёдно ящики с пёстрым содержанием, а потом вдруг вспомнил: о детстве! Они напоминали мне мой ящик с ёлочными игрушками, который я перед Новым годом стаскивал со шкафа, снимал бумагу, — и они начинали сверкать и переливаться, отражая моё лицо, вытягивая его.

Здесь тоже словно готовились к какому-то празднику: движения были быстрые, но какие-то торжественные, взволнованные. Я понял, они действительно готовились к празднику — к пуску, к тому, что вся эта аппаратура заработает, станет делать то, что от неё хотят!

В углу этого зала был тёмный провал, я заглянул туда: тёмная винтовая лестница уходила вглубь. Лестница гулко гудела: кто-то шёл по ней снизу. Я посторонился — оттуда еле протиснулся человек в чёрном берете, в замасленной робе. Он удивлённо глянул на меня — и прошёл через зал. Я медленно начал спускаться по винтовой лестнице. Вот слева от неё оказалось прорезанное в толстом железе узкое окошечко — приблизительно, наверное, как в танке. Через это окошечко я вдруг увидел толстый, тускло блестевший масляной краской металлический цилиндр, толщиной с колонну. Я долго глядел на него и вдруг понял: это и есть, наверное, вал, тот самый вал, который будет крутиться от воды, когда её пустят, и передавать вращение на машину, вырабатывающую ток. Пока вал был неподвижен. Я стал спускаться дальше по лесенке. Потом я увидел на столбе, вокруг которого вилась лестница, написанную красной краской цифру «—20». Наверное, понял я, это означает, что сейчас на двадцать метров ниже уровня воды, причём воды, находящейся по эту сторону плотины, не говоря уже о том, насколько я сейчас ниже той воды, что громоздится за плотиной.

Никогда я ещё не заныривал так глубоко, да, наверное, никто из моих ровесников — тоже! Гордость распирала меня.

Лесенка кончилась в маленьком тёмном зальчике. Как холодно там было! Такого холода я ещё не чувствовал никогда! Помню, когда ещё в раннем детстве, тогда ещё вместе с родителями, я впервые летел с дядей Кадей на эту стройку, мороз был минус пятьдесят! Но было солнце, был снег, деревья, и настроение было великолепным. А здесь какой-то другой холод, ужасный, — холод, какой бывает, значит, только под землёй (или под водой), куда солнце никогда не проникает!

В тот раз, когда мы летели сюда, я был ещё маленький, ничего не помню. Помню только, что мы долго мёрзли в аэропорту, тёрли уши и нос. Оказывается, мы ждали багаж, а его не выдавали. Багажник, расположенный в брюхе нашего самолёта, замёрз на высоте (там, наверное, было градусов восемьдесят мороза!), и теперь его никак не могли открыть. Ждали, судя по разговорам, каких-то нагревательных машин, для того чтобы отогреть багажник и открыть, — но машины эти всё почему-то не прибывали. Тогда дядя Кадя вдруг сказал мне: «Стой здесь, никуда не уходи!» — и скрылся в колючей, щиплющей вьюге, которая долетела сюда с поля аэродрома.

Дядя Кадя ушёл. Все обсуждали его уход:

— Да чего он там сделает без нагревательной машины?

— Сделает что-нибудь! Изобретёт! Плохо ты нашего Михалыча знаешь! — говорил другой, моргая рыженькими ресничками.

Оказывается, моего дядю Кадю знали даже здесь, в аэропорту. Минут через двадцать в снежной пелене показалось какое-то странное сооружение. Приглядевшись, мы поняли, что это тележка с наваленным багажом! Наверху сидел дядя Кадя, хлопая рукавицами, пытаясь согреться! Он спрыгнул с тележки, коротко проговорил:

— Разгружай!

Тогда ещё я понял, что есть две породы людей: одни будут говорить, жаловаться, возмущаться, а другие пойдут вот так на снежное поле и сделают, что нужно сделать!

С тех пор я дядю Кадю полюбил и с нетерпением ждал его приезда. Приятно же быть родственником человека, который не только говорит, но и делает!

Подвал, в котором я оказался, уходил вдаль, поворачивался, разветвлялся. Одна его стена была круглой, — за ней, наверное, и скрывалось рабочее колесо, на которое скоро хлынут тонны ледяной воды с гребня плотины.

Много в детстве я лазал по разным подвалам и чердакам, но этот, на самом дне реки или даже за дном, был самым холодным, страшным и неуютным. Постояв минуты полторы, чтобы доказать себе, что я ничего не боюсь, я быстро загрохотал по винтовой лестнице вверх — туда, где был свет, люди и тепло!

Почему-то я попал в другой зал, — видно, угодил на другую винтовуху, совсем не на ту, по которой спускался вниз!

Зал этот был огромный и, как говорят, двухсветный, — люди ходили здесь на двух уровнях: но полу и на высоких галерейках под потолком.

Посредине этого зала была словно цирковая арена — круглый участок, ограждённый красным бархатным шнуром, подвешенным на стойках.

Посередине этой арены поднималась кругленькая башенка. Из башенки торчала яркая, раскрашенная в чёрно-красные полосы труба. К башенке были привинчены две таблички:

ЛЕНИНГРАДСКИЙ МЕТАЛЛИЧЕСКИЙ ЗАВОД

ГИДРАВЛИЧЕСКАЯ ТУРБИНА

ЭЛЕКТРОСИЛА ЛЕНИНГРАД

ГЕНЕРАТОР ТРЕХФАЗНОГО ТОКА

640 000 киловатт

На бархатном шнуре висела табличка: «За ограждение не заходить!».

На стене зала висела светящаяся схема: яркие нити шли от станции, расположенной в самом низу карты, на самый верх, к Ледовитому океану, и на другой край — на Дальний Восток. От зала отходили во все стороны длинные широкие бетонные коридоры без окон. Да и понятно: куда эти окна могут смотреть? Под воду?

В коридорах было людно, тепло, стояли столы, с которых продавались из горячих кастрюль горячие сардельки. Я нашёл в кошельке рубль, съел горячую сардельку, потом продавщица в белой куртке налила мне в бумажный стаканчик из чайника кофе с молоком.

Тепло и блаженство разлились по рукам и ногам. Мне захотелось куда-нибудь присесть, отдохнуть, но присесть здесь было некуда: стульев тут не полагалось; из лентяев, желающих присесть в такой момент, был здесь только я один.

В коридоре на длинной рейке подвешивали застеклённые фотографии передовиков. Я поискал знакомых. Вот этот — Сидор Калачов — похож вроде на того небритого бетонщика, с которым я виделся наверху и который провёл потом БелАЗ с бетоном сквозь водопад.

Я долго приглядывался. Он это или нет? Непонятно. На фотографии — он чисто выбритый, в галстуке, улыбающийся... но всё же он!

По коридорам ходили люди, обвешанные фотоаппаратами, — корреспонденты, катили на колёсиках с длинным вьющимся сзади кабелем телевизионную камеру под названием суперортикон — уж я как-нибудь разбираюсь в телевидении, — покрутился там в своё время, повыступал!

А вот, разговаривая о чём-то с осветителем, стоял знаменитый телекомментатор, комментирующий обычно самые важные в мире события. Забыл, к сожалению, его фамилию... что-то оканчивающееся на «ов». Может быть, и меня покажут?

«Да нет, — понял я вдруг. — Не надо. Я эту ГЭС не строил, зачем лезть? И так достаточно людей, которые делать не делают, а всюду высовываются. Нет. Не надо показывать меня! Разве что так, вполоборота, чтобы можно было меня узнать, но с трудом».

Вон прошёл дядя Кадя, вернее, протащил на длинном тросе тяжёлую железную тележку, нагруженную аппаратурой.

— А ну-ка посторонись! Рано свою гляделку наставил! — хрипло сказал дядя Кадя телевизионщику, и тот испуганно посторонился. Правильно, — дядя Кадя здесь главный! Я хотел было подскочить к нему, но потом решил не показываться: нервы дяде Каде пригодятся ещё, особенно в такой напряжённый момент.

— Михалыч, скоро вы, нет? — К нему подошёл небритый бетонщик. — Замучила нас вода наверху, когда наконец примете её?

Ради этого человека дядя Кадя остановился, снял рукавицу, пожал руку.

— Держись, Петрович! Масло где-то просачивается, из системы торможения! Найдём дефект — можно будет пускать!

— Да ладно, не торопитесь так уж, делайте нормально! А то мы думали: заснули вы тут?

— Да нет, двигаемся понемножку!

— Ну тогда порядок! — проговорил бетонщик, и они, пожав снова руки, разошлись. Бетонщик пошёл наверх, где ледяной ветер и водопады, — я даже поёжился. А дядя Кадя открыл ломиком почти посередине зала маленький люк, шириной, наверное, с тарелку, и, двигая плечами, начал ввинчиваться туда. Вот он исчез, и туда начали ему подавать аппаратуру с тележки. Потом туда же влез второй, третий... четвёртый. Как они помещаются там, в этом люке шириной с тарелку?

Я долго сидел на корточках возле этого люка, ожидая, когда оттуда появится мой любимый дядя, но он неожиданно, как в фокусах Кио, появился вдруг сзади меня, войдя в зал через широкие ворота, и тут увидел меня, подошёл ко мне.

— Слушай! Кто тебе позволил болтаться тут?

— А я не болтаюсь! Ну хотите, я залезу в этот люк вместо вас? Мне легче будет, я всё-таки поуже!

— Маленько опоздал! — усмехнулся дядя Кадя. — Там вроде порядок уже. Долго ты будешь ещё тут?

— Как все!

— Как все! — усмехнулся дядя Кадя. — Тут такие есть, которые две недели уже... и ещё неделю проторчат, после пуска! Ладно! Не прогоняю тебя только потому, что на улице бог знает что творится. Всемирный потоп! Поэтому ты уж лучше тут будь, на улицу не выбегай. Но под ногами у людей не путайся — не до тебя! Вон, ступай на галёрку, зрители там все находятся, а тут только участники! Обещаешь?

— Хорошо!

— И не уходи! Меня жди. Вместе поедем, сразу после пуска... тьфу, тьфу! — Дядя Кадя суеверно сплюнул через плечо, поискал дерево, чтобы постучать, но в этом железобетонном здании дерева не увидел, поэтому, улыбнувшись, стукнул два раза по моей голове.

Дядя Кадя ушёл. Я посмотрел вверх, на галерейку под потолком: оттуда, как гроздья винограда, свешивались люди.

Я быстро ушёл на всякий случай в боковой коридор. Здесь я начал с серьёзным видом изучать расклеенные газеты.

«Строительство здания ГЭС началось 1 сентября 1977 года... Чтобы за 365 дней и ночей поднять его от нуля до уровня, необходимого для начала монтажа оборудования, — сама мысль эта ещё считалась абсурдной. И дело тут не в количестве уложенного бетона. Многие бригады, работающие на плотине, кладут в этом году по сто и более тысяч кубов. А мы уложили свои плановые семнадцать тысяч. Но зато каждый куб приходилось не укладывать, а ваять, как скульпторам. В самом конце, когда наносили последние штрихи, случалось, едва осиливали за смену один кубик бетона. А что такое один кубик? Пустяк. Но представьте на минуту, как этот пустяк доставался. В машинный зал краном подавали бадью, из неё лопатой накладывали бетон в ведро, опускали его на верёвке в шахту генератора и там. в «преисподней», пролезая буквально ползком через узкие щели, передавали ведро из рук в руки, пока не доставляли к тормозным тумбам, которые наращивали. Мы успели к намеченному сроку. Чего это стоило, знаем только мы.

Бригадир плотников-бетонщиков В. А. П о з н я к о в».

Я покосился глазом: никто вроде не собирается меня выгонять, все заняты — и снова с важным видом углубился в прессу:

«ВСЕГДА НА ВЫСОТЕ

В сумерки включаются на плотине огни, и молодое водохранилище за плотиной расцвечивалось богатыми красками. В кабине крана Володя один, но связан со всей стройкой: работает рация, соединяющая его с участком, со штабом. От бетонщиков — сигнал:

— Подавай опалубку!

От тяжести длиннющая стрела крана клонится книзу. А синичка, которая сидит на кусочке сала, привязанном к стреле, хоть и загибает хвост, словно опираясь на воздух, продолжает пиршество.

— Ишь ты, привыкла! — улыбается про себя Володя.

Он и сам уже привык к качке, неизбежной на высоченном кране».

Я сделал шаг к залу, перешёл к следующей газете:

«КАНАТОХОДЕЦ

Те, кому довелось увидеть Могунина в работе, не могли сдержать возгласов удивления. Это был цирковой номер. Над Енисеем шёл человек. Снизу он казался мухой, застрявшей в паутине проводов ЛЭП-500. Путь этой «мухи» начался на правом берегу, где анкерный переход, прозванный монтажниками «чайкой» за сходство с этой птицей, взметнул свои ажурные конструкции на восемьдесят метров. К ним надо добавить ещё восемьдесят метров скалы, на которые эта «чайка» взлетела. И вот с этого 160-метрового трамплина уходил Могунин на прогулку, которая заканчивалась на другой, левобережной, «чайке».

Между опорами было никак не меньше километра. Ветер, что всегда гуляет в этих местах, сдерживаемый внизу плотиной, набирал вверху раздольную силу и мерно раскачивал гигантские качели. Даже у зрителей, глядевших снизу на «живой маятник», начинала колыхаться земля под ногами. А что приходилось испытывать самому артисту? Трудно представить, да и, пожалуй, невозможно!

Пусть сам Егор Могунин, электролинейщик мехколонны-16, с широкой в плечах костью и лицом, как и у всех монтажников, обожжённым ледяными струями воздуха, расскажет о своей работе:

„Высота, действительно, была такая, что от глядящих снизу невольно ускользают детали. Главное в том, что я не шёл по проводам, а ехал. Если можно так выразиться — на воздушном велосипеде. Когда расстояние между опорами невелико, тогда применяется старый, испытанный способ пешего передвижения. Провода высоковольтных линий обычно сгруппированы по три: по одному идёшь, ставя ногу чуть-чуть наискосок, а за два других держишься как за поручни. Но на длинных пролётах воздушный велосипед незаменим. Вместо колёс у него три ролика. К одному идёт цепная передача. У велосипеда один недостаток: нет тормозов. Поэтому с правобережной горки меня спускали на верёвке, а дальше уж я сам крутил педали.

Катался я, конечно, не ради развлечения: ставил распорки между проводами, чтобы их не перехлестнуло между собой. Всего у меня вышло три рейса от берега к берегу. В первый раз я покрыл дистанцию за три с половиной часа, во второй — уже за три, а последний «велопробег» совершил за два с половиной часа.

Как видите, смелость появляется не сразу. Помню, когда я только поднялся наверх, четыре года назад, я сразу же в поручни вцепился, и никакими силами было пальцев не отжать. А вокруг девушки проходят — и хоть бы что. Потом двинулся по сантиметру в час. Мне едва тогда хватило одного дня, чтобы осилить единственный пролёт, который я сейчас могу пробежать за несколько секунд.

А вообще, мы тянули линию передачи до ГЭС два года. За два года прошли сто пятьдесят километров. Не очень много, но по болотам, по которым мы шли, сильно не разгонишься. Топь там такая была, что болотные тракторы со специальными широкими гусеницами и те проваливались. Сверху корни срослись, а под ними — болото. Дорог нет, селения остались за горизонтом, и жили мы отшельниками в походных вагончиках посреди болот.

Потом начались предгорья Саян, начали подниматься — и новое препятствие: валуны в рост человека, преграждающие путь любой технике. Её, замершую в неподвижности, заменяли наши руки.

День начинался рано. Вячеслав Аполлонович Кузнецов, наш бригадир, поднимался не позже шести утра и устраивал нам побудку. Умывались, спешно завтракали, прыгали в вездеход и торопились к рассвету попасть на дальние участки. А там уже — наперегонки со временем. И, как всегда неожиданно, выросла перед глазами последняя опора, которая недавно ещё просматривалась только в бинокль.

Бинокль, полевая рация да надёжный пояс: что ещё монтажнику нужно? Трудно сказать, куда уведут нас следующие маршруты. Но, глядя с высоты на нашу ГЭС, мы видим, что к ней, как к перекрестию прицела, стягиваются ещё десятки таких же линий, как наша ЛЭП-пятьсот”».

...Я зачитался, увлёкся. И вдруг меня смела какая-то плотная, стремительная толпа: все вдруг устремились по коридору к центральному залу, — я, как пробка из бутылки, вылетел на простор. Но хотя в зале оказалось много народу — все теснились по стенкам, оставляя середину для торжественной церемонии.

Вдруг открылась деревянная дверь в стене, из неё стали выходить люди, которых раньше в зале не было, — они ждали за этими дверями.

— Это кто? — пронёсся по залу шёпот. — Министр?

— Нет, вот тот министр, в очках. А это — Марчук.

— Тот, знаменитый?

— Какой ещё?

— А это кто? — спросил я соседа, притиснувшегося ко мне.

— Ты что, с Луны, что ли, свалился? — удивлённо глянул на меня парень. — Это ж Кузьминский, начальник строительства. Его тут все знают. Мы Кузьмичом его зовём.

— Понятно, — сказал я.

Кузьминский разговаривал с министром, вежливо улыбался, но сосредоточенно думал о чём-то своём.

И вдруг со звоном у их ног откинулся железный люк — оттуда выглянул дядя Кадя в берете.

Кузьминский впился в него взглядом. Дядя Кадя кивнул и скрылся в люке.

Кузьминский, вежливо улыбаясь и поддерживая министра под локоть, подвёл его к невысокому железному шкафчику на краю зала. Из шкафчика торчало железное колесо, похожее на штурвал. У этого штурвала, нервно переминаясь, стояли двое: длинноволосый парень и худая девушка с косой. Через плечо у них были повязаны широкие красные ленты. Кузьминский познакомил министра с ними; он, улыбаясь, пожал им руки.

Потом девушка, парень и министр положили свои руки на железный штурвал.

— Сейчас затвор откроют... воду пустят на агрегат! — придушенно прошептал мой сосед.

Наступила абсолютная тишина. Только еле слышно, как кузнечики в траве, стрекотали кинокамеры.

Кузьминский посмотрел на секундомер, поднял руку... и махнул ею.

Парень, девушка и министр повернули штурвал.

Послышался нарастающий грохот, словно приближался по тоннелю поезд метро, но приближался грохот откуда-то сверху.

И вдруг я почувствовал — и все, конечно, почувствовали, — как бетонное здание, массивнее, наверное, десяти пирамид, вздрогнуло: вода, свалившись по водоводу, рухнула на агрегат.

Мы этого не видели, только почувствовали передавшийся через десятиметровый бетон страшный удар.

Ярко-красно-чёрная труба, надетая на ось агрегата и торчащая в центре зала, медленно, а потом всё быстрее стала вращаться, красные и чёрные полосы слились.

— Ур-ра! — закричали все.

Стали обниматься. Мне обниматься было неудобно: я был меньше всех, но всё равно я толкался в толпе, хватал чьи-то руки, тряс.

Всё здание крупно дрожало: под ним вращалось стопятидесятитонное железное колесо, которое, в свою очередь, вращало генератор тока, диаметр которого десять метров!

Это я узнал у новых знакомых своих, с которыми беседовал, толкаясь в зале.

— В резонанс никак не войдём! — сказал мне один из новых друзей, красный и растрёпанный. — Частота, которую генератор даёт, не совпадает с частотой тока сибирской системы!

Оказывается, ещё не всё! Генератор работал, но к линии, передающий ток на страну, его пока не подключили: надо было отрегулировать частоту тока!

Я потом много рассказывал об этом своим одноклассникам и возмущался, когда они не понимали! Ну как же, это очень ведь просто! Частота тока, выдаваемого ГЭС, должна совпадать с частотами остальных гидроэлектростанций, иначе разнобой!

Все снова разбежались по разным комнатам. Я как-то пришёл в зал, который прозвал «письменный стол». Там сейчас был самый ажиотаж: выдвигали один ящик за другим, что-то перепаивали, заменяли.

— Олово кончилось! — сказал усатый монтажник своему напарнику. — Как всегда, в самый подходящий момент! На склад беги, проси, сколько-то у них остаться должно!

— Да был я уже у них, нет там олова! — проговорил напарник.

Я нащупал в кармане гладкую блямбочку — кусок олова, оставшийся от наших с другом Гагой занятий радиотехникой; всюду я носил свою блямбочку как амулет.

— Вот, возьмите! — Я протянул её.

— Спасибо, пацан! — Усатый выхватил её у меня из рук, приставил к паяльнику. Олово расплавилось, стало зеркальным, отражающим.

— Давайте повторим! — восторженно закричал оказавшийся рядом корреспондент с фотоаппаратом. — Отдайте олово назад, он снова передаст его вам, а я сниму! Откуда ты, мальчик?!

— Из Ленинграда.

— Из Ленинграда! Это же великолепно! Ленинград помогает Сибири! Этот снимок обойдёт весь мир!

— Всё, уже не обойдёт, — улыбнулся усатый. — В дело олово пошло!

Он задвинул ящик в стенку.

— Такие моменты не повторяются! — сказал я корреспонденту и отошёл.

Меня носило по зданию как на волнах; потом я почувствовал, что определилось течение, — все снова устремились куда-то в одну сторону.

Все набились теперь в маленькую комнату со стеклянными стенами, а кто не влез внутрь, составляя стулья, громоздился снаружи. Но я оказался внутри! В комнате стояли стойки с приборами, стрелки приборов покачивались, в маленьких двух окошечках светились цифры: в одном — неподвижная цифра «50», в другом — цифры быстро менялись: «48, 89», «49, 90», «49, 91»...

Я постепенно понял: нужно, чтобы цифры в окошечках совпали, тогда можно подключать ГЭС к линии передачи.

У пульта стояли двое дежурных: молодой, коренастый, в очках и женщина в белой блузке. У коренастого между плечом и щекой была зажата телефонная трубка, и он тихо говорил в неё:

— Так... убавь немножко... зафиксируй! Мимо! Проскочил! Сначала давай!

Вздох пронёсся по толпе. Такого всеобщего переживания не встречал даже на матче СССР — Канада, будучи на стадионе!

И снова:

— Так... ещё немножко добавь...

Женщина поднимает руку к ключу.

В окошечке мелькают цифры: «49, 95», «49, 96», «49, 97», «49, 98», «49, 99»...

Женщина опускает руку. Отбой!

И снова гонка:«49, 91»,«49, 92», «49, 93», «49, 94», «49, 95», «49, 96», «49, 97», «49, 98», «49, 99»...

Женщина подняла руку... щелчок!

Свет мигнул и снова зажёгся; но это уже был свет от нашей станции!

И тут же раздался восторженный рёв. Люди прыгали, кричали «Ура!», у многих на глазах блестели слёзы.

Все бросались друг к другу, обнимались.

— Гидромонтаж? Ну давай! — обнимаются.

— Ленинград? Ну давай!

И во всех залах, во всех коридорах происходило то же самое: все целовались, обнимались, кого-то подбрасывали под потолок.

Потом все стали выбегать из здания наверх — под ледяной пронзительный дождь. Ну ничего, после того что было, немножко охладиться приятно даже!

Под ногами, под стеной здания, клокотал широкий водоворот воды, прошедшей через винт рабочего колеса и немножечко закружившейся там.

Высоко в небе, над плотиной горела яркая надпись: «ГЭС — в строю!»

«Это уже, — вспомнил я слова дяди Кади, — наш собственный ток, а не пришедший откуда-то!»

На краю плотины освещённые надписью стояли бетонщики, махали руками, подбрасывали каски. Один чудак даже зашвырнул в небо свой сапог.

Я вдруг подумал: «Может, и там, где мои родители отдыхают, тоже минуту назад мигнул свет — переключили на ток от нашей ГЭС?

А может, и дома, где сейчас наступает вечер и бабушка думает о нас, тоже моргнула лампочка, передавая привет от меня?»

Я вспомнил, как не очень давно я лежал дома на диване и думал, что ничего уже интересного в жизни меня не ждёт. Теперь я понял, что интересное только начинается.

Content

Попов Валерий Георгиевич Нас ждут

Валерий Попов НАС ЖДУТ (Повести)

ТЁМНАЯ КОМНАТА

ПРЕВРАТИСЬ ВО ЧТО ХОЧЕШЬ! (Современная сказка)

НАС ЖДУТ

1. ДЕНЬ ПРИЕЗДА

2. НОЧЛЕГ

3. ПУТЕШЕСТВИЕ В ГОРЫ

4. СКВОЗЬ ВОДОПАД

5. ПУСК