МУТНАЯ ПОЛЯНА

Когда в 1970 году (в прошлом тысячелетии) меня приняли в Союз писателей, помню, я был поражен. Отнюдь не все там писали замечательно, скорее — наоборот, но жизнь там шла удивительная! И это — в те времена, что считаются самыми глухими, застойными! Вспоминаю литературные происшествия тех лет с восторгом и ужасом. Конечно, то была не Ясная Поляна, где жил и творил Лев Толстой, но название «Мутная Поляна» подойдет в самый раз. Впрочем, и сейчас закулисная литературная жизнь порой потрясает. Даже не знаю, когда писатели жили более затейливо: тогда или сейчас.

Только не думайте, что я хочу что-то или кого-то разоблачить, как это модно, — наоборот, эта жизнь кажется мне хоть и не всегда достаточно благообразной, но вполне достойной внимания и даже увлекательной.

Чемодан с горохом

Конечно, первым моим литературным учителем был отец. И мой литературный вкус сложился на почве многочисленных его житейских баек, совершенных по форме, неожиданных по содержанию, глубоких по мысли.

Однажды он ехал из родной деревни в институт и вез с собой чемодан гороха, которым рассчитывал прокормиться до весны. Поезд уже тормозил, когда отец вдруг заметил, что какой-то тип схватил его чемодан с горохом и понес по проходу. Сначала он двигался весьма резво — иначе в их работе нельзя, — но когда отец все же нагнал его на платформе, тот уже двигался с некоторым напряжением. Тяжелее гороха ничего нет — может быть, только золото. Наверное, мысль о золоте и заставляла вора упорно тащить этот сверхтяжелый чемодан. Отец сначала хотел сгоряча сразу отнять свою собственность, но потом, поглядев, как вор, весь перекорячась, волочет эту тяжесть, вдруг решил: а пусть себе несет — мне ж как раз в эту сторону! Они вышли в город и пошли по улице — вор, обливаясь потом, отец налегке. Несколько раз вор злобно оглядывался, понимая, в какую ловушку он попал, но бросить украденное ему не позволяла профессиональная честь. Так они шли довольно долго — и то ли вор был невезучий, то ли отец везучий, но им все время было по пути. Дороги их разошлись лишь у самого отцовского общежития. «Извини — мне сюда», — сказал отец вору, кивнув на вывеску общежития. «Твой, что ли?» — «Извини», — сказал папа, забирая чемодан. И вор, скособочась и прихрамывая, ушел.

История эта не так проста. Иногда стоит не суетиться и подумать: а может быть, твой чемодан несут как раз в нужном тебе направлении?

Жертвы рифрмы

То, что литература — дело ответственное и за нее приходится отвечать, понял я еще в ранней молодости, в восьмом классе. Как и многие, я писал тогда любовные стихи, хотя любовью тогда совершенно еще не мучился. Но стихи о любви писал, нормальное дело, только относился к этому, очевидно, с большей добросовестностью, чем все. Не зря наша классная воспитательница, Марья Сергеевна, умиленно произносила: «Нет добросовестнее этого Попова». К занятиям литературой, которая, как я уже чувствовал, станет моей клеткой навеки, я относился добросовестно вдвойне.

И как положено — ответил за это. В очередном стихе никак не подобрать было рифму к слову «невинна». Только — Инна. И беда в том, что Инна была у нас в классе всего одна, и при этом — крайне мне не нравилась. Так же, как и я ей. Но — поэзия сильней. Уже не мы диктовали стих, а он нам диктовал. «Он ей пишет стихи!» Куда денешься? Не мог же я написать стих и спрятать — тщеславие, свойственное любому творцу, не позволяло.

И мы стали «ходить»! Я провожал ее из школы до дома, потом мы на лестнице долго и с отвращением целовались. Жертвы рифмы, мы, однако, вызывали зависть у многих: «Вот это любовь — он даже стихи ей пишет!»

Это не я писал ей стихи — это стихи писали нас! Что характерно, несмотря на долгие поцелуи на лестнице, взаимное отвращение не проходило. Но кому до этого дело, если рифма удалась! «Инна — невинна». Это как приговор.

К счастью, ее родителей-военных перевели в Норильск, и тяга к поэзии не успела отбить у меня навсегда тягу к женщине.

Но потом отвечать за легкомысленно удавшиеся строчки приходилось еще не раз.

Советская литература — мать гротеска

Однажды я шел по пляжу в Солнечном и вдруг увидел, как группа моих знакомых безумно хохочет, а один из них читает толстую, солидную книгу. Я подошел, поглядел — это была книга знаменитого советского классика-современника, начальника и орденоносца. При таких регалиях он явно ничего несерьезного не мог написать. Рехнулись, что ли, друзья мои? Видимо, перегрелись, валяясь на солнце?

Я подсел к ним и через минуту хохотал громче всех. Героем романа был секретарь обкома из Сибири, наш крепкий, кряжистый мужик, в которого безумно влюбилась итальянская красавица графиня-миллиардерша, стоило ему на пару дней заглянуть в Италию.

— Скажите, из какой ткани ваш костюм? Вы шили его в Париже? В Нью-Йорке? — ластилась к нему она.

— Нет, — холодно отвечал он, — костюм мой пошит из ткани нашей районной фабрики!

Несмотря на столь холодный прием, графиня потеряла голову окончательно и устремилась за нашим обкомовским героем в Сибирь, где упорно преследовала его по всяким сибирским заимкам, падям и запоням, сначала умоляя жениться на ней, потом соглашаясь просто так, а в конце она умоляла его хотя бы взять у нее ее постылые миллиарды. На это он, в конце концов, хмуро согласился, при условии, что все эти средства будут вложены в местную деревообрабатывающую фабрику. На что графиня в отчаянии согласилась и, не заслужив в ответ даже доброго слова, без копейки за душой и без каких-либо надежд вернулась в Италию. Уверяю вас, я ничего не выдумываю, а абсолютно точно пересказываю содержание романа одного из главных столпов литературы восьмидесятых! Вот так надо поступать с их сестрой!

Графиней, понятно, дело не ограничилось. Сердце и простой русской дивчины тоже дало слабину перед суровыми чарами секретаря обкома.

Понятно, он не давал ей никаких надежд, тем более на работе (она работала в аппарате обкома), но, несмотря на это, дивчина млела. И после ряда суровых производственных сцен маститый автор решил «подпустить человечинки».

Секретарь, измотанный делами, едет на черной «Волге» по лесной дороге и вдруг, сказав водителю «Стой!», уходит, как простой смертный, босиком по росе, неся ботинки из спецраспределителя на прутике за спиной. Далее — слезы умиления душат нас — он, как простой смертный, снимает рюкзачок, ставит палатку, ладит снасть для утренней зорьки. Вдруг чьи-то вкрадчивые шаги по лужам настораживают его. «Чай, Хозяин балует, думает герой («хозяином» в тайге называют медведя), всаживает в ружье жакан и сдвигает полость. Перед ним стояла Она!» Дальше следует образ, исполненный художественной и сексуальной мощи: «Она была в длинных брюках, но босая. На животе ее свисала банка с червями». Приступ хохота в разгар лирической сцены свалил нас, хоть и был неуместным. Ясное дело, против червей на животе даже сам секретарь райкома не смог устоять. Впрочем, особой воли автор себе не дает (партийная дисциплина), и вся эротика умещается в одной фразе: «Всю ночь лил дождь». Вернувшись, герой-любовник собирает бюро и говорит взволнованно: «Надо девушку спасать!» — и ее отсылают учительницей в глухое село.

Ясно, что после таких писателей могли появиться писатели только веселые. Советская литература — мать гротеска, породившая нынешний стеб.

На той же самой почве начал писать и я. Однажды, будучи уже инженером, я, выдвинув ящик стола, читал в рабочее время детектив. И вдруг меня потрясла фраза: «Грохнул выстрел. Петров взмахнул руками и упал замертво. Сергеев насторожился». Вот это да! Вот как надо писать: друга его застрелили у него на глазах, а он всего лишь «насторожился». Вот это выдержка. И тут же, задвинув ящик стола, я написал первый в своей жизни рассказ — о шпионе, который прячется в горе творога, и милиционеры съедают ее, после чего шпион перелезает в масло. Советская литература — мать гротеска. Что бы мы делали без нее?

Как мы пережили застой

В советское время у меня выходила одна книга в пять лет, а есть хотелось ежедневно.

— Как же вы не умерли? — изумляются знакомые.

Как? Ну, например, блуждая одиноким и голодным по городу, я забрел в какой-то романтический сад, скрипели голые деревья, кричали вороны. Одиночество, грусть, безнадежность. Впрочем, как часто бывает в жизни, конец ада оказывается, на самом деле, началом рая. Я рассмотрел старинное монастырское здание за деревьями и побрел туда. Что, собственно, можно было найти в этой глуши? В этой глуши, в этом грустном монастырском здании оказался городской комитет комсомола. Вот такой я человек — даже заблудился удачно.

После этого я много раз брал в этом горкоме путевку, творческую командировку, помогая и им вести работу с творческой молодежью, то есть со мной, — и уезжал куда-нибудь в Лодейное Поле, изучать жизнь. Впрочем, обычно я ставил штампы в местном райкоме и возвращался в родной город, где и изучал жизнь на эти командировочные. Однажды, находясь как бы в Выборге, а на самом деле — в Питере, я изучал жизнь слишком бурно, и командировочные кончились до срока. Куда податься? Тут меня нет, я уехал. Но... пошел все-таки в горком.

— Так ты не в Выборге? — грозно воскликнул инструктор.

— Нет, я не в Выборге... — вздохнул я — Но хотел бы не быть еще и в Киришах!

— Что ты со мной делаешь! — вскричал он... и выписал путевку еще и в Кириши.

В юности я был скромным и больше чем в двух местах одновременно никогда не бывал. Впрочем, если считать еще, что я был и дома, то — получается — в трех.

Как мы крепили дружбу народов

Один мой друг, молодой писатель, устал от бедности и неопределенности и решил покончить с этим и поступить на службу. Тем более, что и служба была тут же, в Союзе писателей, в отделе дружбы с народами СССР. Что может быть лучше?

Однажды, придя в дом писателей в надежде покушать, я увидел моего друга за столом ресторана с каким-то важным литературным баем, похоже, откуда-то из Средней Азии. Стол ломился, но дружба народов почему-то шла явно со скрипом, выглядели они оба мрачно. Увидев меня, друг кинулся ко мне как к спасителю.

— Слушай! Придумай что-нибудь! Я ему говорю — музей, а он мне — давай бабу! Я ему — в театр, а он мне — бабу! Где я ему бабу возьму? У тебя нет?

Я задумчиво посмотрел на стол.

— В общем — садись. Ешь, пей, но кумекай! Мало ему гарема дома — здесь еще захотел!

Появление мое за столом бай встретил довольно мрачно. Ему, наверное, показалось, что он не приближается к цели, а удаляется от нее. Знал бы он, что это еще только начало!

— У меня нет, — выпив и закусив, шепнул я другу. — Но вот есть Петька, режиссер, у того — точно.

Появление Петьки бай встретил уже довольно злобно, но и Петька оказался не сахар.

— Я художник! — заносчиво произнес он, выпив и закусив. — Есть у меня Фимка, администратор, может быть, у него?

Фимка сообщил, что у него баб нет, но у его друга фотографа — есть.

Бай постепенно терял надежды и силы. За длинным столом сидели исключительно мужики, выпивая и горланя, и, кажется, совершенно забыв, зачем их позвали. Я, как человек добросовестный, пытался напоминать им о главной цели. И вот, в дальнем конце стола, который можно было разглядеть только в бинокль, появилась Она, ради которой было истрачено столько сил, столько съедено и выпито! Особа, впрочем, была вертлявая и довольно противная, но на нашем фоне она усталому баю явно глянулась. Он велел подогнать такси. Все мы устремились за ним, прихватив закуски и выпивку, — не могли же мы бросить его в столь важный момент? Все кончилось довольно быстро: войдя в номер, бай удалился с гостьей в спальню, и сразу же оттуда донесся звук пощечины, и возмущенная особа выскочила из спальни и покинула нас. Бай так и не появился, видимо, прилег отдохнуть, а мы долго еще праздновали дружбу народов, иногда, правда, забывая, за что пьем.

Два бойца

Однажды в Доме творчества в Комарово подрались два писателя-антисемита — и ясное дело, из-за евреев, из-за кого же еще? Один из бойцов утверждал, что евреев нельзя пускать в литературу, а другой — что вообще никуда. Бой был долгим и кровавым. Из номера переместился в холл, из холла — во двор. Все, впрочем, проходя по своим делам, глядели на эту битву века довольно равнодушно. Вот прошел критик Р. и даже зевнул.

— Мы тут за них кровь проливаем, а они нос воротят! — обиделись бойцы.

Заоблачные связи

Ленинградский писатель У., широко известный своими связями с правоохранительными органами, однажды во время писательской поездки в Индию, потрясенный древней культурой, так напился, что потерял паспорт и пришел в аэропорт без него. Индийцы, впрочем, его выпустили: им-то на фиг такое добро? Но как встретит его суровая Родина? Я волновался, а он принял еще стакан и легкомысленно заснул. Тем временем в атмосфере начались какие-то катаклизмы, и нас вместо международного Шереметьева посадили в Домодедово, где вообще тогда не было ни пограничников, ни таможни. Проснувшись, Д. оценил происшедшее и надменно сказал мне:

— Ну?.. Понял, какие у меня связи?

Трубач

Знаменитый инструктор райкома Б. довольно долго курировал культуру. А знаменит он был тем, что обязанности свои выполнял хорошо, давил крепко, но время от времени дико напивался и почему-то обязательно мочился на водосточную трубу, желательно при скоплении народа и на одной из центральных улиц. Как ни странно, это сходило ему с рук, иногда казалось даже, что его за это повышают. Завотделом журнала — труба — главный редактор киностудии. Труба — и директор филармонии. Труба — и художественный руководитель всемирного фестиваля. И вдруг — труба — и полное падение: даже на прежнюю должность инструктора его не взяли. «В чем же дело? — мучились мы. — Чем же эта труба отличалась от прочих?» — «Видно, нашел трубу, достающую до неба», — предположил критик С.

Стукач-романтик

В зарубежных поездках, несмотря на то, что он довольно сильно хромал, он всегда бежал впереди.

— Глядите, глядите! Это божественно! — восклицал он у очередного шедевра, добежав первым.

Действительно, заграницу он любил страстно, поэтому все относились к нему почти с любовью, хотя он слишком уж увлекался порой.

— Спать в Париже? Да вы что? Это же преступление! — восклицал он и, восторженно хромая, вел нас на какую-нибудь темную улочку, глядеть запрещенные груди и зады. «Неужто, по работе, чтобы потом заложить?» — в это не хотелось верить, особенно глядя в его вдохновенное лицо.

Видимо, закладывал он не круто, потому что мы оказывались с ним все в новых поездках, но что-то, видно, докладывал, раз ездил снова и снова? Все уже привыкли к нему. «Где ж наш романтик блуждает? Ужин стынет!» — переживали мы. И романтика и погубила его. Однажды на таможне в чемодане у него был обнаружен искусственный орган нереальных размеров. «Зачем он вам?» Тогда это считалось криминалом, особенно на такой должности. И его перестали пускать — чем он, впрочем, очень гордился, особенно, когда пришла свобода и он стал одним из видных лидеров ее.

— Я сделал свой выбор еще тогда! — говорил он гордо.

Международный провал

Однажды, после выступления, я шел по городу Мюнхену и страдал.

— Как мало пришло народу на выступление! Нет, не любят русских писателей за рубежом — ох, не любят!

И денег мало дали, а я мечтал дубленку купить... Какая уж там дубленка!

Впрочем... тут я увидал скромную витринку, за ней висели дубленки — ну как раз мне по зубам! Не новенькие, конечно... но в самый раз, по моим деньгам.

Я вошел, подскочил к вешалке, снял крайнюю и стал надевать.

Да, не любят русских писателей за границей: продавщица, вместо культурного сервиса, вдруг подскочила и стала дубленку срывать. Да — не любят здесь русских!

Хотя это потому, может, что дубленка-то действительно — маловата! Зато вот эта!.. Эту она вообще вырвала у меня из рук, не дала даже прикинуть — и вытолкнула меня на тротуар! Вот это сервис! Да — не любят тут русских писателей, не любят! Я шел по Мюнхену и лишь минут через десять просек, что это была, по-видимому, химчистка.

Вам так не гулять!

— Конечно, — говорил мне слегка выпивший руководитель Союза писателей, когда власть их кончалась и приходили мы. — Власть вы возьмете и получите... кое-что. Но запомни: так гулять, как мы гуляли — вам не гулять! — Он надолго сладко зажмурился, потом открыл сияющие глаза. — Просыпаюсь утром в юрте, не помню ни хрена. Вспоминаю: дни Ленинграда в Казахстане, я — руководитель. А брюк нет! Пиджак есть, ордена на месте, слышу — сигналит машина: министр культуры Казахстана приехал за мной. Мечусь по юрте — брюк нет. Министр сигналит — министры не любят ждать! Открываю холодильник — брюки там, в морозильнике, аккуратно сложенные, все в инее... Нет — вам так не гулять!

От ужасов социализма к ужасам капитализма

Помню, когда зарубили мою книжку — и главное, непонятно, кто, меня надоумили попытаться прорваться к секретарю обкома по идеологии (за точность термина не ручаюсь). Меня он слушал, не поднимая глаз от каких-то важных бумаг. Когда мое красноречие кончилось и я умолк, он поднял от бумаг красные, измученные глаза и спросил: — А о бесстойловом содержании скота не хотите написать?

Тридцать лет спустя я разглагольствовал так же красноречиво о роли литературы, и в частности моей книжки, уже перед совсем другим слушателем — молодым и румяным президентом то ли трастовой, то ли консалтинговой компании. Сначала он тоже слушал меня, не отрывая глаз от каких-то ценных бумаг на столе, но постепенно его «доставало» все-таки — свободная страна, новые люди! Не зря мы боролись столько лет! Окончание моей речи он уже слушал, не сводя с меня глаз, и когда я с надеждой умолк, он сказал, дружески улыбаясь:

— Вы так замечательно говорите! Не хотите ли рекламировать кофе «Чибо» по телевизору?

Неудачная вербовка

После знаменитого вечера в Доме Писателей в 1968 году, на котором выступали Бродский, Довлатов, Городницкий, Уфлянд, Галушко, Кумпан, Марамзин и я, а вел этот вечер Гордин, мой телефон на следующий день разрывался от звонков друзей — все ликовали. Вот телефон снова затренькал, и я радостно произнес: «Алло!» — «Вам звонят из Комитета государственной безопасности! Необходимо с вами встретиться и поговорить!»

— Конечно, конечно, разумеется! Встретимся, обязательно! — воскликнул я.

На том конце провода повисло молчание. Видно, они привыкли к другой реакции на свои звонки, и мой ликующий тон несколько сбил их с толку.

— Вы поняли, откуда вам звонят? — произнес тот же мрачный голос.

— Ну конечно! — радостно повторил я. — Слушаю вас!

— ...Давайте встретимся сегодня... в четыре часа.

— У вас?

На этот раз мой энтузиазм сбил их с толку надолго. Наконец, все же послышалось:

— Нет. Не у нас. Давайте встретимся на углу Литейного и Петра Лаврова. Как я узнаю вас?

«Ну и профессионалы! — подумал я. — Даже не знают, кого видеть хотят!»

— Давайте... я буду держать в руке цветок!

— Нет, — последовал мрачный отказ. — Я буду стоять с газетой.

— Отлично. С какой? — горячо заинтересовался я.

В ответ послышались гудки. Видно, мой разговор их утомил — не привыкли они еще, что с ними уже могут разговаривать так!

Опоздал я всего минут на пятнадцать — звонки, звонки! — но моего «абонента» узнал сразу, и даже не по газете. Несмотря на тщательную конспирацию, они резко выделялись из обычных людей. Мой был приземист, темноволос и почему-то сильно небрит. Видно, дома не ночевал, разрабатывая операцию. Мы поздоровались, почему-то не за руку. Далее он предложил пройти с ним в «одно место» (хорошо, что не в два). Трудно было отказать ему. Мы перешли Литейный и вошли в скромную гостиницу. На втором этаже коридорная молча протянула ему ключ, и мы вошли в самый обычный номер и сели почему-то за маленький столик у кровати. Я достал ручку и блокнот, положил на стол. Почему-то это ему не понравилось.

— Вы что хотите записывать?

— Все! — с энтузиазмом воскликнул я.

— Тогда запишите мой рабочий номер! — сказал он и продиктовал букву и цифры (тогда номер состоял еще из буквы и цифр).

Я записал. После этого он глухим голосом и как-то без огонька стал говорить о том, что враг в нашей стране поднимает голову, особенно в связи с «пражской весной» и знаменитым письмом чешских диссидентов «две тысячи слов». Поэтому долг каждого сознательного гражданина сообщать «органам» о всех случаях подобного рода. Он говорил еще долго, я старательно кивал, но мысли мои улетели далеко, к более приятным темам.

— Что вы делаете? — вдруг рявкнул он.

А что я делаю? Я глянул в мой блокнот... Да — не совсем... Пока я его слушал — слушал, конечно, относительно, унесясь мыслями далеко — превратил букву и цифры номера телефона в бабочек, птичек и зверьков... Да, позвонить по этому номеру будет трудно!

— Я понял, — произнес он, — как вы собираетесь мне звонить. Идите!

Где мой тот блокнот? Хорошо бы его увидеть, особенно сейчас!

Мой вклад в борьбу с тоталитаризмом

Нынче все говорят, что боролись с тоталитаризмом. Я тоже боролся. Но на том участке, который мне был ближе всего.

После веселых шестидесятых наступили грустные семидесятые, скучные восьмидесятые, когда даже в кабаки нас перестали пускать — даже в ресторан нашего Дома Писателей. Получающие твердые оклады чекисты из расположенного поблизости Большого дома полностью покорили сердца наших официанток, и все чаще наши двери оказывались закрыты для нас. Вывешивалась пошлая табличка «Проводится мероприятие», и попасть нам в наш дом было невозможно. Мелочь, казалось бы, но было ясно, что таким способом нас стирают в порошок. Проглотим это — проглотим и все.

И однажды я вспылил. Я подошел к Дому Писателей с московским критиком, который собирался написать про меня и явно приглядывался: «А стоит ли?» И в очередной раз увидев перед собой запертую дверь, я сказал: сейчас или никогда! Я стал дергать дверь. Стекло задребезжало. За второй дверью появилась администраторша и, увидев меня, небрежно отмахнулась: иди, иди! Тут рядом с ней появились и гуляки: встречали, видимо, кого-то своего. Увидев, как я бьюсь в дверь, они, будучи веселы, всячески усмехались, а один сделал неприличный жест. Это его и погубило. Я разбил большое стекло на первой двери, пролез через дыру, потом разбил стекло на второй двери, влез и окровавленными руками стал трясти моего обидчика за грудки. Он вырвался и убежал, и вообще, боевитости они не проявили. Может, чувствовали некоторую свою неправоту? Вскоре появилась милиция. Посадив меня в машину, они первым делом забинтовали мне кровоточащие руки, потом повезли. И вообще, резкого осуждения моих действий они не высказали, скорей, были веселы и довольны. Меня подержали в камере и вскоре повели к следователю. Открылась дверь, и я вошел в залитую солнцем комнату. За столом сидела красивая рыжая женщина. «Вы следователь?» — изумленно воскликнул я. «А что? Не похожа?» — улыбнулась она. Моя простодушная реакция явно польстила ей. «Так вот, — она перешла к делу. — Я должна вам сказать, что вы абсолютно правы. Вы пришли в свой дом и в то время, когда он должен быть открыт для вас. Вы поступили абсолютно правильно, как настоящий мужчина. А эти мальчики из Большого дома много позволяют себе, и об этом я напишу специальную записку. Можете идти!»

Не веря своему счастью, я выскочил на улицу. Помню пыльную вывеску «Следственный отдел», на ней я написал пальцем: «Ура!»

В мой родной Дом Писателей я вошел теперь свободно: двери были вдребезги разбиты (кажется, мной?) и распахнуты. Я был встречен как герой. А наша очаровательная секретарша шепнула мне: «Один наш писатель... из руководства... просил передать вам, что вы молодец! И что на вашем месте он поступил бы так же!»

Хорошо, что он был на своем! Однако борьба не закончилась. Скорее, я бы сказал, мы повсюду проигрывали. Нас стали не пускать в лучшие кабаки уже вполне официально. Рядом со швейцаром обычно стоял человек в штатском, и если в толпе иностранцев оказывался местный, они хватали его и выдворяли на улицу. Не мог я с этим мириться! Однажды помню, я все же проник в свой любимый бар, полностью оккупированный теперь иностранцами. «Иди, иди, — сказал мне бармен, — а то дружинников вызову, и ты пожалеешь!» Кстати, обслуживали тут за наши деньги. Но не нас. С какой это, интересно, стати я не могу выпить в заведении, расположенном на территории моей страны? Я долго ходил за барменом вдоль стойки, но он полностью игнорировал меня. Он стал готовить какой-то сверхсложный коктейль для заморского гостя, наливал в высокий бокал из маленьких пузатых бутылочек. Яркие облачка жидкостей, причудливо смешиваясь, создали картину, не уступающую закату. Бармен полюбовался своим творением и поставил его на подносик, собираясь нести клиенту. Я взял с подносика бокал и выпил... Ничего особенного. Бармен оцепенел. Ничего не сказав мне, он ушел и вернулся с дружинниками, двумя мужиками простецкого вида — один постарше, другой помоложе. Они отвели меня куда-то вниз, в неказистую комнатку, где они сидели. И я взволнованно рассказал им все! И они абсолютно неожиданно полностью поддержали меня! Сказали, что сами они с Завода турбинных лопаток и что здешний порядок им тоже не по душе. «Что ж это деется? — проговорил пожилой. — Русскому человеку и выпить не положено? Второй сорт?» — «Пойдем, — сказал молодой. — За нами там столик числится, посадим тебя. Заодно и сами попразднуем!»

Бармен, увидев меня «с охраной», обомлел. Что праздновали мы? Видимо, наступающую свободу. Процесс пошел.

Подарки

Недавно я в мрачнейшем настроении сел в метро, но через минуту уже ликовал, впрочем, вместе со всем вагоном. Вместе со мной вошли два усталых человека, рухнули на сиденья и отключились. Но не просто отключились! Один спал, подняв высоко правую руку, и в руке той была не бутылка, не нож, а шариковая ручка. Второй сполз почти в проход, но при этом крепко сжимал в руках журнал с наполовину заполненным сканвордом. То есть сон сразил ребят как раз посередине их интеллектуального подвига: вот сейчас передохнут маленько и продолжат свое нелегкое дело!

Вагон с любовью и надеждой смотрел на них.

Пока писатель живет среди своего народа, такие подарки ему гарантированы, успевай только фиксировать — и счастью твоему не будет конца. Оно — бесконечно... Недавно подошел ко мне субъект в шляпе:

— Чисто нервно хочу спросить...

Жить среди такой роскоши, событийной и словесной... что тебе нужно еще?

Каменный гость

Путем хитрых карьеристских ухищрений мне удалось следующее: я живу в квартире, в которой жила и умерла Ирина Одоевцева после переезда к нам из Парижа. Кроме того, мне удалось прожить несколько лет в будке Ахматовой в Комарово — правда, она там теснилась одна, а теперь там ютятся две семьи, восемь человек. Единственное, что меня пугает, что возникнет вдруг передо мной Николай Гумилев и рявкнет:

— Отстань от моих баб!

Крах карьеры

А ведь было время, когда меня выбирали в руководящие органы и даже приглашали на ужины в иностранные консульства! Тогда почему-то казалось, что именно оттуда, из консульств, и обрушится на нас главное счастье.

Однажды меня пригласили на ужин в консульство — мне бы не хотелось уточнять, в какое именно. Показав приглашение благожелательному охраннику, я по мраморной лестнице поднялся в холл. Походил там. Похоже, явился рановато: к столу, поражающему изобилием, еще не зовут. Тогда я раскланялся пока со знакомыми дамами: одна из Смольного, две — главные редакторы газет. Мы и так, в общем-то, были знакомы, но тут принято так: мы раскланялись и даже обменялись визитными карточками; я дал им свои, они мне — свои. Ну — пора, наверное, приступать?!

— Консул, консул идет! — пронесся шепот.

Консул шел через зал, все кланялись ему, представлялись, протягивали визитки, он читал их и благосклонно кивал. Ч-черт, а у меня, кажись, и визитных карточек не осталось, раздал знакомым дамам, балда! Лихорадочно шаря, нашел-таки в нагрудном карманчике три визитки и, когда подошел консул с двумя сопровождающими, скромно поклонился, пожал руки и дал каждому по визитке. И тут же удивился: почему же это они разного цвета? Консул и сопровождающие лица изумленно смотрели в мои визитки, потом ошарашенно переглянулись, показали визитки, что у них были, друг другу и изумились еще больше. И несколько даже испуганно пошли дальше — там все пошло путем. Наконец я сообразил, что, представляясь, вручил им три женские визитки, причем на разные имена! Было им чему удивиться!

С той поры в консульства меня не звали, да и карьера пошла на спад. Но это, может, и хорошо.

Тайна мастерства

Однажды мне один молодежный журнал дал аванс, чтобы я написал им о жизни рабочего общежития. Я сходил к коменданту, потом — к председателю комитета их комсомола, потом — к председателю их профкома, но очерк почему-то не шел. Был я тогда молод и неопытен. «Видно, не знаю я какой-то тайны мастерства!» — сокрушался я. Когда до срока сдачи осталось два дня, я, отчаявшись, слегка выпил и пошел в это общежитие на танцы, сгоряча пригласил какую-то не ту девушку, и меня побили. И я тут же горячо про это написал. Вот и вся тайна мастерства! Но те, кто на это не способен, уверяют нас, что все намного сложней, но я-то уже знаю как надо: без драки не обойтись. Правда, очерк, который я написал, в молодежный журнал не взяли, но это не особенно меня огорчило: главное — я узнал тайну мастерства.

ВЕК ТАКОЙ, КАКОЙ НАПИШЕШЬ

Помощь ниоткуда

Недавно я набрел на слова Пруста: «Гротеск — это единственное, что остается от литературы в веках!» Точно! Ну, и здорово же я устроился, сразу просек, как надо писать. Тем более, чего-чего, а гротесков в России — навалом, благодаря им и живем.

Помню — грустный вечер в унылом Купчино. Безденежье, тоска, пучина застоя. Откуда может прийти помощь? Да ниоткуда!

И вдруг — звонок! Разъяренная женщина, сметя нас с женой с пути, врывается в нашу спальню, отшвыривает одеяла, срывает простыни, пододеяльники, наволочки и, связав все узлом, направляется к выходу.

— В чем дело, простите? — наконец произношу я.

— А в том! — грубо отвечает она. — Вам в прачечной мое белье выдали!

И торжественно уходит.

А где же наше белье? Это абсолютно неважно! Мы начинаем хохотать. Грусти как не бывало. Гротеск — это единственное в нашей жизни, что нам не изменит, единственное, что никогда не подведет. Наши ужасы, беспорядочно нагромождаясь, в конце концов вызывают смех. Гротеск — самый короткий путь от отчаяния к веселью, удар молнии, насыщающий жизнь озоном. Но гротеск может и отрезвить. Однажды, помню, мне нужно было опустить несколько важных писем, но я не успевал — мне надо было ехать в Пулково, чтобы лететь за рубеж.

— Вот и хорошо, опущу письма в Пулково, в международном аэропорту, — томно подумал я. — Это будет элегантно — лечу за рубеж и в международном аэропорту опускаю важную почту — в других местах мне просто некогда ее опускать!.. да это и не так изысканно, как в аэропорту!

Чуть не опоздав, измятый и разодранный, я добрался в аэропорт в вонючем автобусе, кое-как вырвался, оправился. И увидел на здании почтовый ящик... Ага! Это я в аэропорту, отправляясь за рубеж, опускаю важную почту! Я подошел к ящику и, солидно брякнув крышечкой, опустил письма.

Неторопливо, сделал два шага... и увидел все мои письма, лежащие передо мной на асфальте! Что такое? — не понял я. — Неужели я промахнулся мимо ящика? Мистика какая-то!

На второй раз я тщательно вставил письма в щель, пропихнул... громыхнул крышечкой. Вот так! Удовлетворенный, пошел... и увидел все мои письма на асфальте!

Жанр требует, чтобы я опустил письма в третий раз, и, наверное, так оно и было. И опять — письма оказались у меня под ногами.

Я стоял, пораженный этой загадкой. Потом, одолев оцепенение, решил потрогать дно ящика... дна не оказалось! В международном аэропорту просто и непритязательно висел почтовый ящик без дна! Вот такая у нас жизнь. Очень-то не зазнавайся!

Первый гонорар

Вспоминаю один вечер: замечательный зал «Европейской», огромные японские вазы, плавно изогнутые медные торшеры, и за столиками, покрытыми крахмальными скатертями, — знакомые и друзья: красивый, слегка томный художник Желобинский в его знаменитом белом жилете, ядовито-рыжий, утонченно-насмешливый Дима Гиппиус, чуть дальше, в соседнем ряду, — общий любимец, весельчак и гуляка, инженер и баскетболист Олег Кутузов. Других я не могу вспомнить по именам — но все наши, наше поколение, поколение победителей, пришедшее после долгих холодных десятилетий в этот зал праздновать свою победу, и празднуем мы ее уже довольно долго: шестидесятый год, шестьдесят первый, шестьдесят второй, шестьдесят третий!

Мы втроем сидим за скромным столиком в углу: заикающийся, как бы простой и скромный, но уже знаменитый физик Миша Петров, уже тогда всем известный Андрей Битов и — я, виновник этого собрания: обмываем мой первый гонорар — в «Европейской». А где же еще должна проводить вечера элита Петербурга, соль и слава этого города?

Со сцены нас приветствует король джаза, красавец-усач Саня Колпашников, потрясая поднятыми вверх кулаками, с золотым саксофоном, висящим на груди. Зал в уютной полутьме, и только над сценой, над Саней Колпашниковым, летит на витраже розовый Аполлон в лучах солнца, на конях с развевающимися гривами.

Какая жизнь была в этом ресторане когда-то — и неужели мы, первое поколение свободы после десятилетий тьмы, ударим в грязь лицом перед теми великими, что побывали здесь? Мы уже точно знали, как жить, и — увы! — не по Дзержинскому, мы жили по Бунину:

«Раскиньте же нам, услужающий, самобранную скатерть как можно щедрее — вы мои королевские замашки знаете!

— Как не знать, пора наизусть выучить! — сдержанно улыбаясь и ставя пепельницу, ответил старый умный половой с чистой серебряной бородкой. — Будьте покойны, постараемся!

И через минуту появились перед нами рюмки и фужеры, бутылки с разноцветными водками, розовая семга, смугло-телесный балык, блюдо с раскрытыми на ледяных осколках раковинами, оранжевый квадрат честера, черная блестящая глыба паюсной икры, белый и потный от холода ушат с шампанским...»

От себя мы еще добавили к Бунину кое-что. Наш умный половой (правда, не с серебряной бородкой, а с толстой бритой физиономией) принес нам горбушу с лимончиком, обезглавленных, слегка хрустящих песочком маринованных черных миног, лобио из розовой, в мелких точках фасоли, размешанной с молотым грецким орехом... ну — бутылочек восемь «гурджаани»...

— Бастурму попозже? — понимающе промурлыкал официант, кстати, наш близкий приятель.

— М-м-м-м-м-мда.

Слегка насытившись, мы благожелательно оглядывали зал.

— А это кто ж такие? — хмуро проговорил Битов, глядя на трех необыкновенно высоких и тонких девушек с лебедиными шеями, расположившихся за дальним столом с лысым субъектом.

— М-м-ма-некенщицы. Одну из них з-з-знаю! — проговорил «скромный» Миша Петров.

Через минуту они решительно пересели к нам, сказав, что с таким выжигой, как Гришка, дел больше не имеют, — но мы великодушно пригласили и его.

Я поднял бутылку.

— Святейший Георгий Иванович, и вам позволите?

— Я не Георгий, я Григорий! — обиженно произнес наш гость.

— Это цитата, с-с-старик! — добродушно хлопая его по плечу, пояснил Миша.

— Он нам сказал, что здесь лучшие люди! — сказала одна из прелестниц.

— Так оно и есть!

Тут Саня бархатным голосом затянул под плавную тихую музыку знаменитую «Шедоу оф ё смайл» — «Тень ее улыбки». Все погрузилось в негу.

— У меня тост! — сказал я. — «Вся наша жизнь проходит в ожидании счастливой любовной встречи» — и поэтому она так прекрасна!

— Кто это сказал? — восторженно воскликнула Неля, самая тоненькая и нежная.

— Частично Бунин... частично я.

— А вы правда — писатели?

— М-м-м-мда.

Тут со сцены ударила другая песня — «Вива Испания!» — самая популярная, самая удалая в этом сезоне, и все, выстроившись цепочкой, заскакали по залу, вместе с Саней в упоении выкрикивая: «Вива Испания!» Не знаю, были ли тогда в зале испанцы — в те славные годы иностранцы еще не повышибали нас из всех кабаков. Хозяевами были мы. «Вива Испания!»

Красавицы наши ожили, на их впалых щечках заиграл румянец.

— Хересу, бочку хересу! — крикнул я официанту. Тот кивнул — и вскоре бочка приплыла.

Потом, пронзая взглядом веселую толпу, я увидал, как Битов, наклонив голову и согнув руки в локтях, идет тяжелой походкой к выходу из зала. Наступил очередной и, увы, неизбежный этап каждой нашей гулянки: Андрей направлялся на битву с тоталитаризмом во всех его проявлениях, и удерживать его было бесполезно.

Потом вдруг из гулкой мглы высунулась головка Грини и пропищала:

— Моя баба пришла. Если что — девушки ваши.

— Не беспокойся! Конечно, наши! — благожелательно произнес Миша Петров.

Наконец, после особенно медленного и томного танца я все же отцепился от гибкой Нели и побежал по шикарной мраморной лестнице вниз. В прохладном кафельном помещении я ополоснулся холодной водой и спросил у Ивана Палыча, друга всех знаменитостей и хозяина здешних мест:

— Андрей Георгиевич не заходил?

— Загуляли-с опять? — благожелательно произнес Иван Палыч.

В этот момент в туалет всунулась лысая головка Грини и радостно сообщила:

— А там в холле... писателя вашего вяжут!

Я кинулся туда — и навстречу мне неслись мощные крики Андрея:

— Гады! Вы не знаете, кто такой Иван Бунин!

Четверо — не знающих, кто такой Иван Бунин, одетых в невыразительную темно-синюю форму, с трудом удерживали на мраморном полу четыре конечности Битова — каждый свою, но голова его была свободна, сверкала очками и изрыгала проклятия:

— Сволочи! Вы не знаете, кто такой Бунин!

— 3-знаем, з-знаем! — с натугой произносил один из сатрапов, с трудом удерживая левую ногу писателя.

«Откуда тут Бунин-то возник?» — с удивлением подумал я. Не знаю я этого и сейчас...

— Вот! Оскорблял, потом дрался! — доложил главный, представляя добычу дежурному по отделению. Я посмотрел на симпатичного дежурного: наверняка культурный человек — в таком месте работает, в аристократической части города!

— Понимаете, — заговорил я, — произошло чисто интеллектуальное недоразумение: Андрей Георгиевич подумал, что кто-то может не знать Бунина. Разумеется, это нонсенс! — горячо добавил я.

Дежурный благожелательно разглядывал нас.

— Эх, творческая интеллигенция! Трудно находить с вами общий язык!

— Так давайте и н-н-найдем! — с энтузиазмом воскликнул Михаил.

— Бунин, небось, не вел себя так! — проговорил старший в «группе захвата».

— Да что вы! — радостно сказал я. — ...«Однажды мы в «Европейской» засиделись с Федором Шаляпиным, и он, глянув на меня, вдруг сказал: «Ваня! Так ты же совсем пьяный!» — и, показывая свою удаль, отнес меня на закорках в мой номер на пятом этаже, и после, продолжая показывать удаль, велел коридорному принести столетнего бургундского, которое оказалось удивительно похожим на обыкновенную малиновую воду!»

Я отчеканил цитату на одном дыхании. Вытер пот. Наступила тишина.

— Так Бунина Шаляпин нес, а вашего — мы волокли. А он еще и сопротивлялся!

И вдруг все захохотали. Это, наверное, только в России возможно — когда одно золотое слово меняет ситуацию на полностью противоположную.

И тут лица милиционеров еще больше просветлели: в это подвальное, неуютное помещение входили, слегка пригнувшись, наши красавицы! Не бросили представителей творческой интеллигенции в трудный момент!

— Да... вот девушки у вас славные! — произнес дежурный, и это как бы окончательно прикрыло конфликт.

— В общем, ясно, — закрывая дискуссию, произнес хитроумный Миша Петров, — если бы Бунин сейчас ходил в ресторан — ребята бы знали его! — Он смотрел на Битова, но тот был по-прежнему суров.

— Спасибо вам! — проникновенно произнесла Неля, слегка качнувшись при этом, но кто ж не знал, что изящные женщины не всегда твердо стоят на своих длинных ногах!

Когда мы вернулись в ресторан, Саня Колпашников вскинул руки, и джаз его грянул туш — все в зале, уже знавшие о наших бедах, зааплодировали. Да, была жизнь!

Наутро мы, уже слегка утомленно-пресыщенные, сидели в первом ряду Дома моделей и наблюдали, как наши красавицы демонстрировали нам осенние моды. Дело, кстати, шло удивительно плохо — девушки спотыкались, появлялись не вовремя, путали наряды.

— Девушки, почему так плохо работаем? — строго, уже на правах хозяина, спросил я, войдя за кулисы.

— Валера! Нам очень трудно работать, — грустно произнесла Неля. — Мы все время блюем, а туалет далеко!

— Не могли бы вы купить все билеты на все сеансы — тогда мы могли бы уйти! — сказала Тамара.

— Конечно же! — вскричал я.

Да, славное было время — когда гонорара было достаточно, чтобы порушить работу Дома моделей на целый день. И мы оказались по соседству — в «Кавказском».

— Мы будем все твои гонорары так отмечать? — вздохнула Неля.

— Нет, что ты! Только этот! — ответил я.

Я думал, что сказал милую ложь, но оказалось — чистую правду. Вдруг вернулись суровые времена, и лет десять гонораров не было вовсе, а когда они появились, то место им было уже не в «Европейской», а в обычной пивной — и поклонницы там были уже соответствующие. Впрочем, оттуда тоже удавалось попадать в милицию, но об этом — как-нибудь в другой раз.

Поколение победителей

Однажды мы выпивали с одним очень известным теперь писателем, написавшим про нашу жизнь так остро и точно, что пришлось ему на некоторое время оказаться вне ее. Человек крепкий, самостоятельный, яркий, сложивший себя прочно и навсегда. Вдруг в какой-то момент выпивки, когда потребность раскрыть душу до конца преодолевает все, он нагнулся ко мне и тихо (хотя можно уже говорить громко?) сказал: «Ты знаешь, почему мы такие крепкие ребята? Потому что мы выросли тогда!» Действительно, эту фразу стоило произнести тихо, и именно из-за нее я не называю его фамилию. Известный прогрессивный писатель, враг империи, пострадавший от нее, и вдруг — «тогда»! А что же — наши дети, вышедшие в жизнь сейчас, уже при полной свободе, — послабже будут?

Увы! Феномен поколения, выросшего в суровых послевоенных дворах, а потом в пионерах, комсомольцах, и оказавшегося самым крепким, самым талантливым, самым свободным, никем до конца еще не объяснен — но существует. Ныне какой-то туман, невнятица в жизни и в искусстве — и только то поколение поражает до сих пор своей яркостью, силой, независимостью. Что-то мы ухватили здоровое, крепкое. Может быть, отвагу наших отцов, рванувших из поселян в профессора, в красавцы-орденоносцы? Может быть, крестьянское здоровье наших матерей, не разъеденное еще никакой рефлексией? Во всяком случае, такого сгустка жизни, какой вышел из послевоенных хулиганистых парней, впоследствии шестидесятников, больше в этом полустолетии не было и навряд ли будет.

Собираясь, мы часто вспоминаем об эвакуации — нам трагически повезло: где только ни оказались мы — Средняя Азия, глухой Север, Сибирь... Может быть, этот толчок жизни так рано пробудил зрение? Возвращение в 1946 году в Петербург, который выглядел обломком великой культуры, возбуждало в нас, стриженых школьниках, азарт творца. Помню узоры, что мы складывали из осколков смальты Спаса-на-Крови... Какому еще поколению попадут в руки такие осколки? И такая ответственность, самостоятельность? Нам трагически повезло.

Один мой ровесник вспоминал, как в эвакуации председатель колхоза каждый день раздавал с крыльца правления два ведра яблок. Встретишь ли в наши гуманные времена такое? Всплеск военной, послевоенной доброты, послевоенного счастья... нам трагически повезло.

И почему-то все высокие выросли! Помню свой курс в Электротехническом — все на подбор высокие красавцы! Все поколение такое. И вовсе не преодолевали мы твердыни тоталитаризма — мы их перешагнули, смеясь. Рост позволял. Лишь неудачников и святых (а в каком поколении их нет?) тоталитаризм успел погубить, но в целом мы — поколение победителей.

Можете упрекать меня в хвастовстве... Ну что же — расскажите что-то другое! А я остаюсь с тем поколением, с которым мне удалось вдоволь повеселиться, — с поколением победителей.

«Состав земли не знает грязи...»

(О книге Владимира Насущенко «Белый свет»)

В рассказах Насущенко нет покоя. Герои их живут неуютно, часто — в общежитиях; на работе они сражаются с яростной, разлаженной, почти неуправляемой техникой, требующей каждый раз сверхусилий, а иногда и жертв. Только сильным, отчаянным людям это по плечу. О таких и пишет Насущенко, справедливо полагая, что именно они более всего заслуживают права называться героями — героями жизни, героями рассказов.

Люди эти, на мой взгляд, редко изображаются так полно и глубоко, как в книге «Белый свет». Тут нужен автор, который способен вместе с ними выстоять сверхтрудные вахты, перестрадать те же страдания, что и они. Насущенко — один из немногих писателей, кто способен на такое. Чувствуется, что он был с героями в самые тяжкие моменты их жизни, и не просто был, а жил. И именно они и только они, закусив от напряжения губу и выражаясь не всегда благозвучно, запускали, как огромный мотор нашу неукомплектованную, разбитую, разлаженную жизнь и в конце концов добивались, чтобы из хлада и хаоса образовались свет и тепло.

Автор начинает «фотографировать» таких людей с военных лет, начиная с обезображенного, но доброго, надежного Хрусталева (рассказ «ФД»), и, переходя к нынешним временам, убедительно и грустно показывает: и сейчас все продолжает держаться лишь на них. Они «тянули жизнь» в войну («Тяжелый маршрут», «Если я не приду»), тянут ее и сейчас («Хлеб с маслом», «Впереди было чисто», «Крутой спуск», «Незабудки для Томаса»). Тяжелая ноша сделала их нескладными, грубоватыми от постоянного напряжения — но только возле таких можно спастись, согреться в холодной, неуютной жизни, которую Насущенко рисует бесстрашно, подробно и трагично...

«Из дежурки вышла старуха в грязном пиджаке, взяла у стены совковую лопату и спустилась в канаву выбрасывать раскаленный шлак на поверхность. Она долго копошилась там, заходясь кашлем от угарного газа».

Не знаю никого, кто бы настолько глубоко и полно знал все это, как Насущенко! Читая описания военного быта, а потом теперешнего, мы вдруг с ужасом понимаем, что жизнь многих изменилась за прошедшие десятилетия чрезвычайно мало, ноша их не стала легче.

Отчаянная, неустроенная — не обеспеченная ни бытом, ни правами, перед нами проходит жизнь людей, живущих, наверное, в самом тяжелом слое нашего бытия. И — что лукавить! — большая часть нашей страны так и живет, только вот писателя своего раньше у него не было. Насущенко тут — один из первых. Он рисует жизнь не выдуманную, приглаженную, а настоящую, шершавую. Вот как описывает он место свидания влюбленных: «Лодка вошла в затон. Здесь была старая покинутая лесопилка, у воды, вверх колесами, валялась тележка для подтаскивания бревен к пилораме, кругом — горы бурых опилок, корья» («Пианино в рассрочку»). Рисуя обстановку, порой самую неприглядную, например, полусгнившую баню, в которую привычно уже приходит герой рассказа «Патруль» Ивакин, автор смотрит на все как бы глазами героя, не видевшего в жизни других бань. Какая-либо отстраненность, брезгливость чужды писателю, он полностью сливается со своими персонажами и тем пробуждает наше глубокое сочувствие и уважение. «Состав земли не знает грязи...» — как сказал великий поэт.

Герои Насущенко осваивают неприспособленные и вроде бы даже непригодные для человеческой жизни пространства и ситуации: проходят по ломающемуся льду над бездной («Весы», «Белый свет»), в тесной вонючей трубе с гаечным ключом в руке добывают право на самоуважение и уважение окружающих («Хлеб с маслом»), простаивают длинные вахты в адских, как выясняется, условиях современных судовых кочегарок («Соленый круг»). Такая жизнь не уродует их морально — они или поднимаются, или гибнут. Только люди настоящей крепости оказываются в местах, требующих сверхусилий, — другие сюда не ходят. Побитые физически, со шрамами и переломами, они вызывают наше восхищение. Насущенко показал нам, что это за люди, и за это огромное спасибо ему. Забраться, например, на учительство в самую глушь и оттуда, преодолев непроходимое пространство, дойти к любимой могут только весьма достойные — как герой рассказа «Последняя Марфа». Мусор не липнет к таким, им чужды самолюбование и спесь, скромность их необыкновенна для наших дней. Когда этот человек попадает в критические ситуации, так и хочется с азартом подсказать ему: «Скажи же, что ты учитель, а не бродяга, скажи — и все сразу устроится!», но он не говорит этого — скромность и достоинство не позволяют быть «выше других».

«Одна мышь умывалась на кочке, вздрагивая, на ветру тонким носиком, потом зевнула, как ребенок. Здесь было мышиное царство...»

Такой же суровый, холодный, чистый пейзаж в рассказе «На холодной реке» великолепным образом помогает создать образ героя (тоже учителя) — человека страдающего, больного, но сильного, чистого, отвергающего «подачки жизни». Великолепен педагог «старой закваски» и как бы уже не модной сейчас порядочности из рассказа «Педагогика на тройку».

Прочитав впервые несколько рассказов Насущенко, можно подумать, что у автора просто необыкновенно чуткие глаза и уши. Но вскоре понимаешь, что перед нами не бытописатель, а настоящий писатель — как бы растворившийся в своем материале. Вот он в рассказе «Розовая дача» пишет перестрелку в заброшенном доме — и снова, как и в событиях современных, увиденных самим, вдруг пронзает нас деталями удивительно жизненными, точными, убедительными.

«Они (немцы. — В. П.) полезли целым косяком. Он успел выхватить гранату и спрятать под живот. Сыпалась всякая дрянь, пыль, пух. Андрес расчихался, как на именинах. Стало тихо. На лестнице прислушивались, как он чихает, даже загоготали: „Гут, гут...”»

Это «гут, гут» — деталь высокого класса. Шкловский, гениально понимавший литературу, писал: «Читателя убеждают только детали необязательные — он не любит, чтобы его водили на коротком поводке». Но попробуй найти эту необязательную деталь!

На мой взгляд, самое трудное (и почетное) для писателя — написать рассказ о любви несложившейся. Хочется — уж хотя бы тут! — помочь героям, «подлить счастья», сгладить углы, но тогда теряются характерность, разностильность, а нередко — социальная ограниченность людей, теряются картины неустроенности, характерной, увы, для нашей жизни более, чем устроенность. Насущенко «хэппи эндами» не балуется. Если герои и находят свое зыбкое счастье, то все равно автор честно показывает все ямы на их пути, влюбленные живут как бы «на сквозняке», пронизывающем все наше необустроенное существование («Петр и Лиза», «Пианино в рассрочку», «Девушка с кошкой», «Командировка на Север», «Рената», «Счастливый день»). Холодны декорации этих «любовных историй», но писать иные — значит лгать, а в этих нелегких, корявых людях мы видим нашу жизнь гораздо ярче и полнее, чем в иных сказочках и мелодрамах. Рассказы эти волнуют очень сильно — райские кущи оставили бы нас абсолютно равнодушными. «Зачем вешать лапшу?» — как сказали бы мы, в стиле суровых и мрачноватых героев Насущенко. Счастье с закрытыми глазами — не для них. Не может быть полного счастья без знания несчастья — даже просто покоя не может быть без этого. Совесть героев этой книги (и автора ее) — самой высшей, действенной пробы.

Язык этих людей, страдающих в очередях, разрушает старую эстетику и создает новую, грубую и корявую, но в гораздо большей степени соответствующую реальности, чем прежние наши о ней представления («Кончай базарить, волосаны!»). Детали рассказов драгоценны тем, что мы видим не только сами детали, но и тех, кто их видит: «на завалах, как клапана на баяне, торчали опята», «он был забрызган маслом, как сардина».

Если предъявлять к Насущенко претензии, я бы заметил, что схемы его рассказов нередко повторяются. Первая схема — «преодоление»: преодоление непослушной машины, преодоление сурового пространства варьируются в книге не раз и не два («Последняя Марфа», «Розовая дача», «ФД», «Соленый круг»). Вторая схема — «неудачное любовное свидание» — тоже повторяется многократно («Петр и Лиза», «Девушка с кошкой», «Рената», «Пианино в рассрочку»). Правда, герои всегда живые и точные, особенно тут удаются автору образы женские. Конечно, писатель не должен отказываться от найденного, но главное — наполнять рассказы все более острым и горячим содержанием.

Книга Насущенко вышла в трудное время. Никогда еще, наверное, у нас не было такого засилья одних авторов (пусть и весьма достойных) над другими, не менее достойными, но не попавшими в орбиту острого читательского интереса, который определяется сейчас лишь степенью политической остроты либо крайней экзотичностью материала или судьбы автора. Признаки эти вовсе не противоречат созданию хорошей литературы — но ориентироваться лишь на них, как это делает читательская масса... Все сделались вдруг «очень левыми» (или «очень правыми»), остальное никого не интересует: люди словно забыли вдруг, что существует огромная жизнь (без всяких экзотических «меток») — и великолепная литература о ней. В борьбе крайностей мы все чаще замечаем лишь крайности, а жизнь и литературу — не видим. А ведь это — наша жизнь и наша литература.

Встреча с мастером

Сколько было радостей в жизни! И одна из главных радостей — возвращение гениальных наших писателей, которые, как звезды, поочередно появлялись из-под уходящей черной тучи, называвшейся Советская власть.

Платонов! Бабель! Олеша! Какая прелесть, какая красота! Оказывается, русская литература не прерывалась, Пушкину и Гоголю было бы на что посмотреть и в нашем веке. И это скрывали от нас!

Последним возвратился Булгаков — и в этом была своя справедливость и закономерность. Самая большая радость и должна быть в конце, чтобы не затмевать предыдущие. И вот — 1966 год, и пошло, покатилось: «Булгаков, Булгаков... Вы еще не читали? Ну как же так?»

Сиреневого цвета журнал «Москва» уже мелькал в пределах досягаемости, в руках знакомых и друзей, и можно было ухватить, уговорить, умолить: «На один день! На одну ночь! Клянусь — я привезу вам на работу, встречу вас с журналом у проходной!» Все так и делали. Журнал выхватывали друг у друга — на несколько часов — и торопливо дочитывали — в транспорте и двигаясь пешком: «Ну еще каплю, еще глоток!..» Ничего слаще не было тогда.

Я, однако, почему-то не спешил, оттягивал встречу, словно надеясь, что она произойдет как-то особенно радостно, не в спешке и не на бегу. Я словно чувствовал себя обязанным оказаться на высоте, выстроить, сочинить встречу так, чтобы она была необыкновенной. Булгаков возвращал нас в яркий, праздничный мир, и нам так хотелось быть достойными его учениками. Унижаться, выпрашивать журнальчик — это было как-то не по-булгаковски... А по-булгаковски — было так.

Я ехал на Карпаты к друзьям, кататься на лыжах. Предвкушение счастья переполняло меня. Только что был Львов, показавшийся мне за те два часа, что я проболтался в нем, необыкновенным, уютным, элегантным, — и вот за окнами пошли снежные горы, с елок ссыпался снег и, падая, успевал сверкнуть на солнце красным, зеленым и синим.

Я чувствовал какой-то радостный голод — но почему-то был уверен, что скоро поем, и поем как-то необыкновенно. Я знал, что въезжаю в праздник. Почему-то я был в вагоне один, что было очень странно. Булгаковщина началась еще до того, как я начал читать: все мы ее жадно ждали, уже давно. И вдруг — со скрипом отъехала дверь — и вошел один человек: карпатский житель, в черном, цвета дегтя, тулупе, в пахучих валенках и — с кастрюлей в рюкзаке. Его непривычное для нашего взгляда лицо, какое-то острое, узкое, розовое от загара, сияло золотой улыбкой. Он раскрыл передо мною кастрюлю — и я буквально пошатнулся от волшебного запаха: горячая, самодельная кровяная карпатская колбаса! Я купил сразу три штуки — и надкусил сразу все! Упоение! Полное счастье? Оказывается, это еще не все. Вдруг снова отъехала дверь — и вошел... не какой-то случайный пассажир — вошел... продавец журналов — Булгаков, ясное дело, назвал бы его как-то повеселей. Продавец протянул ко мне брезентовую сумку, и там кроме пары газет лежали два сиреневых журнала — два номера «Москвы» с булгаковским романом. Вот так и должно это было произойти!

Я жадно откусывал кусок пахучей колбасы — и тут же «кусал» кусок романа. Вот это было уже полное счастье! Иногда я кидал взгляд за окно, там сверкали снежные горы — и там все было прекрасно!

Не много было в моей жизни таких счастливых минут! Но и Булгаковы появляются не часто.

Потом — мы уже старались по-булгаковски жить, и женщины наши натирались кремом Азазелло и летали, как Маргарита, и мы чувствовали себя мощными и блистательными, произнося: «Осетрина бывает только одной свежести: первая, она же последняя», «Ты бы еще винограду сверху положил!» (эта фраза для друзей на веселой гулянке) и — «Никогда и ничего не просите: сами предложат и сами все дадут!» — эти слова поддерживали нас в тягостные минуты. Булгаков поднялся из хляби, как остров, и все мы уцелели благодаря ему. И до сих пор — чуть что, мы тянемся к Булгакову. «Маэстро! Урежьте марш!»

Кузнец своего несчастья

На вопрос, кому улыбается «госпожа Удача», хочу ответить сразу и категорично: тем, кто ее, Удачи, достоин, тем, кто не спешит получить все сразу — без упорных усилий, без очереди, а порой и без достаточных оснований. Все неудачи отсюда.

Для иллюстрации своей мысли расскажу (пока без комментариев) две житейские истории, знакомые мне не понаслышке.

ИСТОРИЯ ПЕРВАЯ. Аспирантка Р. успешно закончила работу над диссертацией. Перед самой защитой вдруг обнаружилось, что в ее деле не хватает справок о сдаче двух экзаменов кандидатского минимума. Заведующий кафедрой предложил аспирантке сдать эти экзамены заново. Но она обиделась, забрала диссертацию и поехала в Москву, в головной институт. Там ее диссертацию прочли и увидели, что одна из глав имеет сходство с работой другого автора. Предстояла тщательная проверка. Оскорбленная обвинением в плагиате (видимо, действительно незаслуженном), аспирантка вновь забрала диссертацию и вернулась домой. Но вот беда — на прежнем месте к ней уже установилось определенное негативное отношение. Теперь жалуется на то, что окружена одними врагами, что жизнь несправедлива и жестока, что пробиться таланту честными путями невозможно.

ИСТОРИЯ ВТОРАЯ. У инженера Б., работающего в одном из крупных объединений, появилась идея замечательного прибора. Хоть работа эта не входила в планы его лаборатории, но все, как могли, сверху донизу пытались помогать ему. Он сделался популярен — молодой, талантливый! Его всячески приветствовали, выбирали в разные общества и комиссии, в частности, выдвинули в комитет народного контроля, — все горячо верили, что их «неформальный лидер» наведет наконец порядок! И тот не подвел: для начала энергично обследовал работу столовой, нашел вопиющие злоупотребления, добился увольнения директора столовой и далее заместителя директора объединения.

Казалось бы, тут пора вспомнить о своем приборе (да и о служебных обязанностях), однако Б., упоенный славой правдоискателя, все силы теперь отдавал разоблачениям, расширяя поле деятельности. Под его пристальный взгляд стали все чаще попадать люди честные и добросовестные, чем-то не нравящиеся ему. И постепенно Б. из любимца публики превратился в глазах сотрудников в эдакого горлопана и скандалиста. Сам Б. считал эти обвинения, конечно же, местью за критику. Наконец, в поисках правды поехал в Москву, задержался там больше положенного и был уволен за прогулы. Теперь вся жизнь для него — арена битвы, все люди — враги.

Вроде бы герои двух этих историй должны вызывать наше сочувствие: пострадали за правду. Но лично у меня сочувствия к ним почему-то нет. Уж больно коротким и элементарным оказался у каждого из них путь к поражению. Меня очень тревожит, что сегодня что-то уж слишком много появилось таких «кузнецов своего несчастья», быстро и чуть ли не целенаправленно идущих к неудаче.

Пора трезво поглядеть: как возникают неудачные судьбы, как появляются люди, уверенные в том, что жизнь жестока и бесперспективна? На мой взгляд, вырастает это из ошибок мышления.

Первая из них — непонятная убежденность в том, что «никуда не пробиться, лучше и не пытаться». Но ведь это только очень издалека кажется, что на Олимпе толпа. Чем ближе подходишь туда, тем толпа эта становится реже и, наконец, рассеивается. А стоит только взойти на какую-то свою вершину, как сразу же оказываешься абсолютно один — кто тебе может тут помешать, когда и забраться то сюда, кроме тебя, никто не смог! (Конечно, это при условии, что ты не карабкаешься на вершину, открытую другим человеком до тебя.) «Толковище» существует лишь в очереди за дефицитом — вокруг «точек работы» такого не наблюдается. Наоборот, возникает тоска по равному тебе, люди ищут и порой не могут найти соратников. Это среди бездельников и неудачников тесно, а среди «удачников» — очень даже просторно.

Вторая ошибка, плодящая неудачников — культивирование врагов. Почему-то распространилось мнение, что человек, что-то делающий, обязательно бывает окружен тучей врагов. Чуть ли не престижно это сегодня — иметь врагов. Но ведь для того чтобы человек стал твоим врагом на всю жизнь, надо сильно стараться, причем усердно и непрерывно!

Я глубоко убежден, что человек всегда может добиться того, чего хочет, если его желание достаточно длительно и горячо. Почему мы знаем столько случаев побед над противниками, преграждающими путь человеку, который идет к единственной и, казалось бы, недостижимой цели? Да потому, что этот человек работает для достижения своей цели непрерывно, изо всех сил, противник же препятствует ему вполсилы, вчетверть времени (ведь дело, на котором они столкнулись, не его, и у него наверняка есть какие-то более важные свои делишки, чем кому-то другому препятствовать...). Противник всегда жалок и слеп.

Между тем одна из ошибок «неудачников-профессионалов» — идеализация, возвеличивание противника. Мы очень хорошо знаем свои слабости, слабости наших друзей и союзников. Врагов знаем, естественно, хуже — и тут даем волю безудержному воображению. Противника почему-то принято воображать всемогущим и недремлющим. Между тем противники тоже люди, им случается и вздремнуть, у них тоже есть колебания и сомнения.

В один из дней, когда я думал над этой статьей, ко мне приехал мой родственник из города Н. Вечерами за ужином расспрашивал его об успехах. «Надо же, — рассказывал он, — самый важный вопрос решался сегодня моим коллегой, с которым в одной группе учились — тогда он вроде бы и не выделялся ничем...» — «Ну и как?» — поинтересовался я. «Да чуть я сам все и не испортил! — усмехнулся родственник. — Стал он смотреть мой отчет — все нравилось, до половины дошел, говорит: пойдем покурим! Вышли с ним на площадку — о науке неудобно вроде бы говорить. Тут я и заикнись о шахматах: здорово Каспаров играет! Вдруг вижу — глаза у друга стекленеют. Ты что, спрашивает, всерьез? Ну конечно, говорю, ведь он же выигрывает! Это ни о чем не говорит, произносит он еще холоднее... Да как же!.. Я разгорячился. И тут вдруг говорю себе: стоп! У Каспарова-то все хорошо, а ты, кажется, сейчас результат годовой работы пустишь под откос! И задумчиво так соглашаюсь: вообще-то ты прав... Смыслов серьезнее. Тут у противника моего взгляд потеплел. Через час он подписал мой отчет, долго хвалил (честно говоря, есть за что)... А ведь могло бы...»

Могло бы! Окажись тут «кузнец своего несчастья», он бы не отступился. Сколько раз я наблюдал, как из-за «принципиальности» в пустяках рушится действительно важное дело, как из-за ерунды наживаются враги. Зачем они тебе? Но... Почему-то мы лихо делаем врагов из людей, которые вполне бы могли быть нашими союзниками. А не разумнее ли подойти к этому «лютому врагу», этому «ретрограду» и «злодею» и сказать ему доброе слово — и вдруг увидишь, как он сразу изменился! Дай произнести ему до конца хотя бы фразу, не перебивай, выслушай совет (даже если ты с ним заранее не согласен) — и вот уже человек превращается не во врага, а в союзника! Если бы мы сами взяли на себя труд быть великодушными, какие бы резервы великодушия нам открылись!

Знаю случай (дело происходило на моих глазах), когда застарелый ретроград, знаменитый своим неприятием всего нового, вдруг полюбил талантливого дебютанта и начал с юношеской непосредственностью ему помогать. Тут слегка испугался уже сам дебютант. «Не волнуйся! — пояснили ему умные люди. — Просто он разглядел в тебе последний свой шанс быть хорошим!»

Можно ли лишать наших противников этого «последнего шанса»?

Излишняя «боевитость», усердно воспитываемая у нас с детства, весьма вредна. Наверное, существует немало «историй с увольнением», в которых целиком виноват начальник. Но чаще, как я наблюдаю, конфликт этот любовно взращивается обеими сторонами. Хочется порой крикнуть: «Да поговорите вы пять минут по-человечески — и все у вас будет хорошо! Конфликт-то ваш не стоит выеденного яйца, а вы враги!»

Думай круглые сутки о своем деле — и все противники, не вынеся твоего невнимания, обидятся и исчезнут. Винить в своих поражениях окружающие обстоятельства так же бессмысленно, как обижаться на погоду. Кто, как не ты сам, должен обдумать и обеспечить свою удачу? Человек же, «побежденный препятствиями», — это пешеход, ударившийся о все столбы и с отчаянием заявивший: «Нет, здесь абсолютно невозможно пройти!» Конечно, карьеристы нехороши, но не правы и те, кто в угоду непонятно чему усиленно разрушает свою карьеру. Именно они открывают дорогу беспринципным карьеристам. «Не куй несчастье себе!»

Свобода в разные времена

В какой степени исторические обстоятельства определяют уровень осмысления действительности литературой? В каждую эпоху, естественно, этот уровень разный. В шестидесятые — семидесятые — восьмидесятые годы, когда я и мои ровесники жили и писали, странного было немало. Удивительное, например, дело: плохо помню даты выхода своих книг! С таким волнением писал, так долго ждал — а годов не помню. И думаю, это не случайно, потому что годы те никаких собственных запоминающихся примет не имели. Что преодолевали? Чего был подъем? Какой гремел съезд?.. Спросите что-нибудь полегче.

И тем не менее действительность, думаю, в моих книгах присутствовала, но действительность неофициальная, более того — не имеющая с официальной точек соприкосновения. А была ли вторая, неофициальная действительность? Думаю, любой, чья активная часть жизни пришлась на эту пору, скажет: конечно, была! «Блюстители» проморгали самое главное: успел сложиться наш мир, и, поскольку средняя продолжительность жизни (если ее не прерывать) не так уж мала, люди эти продолжали жить, творить, веселиться, снабжая мои рассказы материей. Удача была еще и в том, что успели появиться не только такие писатели, но и читатели, и даже редактора. Нам вполне хватало друг друга. Люди иного, официального плана если и появлялись в нашем кругу, то крайне редко, пребывание их было недолгим, и уход их сопровождался язвительными насмешками. Именно в этой атмосфере (весьма свободной и творческой даже по нынешним временам) и появился мой первый рассказ о том, как ловят шпиона в горе творога и постепенно весь этот творог съедают.

Были ли столкновения? Ответ мой не будет современно-прогрессивным... столкновений фактически не было! Перелистывая свои книги, не обнаруживаю в них конкретных дат и конкретных названий улиц. Мы по их улицам не ходили, так что и столкнуться было довольно трудно.

Порой, конечно, непонятный шум доходил до их ушей, пересечения происходили, но контактов не было и быть не могло — мы расходились, как в море корабли, иногда, к сожалению, приходилось даже разъезжаться, — но случаев контакта, взаимодействия с официальной реальностью я не помню. В результате — главное, грохочущее фактически прошло без следа, а творчески-иронический, свободный дух свободной литературы живет и теперь. Так что было действительностью?

Каковы реальные пределы творческой свободы и есть ли она? Думаю, не стоит долго разглагольствовать об ограничении свободы справа — тут все, как говорится ясно и ежу. Это, как говорится, не проблема, а беда. Тем более сдвиги в эту сторону зависят не только от нас — так что тут все ясно. От официальной несвободы все мы свободны, тут почти все мы единомышленники. Однако какой-то нажим, причем с неожиданных сторон, существует, и именно это давление наиболее результативно, потому что идет, так сказать, с тыла, от друзей. Недавно, выступая по телевизору, я совершенно искренне сказал, что немало интересного было и в те годы — работа, друзья, веселые игры с невеселыми обстоятельствами, закалившие нас. Неожиданно я получил много возмущенных отзывов: оказывается, по последним прогрессивным данным, я не мог в те годы жить хорошо! Выходит, для того, чтобы выглядеть в духе времени, прогрессивно-негативным, я должен отречься от своих ощущений! Некоторый нажим на свободу чувств с этой стороны в настоящий момент меня смущает больше всего. Люди запросто перечеркивают свои лучшие творческие годы — видимо, для того, чтобы сказать, что только сейчас наступила возможность для счастья. Установка неофициальная насчет того, как надо понимать действительность, о чем и как писать, оказалась вдруг еще более узкой и догматичной, нежели официальная. И главное, она как бы более обязательна, чем официальная, — официальные мы всегда «в упор не замечали», а эта, неофициальная (как и что надо писать теперь), исходит вроде бы от твоих единомышленников, от друзей, с которыми вместе боролся за теперешнее, — так как же можно им отказать? Но почему же Пушкин не последовал прогрессивнейшей программе, предложенной ему его другом Тургеневым? А потому! «Зачем от гор и мимо башен летит орел, тяжел и страшен, на чахлый пень? Спроси его!» Полная свобода — от давления не только официального (тут мы начеку), но и от давления дружеского, неофициального, сколь угодно прогрессивного — основной залог самостоятельности писателя... «Сладким будешь — расклюют!» — не с одной, так с другой стороны.

Как литература влияет на общество? Конечно, живя подо льдом, мы получали кислород только от литературы. Помню, на каком-то пионерском слете старичок библиотекарь с оглядкой дал мне «Двенадцать стульев» — и я вдруг почувствовал, что мозг мой до этого спал. Помню, какой моделью свободы для нас было поведение героев Ремарка, с каким упоением и смаком мы повторяли: «Я вернулся в бар и теперь напился уже по-настоящему». Это, естественно, не значило, что после этого мы «по-настоящему» напивались, но наслаждение от возможности самовольного мужского поступка мы получали от этой фразы. Времена Бунина, Казакова — для нас они стояли рядом... Мы вдруг понимали, наслаждаясь ими, что жизнь — это огромное пространство, в котором бессильны запреты и циркуляры. Потом появились Гладилин, Аксенов... это уже гуляли мы! Потом на поверхность литературы вышли самые у нас бесправные люди — в книгах Шукшина и Белова, — молчавшие десятилетия, поэтому их голоса звучали весомее. Много ярких литературных эпох прожили мы! Что происходит сейчас? Каким образом необыкновенные, крутые изменения в жизни влияют на литературу и как она влияет на жизнь? Происходят, на мой взгляд, поразительные и не очень радостные вещи. Состояние литературы напоминает мне состояние стайера, вырубившегося за финишной чертой. Почему нет произведений о современности? Ведь раньше, в тяжелом борении, они появлялись! Сейчас взаимодействие прогрессивных требований общественности с литературной отдачей приводит к результатам плачевным. В чем же дело? Выскажу крамольную (крамольную не по прежним, а по нынешним временам) мысль, что нет ничего опаснее для литературы, чем победа в обществе прогрессивных тенденций. Для жизни это прекрасно, а вот для литературы? С реакционными принципами мы знали, как поступать, — мы их игнорировали и были свободны, а вот что делать с прогрессивными — они же наши? В этой обстановке прогрессивные идеи получают опаснейшую фору! Они уже настолько очевидны всем нам, что как бы и не нуждаются в художественных доказательствах: зачем?! И так все ясно, надо только проиллюстрировать. Боюсь даже, что прогрессивные тенденции как бы осторожно отодвигают литературу: а ну ее! Всегда у этих писателей все так неоднозначно, а тут наконец-то наступила ясность, мы столько страдали за нее! Поэтому и не появляется литература о современности. Писатели (в большинстве своем люди прогрессивные) как бы застыли в почтительном оцепенении. Всегда писали смело, ничего не боялись... но тут?! Вдруг получится не совсем симпатичный деятель перестройки, а перестройка ведь так хрупка... разумно ли будет? Подождем. Тем более глупо тратить художественность на реакционеров. Художественность вообще как-то стала не нужна, ощущается как ненужная муть в обществе, четко разделившемся на два лагеря. «С кем вы, мастера культуры?» И сказать, что с самим собой, со своими любимыми темами, звучит (как и всегда у нас) несвоевременно. Так что же делать? Писать, как писал всегда?.. В такие-то времена?! Но другого выхода нет. Славянофилы ругали Лермонтова, отошедшего от славянофильства, но что было бы, если бы он отдал свое перо им на службу, хотя сделал бы, несомненно, много полезного? Чехова попрекали тем, что он не отражает «передовых течений века», и Пушкина тоже. Бунин саркастически заявлял, что он описывает «два белых чайника с мокрыми веревочками, привязанными к их крышечкам и ручкам», а вовсе не «картины народного быта». Литература свободная, независимая (не только от требований врагов, но и от требований друзей) должна заговорить снова, ибо несколько лет ее деликатного молчания привели к результатам плачевным. Приоритет тенденций над сложностью жизни, заданности — над художественностью привел к грандиозному падению читательских вкусов. Читатели (прежде тонко разделенные различными литературными вкусами и пристрастиями) сейчас как бы все сошлись вместе, соединенные одной главной, обязательной темой. И это понятно: кто же не сочувствует жертвам и не осуждает палачей, пора наконец высказать всю боль по этому поводу! И при этом происходит ужасный процесс: сознание читателя (и не только массового) развращается жаждой чрезвычайного. Ничего иного оно больше не воспринимает. Ежовщина проходит последним парадом, делая последнее, что она может сделать: развращая сознание людей жаждой чрезвычайного. Раньше читатели, лишенные оглушительных сенсаций, находили утешение в тонкостях, теперь — нет. А время, которое не интересуется литературными и житейскими тонкостями, опасно, даже если оно прогрессивно. Это, так сказать, опасности победы (до которой еще ой как далеко!), но потерять тонкость восприятия в ее шуме еще обидней — за что ж тогда боролись-то?

Можно ли сказать, что наступает новый этап во взаимоотношениях личности и времени? Конечно, да! Личность сейчас — впервые — влияет на время. И поэтому сохранить сейчас индивидуальную, незапрограммированную, собственную эмоциональную тонкость особенно важно: ведь в руках у нас наконец появилась некоторая сила. Будешь действовать (и писать) не так, как хочется самому, а как принято, как сейчас нужно, — и сразу потеряешь собственную эмоциональную оценку происходящего, собственный моральный ориентир, а действовать «на веру» опасно, история показала нам это.

Зачем такое говорить, если сейчас нам нужнее всего победа, победа любой ценой?!. В том-то и дело, что не любой!

Недавно, живя в доме отдыха с одним моим «сверхпрогрессивным» приятелем, я вдруг заметил, что он демонстративно не здоровается с одним нашим давним знакомым, нашим ровесником. Путем сложных умозаключений я выяснил наконец, в чем дело: знакомый наш был сыном довольно крупного деятеля времен застоя, все новые компрометирующие сведения о его отце появлялись в печати. «Так ты из-за отца, что ли, не здороваешься с ним?! — осененный этой догадкой, воскликнул я. — Но он-то чем виноват?» — «Достаточно уже того, что натворил его отец!» — надменно, с пафосом, весьма довольный своей прогрессивностью, сказал приятель. Новые догмы ничем не лучше старых. Сохранять личный, живой незажатый взгляд на людей и должна настоящая литература, свободная от тенденций и «спецзаданий» во все времена.

Наркоз

Прошлым летом я снимал дачу у хозяина Леши. Уже с утра, измученный политикой, он сидел на крыльце. Веранда, возведение которой я оплатил еще зимой, все еще была без пола. Не те, видимо, времена?

— Леша! — робко подходил я к «роденовскому мыслителю», — может, прибьем пару досок?

Он кидал на меня презрительный взгляд.

— А! — произносил он с болью. — Что можно сделать в этой стране? Пока к власти в России не придет сильная рука — ничего не будет!

— Но, может, пока нет сильной руки — что-нибудь попробуем сделать своими, слабыми?

Ответом мне было скорбное молчание. Что за мелкий человечек попался ему, пытающийся всю дорогу подменить глобальные проблемы мелкими, неинтересными?

Я вспомнил, как при прежнем еще режиме лежал в больнице. Наркоз, безусловно, применялся и тогда, и не только в операционных.

Помню, в коридоре лежал старик-ветеран, неудачно прооперированный и к тому же простудившийся на коридорном сквозняке. Однажды я проходил мимо и увидал, что на голове у него — наушники, по морщинистым щекам текут слезы.

— Степан Ермолаич! Что с вами? Кто-то обидел?

— Меня обидишь, как же! — гордо произнес он. — Просто лежу тут, слушаю: до чего же в Америке плохо живут!

И это помогало ему лучше всякого наркоза.

Даже и мое, вроде бы вольное, поколение успело хватить этого наркоза «личной ответственности за мировые проблемы».

Помню, как сидя на одной парте по трое, и часто лишь один из троих был относительно сыт, остальные голодны, мы, тем не менее, страстно внимали учительнице литературы, которая читала рассказ о несчастном мальчике-кочегаре, застрявшем в пароходном котле, которого безжалостные капиталисты сожгли, чтобы не задерживать отплытие.

До слез волновала нас и судьба умирающего итальянского каменотеса, вдруг исчезнувшего в ту ночь, когда он должен был умереть. Под утро он вернулся домой промокший, окончательно умирающий. Он попросил поднести его к окну и умер со счастливой улыбкой. На озаренной утренним солнцем скале над городом все увидели вырубленные им за ночь гигантские буквы: «СТАЛИН!» Ради этого стоило жить и умереть.

И наивно надеяться на то, что в такой стране, как наша, это безумие когда-нибудь кончится.

То же и в наши дни. Целыми сутками толкутся здоровые мужики у недостроенного Гостиного двора, и каждый из них знает, как спасти Россию! Ничто меньшее (как, например, их собственная жизнь) их не интересует — вид у них неухоженный, и лишь глаза горят.

Мой друг, хирург, рассказал мне удивительный случай. Одному человеку жена по неизвестной причине отрезала самый важный мужской орган. Лишь тяжелой операцией удалось спасти жизнь.

Наутро врач зашел к нему в палату — и рухнул от хохота. Прооперированный, нацепив очки, строго просматривал газету — не произошло ли что-нибудь чрезвычайное в мире, пока он отрезан тут?

— Кажется, — сказал мой друг, — я понял жену!

Но бунт ее был бесполезен. Пациента волновали лишь крупные проблемы! Да, под таким «наркозом» возможно все: отрежут и голову, а мы и не заметим. Наутро потребуем газет.

Некому взъерошить вихры

Думаю, что наше поколение уже «выдохнуло» то, что у него было в душе. А было немало. Ощущение прелести жизни, раньше запрещенное. Чувство свободы, легкости счастья, которое по прежним законам обязано было быть трудным — а мы его сделали легким, доступным сразу, а не после тяжелых испытаний, как требовал сталинизм и русский реализм, кстати, тоже. Впервые в советской истории герой просто мог идти по улице и наслаждаться окружающим, не совершая никаких подвигов. Эта свобода пьянила, возбуждала нас необыкновенно. Упругость плоти, блеск слова, аромат остроумия, дерзости, неподчинения откопали мы. За то и слава. Примерно три десятилетия так и было: только шестидесятники и примкнувшие к ним. Теперь ясно, что то упоение красотой слова, иронией, тонкостью мысли, скрупулезностью рисунка могло родиться лишь тогда и только среди нас, веселых «прогульщиков социализма».

Повторять снова свой путь невозможно и бессмысленно — зачем дважды подниматься на одну гору? А другой горы я не вижу — ни в жизни, ни в литературе. Раньше нас всех несло ветром, а теперь он как-то растерялся, куда дуть, и все остались в полной растерянности, без рубля и без ветрил. Эпоха оказалась короче жизни. И надо снова становиться писателем, почти новым. Еще одним своим однофамильцем. Уже без всякой такой «общественной роли», без ореола борца-освободителя, без нимба шестидесятника, который, честно говоря, вскружил не одну голову, как бы освобождая от необходимости работать. Может, кому-то немножко еще поможет Запад, подстелит соломки. Кто-то, потеряв остатки стыда, придумает какое-нибудь новое искусство на стыке старых или к чему-нибудь примкнет. Но для подлинного шестидесятника суть предельно ясна: твое прежнее обаяние уже оплачено. Что там еще есть у тебя?

А когда же на печь? Все же книжек по двенадцать каждый написал. Видимо, никогда. Вечная молодость гарантирована нам. Пролежал месяц на печи, прочитал все журналы и решил вставать. Буквально некому по-стариковски ласково взъерошить вихры! То промчится с гиканьем толпа «постмодернистов», с одним общим котлом супа, сваренным из объедков. То глянет на тебя с глянцевой обложки нынешний «король панели», в свое время выгнанный тобой же из литобъединения за безграмотность. А этот уже пошел в народ. А все талантливые ребята десантировались куда-то на Луну, которую, «как известно, делают в Гамбурге, и прескверно делают».

Буквально некому по-стариковски ласково взъерошить вихры. Придется взъерошить их себе.

Главная улица

Литературе помогает все, в том числе и география. Я уже писал про то чудо, когда в одно и то же время вышли на одни и те же улицы ленинградского центра и Бродский, и Довлатов, и Битов, и Горбовский, и Уфлянд, и Кушнер. Сказочно повезло им всем — встретиться чуть ли не в детстве. И самой главной улицей из всех была улица Рубинштейна. Храня память о тех встречах, она даже не поменяла названия.

Помню, как я, только начиная еще сочинять — все тогда еще только начинали, — пришел на улицу Рубинштейна в гости к Евгению Рейну: громогласному, уверенному, великолепному! Рядом с ним был более изящный, но столь же блистательный Толя Найман. Женя читал свою поэму. Помню последнюю строку любовной сцены: «...и башмак, с его ноги спадая, стукнул!»

Кончая читать страницу, Рейн великолепным жестом бросал лист на пол. Сначала я растерялся и даже с трудом удерживался, чтобы не броситься их поднимать — так благоговел я перед лицом поэта. Потом лишь сообразил, что Рейн специально кидает страницы на пол: так эффектнее!

Помню свой второй визит на эту улицу. Прошатавшись полдня по городу с Сергеем Довлатовым, с нарастающим чувством ненужности, бессмысленности наших потуг, мы грустно пришли к нему домой. И только сели выпить, как вошла его мама. Помню тот разговор:

— Познакомься, мама! Это Валерий Попов.

— Хорошо, что Попов, но плохо, что с бутылкой! — сказала она.

— Это моя бутылка! — благородно сказал Сергей.

— Нет, моя! — воскликнул я, не менее благородно.

— Если не знаете — чья, значит — моя! — усмехнулась мама и убрала бутылку в буфет.

Потом я приходил сюда уже на проводы Сергея, уже на другую сторону улицы, в какой-то момент они переехали. Помню прощальный поцелуй на лестнице — естественно, с усмешкой: всерьез мужчины не целуются.

Следующая намеченная встреча — в Америке — уже не состоялась.

Проходя по улице Рубинштейна, с горечью — и радостью — вспоминаю всех.

На углу улицы Рубинштейна и Невского открылся в те далекие семидесятые первый в городе кафе-автомат. «Открылся?» или — «открылось?» Не берусь судить. До утверждения «Сайгона» автомат был модным местом. И когда ты, опустив жетон, после долгого грохота и звона, мог взять из открывшейся железной коробки засохший бутерброд, казалось, что прогресс наступает и когда-нибудь непременно наступит.

Сталинское ретро

(О статье В. Топорова «Портрет штатного плакальщика»)

У Зощенко есть прелестный рассказ о запоздавшем (и кстати, совершенно случайном) госте, оказавшемся на поминках и устроившем дикую бузу. Примерно такое устроил известный критик и переводчик В. Топоров на поминках гениального (теперь уже это можно сказать) О. Григорьева. Гость оказался поглавнее хозяев (не говоря уже о покойном). Буза удалась на славу. На покойного плевать вроде неудобно — но живых еще целая комната! Вот — М. Яснов, много помогавший Григорьеву, который, честно говоря, в помощи нуждался...

«Субъект, воровато перебегающий», «оборотистый малый», «пакостная статейка», «литературная помойка»... Чьи слова? Может, это «сталинские соколы» доклевывают Зощенко? Нет, это в 93-м году пишет В. Топоров, бывший прогрессист, бывший тонкий стилист. Печально, что «сталинское ретро» оказалось вершиной его творчества — но, видимо, для уничтожения соперника лучшего стиля не найти. Особенно впечатляет по-чекистски расплывчатый и оттого еще более грозный намек о связи М. Яснова с чекистом Лукиным, которого М. Яснов «тащил в литературу».

...А если тот писал хорошо? Об этом ни слова! Главное — классовое чутье! Так и встает перед глазами из недавнего прошлого: «...с известным диссидентом С.». Обвинение того же порядка. Можно вспомнить вскользь, что был такой чекист В. Богомолов, особист Ф. Абрамов... но лучше не надо — с Топоровым надо держать ухо востро! Не литература интересует его теперь, а «чистка рядов»!

Но главное надо сказать — что к М. Яснову, которого писатели знают как прекрасного, веселого человека, а читатели — как прелестного, тонкого поэта, вся эта дурь не может прилипнуть, а вот на автора «сообщения» — непременно отскочит. «Имел порочащие связи»... Кого такая фраза порочит? Статья В. Топорова отвратна не тем, что содержит страшную правду (в таком разе я был бы горячим ее сторонником), а тем, что содержит страшную ложь. И главное — ложь абсолютно непростительную для литератора — ложь интонационную, когда взвинчиванием интонации пытаются скрыть полное отсутствие фактов. Это же непрофессионально! Витя! Подумай о руке! Говорят, и после «сообщений» люди пытались возвращаться к творчеству — да рука, говорят, портилась! И вовсе не судьба О. Григорьева волнует тебя (дай Бог тебе такую судьбу!). Ярость твою вызывает то, что кто-то другой, а не ты пытается о чем-то судить. Но — извини, отрывки из статей М. Яснова о Григорьеве, которыми ты пытаешься вызвать возмущение у читателя, просто перлами выглядят по сравнению с небогатым языком твоего письма. Не в Григорьеве дело! Все искушенные в литературной кухне прекрасно поняли подоплеку этого «ретро»: «Чтоб соседа забрали! Надоел!» Устранять соседей по творчеству таким путем — дело не новое, но устраняешь таким образом и самого себя.

Господи! До чего мы дошли! Уже писать друг на друга начали! «А не состояли ли вы, Топоров, в фашиствующей пионерской организации»? А?! ...Или, может — хватит? В Невзоровы нам все равно не выбиться — образование не позволит.

«Застоя я не заметил...»

Время и пространство баловали меня. Можно сказать, я подружился с ними. Правда, той роскоши, что выпала в детстве, потом уже не было.

Я родился в Казани. В шесть лет связь с родиной неожиданно прервалась. Помню овраги, холмы, дымки татарской деревни. Ностальгия. Почва для фантазий. Потеря первого дома — это очень важно. Это создает автора.

Я оказался в послевоенном незнакомом городе. Петербург, никем еще не захваченный, принадлежал нам, первоклассникам 1946 года. Это особый биологический тип. Мы выиграли войну именно в школе — еще сталинской, нищей, несчастной. Половина класса — детдомовцы. И то, что ирония, интеллигентность, поэзия стали постепенно выходить на первый план, означало полную и безоговорочную капитуляцию ужасов перед предстоящей радостью жизни. Так тихо и незаметно мы вошли в историю.

В этих петербургских казармах подружились Бродский, Довлатов, Битов, Кушнер и я. Оказались словно в одном дворе. На удивление прочная компания. Большего везения не бывает. Такое не повторится.

Чердаки, крыши, запущенные лестницы — ежедневные открытия тайн рыцарского замка. Магический город. Первый толчок творчества. Темнота подвалов — входишь и сочиняешь, что там будет в конце коридора... А потом еще городок Пушкин, где мы летом жили с родителями (они были агрономы, выводили и культивировали новые сорта). Английский поселок в стиле модерн, китайская деревня в Александровском парке. Удивительные мраморные женщины в зарослях. Каждая — открытие. Твое. Увидел, влюбился, возбудился.

В общем, со временем повезло. Хотя оно всегда отставало, не успевало за нами. Когда в 65-м мы сидели в ресторане «Восточный» — своей штаб-квартире, где можно было гулять на шесть рублей, было ясно, что Бродский — гений, Довлатов — гений, Битов — талант, Попов — ничего себе. И первая книга каждого была уже очевидна. Но время восприняло нас лишь двадцать лет спустя.

Мы реализовали отвоеванную нами свободу в своих книгах. Умение жить в разных временных срезах и быть востребованным — главное. А то, что мой мир не универсален и многие живут по другим законам, так Бог с ними. Знаю, что не я оторвался от жизни, а она от меня. Иной раз в последней электричке встретишь такого симпатичного подвыпившего кочегара и понимаешь — это твой человек, а ты его. И никаких врагов не существует. Люди прелестны, добры и умны. Эта философия меня вполне устраивает. Кстати, никто из нашей «стаи» не вылетел на обочину жизни. Живут элегантно, комфортно, с красивыми женщинами.

Мир моих героев приятный, добрый и вместе с тем гротескный, чудной, озорной, но вполне реалистичный. Всех приглашаю туда. Это не строевая литература, которая призывает колоть, резать и бить. Это очень веселая часть жизни. Я выбрал ее и думаю, что в выборе не ошибся. Что же касается грусти и страданий, прекрасных моментов работы души, то глупо терять их. В одной из ранних моих книг «Все мы не красавцы» есть рассказ о мальчике, который все время пытается быть веселым, но это ему не удается. В итоге он приходит к правильному выводу — а почему я должен быть веселым? Рассказ так и называется — «Буду грустным». По-моему, это прекрасно.

Я люблю эту жизнь. И дикий капитализм, который мы сейчас наблюдаем. Мне нравятся интриганы, делающие карьеру, — очень смешно на них смотреть. Нравятся новые русские с их маскарадом. Безумные политики, хулиганы... Сюжеты, которые закручивает жизнь, неисчерпаемы! Вот, допустим, смерть. Помню похороны близкого друга. За столом минута молчания, торжественная тишина. И вдруг — короткое бульканье: кто-то, подумав, переосмыслил свои возможности и подлил в рюмку. Уверен, что все про себя усмехнулись, трагедия чуть-чуть смягчилась: покойник как раз любил выпить. Любую трагическую проблему можно очеловечить. Или сделать из нее потешную вакханалию, как у моего любимого писателя Ивлина Во. А гротеск — самый короткий путь избавления от страданий.

Со злом я тоже разобрался. Людей отроду злых не видел. Есть те, кому что-то недодано, и они хотят силой отхватить свой кусок счастья. Жалко их. К тому же злодей всегда опаздывает на электричку. Одним словом, злых знаю, отвратительных — нет.

Любовь. Всю жизнь она помогает мне. И в таких ситуациях, когда надежды практически нет. Сколько раз попадал в милицию — и после человеческого разговора с дежурным мы расставались друзьями. Что это, как не любовь? Нет ничего любовнее любви с неразрешимыми моментами, страданиями, разлуками. Если такое на тебя обрушивается — жди приключений. Так родился единственный мой рассказ о любви «Две поездки в Москву»... Когда незачем рвать душу, любовь быстро переходит в привычку. Благополучное, спокойное чувство — тоже подарок. Но нам лучше что-нибудь пострашнее...

Я считаю — из ужасов нужно творить смех и счастье. Замечательная работа. За то недавно и удостоился премии «Золотой Остап» в номинации «Писатель». Забавно. Все смешные рассказы написал тридцать лет назад. Трагикомическая ситуация. Но ей есть объяснение — смеха в литературе должно быть не больше, чем в жизни. А любая заказная работа, даже если это юмор, — унылая вещь и быстро приедается.

Наше поколение часто упрекают в приспособленчестве, конформизме. Скажу честно — застоя я просто не заметил. Для меня это было время совершенствования. Не то что нынешняя спешка. А что касается нового поколения — и нам, и им трудно вырваться из привычных одежд. Раздеться друг перед другом, обнажить истину. Когда-то мы создали свои формы, свой жаргон, наряды, стиль поведения. Помню, даже на туристский слет, где полагалось сидеть в штормовках и петь песни под гитару, мы появились в свете костра в безупречных вечерних костюмах и галстуках. Сейчас есть ощущение, будто все они одеты в солдатскую форму и выполняют офицерские команды. Возможно, совсем необязательно бодать головой стену, как это делали мы. Может, они настолько самодостаточны, что не хотят ничего менять, — этот мир их вполне устраивает. Но все-таки настоящая свобода была тогда — между двумя диктатурами. Тоска наступает от нормированной жизни и невозможности изменить ее.

Специфика кино

В погоне за длинным рублем я не раз пытался прорваться в кино, но умные люди меня отговаривали: «Ты знаешь, там особая специфика, вряд ли у тебя что-то получится». — «Попытаюсь», — нагло отвечал я.

Однажды я дал свою книгу одному режиссеру с Ленфильма. Он позвонил мне той же ночью. Именно ночью — его восторги не могли ждать до утра.

«Гениально! — кричал он. — Будем снимать!» — «Что? — ошарашенно спросил я. «Все!» — безапелляционно ответил он. «Ну... давайте тогда встретимся?» — робко предложил я. «Мы вообще теперь не будем расставаться, — сказал он. — Встречаемся ровно через неделю, во вторник, на Ленфильме, в десять утра!» Меня слегка это удивило: «Почему же через неделю, если человек буквально горит? Но, видимо, что-то надо где-то согласовать... ничего не поделаешь... специфика кино!»

Через неделю я пришел на Ленфильм и встретил в бюро пропусков одного моего коллегу. Он сказал, что тоже идет к одному режиссеру, которому понравилась его книга. Но мне ж в голову не пришло чего-то опасаться, наоборот, я обрадовался: наша берет!

Мы пошли с коллегой по длинному ленфильмовскому коридору — и вдруг вдали показался мой режиссер — маленький, возбужденный, взъерошенный, даже подпрыгивающий от нетерпения. Издав радостный вопль, он кинулся навстречу. «Ну зачем же так бурно-то?» — застеснялся я. Но все же раскинул руки ему навстречу... сейчас начнутся поцелуи, объятья... специфика кино. Но всю необычность этой специфики я, оказывается, не постиг.

Режиссер с радостным воплем пролетел мимо моих объятий, так, как будто меня и нет. Я постоял с распростертыми объятиями, так и не нашедшими применения, потом, потрясенный, повернулся назад. Мой режиссер горячо обнимал и целовал моего коллегу. Похлопывая его по спине, он увел его в глубины Ленфильма постигать тайную, глубинную специфику. Меня он словно и не видал. Но специфика оказалась еще сложней: моего коллегу он тоже бросил, и при следующей назначенной встрече, которая как бы намечалась совсем уже триумфальной, режиссер пробежал с радостными криками мимо, даже не глянув на моего коллегу. Потом я этого режиссера встречал не раз, внимательно смотрел на него, но зрачки режиссера не реагировали никак, словно перед ним был один лишь воздух... Но ведь была же вроде безумная любовь, не приснилось же мне это?! ...Специфика кино.

Казалось бы, я постиг ее, но она оказалась неисчерпаемой. Однажды ко мне домой пришел роскошный узбек и предложил поехать на киностудию в Ташкент «для одной интересной работы». «Написать сценарий?» — обрадовался я. Наконец-то! Я-то знал, что из всех легальных, не преследуемых законом профессий, больше всех зарабатывают сценаристы! Наконец-то!

«Это не совсем то, — уклончиво произнес мой гость. — Лучше вам увидеть все на месте. Мы с шефом долго думали, кто сможет справиться с этой работой — и вычислили, что это можете только вы!» С присущей мне эйфорией я принял это за комплимент, хотя потом понял подлинный смысл: «Такого идиота, который бы взялся за это, кроме вас, не существует нигде!»

Мы прилетели с Омаром (так звали этого ангела) в Ташкент, и он сразу же, даже не поселив меня в гостиницу, помчал на студию... Специфика кино!

Он ввел меня в кабинет к режиссеру. Толстый режиссер важно, как шах, восседал на диване. Стол, или как говорят в Азии, дастархан, был заставлен яствами, фруктами, чайниками, бутылками. Руки он мне не подал, в руке он держал пиалу и прихлебывал. И вообще я бы сказал, что на лице его, широком и потном, мое появление вызвало скорей недовольство. Наверное, знал, что встреча со мной неизбежна, но всячески уклонялся от нее. К роскошному столу, от которого я не мог оторвать взгляда, он тоже меня не пригласил — видать, не заработал я еще, даже на лепешку.

— Омар... покажи там ему, — он явно нетерпеливо старался отделаться от докучливого посетителя.

Омар отвел меня в темный кинозал, крикнул механику: «Давай!», и пошел фильм. Состоял он в основном из шикарных кутежей в ресторанах и на яхтах, с роскошными полуобнаженными красавицами. Никакого содержания, а тем более сюжета не прослеживалось. Непонятно даже было, кто герой? Персонажи, а особенно женщины, менялись ежеминутно. Иногда появлялись кадры совсем неожиданные: какая-то поездка в горы шикарной компании, купания в голом виде в струях водопада: даже мой друг Омар, один из творцов фильма, крякал смущенно. То есть я понял главное — они истратили все деньги, отпущенные на фильм, причем истратили с наслаждением. Они не только обещали всем женщинам, встреченным ими, снять их в кино, но и выполняли свои обещания — отсюда столько женских ролей, хотя для чего они, было непонятно. Они не только сняли всех своих женщин, но, похоже, и им самим давали снимать: сцена в водопаде явно была снята непрофессиональной рукой. При этом, как все же я понял, это был детский фильм, причем про революцию: пару раз появлялись чумазые дети, которые взволнованно подбегали к суровому чекисту в кожанке и что-то говорили ему. Но как это увязать со всем прочим, к тому же абсолютно бессвязным? Ребята пожили хорошо, ни в чем себе не отказывая, теперь я должен за какую-нибудь сотню, оставшуюся у них, наполнить все это смыслом и рассказать творцам, о чем они сняли картину. При этом, как объяснил Омар, ничего больше доснимать нельзя, поскольку деньги кончились, но и выбрасывать ничего нельзя (поскольку дамы могут обидеться). Можно только переставлять эпизоды, и написать текст, совпадающий с шевелящимися губами.

— Берешься? — спросил Омар.

Другого пути у меня не было — откажусь, они и обратного билета не купят! Мы вошли с Омаром к режиссеру. Тот требовательно посмотрел на меня.

— Вопрос! — я уже входил в работу. — Вот там есть сцена на яхте. Двое сидят к нам спиной, не оборачиваясь. Женщина... м-м-м... в купальнике — и мужчина в белом костюме. Так вот — кто это?

Режиссер изумленно поглядел на меня.

— А вот это уже ты должен нам объяснить! — произнес он и откинулся на подушки, утомленный беседой.

Цена популярности

(Литературная ситуация 80-х)

Недавно в одном ленинградском театре услышал я такой разговор:

— Пьеса, конечно, слабенькая, но ко времени, будем ставить!

Не скрою, я сильно расстроился.

«Интересно, — подумал я, — разве какому-нибудь времени нужны плохонькие дома, слабенькие проекты, «так себе» одежда?»

Никакому времени они не нужны. А между тем, «времянки» эти не исчезают — наоборот, расширяют поле деятельности, пыжатся, кичатся, предъявляя все новые доказательства своей нужности и даже необходимости.

Уже выработался и распространился набор тем, каждая из которых служит как бы индульгенцией за литературные грехи. Причем грехи эти, как правило, вызваны не горячкой человека азартного, захлебывающегося, а небрежной уверенностью: тема «пробивная» — и так сойдет.

Когда-то с муками и страданиями пробила себе путь «деревенская проза». Прошла армия — остался обоз. Ничем уже не рискуя, собирает он «урожай». Теперь достаточно написать — «березушка» или еще лучше — «окоем», как сразу же без усилий попадаешь в число серьезных, знающих жизнь и главное — в число смелых писателей. Эта «обозная смелость» ширится (не тематически, а количественно), «обозники» объединяются и косятся высокомерно на «всех прочих».

Откройте любой журнал, план любого издательства — литературная вторичность затопляет их (не без помощи самих журналов и издательств).

Вот книга, оказавшаяся свободной в библиотеке, — «Современная повесть», сборник, издательство «Советский писатель», 1985 год.

Повести здесь самых разных достоинств, но тем — непременный дежурный набор (нынче важна тема, а не автор!). Вот обязательная сельская повесть — «К сыну» Леонида Фролова, автора нескольких интересных вещей. Но нынешняя — увы! Причем смущает отнюдь не деревенская география повести (ни в коем случае!) — огорчает набор деталей «детского конструктора», употребленный уже даже и не в сотый раз!

Уже по названию все ясно. «К сыну» — прочтет читатель, и сразу поймет: значит, честные, скромные деревенские жители поедут к сыну, «загнившему» в «проклятом городе» под сапогом мещанки-жены.

Так и есть! Знакомы все персонажи повести — скромный, совестливый Александр Васильевич, пьяница-балабол Витюха (несомненно превосходящий, однако, своими моральными качествами городских «упырей»)...

Интересно, сколько еще раз будут напечатаны подобные вещи, скольких редакторов еще смутят тени Шукшина, Казакова, Абрамова, которых очередной автор приведет с собой?!

Конечно, деревенская тема далеко не исчерпана, но читаешь произведения бесчисленных «последователей» — и кажется, что исчерпана!

Я за свою жизнь (как и любой мой ровесник) наблюдал три больших литературных периода. Первый период — до пятьдесят третьего года, с его романами-гигантами, подобными мастодонтам.

Второй период — шестидесятые годы, огромный культурный и литературный «ренессанс», появление целой плеяды ярких, смелых, веселых писателей, «возвращение» Бабеля, Платонова, Олеши, Булгакова, Зощенко. Счастлив был человек, живший и читавший в те годы! Какой интерес к литературе, какие споры — в кафе, в транспорте, в гостях! Именно необычность, талантливость, индивидуальность писателя котировались тогда выше всего!

Потом все это ушло. Все чаще слышал на встречах с читателями: «Какой это Казаков?.. Олеша?.. — детский писатель!». Снова «ушел» Бабель, меньше стали читать Зощенко — ну и других, менее знаменитых, гремевших в шестидесятые годы.

Ну, все естественно, наверно... Другой период. Пришло время «деревенщиков» (хотя открыл эти ворота, несомненно, Казаков). И вот сейчас — четвертый в моей жизни и в жизни моих ровесников литературный период.

Как-то вдруг пропал интерес к технике писателя, к особенностям литературного стиля. О таком и не услышишь сейчас — разве что в разговоре о западном авторе, например о Маркесе.

Всякое явление двояко — сыграли тут свою роль и «деревенщики», сурово отметавшие всяческие «выкрутасы». Но в результате после этого вдруг необыкновенно размножились писатели вообще без стиля, пишущие, как бог на душу положит, по принципу: чем обыкновенней, тем надежней — лишь бы «про то».

Про что? Тут уже — четкий набор «деталей конструктора», свинтить из которых «повестуху» может любой грамотный (а лучше — безграмотный) человек.

Про то, например, как душат нас вещи, как губит душу «эпоха „Жигулей”», про то, как «могут все» деловые люди, подпольные миллионеры... Таких произведений уже сотни: «таланты водятся стайками» (как сказал Олеша), а ремесленники — стаями.

Созданы уже гимны «шмоточно-гастрономическому» потребительству, присыпанные (в меру!) солью необходимого «разоблачительства».

До чего ж симпатичны такие вещи современному потребителю — и читать приятно, и мораль соблюдена!

Нехитрая эта «вещевая и вкусовая» наживка используется даже в произведениях, посвященных вроде бы другому.

В том же сборнике «Современная повесть» напечатан «Производственный конфликт» С. Есина. Повесть вроде бы посвящена производству, новому стилю руководства, но все это выглядит здесь принудительно-скучноватой нагрузкой к сочным рассказам отрицательного героя, «умеющего пожить», — явно на эту наживку рассчитывал автор, прогнозируя читательский успех своего произведения.

Для честного человека рассказы о каких-то «небывалых соблазнах эпохи вещизма» наверняка покажутся мелкими, недостойными внимания — на какого же, спрашивается, читателя рассчитаны подобные наживки?

Что ж — годится, видимо, любой читатель, лишь бы он был «массовым». Почему, собственно, мещанин должен быть лишен приятного ему «чтива»?

С такой же наживкой хорошо идут и вещи как бы крупномасштабные, глобальные — например, о международных заговорах, о происках ЦРУ. Тут вступает в силу такая «сделка»: чем глобальнее, «актуальнее» и «международнее» вещь, тем больше «малинки» может позволить себе автор (и тем больше читателей таким образом привлечь).

И вот ты уже летишь на личном «Боинге» и слегка волнуешься оттого, что в аэропорту тебя ждет встреча с мафией и ЦРУ... но волнуешься лишь слегка, не подавая вида, как и положено супермену.

Желающим «сладко вздремнуть» рекомендую книгу А. Шалимова «Пир Валтасара» (Лениздат, 1986). Здесь читатель найдет все, приобретенное этим жанром со времен Пинкертона, — мелькают фешенебельные отели, рестораны, экзотические острова, шипят ядовитые змеи в корзинках у наемных убийц. Автор понимает, что в чистом виде все это не пройдет — и добавляет «остросовременное». Тут и «седые, поджарые» нацисты, управляющие всем западным миром, и столь модный сейчас в салонах «уход в буддизм». Буквально все, о чем «принято говорить в обществе» (когда не о чем говорить) — все использовано или упомянуто автором: и таинственная Шамбала, и летающие тарелочки, работающие на столь элегантном топливе, как натуральные алмазы. Есть тут непременно и «предупреждение обезумевшему человечеству» (ну, как же без него!) — Земля оказывается... гигантской водородной бомбой. Попробуй тут — откажи в серьезности и проблемности! Но я бы все-таки отказал! Ведь и автор, и читатель, и редактор в глубине души прекрасно знают, что ничто в книге не имеет соприкосновения с реальным положением дел в мире, что все это — путешествие вокруг света по школьному глобусу! В конце книги герой, спасаясь от убийц, собирается изменить облик, но дело это абсолютно лишнее, поскольку никакого облика, так же как и характера, у него нет. Даже имя его через день после прочтения вспоминается с трудом...

Книги такого рода, может быть, и нужны, но беда в том, что «летающие тарелочки» могут закрыть истинный литературный пейзаж. Например, можно не успеть прочитать хорошую книгу ленинградского писателя А. Скокова «Сенокос» с замечательной заключительной повестью «Капитан». Таинственность, напряженность живой жизни не нуждаются в этой книге в помощи со стороны «тарелочек» и прочей экзотики. Но... читатель расслабленный (а таких все больше!) виновато вздохнет и возьмет «тарелочки». При этом он будет оправдываться «глобальностью» и «серьезностью» пристегнутых к тарелочкам проблем.

Честно говоря, мне начинает казаться, что такого нашествия литературы вторичной, второсортной, мещанской, приспособленчески-неискренней раньше я не замечал.

Беда в том, что куда-то исчез критерий качества, критерий таланта — о таких вещах даже в «Литературной газете» почти не упоминают. Главное — «о чем». Какое новое явление автор «ухватил»? А то, что эта гипсовая копия рассыпется вместе с явлением — неважно. Вечность как-то мало кого волнует.

Смешно, конечно, становиться в позу и произносить: «Я пишу для вечности — мелочи меня не интересуют!» Еще как интересуют! Великая школа голландского натюрморта именно мелочи и изображала — а изобразила эпоху. Но писатель «с ухом по ветру» не изобразит толком ничего. Существуют писатели — среди них есть и маститые, — которые в погоне за непременной популярностью вдруг забывают весь свой «прежний багаж» и бросаются вслед за каждым мало-мальски модным «поветрием». Везде они «тут как тут». Была мода на прозу высокохудожественную, где так важны были слово, образ, эпитет, — великолепно писали. И вдруг — пути неисповедимы! — пришла мода на «кич» с его аляповатыми «роковыми страстями», самоубийствами, супружескими изменами, с чисто мещанским «разоблачением» мещанства — и тут они первые! Наконец, вынырнула «историческая тема» — ею интересуются миллионы, не какая-то там прослойка, а «масса» (пожалуйста, что-нибудь про Ивана Грозного!) — как же можно упускать «бум»?

Кажется, если снова вдруг вернется мода на «молодежную прозу» с ее раскованным стилем, то в числе первых снова будут они, и читатели будут говорить: «Какой способный молодой писатель, и с известной фамилией — наверное, внучок того!».

Потом придет мода на книги, написанные женщинами — и этого они не упустят — уж не знаю, что придумают, но что-то придумают!

Писатель вдруг разрывается на несколько частей... А ведь неизвестно, по какой части будут судить о нем окончательно — может быть, по самой худшей?

Авторов этих почему-то не пугает, что в будущем их могут посчитать за целую толпу однофамильцев совершенно разного класса и калибра («как хорошо писал дедушка и как плохо — внучок!»).

Что за непрерывное беспокойство, что за суета?

Недавно я прочитал в «Литературной газете» в статье Л. Латыниной «Газонные цветы»: «...Если историк литературы будет размышлять когда-нибудь о литературном процессе восьмидесятых годов, он обнаружит, что Искандер в нем вроде бы не участвует, хотя и работает продуктивно, и издается»... А может, и хорошо, что «не участвует»? Слишком уж часто непременное желание «участвовать», быть в «струе» на наших глазах приводило к потере индивидуальности, к суетливости, к неискренности. Вспомнит ли об этих «суетливых участниках» историк литературы вообще? Может, как раз-таки «неподвижного» Искандера и можно будет разглядеть среди их суеты?

Какую радость я испытываю именно от его отдельности!

Как изумляют меня писатели — особенно молодые! — которые вдесятером (и даже в большем количество) топчутся на одной и той же площадке и почему-то не думают о том, что всех их могут принять за одного!

Вот такой «групповой метод» действительно потрясает! Прикрой рукой фамилию, дочитай рассказ — фамилию так и не назовешь. Если это не пугает писателя — чем же тогда его можно напугать?

И дело все в том, что идут-то сейчас не от индивидуальности, а от темы. Причем заранее заданной уже оказываются не только тема, но и способы описания, и сам стиль. Естественно, что на такую «непыльную» работу тянет сразу столь многих!

У настоящего писателя — все свое. Групповой метод тут обречен на провал. Искандера узнаешь по двум словам и даже по одному. Не зря его «Джамхух — сын оленя» стоит в сборнике «Современная повесть» в конце. Сколько наслаждения получаешь, читая! Сколько счастья, веселого лукавства, независимых суждений и точных реалий жизни вместилось в эту как бы сказочную повесть!

Рассказы его выискиваешь, как жемчужные зерна. «Новый мир», 1986, №1 — рассказ «Табу». Опять эта пленительная, лукавая, ласковая интонация...

«...Первым мне об этом поведал дядя Сандро. Это был тот период моей жизни, когда он мне смертельно надоел. Господи, если бы кто-нибудь знал, как он мне время от времени надоедает!»

Словно глоток после долгой жажды — именно так я воспринимаю рассказы Искандера. Каким жизнелюбием заражаешься от его простодушных, веселых, упрямых персонажей!

Если он вдруг изменит почему-либо географию своих рассказов и напишет даже о «летающих тарелках» — все равно это будет рассказ Ф. Искандера, полный юмора, лукавства, абсолютной самостоятельности и независимости от того, что «принято говорить» по данному вопросу.

Личность писателя — вот что самое важное в литературе. Он будет «рисовать» кувшин на столе или стул у окна, душа твоя будет переполняться счастьем и гордостью за человечество.

Такой всегда узнаваемый, безупречно искренний писатель живет и у нас, в Ленинграде. Вот вышла в Лениздате книга «Сказки для умных» — и всем, кто достал эту книгу, предстоит радость общения с умным, широким, добрым человеком, прекрасным писателем с абсолютно индивидуальным, им самим изобретенным стилем. («А разве может быть в литературе как-то по-другому?» — хочется спросить.)

Как смешно после В. С. Шефнера читать серьезные сообщения о всяческих сенсациях — телепатии, пришельцах, небывалых открытиях. У Шефнера ко всему этому материалу отношение ласково-снисходительное. Обычный его герой, веселый бедолага, бывший детдомовец оказывается в миллион раз интересней любого «чуда». Веселые, глубокие, человечные повести Шефнера читать радостно и одновременно — грустно. Никакие чудеса не могут облегчить человеку решения главных вопросов его жизни, и не надо тут надеяться на какой-то «прогресс» в этом деле! — так бы я сформулировал одну из главных мыслей «фантастических» повестей Шефнера.

Сколько удобных «мифов» придумано — и о том, что сейчас время какой-то особо «насыщенной информации» и что сейчас время «больших скоростей»... Сколько уловок «ленивых духом», которых нынешнее «как бы особое» время освобождает от привычных человеческих обязанностей и даже — от души.

— Не надо лукавить! — говорит нам Шефнер. — Время обычное, ничего исключительного в нем нет, отвечать за себя нужно точно так же, как и всегда — и никакие «тарелочки» спрятаться тебе не помогут.

Форма «мифа», применяемая Шефнером, не «отменяет», а наоборот — выявляет души героев. Фантастические обстоятельства замечательно оттеняют их неприспособленность к какому-либо компромиссу с самим собой.

Еще раз подтверждается мысль: никакие формы не меняют сути, никакая «навороченность» не скроет того, что в действительности у автора на душе.

Порой «мифологией» пытаются заменить психологию, подменить масками живые характеры. Такие попытки приводят к неудачам — к числу таких неудач я бы отнес роман талантливого А. Кима «Белка». Фантастические превращения героев тут ни при чем. Пусть действуют хотя бы гайки и болты, но у них должен быть свой характер — в книге же А. Кима все «механизмы», все сложные ходы повествования не рождают ни единой «клетки» живого вещества.

Суть проглядывает через все нагромождения — автор натужно «закручивал» все это, туго и читается. Без «живого» все скучно. Попытка, рассчитанная на успех у «как бы интеллектуалов». Ведь сознаваясь нынче в том, что «Белка» не понравилась, как бы расписываешься в отсутствии у тебя «интеллектуализма», в нелюбви к «модерновой» литературе да и вообще к прогрессу. Не всякий на такое решится: для «как бы интеллектуалов» более страшного обвинения не существует. Уж лучше «присоединиться»...

В этой статье я попытался раскрыть лишь некоторые из механизмов, с помощью которых излишне суетливые авторы «вербуют» читателей. И использование «великих теней», и «актуальность», и даже — разрешенная смелость... За популярность приходится платить. Но каждый раз, когда выглядывает очередной искусственный крючок, сразу опасаешься за естественность, органичность произведения — и опасения эти, как правило, подтверждаются.

Что делать? Наверное, в каждую эпоху картина литературной жизни бывает пестрой. Трагического в этом ничего нет. Шелуха отвеется. Просто хотелось бы слегка ускорить этот процесс.

Смерть Сергея Довлатова

Помню ранний, пустынный коктебельский пляж, быстро идущего по тихой, безлюдной жаре московского критика Чупринина:

— Вы слышали? Ночью передавали: Довлатов умер.

— Как! Мы же встретиться собирались!

...Последнее (во всяком случае — ко мне) письмо Довлатова:

«Дорогой Валера! Твое поручение я выполнил сразу, но отвечаю с опозданием, потому что, извини, у меня был запой, и говорить по телефону я мог, а писать было трудновато...»

Да, наверное, смерть его была не такой уж и неожиданной. Вся жизнь Довлатова — словно специальный набор трагикомических происшествий, закончившихся трагически. Он ясно понимал, что кровь писателя — его единственные чернила, и других чернил не бывает, и кто пишет чем-то другим — пишет плохо. И вот — конец.

Потом я шатался в городе, в тех самых местах, где когда-то шатались все мы, где, просто выйдя из дома попить кофе (или лучше пива), можно было в один час встретить и Осю Бродского, и Сашу Кушнера, и Глеба Горбовского, и Серегу Довлатова. Все почему-то жили рядом, в небольшом, но прекрасном пространстве между Невой и Кузнечным рынком. Эти, тогда еще юные гении уже вполне дерзко были уверены в мировой славе, но шли к ней немножко по-разному. Помню давний звонок Сергея: «Валера! Нужно бы встретиться, поговорить. Я как раз сейчас на Невском — фланирую по той стороне, куда прежде не допускались нижние чины».

Несколько чопорный стиль говорения всегда выделял его из окружающего хлама. Издалека вижу его фигуру, возвышающуюся над всеми на Невском, бегу туда. Вблизи с досадой замечаю, что он идет в сопровождении слегка опухшей, видимо, давней, свиты. Именно им посчастливилось впервые оценить его словечки, его добродушно-убийственные истории, именно они впервые произнесли слово «талант» в его адрес. Рядом кто-то писал для пограничников, кто-то — для квалифицированных рабочих, которых не видел никогда, Сережа сочинял для своих друзей, единственным богатством которых были слова. Именно в этом обществе высокоэрудированных пьяниц и сложился его быстрый, изящный стиль — другого бы они не перенесли. И именно с ними он и должен был ходить, потому что основа его души, таланта — снисходительность ко всем людям, комическое умаление самого себя — да кто я такой, я точно такой же, как вы! Поэтому так и любят его, презирая всех высоконравственных учителей, и любят лишь его — за такую же нелепую, как у всех, жизнь. Кровь писателя — его единственные чернила. Вспомнил его рассказ о солдате, который проломил ему бляхой голову и для которого сам же Сережа сочинял оправдательную речь. Кто так может еще?

И вот я в Америке. Общие наши друзья горестно сообщают подробности последнего его «виража». Да, здесь как-то сильней ощущаешь причины. Даже я, приехавший сюда невсерьез и ненадолго, чувствую, как Америка давит, словно тугой воротничок, не так открываются окна, не так идет вода из душа... Марина Ефимова, заменившая Довлатова на радио, лихорадочно печатает, поглядывая на часы... В России я ее не помню такой, но здесь не Россия.

В общем, ясно, что Сережа не выдержал. Но еще яснее то, что он сделал. Приехав сюда талантливым разгильдяем, стал серьезным и — что главное — состоявшимся писателем. Вдруг представил его двойника — оставшегося и до сих пор жалующегося по пивным на козни обкома. Но он — состоялся, хотя местные антикоммунистические «обкомы» тоже душили, как могли, но он доказал умной Америке, а заодно, кстати, грустной России, что и по-русски можно писать бодро и занимательно. Вспомним его знаменитое: «Был дважды женат, и оба раза удачно». Именно при нем — и при его друзьях — «Свобода» заговорила, наконец, человеческим языком — а не перелицованным из советского протокола языком антисоветчины. Вся вольная, озорная, цинично-сентиментальная русская Америка заимела, наконец, своего писателя — и как они любили его! Говорят, последние годы официанты на Брайтоне не подавали ему счетов: «С русских писателей денег не берем!» Его души, разместившейся в его гигантской фигуре, хватало на то, чтобы любить тех, кого мы презираем, — поэтому и его любит больше народу, чем нас. Это, отчасти, и погубило его, но дай нам Бог всем такой гибели — на фоне всеобщей любви!

В последнюю ночь он оказался не дома, начал задыхаться, умирать. Сперва звонили каким-то модным русским знахаркам, лечащим по телефону, теряли время — и тут он кому-то добродушно не мог отказать. Помню, еще в молодости его били хулиганы, едва достающие ему до пупа... но именно таким мы и любили его. Потом — «скорая» и последний привет от правильной Америки, которая на этой правильности и стоит: «Икскьюз ми! Без страховки не принимаем!» — «Но он же умирает!» — «Сорри!» У другого, конечно же, оказалась бы в кармане страховка, и он спасся бы — но то был бы другой какой-то человек, не Сережа, которого мы любим за то, что с ним случались смешные нелепости, как и с нами, и последняя — не очень смешная...

Какой-нибудь лохматый его знакомец, почесывая пивной живот, скажет с внутренним удовлетворением: «Эх, не выдержал Серега! Сломался!» Смерть Сергея в загуле как бы делает их равными, и этот теперь даже «равнее», потому что — живой. Нет, не равные вы!

Вспомнил вдруг еще одну нашу встречу... Я перехожу Инженерную, навстречу идут два красавца: изящный — Толя Найман и огромный — Сережа Довлатов. Лето, тепло... Левой мощной рукой Сергей грациозно-небрежно катит креслице с младенцем (с детьми Довлатова всегда была некоторая путаница — во всяком случае, для меня).

— Привет!

— Привет! Ты куда?

— В Летний сад.

— А я — на Зимний стадион.

Улыбаясь, расходимся. И даже язвительный Толя Найман усмехается. Быстро, на ходу, поиграли словами.

И вот уже сейчас прохожу по Кузнечному и слышу, как один книжный жучок говорит другому:

— Слыхал? У Сереги новая книжка вышла. Я с завистью вздрагиваю... «У Сереги!» Какая любовь!.. Фамилию уточнять не надо — все прекрасно уже знают, о ком речь.

Тающие льдины

(Литературная ситуация 90-х)

Что ни говори, а доперестроечная литература славилась своей монолитностью. Автор, сочиняя книгу, должен был одновременно думать и об идейной зрелости, философичности, и о занимательности тоже, вставляя местами «клубничку», местами юмор. Автор понимал — грош цена его идейности и философичности, если книга его останется непрочитанной. И лучшие перестроечные книги следовали этой традиций. Взять, скажем, «Дети Арбата» или «Белые одежды» — в них крепко сплетены идейность (уже новая идейность) с занимательной, почти детективной интригой. Потому эти книги прочитали все, и дело перестройки поселилось в душах широких масс.

Дальнейшее развитие свободы привело к распаду прежней литературной техники. Все части тела прежней литературной конструкции, подобно прежним союзным республикам, оторвались от прежнего монолита и стали вести свободное, отдельное существование. Вместо прежнего идейного руководства восторжествовал принцип рынка: качество определяется товарной ценой, остается лишь то, что хорошо продается. Идея занимательности, освободившись от вериг идейности, казалась невероятно заманчивой: наконец-то писатели будут писать то, что им хочется, а читатели, что им хочется, читать. Возникло множество процветающих издательств этого направления, и как из-под земли появились сотни новых писателей, правда, очень похожих друг на друга и с какими-то незапоминающимися фамилиями. Писательское «имя» уже не играло роли на этой ярмарке — именитые будут гнуть свое, уж лучше простые ребята, без выпендрежа, которые быстро пишут то, что «хавают». Эта новая литература разрослась удивительно быстро, и вот уже все магазины заполнены их глянцевой продукцией, с обложками столь же стандартными, как и содержание этих книг.

Что интересно, без «идейности» и даже классовости и тут не обошлось — без этого вообще ничего не бывает. Если раньше, при тоталитаризме, литература была все же уделом интеллигенции, и общий тон книг, особенно в последние десятилетия, часто был насмешливый, снобистский, интеллигентный, то сразу после «раскрепощения общества», о чем интеллигенция так мечтала, ей-то как раз и пришла хана. Найти на прилавках серьезную, умную и даже просто ироничную книгу стало невозможно — за ними надо было идти в какие-то тайные, заповедные места. Двоечники, уставшие от «высоколобой» литературы, которой их пичкали со школы (образ того-то, образ того-то), сейчас откровенно брали реванш, их время пришло. Читателей-двоечников оказалось значительно больше, чем отличников (долго мучивших своим интеллектом простых людей). Прошли времена, когда двоечникам и почитать-то было нечего. Теперь — бери любую книгу с лотка — и не ошибешься! То будет книга «для тебя» — все твои задавленные десятилетиями мечты и комплексы бушуют здесь. Да, новая и как бы сплошь занимательная литература не оказалась, увы, бесклассовой и безыдейной — но вышли вперед уже другие классы и другие идеи. История парадоксальна: при тоталитаризме фактически не было литературы, написанной со стороны государства, правоохранительных органов, столь дурной литературный тон даже и не мерещился. Теперь же, когда пришла свобода, и люди вроде бы вышли из-под охраны — оказалось, что популярнее всего писания разного рода «особистов», охранников, в общем, реакционеров, которых в прежние времена и близко в ряды писателей не подпускали — и даже среди активных читателей их не было. А теперь, при свободе, вдруг разного рода «менты» стали самыми популярными писателями, а их коллеги и почитатели составили читательскую аудиторию гораздо более широкую, и чуть было не сказал — более демократическую, чем при прежней литературе. Наша «пиррова победа» дала удивительные плоды.

Наша литература, прежде почти монолитная, раскололась на льдины. Элитная, «высоколобая» литература тоже имеет свою «льдинку», на которой теснятся немногочисленные, увы, авторы и читатели.

Эти льдины — льдина массовой литературы и льдинка литературы интеллектуальной — расходятся все дальше, причем и те, и другие старательно «отгребают» друг от друга. При этом теряют обе эти литературы, обкалываются по краям, сужаются, на каждой из льдин побеждают не умеренные, а максималисты. Развлекательная литература все активнее отрицает хоть малейшее «умничанье», оригинальность мысли, а тем более стиля. Высоколобая литература «усохла» еще сильней, в своей целомудренной гордости гневно отрицая все то, что хоть как-то может привлечь более широкого читателя. На этой льдинке установились законы, почти такие же узкие и обязательные, как на льдине коммерческой. Скажем, высоколобые презрительно смотрят даже на малейшую тень какой-либо занимательности, интриги, сюжета, считая все это невыносимой пошлостью. Странные тут законы, если вглядеться. «Разнополый секс?» Фи — это дешевка. «Однополый секс?» ...Пожалуй, это изысканно.

Российское общество, как всегда, непредсказуемо — тем-то оно и прелестно. Как ни странно, побеждает вроде бы холодная льдина «высоколобой литературы», книги с трудночитаемыми фамилиями далеких авторов (и дальше, за обложкой, читать, как правило, не легче) стали вдруг расходиться гораздо лучше, чем боевики. Стало вдруг немодно быть тупым и вульгарным. Если хочешь быть в нормальной тусовке, надо носить в рюкзачке что-то изысканное, и все носят. Жалко лишь, что в этих книгах литературная игра пока что полностью заменяет живую жизнь, удаленность от реалий стала неизбежным требованием для того, чтобы книга котировалась. Но количественно, бесспорно, эта льдина сильно приросла.

К сожалению, полностью затерялась в тумане третья литературная льдина — льдина нормальной, реалистической литературы, здесь работало немало достойных писателей, которых можно было считать продолжателями Бунина, Казакова. Таких теперь слыхом не слыхать, насколько я знаю, их даже в магазины не берут, а модный критик, если вдруг невзначай упомянет какого «почвенника», то навсегда потеряет свое «реноме» в тусовке — поэтому нормальных писателей, составляющих основное «тело литературы» в любой литературной стране, у нас вообще выкинули куда-то...

Может быть, обогнув земной шар, льдины сойдутся — до того еще, как растают полностью.

Мистика для ленивых

(Идеология середины 90-х)

Один остроумец сказал, что когда вдруг много и открыто говорят о мистике — это к повышению цен. И я сам это уже не раз замечал. Человеческому разуму как бы разрешают, наконец, ворваться в нечто запредельное, тайное, прежде запрещенное — и сладостно упиваясь этим, клиент не замечает, а если и замечает, то уже не так огорчается тому, что облегчают его карманы. Помню, впервые о НЛО открыто заговорили где-то в 70-х, помню возбужденную, счастливую толпу в Доме писателей, где выступал первый «провидец» — и помню одновременное повышение цен, которое прошло как под наркозом — зато «тарелочки» разрешили.

Много есть применений мистики в общественной жизни, но главная задача — попридержать буйный человеческий дух, не дать ему двигаться в опасном направлении, направить энергию людей «к звездам», и еще подальше, — подальше от реальных проблем.

Нужнее всего мистика в безвременье, когда одна идеология сменяет другую, и толпа оказывается без узды... Мистика тут — первое дело. Опьянить клиента безмерностью знаний (как правило, ложных), порадовать его многократностью жизни, увести от конкретных невзгод. Плохо тебе — значит, не прав был в предыдущей своей реинкарнации — терпи молча. Не хочешь и не умеешь работать — виноваты звезды. Успех мистики у нас вполне понятен — раньше все валили на КПСС, а теперь? Своими глазами слышал, как один грузчик у магазина говорил другому: «Да не могу я грузить — сегодня у меня по гороскопу неудачный день!» Получается, что совсем не важно — добьешься ли ты в этой жизни чего-то, сделаешь ли что-нибудь — главное, блюсти мистические законы, и через пару реинкарнаций все будет о’кей.

Знаменитый Дом культуры, где лет сорок назад на танцах я познал силу секса, теперь целиком отдан другой силе: весь фасад клуба увешан афишами магов и волшебников, академиков каких-то таинственных академий — и каждый из них наперебой предлагает избавить нас от жизни, погрузить в другие измерения, в другие эпохи, немного подчистить тебя в предыдущих воплощениях и тем избавить тебя от страдании и от усилий в наши дни. Отменить страдания и усилия, навести общий паралич — единственное, что они могут — хорошо, что не все население верит в них. Но верит довольно большая часть: стайки людей с горящим взором, покончив с современностью, идут к магам. Особенно много женщин, и особенно жалко их... Оказывается для того, чтобы тебя любили мужчины, вовсе не обязательно быть красивой, сексуальной, энергичной — достаточно прийти к магу, бывшему парикмахеру или ветеринару, и он, пошуровав руками возле твоей головы, снимет с тебя «венец безбрачия» — и мужики пойдут косяком. Можно плохо работать, не знать свою профессию и не учиться ей, напропалую хамить, а потом сходить к магу, и карьера твоя, без всяких усилий с твоей стороны, пойдет в гору. Человек как бы избавляется от личной ответственности — все дело в том, что ему «звезды насияли», а маги наворожили. И так-то у нас много неудачников, а маги еще плодят их, добавляя неудачникам качество, которое сделает их уж точно невыносимыми, — самоуверенность, многозначительность, надежду на помощь «высших сил». Ты лучше попробуй аккуратно постричься — это поможет тебе в делах гораздо лучше. Но такой «простецкий» совет мистики встретят снисходительной улыбкой — «ауру» надо причесывать, а не волосы... гляжу я на них: недолго им осталось. Власть укрепит себя, скует новую идеологию — и мистики исчезнут так же таинственно, как и появились. А в том ДК снова откроют танцы, и молодые будут выбирать себе партнерш, не спрашивая их гороскопов.

Рай недалек

В молодости у меня был друг, вернее, сокурсник, обладавший уникальным, а впрочем, не таким уж уникальным талантом.

Он входил в незнакомую компанию, произносил пару фраз — и через минуту его уже били.

— Как ты нашел нас?

— По запаху!

И понеслось!

— Ну как же ты так? — в очередной раз вытаскивая его, огорчался я.

— Конечно — правду никто не любит! — сплевывая кровь (или зубы), гордо произносил он, явно считая, что служит чему-то высокому.

В последние годы я нетерпеливо ждал появления его в роли боевитого журналиста или бесстрашного депутата... причем неизвестно, с какой стороны... какая разница? Но не дождался, увы. Почему-то близкие знакомые никогда не становятся знаменитостями. Но дело его живет!

— Куда вы нас посадите? — спросил я официанта, входя в кафе.

— Только на кол, — с наслаждением произнес он.

Не сомневаюсь — он был уверен, что сражается за справедливость, мол, уже сил нет больше выносить этот изматывающий труд!

Конфликтность — главная суть нашей жизни, пьянящий ее аромат. В последнее время я вдруг заметил, что, читая разные воззвания и обращения, я смотрю уже не на содержание, а на стиль. Да — хлесткий стиль, хлесткий!.. Содержание роли не играет. Стиль, в сущности, и стал содержанием... а с рынка нас везут али на рынок — какая разница, раз все равно костей не соберешь?

Как говаривал мой смелый сокурсник: «А если не поверят, что я хороший человек, я так ему будку начищу — век не забудет!»

— Да — жизнь меня не балует! — повторял он.

А за что она должна баловать нас, таких?

Но существует ведь и другое.

Недавно я ехал в метро. В вагоне сидели люди, которым, казалось бы, положено ненавидеть друг друга: какие-то две разряженные дамы, задерганные работяги, дикого вида юнцы.

Вот дверь открылась, и в вагон вошел богатый господин, всем своим видом показывающий, что в метро он едет впервые в жизни. В руке он держал картонную коробку с надписью «Сифон бытовой». Казалось бы, все должны понимать, что это всего лишь прибор для газирования воды... но первыми не выдержали и прыснули дамы, за ними захохотали работяги, потом и молодежь. И даже сам хозяин не выдержал и усмехнулся: надо же, что пишут.

Все вдруг стали на мгновение едины. И эта ЛЮБОВЬ К ЯЗЫКУ, чувство малейших оттенков и объединяет всех нас, не дает разодраться окончательно.

Люди, я уверен, делятся не на классы и нации, а на людей СЛЫШАЩИХ и НЕСЛЫШАЩИХ. И неслышащие ненавидят слышащих: чего это они там нашли? Чему улыбаются?

И при чем здесь политическая обстановка да и цены в конце концов?

Ведь в раю, говорят, нет материальной заинтересованности и политики нет — ничего нет, кроме самого рая. И рай этот вовсе не за океаном, а у тебя во рту, и скрывается за одним легким поворотом языка. Скажи своему собеседнику вместо ледяного «товарищ» шутливо-ласковое «товарышш» — и все, вы оба в раю, хоть и ненадолго...

А почему, собственно, ненадолго? Ведь у нас, слава Богу, хватает букв.

Но нынче, увы, бушует тезис, сколь распространенный, столь и ложный... «Вот будет человеческая жизнь — тогда по-человечески и заговорим!» Это все равно что сказать, слушая Шаляпина: «Мне бы столько платили — и я бы не хуже спел!» Но никто не хочет понять, что когда-то он собрал все силы души и запел — бесплатно. А счастье и богатство пришли потом.

А мы если и дальше будет хрипеть — так в нищете и помрем.

Луч тьмы в темном царстве

(О писателе Долиняке)

По-разному складываются писательские судьбы. Одни, например, вместе с приливом стремительно поднимаются, недолго танцуют на блестящей поверхности и вместе с приливом исчезают. Это не значит, что их не помнят и они не нужны — всем приятно вспомнить веселое время, когда хотя бы что-то поднималось — если не уровень жизни, то хотя бы свободы, хотя бы переливались пузыри надежд. Но — остаются камни, их скрывает короткий прилив, но по-настоящему, в вечности существуют только они, и когда пена уходит, мы видим их.

— О чем теперь писать? — вопиют те, кого принесла и бросила волна, медленно засыхая на мели. — О чем? Все кончено!

А писать есть о чем. О том, что никогда не уйдет — о человеческих страданиях, о тех тяжелых камнях на человеческой душе, которые не смоет никакой прибой, никакой прилив, разве что еще раз болезненно пошевелит.

Тяжелая доля Долиняка — стоять на дне жизни, с его тяжестью и основательностью не поддаваясь ни приливам, ни отливам. Его мрачная стойкость, его полное отрицание каких-либо уступок выработалось в тяжкие годы застоя. Прожить долгие десятилетия, и при этом много писать — и ни на миллиметр не дрогнуть, не покачнуться в сторону лжи или просто небольшого хотя бы приукрашивания, выстоять, ни на что не надеясь, — в этом и состоит подвиг Долиняка, который мы можем оценить только теперь, когда при опускании пены стали появляться одна за другой его тяжелые, как камни, повести.

Помню, как, молчаливый и мрачный, он появился, наконец, в писательской компания и долго недоверчиво приглядывался. Помню, первый рассказ, прочитанный им вслух, назывался «Прогулка в дурное общество» — о райкомовском лекторе, который после отвратительно-лживой «беседы с трудящимися» напарывается на заводских хулиганов, погибает и оказывается... в аду. Сразу же поражала авторская мрачная ярость — ни одной лазейки для спасения грешника он не находил. Лгал — гори в аду!

Потом, опять же в рукописи (публикация еще была невозможна), появилась повесть «Подлянка» (не напечатана и сейчас), в которой молодой главарь ворующей и буйно гуляющей овощебазы обретает возмездие (и страдание, а значит, и очищение) еще на этом свете. Оказывается, что настоящая любовь, которая вдруг сваливается на него, как божья кара и очищение, не подвластна никаким зверским методам, которыми он добивался всего, — она абсолютно отдельна, нематериальна — и недоступна той грязи, в которой он вымарал уже все. Помню, какое сильное, горькое и одновременно светлое ощущение оставила эта повесть. Много писателей жило тогда, да и сейчас живет в Питере — но кто еще может так?

Потом он стал появляться в печати — и заржавленный рычаг литературных весов, давно уже засохший в одном положении, пронзительно заскрипел и склонился в сторону мрачного, тяжелого Долиняка.

Так получилось, что очень многие (если не большинство) из петербургских писателей долиняковского поколения выросли (или вырвались) из технической интеллигенции. Многие из нас лучшие годы провели в застенках загадочных в/ч и к/б, за железными воротами которых могло твориться (и творилось) все что угодно. Но мы хотели жить и не хотели страдать — мы спасались: в туризме, альпинизме, где у костров облегчали души туристскими песнями и антисоветскими анекдотами. За железными оградами, под стук кованых сапог охранников процветал флирт, самиздат и вполне официальные еженедельные «дни рождения» — мы спасались. Настоящую, ничем не подслащенную картину жизни тех застенков написал лишь Долиняк, не пожелавший спасаться тем легкомысленным (и, по его мнению, недостойным способом), каким спасались мы. В повести «Большой Хинган» герой не спасается, а погибает в борьбе с безжалостной бандой, превратившей завод в грязную лавочку. Здесь особенно четко проявилась разница настоящего писателя (которых единицы) — и бытописателей, которых сотни. Мир Долиняка абсолютно реален и в то же время таинствен, индивидуален, мистичен, фантастичен именно по-долиняковски — поэтому картины его так врезаются в сознание. Никакому «литературному фотографу-реалисту» недоступно то сильное, будоражащее, как страшный сон, воздействие, что остается от прозы Долиняка. На реальном, узнаваемом заводе, среди жалких и узнаваемых фигур появляется какая-то страшная запечатанная комната с пыльными портретами ушедших вождей... происхождение этой забытой комнаты объясняется абсолютно просто — и в то же время ощущение мистики, ужаса происходящего преследует нас. Так писать — реально и в то же время абсолютно космически может только большой писатель, который не «факты рассказывает», а создает прозу — одну из самых загадочных субстанций на этом свете.

Игорь Долиняк вовсе не меланхолик. Он весьма взволнованно и страстно наблюдает за переменами в нашей жизни, но наблюдает их с самой реальной и самой показательной нижней точки жизни нашего общества. Через рассказ «Инкогнито» прокатываются гигантские и вроде бы очищающие волны перемен, но лучше всего качество этих перемен может оценить несчастный, обездоленный кочегар, в каморке которого находит временное пристанище опальный «партийный король». Сюжет острый, динамичный, публицистический, но портреты героев абсолютно объемные, живые, достоверные: у каждого своя правда, и каждый кровь прольет, лишь бы доказать, что его правда самая правдивая. Причем «король», естественно же, предпочитает чужую кровь. Убогий шалаш, который выстроил себе герой, спасаясь от невзгод, рушится под напором начальственного брюха, хотя и сам обладатель брюха гибнет, сгорает как бы в очистительном огне. Впрочем, как показало дальнейшее, никакого очищения жизни не произошло, она так же трагична и безысходна. И так же трагична и безысходна и последняя из напечатанных на сегодняшний день долиняковских вещей — повесть «Мир третий». Открываешь ее — и сразу же охватывает неуютный, нервный озноб — сначала в пустынном колхозном поле, по которому бродят пьяные командированные, зачем-то вырванные из своей и без того нелепой жизни, затем погружаешься в пучину неуюта еще глубже, оказавшись в послевоенных годах на опасных, темных улицах Петроградской стороны. И вдруг понимаешь: ничего не изменилось — и даже бандиты стригутся так же коротко, оставляя лишь челки, как тогда! И как всегда у Долиняка — в центре повествования герой, который принимает на себя всю трагедию окружающего мира, а не уезжает, подобно другим персонажам (и другим авторам), на дачу. И один, ни на кого не надеясь (а на кого надеяться?), он борется с окружающим со всех сторон злом и побеждает его — хотя бы в своей душе, выкидывая его оттуда вместе с ужасом надвигающейся опасности. Это настоящий детектив, боевик с туго закручивающимся действием — и в то же время тут атмосфера, портреты, достойные лучших мастеров русского пера. Сейчас, когда люди завалены книгами, написанными как бы самими преступниками в их собственной эстетике, появление детектива, сделанного на высочайшем литературном и моральном уровне, ценно вдвойне.

Недавно Долиняк, место которого в литературном мире теперь уже определилось (хотя критика, которая непонятно на что реагирует, тут промолчала), получил премию журнала «Звезда» за лучшую вещь года. Получил. Мрачно улыбнулся. И ушел в свою тяжелую, мужественную жизнь. Выдерживать ее нелегко — но и настоящей прозы без этого не напишешь.

Вампиры

(Зимние заметки о летних впечатлениях)

Весной прошлого года я занимался ремонтом дачи. Ну не дачи — будки. «Будки» Ахматовой. Но не всей будки, а только северной ее половины. Избушка эта и одной Ахматовой была тесна, а теперь ее наш Литфонд приспособил для целых двух, довольно многочисленных, литературных семей. И глупо тут на что-либо жаловаться: кто тебе сказал, что ты лучше самой Ахматовой должен жить? С какой стати? Живи и радуйся! Я и радовался. Особенно первое время, пока терпеливо еще относился к толпам посетителей, входящих в домик так же уверенно, как к себе домой. И чем дальше, тем меньше верил я в такое вот «групповое» ознакомление с поэзией одной из интимнейших поэтесс. Да и не поэзия, разумеется, их интересовала — кто любит поэзию, тот ее читает, а не интересуется вопросами типа тех, которые задавали, входя, эти «ценители».

— Скажите, и Гумилев здесь жил? — Цепкий взгляд на узкий диванчик. Мол, как же они тут размещались?

От таких «любителей поэзии» я скоро устал — и встречал их уже у калитки. «На кладбище, на кладбище! — командовал я. — Все — на кладбище! Там ее мемориал! А здесь — „все расхищено, предано, продано! Ничего нет!”»

На безумный этот интерес к жизни поэтессы я пожаловался своему другу-поэту. Что скажет он?

— Маразм! Мне в Доме книги сказали: книг об Ахматовой раскупается гораздо больше, чем ее собственных книг! Ну что за люди у нас — еще интеллигентами себя считают! Из Цветаевой лесбиянку сделали, Ахматову по могиле ее знают — а чтобы стихи прочесть!.. И про меня, если заслужу, будут знать только, сколько раз был женат и как часто попадал в вытрезвитель! Вампиры они! «Культуры похавать» хотят.

Но в то весеннее утро было спокойно. Рабочие, делающие ремонт, должны были прийти через час, и я блаженствовал на раскладушке, среди рулонов обоев и банок краски. «Да-а, — размышлял я, — обои, конечно, не ахматовские... А какие они — ахматовские обои? Хорошо хоть — не с Микки Маусом... И дыр в стенах хотя бы не будет!»

Мои блаженные размышления прервал хруст шагов. Я приподнялся... Нет, это не маляры: те идут все сразу и громко галдят. А это — одиночка! Первый вампир? Я выскочил на крыльцо... Точно! Типичный! Бородка, трубка... в глазах — скорбь: «До чего же мы довели культуру!»... До чего?! Вот — ремонт делаю!

— Вы делаете ремонт? — спросил он.

— Делаю! — ответил я.

(«И живу я здесь, живу! А не жил бы — ремонт бы не делал! А кто бы его тогда делал? Никто!»)

— А кто здесь сейчас живет? — поинтересовался он.

— Я! — ответил я дерзко.

Скорбь в его глазах возросла многократно: в «святынях»... какие-то типы живут!

— Вам, наверное, на кладбище лучше, — по возможности мягко сказал я. — Там вам лучше будет... Святыня там.

Но он, видимо, свою культурную миссию тут не считал еще законченной и скорбно молчал.

— Вы что — много стихов Ахматовой знаете? — вспылил я. — Ну... давайте! «Гремела музыка в саду...» Дальше? (Молчание.) «Все мы бражники здесь, блудницы...» Дальше! Не знаете?.. А стихи поэта Д. (я показал ему книжку) читали?

Он скорбно молчал: мол, какие нынче поэты — настоящий интеллигент должен мечтать лишь о прошлом — и горевать о нынешнем.

— Все! На кладбище! — сказал я и ушел в будку. Сезон начинается!

То время, пока не пришли маляры, я переживал: оттолкнул хорошего человека! А ведь всего-то он и хотел — сфотографироваться у будки Ахматовой и потом показывать фото внукам: вот — мы-то культурные были!..

«Ничего! — подумал я после. — Ахматова бы его тоже прогнала!»

Ковчег

Крутые изменения в моей и, наверное, в нашей общей жизни ясней всего я вижу тогда, когда еду на поезде в Москву или обратно. Еще не так давно я ездил в столицу на «Стреле», любил торжественный проход по празднично освещенному перрону среди городских знаменитостей, отправляющихся в Москву (или из Москвы) этим поездом.

В последний свой отъезд из Москвы я пробирался по темному, скользкому перрону к грязному шестнадцатому вагону, и часы показывали половину второго ночи — время, когда все уважающие себя люди давно спят, дома или в теплом купе, а по грязным улицам и платформам идут лишь несчастные, обделенные жизнью. И ты среди них. Так повернулась жизнь — и не только моя, а жизнь многих моих товарищей и коллег.

Плацкартный вагон — теперь, увы, я езжу только в плацкартных! — казался темной пучиной, полной напряжения, натужных усилий, ругани и неразберихи... вот она, твоя теперешняя жизнь! С тоской я вспомнил ковровые дорожки «Стрелы», крахмальную чистоту уютных купе, солидных, воспитанных попутчиков. Все это, увы, в прошлом!

А тут — нет никаких купе, чтобы закрыться, отгородиться от хаоса, тут все вместе и вперемешку. В первом отсеке гортанно переговариваются кавказцы — зачем-то им по их таинственным, темным делам понадобилось вдруг на Север: поезд, на котором я еду, направляется через Петербург в Мурманск. Какое множество людей постоянно передвигается по России — с жуткими усилиями, с билетными очередями, с ором и напрягом! Второй отсек, где должно быть мое боковое нижнее место, наглухо — даже не протиснуться — забит клетчатыми клеенчатыми сумками. Ими буквально расплющены четыре хрупкие женщины интеллигентного вида. Тьма и теснота. Кто устроил бедным женщинам эту пытку? Сами они же и устроили: тюки их.

— Как бы тут пройти? — устав стоять с тяжелым багажом перед этой непреодолимой стеной, наконец спрашиваю я.

— А как? — беспомощно отвечает самая хрупкая и интеллигентная. Этот «Новый Лаокоон», самая распространенная скульптура наших дней: наши люди, сдавленные тюками, везущие что-то откуда-то, где это стоит рубль, туда, где это стоит рубль двадцать, — произведение величественное, но, надеюсь, не вечное? Надо же как-то двигаться — меня уже тычут в спину гитарами какие-то шумные юнцы: «Давай, дядя, уснул, что ли?»

Неожиданно на помощь измученным женщинам приходят кавказцы — с грубоватыми шутками (ай, такие женщины — и без мужчин!) они быстро и ловко распихивают узлы по углам, открывается проход — и моя узенькая боковая полка. Вот оно, счастье! После долгого бесприютного шатания по Москве, в этот раз какой-то особенно грязной и неуютной, которую, кажется, совсем перестали чистить и каждый переход улицы превращается в штурм Эвереста, после бесконечных переходов в метро, в каждом из которых ждешь взрыва (на «Белорусской» только что грохнуло), после долгого общения с бойкими москвичами, людьми совсем другой породы, чем мы, — какое блаженство: занять наконец место в тусклом вагоне, снять с плеча тяжелую сумку с пятьюдесятью экземплярами вышедшей в Москве книжки (так, экземплярами, платят теперь гонорар)... вытянуть усталые ноги, потянуться и, постепенно привыкая к темноте, начать разглядывать соседей... И тут понимаешь наконец: правильно распорядилась судьба! В битком набитом плацкартном вагоне, как ни странно, чувствуешь себя спокойней и свободней, чем в тесном купе. Здесь весь вагон — твое купе, все доступно твоему взгляду — и какое разнообразие лиц по сравнению со стандартными лицами начальников из дорогих поездов!

Женщины, расправившиеся с тюками, уютно устроились на полках и стали есть. Потекли запахи: курочка, соленые огурцы. И не обязательно есть самому: чувствовать запахи — тоже блаженство.

Дернувшись, вагон трогается. Полутьма, тихие уютные разговоры — и счастливое ощущение: ты находишься среди своего народа! А где, собственно, еще ты должен находиться? Даже запахи сырой одежды, усталого тела кажутся сладкими, навевают уют. И все чувствуют то же, и это объединяет всех: после долгой, трудной, а часто и рискованной московской беготни наконец-то — ощутимый, увозимый из Москвы результат, выстраданный отдых. Правильно сказал Евтушенко, которого можно считать конъюнктурным, а можно — очень точным и современным (что часто одно и то же): «А что такое счастье, наконец? Страдание, которое устало!»

И вот это счастье наступило в этом вагоне, и все ощущают его и наслаждаются им. Тихие разговоры...

— О! Белье взял! Миллионер?

— Пенсионер!

— А что — пенсия такая большая?

— Да ты что! Сам никогда бы белье не взял, да вот бабку свою к внукам везу — она у меня королева!

— Ишь, расхрабрился! — женский голос. — Лекарство лучше прими!

Всеобщее взаимопонимание, любовь.

И шумные кавказцы, которые, казалось, будут разбираться на непонятном своем наречье всю ночь, вдруг успокаиваются и начинают укладываться. И даже беспардонная, наглая нынешняя молодежь, настроенная, кажется, бузить до утра, затихает: выкрики все реже, все тише — и молодые, как и все, чувствуют хрупкую гармонию, установившуюся вдруг в этом ковчеге, и подчиняются, растворяются в ней. Ей-богу, все, кто сейчас здесь, за свои дневные страдания и муки заслужили немножко покоя. Я ворочаюсь на своем узком, жестком ложе, заранее уже зная, что не могу заснуть в поездах, — и вдруг засыпаю.

Всем хорошим во мне я обязан книгам

Умные люди заметили уже, что фразу для заглавия я взял у Горького. Ну ничего — от него не убудет. Классики и существуют для того, чтобы брать у них как можно больше. Скольких несчастий, глупостей, ошибок я избежал благодаря их книгам! Сколько раз они выручали меня из безвыходной вроде ситуации!

Часто в последнее время мне казалось, что я проиграл жизнь, скатился вниз, потерял все, чего прежде добился, — и лишь черпая силы у классиков, я снова вставал на ноги. Помню, в один из переломных годов (а переломный у нас почти каждый — что-нибудь да ломается) я перечислил в интервью все, что потерял за последнее время (почти все!), — издателей, читателей, перекинувшихся на детективы, лучших друзей, уехавших на Запад. Там же я рассказал, что при новом (очередном) скачке цен многое из прежнего, привычного стало недоступно — в частности, пожаловался, что даже дачу теперь не снять — придется все лето париться с семьей в городе.

Поздним вечером того дня, когда это было напечатано, раздались торопливые звонки в мою дверь. Поглядев в глазок, я не узнал человека, но все же открыл ему: уж больно взволнованно он звонил!

— Ну сволочи, что творят! — возбужденно проговорил он, врываясь в квартиру. Он снял шапку — и я его узнал. То был водитель Леха, который на служебной машине вывозил меня осенью с дачи — той, что стала мне, увы, не по карману. Растрогало его, видимо, мое интервью: явился выразить свое сочувствие — единственный из всех друзей и знакомых... хотя и знакомым его назвать было трудно: я и не думал, что он помнит меня. Вот какие у нас душевные люди.

— Сделаем так! — заговорил Леха, не снимая пальто. — Ты сейчас даешь мне задаток... ну сколько есть у тебя, а я к лету сделаю пристройку к моему дому в Зеленогорске, и будешь жить с семьей у меня!

Растрогавшись, я отдал ему все деньги, что у меня были, и он исчез — так же стремительно, как и появился... Знаю, что вы подумали — он исчез навсегда. «Кинул», как сейчас принято... Ошибаетесь! Он теперь то и дело мне звонил — правда, ближе к лету все реже и реже.

Наконец, в мае я решил поехать к нему на разведку. И застал там картину не очень радостную... но не безнадежную. В пристройке, которую он воздвигал как бы для моего семейства... пол был... и стены, в общем-то, были. Не было крыши.

— Леша, — проговорил я растерянно, а как же... Я же собирался через неделю въезжать.

— А! — с горечью воскликнул он, отбросив окурок. — Разве что можно сделать при таком правительстве?!

Вообще постоянство, с которым все хают наше правительство, удивляет. Мы, что ли, лучше работаем?! Но ругать власть и вешать на них все, даже личные огрехи, стало нормой. Но так и правительство не развернется, и мы не очнемся. Но — так привычней. Недавно даже проправительственное «Единство» решало — а не объявить ли недоверие родному правительству? При таком единстве правительства и народа вряд ли мы что-то когда-то выстроим. Зато всегда есть, на кого сослаться.

Короче, я понял тогда, что тем летом мне дача не светила: Леха (при поддержке правительства) стройку завалил. Для порядка я слазил в сруб, внимательно оглядел бревна — почему-то сплошь унизанные комарами, потом выглянул через окошко во двор... Да! Разруха! Это есть.

Спасло меня только знание классики. «А как же Робинзон Крузо? — вдруг развеселившись, подумал я. — Он и этого не имел — а выжил!»

Сравнивать себя с героями знаменитых книг всегда приятно. И лестно — если ваши ситуации хоть чем-то похожи. «Сделаем! — решил я. — Тем более что Пятница у меня уже есть». Как вы поняли, я имел в виду Леху.

Правда, оказался он не Пятницей, а Субботой. Именно по субботам, когда он освобождался от службы, а вечером должен был встречаться с друзьями, накал работ был особенно яростным. «Выше стропила, плотники!» — часто я повторял тогда фразу из другой любимой моей книги. В общем, я был доволен: зарос бородой, окреп и хоть немного, но чувствовал себя Робинзоном Крузо.

Должен сказать, что это совсем неплохо — во всяком случае ни одно лето — ни из прошлых, ни из последующих — не понравилось мне, как то, когда я был Робинзоном Крузо.

Помогают классики и сейчас, когда жизнь становится все более суровой. Любимое словосочетание любого правительства у нас — «непопулярные меры». Давно уже не живу я в той пристройке у Лехи — и он вынужден был поднять цены, видимо, по вине правительства, поднявшего цены на бензин. Расслоение общества, которое расслаивается явно не в мою пользу, я стал чувствовать по возросшему интересу к помойке, расположенной в бетонной нише как раз под нами: сколько замечательных вещей стали теперь выкидывать! Разве раньше я (сам почти классик) хотя бы голову туда повернул? А теперь — не могу удержаться! Не однажды уже я вбегал домой с горящим взглядом — и трофеем с помойки. «Смотрите, что я нашел!» — кричал я радостно. И лишь презрительная усмешка жены меня отрезвляла: «Господи! Как я упал!».

Но тут, в самый последний раз, я не мог удержаться... Стул! Великолепный, почти целый стул стоял в мусорном отсеке, за баками! Я дернулся, но вспомнил, что спешу по важному делу, связанному с литературой, а не с ограблением помоек. Подергавшись, я ушел все-таки, решив: заберу на обратном пути. Весь день я думал не о делах, а о стуле. Вот что делает с человеком жизнь! Наконец я вернулся во двор — и как раз в этот момент с помойки выходил человек, напоминающий бомжа, — с моим стулом! Я вцепился в стул с криком: «Это мой!» — и мы некоторое время яростно боролись. Он пытался ударить меня ногой — и что-то мне это напомнило.

«Господи! — вспомнил я. — Так мы же, как Киса Воробьянинов с отцом Федором, деремся за стул!»

Я засмеялся, махнул рукой и, отдав победу сопернику, ушел домой. Я успокоился, более того — был счастлив, вдруг погостив в одном из любимых моих литературных произведений. «Как Киса!» — повторял я и смеялся. И, счастливый, пришел домой. Конечно, если бы я был воспитан на нынешних фильмах про «тигров каратэ», я бы нанес врагу несколько смертельных ударов и принес бы стул. Но я воспитан на классике... Какое счастье!

Конечно, и классика не спасет нас от неизбежных, увы, несчастий — но классика учит нас пить свое горе не из лужи, а из прекрасного сосуда. Читайте классику — и вы окажетесь в чудной компании, и жизнь вокруг покажется вам хоть и жестокой, но прекрасной.

И вырвал грешный мой язык

«И празднословный, и лукавый...» В общем — было за что его вырывать. И что же теперь — без языка?

Было время, когда его стыдились. Помню писательский круиз по Балтике и наши попытки сойтись с европейцами — благожелательными, великолепными, улыбающимися — и в то же время абсолютно чужими: другое воспитание, другая культура, абсолютно другой ритм. Разговаривая с тобой, они все время поглядывали куда-то тебе за спину, куда-то спешили — туда, где их ждали по-настоящему серьезные встречи, а ты лишь мешал.

Это ощущение неприкаянности, несоответствия мировым стандартам угнетало нас, после таких вымученных контактов мы уставали ужасно. Разумеется, разговоры шли не на русском — и постоянное языковое напряжение угнетало нас. Поэтому несколько раз с восторгом — как выяснялось, преждевременным — я кидался на звуки русской речи: оказывается, тут еще есть наши, а я и не знал. Но от моей радостной улыбки разговор угасал, русский испарялся, будто его и не было. Его стыдились. Латыши, литовцы, эстонцы, киргизы, таджики, грузины — все говорили между собой по-русски — привычно, легко, виртуозно, серьезно. И только лишь при приближении нас, русских, стыдливо умолкали. Русский язык, как и братство народов, полагалось забыть. Многое связывалось с ним — насилие, оккупация, империя, презрение к местным обычаям и языкам. Было за что вырвать «грешный мой язык».

Помню конгресс в Будапеште в середине девяностых, на котором русский исчез совершенно. Все блистательно говорили на английском, и только по табличкам на одежде я с тоской понимал: вот это поляк, это — чех, этот — украинец. Получи, Ваня, за свою имперскую политику: на твоем языке никто больше не говорит. Даже мне, всю жизнь связавшему именно с русским языком, поражение это казалось закономерным. Я сделал доклад на английском — безусловно, самый паршивый в моей жизни, все умственные мои силы ушли на инфинитивы и герундии. Кончился наш век! Я лишь злорадно заметил, что уровень докладов, сделанных братьями-славянами на английском, был значительно ниже уровня, принятого на таких конгрессах... зато на английском!

С нашего дерева листики облетели, а попытки прилепиться к новому дереву были жалкими: одно знание инфинитивов и герундиев не создает еще культуры, на чужом стволе нелегко прижиться, а на русском дереве выросло много листьев-культур, на нем они поднялись высоко, стали видны всем... отлетев, эти листочки поувяли, стали интересны лишь себе: того оглушительного успеха, какой имели, скажем, грузины или эстонцы в переводе на русский, им теперь не видать. Им теперь и друг друга не видать, без перевода на русский.

Недавно к нам приезжали эстонские писатели самого радикального толка, упорно сражавшиеся за отделение от России, за удаление русского языка из их жизни... «Но теперь мы читаем только американцев! — с отчаянием сообщили они при встрече с нами. — Исчезла замечательная польская литература, венгерская, армянская, грузинская». Вырвали грешный наш язык, спилили дуб — а куда делись листья? Теперь даже братья-прибалты друг друга не читают.

И дело не только в языке — дело в братстве. На конгрессе в Хельсинки, наобщавшись с европейцами, в день отдыха мы оказались в бане с узбеками, эстонцами, чеченцами, татарами... общие анекдоты, привычки, взгляды, замашки, намеки, которых вполне хватало для взаимопонимания... кто еще когда нас так же будет понимать? Никто и никогда! Неужто нас всех ждет одиночество — одиночество каждого народа в отдельности, без прежних симпатий — и прежних насмешек и анекдотов, которые делали нас еще ближе? Даже наши конфликты нас сближали. Перед кем красоваться надменному красавцу грузину, как не перед скромным русским? Кому еще он покажется таким же великолепным? Итальянцам? Испанцам? Ох, навряд ли! Теряем нашу общность, создавшую нас? Потеряем и себя. Нас сметут, как листья, опавшие с дерева.

Ясно, что «государственного ствола» уже не будет. Остается — лишь русский язык.

Нужно собрать всех, кто понимает значение «русского древа» в мировой культуре, — нам уже незачем стыдиться нашего языка. Все уже поняли, что на русском общаются не одни коммунисты, эти-то как раз говорят косноязычно. Русский много значит сам по себе — без него мир станет плоским.

Русскому языку шел акцент

Оказывается, русскому языку шел акцент, но тогда мы этого не понимали. Мы боролись за чистоту русского языка и, наконец, победили. Ушло время, когда наш язык, как остров, омывали три теплых акцента: украинский, кавказский, прибалтийский.

— О! Це дило! — так восклицали мы, когда были в веселом настроении.

— Слушай, дарагой! — иногда мы, желая развеселиться, переходили на грузинский акцент.

— Ет-та оч-чень то-роко? — помню, говорили мы с друзьями после поездки в Прибалтику, и было уже не так грустно смотреть на то, как растут цены. Шутливая интонация легкого подтрунивания, возникающая на границе соприкосновения соседних языков, сближала народы больше, чем экономика, политика и все прочее. Как мы одиноки теперь!

Балласт

Однажды в молодости я опоздал в гости, и когда пришел туда, там уже кипела драка. В драке и с той, и с другой стороны участвовали мои приятели, поэтому я сразу не понял, на чьей стороне правда, и решил пока, раз уж я пришел в гости, поесть. Положил себе салата, гуся, и так увлекся этим делом, что о драке, переметнувшейся в другую комнату, чуть не забыл. Иногда из той комнаты доносился призывный грохот, я говорил деловито: «Да, да... сейчас», но от еды пока не мог оторваться. Да и тема драки, как я понял из выкриков дерущихся, была мне не близка, да и вообще я в детства не любил драк. Помню: наш дом номер семь почему-то обязан был — кровь из носа — биться с домом номер восемь. Это никем даже не оспаривалось. Я и не пытался. Однажды, помню, мы готовили нашим врагам коварную ловушку — усыпив их бдительность, дать без сопротивления зайти в наш двор — и тут мы встретим их градом камней со второго этажа. Ужас нарастал — кто-то сходил домой, принес и положил на подоконник на лестнице гирю от ходиков, наполненную песком. Кидать ее надо было в голову — не на асфальт же? «Ниже гири» ставки уже не принимались — следующий «вкладчик» принес булыжник из развороченной строителями мостовой. «Ага», — деловито произнес я и как сейчас помню, пошел домой, и сел за уроки. И до сих пор этим горжусь. Может, моя робость (а по-моему, так это смелость) всех и спасла: бой так и не состоялся. И когда я утром шел в школу, радостно увидал, что «боеприпасы», нетронутые, так и лежат на подоконнике.

Воспоминания детства отвлекли меня от этой конкретной драки, перекатившейся, кажется, как и положено драке, уже на лестницу — во всяком случае, я ощущал довольно неуютный сквозняк, мешавший мне насладиться гусем окончательно.

Потом вместе со сквозняком ворвался в комнату мой приятель, в разорванной одежде и с синяком. В драке, похоже, образовался перекур, и приятель решил подкрепиться перед решающей схваткой.

— Ага-а! Ты здесь! — проговорил он зловеще.

— Пока здесь, — сказал я скромно.

— Не-ет! Ты всегда «здесь»! Там, — он гордо кивнул в сторону лестницы, — тебя никогда нет! Ты — балласт!

— И горжусь этим.

Ночью мы шли с ним к метро, и он, трогая распухающие желваки, произнес задумчиво: «А чего дрались?»

Мы расстались с ним мирно. Слово «балласт» вовсе не обидело меня. Скорее, наоборот: это было то слово, которое я искал, для оправдания своей жизни, да и жизни многих миллионов россиян. Ведь «балласт» — понятие положительное, это тот груз в трюме корабля, который не дает ему качаться с борта на борта, мешает любому легкому ветерку нести судно на рифы. Балласт — это устойчивость, надежность. Это комсомольские вожаки, которым требовалось кидать массы из одной беды в другую, сделали слово «балласт» ругательным.

Но нас не так-то легко покачнуть! Славлю нашу медлительность! О Господи — если бы мы сразу кидались исполнять все, к чему нас призывают! При Хрущеве мы бы распахали все луга, остались бы без сена, при Горбачеве вырубили бы все виноградники! Но — мудрая медлительность наших людей, их насмешливое отношение к очередным «судьбоносным решениям» спасли нас, не дали обратить нашу жизнь в «правильную» пустыню. У нас у всех за последние десятилетия накопилось кое-что в трюме, в загашнике, в погребе, мы, слава богу, тяжелы на подъем — а то бы нас давно уже умчало на рифы. Мы научились уже давно — принимать «единогласно», но делать тайно по-своему, по-умному, втихаря. Благодаря чему и живы. «На каждый чих не наздравствуешься!» — говорила моя бабушка. «Не спеши исполнять приказ — скоро его отменят!» — гласит солдатская мудрость.

И теперь, когда наш корабль снова, как любят наши капитаны, резко поворачивают — только «балласт», тяжелый груз нашего опыта, не дает судну перевернуться. А именно этого почему-то добивается каждая новая очередная идеология, как буря, вдруг накидывающаяся на нас. Теперь, оказывается, надо быть алчным. Но мы туда не идем. Ветерок слабоват супротив нашего «балласта» — нашего опыта, нашей мудрости, веками выработанного стиля поведения, образа жизни.

Недавно ко мне в троллейбусе подошел пьяный — не поленился, хотя это нелегко ему было, пройти за мной через весь салон.

— Ты рубль уронил! — протянул мне монетку.

Видимо, не смотрит передачу «Алчность», предпочитая более традиционный отдых.

Два Павла

(Молодежь III тысячелетия)

Из молодых писателей, объявившихся не так давно, больше других меня заинтересовали два Павла, два петербуржца — Павел Мейлахс и Павел Крусанов. Павел Мейлахс печатался и в «Новом мире» (рассказ «Придурок»), и в других солидных изданиях, в том числе и зарубежных — однако «раскрученность» его, слияние с современной литературной ситуацией не так ощущаются, как у его тезки. Объясняется это и особенностями каждого из них, и уникальностью нынешней ситуации.

«Системность», принадлежность к модной когорте в эпоху свободы, когда никаких прежних критериев не осталось, сейчас является определяющей. Если ты в «правильной» команде, твой престиж обеспечен, массовое (или элитарное) читательское сообщество примет тебя. Другой вопрос — насколько.

Павел Мейлахс яростно не принимает этого. «Несварение» в его писательском желудке каких угодно мифов — советских, демократических, коммерческих, интеллигентских — вот главная его особенность. Герою его не на что опереться, он не может поднять голову и на что-нибудь гордо посмотреть: его сразу же начинает мутить. Фальшь, натужность, корыстность всех мифов современности прочувствованы им с таким же отчаянием, с каким больной чувствует признаки отвратительной болезни. Поколение родителей (успевшее взойти на иллюзии демократии, прогресса) с ужасом смотрит на такого сына. И об отчаянной этой ситуации — его пронзительные, потрясающие повести и рассказы. Родителям стыдно за такого сына — и за себя. Об этом у Мейлахса написано четко, беспощадно, безнадежно. Родители пили «вино свободы», забыв обо всем — а тяжелым, безнадежным похмельем страдают дети. Уже не в силах опьянеть ни от какой новой иллюзии (хватит — и так на родителей смотреть стыдно!) они опьяняются таблетками (в школе), водкой (после школы), развратом (после жизни в России, уехав из нее) — и ничто не радует. Эти «низкие истины» совсем уже отвратительны, а высоких — нет.

Думаю, что из всех нынешних писателей Павел Мейлахс наиболее точно изобразил поколение тридцатилетних-сорокалетних, оставленных без идеологии и культуры, страдающих от бессмысленности жизни (все это про тех, кто еще может страдать). Павел Мейлахс написал наиболее точный портрет поколения, и трагедия еще и в том, что поколение это не хочет видеть своего портрета, «упиваясь» совсем другим.

И это «другое» в полной мере представляет Павел Крусанов — поэтому он так и популярен сейчас. Сумма модных течений, философских направлений, мировых коллизий (не имеющих к конкретной авторской жизни ни малейшего отношения), набор «прикольных» игровых приемов — все это виртуозно соединяет Павел Крусанов (особенно замечательно это сделано в его романе «Укус ангела»). Почему это имеет такой успех? Видимо, это соответствует настрою нынешней продвинутой молодежи, которой хочется все знать, обо всем судить философски и свысока — и в то же время ни за что не отвечать, и даже лучше бы ни в чем не участвовать. Только неучаствующие так высокомерны и уверены в своих знаниях — и с этих позиций Крусанов пишет, и попадает «в кайф». В отличие от Мейлахса, Крусанов знает все, он творит мифы обо всем — даже о Величии России. Видимо, это идеал нынешней молодежи — великий миф, но в компьютере, а не в жизни. Мейлахса от такого «величия» стошнило бы (ему даже «Пионерская зорька» была отвратительна), а Крусанов работает с историей и культурой абсолютно мастерски, не сидит запершись в квартире, как Мейлахс, а парит над миром. Какой мир точнее — душная квартирка Мейлахса, где он в одиночестве страдает от малейшей лжи (без которой вообще нет жизни), или — Вселенная Крусанова, мощная и сияющая (и в то же время более бумажная, чем крохотная, но сделанная из живой, мучающейся плоти Вселенная Мейлахса)? Обе замечательны, и обе показывают нам, что множество миров неисчерпаемо, а значит, всегда будут появляться писатели, разные — и даже противоположные.

Кстати, о премиях

Скрипачки в строгих вечерних платьях сыграли увертюру. Литературная публика, собравшаяся в зале, вежливо похлопала. Началась церемония вручения ежегодной петербургской литературной премии «Северная Пальмира».

— Похоже, это надолго рассчитано! — нетерпеливо скрипя стулом рядом со мной, проговорил московский гость Владимир Новиков, один из влиятельнейших литературных критиков, на этот раз представленный здесь в роли автора романа «Сентиментальный дискурс», вышедшего в финал. — Скажите, чтобы не мучиться, кто победил? Ведь наверняка уже известно!

— Да нет же, — ответил я. — Сейчас только конверты с бюллетенями начнут вскрывать.

— Во, провинция! — весело удивился он. — У нас в Москве еще до голосования известно, кто победил. А уж как проголосуют, весь город в курсе. Во всяком случае — умело организуют утечку информации, чтобы знали, кому приезжать, кому не приезжать. А тут — приперся я — и зачем?

— Нет... у нас все честно! — уныло ответил я.

Да, в Москве больше чудес. И премий больше. Причем, что интересно, большинство из них, называющиеся литературными, покончили с литературой уже давно и играют в совсем другие игры, где утечка информации — отнюдь не самый страшный грех. Беда в том, что многие из них «заигрались» так, что стали антилитературными.

Пока со сцены члены жюри рассказывали о финалистах, я вспоминал историю литературных премий у нас. Сколько эпох, а стало быть тенденций, сменилось в нашей динамичной стране за последнее время!

Помню еще Государственные премии, которые, кстати, дают и сейчас — и несмотря на «государственность», их получает много вполне достойных и даже независимых литераторов. У нас в городе своя «государственная» премия — администрации Петербурга. Ее тоже получило немало почтенных людей. Другое дело, что «государственная» — она государственная и есть. Организаторам ее важней всего «крупнота темы», «социальная значимость», «поднимание проблем» — художественная яркость не так важна, чаще даже пугает. Но государство в этом плане можно понять: не фиг раскачивать устои, надо их крепить.

И вот государство наше слегка отодвинулось от культуры — других хватает забот, и наступила пора «вольных премий», и... насколько же узким оказался выбор новых организаторов — даже гораздо уже, чем у государства.

Первой — если идти по хронологии — замелькала премия Букера. Понятен ее успех. Мы были уверены, что свет идет с Запада, только оттуда нас видят правильно, отделяя прогрессивное, новое от отжившего. Блистательный московский бомонд покрасовался тогда вволю. Но время шло, и с огорчением мы видели — «нет в жизни счастья». Очень быстро проступила тенденция — не следовать литературе, а делать свое. Что? Поначалу — не украшать премией достойных, а наоборот — украшать премию достойными людьми, уже популярными и так. При всей нашей любви к Маканину, Окуджаве, Пелевину, что эта премия могла добавить им, и так уже сверхпопулярным? Премия, на мой взгляд, должна находить обойденных гениев и им помогать. А тут?

Уже было такое: вручали четвертую Звезду Героя все тому же — не награждать же безвестных? Видимо, поняв это, инициаторы Букера «ушли в партизаны» и там находили лауреатов. Запад понимает свою литературную миссию в России однозначно: поднять тех, кого прижимал тоталитарный режим, кто из-за него не мог расправить крылья. Но, увы, найденные и награжденные не расправили своих крыльев и потом, после того как их нашли и встряхнули. Оказалось, что крыльев у них вовсе нет, а тоталитарный режим им был даже чем-то удобен.

Недавно шикарно закончившаяся в «Астории» литературная премия «Национальный бестселлер» пошла вроде бы другим путем. Азарт организатора премии Виктора Топорова можно было вполне понять и одобрить: хватит дутых и уже надоевших авторитетов, «надуваемых» в основном либеральной интеллигенцией! Долой выдохшихся «шестидесятников» — сколько они могут застить путь? Пусть победит литература настоящая, любимая читателями! Хватит этих «поцмодернистов», как остроумно назвал их Топоров, — активно хвалящих и протаскивающих друг друга и больше не интересных никому...

В результате эта премия, так благородно задуманная, оказалась самой «тусовочной» и далекой от народа. И главное, несмотря на питерскую прописку, насквозь московской.

Опытнейшие московские пиарщики и политики обыграли местных, победили нас — а заодно и литературу. Но ни о чем, кроме умения москвичей «крутиться», эта победа не говорит. То, как они отбросили Питер, говорит лишь о том, что реальной жизни и литературы они давно не видят в упор. Если надоели тусовочные формалисты, хочется «пишущих о настоящей жизни» — то почему в финале Проханов, а, скажем, не замечательные питерские реалисты, которые дадут москвичам сто очков вперед, — Шадрунов, Скоков? Эти действительно знают жизнь и пишут о ней проникновенно и глубоко. А политики — Проханов, например — на все смотрят одним глазом. Если выделять действительно «любимца народа» — то почему это не питерец Кивинов, победивший всех популярностью и тиражами? ...Не те фигуры! А которые — те? Удивительно, что крайние демократы, состоящие в жюри, пришли в результате к респектабельному коммунисту Проханову и парижско-нью-йоркскому большевику Лимонову. Так хотелось организаторам: еще круче, еще! А круче — уже только большевики! Круче Ленина никого нет!

Так почему не питерцы, а москвичи? Да потому что умеют — одеться в дорогую рвань, вовремя поскандалить. А мы — провинция. Правда, на мой взгляд, гораздо более литературная, чем Москва. «Излишняя виртуозность» губит их. И по-прежнему — нет такой премии, которая находила бы достойных и обойденных. Такую премию я пытался создать при петербургском Пен-клубе. Из достойных, но обойденных хищным пиаром мы успели наградить Гампер, Мелихова, Шадрунова. Конечно, они — не Прохановы. Они лучше и тоньше, а грубой машине пиара нужны яркие муляжи.

И вот — называют победителей премии «Северная Пальмира». В зале — гул. Но не топот, не свист. Премия эта — уже несколько лет подряд — приличная. Как пошутил организатор ее — Борис Леонидович (!!!) Березовский: «Приличная по форме, но скудноватая «по содержанию» — увы. Денег-то маловато!» Но именно это, на мой взгляд, и помогает сохранить достоинство. «Скандальная окупаемость» вложенных больших денег толкает литературу в пропасть, излишняя раскрутка приводит к головокружению и тошноте. И в «Пальмире» я не со всем согласен: рука организаторов видна всегда... вопрос — какая она?

На мой взгляд, например, премию по прозе должен был получить — наконец-то — легендарный Шинкарев, выдумавший Митьков, с его смешной и трагической книгой. Получила Елена Чижова, тоже дерзкая и одаренная, хотя и не такая заслуженная. Ну что ж. Все — в духе игривой музы, в рамках литературы, в рамках интеллигентного существования. Питер есть Питер. Пока.

Ленин в тумане

То, что Сокуров — мастер режиссуры, он дал понять всем собравшимся в Доме кино еще до начала фильма. То есть — фильм должен бы начаться уже давно, но чисто сокуровская атмосфера мучительного, напряженного ожидания царила в зале очень долго, а фильм все не начинался.

Продолжалось это столько, сколько хотел режиссер: умеет себя подать. И наконец, минут через сорок эта томительная атмосфера слегка разрядилась — но ненадолго. В нужный (для него) момент режиссер с труппой все же появился. Первое испытание фильмом Сокурова, состоявшееся еще до фильма, было позади.

Группа, снявшая фильм, в полном составе поднялась на сцену. Потом один известный общественный деятель с волнением, несколько неожиданным при его партийном прошлом, сообщил нам, что сокуровский фильм — это предупреждение всем тиранам. Все захлопали, и наконец-то в зале стемнело. Но — на экране как-то не рассвело. Туман (видимо, утренний) был непроницаем. Все застыли в привычном уже ожидании, надеясь что-то разглядеть и услышать, и при максимальном старании это удавалось. Да, умеет этот режиссер создать атмосферу, подчинить себе, добиться напряжения всех чувств! Этим и гипнотизирует.

В зале никто не шевелился: вдруг прослушаешь или проглядишь что-то важное — но вроде бы долгое время ничего важного в тумане не происходило. Но вот кто-то, почти неразличимый, прошел через луг, попыхивая трубкой. «Сталин!» — сказал кто-то знающий. Правильно говорят, что режиссер этот работает для избранной аудитории, для самых эрудированных и догадливых.

Томительное ожидание тянулось. Обещанный Сталин, с которым связывались какие-то надежды на начало действия, все не появлялся. А пока мы в густом полумраке с трудом следили за физиологически весьма неприятной сценой пробуждения и умывания полупарализованного старика с бородкой. «Ленин!» — удивленно сказал кто-то. Ленин, как и Гитлер в предыдущем фильме того же мастера, и так же, как не менее знаменитый кинематографический ежик, пребывал в глухом тумане очень долго. Все понимали, что это режиссерский метод — публика тут собралась подкованная — и все терпеливо ждали. «Что он сказал?» — спросил кто-то. На дурака зашикали: неважно, что сказал. Главное — метод. Томление нарастало. В прежнем фильме можно было еще понять, зачем он так долго держит в тумане Гитлера (кто хочет Гитлера видеть?), но здесь... Мучительно хотелось увидеть родные ленинские черты как-то почетче.

— Что они делают? — спросил теперь какой-то мальчик, так и не разглядевший, как в сказке Андерсена, «нового наряда короля», то есть глубокого содержания, скрывающегося за пеленой... Но не для мальчиков снимаются такие шедевры. Хотя и у других малообразованных людей вроде меня вкралось нелепое подозрение, что Сокуров потому так долго держит туман, что нечего показывать.

Потом слегка рассвело, но пристальное наблюдение за несчастным, полупарализованным стариком было все так же мучительно. Проступили наконец из тумана и знакомые сценарные ходы: фильм про Ленина делался по той же схеме, как предыдущий — про Гитлера: долгий туман, медленное его рассеивание, потом полумаразматический выезд на пикник, потом дикий истерический срыв во время обеда. Видимо, эта параллель была специальной. Она показалась бы даже смелой — лет двадцать назад. Наконец, появился Сталин — все поняли, что появление Сталина — это единственное событие в фильме, и его ждали. Хотя и эта ключевая сцена была сделана так, чтобы пройти мимо наших глаз и ушей. Ни о какой подлинности, разумеется, речи не шло.

С тоской вспоминалась та атмосфера удивительной реальности, которая удавалась режиссеру в прошлых фильмах. А здесь — о какой реальности могла идти речь: все из музея! Сталин, продемонстрировав свою власть, посмеялся над выжившим из ума стариком, сказав несколько грубых шуток (типа «Архимед был грузин»), и пригласил нас посмеяться и поиздеваться вместе с ним, и многие его поддержали. Вот он, конец тирана! Дело лишь в том, что никаким тираном Ленин не выглядел. Боюсь, что молодежь, слабо знающая историю ВКП(б), вообще слабо понимала, за что мучают старикашку, но здоровый смех был. Молодым и красивым — а таких в зале было большинство — поиздеваться над старческой немощью всегда приятно.

Другие, более опытные, конечно, понимали, за что страдает вождь, но о том больше говорилось в других фильмах — «Ленин в Октябре», «Человек с ружьем», «Ленин в Польше», а в этом фильме веских причин для издевательств над стариком как-то не хватало.

Напрашивались лишь самые примитивные объяснения: политически-конъюнктурные. Есть анекдот про дебила, который не знает, как его зовут, но на вопрос: «Какой сейчас год?» — правильно отвечает: «Юбилейный».

«А каким будут показывать Ленина в 2001 году?» — «Убогим!» — «Правильно, мальчик!» Если уж у тебя так чешутся руки на Ленина и ты не видишь более актуальных тем, то, если ты такой смелый, возьми тирана тогда, когда он в силе, и победи его, хотя бы на экране. А плющить парализованного старикашку, да еще в 2001 году, на это много гражданской смелости не надо.

Единственное, на мой взгляд, что мог сделать гуманный режиссер, показывая умирающего, это вызвать к нему жалость. Но о жалости тут нет речи. Вспомним умирающего Ивана Ильича, которому слуга Степан целыми днями напролет держал ноги поднятыми, потому что в этой позе хозяину было не так больно. И вряд ли слуге было за что любить хозяина — но он держал. На этом и стоит жизнь. Здесь таким Степаном и не пахнет, хотя обслуги вокруг довольно, и даже любимая жена вроде бы рядом, и даже, кажется, сестра. Но здесь умирающий, загибая себе ноги, крючится сам, и никто не приходит ему на помощь.

Так надо? Таков замысел? Больше всего это напоминает знаменитое: «Собаке — собачья смерть!» А что же нам — и к тиранам по-человечески? Видимо, да — если сами мы не тираны. А может, да? Кто сказал, что эта порода людей исчезла? Так что сразу и не поймешь, после того, как фильм этот закончился: шаг ли это вперед — или два шага назад?

Понимаю, что ответ на все это — простой: фильм снят совсем не о том, о чем вы тут говорите! А о чем же? О чем-то своем? Совсем не уверен. Что-то слишком часто в последнее время Сокуров приникает к великим. Хочет позаимствовать у них величия для себя? Или, наоборот, унижая великих, поднимается сам как бы выше их? Больно уж несимпатичных великих берет он для последних своих лент, но, ей-богу, унижая их, сам ничуть не поднимается.

В конце фильма Ильич долго глядит в пустое небо, осознавая, видимо, что главное — это Бог. Впрочем, и общественный деятель, выступавший перед началом, откровенно признался, что длинный план неба в конце фильма его потряс. Нас тоже.

Литературные шампиньоны

На премьеру фильма по роману Владимира Сорокина «Москва» было не пробиться. Примерно через полчаса после начала фильма не пробиться было уже в буфете.

Еще раньше собирался я написать статью «Литературные шампиньоны» — и тут понял: пора! Давно уже начал я замечать, что писатели нынче вырастают не на полянках и тропках, как раньше, а изготовляются в подвалах с искусственным освещением по специальной западной технологии. Требования простые, но жесткие: «литературные шампиньоны» должны быть строго калиброваны, одного размера, цвета и вкуса — любое отклонение бракуется.

Все это было ярко продемонстрировано в этот вечер, на премьере фильма по роману Владимира Сорокина, несомненно, «первого шампиньона» нашей страны, а может, и мира. Да. И мира, пожалуй, тоже. Литература, которая всегда была царством нового, неожиданного, своевольного, все больше превращается в тусклый фабричный подвал с ровными рядами блеклых шляпок, никогда не видевших жизни и солнца.

И вот аккуратными рядами «шампиньоны», и желающие ими стать, и просто любопытствующие заполнили зал Дома кино. И дальше — все как по нотам. Ропот восхищения вызвало в зале сообщение о том, что на премьеру сам Сорокин прибыть не смог, поскольку в последнее время в основном пребывает в Японии. Это ли не предел успеха современного русского писателя — поселиться в Японии, в стране мягкого климата и твердой валюты? Меня, однако, не оставляла мысль: а может, специально для Японии наши шампиньоны и выращиваются? Может, «быстрорастворимый русский писатель» — это и есть главное культурное достижение нашего сотрудничества с Западом (и Востоком)?

И вот погас свет, и Сорокин вполне простодушно продемонстрировал своим ученикам и завистникам, как легко, в сущности, все это сделать.

Немножко соцреализма — чтобы на мировом экране не перепутали с Африкой... если Сорокина ставить в ряд открывателей этого жанра, то лишь где-нибудь за Бубенновым и Авдеенко... немного китча (герой фильма — бандит), пару реминисценций из классики (потребитель должен ощущать себя знатоком культуры), сюда же пару цитат из модных философов и чуть-чуть извращенной эротики (за что с помощью Запада боролись?) — но лишь чуть-чуть, дабы не нарушить, не дай бог, хваленой западной «политкорректности». И все. Супчик готов. Мозги бандита на белой «пачке» балерины (о, рашн балет!) — пожалуй, самый лучший торговый «бренд» русского искусства — и в этом фильме он найден! Неплохо бы эти составляющие «залить кипятком» какой-нибудь страсти или идеи — но на это сил уже не хватает. Жуй всухомятку!

Я понимаю, почему последователи и любители этого жанра так быстро оказались в буфете: надо чем-то запить. Секрет приготовления «супчика» улавливается сразу, а какие-либо мысли и переживания запрещены самим жанром — так чего ж там высиживать? «Простота приготовления» такой литературы и стала, я думаю, причиной необыкновенной ее популярности у нас и на Западе. Ею очень легко управлять: чуть убавить освещения, чуть добавить навоза, и — новая разновидность. Такую литературу очень легко анализировать, просто сочинять о ней диссертации и находить на почве ее единомышленников в любой стране, словно языкового барьера не существует. С настоящим-то искусством намаешься, а шампиньоны конвертируемы легко — литературные подвалы во всех странах одинаковы, и шампиньоны одинаковы тоже.

Эти заметки мои обращены в основном к молодежи... Думай сам! «Литературным шампиньоном» ты, конечно, вырастешь быстрей — но очень скоро тебя съедят и забудут. Думай сам... Но, боюсь, всеобщее возмущение будет мне ответом: шампиньоны размножаются гораздо быстрее прочих грибов.

Век такой, какой напишешь

Уже несколько лет подряд журналом «Звезда» вручается премия имени Довлатова. В этом году ее получил поэт, прозаик, мастер веселых курьезов Владимир Уфлянд. Курьез имел место и тут: для Уфлянда получить премию имени Довлатова — все равно что Суворову получить орден Кутузова. Уфлянд (и Суворов) был раньше. Давным-давно, еще когда Довлатов, считавшийся в литературных кругах разгильдяем и неудачником, добывал первые свои сюжеты, служа в лагерной охране, — Уфлянда все уже знали наизусть.

«Сиденье дома в дни торжеств есть отвратительный, позорный жест!» — повторяли мы вслед за Уфляндом и вместе с ним в дни торжеств сидели дома, не принимая никакого участия в официальной жизни, а порой даже забывая о ней. Только он помог нам прожить мрачные годы, которые — благодаря ему — оказались вовсе не мрачными, а веселыми. И не такими уж «несвободными», как принято считать.

Прелестные были годы! И именно Уфлянд раньше всех сумел озарить весельем тот «срок», именно он раньше всех проявил свою — и нашу суть. «Помню, в бытность мою девицею мной увлекся начальник милиции. Смел, На каждом боку по нагану. Но меня увлекли хулиганы». Нас, конечно, увлекли не хулиганы — мы больше увлекались друг другом, и на борьбу с тоталитаризмом и прочую чушь времени и сил у нас просто не хватало. Помню, я в те годы не знал — где находится Смольный. И зачем он был нужен нам, если у нас был Уфлянд? Вот еще стих, который тогда был почти нашим гимном:

Цветенья дым струится

над Отчизною,

отцы и братья трудятся в полях.

А я стою, и мне навстречу издали

мой друг идет из лесу на бровях.

То соловьем поет он, то синицею,

в его душе творится благодать.

Того гляди, возьмут его

в милицию,

и десять дней его нам не видать...

Я становлюсь готов

к любому подвигу,

желаю страстно жизнь отдать

в боях,

когда ко мне с женой своею

под руку

мой лучший друг шагает

на бровях.

Стихи его начали звучать в пятидесятые годы, так что — повторюсь — не такими уж мрачными те годы были... Век такой, какой напишешь. «...Пускай он занят, как и весь Союз, от понедельника и до субботы, я все равно ни капли не боюсь, что потеряет он хоть часть свободы». Мы и не теряли. Благодаря Уфлянду. В пятидесятые годы! «Сейчас не любят нравственных калек, веселых любят, полных смелости. Таких, как я, веселый человек, типичный представитель современности!»

Потом, конечно, Довлатов, как истинный гений, сделал мощный рывок и нагнал Уфлянда, и они подружились. Но и теперь, когда я разглядываю долгую историю — уже историю! — их литературной дружбы, я уверен все равно, что скорей Довлатов должен был получить премию имени Уфлянда, а не наоборот. Взять хотя бы тот факт, что Довлатов гораздо раньше начал писать об Уфлянде, чем Уфлянд о нем: так что Довлатов премии Уфлянда больше заслуживает — но, увы! Притом — поэт писал о прозаике строгой прозой, а прозаик, говоря о поэте, порой срывался на стихи: «Приехал в город Таллин не Тито и не Сталин — поэт Володя Уфлянд (Ленинград). Он загорать мог в Хосте, но вот приехал в гости, к Далметову, который очень рад».

В их «взаимоописании» первое место (и премию!) я бы, наверное, все же отдал статье Довлатова «Рыжий»: «Я об Уфлянде слышал давно. С пятьдесят восьмого года. И все, что слышал, казалось невероятным. Уфлянд (вес 52 кг) избил сразу нескольких милиционеров... Разрушил капитальную стену и вмонтировал туда холодильник. Дрессирует аквариумных рыб. Пошил собственными руками элегантный костюм. Работает в Географическом музее экспонатом».

Впрочем, не только добродушный Довлатов восхищался им, восхвалял его и Бродский, известный своей надменностью и строгой разборчивостью, — и «мягчеющий» лишь тут. Называя Володю «Волосиком», Ося писал:

Кто это? Это ты, Волосик,

с тросточкой,

интеллигентов окруженный

храброй горсточкой,

вступаешь, холодно играя

набалдашником,

в то будущее, где жлобы

с бумажником

царить хотели бы и шуровать

кастетами,

но там все столики уж стоики

с эстетами

позанимали, и Волосик там —

за главного:

поэт, которому и в будущем

нет равного.

В общем, все они друг про друга писали, и писали замечательно, так что — кто чьей премии достоин больше, уже и не разберешь. Думаю, что каждый из них с присущим ему величием и добродушием вручил бы премию своего имени своему другу. И нобелевский лауреат абсолютно прав: Уфлянд — поэт абсолютно оригинальный, новый для России, где традиционно расценивают трагедию как подвиг... Наш же герой относится к этому со снисходительной насмешкой, как к легкому слабоумию. Уфлянд — поэт гротеска, юмора и небывалой доброты, не желающий трагедии ни себе, ни людям и — с присущим ему блеском — превращающий трагедию в комедию.

Чтобы вам получить удовольствие прямо сейчас, советую приобрести книгу автора-лауреата «Если бог пошлет мне читателей» и прочитать, например, историю о том, как автор и Довлатов искали дефицитный в те годы линолеум в самых неожиданных местах, среди которых преобладали пивные. Эта история полна юмора, любви и доброты: на их извилистом пути попадаются исключительно честнейшие, благороднейшие люди. И даже традиционно зловещая фигура — швейцар ресторана, тип, с которым вся передовая общественность просто обязана бороться, — предстает перед нашими героями тоже благороднейшим, честнейшим человеком. Вот что сближало их (и довело до премии): все, к чему они прикасались, превращалось в добро. И в этом редкость, уникальность двух этих замечательных авторов, мало кем превзойденная — особенно в нынешний «свинцовый век». Который, на самом-то деле, лишь пытаются сделать «свинцовым» некоторые не очень умные авторы (я не говорю уже о таланте). А на самом-то деле — век такой, какой напишешь. И я, например, как и все мои друзья, предпочитаю жить в веселом и добром веке Уфлянда и Довлатова: век этот, кстати, никуда не исчез, а благополучно продолжается: вот он! И я приглашаю в него всех.

Понимаю, что частью славы и гонорара, которые выпадут мне за эту статью, я просто обязан, как принципиальный человек, поделиться с теми, о ком написал. Но человек я, честно скажу, не такой уж принципиальный. И потом Довлатову славы и так хватает (о деньгах умолчим), а Уфлянд — тот и так только что огреб агромадную премию имени Довлатова (уж никак не меньше тыщи рублей!). С чем его и поздравляем!

Ты никого не обманешь

Блеск формы, набор небывалых рифм — все это ошарашивает, но ненадолго. Душа, которая летит к нам на крыльях рифмы, — вот что интересней всего. И если эта душа щедра, широка, нежна — поэта полюбят. Можно объяснять свою непопулярность плохими временами, интригами врагов, происками реакции, и все это будет верно. Но чаще всего, и справедливей всего нечитаемость автора объясняется тем, что у него нет души. Или, может, и есть, но в стихах ее нет. Порой, пообщавшись с автором, жалующимся на интриги, невезуху, «литературную мафию», и познав его скудную, злобную душу, хочется сказать ему вслух: «Ну а чего же ты хочешь? Ты никого не обманешь. Ты получаешь ровно столько, сколько отдаешь. Ты хочешь, чтобы тебе помогали — а ты кому-нибудь помог? Разволновался когда-нибудь из-за кого-нибудь, кроме себя? Тебя полюбят, как только увидят твою нежность. Есть она?»

И тщетны попытки молодых обогнать кумиров до тех пор, пока они не раскроют своего сердца, не вырастят души. Попытки обойтись без этого, вырастить свою популярность путем разных шумных презентаций, созданием небывалых теорий и жанров, участием в модных «проектах» — абсолютно бесполезны. А между тем — именно таким путем сейчас пытается «расти» наша молодежь, и кроме ощущения треска, суеты ничего не остается. «Старики подмяли нас, заняли слишком много места». Да просто — у них есть душа, а ваши души пока не видны, и никакие проекты тут ничего не изменят.

Вспоминаю писательский круиз по суровой Балтике. Под мокрым снегом я грустно гулял по верхней палубе, вглядываясь в глухую тьму: нигде ни огонька. Ну и зачем ты здесь? Кому ты нужен? Вдруг я увидел, что по мокрой палубе бежит человек. Когда он подбежал, я увидел, что это Александр Кушнер. Он снял шапку. С головы повалил пар.

— Ну где же ты? — проговорил он с отчаянием. — Я тебя по всем палубам ищу! Я там с одним шведом разговаривал — он хочет пообщаться с тобой насчет перевода твоих книг.

Я не помню, что было потом, не помню особого энтузиазма шведа, к которому Саша меня привел. Но всегда буду помнить Сашино волнение, азарт, его страстное желание помочь своему коллеге, не жалея сил. Кто-нибудь другой, более молодой, стал бы так бегать в качку по кораблю? Да ни за что на свете. Другие так не волнуются — поэтому их скучно читать.

Однажды мы с Кушнером и с одним молодым поэтом «новой волны» гуляли по Вашингтону. Прогулка была не из легких. Было жарко и душно. Маршрут — не совсем ясен. Но после того как мы три дня куксились на абсолютно нелепой конференции, я решил взять на себя ответственность и развлечь коллег. С моим убогим английским я, как умел, расспросил портье, как нам добраться до Джорджтауна. Джорджтаун, как я знал, — это уютный, сельский, богемный пригород скучного и стандартного Вашингтона. И я думал, что если мы туда попадем, станем веселее. Но сначала надо было доехать на неказистом метро, напоминающем больше угольную шахту, до станции Лягушачье болото (название это вызвало усмешку нашего молодого коллеги — но я-то чем виноват, раз такое название?). Но самое неприятное началось, когда мы из этого болота вылезли. Улицы расходились веером, и по какой именно можно было попасть в Джорджтаун, никто из встречных не знал. Все улицы были абсолютно одинаковы, мы доходили до конца по одной из них, и я призывал моих друзей пойти по следующей. Население в этом райончике было не богемным, а скорее бомжовым, и о том, что мы как-то движемся к элегантному Джорджтауну, не свидетельствовало ничто. Александр с самого начала оценил рисковость моего приглашения, но, однако, пошел. Он знал, что если его товарищ хочет сделать что-то хорошее, пусть даже нелепое, надо это поддержать, иначе добрые порывы вообще исчезнут. И теперь он терпел, и, стойко улыбаясь, шел за мной по очередной улице. И хотя надежд найти благословенный Джорджтаун вроде бы оставалось все меньше, ни слова упрека не сошло с его уст.

Зато уж наш молодой друг «оттягивался по полной»! Он презирал мой маршрут с самого начала, и пошел лишь для того, чтобы снисходительно комментировать бессмысленность этого путешествия, — ответственности за исход путешествия он не нес никакой, он был убежден с самого начала, что через «лягушачье болото» и невозможно попасть ни в какое приличное место, и не уставал это повторять. И так-то почти уже отчаявшись, от такой «поддержки» я озверел. Но бессмысленным этот поход я бы не назвал. Как-то совсем уж наглядно проступило — кто и почему будет всегда любим читателями, а кто — нет.

— Ну вот... еще только две улицы осталось. Попробуем? — в поту и в отчаянии, предлагал я.

— Давай, конечно, — стойко отвечал Александр.

— Вы разве не понимаете, Александр Семенович — Попов сочиняет, с нашим участием, свой очередной абсурдистский рассказ! — язвительно комментировал наш юный спутник, но все же шел за нами. Видимо, для того, чтобы окончательно убедиться в нашем поражении и таким образом восторжествовать, самоутвердившись... Такие сейчас больше идут в критику и торжествуют там. И статья о нашем кризисе уже складывалась у него...

Не вышло! Джорджтаун мы все-таки нашли. Речная свежесть после каменной, раскаленной духоты, сказочные уютные домики, увитые плющом. Именно где-то здесь жил кумир нашей юности Василий Аксенов. После прогулки по этой деревеньке и наш беспощадный юный друг подобрел. Но хватит ли ему доброты и терпения (блестящая литературная техника у него есть), хватит ли ему души для того, чтобы его полюбили читатели так же, как любят Кушнера? Ведь сколько ни изобретай новые направления и рифмы — ты никого не обманешь.

НА ТОМ БЕРЕГУ

Потерянная Америка

В Америку я летел, видимо, некстати. Все наши телеканалы твердили одно: «Отношения Америки и России резко испортились». Да — охлаждение явно чувствовалось, и в моей душе — тоже.

Я сидел, откинувшись в кресле, и уже третий час смотрел, как маленький зелененький самолетик на экране телевизора, висящего над проходом, пересекает светящуюся карту мира. Потом я глядел в иллюминатор на облака: неужели сейчас под ними — изображенные на экране фиорды Норвегии, самый край нашего континента? Похоже, да. И вот хвост самолетика на экране оторвался от суши, и мы повисли над океаном. Ура!

Хотя чему радоваться? Рай в Америке нас уже не ждет. Это раньше мы размещали там рай. Помню, пятидесятые годы, огромную, но радостную очередь на первую американскую выставку в Сокольниках... Дождались! Потом, после еще одной очереди, — первый глоток кока-колы из бумажного стаканчика. Вот он, долгожданный вкус свободы и счастья, совершенно незнакомый нам вкус!

Помню первый свой полет в Америку в 1990 году, и тоже — полное счастье, сбывшиеся наконец мечты! Уже умер в Нью-Йорке Сергей Довлатов (какая печаль, мы ведь собирались с ним встретиться!), но эта смерть не казалась никому из нас началом конца — мы верили, что Америка всегда будет нас любить, а мы — Америку. Была первая тучка: слух о том, что на похоронах Довлатова почти не было американцев, даже собственный его литагент где-то подзадержался. Но зато Довлатова печатал журнал «Нью-Йоркер» — самый престижный в Америке, а значит и в мире, литературный журнал! И вот в Америку летел я!

Помню, моего блаженства тогда не смутила даже довольно суровая сцена в аэропорту. Толстая негритянка в полицейской форме (кубометр бешеной энергии) буквально утрамбовала нас, неграждан Америки, в маленькую бетонную нишу и не выпускала, пока через паспортный контроль не прошли настоящие люди — граждане Америки: какая-то еле живая старушка... явно нетрезвый, растрепанный хиппи... Не имеет значения! Они — граждане своей страны, и их всех уважают здесь, независимо от облика! Даже мы, стиснутые в нише, переполнялись гордостью. Вот это страна! Особенно — после России, которая тогда граждан своих любила в последнюю очередь, не пускала в «Березки» и хорошие рестораны, выселяла из гостиниц, если приезжал «интурист». Боже, храни Америку!

Потом пропустили и нас. Ну и жара тут у них, в октябре — настоящая парилка! И от этого — тоже восторг! Тем более — встречающий в шоферской кепке сразу повел меня в прохладный «кадиллак» небывалой длины — голова его маячила у руля далеко впереди. И мы — выехали в Америку. Прыгнули до небес небоскребы, вытянулись мосты. Мы ехали в Коннектикут-колледж, в Новую Англию, по суровой дороге, прорубленной в сплошной скале. Какая мощь! Какие люди тут!

А потом — чистые лужайки, осененный огромными «белыми дубами», изображенными на гербе штата Коннектикут, уютный и простой учебный «кампус». Наутро начались занятия со студентами-русистами, и вдруг — в соседней комнатке, где размещалась кофеварка, скрип быстрых шагов и знакомый картавый, быстрый разговор. Неужели я увижу его, бывшего питерского приятеля, а ныне — небожителя, нобелевского лауреата? Ведь казалось — они уезжают на тот свет (или — мы остаемся на том свете) и увидеться нам больше не суждено. И вдруг — благодаря Америке — мы снова встретились, через двадцать лет! И вот — вошел Бродский, измученный славой и инфарктами, посмотрел весело. «Валера, привет! Ты изменился только в диаметре!»

Боже, храни Америку! Она хороша не только сама по себе — она еще приютила и сберегла наших гениев, помогла им состояться, подняться и по достоинству наградила их! Она нам показала — чего, на самом деле, достойны мы!

Как жаль мне того ощущения счастья — увы, минувшего. Впрочем, и себя мы тогда любили, и даже верили, что и у нас все будет хорошо. У какой страны, у какого народа был когда-нибудь такой всплеск эйфории, как тогда у нас? Так не будем же горевать. Это было прекрасно. Может быть, и Америка тогда светила нам нашим же отраженным светом, как луна, а мы этого не понимали, принимая за источник света — ее? Так, наверное. А теперь Америка светит нам ровно настолько, насколько светимся мы. Все закономерно. Мы сами загубили ее, я имею в виду — нашу Америку.

Помню первый свой «улет» из нее и мой гигантский — выше меня — баул, который я толкал перед собой на колесиках. Вижу насмешливые взгляды американцев: эти русские всю Америку хотят увезти с собой? Да, мы слегка замучили их — безумными страстями, нашей восторженной жадностью, корыстной любовью: вынь да положь нам рай! Вот мы им и надоели. И они с облегчением стали — самими собой. Америка — обыкновенное государство, строгое, бюрократическое, а мы почему-то глупо надеялись, что там можно все! Вот и получили. Так, наверное, разочарован юнец, небескорыстно влюбившийся в миллионершу. Страсть прошла, а в остатке — ноль. Ничего серьезного, кроме нашей безумной любви, мы не предложили им... а безумная любовь быстро надоедает... причем — обоим партнерам.

Впрочем — я огляделся — самолет наш, хоть отношения и охладели, полон россиян. И я, кстати, тоже лечу. Хотя дела, которые ждут меня там теперь, дышат мрачной суровостью. Нашего рая там больше нет. Какая жалость!

Силуэт самолетика на экране уже полз по карте Америки. Изображение дрогнуло, масштаб укрупнился... сколько островов под Нью-Йорком! А кстати — их видно и так: я склонился к иллюминатору. Мой сосед-земляк, весь перелет не отрывавшийся от своего ноутбука, с сожалением захлопнул крышку, потянулся и зевнул. В иллюминатор он даже не глянул: а что там особенного? Это я, по привычке, жадно гляжу туда. Но, похоже, Америка — страна чудес — существует лишь в моем нетрезвом мозгу!.. А вдруг?! Сердце прыгало. Уши заложило. Самолет начал снижаться.

Миссионеры

Второй мой прилет в Америку разительно отличался от первого.

Первый — в вожделенную страну, в царство свободы, к «друзьям по кухне», покорившим мир, к «парню с нашей улицы», ставшему нобелевским лауреатом. Второй — случился через семь лет, в 1997 году, когда все уже изменилось. Исчезло наше государство, которое нас мучило и создавало, и — исчезла Америка, которую мы так любили когда-то. Мы стали больше общаться с ней, больше — и хуже. Оказалось, не только наши гении живут там, но и совсем другие люди. Они поехали в нашу страну, чтобы помочь нам подняться из руин, экономических и — духовных... И, боже мой, за кого же, оказывается, они нас держали!

Помню одну из первых встреч в пышном питерском Доме ученых. Собрались писатели, художники, композиторы, ученые. И — вышел миссионер. И стал показывать нам — как надо держать голову, как улыбаться.

— Сейчас он будет учить нас ходить! — сказал кто-то.

Потом он скрылся за ширму — и вдруг явился в какой-то рванине и глядел на нас, загадочно улыбаясь. Видимо, этот ход с неизменным успехом он повторял во всех слаборазвитых странах, но здесь он почему-то успеха не имел. Тут он улыбнулся еще ослепительней, видимо, решив: да, страна эта еще более слаборазвитая, чем думали мы.

— Вот, — сказал он (русский он знал, но этим его знания о нас ограничивались). — Это, — он показал на себя, — одежда творческого человека. Он — попрошайка, он должен уметь просить деньги у правительства и фондов! Без этого не обойтись!

В зале сидели авторы книг, симфоний, картин. За кого же они считали нас, если прислали нам — и считали это за благодеяние — такого затейника?

Помню другую встречу: хорошенькая домохозяйка, чьей фамилии никто никогда в мире не слыхал, учила нас, как писать книги, искренне и простодушно делилась с нами секретами своего успеха.

Они думали, что нас надо поднимать с нуля... или — им хотелось, чтобы так было?

Первый раз я летел в Америку для скромных выступлений в Коннектикут-колледже. Второй раз — на «Всемирный конгресс писателей»! Такая пышность у нас, людей уже прожженных, вызывала сомнения. Мы еще верили тогда, что спасение нашей страны придет с Запада... Но как-то уже сомневались. Там есть наверняка замечательные люди — но нами-то занимаются совсем другие. С пересадкой в Нью-Йорке мы прилетели в Вашингтон и словно оказались в парилке! И лишь в роскошном «Хайатте», где поселили нас, дышалось легко, били фонтаны, играла музыка, вкусно пахло. К нам веселой и слегка уже нетрезвой толпой подошли ушлые москвичи и наши эмигранты.

— Ну что, — сказал один, — и гордые питерцы приехали Муна послушать?

Оказалось, что этот «Всемирный конгресс писателей» собрал и оплатил Мун, знаменитый американский проповедник корейского происхождения, с репутацией далеко не прозрачной, загадочной. И через час он обрушил на нас свое красноречие, правда, на корейском, переводчики не успевали его переводить... но кое-что успевали... «любовь»... «семья»... «дети»... «Америка, давшая приют всему лучшему, что есть на земле».

Одним из первых на трибуну выскочил самый великий из нас, маленький, лысый, неугомонный. Любимый всеми нами актер и режиссер. Я заранее начал улыбаться — и окаменел.

— В России — духовный сифилис! — кричал наш гений. — Мы гнием без вас, без вашего очистительного слова!

— Видно, на большую деньгу замахнулся! — шепнул мне на ухо сосед-эмигрант.

Покаяние гения встретили овацией. Вот для этого нас и привезли? Не помню, как я оказался на сцене. Думая, что я сейчас буду развивать тему духовного сифилиса, в зале захлопали.

— Нет у нас никакого духовного сифилиса! — сказал я. — И не было никогда. И с душами у нас все в порядке — не хуже, чем у вас.

Прошел перевод — и ропот недоумения.

— Но ведь у вас вакуум в стране, после крушения коммунистической идеологии. Разве не так? — проговорил кто-то из зала с акцентом, видимо, какой-то русист, знаток наших душ.

— Нет у нас никакого вакуума! — сказал я. — И не было! И никакой коммунистической идеологии у нас не было! В душах все в порядке у нас!

Уж заполнять наш «вакуум» языческими заклинаниями, которые мы слышали здесь, точно не стоит! — я подумал это, но не сказал.

— Ну — здорово ты им врезал! — горячо тряс мне руку маленький, лысый — царствие ему небесное — знаменитый актер.

После заседания мы пошли прогуляться, вышли в эту парилку. И к нашему удивлению, оказалось, что в Вашингтоне, столице цивилизованного человечества, кроме скромного Белого дома и величественных памятников государственным деятелям, нечего смотреть. В Вашингтоне оказалось легко заблудиться, потому что он очень простой — все улицы одинаковые... были мы здесь или еще нет? Все дома абсолютно стандартные — такие строили у нас после войны пленные немцы. Улицы не имеют даже названий, а только буквы или номера. Да, тут не разгуляешься!

Вдруг почувствовав ответственность за репутацию Америки — ведь не может же быть, чтоб вся она была такой? — я сказал, что где-то на окраине Вашингтона, говорят, есть сказочный, уютный Джорджтаун, городок интеллигенции, богемы, элиты. Сопровождаемый насмешками — а потом и оскорблениями, — я вел всех за собой, иногда наводя справки у бездомных негров, нахохлившихся на скамейке. Вашингтон не менялся — те же улицы, те же дома.

— Вы что, не понимаете? Он же — абсурдист! Он пишет свой рассказ! — крикнул молодой поэт.

Легко быть скептиком — сразу получаешься умным. Но кто-то должен вести, осыпаемый насмешками. Некоторые, плюнув, уходили — но куда тут можно уйти? Везде — одинаково. И вдруг после полного отчаяния — со мной осталось только двое друзей — мост через извилистую речушку, и запах травы, и маленькие, затейливые домики Джорджтауна — каждый на свой лад. Значит, если верить, все же можно дойти? Дойти до настоящей Америки, а не той, что для дураков?

Впрочем, вдохнув вольный воздух Джорджтауна, мы пошли назад.

Наши в Нью-Йорке: объятия будущего

И вот — третий мой прилет в Америку. Глухо заложенные уши, пропали все звуки, в том числе и шум самолета, только гулко отдаются в голове звуки глотания. В иллюминаторе все еще облака — и вдруг резкий вираж, и прямо за стеклом ужасающий вид: гигантские небоскребы, торчащие почти горизонтально, зато мост и водная рябь встали торчком. Разворот — и пейзаж этот исчезает. Все крупно начинает дрожать и дребезжать, все вцепляются в ручки кресел. Попытка — сделать так, чтобы падающая с неба стальная гора мирно покатилась по бетонной дорожке. Бац! Мы ударяемся, прыгаем... еще раз... и, прыгая, катимся! Ура!

За стеклом мчатся какие-то дикие кочки, поросшие сухой травой... Прилетели в первый город мира? Не похоже пока: вдали пыльные будки, пейзаж какой-то степной.

Встают, открывают верхние багажники, вытряхивают оттуда пальто... Тут жара, говорят. Что ждет нас в великом городе? Как там наши? Первый приезд — радостные встречи, выпивки на кухне до утра, хохот, песни — все как у нас, никто не сломался! Второй раз — больше по телефону: «А ты как?» — «А ты?»... долгие паузы... Найдется ли в этот раз о чем говорить? Приятна ли им такая ревизия? К тебе бы ездили такие ревизоры: «Ну как ты?» — «Отвратительно!»... но ведь этого не скажешь! Приходится бодриться, улыбаться, что делает мучительную жизнь еще мучительней.

Не бойтесь, друзья! Я все понимаю... понимаю по себе. И если вам неохота будет видеться — я отстану, представив на вашем месте себя: ты-то сам чем можешь похвастаться? То-то и оно. А почему-то в Америке все должны преуспевать — и хвастаться, отчитываться перед тобой. Уймись! Исчезни! Приехал по делу — вот и делай его. И отбрось свои нелепые претензии к живущим в Америке, не вешай на них неподъемное, они живут как-то — и уже хорошо. Спрячь свой блокнот с телефонами, не мучь людей.

Петербургская писательница Вика Беломлинская, живущая теперь в Америке, рассказала мне однажды замысел рассказа «Постричь пуделя». Разные люди встречаются раз в год у парикмахерши, постригая своих пуделей, и невольно мучают друг друга, спрашивая и отвечая на вроде бы вежливый вопрос: «Ну как ты?». У кого-то умер муж или сел в тюрьму сын, у кого-то сорвалась важная работа — и тут вот это докладывай! Постепенно привычка эта — задавать вопросы — уходит, и только один бодрячок продолжает всех спрашивать: «Ну как ты?» Не буду ему уподобляться — тем более и сам я далеко не бодр. На себя посмотри! У них, по крайней мере, не стреляли из пушек по парламенту и цены не повышали в тысячу раз, как у нас!

Мы прошли уже по резиновому коридору, потом — легко, даже удивительно! — через паспортный контроль, таможенник даже не глянул. Потеряли к нам интерес. Что может привезти необычного человек из России? Да ничего.

Разъезжается стеклянная дверь. У стенок стоят встречающие... и меня уже встречают — не радостные друзья, как раньше, — романтика в прошлом! Стоит кудрявый незнакомый парнишка с моей фамилией на листке и смотрит вопросительно на всех. Я прилетел к незнакомым. Увижу ли своих? И — что в них увижу? Наверное, я так страстно хочу увидеть их, чтобы сравнить их жизнь со своею: кто проиграл? Кто выиграл — кто уехал, как они, или — кто остался, как я?

И жадно допрашиваю парня, который ведет меня через раскаленную площадь в прохладный лимузин.

— Ну и жара у вас в мае! Это что же, всегда так? — Начинать лучше с погоды. Подтекст понятен: да, нелегко вам жить тут!

— Это еще что! — простодушно отвечает он, выруливая со стоянки. — Вот летом тут действительно нечем дышать! Стоишь — и через улицу страшно перейти, так все накалено!

— Ну и как же вы? — Вопрос как бы сочувственный, но полный азарта: как тут мучаются они? Так же, как мы, — или больше?

— Да ничего... Терпим! — улыбается он.

Мы едем среди грохочущих скреперов, бульдозеров, спешно строится какая-то параллельная дорога, грязь и пыль. Когда-то СССР называли страной вечной стройки, а оказывается, вечная стройка — это нормально. Жалко, что у нас теперь ее нет.

На обрыве появляются первые патриархальные домики с крылечками, и я взглядом знатока осматриваю их.

— А это как, престижный район?

— Ну что вы? Это же ад! Самолеты грохочут! — улыбается паренек.

Так вот где надо жить, чтобы почувствовать себя неудачником! Впрочем, такого тут полно. Таких четких «районов неудачи», как в Нью-Йорке, у нас пока, слава богу, нет. Но неужели — будут? Как тут. Квинс, Манхэттен, Бруклин, Бронкс — южный и северный, Нью-Джерси. Здесь называешь адрес — и все. С тобой все ясно. Меняется тон, меняется улыбка, которой встречают тебя. Здесь адрес стоит на лбу у каждого, как клеймо. «А какая именно стрит? Вест или Ист?» Все ясно. Да, нелегко это — поселиться в неудаче и увязать в ней за годом год, и потом адрес твой можно будет уже не спрашивать: и так видно, «с какой улицы парень»! У нас тоже будет так — поэтому волнуюсь. Не за друзей я волнуюсь. За себя. Мои нью-йоркские друзья — инженеры, врачи, художники, музыканты (так их звали у нас) — как они устроились? Их адрес! Вот что важно мне. Потому что это вопрос и моего адреса — скоро Америка будет и у нас, не спросившись, всех расталкивая по местам. Мои друзья здесь — это разведчики. Разведчики сурового будущего, пришедшие из нашего сурового прошлого.

Водитель — слышу я — простодушно рассказывает мне, как они растерялись тут поначалу, как оказалось вдруг, что ничего тут нет, к чему мы привыкли и лениво поругивали: бесплатное (почти что) жилье, лечение.

— Потом позвонили вдруг, — рассказывает он, — из одного-то фонда и говорят: можем вам выдать бесплатную страховку на детей! Значит — лечить их можно. Мы так обрадовались!

А до этого было нельзя? Да, все наши тут — безумцы, рванувшие вдруг сюда, почти не представляя, что их ждет. Ну а ковбои знали, что ждет их в прериях? Они — безумцы и храбрецы, первые испытавшие на себе объятия Америки, объятия будущего.

Мы выехали на Ист-Ривер, и за рекой, как горный хребет, встал Манхэттен. Вдруг у водителя задребезжал телефончик. Он послушал — и протянул его мне.

— Вас, — улыбнулся он.

Четвертое измерение

Я сидел в автомобиле, подъезжающем к Ист-Ривер (на том берегу громоздился Манхэттен), и разговаривал по мобильнику с издателем. Но не все, увы, было прекрасно: еще не приступив к литературным делам, мы слегка уже запутались, отношения наши напряглись — началось с того, что он не мог мне назначить место встречи. Как я понял, он тоже сидел в машине, впаянный в такой же автомобильный поток, в каком очутились и мы, и, чтобы рассчитать точное время и место встречи, требовалась чисто нью-йоркская виртуозность.

Вначале я, простодушно обрадовавшись его голосу, предложил для встречи пару мест, которые все знают: здание ООН (оно как раз было перед нами) или шикарный Рокфеллер-центр — мне очень там нравилось... Все это было отвергнуто им с тяжелым вздохом. Наверное, назначать место встречи там было так же глупо, как, например, у статуи Свободы, расположенной на маленьком островке... Но тогда где же? Почему он не ждет меня в офисе? Почему все тут куда-то мчатся? Больше так успевают?

— Дайте трубочку водителю! — уже раздраженно произнес он, будто я был в чем-то виновен.

Да, я был виноват — в том, что приехал. Жизнь ньюйоркцев, в отличие от нашей, более или менее ровной и плавной, — бурная, порожистая река с камнями и водоворотами, в которые никоим образом нельзя попадать. Попадешь — и в свою четко рассчитанную жизнь уже не вернешься. И один из самых страшных для них водоворотов — такой вот приезжий, не понимающий Нью-Йорка.

Я долго его не понимал. Я радостно звонил старому другу, с которым мы когда-то выпили тонну водки, — и вдруг — вместо радости слышал в его ответе откровенный ужас. «Все! Я погиб!» — явственно слышалось в этом вскрике. «Откуда такой ужас? — обижался я. — Ведь мы тоже кое-что понимаем, не из деревни приехамши!» Потом я осознал — что так бы, наверное, испугался я, если бы мне вдруг позвонил покойный дядя, умерший пять лет назад и к тому же известный своей бестолковостью, и предложил бы немедленно встретиться и поговорить по душам... «О чем с ним говорить? По каким душам? Он абсолютно не представляет реальной жизни, да еще и гордится этим, называя свою глупость бескорыстием и романтизмом. К тому же он наверняка придет не в то место и не в то время, как и положено романтику, и придется его ждать и разыскивать, а потом вместо намеченной четверти часа он будет болтать час!» — вот отношение ньюйоркцев к нам, особенно новых ньюйоркцев, которые еще слишком хорошо помнят разгильдяйскую нашу жизнь.

— Алло! — водитель взял трубочку.

— Где вы сейчас? — продребезжал голос издателя.

— Пытаемся въехать в Миддл-таун-тоннель, — ответил водитель.

— Я перезвоню, — сказал издатель и отключился.

Въехав в тоннель, сумрачный и душный, мы встали надолго. Мы попали в железный плен. «Трафик» — одно из популярнейших в Америке слов, означающих вообще-то дорогу, но чаще — такую вот пробку.

И снова трель телефона.

— Где вы? — голос издателя.

— В тоннеле. Стоим, — ответил водитель.

Упреков не последовало — видимо, издатель тоже где-то застрял, сдавленный машинами, пышущими жаром и бензином. Потом вдруг раздался шум движения — но не у нас, а в трубке.

— Ну... я поехал, — произнес издатель и отключился.

Довольно долго он, где-то двигаясь, нам не звонил — не зная, видимо, что сказать. Как я понял уже потом, узнав нью-йоркскую жизнь, он и не мог назначить нам место встречи и дожидаться там: всюду, где можно «причалить», стоит на тонкой ножке счетчик, который надо непрерывно кормить «квоттерами» — четвертаками, и — сколько это протянется? Лучше — ехать и вычислять точку встречи на ходу. Жарким дыханием этого самого большого в мире города пространство, время и деньги сплавлены в какое-то четвертое измерение, в котором ориентируются только ньюйоркцы, и пытаться ввести в него приезжего так же бесполезно, как объяснять закон относительности деревенскому лавочнику. Попробуйте с двух трапеций, раскачивающихся в разные стороны, с разной частотой и разным размахом, прыгнуть навстречу друг другу и поймать руки. Это — Нью-Йорк. Постоянное напряжение! Ничуть не проще муниципальный транспорт: разыскав правильную платформу метро, ты еще должен успеть углядеть на несущемся из тьмы моторном вагоне кучу значков, букв и цифр и сообразить — то ли это, что тебе нужно, не рвануться в вагон вместе с толпой, а удержаться — не то мгновенно и, может быть, даже без остановок, окажешься в страшно далеком и явно опасном конце города и забьешься, как муха, в густой паутине линий... Чтобы выбраться оттуда, нужно будет уже разбираться не в четырех, а в двенадцати значках, выбрав единственно правильный.

На автобусном вокзале нельзя просто сесть в автобус, нужно, гоняя на эскалаторах, найти на третьем этаже ворота четыреста тринадцать — но это только до трех дня, с трех часов отсюда едут в другое место. Напряг американской жизни на порядок больше нашего, ежесекундно приходится решать уйму задач — и это только для того, чтобы приехать, — и тут уже начинаются более сложные дела. Почему они живут так? Необходимость? Или — уже азарт акробатов на трапециях? Думаю — и это, и то. Постоянная напряженность подхлестывает их, не дает расслабиться, позволяет чувствовать себя всегда на пике.

Мы уже пробирались Манхэттеном. Голубой стеклянный небоскреб плавно переходил в небо, в нем отражались облака — и «маленький» небоскреб, стоящий напротив.

— Где вы? — вдруг прорезался издатель.

— На углу тридцать четвертой и седьмой.

— Стойте! Я сейчас к вам приду!

«Приду»? Значит, издатель где-то оставил машину, справедливо решив, что встреча пешехода с машиной на порядок проще, чем встреча двух машин. «А где он поставил машину?» — такого вопроса я тогда еще не задавал, это вопрос из «четвертого измерения», он нам не по уму. Автомобилисты Питера! Наслаждайтесь! Вы пока что живете и ездите в раю!

Вскоре, пахнув печным жаром, дверка открылась, и в салон сел издатель. Он отдышался, и мы кивнули друг другу. Ни на какие объятия и поцелуи не было сил. Такая тут жизнь... А что они имеют за это? — такой вопрос все больше мучил меня.

На том берегу

— Что же такого имеют они за то постоянное напряжение, в котором живут? — этот вопрос задавать ньюйоркцам было неловко, я пытался понять это сам. Мы ехали с издателем «за реку» — в Нью-Джерси, другой штат, за въезд в который надо платить. Платят тут, протягивая руку из окошка авто, довольно часто. Но — за что? В Нью-Джерси, местности почти сельской, живет большинство моих нью-йоркских знакомых — вольготно, не так, наверное, дорого, как в центре, но очень далеко.

Первый раз я ехал «за реку», в Нью-Джерси, по высокому, могучему мосту Вашингтон-бридж: размах, простор, мощный Гудзон, намного шире Невы, крохотные белые кораблики далеко внизу, на ряби воды. Сила, красота!

Сейчас, похоже, мы выбрали другой путь: покружив между закопченными зданиями промышленно-складского типа, мы с толпой машин втягивались в душную дыру тоннеля. Теперь так: прошло уже время восторгов, все диктуется необходимостью, экономией времени и бензина. Это в первый свой приезд я то и дело откидывал челюсть — и потрясения, честно скажу, были не всегда радостными. Тогда, в тот приезд, я увидал, как живут тут наши, — и поначалу был потрясен.

Игорь, уехавший из писательского дома на канале Грибоедова, оказался в зарослях нью-джерсийской хилой растительности, в каком-то дачном домике, похожем на те, что остались в Комарове после десятилетий советской разрухи. После бурной, не всегда гладкой (он уехал как раз в разгар политического раскола), но все же огромной литературной жизни Игорь оказался на крохотном островке (я бы сказал, «на заимке») — хозяином и единственным работником издательства, издававшего исключительно наших — и для наших же (тут имелась в виду литературная компания, а отнюдь не русские эмигранты, приехавшие сюда не затем, чтобы читать). Как же он решился — замирая, думал я. Или не знал, что его ждет здесь такое, думал — будут носить на руках? Пока что внимание американского общества ограничивалось лишь регулярным взиманием платы за домик, который после огромного писательского дома на канале Грибоедова, насыщенного страстями, мифами, бурным общением, выглядел печально. Так ли уж страшно было там, чтобы взять и оказаться здесь и почувствовать наконец, что такое — в действительности — страх и ответственность? Даже домик этот, оказывается, не его: если не будешь помесячно возвращать ссуду банку — вылетишь и отсюда!

— Каждый день, — говорил Игорь, — лезу в почтовый ящик с ужасом и надеждой. — Что-то там? Чек? Или — штраф? Или — повестка в суд по иску какого-нибудь автора? Все тут непрерывно судятся, словно сошли с ума!

Да — и бывшие друзья перестали тут быть друзьями. Америке, как выяснилось, нужен только один русский гений — больше не надо. И началась — борьба. Это раньше мы были все вместе, любили друг друга, и враг у нас был общий — КПСС. Уютное было время, оказывается. Помню, Аксенов, любимый наш писатель, говорил: «Были тут в Питере, у родителей Бродского, отмечали его день рождения. И Ося из Нью-Йорка звонил, радовался». Аксенов буквально сиял! Переехав наконец в США, к любимому Осе, он получил от него по всем правилам американского бокса зверский нокаут: Ося презрительно отозвался о своем бывшем друге. И первым Аксенов больше не стал. Первым — и единственным для американцев — стал Ося. И приобрел среди наших эмигрантов почтительно-насмешливое прозвище: «В багрец и золото одетая лиса».

Замечу, кстати, что, получив Нобелевскую премию и славу, Бродский вовсе не расцвел материально: вспоминаю его ржавое авто (он ездил в таком не только ради снобизма), потертую курточку, усталый вид и, главное, постоянную гонку по стремительным американским «хайвеям» с лекции на лекцию. Добродушнейший поэт Володя Уфлянд, не раз бывавший у Оси в гостях, говорил улыбаясь: «Честно скажу, такой жуткой квартиры, как у нобелевского лауреата, в России я не встречал». Да — в те годы мы уже не жили в таких полуподвальчиках, в каком жил Иосиф в богемном Сохо на Мертон-стрит. А я в тот приезд жил в избушке у Игоря и смотрел на его жизнь с ужасом — и уважением. Они выбрали это. Видимо, свобода, самостоятельность, независимость, свое дело, в котором никто тебе не указчик, — важнее всего. Они выстояли.

В девяносто седьмом я снова оказался в Нью-Джерси, на этот раз у друга Саши, на солнечной террасе, выходящей на Гудзон.

— А нынче все равно, где стоит твой компьютер, все передать можно мгновенно в ту же Москву, — улыбался, разомлев на солнышке, Саша.

Я бы сказал, что не совсем «все равно». Отсюда даже лучше: мнение людей, вылезших из советского болота и рванувших сюда, ценилось выше. Там — осталось старое, а здесь — победило новое. В тот год именно Саша решал, «ху из ху» в русской литературе, и оценки его были суровы.

— У меня тут Параджанов сидел, — говорил Саша (в те годы у него бывали все: наш человек в Нью-Йорке), — смотрел за реку на Манхэттен и восхищался: «Это же горы! Кавказ!» ...А вон видишь — торчит шишечка над домами? Огромный католический собор: Рокфеллер купил его во Франции и перевез туда. Там, кстати, самый жуткий райончик Гарлема! — усмехался Саша. — А вон видишь — яркие вспышки, у самой воды? Самый крупный в Нью-Йорке мусоросжигающий завод.

Приятно было осознавать, что все это беспокойство там, вдали, за рекой... так же как и многие прежние тревоги. Приятно было у Саши на террасе тогда...

А теперь, кстати, та часть Нью-Джерси, в которую мы выехали из тоннеля, как-то тревожила меня. На железных номерах здешних машин выдавлено «Гарден стэйт» («Садовый штат»), но садом пока что и не пахло. Пахло другим. Шоссе-виадук летело над каким-то ржавым болотом с тухлой травой. И издатель, сидящий рядом, был мрачен и молчалив. Вот под нами прогрохотал товарняк, и снова потянулись хляби.

— Крупнейший завод лекарств! — наконец подал голос издатель, указав на высокие трубы за длинным забором.

Да-а. Я и сам уже что-то такое ощущал: не зря американцы между собой называют Нью-Джерси «штат под мышкой»... дышится не очень легко. Я, конечно, догадывался, что работа в Нью-Йорке с русской литературой — дело нелегкое. Но что вот таким образом обстоит дело... Куда меня занесло?

Город-сад

Между тем пейзаж вокруг начал меняться: замелькали маленькие деревянные домики, выстроившиеся в узенькие, трогательные «стрит», повеяло патриархальностью, покоем. Машины, разбегаясь в эти улочки, исчезали, и вот мы уже ехали в тишине.

Пошли луга, леса с мощными дубами, накрывающими своими ветвями широкие поляны. Дома попадались реже, но они, в стороне от шоссе, за газонами и клумбами, выглядели все шикарней: каменные особняки в вычурном «колониальном стиле» или в староанглийском стиле Тюдор. Вот, оказывается, что имеют американцы за свою изнурительную работу! Разумеется, настоящие американцы и — за настоящую работу. Мой издатель тоже расцвел, как и местность вокруг. Просто — я рано запаниковал — ему не нравилась, как и мне, тяжелая дорога... а здесь — все хорошо.

— Вот это, — он показал на серый каменный замок в староанглийском стиле, — наша деревенская школа! — Он улыбнулся.

Сияющая блондинка, ступив с тротуара на проезжую часть, подняла какой-то кружок на палке, и мы притормозили. Дорогу, беззаботно болтая, переходила толпа малышей. Они прошли, блондинка благодарно улыбнулась нам, и мы поехали дальше.

— Здесь, кстати, учатся два моих старших сына, — гордо сказал издатель.

— Школа частная, разумеется? — демонстрируя свое знание зарубежной действительности, сказал я.

— Ну почему же — сразу частная? — усмехнулся он. — Обыкновенная. Муниципальная. — Взгляд его, однако, выражал самодовольство.

Я огляделся. Все ясно. Действительно, зачем здесь частная, платная школа? В этом раю и муниципальная школа наверняка замечательная.

— А это, — он указал на стеклянный дворец, — гимнастический зал, мой средний сын по вечерам занимается здесь гимнастикой. Кстати, тренирует его бывший олимпийский чемпион с Украины.

Это, наверное, закономерно. Где же и быть бывшим олимпийским чемпионам, как не здесь?

— А вот это, — он показал большое здание на обрыве, над райской долиной, — наша больница.

Да, и дорога в рай тут уютная. Потом, как показалось мне, мы вовсе заблудились в лесу, ехали по узким дорожкам в буйных кустарниках, свернули еще раз, еще — и остановились у каменного замка, увитого плющом. Снова школа?

— Выходим, — улыбнулся издатель.

— Это... ваш дом? — произнес я. Мое изумление явно ему понравилось. Мы вышли. Пахло скошенным сеном. В тихой, неподвижной жаре стрекотали кузнечики... Что же такое я должен тут написать, чтобы соответствовать этому?

— Не стойте... входите. — Издатель явно был счастлив.

Мы вошли в мраморный холл с кожаной мебелью и светлой деревянной лестницей на второй этаж.

— Ваша комната наверху...

Мы стали подниматься по лестнице. Я озирался. Взгляд скользил по сияющему деревянному полу второго этажа, коридоры расходились во все стороны, заканчиваясь стеклянными террасами, полными цветов. Да-а... сегодня еще я ехал в душном питерском метро, и вот — сегодня же — здесь. Ну и день! Самый длинный — и самый непохожий на все, что было раньше со мной.

— Располагайтесь. — Он приоткрыл тяжелую деревянную дверь. — Скоро приедет жена, будем обедать.

— Я бы хотел принять ванну.

— Там все это есть, — улыбнулся издатель.

Там действительно было все. Потом я рухнул на широкую койку. Какой удобный, мягкий матрас! Какой воздух льется из окна!

Потом — этот бесконечный день наконец-то клонился к вечеру — мы обедали на террасе, выходящей на «бэк-ярд» — задний двор, стриженую лужайку, окаймленную седыми ивами. Стройная, моложавая жена (мать троих детей!) хлопотала над «барбекю» — американской шашлычницей. Становилось сыровато, прохладно, и мы надели свитера. Дневная усталость стекла с нас. Хозяин тихо наслаждался: большой, удобный дом, веселая, бодрая жена, трое ладных сыновей в возрасте от шестнадцати до года. Жена подала шашлык, и мы выпили по рюмочке русской горькой. Оказывается — вот и так наши тут живут!

Судя по тому, как и где живет мой издатель, издательство — особенно русских писателей — отнюдь не главный его бизнес. Уехал из Москвы, как он сказал мне, лет десять назад... и вон как поднялся!

Да, москвичи — это вам не петербуржцы. Разница чувствуется даже в Америке... причем в Америке особенно. Он часто приезжает в Россию — бизнес его как-то связан с нами. Выходит, и от России, — я снова огляделся, — может быть немалый прок?

...А еще говорят, что в Америке не поют птицы! Недавно наш классик, долго проживший в Америке, жаловался в интервью знаменитому нашему режиссеру, что в Америке не поют птицы. В ту ночь я буквально проклинал себя за свою доверчивость, а заодно и птиц. Пели не смолкая, посменно — одни... после другие... а вот это, кажется, соловей.

Потом я слегка задремал — и проснулся от дикого вопля. Кто-то кому-то явно перегрызал горло, и тот вопил, захлебываясь кровью... Еще одна особенность загадочной американской жизни, подумал я.

— Поют! Еще как поют! — улыбаясь, подтвердил хозяин, когда мы завтракали на кухне, копирующей кухни римских патрициев. — Друзья приезжают на уик-энд из Манхэттена — не могут спать! А мы уже как-то привыкли, спим!

До этого я наблюдал из окна благостную картинку американской жизни: сначала мама увезла на своей машине среднего сына, потом старший сам уехал на своей. Младший, веселый и кудрявый, сидел с нами на стульчике с подставкой для тарелки, и интеллигентная няня (бывший детский врач из Белоруссии) кормила его с ложечки. Хлопец гулькал и улыбался.

— Извините... а что за страшный крик был ночью? — не удержался я.

— А-а, — улыбнулся довольный хозяин, — это еноты подрались — сейчас у них драки. А недавно вот тут, перед террасой, двое оленей пронеслись — хорошо, что на лужайке никого не было... Нет, не ходи туда — еще сыро! — остановил он своего хлопчика и пояснил мне: — У нас тут автоматический полив лужайки — сегодня мы заказали на семь утра, еще не просохло.

Да, я слышал сквозь сон шуршанье — думал, что это дождь.

Интересно, а существует что-нибудь такое, чего тут нет?

— Поехали? — хозяин встал.

Ну что же — пришла пора отрабатывать всю эту роскошь.

Счастливчик

Мы с моим издателем молча поднимались в его контору на двадцать седьмом этаже огромного офис-билдинга, занятого самыми разными, но в основном солидными, состоятельными компаниями. За несколько дней знакомства отношения наши как-то не потеплели. Возможно, что он считал слишком чопорным меня. Вероятней всего, нам не хватало какого-то общего знакомого, который бы знал каждого из нас как хорошего, веселого человека и мог бы как-то расшевелить нас. И вдруг — такой человек явился. На седьмом этаже лифт звякнул, двери его разъехались. Рядом с дверью, оказавшейся перед нами, сияла золотым светом доска, на которой была выгравирована надпись (даю ее в русской транскрипции): Валери Молот.

— Валера Молот? Вот это да! — поразился я.

— Вы знаете Валерия Молота? — уважительно произнес издатель.

— Ну! С юных лет! — воскликнул я радостно.

— Тогда давайте, зайдем к нему? — обрадовался издатель. Видно — он чувствовал то же, что и я: необходим человек, который бы нас сблизил.

Валера Молот — один из тех, кто вдруг исчез в пучине заграничной жизни, как нам долгие годы казалось, — навсегда. И вот — объявился, и в хорошем месте объявился! Понятно, что сильно волнуешься, когда возвращаются люди, ушедшие, казалось бы, навсегда. Что-то вроде возможности загробной жизни мерещится тут. Валера! Маленький, горячий, всегда чем-то взволнованный, говорящий, несмотря на сильное з-заикание, много и страстно — о том, о чем все мы говорили в шестидесятые, — о свободе, о невозможности дальше жить в тоталитарном обществе, о Пастернаке, Платонове, Бердяеве! Разговоры наши, в основном, оставались разговорами, и Валера, как и все мы тогда, выглядел восторженным балбесом. Но — человек сделал рывок, в отличие от других прочих, и теперь золотая доска с его именем сияет в одном из самых престижных зданий Нью-Йорка!

— Валерий Молот — один из самых известных адвокатов, — сказал издатель. — В основном, конечно, он помогает эмигрантам из России как-то прижиться здесь, пытается внушить им уважение к законам, что в России было не принято. Но здесь-то нормальные законы.

Я уже почувствовал, что им очень важно согласие с тем, что в Америке все лучше, и подобострастно кивнул.

Мы открыли двери и вошли в приемную.

— Могу я вам чем-нибудь помочь? — сразу распознав в нас русских, спросила секретарша, тоже явно русская.

— Не могли бы мы увидеть сейчас господина Молота? — осведомился издатель.

— Как о вас доложить?

— Скажите, что его хочет видеть Валерий Попов, — издатель выставил вперед меня, наверное, чтобы в случае отказа не подорвать свою репутацию: уж лучше мою. Какое значение имеет моя репутация здесь? Через два дня я уезжаю — а ему еще тут жить да жить. А мне — ничего. Тем более, получилось так, как опасался издатель.

Секретарша ушла и вернулась слегка смущенная:

— Извините, господин Молот не может сейчас принять господина Попова. Он просит зайти после шести.

Ну ясно — когда его уже здесь не будет! Мы молча поднимались в лифте. Да, навряд ли я повысил в глазах издателя мой престиж. Лишь восторженный идиот, остановившийся в своем развитии еще давно, может решить вдруг, что старое и ненужное знакомство может играть в Америке какую-то роль! Здесь все другое. Может, они в Америку уехали для того, чтобы избавиться от таких идиотов, как я. Все нормально.

Мы вошли в офис издателя на пятьдесят седьмом этаже, сели у окна и стали разговаривать о наших делах. Под окнами, как предгорья, громоздились небоскребы — вот идет гряда небоскребов пониже, за ними гряда — повыше, а вот самые новые, кажущиеся какими-то безжизненными в броне стекла и уходящие в небо. На крышах стареньких, невысоких небоскребов стояли большие черные бочки с трубами — как мне объяснили, с водой на случай пожара. Разговор наш шел туго. И это естественно: я сам только что убедился, что прежнее, российское не имеет тут никакой цены — так же, видимо, как и мои литературные произведения... здесь иначе все!

И вдруг дверь в комнату распахнулась и влетел Валера. Он почти не изменился, лишь слегка посеребрились его черные жесткие кудри, и еще — на нем был роскошный костюм и галстук. Но не изменилось главное — он был такой же горячий, безумно возбужденный и сильно заикающийся.

— В-валера! — он протянул ко мне свои маленькие ручонки. — Из-звини — с-сразу не в-врубился, что это т-ты! И вдруг — м-меня как под-дбросило!

Меня тоже «как подбросило», и мы обнялись. Потом я оглянулся на издателя: правильно ли мы делаем, не нарушаем ли законов поведения в американском офисе? Но в глазах издателя я увидел счастье: наконец-то что-то человеческое появилось в этом Каменном госте (имелся в виду я).

— Все! Пошли! Я забираю его! — безапелляционно, как всегда, проговорил Валера. — Сейчас я закончу с клиентом, потом я покажу тебе город, потом мы будем иметь обед.

«Иметь обед»... все же что-то иностранное появилось в его речи, но в основном он не изменился — лишь как-то перелетел с питерских улиц в этот небоскреб.

— Все! Сиди здесь и жди! — он усадил меня в приемной. Секретарша, видя, что мы вошли с ним в обнимку, улыбалась радостно и слегка виновато: не обижаетесь на меня? Да нет, все прекрасно! — я тоже радостно улыбался.

Все же наша питерская дружба значит кое-что и в мировом масштабе! За дверью слышались голоса. Глухая, сбивчивая русская речь клиента, потом пауза — и радостное восклицание Валеры: «Тогда мы сделаем так!» Потом долгая неразборчивая, виноватая речь клиента — видимо, он делился ошибками, которые он тут совершил. Пауза... и бодрое восклицание Валеры: «А тогда мы сделаем так!» Очень нескоро они вышли, счастливые и слегка распаренные. Крохотный Валера обнимал огромного клиента бомжеватого вида нежно и слегка покровительственно.

— Ну, а теперь мы с вами должны молиться, чтобы все получилось хорошо! — взволнованно произнес Валера, и клиент вышел.

Постепенно я начал понимать, почему именно он, Валера Молот, приехав сюда нищим, заикающимся и никому не нужным, стал здесь крупным адвокатом, к которому люди мечтают попасть. Да, конечно — эта бешеная его, не знающая удержу энергия, невероятное еврейское упорство, обстоятельность и добросовестность. Но главная причина его успеха, как я понял сейчас, — вот эта нежность, с которой он провожал клиента, явного неудачника — он действительно любил его и искренне переживал: тут не обманешь! Поэтому и клиенты идут именно к нему. Да, действительно, Америка — правильная страна: люди здесь преуспевают и богатеют благодаря положительным качествам, а не благодаря отрицательным, как у нас.

— Все! Пошли! — он обхватил меня за талию. — До завтра, Любаша! — кивнул он секретарше, и та покорно кивнула: такому вулканическому мужчине, как он, женщины не перечат.

Мы вышли на 34-ю стрит. Солнце, спускаясь, кидало зубчатую тень от небоскребов разной высоты. Было душно, почему-то пахло калеными семечками, но толпа была оживленная, радостная и добрая. Люди были самые разные: белый аристократ в безупречном костюме и галстуке и рядом — мулат в грязной майке и шортах. Но, случайно задев друг друга, они улыбались друг другу одинаково радушно.

— Ты понял, что это за город? — воскликнул мой Вергилий, и я, конечно же, радостно кивнул. Отвечать на его восторг вполнакала было просто бесчеловечно: я тоже сиял, как мог.

— Тогда пошли! — Он подтолкнул меня в спину, мой слишком медленный ход не устраивал его: он дарил мне такой город! — Начнем с азов! — слегка снисходительно произнес он. Эта дикая самоуверенность, слегка удивительная в этом маленьком, заикающемся человеке, не исчезла и даже возросла: он, конечно же, был абсолютно уверен, что до него никто не смог толком показать мне этот удивительный город, по-настоящему это может сделать только он! Ну что ж — эта безграничная самоуверенность и привлекает клиентов, и помогает ему выигрывать дела! Мы подошли к спуску в подземный переход и спустились на одну ступеньку.

— Так! Стой! — завопил вдруг Валера. — Щупай стенку!

Я растерянно шарил рукой по абсолютно гладкой поверхности.

— Да не здесь! — раздражаясь моей бестолковости, вскричал он. — Вот! — он рывком подвинул мою руку.

— Да... какие-то пупырышки, — пробормотал я.

— Пупырышки! Это азбука Бройля, для слепых! Сколько здесь пройдет за день слепых!? Один из ста тысяч? Может быть, даже ни одного. Но это здесь есть! — гордо произнес Валера. — Ты понял, какая это страна? Конечно, ты скажешь (почему обязательно я?), что слепой спокойно может спросить и у прохожих, что это за переход. И в этой стране, ты можешь быть уверен, ему не только подробно все расскажут, но и переведут его!

Я хотел было сказать, что и у нас тоже иногда переводят слепых, но Валера, вскинув маленькую ручку, остановил мою речь.

— Но! — воскликнул он и, слегка сбавив пафос, повторил уже мудро и взвешенно. — Кто-то может подумать, что слепой, спрашивая, унижает себя — а может быть, ему не хочется унижаться? Вот! Щупай! — он заставил меня снова щупать пупырышки.

— Мд-а-а! — проговорил наконец я.

— Ты понял? — произнес он, слегка обессиленно, что немудрено было после такой вспышки. Под землей мы прошли молча, но как только поднялись на жаркий, раскаленный солнцем угол, последовала новая вспышка энергии, даже более яркая.

— Вот! Смотри! Ты видел!? — он торжествующе показал на огромного, почти обнаженного негра, с добродушной усмешкой сидевшего на асфальте недалеко от ступенек. Из одежды на нем, кроме плавок, была еще какая-то табличка, обрывок картонки с кривой надписью карандашом. — Ты способен понять, что там написано?

Я напрягся.

— Тейк ми оф... фо ту долларз?.. Можешь послать меня... за два доллара?

— Точно! — произнес Валера. Он быстро подошел к негру, они о чем-то побалагурили, и Валера, торжествуя, вернулся. Два доллара, правда, не дал, но он же и не послал его подальше, как предлагало объявление? — Понял теперь? Человек почти голый сидит в центре Нью-Йорка — и никто — заметь, никто, не делает ему замечаний, а уж тем более не унижает его: о таком тут давно никто не слышал. Человек предлагает послать его за два доллара подальше, и притом не чувствует ни малейшего унижения! Здесь все абсолютно равны. Я, преуспевающий адвокат, и он, нищий негр, только что поговорили на равных и расстались приятелями! Ты это заметил?

— Да-а-а! — уже привычно восхитился я.

Мы подошли к огромной стеклянной коробке — Пенсильвания-билдинг — и сошли в подземный гараж. Он подал квиток дежурному в лампасах и позументах, и тот быстро пригнал из какого-то глубинного этажа (тут, кажется, семь этажей вниз, небрежно сказал Валера) машину моего друга: огромный, молочного цвета «Линкольн». И мы поехали по нью-йоркским улицам, забитым оживленными толпами: все стремились куда-то, несмотря на испепеляющую майскую жару.

Мы выскочили на мост через Ист-ривер и въехали в низкоэтажный Бруклин. Как пояснил мне Валера, ерзая на сиденье, мы едем по Оушн-вей (Океанский путь), главной улице Бруклина. Улица была широкая, тенистая, за деревьями стояли маленькие одинаковые домики, вроде тех, что строили у нас после войны пленные немцы. Прохожие были на удивление одинаковые: несмотря на жару, в душных черных костюмах, в черных шляпах, с длинными завитыми пейсами, похожими на пружины, свисающими из-под шляп.

— Это ортодоксальные? — со знанием дела произнес я.

— Нет! — воскликнул Валера, почему-то радостно. — Это так называемые «пейсатые», чем-то они не согласны с ортодоксами, а те не одобряют их! Тут столько всего, что даже я не разбираюсь! — с веселым отчаянием он махнул маленькой ладошкой.

И наконец мы приехали на Брайтон-Бич, в знаменитую русскую нью-йоркскую колонию... погуляли по широко известной по фильмам Брайтон-Бич, широкой темноватой улице под железной крышей, по которой грохочет надземка, и наслаждались русской речью с южным акцентом. Зашли в книжный магазин. Да-а... когда-то везли лучшие наши книги из Америки — теперь тут на всех полках мы, сплошь наши издания! Ура.

И по узкой боковой улочке мы вышли к океану. Вдохнули простор.

Пока мы ехали через громадный Нью-Йорк, уже стемнело, и за гладким пляжем висела огромная тьма, в которой можно было увидеть мерцающие огоньки самолетов и кораблей.

— Вот так, — Валера махнул туда рукой — И все! И вплоть до самой Европы — ничего!

Мы помолчали.

— Вот! А теперь мы пойдем с тобой в ресторан. Не волнуйся — я тебя приглашаю!

Мы прямо с пляжа зашли в ресторан «Татьяна».

— Вообще, тут не так просто сесть, но меня здесь знают! — сказал он. И действительно, официант, мелко кланяясь, провел нас за очень удобный столик на возвышении. Я огляделся. Судя по самодовольным лицам вокруг, их тут тоже «знали» и весьма уважали.

— А теперь разрешите, — донеслось снизу, — поднять тост за нашего уважаемого...

Я пригляделся — и чем-то родным и забытым повеяло... Восьмидесятые наши годы, фактически не изменившись, перенеслись сюда. Так же вот было принято тогда отмечать все подряд целым учреждением или магазином, и такие же вот пышные женщины с высокими прическами царили за столом. Начался концерт — и сходство еще усилилось. Певцы были все сплошь «советские» родные, привычные, похожие то на Лещенко, то на Гурченко. Потом был объявлен акробатический этюд... свет драматично, таинственно, многообещающе погас, потом луч прожектора вырвал из тьмы изогнувшуюся девушку-змею в блестках. Разрешенный акробатический этюд, с запрещенными, а потому особенно сладостными, элементами секса. Валера даже привстал от волнения, зал следил за этюдом, замерев, иногда взрываясь аплодисментами. Господи — я чуть не плачу! Ушедшие, казалось, навсегда, восьмидесятые годы! У нас такого нигде не найдешь, у нас в самой глухой провинции такие бушуют стриптизы, от которых эти почтенные дамы выскочили бы возмущенно. Удивительная вещь! Люди эти уехали из Советского Союза, а мы в нем остались, но теперь Советский Союз сохранился лишь здесь — у нас и следов прежнего не осталось!

— Ты понял, какая грудинка? — прорезался Валера.

Грудинка была действительно — восхитительной. Да — эти люди исполнили свою мечту! Но — мечту восьмидесятых. Будущего, которое наступило у нас, они не знают, теперь у нас и мечты-то совсем другие... но им и так хорошо. Уже на выходе нас догнал официант и спросил: он что, обидел нас чем-нибудь? — и когда мы сказали, что нет, спросил довольно грубо — почему же мы тогда не дали ему на чай. Ностальгия по 80-м отпустила меня.

Потом — я уже задремывал — мы летели по какому-то многомильному мосту над черным океаном — Валера переговаривался по мобильнику с моим издателем, пытаясь, как честный человек, вернуть меня ему... но что в этой громадной вселенской тьме мы найдем маленькую деревеньку в глубинах Нью-Джерси, не верилось. Мосты разветвлялись, переплетались, даже старый ньюйоржец, мой друг, сидел напряженно, считал, шевеля губами, мелькающие повороты, но все же просчитался, мы съехали не туда, и в конце концов выяснилось, что мы мчимся с бешеной скоростью в обратном направлении.

— Ладно! Поедем ко мне, — сдался Валера.

У него дома, как когда-то, мы проговорили на кухне всю ночь. Уютная, типично русская жена поставила нам закуску, посидела и, не выдержав, ушла спать, а мы все вспоминали и вспоминали: «А Жидков — знаешь кто?»...

Потом он повел меня в комнату для гостей... Ну, как квартирка? — спросил он. Я восхитился, хотя мог бы сказать, что это — наша квартирка, типичная квартира интеллигента восьмидесятых, захламленная книгами, старыми вещами... У нас уже «новые» понастроили таких хором! Правда, жить там, на мой взгляд, абсолютно нельзя. А здесь я заснул как дома.

Наутро мы ехали на работу в электричке, сев на маленькой станции в зажиточной части Бронкса, состоящей из маленьких домиков в зелени.

Валера снова был возбужден:

— Ты видишь, что написано на стене? «Пожалуйста, не разговаривайте громко по мобильным телефонам, не беспокойте соседей!» Вот так вот!

Потом мы торопливо завтракали в кафе на первом этаже его офис-билдинга, и Валера тыкал маленьким пальчиком:

— Ты видал? Све-жайшие булочки!

Я чуть было не сказал ему, что теперь свежайшие булочки есть и у нас... Но зачем сбивать настроение счастливому человеку?

Потом Валера стоял в холле возле огромного негра в комбинезоне и строго показывал ему пальчиком на перегоревшую лампочку возле лифта.

В последний мой день в Америке мы оказались на высоте — на огромной высоте смотровой площадки Торгового центра. Под нами было триста этажей. Вдалеке мост перелетал залив. Под нами, на страшной глубине, среди хмурой ряби воды, зеленела крохотная Статуя Свободы. Надо быть безумцем, чтобы подниматься так высоко! — мелькало ощущение. Это же страшно!

Как страшно, наверное, было падать оттуда одиннадцатого сентября!

ИСЧЕЗАЮЩИЙ ПЕТЕРБУРГ

Литературный Невский

Для большинства появившихся в Петербурге Невский начинается с Московского вокзала. Так начался он и для меня — что характерно, еще до моего рождения. В 1934 году мой отец, который моим отцом еще не был, решил бросить учебу и уехать из Ленинграда. Он уже взял билет на поезд. И... опоздал. Чуть-чуть. Он говорит, что бежал за поездом и почти уже достал до поручней последнего вагона. Всего несколько секунд, несколько сантиметров отделяли меня от небытия. Но — до поручня он не дотянулся. К счастью для меня. Вернувшись в общежитие, он увидел денежный перевод от друга, остался, закончил учебу и встретил мою мать. Так что для меня Невский начинается неплохо.

И не только для меня. Эта главная духовная магистраль нашего города набита сюжетами, дышит литературой. Еще Гоголь справедливо заметил, что даже самый простой человек, выходя на Невский, немножко сочиняет себя, свою эффектную роль — он понимает, что здесь на него смотрят, и он должен быть в образе, во всяком случае — в форме. Помню знаменитую «Сосисочную» недалеко от вокзала — туда многие ханыги ходили утром опохмеляться. И помню, как меня потряс там один бродяга — и не лохмотьями, не сизым лицом (это мы уже видели), а тем, что под мышкой у него была книга: «Как закалялась сталь». Видимо, он искал для себя высокий образ.

Я, как и многие ленинградцы-петербуржцы, стал ощущать себя, чувствовать, видеть со стороны именно на Невском: где же еще? Он — витрина.

Рядом с домом, где я тогда жил, был какой-то заводик, и мы с друзьями-школьниками, холодея от страха, вбегали туда, в какую-то кладовку, и торопливо напихивали в карманы обрезки какой-то мягкой технической ткани. До сих пор чувствую ее на ощупь... видимо — байка. Но дело было не в самой материи, а в ее цвете. Тогда заканчивалась серая сталинская эпоха — и таких цветов, как имели эти клочья, не было нигде. Неприлично желтый. Нежно-зеленый. Недозволенно-розовый. Мы ясно чувствовали, что это запрещенные цвета — нелепо было думать, что современная суровая эстетика такие цвета допустит — в одежде или хотя бы в чем-то. Эту запретность мы ощущали очень сладко: пожалуй, мы чувствовали, что нарушаем не только суровую сталинскую эстетику, но и какую-то еще — и это придавало нашим действиям особую остроту. Мы не просто воровали — мы воровали то, что в нормальном обществе даже видеть нельзя. А мы собирались эти шарфики надеть! Не сразу, конечно. Но наконец, решившись, мы собирались небольшой компанией, чувствуя свою обреченность, и шли. До Невского мы несли наши «знамена» спрятанными: ходить так по обычным улицам было глупо и ни к чему! Но где-то на подходе к Невскому мы заходили в парадную, делали глубокий вдох... и выходили уже в этих невероятных шарфиках. Конечно, в них можно было появиться только на Невском — а где же еще? — в зоне риска, в зоне творчества. До сих пор помню то ощущение, отсвет того запретного цвета у себя на щеках и взгляд на встречных: ну как? Невский тогда был Бродвеем, дорогой стиляг, людей отважных — их выкрутасы вряд ли повторимы в другой стране. Именно они вернули городу, после долгого перерыва, почти утраченный им иностранный акцент. Но, глядя на них, я чувствовал отчаяние: нет — и им, смелым новаторам, наши цвета не подходят, кажутся дикими. Еще тогда я впервые ощутил тоску, неприкаянность творчества... снова — не то!

Наверное, мои ровесники помнят мутные зеркала витрины на углу Невского и Литейного. Все наше поколение, сочиняя себя, смотрелось в них. Смотрел и я: тусклое отражение, жалкий, почти невидимый шарфик — и тьма, пустота вокруг тебя. Сколько надо сделать, чтобы заполнить эту пустоту, чтобы тебя наконец увидели! Сделаешь ли? И с чего ты вдруг решил, что можешь что-то?

Дальше я шел уже на дрожащих ногах: все пропало, в очередной раз провалилось. Ты — никто. Тебя — нет и не будет. Бойкие друзья, храбрившиеся на подходе к Невскому, по одному отставали, отчаявшись, и ты шел один. Особо остро неприкаянность чувствовалась на Аничковом мосту, где одиночество твое становилось уже окончательно-бесспорным, а резкий ветер с Фонтанки вышибал слезы. Как же я потрясен был, когда через десять лет прочел стихотворение, написанное давно — но точно про это состояние и даже про это место!

Чернели грубо баржи на канале,

И на мосту, с дыбящего коня

И с бронзового юноши нагого,

Повисшего у диких конских ног,

Дымились клочья праха снегового...

Я молод был, безвестен, одинок.

В чужом мне мире, сложном и огромном,

Всю жизнь свою я позабыть не мог

Об этом вечере бездомном.

И я не мог позабыть! Оказывается, Бунин на том самом месте испытывал те же самые чувства, что и ты! Близость, в которой ты оказываешься с гениями на Невском проспекте, не существует больше ни на одной улице мира, поэтому Невский — самый гениальный проспект.

А вот здесь — шаг назад с Аничкова моста, на углу Невского и Фонтанки, Достоевский, по его словам, пережил самый счастливый момент в жизни — выйдя от Белинского, который с восторгом отозвался о «Бедных людях». Вот — на этом самом углу...

А чуть дальше, при спуске с Аничкова моста вперед, у Лавки Писателей примерно через сто лет был счастлив я — увидев, как, выйдя из Лавки, девушка вслух читает мою книгу своему кавалеру, и они смеются. Этого уже не забудешь никогда. Я подумал в тот момент: а не прыгнуть ли мне сейчас в Фонтанку и не утонуть ли? — ведь более счастливого момента в моей жизни не будет! И был прав.

Литературная теснота, царящая на Невском, упоительна, а возможность чуть не на каждом шагу ощутить гения делает всех петербуржцев слегка гениальными. Вот из этой Лавки Писателей мы впервые в своей жизни, более того, вообще впервые за последние полвека вынесли книги Платонова, Мандельштама, Хармса. Чудное заведение!

А если пройти немного вперед, то явится заведение не менее важное в литературной жизни — гостиница «Европейская». Недавно журналистка спросила меня: «И вас пускали туда?» А как же! Я истратил там свой первый гонорар — сорок рублей за маленький детский рассказ. И как истратил! Был взят отдельный кабинет в бельэтаже над большим залом, там, где летит на витраже Аполлон на тройке по розовым облакам. Были — Андрей Битов, будущий русский классик, Миша Петров, будущий дважды лауреат Госпремии в области физики — и пять манекенщиц. И нам хватило денег! Счастье поколения шестидесятников в том, что мы застали уникальную эпоху, которая не повторится больше никогда: полная свобода духа неотразимо сочеталась тогда с тоталитарной жесткостью цен, и мы могли — тогда еще могли — эту свободу духа как следует отметить. Потом пришла и свобода цен — и все рухнуло. А тогда — и Бродский, и Довлатов, и Горбовский, и Соснора, и Кушнер успели вкусить эту сладость. Может, потому поколение шестидесятников и вышло таким нахальным и многого достигло: юность наша прошла не в подворотне, а в лучшем ресторане Санкт-Петербурга. И это мы вернули легкий и ироничный стиль жизни и письма, до нас запрещенный.

Выйдя из «Европейской», где прежних результатов, увы, уже не достичь, мы вскоре оказываемся на канале Грибоедова. И снова — цитаты. В голубом доме Энгельгардта шумит лермонтовский «Маскарад». А за мостом, под куполом Дома Книги, литература поднималась вверх по этажам. Здесь ходили Олейников, Введенский, Заболоцкий, Зощенко, Хармс. А за углом чуть дальше виден писательский дом — где жил, например, Зощенко. Рассказывают, что однажды Катаев, «заложив» Зощенко, приехал в этот дом и встал у дверей Зощенко на колени: «Прости, Миша!» И Миша простил. Совсем недолгое время спустя Катаев снова заложил Зощенко и снова приехал. И снова — на колени. «Извини, Миша!» Но Миша не извинил. Он сказал: «Знаешь, ты становишься однообразным!» Так гласит легенда, которыми буквально напичкан этот «недоскреб», как называли его знаменитые обитатели, прошлые и нынешние, среди которых много моих друзей.

И, возвращаясь от них мимо Дома Книги, вспомню, как собирались тут под глобусом Голявкин, Битов, Конецкий, Штемлер, Арро под предводительством Слонимского, затем — Гора, затем — Меттера. Сидели, читали, спорили, сочиняли себя. Помню, среди нас был человек, которому оставалось жить три месяца, и он все равно ходил к нам. Литературу тогда любили, а литература любила нас.

Пойдем вперед и справа увидим Гоголя, не веселого и не грустного, скорее надменного: этакий гибрид писателя с городничим. Дальше — бывший дом Елисеева, описанный Ольгой Форш — «Сумасшедший корабль», где в двадцатые годы сделали общежитие для лучших писателей, изредка кормили их селедкой и хлебом, строго распределяли ботинки — этому дать, а этому не давать, приучая писателей к принципиально новым отношениям с властью.

Потом можно зайти к «Вольфу и Беранже» и выпить лимонаду, как Пушкин перед дуэлью. А выйдя из кондитерской, поднять голову и увидеть, как «светла адмиралтейская игла» и как плывет «кораблик негасимый из Александровского сада». И, перейдя перекресток, уйти к себе домой — угол Большой Морской и Невского, где доживала свой «серебряный век» Ирина Одоевцева, и понять, что литературный Невский, по которому ты прошел, делает и твою жизнь осмысленной и прекрасной.

Между прошлым и будущим

Отношения интеллигенции и власти в России всегда были паршивыми. «Власть отвратительна, как руки брадобрея» — сказал наш великий поэт, от власти погибший.

В процессе перестройки нам померещилось, что мы теперь и есть власть, и никаких проблем больше не будет. И вот — 26 сентября 2000 года, осенний солнечный день, и писатели снова идут на площадь — протестовать.

У Мариинского дворца, где заседает сейчас петербургское Законодательное собрание, мелькает милиция. Ждут? Разрешения на проведение демонстрации (просить надо за десять дней) мы получить не успели. Потолкавшись на автобусной остановке, мы все же пошли. Милиция не трогала нас, и мы, просочившись через их строй по одному, встали небольшой толпой у подъезда. Вытащили из сумок плакаты. Все-таки за эти годы мы добились немалого. Главное — нас уже не арестовывают, мы свободно стоим!

Помню, как мы, те же самые люди, стояли на этом месте в августе 1991-го, когда коммунисты подняли путч, пытаясь восстановить свой порядок. Тогда стоять здесь было страшно: со стороны Гатчины приближались танки, и мы ощущали себя последней преградой на их пути, последней защитой свободы и демократии. Тогда был страх — и гордость. Теперь я чувствовал стыд. Тогда мы защитили городской парламент. Теперь — просили защиты у него. На следующий день после нашей демонстрации наше Законодательное собрание должно было рассматривать новую, «рыночную» поправку к городскому «Закону об аренде» — и мы просили эту поправку не принимать. В поправке этой отметались все льготы по аренде для учреждений культуры местного, городского подчинения. Особенно это касалось центра города. Конечно же, бутики и казино заплатят за аренду больше и выметут «коммерческой метлой» из центра серьезные издательства, книжные магазины, мастерские художников, литературные клубы. Наш город засияет еще ярче — и потеряет остатки своей славы «культурной столицы» России. Конечно, книги выходили не все (а порой даже — не те), полной свободы в редакциях, издательствах тогда не было... но на улицу их не выгоняли — как собираются это сделать сейчас. И что? Выходит, мы, «блудные дети социализма», просимся обратно, припадаем к коленям «государства-отца», умоляем пригреть нас и защитить?

Уже ходит в толпе демонстрантов «заботливая» реплика одного из «отцов города», автора этой самой коммерческой поправки: «Что же у вас будет за независимость, если мы будем вам материально помогать?»

Нет — напрасно мы пытаемся «припасть к их коленям»! Государство и рынок (за который мы в свое время так ратовали) гораздо быстрей и лучше поняли друг друга, чем нас. Государство и рынок грозно сомкнулись, как Сцилла и Харибда, и от всего, что оказалось между ними, только щепки летят.

У них уже есть свои «писатели», певцы бутиков, казино и криминального передела собственности. На все случаи есть! Недавно в нашем городе случилось несчастье: обрушился козырек крыши над выходом из станции метро «Сенная площадь», несколько человек погибли. Вечером губернатор сказал по телевидению: «Это нам наказание за грехи — за то, что мы выстроили метро на месте разрушенной церкви». Вот как теперь надо писать! Правда — почему за чужие грехи ответили абсолютно невинные люди — не совсем ясно. Но это уже мелочи. Нынче на смену писателям пришли «спичрайтеры», которых ничем не смутишь. Так что — не примет нас государство обратно в свои объятья, объятья уже заняты другими. Напрасно мы здесь стоим!

Солнце весело освещает другую сторону площади — высокий купол Исаакиевского собора, подъезд шикарной, построенной в эпоху расцвета капитализма, «Астории». Недавно прямо перед ней в споре за «место под солнцем» спокойно, среди дня, застрелили троих — двух мужчин и одну женщину. Уже родилась мрачная шутка про это место: «Эта сторона улицы наиболее опасна при отстреле». Такое будущее наступает?

Так что — все же постоим здесь, попытаемся защитить город от этого «наступления», как защищали от того, в 91-м.

...На следующий день Законодательное собрание отвергло «рыночную поправку». Автор ее, уходя, сказал бодро, что скоро придет опять.

Почти Париж

Каменные плиты тротуара, уютные кафе, красивые, чистые магазины... Почти Париж! В нашем доме открыли бутик модной одежды, который так и назвали — «Париж». Теперь осталось совсем немного — чтобы мы все почувствовали себя жителями этого города, а не бедными туристами, глазеющими на витрины и боящимися зайти внутрь.

Но мы заходим уже! Правда, глянув на цены, обычно пытаемся скрыться — особенно при виде приближающегося продавца или официанта. Теперь все они улыбаются, но этим еще больше пугают нас: не привыкли мы к этому! Но постепенно, я думаю, привыкнем, перестанем бояться и даже купим что-либо... Тем более — время для привыкания еще есть, город наш пока не совсем Париж, много в нем еще родного, знакомого, привычного — так что не совсем чужими чувствуем мы себя.

Недавно был у нас мороз, и сразу повеяло чем-то родным, глубинным, российским... все как раньше! При минус пятнадцати замерзла водяная труба-стояк под нашей квартирой, в нише для мусорных баков, и утром, открыв краны, мы не увидели воды. Вот оно — наше родное, привычное: бестолковщина, разруха, обман! Эту несчастную трубу, согласно письмам из органов власти, утепляли уже несколько раз — но она почему-то по-прежнему оставалась абсолютно голой и каждую зиму замерзала, повинуясь, увы, не письмам и постановлениям, а законам природы.

В позапрошлом году лед в ней разогревали паяльной лампой — и вспыхнул пожар, наехали пожарные, высокие их тени метались по дому. В этом году сделали иначе — били кувалдой, разбивая лед в трубе, и пробили дырку. Поздно вечером, возвращаясь домой, я увидел роскошную картину: фонтан, бьющий из трубы в потолок ниши, который одновременно был полом нашей кухни. Утром мы стали звонить по всем телефонам — давно уже знакомым, увы. Почему-то наши проблемы несильно взволновали их, в основном там почему-то обижались: «А почему вы звоните именно нам?» или «Почему вы позвонили в вышестоящую инстанцию, а не сразу к нам?» — и в таком роде. Борьба служебных самолюбий заняла полдня. Время от времени я спускался вниз, любовался фонтаном. Теперь он уже сверкал в ледяных торосах, образовавшихся на стенах и на полу. Да, это не Париж, это больше напоминало Антарктиду. В отчаянии я возвращался и ждал.

Наконец я услышал через форточку гулкий мат и радостно выскочил. То были самые сладкие звуки, которые можно было услышать: значит, пришли рабочие, которые начнут что-то делать. Но мат, увы, оказался не тот: это приехали мусорщики и пытались извлечь бак из ледяного плена. Я в отчаянии огляделся. Посреди двора газовала машина, заполняя наш «колодец» удушливым газом. Прежде я боролся с ними и однажды даже подрался, но сейчас мелькали другие идеи: может, попросить его «дать газ» в Антарктиду и растопить лед? Но, выдав особо удушливую порцию, авто умчалось. И, наконец, появились сварщики. «Как же вы довели до такого?» — этот вопрос не я задал им, а, что удивительно, они мне. Я не знал, что ответить. И вот, отражаясь во льду, засверкала сварка. Дыру заштопали, и в кране появилась вода... Правда, тоненькой струйкой.

— Ничего, скоро у нас как в Приморье будет — тогда спохватимся! — сказал мне мастер на прощание. Стало быть, мы приближаемся не к Парижу, а к Приморью? Или все-таки к Антарктиде?

Потом я пошел отдышаться, вышел на Дворцовую. Мороз еще жег, но и солнце — скоро весна! — явственно пригревало. Сверкал золотом Исаакий. Одна сторона Александрийского столпа была зимняя, седая, другая, обращенная к солнцу, была темная, влажная и дымилась.

Я вышел на Неву. Да, наш город — не Париж. Он лучше. Но когда же мы будем жить достойно — если не как бы в Париже, то хоть как бы в Петербурге?

Сеанс телепатии

— Ну прекрати... прекрати! Ты человек или кто?! — бормочу я, еще не просыпаясь. Нет, не человек он! Струя газа из выхлопной трубы его автомобиля заполняет комнату: удушье, слезы, кашель! Я встаю — о Господи, так начинается каждый день — а мне надо писать что-то радостное: гадостей хватает и так, а если верить телевизору и прессе, то получается, что всем нам давно пора умереть. Неужто это правда?!

Я подхожу к окну... Душегубы не унимаются — особенно этот юнец в кремовой машине. Видно, свою самостоятельность он может доказать только так — удушая ближних. И другие хороши, но этот особенно — становится под моим окном, будто задание у него такое: задушить меня лично и мою семью. Уговоры на него не действуют: пытался уже. В ответ лишь усиленная струя газа: вы мне не указ! У меня автомобиль! А у вас?

Я вижу слой сажи на подоконнике — такой же слой, стало быть, и у меня в легких. И у моих родных! Драться с ним, что ли? С предыдущим таким же я дрался — тот вроде что-то учел, машины его теперь не видно... И с этим драться? Такая теперь жизнь? А как же — ее прелесть, волшебство, счастье, которые я усиленно воспевал? Врал, значит?

Нет — драться сил нет, зубов не напасешься. Пойдем другим путем: вывинтим из машинки лист романа, где я доказываю по привычке, что жизнь удалась, и займемся другим, более актуальным делом!

«В 27-й отдел милиции от жильцов дома 13/9 по Невскому проспекту. Просим вас защитить нас от действий владельца машины марки «Москвич»... номер такой-то, который своими действиями делает нашу жизнь невыносимой. Ставя свою машину под нашими окнами, он ежедневно по нескольку раз включает газ на полную мощность, наполняя нашу квартиру ядовитым дымом, что ухудшает наше самочувствие и здоровье. На наши просьбы он не реагирует, газуя снова и снова, поэтому его действия иначе как хулиганскими не назовешь. Мы просим вас принять необходимые меры пресечения, потому что не хотим из-за хулигана лишаться здоровья. Если вам не удастся справиться с ним, мы будем вынуждены обратиться в вышестоящие организации и в прессу».

Закончив текст, перечитал его. Да — это не лучшее мое произведение. Где юмор, метафора, литературный блеск, которыми я овладел вроде бы за свою жизнь? Вот что сделала из меня среда — жалобщика, с трудом подбирающего жалкие, стандартные слова. А что делать? Сейчас подпишем — и понесу.

Отец-профессор, оторвавшись от своих писаний, прочитал мое творение, глянул на меня с некоторым недоумением и, не сказав ни слова, подписал. Слегка обидевшись — не оценили мой труд, — я понес письмо на кухню жене. Да, это не шедевр, но зачем это подчеркивать? Я за них же волнуюсь, их же здоровье берегу! Жена прочла — и долго молчала, вздыхая. Потом произнесла вдруг:

— Порви!

— Почему это?

— Лучше пусть все считают, что ты веселый человек, ко всему относящийся с юмором, которому все удается... а это... какой-то склочник написал. Порви!

— Нет, не порву!.. Положу вот тут, на пианино, — пусть лежит! Но если этот негодяй будет дальше так же!..

Я отложил листок и с радостью углубился в прежнюю мою рукопись.

Через несколько дней жена сказала:

— А этот вроде почувствовал что-то. Мы с ним по-доброму — не понесли жалобу, и он вроде тоже... Меньше газует, точно! — Для убедительности она кивнула. Добрая душа!

Телепатия — есть? Неужто почувствовал? Приятно было так думать.

Я проснулся от газа! Газует, черт! Все-то ты выдумал: никакой телепатии нет. Думаешь, оба вы — петербуржцы, интеллигентные люди? Нет больше такого понятия! Одичание полное.

Ну — почувствуй мои страдания... уезжай! Не только за нас с тобой — за всех нас обидно! Превращаемся в скотов...

О! Вдруг уехал! Почувствовал что-то? Или — просто так, устал газовать? Или, может быть, все же — почувствовал, проникся, запереживал? Я думаю так! Мне так думать приятнее... И вам тоже, надеюсь?

Победа как национальная идея

Ясно помню то солнечное утро более полувека назад. Я выхожу из нашего красного кирпичного дома в Казани и смотрю, щурясь от солнца, на казанские холмы между глубокими оврагами и на одном из них вижу тоненькую, радостно прыгающую фигурку. Я знаю, что это Эля, моя старшая сестра. Рядом с парадной, греясь на солнышке, сидит бабушка и, улыбаясь, показывает туда:

— О! Бежит, пятки в задницу втыкаются!

— Куда? — спрашиваю я.

— Да в школу — куда ж еще! — улыбается бабушка. — Побежала узнавать, не отменят ли нынче уроки у них!

— А почему — отменят?

Бабушка поворачивается ко мне:

— Так ведь День Победы же!

Мне еще нет шести, и этот день — одно из самых ранних воспоминаний, оставшихся навсегда: «День Победы!»

Так, вспышкой радости, он и отпечатался, и не только у меня — у всех нас. «Мы победили!» Это чувство всем нам помогало жить, наполняло силой и уверенностью. После того как мы победили — разве может быть что-то плохое у нас! Кому на сколько хватило этой радости? У всех по-разному. Но была она у всех и всем помогла.

Знакомая нашей семьи, бывшая блокадная зенитчица, а ныне профессор Зинаида Васильевна Абрамова, составила из воспоминаний воевавших в Ленинграде женщин сборник «Юность фронтовая». Да — их смелости, энергии, веселью можно позавидовать. Ясно, что наше общество скисло бы значительно раньше, если бы не радость победы, объединяющая всех.

После каждого мощного выстрела бывает отдача. Потом мы узнали, конечно, что войны этой можно было избежать и что количество погибших огромно — людей на этой войне берегли в последнюю очередь.

Но зачеркивать еще один красный день в календаре в новом порыве самобичевания, я думаю, не стоит.

Так же могут спросить и с нашего поколения: что же вы, братцы, сделали с перестройкой? И так ли все ясно с восстанием декабристов? Если как следует «подкопаться» — все рухнет, и мы станем народом с позорной историей. Солдат-оккупант! — вот как теперь называют наших.

Но американцы, однако, почему-то не стыдятся лихих своих ковбоев, хотя они хватаются за пистолет даже чаще, чем за рюмку. Они — герои, на них смотрит нация, и, сколько бы грязи на них ни налипло во время скачек и перестрелок, героями они будут оставаться всегда. И это правильно.

Та же Зинаида Васильевна Абрамова, бывшая блокадная зенитчица, рассказывала мне о недавно состоявшейся встрече с немецкими ветеранами, штурмовавшими Ленинград, — и теперь приехавшими на встречу с его защитниками. Обниматься и целоваться бывшие смертельные враги не захотели. Тоже правильно. Это было бы лицемерием и фарисейством. Оторванные руки и ноги наших «гостей» — вот цена расплаты за их жестокость. Однако в воспоминаниях, которыми они делились, всегда присутствовало уважение и даже восхищение небывалой стойкостью русского духа. Так стоит ли нам теперь отказываться от столь высокой оценки русской нации, самим стирать в порошок то, за что нас ценят и любят во всем мире? Это было бы национальным самоубийством.

Еще Зинаида Васильевна рассказывала, как немецкие старичок и старушка отсчитывали шаги от памятника Павлу в Гатчине и, отсчитав, положили платок и зажгли свечи. На этом месте погиб их сын.

Думаю, уж никак не меньше мы должны ценить и любить наших солдат, которые сделали наш народ победителем, наполнили наши души весельем и удалью, украсили нашу летопись и наш календарь. Слава им!

Вася, допей пиво

Я лишился своего любимого места. До недавних пор — это был угол Невского и Думской. Сколько воспоминаний! Сколько счастливых встреч было у меня на этом углу! Недавно я был выкинут оттуда.

Но как-то я не склонен уступать тем, кто лишил меня любимого места в моем городе, поэтому хотел бы это обсудить.

Недавно на этом углу отняли пенсию у моего отца, когда он выходил из сберкассы, — сунув ему в руку «путевку», которую он «выиграл» и за которую надо «чуть-чуть доплатить». Отец мой работал до восьмидесяти пяти, выводил сорта ржи, и именно его хлеб ел весь Северо-Запад. Теперь он стоял растерянный, без денег, с жалкой бумажкой в руках. Так расплатилась с ним жизнь?

Поэтому, когда я недавно увидел, как эти же «удальцы» на этом же самом месте раскручивают женщину с маленьким ребенком, я подошел к ним и сказал, чтобы они шли отсюда. Дальнейшее развитие дела было для меня несколько неожиданным. Я полагал, что после разоблачения они растворятся или начнут что-нибудь плести про благотворительную лотерею в пользу слепых детей. Ничего подобного. Их оказалось тут человек (лучше скажем, особей) не менее десятка, и все они, разинув пасти, стали орать на меня. «Да кто ты такой! Да мы тебя! Учить нас вздумал, козел! Да, мы воруем, но живем уж получше тебя, а ты так и сдохнешь в бедности, а если нарываться будешь — сядешь на перо. Понял? Вали отсюда!»

Когда я сказал им, что не спешу уходить, они перешли к физическому воздействию и сбросили меня вниз по ступенькам в подземный переход. Я и раньше подозревал, что отдельные подонки у нас имеются, но то, что они действуют в центре города столь легально, открыто, ничуть не стыдясь воровских своих лозунгов, а наоборот, громко их выкрикивая, меня потрясло. Ярость находила на меня всего два раза в жизни. Это был третий. Я поднялся вверх, и битва продолжилась.

Тут появилась журналистка, которой я должен был передать мою статью. Она смело кинулась в заваруху и вытащила меня из их объятий. Потом я шел по Невскому и всюду замечал этих молодцов — они и не прятались. И у Гостиного, и у метро «Маяковская», и у железнодорожных касс на канале Грибоедова. Милиции, как правило, не было видно.

Но у касс, что особенно горько, она была — но «лохотронщики» и не думали спасаться бегством, покуривали и смеялись. Не так давно у этих самых касс они обчистили знаменитого нашего драматурга, участника войны, любимца всех наших зрителей, человека легендарного. Но когда он пришел с жалобой в милицию, там, усмехаясь, сказали, что «за участие в азартных играх» посадят его самого. Хитрые ребята!

У вас под носом грабят женщин и стариков, а вы усмехаетесь, думая про себя, что устроились отлично? И после всего этого — вы мужики, русские люди?

Недавно у выхода из метро пытались ограбить работницу Литературного фонда, на днях — избили и ограбили жену писателя, известную всему городу редакторшу радио. Нормально, мужики? Женщин, конечно, грабить легче, но и со стариками выходит неплохо. Я не защищаю тут лишь работников литературы — грабят всех. А «блюстители» дремлют, как сытые коты.

Наверное, вы думаете, что «контролируете ситуацию» и она работает на вас. Уже не раз вы, «блюстители порядка», наивно полагали, что руководите преступными сообществами, — но каждый раз оказывалось все наоборот. Отдав последние ваши моральные устои, вы теряете силу и, естественно, заработки: на фиг отвечать перед тем, кто не имеет морального права на гнев, — уж такого-то бояться? «Привет, Вася. Денег сегодня не будет тебе. На вот — допей пиво».

Ах, еще платят? Ну — это недолго. Скоро вы им будете платить.

Продав вашу власть, вы губите город — и себя. Кто, как не ваши клиенты, закладывают потом бомбы в метро, и вам приходится неделями дежурить, проклиная все. Сама себя раба бьет, что нечисто жнет. «Привет, Вася! Денег сегодня не будет тебе. На вот, пиво допей». И у террористов будете допивать?

Наш город — не криминальная столица, это лишь чья-то мечта, ныне усиленно пропагандируемая. Так не дадим этой мечте сбыться. Петербуржцы — люди неробкие. В состав нашей интеллигентности входит и твердость. Грязь мы растопчем — нас большинство. Мы будем встречаться на нашем любимом углу.

Дети Юга

Я сижу за столом у открытой форточки, и в ухо мне бьют непривычно громкие, гортанные вопли: двор заполнен какими-то смуглыми, чумазыми детьми, требующими денег у въезжающих автомобилистов отнюдь не униженно, а дерзко и даже нагло: Дай! Дай! Раньше я видел их за таким же занятием на Невском и Большой Морской, а теперь и во двор просочились. Говорят, что кроме обычных цыган здесь появились зачем-то еще и таджикские цыгане: видел их загорелых и стройных, в ватных халатах — они перегораживают дорогу прохожим, и руку протягивают не просительно, а как-то властно. Что привлекло их в наш скромный интеллигентный город, к тому же холодный? Может, как раз наша скромность и интеллигентность их и привлекли — мы, робкие северяне, не можем противостоять их горячему южному напору?

Ухо мое распухает от напряжения — жена, выйдя из больницы, в первый раз отправилась на рынок — и как-то она пройдет сквозь неспокойную эту толпу детей Юга? Услышу ее голос — сразу выскочу, поэтому сижу как на гвоздях. То, что дети Юга сделали жизнь нашу еще более неспокойной, это факт.

После того, как мой отец овдовел, он переехал ко мне, а его квартиру мы некоторое время сдавали — причем, не имея никаких национальных предрассудков, сдавали именно гостю с Кавказа. С порога он поклялся честью, что будет вносить плату в срок, и мы с отцом стыдливо потупились, забормотали: «Ну что вы, что вы... Разумеется, мы вам верим!» Смущались мы потому, что излишняя эмоциональность его клятв показалась нам подозрительной — и оказалось, что, увы, не без оснований. Платил он только первый месяц, потом, когда мы звонили ему, он разговаривал с нами надменно, как с просителями. Потом вместо него стал отвечать кто-то другой — правда, с тем же характерным акцентом. Этот, второй, сообщил нам, что с нами вообще не хочет разговаривать, поскольку квартиру эту снял не у нас, а у своего соплеменника, на время уехавшего, и обязан платить ему. Потом, он вдруг нашел тему для разговора с нами: не можем ли мы одолжить ему долларов пятьсот, чтобы он смог расплатиться за квартиру? Но не с нами, разумеется, а с тем, кто ему сдал: «У нас делом чести считается вовремя платить!» — закончил он гордо. Получался довольно запутанный узел: мы сдавали квартиру, и нам же предлагали платить за нее деньги, при этом малейшие намеки на непорядочность такого ведения дел, уверен, вызвали бы у них вспышку гнева: кто-то смеет сомневаться в их честности? Да, с детьми Юга не всегда просто вести дела, то, что они взирают на нас свысока, как бы с вершин своих гор, увы, правда. Законы чести, которые они так чтут, видимо, не распространяются на отношения с нами.

Теперь этот гвалт во дворе! Как жена, бедная, пройдет сквозь этот строй? Раньше, когда мы были пацанами и царили в своих дворах, допустили бы мы разве такое нашествие? Да накидали бы этим!.. Другое время было! Тоталитарный режим! А теперь — наши дети чахнут за компьютерами, овладевая виртуальным пространством, а реальным пространством овладевают энергичные дети Юга!

Жена ушла к своему Юсуфу — есть у нее на Сенном рынке такой друг, который, сверкая золотыми зубами над пирамидами гранатов и груш, едва увидев жену, кричит: «Эй, дорогая моя! Что так редко приходишь? Ко мне иди!» И она радостно и доверчиво идет — вроде бы он ей действительно продает дешевле, чем другие. А может, это и миф, но все равно — приятно. Когда мы перед ее уходом в больницу были у Юсуфа в последний раз, он, как бы уже друг нашей семьи, сказал ей строго: «Давай — скорее приходи — не поддавайся болезни!».

Потом, когда я пришел один, чтобы купить гранатов ей в больницу, Юсуф взвесил два, как я просил, и после того, как я уплатил, вдруг положил бесплатно третий, самый большой, красный, сочащийся.

— От меня передай! Скажи, что видеть ее хочу!

Помню, как это порадовало жену, в тусклой больничной жизни, где радостей не так уж и много. «Правда? Он помнит меня?» Может, с этого дня и пошли ее дела на поправку?

Вот — идет наконец! Слышу ее гулкий кашель под аркой, и только сбегаю с лестницы, как сразу же окружают меня чумазые и неунывающие нищие.

Привет вам, дети Юга!

С ужасом и завистью

Именно с этими чувствами читал я жизнеописания бездомных, присланные на конкурс газеты «На дне».

Самая страшная история — это, конечно, у беженки из Грозного, попавшей в переделку безо всякой своей вины, исключительно из-за амбиций вождей, наплевавших на чужое, а заодно и на свое население. Во всех остальных историях я увидел не только — и не столько — признаки жестокости нашей системы, сколько, напротив, приметы ее разболтанности, отразившейся, прежде всего, в воспитании людей.

Вдруг, внезапно, не подготовившись, рвануть в чужой город и требовать, чтобы он тебя принял, — на такую беззаботность способны только бывшие советские люди, воспитанные в духе романтики и вседозволенности. Привычка никак не заботиться о своих правах — а заодно и о своих обязанностях — лежит в основе большинства историй «новых бездомных». Думаю, что с немцами такие истории не произошли бы. Они с детства воспитаны на заполнении всяческих бумажек, анкет, страховок, обязательств — там правовому «занудству» уделяется гораздо больше времени и сил, но зато каждый знает, куда пойти и что требовать. И там никогда не будут требовать лишнего, невозможного, как это часто мелькает в жалобах авторов историй в газете «На дне». Немцу никогда не придет в голову просить суд разыскивать какую-нибудь давно потерянную справку бабушки, которую сам же внучок и потерял. Там — эта справка либо лежит в папочке у внука, либо — он просто постыдится обратиться в государственные органы с нелепой своей проблемой.

Конечно, «вольнолюбие» наших граждан очень симпатично, оно в крови у нас, «бродяга» всегда на Руси был фигурой популярной — и даже легендарной. Читаешь даже с некоторой завистью, как люди, потеряв надежную работу и кров, нашли зато много другого, главное — примеры душевности, доброты, стойкости, юмора, выдумки и даже любви и счастья, которых в размеренной скучной жизни поймать нелегко. Но, как говорится, что русскому здорово, то немцу смерть. Трудно тут что-либо советовать. Похоже, что рассказчики даже слегка гордятся своей вольностью и даже своими ошибками. Есть ощущение, что если их вернуть к правильной, размеренной жизни — они снова потеряют ее, совершив ту же или похожую ошибку.

Человека трудно переделать, и, как это ни горько звучит, большинство людей к зрелому возрасту находят наиболее подходящий для них образ жизни, и часто он далеко не самый блестящий. Конечно, замечательно, что в газете ведется правовая и гуманитарная поддержка бездомных — никакой «гражданской казни» эти люди не заслуживают. Прежде всего — они жертвы своих родителей, своей среды, жертвы, оказавшиеся за бортом при катастрофическом столкновении двух гигантских лайнеров — социализма и капитализма.

Надеюсь, что наше общество — и не без поддержки газеты «На дне» — сумеет доказать, что оно отнюдь не самое негуманное в мире, а может быть, наоборот — самое доброе и умное.

Исчезающий Петербург

Петербург исчезает. Уже не найти и следов того прежнего Петербурга, в котором я когда-то жил.

Завтракали мы обычно в молочном кафе «Ленинград» — мраморном, прохладном, спокойном. Чуть дальше за ним в сторону Московского вокзала была знаменитая «Сосисочная» мясокомбината, где в обеденное время зеркала на стенах запотевали от пара, поднимающегося от аппетитных чанахи, солянок, харчо. Вечер, переходящий в ночь, мы встречали в полутемном «Севере» с абажурами на столиках — интимном, уютном, с элегантной публикой, с кумирами тех лет — адвокатами, художниками, артистами. Если праздник, твой личный или общий — то в «Астории» или «Европейской». И везде были если не родные, то милые лица, близкие, приятные люди, которые в промежутках между посещениями этих заведений успевали работать в НИИ, делать архитектурные проекты, сочинять музыку, снимать кино, учиться или преподавать. Но главное — они делали Петербург, называющийся тогда Ленинградом, своим, близким, уютным, интеллигентным, веселым.

Сейчас можно пройти весь Невский — и ничего не узнать, никуда не зайти, так и не найдя знакомого, уютного места. Наверное, нигде в мире не меняют так часто лицо и суть главной улицы. Почему-то исчезают самые насиженные, уютные, привычные людям места — и после долгого ремонта открывается что-то совсем другое, непривычное и непонятное, которое вряд ли в ближайшие десятилетия станет столь любимым, как бывшее на этом месте «тепленькое местечко». Почему исчез ресторан «Восточный» — самое «теплое» место для встреч, знаменитые «подвальчики» на Невском? Раньше объясняли этот геноцид по отношению к уюту происками партии, которой надо было время от времени всех разгонять, чтобы не составляли заговоры. А сейчас что? Новые, даже яркие декорации, возникшие вместо прежней жизни, вряд ли наполнятся (а если наполнятся, то очень нескоро) тем человеческим, историческим, духовным содержанием, что копился здесь — и был вытряхнут безжалостно. Видимо, кем-то, для кого дух Петербурга не значит ничего. Наверное, они скажут так: «Маркетинг диктует — изменить профиль этого заведения». Но что важней — маркетинг или исчезающий дух города? Неужто кто-то хочет, чтобы наш дух, а вместе с ним и сами петербуржцы, исчезли навсегда — больно уж привередливое, к тому же нищее племя? Закрываются парикмахерские, булочные, бани — вряд ли в них пойдут приезжие японцы, а на петербуржцев — наплевать. Вместо знаменитых прежде в городе мест, на самых красивых углах открываются однообразные забегаловки американского «Фаст-фуда», магазины ковбойской или спортивной одежды, и Невский, который столько в себя вмещал, становится похож все больше на мейн-стрит стандартного техасского городка.

На углу Невского и Большой Морской стоит знаменитый дом Котомина, где в кафе «Вольфа и Беранже» Пушкин в последний раз выпил лимонаду — и поехал на дуэль. В другом конце этого дома был знаменитый букинистический магазин, где интеллигентные петербуржцы копались в книгах, приценивались к старым гравюрам, разговаривали об истории и искусстве. Закрытие этого салона насторожило всех нас. Что скажет бездушный «маркетинг»? В конце концов — кто для кого — мы для маркетинга или он для нас? Ответ вскоре был получен. Евроремонт, через который прошли почти все помещения центра Петербурга, — мало оставляет надежд: никогда, ни при какой исторической эпохе таких белых, гладких, безликих стен быть тут не могло. Евроремонт, начинаясь и заканчиваясь, уничтожает в нас надежду, что за этим окном будет что-то, связанное с культурой — культуре евроремонт ни к чему, так «наголо» стригут только новобранцев, — в таких стенах ничто петербуржское, историческое, значительное не будет жить. Глядя, как «бреют стены» на первом этаже дома Котомина, на самом элегантном углу Петербурга, на углу Невского и Большой Морской, мы мучились догадками: Неужели и тут, в этом историческом доме, будет «Фастфуд»? В конце концов, кто решает у нас в городе, где чему быть?.. Да нет, — утешали мы себя. — Не будет тут Макдоналдса! Тень Пушкина не позволит.

Позволила! Или ее не спросили. Однажды я вышел из дома и увидел — на фронтоне старинного этого дома, с колоннами и пилястрами, налеплен силуэт белой кошки в прыжке! «Пума», знаменитая спортивная «Пума» прыгнула сюда! Что они, ошалели? В витринах, где раньше стояли старые книги, шкатулки, гравюры, — торчат, растопырившись, футболки, задирают носки грубые башмаки, белеют трусы. Никто не против спорта — но это не спорт. Это хамство!

Пока я стою, застыв, на меня наезжает «амазонка» на коне, спихивая на проезжую часть — она понимает, что денег я вряд ли ей дам, а остальное ее не волнует. Убитый, я гляжу на могучий, неторопливо удаляющийся конский зад, и вдруг хвост неторопливо поднимается — и неровные, бурые, дымящиеся «конские яблоки» ложатся дорожкой, которую трудно обойти. Амазонка на своем битюге даже не оборачивается — ее не колышет все это... «Медная всадница» наших дней? Новый памятник новому городу?.. Где я?

ПРОПАДАТЬ, ТАК С МУЗОЙ

Свободное плавание

(Петербургская фантазия)

1

Я стою у канала — и вижу себя, выходящего на тот берег из переулка. Рядом идет мой друг Никита. Между мной этим и тем — не только вода, но и десять лет жизни. Как бы хотел я перелететь туда!

Никита тащит кучу вещей: мы уходим в плавание на его катере. Я, с присущим мне тогда легкомыслием, иду налегке, неся перед собою на вытянутых руках лишь белую влажную рубашку.

Колотится о гранитную стенку катер. Никита, как всегда, в ярости. Но это для него — рабочее состояние. Только так он и может, например, нагрузить на себя эту гору и тащить — в ином состоянии это невозможно. Сверкая очами, бросает груз на ступени. Ясно вижу его... смесь гусара и цыгана. Или, как говорила его умная мать: смесь цыгана и медведя. За буйство и любят его... те, кто любит, — но стараются как-то сдерживать его. Даже жена его, стальная Ирка, дочь сталевара, маленько устала и на время переуступила эту радость мне. Найдите второго такого дурака, как я, который на это пойдет, причем бескорыстно!.. ну — не совсем бескорыстно: наша семья постоянно должна деньги их семье. Так что — и долг тоже. Но я иду на это с удовольствием, потому что Никиту люблю. И жены наши дружат, даже слишком активно. Уехали на кинофестиваль в Москву, словно не понимая, чем это чревато! Зная Никиту! Но зная и меня. На меня только и надеясь. И совершенно напрасно, кстати: в их отсутствие мы тоже тут сделали что смогли — поэтому покидаем эти берега в легкой панике.

Раз пять за ночь Никита вскакивал, бегал на канал — смотреть, не угнали ли катер — свободно могли перепилить цепь или открыть замок. Может, он своим мельканием и отпугнул воров? Последний раз бегал туда-обратно уже на заре. Скрипел половицами рядом со мной.

— Ты спишь — или нет? — произнес он почти умоляюще.

Я сладко потягивался на старинной кровати. Эта обстановка принудительной роскоши, которую насаждала тут Ирка вопреки ему, вводила Никиту, друга лесов, полей и рек, в дикое бешенство... но не меня. Меня вообще в бешенство трудно ввести. И перед предстоящим суровым плаванием — почему бы не понежиться? Если он думает, что я во всем буду подчиняться ему... Впрочем, поторопиться стоит: вместо прощальной записки Никита оставил черепки двух севрских ваз. Как обычно — погорячился, давая понять, что знает, зачем она уехала в Москву. Теперь страдает, попрекает меня тем, что я при последней ссоре с моей женой разбил лишь чашку за восемь рублей. Конечно, таких бездн страданий, как у моего друга, у меня нет, да и ваз — тоже. Да и чашку, честно говоря, я надеюсь склеить по возвращении, все-таки вещь, — ссоры проходят, а вещи надо беречь. Масштабы их страданий недоступны нам — моя жена столько не зарабатывает, сколько его... Так что — еще немного понежусь. В пределах разумного.

— Ну ладно... А где рубашка моя? — Вняв мольбе друга, я поднялся.

— В ванной. Ты вчера ее выстирал... зачем-то, — улыбнулся он.

— Так единственная моя богатая вещь!

При упоминании богатства Никита задергался. Ничего — у них много еще ценных ваз, хватит на десятки, если не на сотни таких отъездов. А не хватит — подкупят еще, Ирка ни в чем не знает удержу, и, конечно же, гораздо безумнее, чем ее муж, и — богаче: все контакты итальянцев с отцами нашего города держит в кулачке, так что Никита может позволить себе пару ваз... так же как работать крупным ученым за малые деньги — хотя переживает, конечно, этот перекос.

Мы спускаемся к катеру. Помимо сохранения равновесия на борту на мне еще одна важная задача — создание эпоса, саг и баллад об этом плавании. Сделаем! Почему нет? Я вообще надеюсь на этом катере в литературу уплыть, вырваться из того засекреченного ада, в котором с Никитой держат нас. И Никита надеется. Но и волнуется — вдруг саги будут не те?

Когда мы с ним ездили в Москву в командировки и там немного позволяли себе, на обратном пути он изводил меня, добиваясь создания безупречной легенды — чтобы только научные встречи, все по секундам. И я сочинял! Здесь такая прелесть вряд ли получится — судя по отчаянному настрою его, да и по тому, как мы стартовали, — по черепкам севрских ваз.

Похоже, он вообще собирается в этом плавании погибнуть. Ужас он способен затмить только еще большим ужасом: другого метода не знает. Главное — не пускать его в Ладогу, самый опасный на свете водоем, крутить его до изнеможения здесь... Думаю, Ирка будет мне благодарна. Да и мать Никиты, думаю, благодарна бы была. Да я и сам себе буду благодарен: жить-то охота. Попробуйте найти другого вместо меня на такой эпос!

Никита «кошкой» поймал катер, отогнанный от ступенек, причаленный за кольцо в гранитной стене, подтянул его и прыгнул. Катер «свихнулся» набок, Никита чуть не упал. Ухватился за мачту с прожектором. Устоял! Хорошее начало! С ходу чуть не оказались в воде. Бешено вращая очами, заорал мне:

— Давай!

...Не украли почему-то наш «гробик»! Хорошенький — даже окошки в нем есть. Можно рулить, стоя на палубе, а можно из рубки, за стеклом. На просторной корме, где можно блаженствовать, — люк в темный трюм.

Строили мы его на родном заводе, где трудились с Никитою после вуза... слепили наш корабль из всего практически, что было не нужно. Заводские охранники, выпуская нас, буквально рыдали от нашей честности, осматривая корабль. С трудом успокоили их, дав денег.

Покидали наш багаж на корму, потом, через рубку, — в каюту. Пусть пока валяется, потом разберем! Развязали на причальном кольце морской узел...

Никита, схватив весло, начал отгребаться. О, волшебный, чуть гнилостный запах воды! Всю зиму о нем мечтали!

— Греби, сволочь! — Никита заорал.

Волной прошедшего катера нас колотило о гранит. Вытащив из трюма весло, огребался им, стоя на корме. Гондольер!.. Хотя, если учесть «резиновых медуз», плывущих тут в изобилии в солнечных бликах, в красивом слове «гондольер» хочется заменить одну букву. Пока эпос не очень звучный идет.

— Табань!! — Никита завопил. Яростью на все плавание запасается. Хотя, думаю, в этом плавании будет у него возможность ее пополнить. Тяготы «свободного плавания» еще только начались.

До этого мы с ним иначе плавали, и на другом водоизмещении. Спускали в Неву из дока секретный «заказ», замаскированный над поверхностью воды под дровяной сарайчик, — и так тащили нас на буксире через всю Неву в Ладогу. Маршрут никак не зависел от нас. Балтийское море безъядерным было объявлено, поэтому долго волокли нас по Свири из Ладожского озера в Онежское, дальше по Беломору, через Выгозеро, через девятнадцать шлюзов. Порой только — выйдешь наверх потянуться, зевнуть: это где мы шлюзуемся? Не поймешь! Выручали нас только карты — но не географические, другие. Сека, преферанс. Правда, и там Никита бушевал, но в железной «коробочке», которую тянет сонный буксир, бушевать бессмысленно — быстро утихал. Потом, безвылазно уже за приборами сидя, ходили петлями в Белом море, пересекая магнитные линии, «размагничивали» подводную лодку — без размагничивания ею пользоваться нельзя. Вернувшись к берегу, сдав «заказ», тащились на поезде назад. На одной и той же станции — всегда! — входили освобожденные урки, продавали финки с наборными рукоятками. И это — единственный момент азарта был у нас.

В «свободном плавании» у нас, похоже, иначе все: будет дана воля всем страстям. И вот уже результат: не успели отплыть — терпим бедствие! А еще хотим в Ладогу плыть!.. Ну — не все, положим, хотят. Хочет Никита. Безумие чистой воды — к Ладоге это особенно относится. Но никто и не говорит, что Никита нормальный!.. Но насчет Ладоги мы еще поглядим. Пока, слава богу, бьемся перед первым мостом. Проход длинный, узкий — никак не попасть, все время промахиваемся, колотимся о гранит. Сверху нависают, продолжением набережной, плоские шероховатые колонны Казанского. Сколько раз тут пешком пробегал. Но впихнувшись-таки в тоннель, завязли. Под Невским в грязи застрять и тут и провести отпуск? Только на большой скорости трубу эту можно пролететь, а мы — еле назад из-под моста вылезли, по локоть уже в грязи. Хорошо начинается! Может, пока не поздно, вернуться домой, склеить вазы, дождаться жен?

Но запах болота, который мы вытащили из-под моста сюда, нас больше волновал, чем все прочее.

— Ничего! По-другому пойдем! — Никита рявкнул. — Врубаемся!

Ткнул в кнопку пускателя, дизель затарахтел, винт перелопатил грязную воду, поднялись хлопотливые пузыри. Никита за штурвал ухватился — и мы развернулись, по красивой дуге. Иначе пойдем. Слава богу — у нас в любую сторону можно плыть, и прибыть именно туда, куда хочешь. Меня лично влекло местечко неподалеку отсюда: мыс у слияния канала Грибоедова с Мойкой. Какое-то сельское место — травяной скат к реке, не покрытый гранитом. Лежат, блаженствуют люди босые, которым не надо уже спешить. Там мы и проведем наш отпуск. Там мы нашу независимость и отстоим. Не удалось прямо туда прорваться — забуксовали под Невским проспектом, под Казанским мостом — в объезд поплывем, упоительными изгибами Грибоедова канала, круг почета по нашему городу совершим — глядишь, Никита и успокоится, расхочет в Ладоге погибать. Лучше мы будем прелести лета здесь вкушать.

Плавно изогнутая ограда Финансово-экономического института, зарешеченные арки в желтой стене проплывали слева. Эхо мотора, чуть отставая, летело позади. Я снял кеды, лег на носу, облокотившись на покатую рубку, подбоченясь. Мое официальное звание на борту — зам по наслаждениям! Считай — приступил.

Мы прошли под Банковским мостом с золотокрылыми львами по четырем углам. Цепи, которые они зажали в зубах, держали мост.

Под ним стук нашего дизеля стал чуть громче, но ненадолго. Мы снова выплыли на простор. Слева пошло здание общежития Финэка... четные этажи там женские. Мы, кажется, бывали там... в прошлой жизни. Прочь, прочь!

Природа! Чистота! Только лишь это интересует нас! Гордым караваном плыли вытаявшие изо льда бутылки, иногда стукаясь друг о друга, словно приветствуя после долгой разлуки. Некоторым не повезло — стояли в сонных заводях, в гранитных углах, в сморщенной бурой пенке. Одна бутылка попала в переплет — из-за застрявшей ветки образовался водоворот, бутылку засасывало, потом она ошалело выпрыгивала, сияя чистотой, и ее снова засасывало по кругу. Пусть! Спасать ее мы не стали: буйство природы нам больше по душе. Последняя призрачная льдина вдруг отпаялась от шершавой стенки и встала поперек. Наш ледокол раздавил ее с легким хрустом. Все же мы — выплыли, и плывем — как бы жизнь ни вязала нас! Никита, сияя, стоял за штурвалом, кудри его трепал ветерок. Мы с ним раздухарились уже, несли нашу обычную ахинею: я называл его — Король Джон Некрасивый Первый, он меня — Мерзкий Хью.

— Ну что, Мерзкий Хью? Нравится тебе наш город?

— А то!

На гранитных ступеньках, ведущих к воде, время от времени мы замечали студенток, как бы прилежно готовящихся к сессии.

— Надо брать! — говорили мы деловито.

Но плыли мимо. Нынче больше история города волнует нас! Мы вплывали в мещанскую, ремесленную часть. Трехэтажные пыльные домики с кургузыми колоннами, трогательные и жалкие в их наивных попытках походить на дворцы. Здесь грустишь больше — а это так хорошо!

Ампирный домик с острым «скворечником» наверху, с круглым чердачным окошком, ржавым балкончиком на фасаде. Над низкой сырой аркой — полуисчезнувший символ другой эпохи: «Осоавиахим». Мало уже кто сейчас расшифрует это заклинание. Звезда, всего с тремя уже концами, на ней скрещены винтовка и пропеллер, внизу — лихо изогнутая каменная лента с буквами: «Крепи обо...ну С...Р».

А рядом — свежепокрашенный розовый домик-пряник с узорчатой белой глазурью у окон. И кстати — загадочный: не видно никаких дверей.

Как приятна эта дополнительная жизнь! Вдруг подаренная нам просто так, ни за что! Могли бы ее и не увидеть, если бы не поплыли сюда! Мы и своей-то жизни порой не замечаем. А так, с воды, все идет перед нами не спеша.

Облезлое вычурное барокко на углу забитой грузовиками Гороховой. Каменный мост с тяжелой сводчатой аркой. Заточение под ним казалось долгим... Уф! Вылезли наконец!

Ограда канала, состоящая из сцепленных чугунных нулей, по широкому полукругу уходит влево, даря нашему плаванию какую-то особую лихость!

— Ну что, Мерзкий Хью?

— Отлично, Джон Некрасивый!

На ступеньках сидела прелестная студентка, ветерок шелестел страницами учебника.

— Надо брать!

Наша потенциальная подруга помахала нам пальчиками, а мы — ей.

Дальше — больше неба, простора. Обрывается коридор домов, старая усадьба отступает от берега вглубь, за решетку, выставив вперед лишь два маленьких флигеля. Окна, заколоченные фанерой.

У Демидова моста — простор поперечного Демидова переулка, соревнуются по диагонали мещанская роскошь на углу с роскошью сталинской, послевоенной. У мещанской — завитушек побольше. На третьем углу — доходный дом-утюг, собирающий доход с острого угла между каналом и переулком.

За мостом все как-то переменилось — на гранитных ступенчатых спусках к воде сидели уже не милые студентки, а обтрепанные бомжи. И вообще — жизнь пошла суровая: в трюме вдруг гулко застучало, разнося корпус изнутри, катер крупно затрясся.

Никита вывел ручку сектора газа, яростно глянув на меня, прыгнул в трюм. Я — надеюсь, поняв его правильно — ухватил штурвал и в наступившей зловещей тишине плавно вырулил к гранитному спуску. Рябые грязные ступеньки были закиданы разорванными картонными коробками, и рядами, словно в ложе, сидели бомжи. Ну что же, не зря скучали тут, увидели «гибель Титаника»!

— Все! Хана вашей коробочке! — радостно сообщил ближний бомж с розовым шишковатым лицом.

Мы стукнулись о гранит.

— Прими конец! — Я кинул ему чалку, но он не поднял ее.

Люди с такими лицами не унижают себя грубым трудом. Видимо, это не просто личность, это — Пан здешнего места, быть может, даже Харон, пропивший свою лодку и встречающий прямо уже в аду.

Стараясь не следовать нецензурным советам зрителей, я привязал чалку к чугунному кольцу в стенке, потом спрыгнул в люк.

Никита сидел в полутьме трюма, там, где сходится «ковшиком» дно, скорбно держа в грязных руках уже безжизненный вал, словно труп любимой змеи. Соединяющий половины игольчатый подшипник рассыпался в середине, усыпав руки и колени Никиты сияющими иглами.

— Ты тут? Ну спасибо! — произнес он с горечью, очевидно, намекая, что я не сразу разделил с ним беду. Но я же причаливал!

...Да! Свобода дается нам нелегко. На подводную лодку наши умельцы не поставили бы гнилой подшипник!.. хотя все может быть.

Вот она, наша с Никитушкой свобода! На Сенной! Здесь издавна уже стояли Вяземские казармы, и так же лиловели на солнце «вяземские кадеты», как и сейчас. Наша теперь жизнь?

— Достанем подшипник-то, — неуверенно произнес я.

— На завод я не вернусь! — вскричал Никита.

Неужто наш порыв к свободе закончился здесь? Недалеко мы уплыли!

— Кто скажет слово «подшипник»... — произнес он яростно, — тот сам пойдет его доставать!

— Да я и слова такого не знаю, — уверил его я.

— И я, — глухо произнес он.

Переживания эти можно понять — все ж таки это его катер, выстроенный на нашем заводе на Иркины деньги. Правильно рассчитала — что так уж сильно не разгуляешься на нем: сплошная починка, и удаль Никиты сойдет на нет из-за технических трудностей. Я ее понимаю... И его!

— Так отдыхаем! — воскликнул я радостно. — Свобода! Все!

Я развалился на корме, демонстрируя свободу.

— Где эта... проклятая? — вспомнил я.

Никита вынул бутыль, недопитую дома. Но тут — совсем другой коленкор! Покой и тишина, и никто нас не тронет! Полоска бензиновой радужной воды, отделяющая нас от берега, означает полную нашу автономность! Могу я на берегу лежать босой? А тут — сколько угодно.

Пухленький милиционер, шуганувший «харонов», с тихой завистью глянул на нас, как на мечту, ему недоступную.

— Бутылку-то спрячь, — шепнул мне Никита.

— Зачем? Пойми — мы не на его земле!.. А потом... Бутылка же прозрачная, и водка прозрачная — никто и не увидит, что мы пьем!

Этот устный шедевр потом не раз использовался мной в литературной деятельности, а необходимую для нее независимость я вылежал именно тогда, на теплой палубе катера. Чувствовал ли Никита счастье? Да. Но — отравленное тревогой. По-настоящему умел наслаждаться лишь я... Никита только учился, но так и не выучился до конца.

Куда нам, собственно, плыть? И тут ведь отлично.

«„Этот дом я знаю, — сказал я сам в себе. — Это дом Зверкова”. Эка машина! Какого в нем народа не живет: сколько кухарок, сколько приезжих, а нашей братьи чиновников — как собак, один на другом сидит. Там есть и у меня один приятель, который хорошо играет на трубе...»

Положим — это не я, а Гоголь сказал. Но я помню!

— Ну что — так и будем лежать? — вскричал Никита.

— Ты прав. Надо повернуться к солнышку! — кротко сказал я.

С грохотом опорожнив рюкзак и закинув его на плечо, Никита молча спрыгнул на берег, едва не свалив меня за борт — еле я удержался на краю. Осторожней надо! И вот — равновесие, слава богу, восстановилось.

Наступила тишина. Что может быть лучше, чем развалиться вот так в центре города? Попробуй так развалиться на берегу! Сколько злобы на тебя прольется! А тут... Я сладко зажмурился. По красному фону под веками прокатилась какая-то темная волна. Открывать глаза? Или так догадаюсь?.. Усек! Это чайка пролетела, на фоне солнца! Ну, голова! Могу даже не открывать глаз — и так все вижу.

Как легкое беспокойство, пролетел ветерок. Как-то там Никитушка? Что-то давно его нет. Впрочем, это даже хорошо, обязательно надо дать ему разрядиться, больно много скопилось в нем электричества, плыть так нельзя.

Зарядился от своей диссертации. Шаровая молния! Как раз о ней и писал. Природу — магнитные поля, циклоны, течения — пытается он цифрой объять, но на шаровую молнию он зря замахнулся. Не время еще о ней говорить! «Смесь мистики с математикой» — такой отзыв он в Москве получил. Никитон, видевший в детстве Ахматову (мать его с ней дружила), гневно сказал, что отзыв этот напомнил ему слова Жданова, назвавшего Ахматову «полумонахиней-полублудницей». После получения отзыва загулял, пропил деньгу, что дала Ирка ему для пополнения коллекции, испугался, дико занервничал... типичный его сюжет: пытаясь спастись, дико дергается и губит все. Взъерошенный, с блуждающим взглядом, по бульвару бежал, и тут к нему скромная, миловидная девушка подошла и спросила, потупясь: «Мяса хотите?» Никита в ужас пришел: неужто это чистое существо предлагает себя в столь циничной форме? Рушится все! Но оказалось иначе — она действительно мясо предлагала ему! Никитушка побрел за ней обреченно, спустились в подвал, и там, опершись топором о колоду, встретил их некто Гурам Исаакыч, который любезно предложил отрубить Никите все, что он захочет. «Как?» Оказалось — имелся в виду лось, жертва браконьеров. В тот год, в связи с временными трудностями, мяса не было. Никита возликовал: «Привезу Ирке мяса! Может, тогда и о зарубленной диссертации легче скажу?.. Давай!» Гурам Исаакыч, приговаривая, что всегда готов прийти интеллигенции на помощь, ногу отрубил. «Бери, дорогой!» Никита, дрожа от счастья и не веря — «Спасен?» — добычу пихнул в ту же сумку, где диссертация была. Потом, еще выпив на радостях, почему-то в купе сумку эту под голову положил — видимо, для сохранности.

...С окровавленной диссертацией он домой, конечно же, не пошел. Понял, что погиб окончательно. Поехал на родной завод, позвонил мне, и мы уединились с ним в катере. И ждали, пока жены наши уедут на фестиваль. До того — Никита даже высовываться боялся. И когда убыли они — мы выплыли наконец с нашей верфи, расположенной в устье Невы, аккурат где впадает в нее Фонтанка. Свернули на Фонтанку — и тут Никита вдруг, с трудом отлепив лосятину от диссертации, диссертацию в воду швырнул!.. Может, иначе надо было — оставить диссертацию, а выкинуть мясо? Но он четко выбирает наихудший путь. Бурно наше свободное плавание началось! Неужто так и закончится? Похоже, Никитон ни на какие компромиссы не намерен идти: только гибель!.. Спасу?

Помню, как плыла диссертация его, перебирая страницами, оставляя кровавый след. Рыбки поклевывали ее, умнея на глазах. Она все отставала от катера — рыбки своими ротиками тормозили ее. Мы как раз проплывали ту часть Фонтанки, у заводов и верфей вблизи залива, где раньше, в доме адмирала Клокачева, Пушкин после Лицея жил. И Никитина диссертация в нежных рыбьих губках почему-то напомнила мне озорную поэму «Царь Никита и его дочери». Но сказать о том я не решился.

И правильно сделал! Ужас нарастал. Перекрыть ужас кошмаром — любимый Никитушкин стиль. Когда приплыли мы к нему, на канал Грибоедова, — в первую же ночь ему шаровая молния явилась, как Пиковая Дама. Спали у него — и вдруг он вскочил, как ужаленный, и, отгораживаясь ладонями, завопил: «Нет, не надо!» В форточку улетела. Когда во второй раз она появилась — я даже глаз не открыл... хватит! Никита с его темпераментом для трагедий рожден, а я должен беречь свои скромные силы. В промежутках между молниями он выбегал еще катер смотреть у набережной: не украли ли? Ночь, в общем, бурная была. И сейчас, в покое и тишине, на солнышке, на корме — потянуло в сон. Имею я право? Пока Никитушки нет. Пока он расходует на Сенной излишки своего темперамента — восстановим немного свой.

...Перво-наперво надо будет ему присоветовать мясо съесть. Разорвать причинно-следственную цепочку, что к трагедии привела. Ведь из-за лосятины вышло все? Восстановим логическую цепь. Ведь если бы не лосятина — вернулся бы Никита с поруганной диссертацией к Ирке, и та, слегка пометелив, простила бы его. Но с окровавленной диссертацией — это уж чересчур. Пришлось ее утопить. В смысле, диссертацию. А если бы не была она в реке, а лежала в шкафчике, то и шаровуха, глядишь — тема диссертации, отдыхала бы меж страниц, в виде изысканных формул, а так... выскочила, как мокрая кошка! И ее можно понять. Надо было еще в поезде мясо съесть. А то завелись от него в катере лосиные мухи — кусают и меня, дружески демонстрируя, что по вкусовым качествам я не уступаю лосю. Становятся людоедами. Вот финал! Но еще, к сожалению, не финиш. Финиш впереди. А пока вздремнем, после бессонной ночи. Плещется вода...

2

Проснулся я от грохота на палубе. Ошарашенно вскочив, выглянул: Никита исполнял на корме дробную чечетку. Да, крепко он за это время продвинулся: мятый, всклокоченный! Ну что ж — на Сенной давно уже стоят «Вяземские казармы» для бродяг, и фиолетоволицые «вяземские кадеты» давно уже облюбовали эти места. Мимикрировал! И как успешно! Я глянул: солнце стояло в зените. Похоже, сегодня будет длинный день.

— Я — свободно плавающий гусь! — заорал Никита, вскинув руки к солнцу.

Да. Хорошо он отметил начавшуюся свободу! А меня так не взял! Другие теперь у него друзья. Как раз один такой сидел на ступеньках спуска — видно, Никита решил всегда его иметь под рукой как образец для подражания. Даже для этих мест, я бы сказал, тип слишком колоритный. Какая-то несимметричная голова: левая половина лысая, с какими-то чахлыми кустиками, лицо какое-то синеватое, как утрамбованный снег, глаз тусклый, неживой. Правая сторона почти нормальная, пробиваются даже однобокие усики, надо лбом — ежик, глаз хитрый и наглый. Двуликий Янус какой-то! Одет, впрочем, симметрично, на ногах опорки без шнурков и носков, видна грязная кожа, мятые брючки (тут есть, правда, некоторая асимметрия — к одному колену прилип окурок, к другому — нет), пиджак жеваный, зато под ним сияет фиолетовая, хоть и мятая, но, видимо, шелковая футболка с вышитой на ней надписью: «Шанель № 5». Что ж, ему не откажешь в некоторой изысканности. Достойный образчик выбрал Никита для себя!

Может, нам дать, пока не поздно, задний ход, отменить наше «свободное плавание», снова наглухо «засекретиться» на своем предприятии? А то как-то больно бурно рассекречивание наше пошло.

Но Никиту не остановишь уже!

Посмотрел осоловело на меня, уловил, видимо, некоторые сомнения в моих очах, набычился.

— Вот, — на пришельца кивнул, — всё нам сделает!

Отрицая какую-либо критику в свой адрес, глянул на меня уже злобно: вот, мол, пока ты тут отдыхал, я столько тут наворотил! Как оказалось — немало. «Что же этот тип для нас сделает?» — тогда я еще не знал этого. Если бы знал!

Подробнее оглядев его, я опять вздрогнул. Руки он держал на коленях, в правой руке висела до блеска потертая матерчатая авоська, между пальцами наколоты буквы — это-то и испугало меня: на одной руке было выколото — КОЛЯ, на другой — ТОЛЯ. Как это понимать? Но Никиту, видать, это не смущало. Пер на рожон.

— Давай! — Он протянул пришельцу руку, и тот прыгнул на борт. Похоже — новая фаза пошла.

— Ну так чего он сделает-то? — Я пытался все же взять ситуацию под контроль.

— Всё! — повторил Никита упрямо.

Вблизи гость тоже не слишком выигрышно гляделся. Что — «всё»? Он хотя бы для себя «что-то» сделал! Отнюдь не цветущ! Но глядел нагло, особенно правый глаз. Видно, оценивал мою силу и влияние на борту. Оценил невысоко.

— Мы с тобой вроде договаривались, а не с этим? — Он повернулся к Никитушке ликом, ко мне спиной.

Хочет, похоже, нас поссорить? И это удастся ему! Сойти, что ль, на берег? И оставить друга? Нет.

— Лосятину обещал купить! — воскликнул Никита, радуясь, что не совсем еще пропил память, более того — проявил деловую хватку.

Лосятину — это хорошо! Эта зловещая лосятина чуть уже не погубила его!

— Показывай! — произнес Коля-Толя. Раскомандовался тут.

Мы полезли в трюм (я корячился вместе с ними, взяв всю свою волю в кулак, стараясь не упустить ситуацию из-под контроля). Никитушка оторвал мясо от внутренней обшивки... Клейкий лось! После диссертации не видели его. Выглядит внушительно — вся ляжка почти.

— Сколько? — произнес Коля-Толя.

— Пятнадцать кило.

— Сколько?

— Тысяча! — смело Никита сказал.

— Годится! — не моргнув глазом, произнес Коля-Толя (моргать он, похоже, мог только одним живым глазом, но и им не моргнул).

Так! Это удача! Не выпускаем его отсюда, пока все не решим!

— Вот и подшипник у нас развалился, на кардане... не можем плыть, — я вмешался.

Куй железо, пока его нет.

— О подшипнике мы не говорили с тобой! — в полутьме трюма тот глянул нахальным глазом на Никиту. Видно, и Никиту решил подмять!

— Говорили! — упрямо Никита произнес.

Слава богу, соображает, что иногда надо быть и на моей стороне. Точнее, на нашей. Плыть-то нам! Стоянка опасно затянулась.

— Договоримся, — подумав, согласился гость.

Мы вылезли на корму, с наслаждением разогнулись. Что-то во мне есть!

— Ну... так, — я протянул к нему жадные пальцы. — Деньги клади!

— Поглядим еще, сколько подшипник затянет, — увернулся он.

— Так дай же пока за мясо! — настаивал я.

— По мере реализации, — нагло ответил он.

Да, наломал Никитушка дров за короткое время!

— Так реализуй скорее! — воскликнул я.

— Скорее только гонорея! — развалившись тут, уже по-хозяйски, развязно произнес он.

Но без этого Дерсу Узала в этих джунглях мы пропадем.

— Ладно! Пошли на разведку! — Он ткнул Никитушку в бок, решив пренебрегать мною, а им помыкать.

Во влипли мы! Липкий лось.

Никитушка покорно поплелся. Поколебавшись, я тоже спрыгнул. Катер, авось, не уведут. А если и уведут — то бог с ним. Главное — друга спасти, идущего в новых экономических условиях пьяным зигзагом. Ирка меня убьет, если что с ним случится. Пойду.

Сенная в те годы торговала с земли, с кинутых в грязь картонок, именно на них лежал весь товар. Консервы, почему-то в машинном масле, — во всяком случае, обмазанные им снаружи. Стояли бутылки, облепленные опилками. Мраморные магазины, санитарно безупречные, были почему-то пусты. И если кто и поднялся с тех лет в князи, то как раз из грязи. Редкие ларьки над картонками гляделись уже как дворцы. К одной из картонок мы подошли. Пожилой пролетарий распродавал добро родного завода.

— Список, — требовательно сказал наш Вергилий, проводник в этом аду.

Продавец протянул картонку цен и наименований... Цены столько с тех пор скакали, что я их забыл, но перечень товара поразил меня своим благозвучием — помню его до сих пор: шланги армированные гофрированные, паста уплотнительная, ключ фильтра, трубозажим, диск обрезной по камню, по металлу, пистолет герметика, бабочки полдюймовые папа-мама, футорка хромированная, водорозетка, уголок-хром, заглушка, муфта, хомуты.

— Подшипники дай! — потребовал наш друг вторую картонку.

Список подшипников тут я не привожу.

— Дорого! — жестко произнес Коля-Толя, возвращая реестр.

Никита безвольно дернулся, глянул на меня — почему дорого, ведь мы же вроде платим нашим мясом? Наш новый диктатор повел нас через грязь.

— Так! Обложили! — произнес он, кивнув на довольно трухлявый ларек на подходе к станции метро «Сенная площадь».

— Кто обложил? — покорно спросил Никита.

— Кто? Эти... горные орлы!

Действительно, несколько «горных орлов», крутя на пальце цепочки с ключами, стояли невдалеке.

— А нам-то что? — спросил я грубо.

— Так это ж мой ларек!

Выходит, это касается и нас? Как пелось в модной в те годы песне: «Если радость на всех одна, то и беда одна»? А как же иначе!

— Подпалят! Надо все выносить! — скомандовал Коля-Толя.

Он отпер ларек, и под взглядами «орлов» мы таскали добро на катер. Стремительная карьера! Вчера еще Никитушка был почти доктором наук (одной, во всяком случае, ногой), и вот — грузчик у какого-то ханыги! Да и я недалеко ушел. Но все-таки я, в отличие от моего ученого друга, окончательно сломленного, пытался что-то выяснять.

— За что они сжечь-то тебя хотят?

Мы с Никитушкой с натугой опустили на корму скособоченный ящик, брякающий бутылками вина с удивительным названием на косой наклейке — «Гара-Еры».

— Так я им долг не отдаю!

Мы с Никитой ошеломленно глянули на него. Этот буревестник экономической свободы нас пугал.

— А чего ж ты... не отдаешь-то? — И Никита, похоже, уже засомневался в своем фаворите.

— Так на чем же я тогда поднимусь?

Дикая логика! Но только лишь она, видно, и правит сейчас? Катер был перегружен ящиками, сел ниже ватерлинии. У нас, значит, теперь плавучий ларек? Нам ждать в гости красного петуха?

— Как-то все... больно динамично! — пробормотал я.

Было у меня чувство, что сегодня будет очень длинный день. И чувство это не обмануло. Солнце еще не касалось крыш.

— Тогда давай подшипник! — Придется мне, как лейтенанту Шмидту, взять командование этим кораблем.

Мы сели на корме. Коля-Толя как-то задумчиво глядел на нас. Прочитать его взгляд было не трудно: а эти-то, вообще-то, нужны тут?

— Ладно! Сделаем! — почему-то помиловал нас.

— Так скорее!

Один «горный орел» с берега уже хищно глядел на нас.

— Скорее... — Наш «купец» ответил любимой присказкой, которую нет смысла вторично тут приводить.

— Ну сколько он стоит? Давай! — Никита выхватил пухлый бумажник.

— Дорого! — надменно Коля-Толя сказал.

Бомжи, рассевшиеся на ступеньках спуска, как в амфитеатре, сочувствовали нам.

— Зря вы с Колей-Толей связались! Устроит он вам! Против Хасана пошел — совсем уже двинулся!

— Вот, — Коля-Толя пытливо смотрел на них. — За ящик гара-еры оттащат вас хоть в Англию!

— Как бурлаки, что ли? — изумился я.

— Зато тихо! А зашумим — сразу накроют нас!

Уже «нас»! Щедро он делится своими бедами!

Вообще-то хотелось бы уплыть отсюда в более тихое место.

— Ну давай тогда, покупай ящик вина! — Коля-Толя вытащил его на палубу.

Как же мы Некрасову в глаза будем смотреть?

— Вы что... согласны? — спросил я, не глядя в народ.

— А что? Можно, — пришел ответ.

— Ну ладно, — мы с Никитой понуро ухватились за ящик вина, чтобы перекинуть на сушу.

— Стоп! А деньги? — Коля-Толя наступил на ящик ногой в рваном тапке.

Как-то странно! Не разобраться нам в извивах новой экономической политики. Перевоз чужого вина оплачиваем тем же вином, оплаченным нами.

— По-моему, нас вокруг пальца обводят, — пробормотал я.

— А, ладно! — Никита сказал. — Трудно, что ли, вокруг пальца обойти, если человеку это приятно?

— Логично, вообще!

Мы поставили ящик на ступени, потом Никита отсчитал Коле-Толе названную сумму.

Должен сказать, что и мне этот отдых на воде нравился — особенно после подводной лодки, железной тюрьмы.

Никита размотал чалку — довольно длинный причальный конец, и тот самый тип с шишковатым лицом, который отказывался ловить веревку, когда мы терпели тут бедствие, теперь жадно ее поймал.

Каждый из них схватил сразу по бутылке, стал жадно пить. Даже завидно.

— Ну, а вы что ж? — добродушно сказал нам Коля-Толя.

Никита прыгнул туда и тоже присосался. Я же пытался устоять хоть на самом краешке разума.

— Так что же... нам тоже тащить?

— Ну а что же? Катер-то ваш? — Он даже удивился.

Я потер лоб. Да, нелегко разобраться в извивах рыночной экономики... Выходит — мы сами наняли себя на тяжелый, изнурительный труд за наши же деньги? Не понять. Как-то слишком стремительно вплыли мы в рыночные отношения!

— А, — неопределенно произнес я.

Коля-Толя как раз только закончил пересчитывать наш «вклад» в рыночную экономику и спрятал деньги в пиджак.

— Ну вот. А ты говоришь — подшипник! — с укором сказал он, попрекая, видимо, нас незнанием жизни, равнодушием к нуждам людей.

Заправившись «горючим», мы «запряглись».

— А ты-то чего там? — воинственно сказал Коле-Толе шишковатый.

— Так я ж за рулем! Знаю фарватер тут, слава богу! — Коля-Толя встал за штурвал.

Раньше партия была наш рулевой, теперь — этот!

Пошло не очень тяжело... хотя впечатление было, что тащим-то мы с Никитой, впереди нас канат как-то провисал.

Солнце уже село на крыши. Было, в общем, неплохо! У каждого моста мы делали привал, снова угощали себя, ну и наших коллег, разумеется, ящиком гара-еры. Под мостом смело шли вброд — через ограду моста катер было бы трудно протащить... Что за прелести тут! Сенной мост, Кокушкин (где «Александр Сергеич Пушкин с мосье Онегиным стоит»), Вознесенский, Б. Подьяческий, Львиный... когда-то давным-давно, в другой, кажется, жизни, мы проплывали под похожим мостом, с крылатыми львами... Но тот мост, кажется, назывался Банковский? Как это было давно!

С каждого «привала» мы поднимались все менее охотно — у Харламова моста мы залегли надолго. Никитушка вольно раскинулся у корней тополя, ворот расстегнут, сияют глаза. Теплое солнце плавится в воде.

— А ты знаешь — я давно мечтал так отдохнуть! — произнес Никита.

— Ты знаешь... я тоже, — ответил я.

3

Следующий привал оказался последним. Чего и следовало ожидать. Наши силы тоже не бесконечны. Седьмой ящик гара-еры!

Тем более — и по душе все сошлось. Никита плакал, и я знал почему. Вон там, в комнате за витым балконом, затемненной ветками тополей, он был счастлив, отдыхал от жены, от бессмысленного антиквариата. Вольготно раскидывался на драной тахте, вздыхал радостно, закуривал «Беломор». Мать его, репрессированная аристократка, тоже дымила нещадно. Беседовали, небрежно переходя с английского на французский, с французского на немецкий... С кем теперь сможет Никита так говорить? Тут скоро даже английский забудешь! Чтоб не мешать им, я выходил на балкон. Меня они тоже любили. Вера Владимировна понимала, что я стою, как щит, между Никитою и его женой — и при этом стараюсь сделать так, чтобы они не расходились. Ирка столько для Никиты делала!.. что трудно перенести.

Был у нас с Никитой загул. Но не такой. Чисто сухопутный. С дикцией у нас были нелады. «Скжт пжст гд зд пвн лрк». Попробуйте понять, что это означает всего лишь: «Скажите, пожалуйста, где здесь пивной ларек?» Но несмотря на дикцию, а точней, на отсутствие ее, Никита то и дело маме звонил. «Мама!.. докушивай шпроты!» В самом начале мы зашли к ней. Потом вдруг она перестала трубку брать. И когда добрались досюда и вошли в комнату — она уже умерла. На ковре лежала, с трубкой в руке. Видно — Ирку уговаривала Никиту простить.

Мамы тут нет теперь его. И комнату прозевали. Конечно, Ирка могла бы ее купить — но тут ей как раз предложили новую вазу. Опять был загул. Я, правда, лишь имитировал его. Но довольно добросовестно: с почечной коликой в больницу загремел. Поплачу вместе с Никитой: моя мама тоже умерла. «Мама приехала!» Стоило мне это сказать — и все бессмысленные дела отступали. Мама спасала меня. «Мама приехала!» Прости — потом я это уже говорил, когда ты не могла приехать, но спасала все равно. «Мама приехала!» Теперь больше нет у меня этой защиты. Обороняюсь сам.

Бурлаки — и мы в их составе — валялись в пышном тополином пуху. Канал тут делает свой очередной изгиб, оставляя под тополями круглую полянку, окаймленную речной оградой. За тополями — скукоженный домик, бывший ампир. А здесь — столики, стулья стоят. По случаю первого теплого вечера все коммуналки вылезли сюда — улучшили жилищные условия. Прихлебывают чай. В майках, домашних тапочках. Совсем тут домашний канал. Тихая Коломна.

Коля-Толя пришвартовал наш катер, повернулся к нам.

— Ну чего? Нравится тут?

— А тебе-то что? — спросил Никита враждебно.

— Так живу ж я здесь! — сказал Коля-Толя.

Вот это да.

Подвел к нам усатого старичка в выпуклых очках.

— Батя мой!.. Ни хрена, правда, не слышит. И соображает с трудом. На «Серпе и молоте» молотом бухал — оглох давно.

Смотрел старичок, тем не менее, сердито.

— Денег прошу у него на бизнес — не слышит ни хрена!

Заснули мы с Никитушкой на палубе катера — все же надо его оберегать. Проснулись мы рано, от крика:

— Пошел вон!

Как глухие-то громко кричат!

— Чтобы я, старый коммунист, в твоих спекуляциях...

Коля-Толя стоял на берегу, батя кричал из окошка вровень с землей.

— На вот! — Батя вдруг вышвырнул в окошко никелированный таз — белый изнутри, красный снаружи. Таз, проскользив по пуху, звонко стукнулся об ограду из сплошных, слегка вытянутых кверху чугунных «нулей».

— Лютует батя! — Коля-Толя сказал. — Бесится, что я его коммунистическую дурь в себя не впитал! Вот, таз мне швырнул. Каждый такой раз говорит мне, что я не его, что я по каналу вот в этом тазе приплыл — и он только вскормил меня, воспитал. Воспитал — это мы еще посмотрим! И еще поглядим — откуда я приплыл, в этом тазе! — Он гордо поглядел вдоль изогнутой набережной, потертых фасадов убогих старых домов. — Я ж и чувствую, что я не его!

Никита возбужденно глянул на Колю-Толю. Никита тоже на генеалогии помешан. Барон!

— Ну... так плывем? — взолнованно произнес Никита.

— «Плывем»? — Я показал на сладко спящих в мягком пуху бурлаков. — Вон, основная движущая сила общества вповалку лежит!

Никита яростно глянул. Ярость эта его знакома мне. Я и в его-то аристократическом происхождении сомневаюсь, и это бесит его...

— Ты вообще ни во что не веришь! — заорал на меня.

Видимо, плохо выспался.

— Счас сделаем! — Коля-Толя произнес.

Вот они теперь друзья! А я кто? Безродный изгой, никому не интересный, духовно пустой.

— Идем! — Коля-Толя скомандовал. Аристократические замашки уже бушевали в нем. Ко мне это приглашение вряд ли относилось, но я пошел... Нужен же двум генералам мужик?

Мы прошли по пуховому ковру (в пуху желтели мелкие семечки), прошли под низкой аркой в сырой, просевший к середине двор, через еще более низкую арку в совсем крохотный второй двор с облупленным флигелем и занимающей весь его фасад широкой каретной дверью. В глухом углу двора, где никогда не бывало солнце, сохранился серый тощий сугроб: середина вытаяла, и теперь он напоминал крыло.

— Вот... — озираясь, произнес Коля-Толя взволнованно. — Тут такая шпана жила! Все в зоне нынче. Я один уцелел. Ну — благодаря бате, конечно... этому,— добавил он. Явно расстроен их ссорой был. — Ну ладно! — утер глаза.

Дверь на грязных чугунных петлях медленно повернулась, и мы вошли под тусклые своды. Щелкнул выключатель. Так вот где его рай! Коля-Толя, оказывается, автомобилист! Но главное его увлечение, похоже, — механика, а не езда, у нас так в основном и бывает: ржавый корпус «Запорожца» стоит осями на кирпичах, вокруг масса запчастей. Полки, стеллажи — все заставлено.

— И наш подшипник тут есть? — проговорил Никита.

— Вашего тут ничего нет! Есть мое! — Звериный оскал капитализма проступил в нем.

— А катер — чей? — озверел и Никита.

— Ну катер... наш, — на некоторый социалистические уступки Коля-Толя все же шел. — Я ж лучший автомеханик в Коломне был! — Больше его волновали собственные переживания. — Пока не начался этот бардак!

А я-то считал, что это, наоборот, он генератор перемен.

— Да... жизнь обломала меня! — произнес он скорбно, имея тут в виду многое, в том числе и недопроявленный аристократизм.

Все тут смешалось. Аристократы — по женской линии матери Никита барон, барон Бьердерлинг — один из них установил, как утверждал Никита, памятник Пржевальскому в Александровском саду. По отцу мама — Гнучева. Фамилия полицмейстера, в честь которого мост через Мойку на Невском назывался одно время Полицейским. Коля-Толя тоже аристократ, из таза, отец его — оглохший молотобоец-коммунист... Папа Никиты, Аркадий Дубрович, не пришедший с войны... Все тут наше, родное. Куда ж нам плыть?

Коля-Толя, однако, решительно снял со стеллажа подшипник, протер рукавом.

— Все! Сейчас поплывем!

Мы пошли обратно.

— Ты соображаешь, нет? — попридержав Никиту, я зашептал: — Чтоб человек из таза нами командовал! Куда мы поплывем?

Ус Никиты задергался... «Ты вообще не веришь ни во что!» Все ясно!

Вперед, значит? Аристократические замашки до добра не доведут... «Два мудреца в одном тазу отплыли в страшную грозу...» Да чего уж там — два! Трое!

Мы спустились на катер. Стук молотка по железу не разбудил бурлаков. Мы разъяли крестовину, гибко соединяющую части карданного вала, выколотив из пазов оси старого подшипника, вколотили новый, снова зажали стопорными кольцами... Плывем!

Никита ткнул грязным пальцем в кнопку. Двигатель заработал. Почти уже забытый звук!

Вдруг из-под арки показалась женщина, медленно шла к нам, переваливаясь на опухших ногах.

— Погодь! — проворчал Коля-Толя.

Мы долго ждали, пока она подошла к парапету, ряду чугунных нулей.

Приспущенные простые чулки, бесформенное тело в какой-то рясе, тройной подбородок и — маленькие, добродушнейшие глазки.

— Клавдея Петровна! — отрекомендовалась она нам.

— Ну — это мать моя... вроде, — буркнул Коля-Толя.

Слово «вроде» не рассердило ее.

— А, — произнес Никита.

— На вот — возьми хоть! — Она заботливо протянула через перила прозрачный пакет. В нем проглядывали веревка и мыло. Странный подарок сынку!

— Этот, что ли, прислал? — проворчал Коля-Толя, забирая пакет.

— Батя-то? — произнесла она добродушно. — Да нет, он в Усачевские бани пошел.

— Ясно! От него дождешься! — Он яростно швырнул пакет в каюту. — Да это, — счел нужным объяснить, — веревка, мыло... постирать, высушить! Ну все! Покедова! — махнул рукой.

Мы вырулили по широкой дуге.

— Еще неизвестно... откуда я приплыл! — бормотал Коля-Толя, пиная таз, валяющийся почему-то в рубке. Фактически превратил наш катер в свой таз!

Стоя за рулем, Коля-Толя гордо поглядывал на проплывающие мимо ампирные домики, некоторые с гербами на остром «скворечнике» наверху. Подбирал себе герб? Червленое поле с лентой, с изображением таза на щите, в профиль и анфас... чем плохо?

Мы вырулили тут как раз в неаристократическую часть города. С одной стороны канала по шумной Садовой гремел трамвай. За рельсами грязно желтел понурый Никольский рынок с галереей под сводами.

Справа вставал бело-голубой храм Николы Морского со знаменитой ступенчатой колокольней.

— Может, меня крестили там? — Коля-Толя взволнованно пробормотал.

Да нет. Если б крестили — в тазу бы вряд ли отправили!

Мы причалили слева, у трамвайных путей, у старого Пикалова моста. Поднялись по гранитным ступенькам, переждали грохочущий трамвай. Походили, вздыхая, вокруг рынка. Переулки вокруг были неказистые — Дровяной, Щепяной. На Никольском рынке, как видно и по известной гравюре, продавали дрова.

— Может, — Коля-Толя усмехнулся, — из полена сделали меня, как Буратино?

Думал он при этом явно о другом — о тех родителях, что «выловили» и воспитали его.

Ходили под навесом галереи. С задней стороны рынка горели синими длинными лампами маленькие зарешеченные окна. Вывеска.

— Завод «Эмальпосуда»! — воскликнул я.

Рядом был магазин. Волнуясь, мы вошли. Тазы! Те самые! Снаружи красные, белые внутри! Отсюда и выплыл? Может, ветреная работница «Эмальпосуды» и пустила его по волнам? Меня взволновало другое. Запах, жадно втянул... Точно — здесь раньше керосиновая лавка была! Помню всё: жестяное корявое корыто, вделанное в прилавок, тяжело колышущийся желтоватый керосин, свисающие с поручня три жестяные уточки-ковши. Большой (мятый весь), тускло мерцающий — литровый, средний — поллитровый и маленький — четвертинка. Зачерпывали, гулко опрокидывали в бидон. Запах свежел, усиливался. Сладко кружилась голова. Сколько мы жили так! На полках таяло землистое мыло... Клавдея Петровна нас снабдила таким. Свисало мочало. Мы с Никитой тактично вышли, оставив Колю-Толю наедине с его тайной.

Все? Приплыли? Мы с Никитой спустились на катер, ждали, сидя на корме. Как он там? Поглядеть? Но тут он сам появился на ступенях.

— Ну? — с вызовом проговорил он. — Чао?

— Куда ты? — пробормотал Никита.

— К этому — не пойду!

— Какие вопросы? — добродушно сказал Никита. — Плывем!

Коля-Толя, помедлив, спрыгнул.

— Да... недалеко я уплыл в тазу! — произнес он горестно.

— Ничего! — как мог, я его утешил. — Зато против течения греб!

Это его почему-то оскорбило.

— Некоторые тут вообще... непонятно откуда приплыли! — надменно произнес он, очевидно, имея в виду мои плебейские корни, себя же решив считать по-прежнему знатным. Видно, «Эмальпосуда» не удовлетворила его.

Высадить? Жалко! Да и одним подшипником скованы мы с ним теперь навек!

Никита врубил двигатель. Нас покачало на «свальном» течении — канал Грибоедова пересекался тут поперечным Крюковым каналом. Никита, помедлив, влево по Крюкову свернул... К Фонтанке? Правильно: там самые знатные дворцы!

Тесно, гулко тут, в Крюковом канале... Скромный домик Суворова-Рымникского Колю-Толю не взволновал.

И вот — выплыли на Фонтанку. Простор! Закачало. Стайка сереньких уточек устремилась к нам — интересуясь, видимо, куда мы свернем? Справа, за темно-синим куполом Измайловского собора, вздымались краны судостроителей. Бывали там!.. Где-то там засекреченная диссертация плыла, расклевываемая рыбками-шпионками... Хватит, горбатились там! Свернули налево, в более или менее аристократическую часть. Порадовал сфинксами Египетский мост. Справа проплыл домик Державина (не взволновал), Обуховский мост, пропускающий по себе грохочущий Московский проспект. Мелькнула вдали уже слишком знакомая нам Сенная площадь... Прочь! Убогий Горсткин мост, упирающийся в дом номер сто — заводик с запыленными стеклами.

Семеновский мост пропускает через себя шумную Гороховую, ведущую на Семеновский плац, где Достоевскому завязывали глаза, грозя казнью... Позади!

Пешеходный Лештуков мост, в створе Лештукова переулка.

По Фонтанке уже с натугою шли, против течения — замыкали круг.

Дальше были очень высокие дома. Грело ощутимо уже: многие окна распахнуты, из них торчат, сушатся матрасы, как языки. На одном, высоко-высоко, лежал человек и смотрел на нас. Интересно ему, наверно, видеть с высоты наш катерок, прущий против мощного течения... Кружим. Не хотим из этого города уплывать! Да. В тазу — нелегко тут было! Особенно если против течения! — я на Колю-Толю смотрел.

За Чернышевым мостом с башенками знатная часть пошла — Коля-Толя оживился.

— Думаю, тебе надо раздеться и лечь в таз, — я присоветовал. — Так скорее узнают тебя!

— Ничего! Генетическая память подскажет, — скромно ответил он.

Тут успевай только ее включать! Красный изящный домик Голицыных. Напротив — Аничков дворец, Потемкин тут жил. Справа, перед мостом, — Белосельских-Белозерских дворец.

— Ну?! — азартно глянул на Колю-Толю Никита.

Тот молчал, как и генетическая память его. С Аничкова моста, меж укротителями коней, на нас глазели прохожие. Проплыли под средней аркой, под гулкими сводами... Ну?! Слева — роскошь Шуваловых, справа, за чугунной оградой, — Шереметевых! Разбегаются глаза! Богаче матушки Екатерины Шереметев, бают, был! Молчал наш спутник. Не по нам эта роскошь — хоть и восхищает она. Какие мы, к черту, аристократы! Так бы нормально прожить!

У Симеоновского моста — острая, барочная еще, церковь Симеона и Анны.

За мостом уже пошел цирк. За ним — мрачный Михайловский замок. Напротив, за рекой, домик Тургенева, откуда Пушкин глядел на «приют угрюмого тирана, забвенью брошенный дворец». Перед ним изогнулся красивый зелено-золотой Второй Инженерный мост — без воды под ним. Тут раньше проходил ров, который должен был защитить Павла... но не защитил. После его засыпали... ров, я имею в виду.

Коля-Толя нервно позевывал, и взгляд его уже был угрюм: ну их, эти гербы! За них убивают!

Нас замотало у развилки Мойка — Фонтанка. Шумные уточки окружили нас. Прямо по Фонтанке — в Неву, в Ладогу?!

— Дай! — вдруг бешено заорал Никита, хватая штурвал.

Он стал лихорадочно сворачивать в Мойку... Не уплывем из города! Нет.

— Так я туда же хотел! — радостно Коля-Толя сказал.

Мы вплыли в тихую Мойку. После встречного ветра на просторах Фонтанки тут казалось тихо. Было солнечно, тепло. С тихим шелестом откупоривались уши, закупоренные на ветру. На сучьях Летнего сада реял зеленоватый пушок. Мы постояли... Блаженство! Пушкин здесь наслаждался. Писал: «Летний сад — это мой огород».

Дальше мы потрюхали не спеша — мимо фасада замка за зеленой лужайкой, под Лебяжий мост. Ручка сектора газа на нижней отметке, движок ласково журчит.

Между Марсовым полем и Михайловским садом, начинающими зеленеть, под Вторым Садовым мостом выплыли наконец туда, куда я стремился.

Здесь, у места вытекания канала Грибоедова из Мойки, — удивительное место, сельское почти. Берега — травяные скосы, заросли кустов. Приятно тут лежать, беззаботно закинув одну босую ногу на другую, не думая ни о чем. И если не поднимать глаза на желтую громадину дома Адамини, низко глядеть, то напротив — такой же травяной скос, и можно вообразить себя в деревне.

— Причаливай! — крикнул я.

Никита глянул на меня с благодарностью. Тут по каналу Грибоедова до его дома рукой подать. Может, тут, от дома невдалеке, и отстоим свою независимость?

Мысли кусают, как лосиные мухи. Впрочем — и мухи тоже. Коля-Толя шустро в трюм залез и вылез с лосиным мясом в тазу. Нашел-таки ему применение!

Чуть в сторонке, под фальшивым мостом, под которым так ничего и не протекало, рынок толпился. Сувенирный. Сувенирами там торговали, матрешками-лидерами, причем и матрешками тех лидеров, которые еще в будущем придут. Во, проницательность! Коля-Толя подался туда.

— Э! А деньги нам?! — воскликнул Никита.

— Я сказал — по реализации! — лениво тот обронил.

Лосиные мухи, что-то путая, и без лося кусаются! Видимо, у нас скоро вырастут рога. Мы, оставшись, воровато переглядывались. Ну что? По домам? Тяжело это — рассекречиваться! Лучше — засекретимся опять? Снова будем в подлодке, как за каменной стеной? А тут, с развивающейся экономикой, ни хрена не понять!

Главное — в тоннеле под Невским, под Казанским мостом, проползти обратно. В эту сторону — мы завязли, не проползли. Пришлось плавать кругами. Сколько ж еще? Может — хорош? Замкнем кругосветку? И — что? Меньше двух суток на свободе продержались, в свободном плавании! Вернемся жалкие, опухшие, искусанные лосиными мухами, все в грязи... И наша жизнь на этом закончится. Все!

...Не удалось-таки лося реализовать! Коля-Толя прибежал встрепанный, весь в крови (надеюсь, в лосиной?).

— Выеживаются! Якобы искусство там у них! Да за такое искусство!..

— А ты разве не знаешь, — я спросил, — что высокое и низкое — несовместимо?

Он рухнул. Лежали молча. Но не сдался он! Стал вдруг к Никитушке цепляться:

— Ты природными явлениями занимаешься, что ли? Бредил тут...

— А что? — вспылил тот.

— Да так. Как в отпуске ты, от природы отвязался — вон какая погода стоит!

Никита взвился. Еще тут и диссертацией его попрекнут! Пришлось вступиться за друга.

— Ты не очень-то! Ты у нас на борту... в статусе персидской княжны!

— Что-то не вижу я тут Стеньки Разина! — сдерзил он.

— Увидишь! — рявкнул Никитон.

Прыгнул на катер. Врубил двигатель. Коля-Толя с лосиным тазом неторопливо вошел.

— Ну что? — проговорил Никита насмешливо — К бате-коммунисту тебя?

Он поворачивал медленно к каналу Грибоедова.

— К жене-начальнице рулишь? — произнес Коля-Толя проницательно.

Никита резко переложил руль. Чуть не опрокинувшись, вернулись на Мойку... Еще один сделаем кружок?.. Свободное плавание, никуда не спешим. Коля-Толя держался гоголем. Видно, ему казалось, что мы под его руководством от рынка к рынку плывем.

— Правее презерватива держи!

Никита, яростно глянув, повернул влево — и сел на мель.

— Я ж тебе говорил! — вскричал Коля-Толя.

Пришлось спрыгивать, проталкивать, в ледяной воде.

Столкнули. Дрожа от холода, взобрались. Надо срочно брать моральный реванш.

— Ну что? — сказал я ему. — Куда ты теперь? Валютный рынок, — как раз проплыл за бортом, — не принял тебя! На Сенной тебя ищут. Даже неродной папа не любит тебя!

О планах его, идущих из таза, я уж и говорить-то не стал.

— Вечный скиталец морей получаешься?

— А вы нет?

Это он точно подметил: все мы скитальцы!

Впрочем, он нас поставил на место быстро: плыли под Конюшенной церковью, где Пушкина отпевали (и где в тот год, когда мы плыли, еще не было креста) — Коля-Толя уверенно перекрестился. Мы торопливо сделали то же. Укорил нас.

Вплыли в широкое гулкое пространство под Певческим мостом. Запели. Проплыли Мойку, 12. Недавно я в пушкинской квартире был. Такой близкой кажется Мойка под окнами — рукой достать. Смотрел он оттуда сюда. Жаль, нас не видел, таких молодцов!

Доносился уже шум Невского. Тут, кажется, где-то неподалеку и я живу... но друзей своих кинуть не могу. Тут, кстати, для Никиты торжественные места. Под Зеленым мостом проплываем, бывшим Полицейским, называвшимся так в честь полицмейстера Гнучева, родственника его. Будь, Никитушка, так же тверд, как твой предок.

Есть старинная гравюра у меня — это самое место, и солнце там, как сейчас, и так же тени от столбиков падают. Понял, какое время там нарисовано: половина четвертого, как сейчас.

Мост красили как раз, к лету, из распылителя — мы с Колей-Толей пригнулись, а Никита мужественно выкрасился, в зеленый цвет.

И — вынырнули дальше на Мойке. Слева — Строгановых растреллиевский дворец. Справа — Дом Елисеева. В двадцатые годы — «Сумасшедший корабль», куда гениев всех согнали, чтоб были под рукой. Гумилева вот тут арестовали, когда он шел.

Слева — усадьба за решеткой. Давно уже был тут Дом призрения, символ под крышей — пеликан, разрывающий грудь и кормящий своим мясом птенцов. Ныне тут учат будущих педагогов, призывая их следовать примеру пеликана.

— Там, внутри, — Коле-Толе на всякий случай сказал, — бюст Бецкого стоит, замечательного деятеля. Между прочим — Трубецкого внебрачный сын. Образование ему дал и имя. Фамилию. Правда, несколько сокращенную. Трубецкой-Бецкой. Елагин-Агин... Замечательный, между прочим, художник был!

Но он на такой вариант не купился.

— Пушкин-Ушкин, — Коля-Толя усмехнулся. Видно, эта фамилия ближе ему.

Красный мост, под шумной Гороховой, тоже красили к лету. В этот раз Коля-Толя окрасился в красный цвет... Надеюсь, не в политическом смысле?

Впереди самый широкий, Синий мост — под роскошной Исаакиевской площадью. Поднебесный золотой купол Исаакия, Николай I верхом, за ним торжественный фасад ВИРа — Всесоюзного института растениеводства. После войны мама с папой из Казани сюда перевелись... и благодаря тогдашнему их порыву — я теперь здесь. Застыл торжественно. Синий мост тоже красят— свисает маляр в люльке. Пригнуться? Нет. Теперь краситься — мой черед. Я только зажмурился... Освежает! Синий мост надолго нас с небом разлучил... наконец вынырнули. Светлело постепенно, у самого выхода заиграла на своде золотая сеть от воды. Выплыли с боковой стороны ВИРа. Спасибо ему!

А вот здесь, на гранитных ступеньках, я обнимался... и помню, с кем! Тут еще и гранитный столбик стоит — но не по этому случаю, а в память наводнения, с высокой зарубкой воды. Какое счастье, что не совпало это событие с моим посещением этого места... кончился ВИР! Я сказал это лишь в буквальном смысле, надеюсь — не в переносном. Тьфу, тьфу, тьфу! Обидно было бы!

Маячит Фонарный мост. Здесь в Фонарной бане мы с Никитушкой мыться любили! А тут, перед красивым Почтамтским, в конструктивистском «Доме работников случайных связей», как мы его называли, постигали мы тайны пола, с большим трудом. Помню, волнуясь, провожал вот к этому дому девушку. Теперь тут, видимо, детский сад? И тогда, видимо, был... Воспитательница? Не помню ее лица. Помню объятия, колотун, волнующий аромат мусорных баков. Надо бы гара-еры выпить — жизнь свою помянуть!

На другом доме увидел совсем другой эпохи след. Надпись — «Плиссе и гофре». Наши пятидесятые... забытые больше всех!

И вот — огромный Юсуповский. Юсупов тут с Распутиным расправлялся, в своем шикарном дворце. На другом берегу — однообразные Конногвардейские казармы... гвардия придворных служак. Мы — свободнее!

Поцелуев мост. За ним уже места менее шикарные пошли. Обшарпанный форт на островке — Новая Голландия, голый кирпич стен. Секретный завод. В высокие ворота не заплывешь: цепь болтается у воды. Раньше тут ставили паруса. Теперь тоже кое-что ставят — по работе приходилось там бывать. Один раз в пьяном виде мой друг-художник переплыл туда через канал Круштейна, бывший Адмиралтейский. Схватили его, скрутили. Пригрозили, что засекретят его и навек в Новой Голландии оставят. Поклялся, что зверски пьян и практически ничего не помнит, даже того, что туда приплывал... Выпустили его! И мы с Никитушкой тоже мечтаем рассекретиться, отсюда уйти. Поклясться каждый готов, что не помнит — практически ничего. Но, однако, канал Круштейна нас засосал. Тянет нас в глубь производственных отношений, витающих тут. И катер наш, чувствуя стойло, к докам косит! Справимся с управлением?

Плыли в задумчивости. Слава богу, Коля-Толя не расчухал наших дум, а то мог бы над нами поиздеваться. «Что? И военно-промышленный комплекс вас не берет?» А — его лось? Скачет?

Скромный дворец Бобринского его не возбудил. Между прочим — внебрачный сын Екатерины! Я Коле-Толе это сказал.

— Я тут в секции боксом занимался! — так он ответил.

Обогнули засекреченную Голландию (прощальный круг?), миновали часовых в будках... Дальше Мойка уже к устью текла, в область засекреченных отношений, доков и кранов. Нам не надо туда!.. пока, во всяком случае. Мы свернули, навалившись на штурвал, в тихий Крюков канал. И — опять выплыли к колокольне Николы Морского, но с другой на этот раз стороны. Кругосветное путешествие совершили!

Свернули на родной уже Грибоедов канал, плыли вдоль Садовой — опять. Но — в обратную сторону. Возвращаемся мы — в почти родную уже Коломну. И вот — знакомый скособоченный дом Никитушкиной матери, а также — ложных якобы родителей Коли-Толи. И меня сюда подпишите — я тоже вам не чужой. Вон, отец Коли-Толи из бани идет, весь красный от гнева.

4

Дальше уже эпос пошел. Колин-Толин папа, топорща усы, приблизился к парапету. Коля-Толя стоял на палубе катера. Вполне мог бы, блудный сын, отцовские колени обнять. Но все чуть-чуть не по Рембрандту получилось: другие времена.

Коля-Толя бате таз протянул: мол, примите его назад и оставьте ваши злобные вымыслы. Ваш я! Но батя, проклявший его со всей страстью старого коммуниста, таза не взял. Тогда Коля-Толя в трюм занырнул и положил в таз нашего лося. Ничего себе! — мы с Никитой переглянулись. Надеялись на лосе обогатиться, но если он как дар идет? Не обогатишься. Стыдно даже про деньги говорить! Стыдно — нам. Ему ничего не стыдно. Вообще, согласно легенде, это отец на радостях должен заколоть жирного тельца. А вместо этого наш лось идет!.. Ну — ничего. Для такого дела! Но батя не принял и этот дар. Стоял, как на трибуне Первого мая, только что лозунгов не кричал: «Долой гидру капитализма!» Молчал. Может быть, думал? Повернулся, ушел.

Коля-Толя в отчаянии таз с лосем в люк кинул, чуть дно не пробил.

— И фамилией меня наградил — Совков! — заговорил он. — Это надо же! Хоть не называй. Предки у нас нормальные были. Купцы!

Немножко другая трактовка — не дворянская. Но тоже ничего.

— Весь деготь Петербурга был наш. Тут недалеко на лабазе надпись еще сохранилась: «Деготь. Совковъ»! Нас еще Петр Первый сюда пригнал!

Пригнал. Но не покорил.

— Значит, фамилия неплохая была, — попробовал я его утешить.

— Так они фамилию эту гордо несли! Только он опоганил — такой смысл ей придал!.. Да еще тазами швыряется!

Во где страдания. Потом вдруг на нас переключился:

— Все! Отплавались! Считай, что подшипника у вас нет! Сниму, на хер!

Проще всего, конечно, срывать горе на нас. Встали тут, что ли, на вечную стоянку? Без подшипника далеко не уплывешь... Выпив гара-еры, подобрел он.

— Ладно... Договорюсь с ребятами. Дотащат вас!

Распихав по карманам гара-еры, пошел на переговоры. Ребята так и лежали, в пуху. В процессе переговоров с ними и Коля-Толя напился в пух, да там и остался. Смыться воровато? Совесть не позволила. Зато Колина-Толина мать к нам спустилась. Клавдея Петровна.

— Вы уж на него не серчайте! Он такой.

— Да мы видим.

— Вроде не дурак. Техникум у него кончен. Это мы — темнота. Про купцов он вам говорил? Ничего не было такого.

— Про таз нам сказал. Что приплыл на тазе... из какого-то дворца.

— Ну, дурачок! — засмеялась. — Таз отец ему так швырнул: мол, хоть помойся! А он! — качала головой восхищенно. — Техникум кончен у него. Химический. На Технохиме работал, прилично приносил. Говорил, счастливый: «Мама! Я работаю на потолке!» Ну, в смысле — на максимуме зарплаты, который только положен им.

Грустно улыбалась. Что за тишина? Хороним, что ли, его? Вон же он спит, на пуховой перине!

— А потом... три года назад... — она помолчала. — Иду я как раз на рынок! Счастливый бежит. «Мама, а я к тебе иду! С Серегою сменами поменялся — у того вечером свадьба, я вечером выйду вместо него!» Пошли с ним на рынок. «Что купить, мама?» Вернулись назад. И — ушел вечером. Прибегает соседка — на Технохиме работала: «Клавдея? Твоего сына сожгло». Открывал банку с фосфором — фосфор и вспыхнул. Потом доказали на суде: нельзя было в такой расфасовке посылать. Так что государство ему компенсацию платит. Но глаз не вернешь! Ездил в Одессу, оперировать хотел. Вернулся веселый, пьяненький. «Ну? Что сказали тебе?» — «Отличные, мама, ребята, хирурги там! Радуйся, говорят мне, что у тебя один хоть глаз есть. Тут у нас все безглазые, в основном, лежат. А ты вон какой орел! Так что — выпьем давай, и уезжай скорей, пока мы тебе второй глаз не изуродовали!» Вот так.

Сидела, чему-то улыбаясь.

— Они близнецы родились. Но другой — не такой немножко. Боевой!.. Скоро освобождается!

Вот когда уж начнется тут!

— А в молодости — оба хулиганили, — улыбнулась тепло. — Куда уж тут денешься? Специально написали на руках: на одной — Коля, на другой — Толя. Чтобы путали их.

Хорошая шутка.

— Так он Коля? Или Толя? — я бестактно спросил.

Она улыбалась, погрузившись в воспоминания... Вопроса не поняла?

— А мы с отцом всю жизнь просто живем. На «Серпе и молоте», от звонка до звонка. Так уж воспитаны: чтобы себе — ничего. Помню, однажды с премии — молодые еще были — он себе ботинки купил. Отличные, на спиртовой подошве. Не надевал, в шкафу все держал. Однажды не было его — вдруг кто-то в окно нам стучит. А нам все в окошко стучат — нижнее оно! — показала. — Гляжу — босые ноги, грязные, в окне. Открыла — женщина, полураздетая. Ну — выпимши, конечно. И главное — босая! Осень! Сентябрь! «Чего тебе, милая?» — «Да дай хоть чего-нибудь!» — «Чего ж я могу тебе дать? У самих нет ничего!» Заметалась по комнате. Стыдно мне — понимаете? Человек просит, а мне нечего дать. Вспомнила — к шкафу кинулась, Лешины ботинки взяла. «На тебе, милая! Босая не ходи!» Та обулась, пошла. Леша возвращается — я как мышь. «Ты, Клава, чего?» — «Да так... вспомнила чего-то!» Два месяца тихо прошло. И тут — праздник, Седьмое ноября! Ему грамоту должны на заводе вручать. Вынул костюм. Я обмерла вся. Ищет ботинки. «Клава, тут ботинки были мои — ты никуда их не дела?» — «Украли их!» — брякнула. «Как?» — «Да я на окно их выставила» — «Зачем же ты новые ботинки, ненадеванные, выставила на окно?» Ну тут я все рассказала ему, как на духу. «Так за это я, Клава, тебя и люблю, что ты такая дура у меня!» Посмеялись. А потом, весною уже, в апреле, выглянул он в окно: «Клава, погляди-ка! Это не та женщина, которой ты ботинки мои отдала?» Выглядываю... Та! И опять — босая идет! Но к нам уже не заглядывает!

Клавдея Петровна улыбалась. Какой-то праздник получился!

Тут и патриарх, герой эпоса подошел, стоял у ограды, выпуклыми очками отражая кучевые облака.

— Зовет чего-то. Пойду!

Но вернулась скоро, с ведром кипятка.

— Постирать вам велел!

Неужто плохо так выглядим?

— Да неловко как-то!

— Сымайте, сымайте!

Сели загорать.

— А где... этого вещи? — кивнула в сторону Коли-Толи, спящего в пуху.

— Да все на нем вроде... — неуверенно сказал я.

— Ет похоже! — засмеялась она.

Выстирала все, в том же тазу. Тазом этим усыновила нас.

Развесила наши шмотки на веревках над катером. Флаги захлопали над головой. Флаги поражения? Или флаги победы?

Выпила Клавдея Петровна гара-еры, запела тоненько:

— Городски-и цвиты!.. Городски-и цви-иты!

Коля-Толя пришел — хмурый, всклокоченный:

— Женщинам не место на военном корабле!

— Ухожу, сынок, ухожу!

Кивая нам и улыбаясь, ушла.

Коля-Толя спустился. Адмирал!

— Ну — я обо всем договорился!

Видимо, во сне?

— Дотащат вас ребята! Только их накормить надо.

— Чем?

— Чем, чем! Мясом — чем!

— Чьим? — я поинтересовался.

— Что значит «чьим»? — Коля-Толя задергался. Сложный вопрос. — Ваш же катер тащить!

Логично. На первый взгляд.

— А! Понял! — Никита, крупный ученый, воскликнул. Схватил крышку люка, хотел лосятину достать.

— Не понял! — Коля-Толя крышку люка жестко своим опорком прижал.

— И я не понял, — Никита растерянно произнес.

— Мясо мое! — Коля-Толя сказал. — С какой это балды на моем мясе вас домой повезут?

— Но...

— Я купил его у вас! Забыл? На Сенном. За тысячу!

— Так а где же она?

— Я же сказал — по реализации, — сказал Коля-Толя.

— Хотите — можете купить!

Ни черта не поймешь в этой рыночной экономике! Мы же за свое мясо должны платить!

— Логично, вроде? — Никита на меня посмотрел.

Я пожал плечами. Никита пятьсот вытащил, на меня посмотрел.

Я, что ли, должен? Я вообще к этому мясу не прикасался ни разу — и так погорел! Что значит — шаги грядущего! Раньше не было так!.. Впрочем, и раньше так было, но теперь функции государства на себя Коля-Толя заботливо взял. Я дал пятьсот, из отпускных.

— Что это вы мне протягиваете? — Коля-Толя поднял изумленно спаленную бровь.

— Как — что протягиваем? Деньги? — Никита сказал. — Тысячу! А что?

Совсем обессилел уже от рыночной экономики!

— Какую тысячу? — изумился тот.

— Нашу! — Никита пробормотал. — За наше же мясо... Логично?

— Тысяча — это ваша цена. А моя — две тысячи. Логично?

— Две тысячи? За наше же мясо?

— Бывшее ваше! А ты думал как? Рынок!

Да. Пришлось две тысячи дать. Последние отпускные!

— Ну... С первой удачной сделкой тебя!.. и надеюсь — последней! — я поздравил его от души.

— За пятьсот и подшипник отдам! — Коля-Толя расщедрился.

— Он что — из золота у тебя? А зачем мы тогда мясо для бурлаков закупали, сами у себя? — поинтересовался я.

Не на все вопросы существуют ответы. Тут ответа тоже не последовало. Зато Коля-Толя взамен нам новый блистательный план предложил. Берем деньги в долг, у тех же «горных орлов» (я заметил уже по нам, что в своих операциях он крепко надеется на людскую забывчивость), на эти же деньги берем у них сухосоленую козлину (их главный товар) и им же продаем. Долг, естественно, не возвращаем. Просто, как все гениальное. А для безопасности операции — все это делаем с катера!.. «Неуловимый ларек»! Как нам такой вариант?

Никита выпил гара-еры и свалился на палубе. Стремительное наше скатывание по социальной лестнице не мог пережить.

Мимо, шевеля страницами, диссертация проплыла, окруженная всяким планктоном. Рыбки жадно клевали ее и до того поумнели, что образовали свой ученый совет. И вполне состоятельно себя чувствуют! А Никита — лежит. Переживает, что он не гений. Будто рыбки — гении!

— Она! Снова! — тыча грязным пальцем, Никита завопил, потом отгородился ладошкой, как Борис Годунов от «кровавых мальчиков».

Оставляя за собой черный след на воде, шаровуха катилась. Не заметил я, как она из диссертации выскользнула. Наматывала на себя пушинки с воды, совсем уже мохнатая стала.

— Нет! Нет! — Никита завопил.

Шаровуха прыгнула на него, но, к счастью, тут наш друг с тазом оказался, отбил ее. Упала она в воду, брезгливо шипя, отпрыгнула. Потом, видя, что мы за «щитом», сделала круг и медленно на пух опустилась, на берегу: все пространство вокруг белым пухом закидано. Неподалеку в нем бурлаки спят, целиком на нашей совести находящиеся. Загорелся пух! Коля-Толя пошел туда, тазом ее накрыл, вместе с пламенем. Стоял, почесываясь. Я спросил его: не беспокоят ли наши чудеса?

— После «Носа» — нет вопроса! — пренебрежительно Коля-Толя сказал. Мол, до гоголевского «Носа» нам далеко!.. Согласен.

Помедлив, он взял таз. Шаровуха подпрыгнула возмущенно (луженым тазом еще не накрывали ее!) и умчалась по Вознесенскому проспекту, на лету лишая невинности всех постовых.

Никита плакал, размазывая грязные слезы по лицу. Прощайте, высокие технологии! Наш удел теперь — «неуловимый ларек»!

— Ну, пойду вздремну! — сказал Коля-Толя. У него и на суше дом есть. Вечные скитания — это лишь наш удел.

Вдруг Коля-Толя знаменитый таз свой подарил.

— Держите уж! — пожертвовал самым дорогим. — Чувствую — без него вам хана! От чистого сердца оторвал! — Швырнул таз на палубу, отвернулся, слезы утер. Никиту поощрил персонально: чуб его растрепал. — Ты еще будешь у меня рыдать от счастья! — пообещал.

И оказался прав. Когда мы в Ладоге тонули, и тазом тем воду вычерпывали, и молнии отбивали, Никита рыдал.

Ушел Коля-Толя. Лосятину под мышкой унес. Видно, ей еще во многих удачных сделках участвовать предстоит.

Солнце позолотило воду, рубку катера, мух. Лосиные мухи необыкновенно размножились и почему-то не покидали нас. Внимательно осматривал их. Как маленькие Пегасики с крыльями. Вдруг раздвигали хитиновый панцирь, вскидывали мутные крылышки, потом неряшливо их складывали — из-под чехла выбивались, как ночная рубашка из-под пальто.

Валялись с Никитой на корме. Дивный вечер. Лето выпускало свои прелести впереди себя. Только еще май кончается, а такая красота! Воду снова пухом закидало. И вдруг!.. Теперь «теплый снег» на воде раздвигала кастрюля! Под парусом к нам плыла! Никита возбужденно схватил подсачник, вытащил ее.

Мачта стояла в густом супе, на парусе было написано: «Эй! Дураки!» — и прилеплены фотографии наших жен. Отыскали нас! Причем без труда. Знали, что далеко не уплывем. Не ошиблись!

В полном молчании съели суп.

— Ну что... сдаемся? — как более мужественный, я сказал.

— Нет! — в отчаянии Никита вскричал. Свалился в каюту, выскочил оттуда с ружьем. Вскинув стволы, выстрелил. Бурлаки не пошевелились.

Зато мухи все враз затрепетали крылышками — и подняли нас! Оторвался катер с легким чмоканьем от воды, лопнул канат. Сперва мы прямо над пухом летели, потом стали забирать выше, перевалили приземистый амбар с черной надписью «Деготь. Совковъ». Летели по Вознесенскому проспекту, на высоте машин. Оттуда глядели на нас, зевая. Подумаешь — в Петербурге-то! — не такое видали.

Пролетели между Эрмитажем и Адмиралтейством. Самый широкий разлив Невы, за ней — Ростральные колонны с пламенем наверху. Сегодня же День Города! — вспомнил я.

Мухи к солнцу начали поднимать. Туда еще рано нам... на воде охота пожить! Никита выстрелил из второго ствола — и мухи нас отпустили, и мы с размаху шлепнулись в воду, как раз на развилку между Большой и Малой Невой, где спаренные, раскачивающиеся два буя обозначают водоворот, свальное течение. Но нас не замотать! Врубили мотор — и вырулили на фарватер. Ну и ветер тут! Мы подходили к Петропавловке. Волна, просвеченная солнцем, вдарила в грудь Никиту за штурвалом, промочила его насквозь и выскочила за плечами его золотыми крыльями, как у ангела на шпиле. Плывем!

Запомните нас такими

Проснулся я от гулких голосов во дворе. Как-то никогда раньше не слышал их. Меня будили другие звуки — кашель отца (уже проснулся и работает), бряканье посуды — жена подает завтрак, пора вставать. Звуки ближней жизни закрывали простор. Теперь ухо было свободно и услышало голоса. Что еще сулит мне утро свободы, когда все уехали наконец на дачу?.. О Господи — чуть не проспал. Изогнул шею, как лебедь, — я пытался увидеть часы над изголовьем... Четверть одиннадцатого! Это еще ничего, хотя и в обрез. Через пятнадцать минут для осуществления нашего секретного плана появится мой друг, причем, как мы договаривались (а договаривались мы весь год), именно на машине — это очень важная деталь, машина необходима для осуществления операции, которую мы задумали. Есть ли во дворе для нее место? Я выглянул. Есть. Пока все идет по плану. «Я дал разъехаться домашним», как элегантно сказал поэт, но если бы он знал (а он как раз знал), как трудно это осуществить в реальности! И вот настало утро свободы, и не отвертишься от него.

Вчера, отправив своих, я позволил себе легкую выпивку, и теперь руки дрожали и, главное, мучил комплекс вины — авансом? Может, все к чертовой матери отменить, смыться в деревню и сдаться властям? Поздно. Гулкое громыхание — сначала под аркой, потом во дворе. Прибыл мой мучитель! А я — мучитель его. Но раз уж договорились!.. Втайне я надеялся всю ночь, что не сумеет он вырваться с дачи в разгар огородных работ... Вырвался, душегуб! Хитрый, изворотливый, лживый — вот таким я его и люблю и надеюсь, что сам владею этими качествами в совершенстве, — это и сблизило нас, выделив из серой безликой массы наших ровесников, собутыльников, коллег, которые, узнав наш сегодняшний план, в ужасе отшатнулись бы. Но мы-то не отшатнемся... надеюсь?

Брякнул звонок, и друг мой брюхом вперед, бодрый, азартный, чуть не прыгающий, подобно мячику, вошел.

— А... привет! — проговорил я, думая, куда пристроить чашку из дрожащей руки.

— Что значит «а»? — заговорил он напористо. — Ты что же — забыл?

— Просто я неважно себя чувствую. Как я мог забыть?

— Последняя попытка, старик!

...Первую попытку с ним мы предприняли еще в Нью-Йорке, где он служил нашей журналистике, а я пробрался туда окольными путями с сообщением на какую-то конференцию, что-то типа «Огурец в творчестве Достоевского», и сразу же кинулся из Вашингтона в Нью-Йорк, и он, дрожа от нетерпения, встречал меня в аэропорту имени Кеннеди. Дружба крепка тогда, когда вас связывает общая страсть.

— Все позакрывали, старик! — горестно произнес он, только мы уселись в его машину. — Буквально все! На Сорок второй показывают теперь мультики детям!

— Да-а... сколько ты мне о ней рассказывал!

— Ну так это было когда! В первую мою командировку! В восьмидесятом — в восемьдесят первом году.

— У нас как раз был самый застой!

— А у них зато — самый стой! А теперь все позакрывали! СПИД!

Но попытку мы, однако, предприняли — на той же местами сохранившейся Сорок второй.

— Нам много и не надо, — успокаивал я расстроенного хозяина, не способного принять гостя, как он обещал, — наши возможности не безграничны уже, в том числе и финансовые!

И мы очутились в каком-то полуподвале, в пучине порока — впрочем, весьма скромного. Женщина с азиатской внешностью плясала в полутьме возле нашего столика, размахивая грудью, но когда я чисто дружески, поощрительно, дабы выказать восхищение ее хореографией и продемонстрировать заодно присущую мне расовую терпимость, прикоснулся к ее бедру, обмотанному куском переливающейся ткани, тут же из окружавшей нас тьмы стремительно, как черная молния, выскочил молодой негр и звонко шлепнул меня по руке.

— Это как же это понимать? — плаксиво обратился я к другу. — По рукам лупят почем зря! Да у нас в деревне за такое!..

— Тут все рабы закона, старик! Если полиция вдруг узнает о наличии прикосновений здесь, заведение будет тут же закрыто! — произнес он, с одной стороны, с гордостью за такую страну, с другой стороны — с сожалением, что не может принять друга, как мечтал.

— А заведений повеселее у вас нет?

— Есть. Но там я рискую своей репутацией.

— Ну так рискуй!

В заведении на Восьмой авеню прикосновения были разрешены. Но какие? Ужасней прикосновений я не встречал! И для этого я сюда летел, сочинял доклад «Огурец у Достоевского и у Генри Миллера»? Получается так. На словах-то на конференциях они были бойки, а вот в жизни!

За высокой стойкой сидела строгая интеллигентная дама в пенсне, напоминающая кого-то из чеховских героинь, и перед ней стопками лежали жетоны.

— Ну, покупай! — сказал мой друг-провокатор. И я купил. Пока что один. Вдруг мне не понравится. И я угадал. Тут было царство чистых прикосновений, для глаза — ничего, видимо, эти ощущения резко тут разделялись и совмещать их было строго запрещено. Рискну назвать эти прикосновения чистыми — это было именно так. Напротив дамы в фанерной стене были окошечки, похожие на заводские кассы, где выдавали раньше зарплату, — но в эти, наоборот, следовало отдавать. Надо было постучать жетоном, после чего сдвинулась вверх маленькая дверка. И высунулась неопределенного пола рука — я не говорю уже о возрасте, могу только сказать, что ладонь была намного светлее остальной руки. Это радовало. Но не до безумия. И что? Ладонь эту можно трогать?

— Положи жетон, — почему-то шепотом произнес друг. Я сделал это. Рука некоторое время торчала в неподвижности, словно спрашивая: «Что? На один жетон?»

— На один, на один! — проговорил я ворчливо, к тому же по-русски. Если вдруг из этого окошка что-либо волнующее удастся добыть, тогда можно будет поразмышлять и о покупке другого жетона.

— Руку ей дай, — сиплым шепотом подсказал Фома.

Я доверчиво отдал ей свою ладонь, она, схватив мою руку своей клешней (что интересно, не выпуская при этом жетона), утащила меня по локоть в густую мглу, после чего несколько раз ткнула меня ладонью в несколько участков своего тела... необыкновенно разгоряченного, как я заметил. Не температура ли у нее? И сразу стала страстно и темпераментно — тут темперамент ее разыгрался не на шутку — выпихивать мою руку из окошечка. Я не убирал свою руку — не из стремления к наслаждениям, а лишь из противления насилию. Тогда она с силой и злобой опустила сверху крышечку окошечка, этакую миниатюрную гильотину, призванную защищать утвержденные нормативы ее труда. И я взвыл от боли — вот как тут нормативы блюдут! Кстати, такое же было во всех окошечках — скрип гильотины и вой раздавались повсюду.

— Вот так вот, — гордо сказал мне Фома, когда я все же спас свою руку, пусть и искалеченную. — Если хочешь — покупай сразу два, тогда пытка продлится чуть дольше.

— Нет уж, хватит пока!

В результате я правой рукой не мог поднять кружку пива, чего не случалось со мной никогда. Пришлось помогать левой. Но постепенно в этом, более гуманном заведении с души моей отлегло.

— Я бы назвал то учреждение, где рубят руки, «Отец Сергий»! — предложил я. — В честь знаменитого произведения великого нашего писателя. Там, правда, он отрубает герою только палец, чтобы помочь одолеть тому адское искушение. Тут рубят руку — и искушение проходит.

— Хо-хо! — гоготал Фома, довольный тем, что все же сумел поразить мое воображение. — Попробую протолкнуть эту идейку, но не уверен в ее успехе: русской классикой тут не очень-то увлекаются!

Разомлев и потеряв бдительность, я дал завести себя в еще одно подобное заведение, где пожертвовал уже левой рукой, не так необходимой для творчества. «С левой руки» — так назвал Мопассан, большой знаток этого дела, цикл фривольных рассказов, но большой разницы в руках я не почувствовал — левая отказала точно так же, в результате даже двумя руками я пивную кружку не мог поднять, и друг мой поил меня, инвалида сексуальной революции, с его рук.

— Ручки-то укоротили тебе! — сладострастно говорил он.

Гораздо более волнительно происходила вторая наша попытка, на Валдайской возвышенности. После первой попытки прошло много лет, и плотная волна сексуальной революции, уйдя с Запада, накрыла нашу страну. Как мы могли уклониться. Мы просто не имели права остаться в стороне! Вся жизнь наша была борьбой за свободу — и вот она пришла. Только где же она?

В одном из желтых листков, расплодившихся в последнее время, я прочел, что возле трассы Москва — Петербург, на боковом шоссе, обозначенном на атласе К-129, толпами стоят «податливые валдайки», как окрестил их Пушкин. Только выбирай. Причем внести надо только раз: после того как твой гонорар пропивается совместно, разнежившиеся валдайки кормят и поят уже сами, ведут в баньку и в камыши — и ты погружаешься в добрый валдайский рай. Операция была спланирована тщательно. Друг подобрал меня на Ленинградском шоссе. Долго нас, старых борцов с тоталитаризмом, кидало по рытвинам и колдобинам боковых дорог, но кроме древних старух, к тому же крайне неприветливых, мы не встречали никого.

— Ну почему ты не взял атлас? Я же велел тебе!

— Причем здесь атлас, бумажная твоя душа! Ты смотри не в атлас, а в окно, на реальную жизнь... Ничего! И ты мог поверить прессе?

— Вам, журналистам, виднее.

— В желтой прессе я не работал никогда!

— ...А ты уверен хотя бы, что это Валдайская возвышенность? Ничего возвышенного я не вижу. Хоть убей!

Но все же наше упорство было оценено — хотя не совсем так, как мы мечтали. На одном из перекрестков наш «форд», уже покрытый грязью, как ломовая лошадь, остановился у колодца — и тут мы увидели ее... Она буквально плыла с ведрами на коромыслах!

— Это талантливо! — прошептал Фома. — С местным колоритом работает! Как бы воду несет!.. Девушка, простите, что мы вас отрываем! Не дадите ли водицы испить усталым путникам? — своим роскошным голосом, известным всем телезрителям, произнес Фома.

— Отчего же не дать-то? — одурманивающе пропела она и сводящим с ума движением бедер присела и поставила ведра, чуть плеснув на пышную теплую пыль, вода так и лежала на ней бисерными каплями.

Хорохорясь и раздувая грудь, Фома вышел к ней из кабины и заходил петухом.

— Если вы не возражаете, — рокотал он, — я наполню свою верную флягу стар-рого бр-родяги до кр-раев! Каких только «дринков» не побывало в ней — и старый добрый джин, и виски, и кальвадос, но думаю, что более сладостного напитка... — урчал, он, примащиваясь к ней и частично к ведру.

— Скажите, — спросил я ее, — вы не подскажете, как выехать нам на дорогу К-129?

— А зачем вам туда? — игриво поинтересовалась она.

— А и действительно зачем? — строго и даже надменно произнес он, уже будучи духовно гораздо ближе с нею, чем со мной. И это друг. — Мы, кажется, уже приехали? Или я не прав?

— Но все же покажите, если можете, дорогу, — гнул я свое. Мне шибко не нравился амбал, буквально не помещающийся за амбаром и поглядывающий на нас явно неодобрительно. Я указал Фоме взглядом на него.

— Ты что, не понял? Это же сутенэ-э-эр! — прошептал Фома. — Тут все организовано! Вылезай!

— Может, вы все же покажете нам дорогу? — ныл я.

— Прям с ведрами? — игриво проговорила она.

И тут (если это был сутенер, то довольно странный) амбал выскочил из-за амбара с колом и жахнул по-нашему багажнику, фактически вмяв его.

— Ой! — как бы испуганно проговорила красавица и поплыла.

— Уверен, что у него брат-жестянщик починяет кузова! — сказал я, когда мы отъехали на приличное расстояние. — Но как его найти?

— Обойдемся! — сухо проговорил Фома, видно, прикидывая, во что обойдется наш загул.

И вот третья попытка! Последняя, давшаяся нам особенно тяжело, — сколько лжи, унижений, скаредности стоила нам ее подготовка... Из последних сил! Тем более мы не имеем права на ошибку.

— Все! Поехали! — не допив чай (меня слегка подташнивало), твердо произнес я.

— А может, того... слегка поправимся? — предложил вдруг Фома.

Я оцепенел.

— Что ты такое говоришь?! Я ослышался? Как же ты после этого будешь вести машину?

— Куда?

— Ну если ты не помнишь куда — нам лучше расстаться!

— Я помню все... но на машине не поеду!

— Ты посмотри на себя. Ты пожилой огородник! Курточку получше ты не сообразил надеть? Кому нужны пожилые огородники, рассуждающие в минуты близости о мохнатой жужелице, медведке, тле, опустошающей грядки? Ты сообразил? Только машина может нас спасти, придать нам хоть какой более или менее завлекательный статус — в машине нас не видно с головы до ног.

— А ты ее видал?

— Кого?

— Машину.

— Смотря какую.

— Тогда выйдем во двор.

Мы вышли.

— Ну что же... вполне заслуженный «форд».

— Это не наша машина, старик. Вот наша машина! — он указал на облупленный голубой «Москвич» с ржавым багажником наверху, обмотанным грязными веревками.

— ...Это твоя машина?

— Это наша машина, старик! Ты, наверное, уже забыл, что в прошлом году я попросил тебя оформить машину для меня на свое имя. Это наша машина.

— ...Ну и на что же ты на ней рассчитываешь?

— Мы рассчитываем, мой друг!

— Но ты не мог взять другую?

— Н-нет. Я и так с трудом смог убедить мою супругу, что еду за фанерой для починки туалета!

— Можешь поздравить себя — впервые в жизни, пусть невольно, ты сказал чистую правду... Но где же фанера?!

— Наши планы неизменны, старик!

— Представляю, как она будет вставать парусом, когда мы гордо выедем на проспект!

— Фанера никуда не уйдет — это наша крыша, прикрытие. Под ней мы можем что угодно творить!

— Думаю, что никто и никогда за всю историю шпионажа не работал под лучшим прикрытием, чем мы... и столь безуспешно!

— Ну почему ты так жесток?

— Поехали!

— На ней?

— А у нас что, есть другая? Иначе через полчаса ты непременно напьешься, и операция будет провалена.

— Ты прав! — проговорил он прочувствованно. — Садись!

Мы выехали на Невский. Машина шла толчками, словно он толкал ее рукой.

— Все! Хватит лжи, ханжества, лицемерия! — хорохорился он.

— А куда, кстати, ты едешь?

— Это я должен спросить у тебя — ты же занимался теоретической частью!

— Я?

Собрав все имеющиеся в голове сведения, я доложил, что по агентурным данным (впрочем, не проверенным) петербурженки стоят на Суворовском, Старый Невский же оккупирован приезжими из Киришей, Лодейного Поля.

— С некоторых пор я не доверяю селянкам. На Суворовский! — решил он.

На Суворовском, накаленном солнцем, текла мирная обывательская жизнь: плелись старушки с кошелками, и лишь всего несколько человек уже успели напиться.

— Как всегда, дезинформация! — кипел Фома.

— Вам, журналистам, виднее!

— Прошу не тыкать носом в грязь! Я не мальчишка!

К тому же мы почему-то никак не могли проехать с оклеветанного Суворовского на манящий Старый Невский — он свернул где-то не там, и теперь мы блуждали, несколько раз утыкались в один и тот же забор, на котором было намалевано сладкое слово «ФАНЕРА».

— Ну что? Сдаемся? Это судьба! Фанера, может, дешевая?

— Нет! Ты забываешь, мой друг, что мы, возможно, в последний раз видим солнце свободы!

Но солнце свободы засветило нам полным светом лишь в пивной, куда мы собрали друзей, но от планов своих мы не отказывались, о чем твердо заявили тут же. Прекрасно летним днем оказаться в пивной с друзьями!.. Может, в последний раз.

— Советую вам для этого дела псевдонимы взять — все-таки вы известные в городе люди! — куражился наш друг-структуралист, сделавшим карьеру на Западе на искажении русской классики. — Например, Жилин и Костылин.

— Нет. Лучше Потливцев и Похотливцев! — издевался другой.

— Они просто нам завидуют. Мы их выше, — мудро сказал Фома.

Процесс вошел в привычную колею, то есть стал неуправляемым.

— ...фильм только испортил роман!

— ... а Аська что? Вернулась в Россию верхом на Довлатове!

Привычный разговор. И все — я оглядел стол — седые уже!

— Все! Уходим! — поднялся Фома. — Надо же хоть одно дело в жизни довести до конца!

— Запомните нас такими! — сказал я друзьям.

Мы добрались до благословленных мест, правда, на троллейбусе.

— Неужели это она? — Фому захлестывали эмоции, обостренные алкоголем. — Могли ли мы тогда, в душном сумраке советской ночи даже мечтать о таком? Извините, вы... действительно?

— Действительно, действительно, — смерив нас безрадостным взглядом, пробурчала она. — Вас двое, что ли? Тогда с наценочкой.

— Это сколько же? — хорохорился Фома.

Она назвала.

— Ну ничего! — успокаивал его я. — Если разложить на четыре листа фанеры, то получается, что он вздорожал каждый всего на двести рублей! Это недорого. За свободу надо платить. Я вообще остаюсь без фанеры — и то ничего!

— Ну хорошо. Поехали! Где тут взять автомобиль? Поднять руку? Ну так подними!

— Только деньги дайте сейчас! — потребовала дама.

— Не курите, пожалуйста! — водитель нам попался строгий.

— Это почему? Мне кажется, мы оплачиваем ваши услуги! — куражился Фома.

Дама угрюмо куксилась в уголку.

Дело явно не загаживалось. Резко подорожавшая вдруг фанера стояла перед его глазами и застила все.

— Долго еще ехать-то? — поинтересовалась дама. — Время у меня отмерено — ровно час!

— Да-а... Сусанна и старцы! — Фома стал вдруг хохотать. — Сусанна! Последний призрак свободы!

— Но они, как мне помнится, оклеветали ее!

— Да! И мы занимались этим всю жизнь! Но с этим покончено!

Сусанна явно шалела от таких клиентов.

Наконец мы вошли в дом и застенчиво сели на диван, как на скамейку на деревенских танцах.

— Вы не могли бы пересесть! — вдруг стеснительно попросила она. — Вы — сюда, а вы, наоборот, сюда.

— Это почему же? — сразу вскипел Фома. Настроение его не нравилось мне. Кураж в нем явно брал верх над сексом. Если он был.

— Ну у человека свои профессиональные навыки, — пытался я его утихомирить. — Трудно тебе?

— Нет, пусть она объяснит! Хватит уловок и лжи!

— У меня время отмерено, — проговорила Сусанна, — ровно час!

— Мы, кажется, оплатили это время и можем делать что хотим, так что прошу нам не указывать, как себя вести!

— Так, ну если ты настроен поговорить, скажи, почему ты на пенсию ушел? Тебя же ставили начальником редакции?

— Именно поэтому, что мне надоела ложь. В те времена я считал ее мрачной необходимостью, но сейчас? Общий цинизм достиг апогея, и я не могу выносить, когда мне указывают, какую часть правды я должен говорить! Самая страшная ложь появилась в наши дни, она как бы целиком состоит из правды! Но не из всей!

Дальше пошла взволнованная исповедь. Сусанна скучала. Когда времени осталось минут пять, я вызвал-таки его на кухню.

— Извини. Маленькое отступление. Мы, вообще, собираемся прикасаться к ней?

Оскорбленный, что ему заткнули рот, Фома ответил холодно:

— Мне все равно. Если хочешь — ты и прикасайся. А мне она не нравится: не врубается в то, что я говорю!

— Мы за этим ее позвали?

— Ах да! Конечно, Некрасов и Достоевский заинтересовались бы ее нелегкой судьбой и все описали. Но мне кажется, она пришла к этому делу сама, абсолютно сознательно!

— Я бы не назвал ее отношение к делу таким уж сознательным, — вздохнул я. — Ну ладно.

— Ну... кончили? — насмешливо проговорила она, когда мы вернулись. — Тогда я пошла.

— Могу я позволить себе такое... хотя бы раз в году? — проговорил Фома. — Делать и говорить то, что мне хочется?

— Видимо, да. Хоть ты и отказался от высокооплачиваемой работы, но, видимо, да.

Я вежливо проводил ее до двери.

— Извините, — пробормотал я.

— Так я ж понимаю, интеллигентные люди, — успокоила она.

— Она была нужна нам... как затравка! Щи из топора! Как дрожжи свободы! — он хорохорился, но постепенно пыл его угасал. Видно, свобода должна быть дорого оплачена, пусть даже из своего кармана, лишь тогда она по-настоящему пьянит! А когда деньги и силы кончились...

Мы еще успели к друзьям.

— Так быстро? Ну? Хотя бы чокаться с вами не опасно? — издевались товарищи. Но Фома был горд, улыбался снисходительно. Я тоже.

— Так и сидите тут?

Наутро я провожал его на огород. По пути мы заехали за фанерой, принайтовали ее к багажнику, четыре листа. Концы веревок свисали, как флаги... Поражения... или победы?

— Да, обошлась нам эта фанера! — вздохнул я.

— Не фанера, а свобода. Свобода стоит того... Ну спасибо тебе!

— Тебе спасибо.

Вряд ли мы так встретимся на следующий год, еще более вряд ли — на послеследующий. И — уже никогда.

И, трепеща фанерою, он умчался.

Единственное, что утешало

Недавно, по пути из аэропорта такси свернуло с перекопанного Московского проспекта, пытаясь прорваться в центр окольными путями, и я оказался на почти забытой, «как-то вылетевшей из памяти улице, среди длинных плоских домов. Господи — а я ведь прожил здесь больше двадцати лет — и как легко и, главное, охотно все забылось! Неужто здесь не было ничего хорошего? Как жаль мне, в таком случае, себя! Больше двадцати лет, всю «сердцевину молодости», «сердцевину жизни» я прожил здесь! И нечего вспомнить. Жизнь была так же пуста, как эти улицы.

А вон и мое окно! Сердце провалилось. Сколько раз я смотрел из него! И что я видел?

Рано, еще в темноте, за всеми этими стеклами дребезжали будильники, потом гулко хлопали двери, и в сумраке постепенно стягивалось темное пятно на углу. Даже углом это нельзя было назвать — домов поблизости еще не было. И я, протяжно зевая, утирая грубой перчаткой слезы, выбитые ветром, стоял здесь, пытаясь, как все, нахохлиться, спрятаться глубже внутрь себя, сберечь остатки тепла, забиться в середину толпы — пусть тех, кто остался снаружи, терзает ветер!

В эту квартирку, выходящую окнами в пустоту, мы перелетели из тесного центра как-то легкомысленно: тогда почему-то считалось, что это — большая удача. Мы, сбросили вещи — и почти сразу же все отсюда разлетелись. Мама уехала в Москву, нянчить внучку, дочь сестры Оли, жена с нашей дочерью-малюткой уехала к матери в Петергоф, в сравнительно налаженный быт. И я остался один. Для начала у меня лопнули глаза от непривычно яркого света: никаких преград между тобой и небом. Глаза стали красные, налитые, в прожилках. Я с ужасом и физической болью смотрел на свое отражение, поднимая зеркало с пола: вурдалак, форменный вурдалак!

За окнами простиралась пустыня, напоминающая поверхность Луны. Вдали, по самому горизонту, иногда проплывали вагончики, отсюда не разобрать, товарные или пассажирские. С опозданием, когда они уже исчезали, доносился стук. Дичал я тут довольно быстро. Брился, скреб щеки почему-то без мыла. Крема для бритья тогда еще не существовало, а мыло все никак не мог разыскать в распиханных по комнатам узлах. На узлах я, честно говоря, и спал. Мебель из нашей огромной комнаты в центре сюда не влезла, а новую в те годы купить было почти невозможно. Какая уж тут жена и дочь! С ними приходилось бы бодриться, улыбаться — а с чего бы это? И я почти с упоением уже, как в прорубь, нырнул в отчаяние, и уже чувствовал себя в этой «проруби» почти как «морж». Вечерами я шатался по пустырям. Петербург, Невский, Нева все больше казались каким-то мифом... Да — есть, наверное, а может, и нет... Вот полная, бескрайняя тьма вокруг — это есть!

А утром, еще в темноте, хлопали двери, и я со всеми стоял на углу, с отчаянием ожидая автобуса, чтобы добраться — всего, лишь! — до железнодорожной станции, и оттуда — на электричке — до окраины города. Работал я в таком же неуютном месте, но расположенном далеко — их, оказывается, гораздо больше, чем обжитых. Лета почему-то не помню — сплошной ноябрь. Все стоят, повернувшись спиной к ветру и снегу, с белыми горбами на спине. Время от времени самый смелый — или самый отчаявшийся — крутнувшись, поворачивался к ветру и кидал взгляд туда, откуда, тускло посвечивая, мог появиться «домик на колесах». И если ничего не светило там вдали — это было ужасно! Видно было далеко, до самого горизонта, и если ничего нет, значит, долго еще не будет.

И снова стой спиной к снегу, наращивай горб. Потом, потеряв терпение, обернись — ну сейчас-то уж должно что-то появиться?! Ничего.

Кто сказал, что о тебе кто-то заботится? Чушь!

Ветер и снег о тебе заботятся — больше никто.

Единственное, что утешало, — это воображение. Что другое тут могло утешить? Постепенно я стал замечать — или придумывать? — что три автобуса с разными номерами, которые не появлялись тут почти никогда, лишь в моменты окончательного уже отчаяния, — отличаются между собой, имеют разные характеры и даже морды. «Ну что ты плетешь?! Чем они отличаются, чем?» — в отчаянии я приплясывал на ветру. Ну, как чем? Совершенно разные чувства вызывает появление каждого из них. Увидев наконец какое-то свечение вдали, все, забыв об аккуратности, о сохранности остатков тепла, поворачиваются, позволяя снегу залеплять лицо, и страстно вглядываются в подплывающие огоньки. Какого цвета? Какого цвета огоньки — этим решалось все! А вы говорите — без разницы! Желтый и белый — двенадцатый... это означает, что ужас не имеет конца! Двенадцатый — абсолютно загадочный номер, номер безнадежности! Непонятно зачем — два десятилетия подряд он соединял, последовательно и неутомимо, два темных пустыря — ниоткуда и в никуда! Все попытки местных жителей внести хоть что-то разумное или хотя бы объяснимое в эту загадку ничем не увенчались, на все письма был получен от власти подробный и абсолютно непереводимый на язык логики ответ. Двенадцатый! Сначала один, самый зоркий, затем и все остальные с отчаянием отворачивались. Нет — от жизни, особенно здесь, бесполезно ждать какой-нибудь жалости!

Красный и зеленый огоньки... Тридцать первый! Наконец-то! Встречают его, что характерно, с гораздо большей ненавистью, чем астральный двенадцатый. Ненавидя, втискиваются, вопят на водителя: «Где тебя носило? Обледенели тут!» Ненависть вся и достается тому, кто что-то делает...

Постепенно в темноте салона все умолкают, сосредоточиваются на ощущениях... вроде отпустил холод? Сопенье, запах прелой одежды...

Но самый прелестный — девяносто пятый, автобус-подарок!

Его вроде бы и не существует, номера такого нет на скрипящей под ветром доске. Скорее — это автобус-миф, «летучий голландец». Очень редко и каждый раз внезапно он вдруг выныривает из бесконечной, уходящей куда-то в космос, боковой улицы и появляется неожиданно и слегка как бы озорно: «Ну что? Не ждали, да?!» Стоит перед поворотом к остановке, весело, как одним глазом, подмигивая подфарником: «Сейчас к вам сверну!» Реакция на него всегда самая радостная: «Явился! Гляди-ка ты! А говорили, что его отменили! Как же — вот он!» Девяносто пятый — это везенье, неожиданное счастье — на него только и надеются в этой размеренной жизни, только он и радует. Его любят гораздо больше, чем унылого трудягу тридцать первого, хотя появляется девяносто пятый крайне редко... Вот пойди тут разберись! Но этот «автобусный эпос» — самое первое, что появляется в этой тьме, самое первое Слово, от которого все пошло. Слово, превратившее немую, разобщенную толпу в живое человеческое сообщество. «О! Явился!» Все счастливы, оживлены. И настроение на работе другое — в тот день, когда прилетел на девяносто пятом.

А ты еще не мог вспомнить, чем ты тут жил, в этом пустом пространстве! Еще как жил! Даже настроение, повторяю, было другое, когда прилетал на «летучем голландце»: общение в салоне было самое дружеское, все объединены были общим везеньем и счастьем... Может быть, как всякий соавтор эпоса, я все слегка упрощаю и укрупняю. Но надо, чтобы кто-то это делал; чтобы «эпос» остался, не растворился в размытой обыденности.

После автобуса и электрички втиснувшись еще и в троллейбус, я добирался наконец до Александро-Невской лавры, места своей работы. Тогда кельи и трапезные монастыря были в основном заняты всякими КБ, НИИ и п/я — тайны религии были на время вытеснены другими тайнами, военными. Хотя и старина сильно действовала, давила, угнетала: переход по скрипучему деревянному мосту через темную, с крутыми берегами Монастырку, далее — под низкие тяжелые ворота с надвратной церковью; потом обступали со всех сторон кресты кладбища. Обычно именно в это время за темными куполами начинал брезжить холодный, розовый, тревожный восход. Ощущение: не надо тебе сюда ходить, зря ты сюда идешь, зря вторгаешься в эту монастырскую, могильную зону — она тебе отомстит. Уже сейчас гнетет тебя — чувствуешь?

Но советская власть потому и исчезла, что ничего такого не чувствовала, тупо перла в монастыри и на кладбища, строила там заводы и метро — но люди чувствовали это и тихо погибали.

Тяжелая, сжимающая бока винтовая лестница, тусклый сводчатый коридор. Постояв у двери в комнату, открываю ее. Мало что есть страшней и неуютней пустой комнаты, озаренной красным зимним восходом. Случайными и жалкими выглядят поставленные друг на друга серые кузова приборов. Эти таинственные, страшные купола в небе, красное, дикое светило, тяжелая толпа склепов и крестов под окном — вот настоящие хозяева этих мест!

Входили сотрудники, разговаривали, сначала тихо, потом все громче, начинала понемножку сплетаться наша жизнь — и та страшная, древняя сила, стоявшая за окном, вроде бы отступала, но ныла у нас в костях, покоя не давала. Только самые толстокожие могли тут громко разговаривать, хохотать, словно ничего такого особенного вокруг не было.

Таким толстокожим казался наш военпред, то есть заказчик, майор Уханов. Правда, приходил он обычно не с утра, а после обеда, когда наша советская инженерная жизнь закрывала занавесом ту, другую, заоконную, монастырскую.

Шуры-муры, анекдоты, футбол-хоккей, мы храбрились, хорохорились, чтобы этот мрачный монастырь над кладбищем не задавил нас своей тяжестью.

Среди нашей узкой «элиты», образовавшейся еще в вузе и занесенной нашим диким государством сюда, ходили по рукам — тогда еще тайно — Ахматова, Пастернак. «Привлечь к себе любовь пространства...» Да-а, любовь этого пространства нам к себе не привлечь!

«Всей элитой — в монастырь!» — пошутил наш главный остряк, Сеня Гарин.

Как я решился — и понемногу начал — отходить от всего этого? Правильно я тогда одичал — иначе было бы не решиться! Все остальные из нашей «элиты» и сейчас, наверное, вскакивают от зверского рева будильника, потом, покачиваясь, бредут на остановку где-нибудь в диком, пустом пространстве. Почему именно я решил отделиться, скопил достаточно злости и решимости, а не они? Ведь в нашей «элите» были и крепкие поэты, и сочинители пьес, — я стоял в этом списке где-то в конце. Наверное, в той ситуации я ощущал себя несчастнее, неуютнее, чем они. Я везде чувствую себя несчастнее — это и служит главным толчком.

В первый же отпуск, в холодном, дождливом июне, проживая у тещи в Петергофе, с женой и малюткой-дочкой в одной комнатке, я почувствовал вдруг, что отчаяние мое дозрело, терпеть я больше не в состоянии и должен что-то сотворить. Мой главный «друг по элите», мой наперсник Боб Боровский уехал примерно в том же составе — жена, теща, сынок — к родственникам на Рижское взморье и написал мне в письме, что все «более-менее терпимо». Таким все и осталось для него, так он, видимо, живет и теперь. Мое нетерпение, мое отчаяние оказались топливом более горючим. И в науке, как я слышал, Боб ничего не сделал, смирясь, не достигнув отчаяния. А я — достиг.

Я уходил от жены и тещи сразу после завтрака — представляю, какими грустными взглядами они обменивались, когда дверь хлопала. Какое холодное лето! Я уходил не в Нижний парк к фонтанам, где бродили толпы, а шел мимо еще разрушенных старинных домов в пологую Александрию, кренящуюся к заливу, — сырую, безлюдную, грустную. Вот тут хорошо!

Однажды, когда я, гуляя там уже часа три, промок и продрог, но возвращаться не хотел, вдруг с порывом ветра мне на грудь — как птица из дождя к маяку — кинулась и прильнула мокрая газета. Как я, помню, испугался такой точности! Что она — лежала и ждала? Похоже, что да! Я зашел в зону затишья, где за полуразрушенной кирпичной стеной было почти тепло — даже пар повалил от меня, — осторожно отлепил от груди газету: что она имела мне сообщить? Оказывается, имела! Когда отчаяние достигает своих высот, жизнь слегка пугается и раскладывает перед тобою, свой товар: ну что тебе надо, чтобы ты успокоился? Все люди как люди — а тебе чего надо? Может — это?

Газета промокла насквозь и была почти нечитабельна: сквозь мокрый лист буквы второго листа смешивались с буквами первого — ничего не разобрать. И только отогнутый и поэтому не слипшийся задний уголок можно было прочитать. И на нем как раз было объявление: «Институт кинематографии в Москве... сценарный факультет... присылать, рассказы... можно неопубликованные». Как раз такие у меня и были, в тайном ящике, хотя тайна эта не интересовала никого в мире, кроме меня. И еще, похоже, что-то про меня знала эта газета, раз все же дождалась меня, изнемогая под дождем. Я осторожно — намокшая бумага рвется легко и беззвучно — оторвал уголок и положил его на грудь, но уже под рубашку, в тепло, пусть подсыхает. И пошел домой, верней — к теще. Теперь уже другое дело, теперь уже можно побалагурить с ней, и с женой, и с дочкой, не умеющей еще говорить: гули-гули! Я написал — про холодный день, про газету — и послал.

Отпуск удался. Все-таки чудеса иногда кидаются к нам на грудь, надо только чем-то выделиться — хотя бы отчаянием, чтобы увидели тебя. И полоса эта не кончилась — буквально на десятый день пришел вызов в Москву. Ответ на мой рассказ.

И вот совсем другая, московская жизнь, другие пассажиры, другая толпа — более грязная и веселая.

Мама с моей сестрой Олей и племянницей тоже жили на окраине, но то была московская окраина, из отражающих небо голубых стеклянных «пеналов» — таким хочется сказать: «Извините, я на минутку».

И вот — маленькая кухонька и почти забытый, но абсолютно уникальный запах маминого супа. Легкая паника в уютной квартирке: «Что за нелепость? Бросаешь работу и семью?» — «Нет, нет... Не бросаю! Вечером объясню!» Дохлебав суп, я убегаю.

Как приятно внюхиваться в другую жизнь! Только в Москве есть такие здания пятидесятых годов, оставшиеся почти без изменений, похоже, даже сохранившие тот затхлый воздух...Таким предстал институт. Фамилии на сером стенде объявлений возле лестницы... Я! Как странно читать свою фамилию там, где ты никогда раньше не был, появился впервые. Ради этого сумасшедшего ощущения люди так много делают — вот начал и я! Все были перечислены по алфавиту и по парам, по комнатам общежития, где кому жить во время экзаменов. «Попов. Подужасный». Я нервно хохотнул, но больше — отчаялся, почувствовав уже знакомый по работе и жизни холод в животе. Почему именно меня жизнь так кидает? Наметила?.. Для чего? У всех, судя по списку, нормальные соседи, и только у меня — Подужасный! Почему именно у меня?

Может, лучше к маме под крыло? Но меня уже манил Подужасный. Кто тебе сказал, что новое будет сладким? Главное — чтоб оно было новым! А тебе жизнь готовит особое: это я понял очень рано, когда меня стукнуло сосулькой, в толпе одноклассников. За новой сосулькой и приехал!

Через московские толпы я пробился в общежитие... Да, общежитие соответствует! Подужасный — большое узкоглазое лицо на маленьком тельце — яростно кинулся на меня сразу: почему я здесь? Почему он здесь? Почему для него такая несправедливость? Потому что он из малой народности, можно издеваться? Зачем меня к нему поселили?

Смутная моя печаль сразу сникла от столь бешеной ярости.

— А что такое? — пробормотал я. — На одну букву мы!

— Буква твоя другая! — Сквозь острые желтые зубки он брызгал слюной. — Моя фамилия Бо-ду-жасны! Зачем меня ужасным назвали? Зачем с тобой поселили? Я главный человек у себя на родине!

— Ладно... ухожу!

— Откуда сам? — Он вдруг прицелился, прищурил и без того узкий глаз. «Оценил шкуру».

Что-то он разглядел во мне ценное, о чем я сам, видимо, не знал.

Мы сели рядом на тесно стоящие койки, и он с бешеным напором (а еще говорят — северные народности ослабели!) начал меня «забивать»: он самый талантливый в их национальном округе, самый известный — поэт, журналист, а вот теперь и кинематографист.

— Мой народ свое кино хочет! — гордо сказал он.

Я не возражал. Видно, моя уступчивость составила дивную пару с его хитростью: он разрешил мне остаться.

На первом экзамене — по литературе — он пугал экзаменатора, усталого интеллигента: «Нас народ обиды не прос-сяет!»

Его народ, я думаю, в это время мирно гонял оленей и о таком заступнике не подозревал.

Бодужасны творил чудеса, смело объединял Некрасова с Маяковским под фамилией Есенин. Экзаменатор лишь вздрагивал. Затем, вздохнув, поставил пятерку.

— Национальные кадры нам очень нужны! — сказал он мне, когда Бодужасны вышел.

Поставить мне меньше было невозможно, поскольку я знал, что «Войну и мир» и «Воскресение» написал один и тот же автор.

Моей пятеркой Бодужасны был взбешен: нас сравняли! Его, самого талантливого, и меня, рядового! Он, видимо, собирался быть первым не только в своем улусе, но — везде!

К сожалению, меня недостаточно это тогда испугало — еще можно было бежать. Я еще не понял тогда, что он выбрал меня как «жертвенного оленя». Вернее, бояться-то я боялся, но думал, что вскоре мы расстанемся: ведь поступили мы на заочное отделение. Недооценил. Как будет меня «свежевать», Бодужасны уже знал точно.

После торжественного зачисления и последовавшей за этим дикой пьянки (почему-то в тот год в сценаристы набрали в основном отсидевших уголовников, ценя, видимо, их знание жизни) и после общего бурного прощания я сразу же обнаружил себя падающим с верхней полки в резко тормозящем вагоне... Приехали?

Я грохнулся на колени, зажмурился, потом открыл глаза — и увидел прямо перед моим носом сияющее, как масляный блин, лицо Бодужасны. Глазки были закрыты, но реснички вздрагивали. Не спит? А я, надеюсь, — сплю? С ужасом, удерживая пьяную тошноту, я глядел с близкого расстояния на него... Нет! Реальность! Но — какая? Я, по пьянке, еду с Бодужасны к нему на Север? Тошнота подступала неумолимо. Нет, по охватившему меня отчаянию я все понял: иногда эмоции опережают мысли... Не я к нему еду! Это было бы сладкой сказкой!.. Он едет ко мне. И, видимо, знает зачем. Хотя мне этого понять не дано. Но ему, конечно, видней, хоть глазки его и закрыты... Пускай поспит! Еще успею узнать страшную правду.

— А рази я не сказал? — наконец, проснувшись, сообщил он. — Мы с тобой сенарий будем писать, о дестве!

— Ясное дело. О твоем? — проговорил я с ненавистью.

— Есесвена! — кротко улыбнулся он. — Мой народ хочет!

Мой народ тоже хочет, но, ясно, — после его народа!

Когда мы вышли из автобуса на моем углу, Бодужасны, оказавшийся еще меньше ростом, чем мне раньше казалось, восхищенно задирал свою мощную черепушку на хилом тельце, цокал языком, щурился... всячески изображал восторг дикого человека, впервые увидевшего такой «большой чум». «Опять хитрит!» — уже с отчаянием понял я. Видимо, хочет своим чистым, восторженным отношением расплатиться за хлеб и воду? Так оно и случилось.

Да, мой порыв к высокому искусству закончился неблестяще...

На оставшиеся три дня отпуска я сбежал к теще, оставив моего гостя хозяйничать. И когда вернулся, чуть не вылетел из моей квартиры, как пробка... Да. Нахозяйничал!

Съездил я тоже не очень удачно. Жена и теща, увидев документальное подтверждение моему безумию — билет студента, — пали духом окончательно.

— Я не могу здесь больше жить! Я хочу домой! — шептала мне жена ночью.

— Сейчас... нельзя, — угрюмо бормотал я. — Со мной редактор приехал.

— Ледактор, — вдруг раздалось сбоку. Мы повернулись и с изумлением увидели, что наша годовалая дочурка стоит в кроватке, держась за поручень, и радостно смотрит на нас... Это она сказала? Первое слово, и сразу «ледактор»? И мы с женой помирились благодаря ей...

И вот — нахозяйничал «ледактор»!

Вскоре я начал сомневаться даже в том, правильно ли я выбрал себе вторую профессию. Сценарист... Может, лучше было замахиваться на что-то попроще? Больно уж там все, как говорится, идеологизировано.

Первая же полученная нами методичка (в двух экземплярах — значит, и адрес мой «ледактор» указал как свой) содержала рекомендации по написанию «немого этюда» — как бы эскиза к полному сценарию; прилагались образцы наилучших «немых этюдов». Наилучший из наилучших начинался так: «На платформе стоит человек с лицом американского безработного...»

Да-а, не туда я, похоже, влез!

Бодужасны сиял:

— Мы еще лучше напишем!

Хотелось бы...

На работе меня встретили так же вяло, как всегда. Каникулы у тещи. Что тут может быть веселого? Подробностей я не раскрывал. Шепнул только Бобу из всей нашей «элиты», как и что, — и сразу же получил в ответ, что «продался советской идеологии». Где же деньги тогда? Чистый, наивный Боб полагал, что если уж «продашься советской идеологии» — то сразу получишь кучу денег. Как бы не так. Идеология — баба привередливая. «Немыми этюдами» про американского безработного для начала позабавиться не хочешь?

Кстати, и Бодужасны, похоже, сразу замахнулся на Ленинскую премию, никаких «немых этюдов» не признавал, а сразу требовал написания сценария о своем народе. То есть чтобы я написал! Но при этом он почему-то отказывался сообщать какие-либо мифы и легенды о нем.

— Мой народ отбросил пережитки!

При этом он ничего не рассказывал о себе, даже про мать и отца. Видно, в конкретной его жизни было нечто, не вписывающееся в Ленинскую премию. А что же тогда — вписывалось?

— Мой народ — самый малочисленный в мире! — спесиво говорил он.

Как говорится, одного этого недостаточно. До глубокой ночи я сидел за машинкой, пытаясь проникнуть в тайну его народа телепатически. «А правда ли, — начинали глодать сомнения, — что национальная тема — это «верняк», как уверяет он? Может, я просто жертва дружбы народов?»

Утром я, дрожа от холода, маялся на остановке.

«Ну что, «певец пустоты»? — Я вглядывался в окружающую тьму. — Много ты тут нашел сюжетов?» Ну а где мне их искать? В тургеневские рощи податься? Пристрелит Иван Сергеич — и будет прав! Единственное, что утешало... Забыл что!.. А! Вспомнил. Пустота вокруг стала как-то наполняться. Причем не строениями — новых строений, хотя бы автобусной будки, закрывающей от ветра, так и не появилось. Пустота заполнялась другим.

Сначала, говорят, нашей улице, когда я еще на ней не жил, дали какое-то ошибочное название — даже вспоминать его теперь было опасно. Потом название это отменили, потом долго раздумывали, как же назвать, чтобы не ошибиться во второй раз, что походило бы уже на идеологическую диверсию. Наконец придумали — название настолько странное, что к нему трудно было придраться, предъявить какие-либо конкретные обвинения... Улица Белы Куна! Что это такое? Или — кто это такой? В некотором смысле это название было огромной удачей, поскольку породило, впервые в этом вакууме, взлет народного творчества, сразу объединивший всех дотоле разрозненных людей. В общем-то, всем было безразлично, что это за человек. Даже не интересовались, поскольку ничего хорошего не ждали: именем хорошего человека улицу, да еще такую огромную, явно не назовут. Но звук всех как-то вдохновил. И пошло. Как только это не называли. Дайте нам только ноту — уж дальше мы запоем! Тупость, или равнодушие, или небрежность властей, давших главной улице большого и перспективного, говорят, квартала столь загадочное название, привели к взлету фантазии местного населения. Им, изголодавшимся по словам вообще, любое слово было в строку. Особенно — такое. Как его только не произносили — у каждого автора был свой резон, своя яростная правда. Расхождения эти стали почти официальными — на двух соседних домах могли быть непохожие надписи. Как это только не звучало! Бела Куны, Белы Куна, Белакуна... Свобода творчества, хотя пока что в весьма узких рамках. Но уже и это всех опьяняло. Не я, оказывается, один сочиняю — все сочиняют! В таком ощущении было приятно жить. Вот уже и эпос у нас. Улица Белых Коней (с ударением на «о») — это явно деревенские дали, заселяющие эту улицу в больших количествах; улица Бедокура — пьяный эпос пивных ларьков; было предложение переименовать в улицу Белой Конницы — предложение явно интеллигентно-диссидентское, опередившее ход истории лет на двадцать. Вот какие разные люди тут, оказывается, жили! И тогда была свобода! Идти вдоль одной улицы с разными названиями на разных домах было весело, народ развлекался, хоть и в допущенных рамках. В общем, даже пол этому герою, расстреливавшему, говорят, пленных из пулемета в Крыму, меняли то и дело: одна сторона улицы Белы Куна была мужской, другая — Белы Куны — явно женской. Жить в таком пространстве уже было веселей. Разрешите нам только петь, а уж мы распоемся!

Там, где наша улица кончалась перед мостом, вдруг появился ухоженный кружок, аккуратно убеленный снегом. Первые признаки культуры? Сведущие люди, приближенные к высшим сферам, организовали «утечку информации». Здесь, оказывается, будет памятник Беле Куну. Или — Беле Кун. Об этом теперь разговаривали в автобусе, проезжая мимо пятачка. Зарождался уже местный патриотизм, правда, с двойным лицом — мужским и женским... Мы — с Белы Куна! Или мы — с Белы Куны? Идти по двуполой улице, легко переходя с одного пола на другой, было волнительно. Теперь путь от дома до работы — от постылого сценария про самый малый в мире народ до скучной службы — был единственной временной отдушиной, когда можно было думать о своем собственном, что-то сочинять, и я наслаждался. В конце улицы автобус взлетал на длинный мост над широким, почти до горизонта, разбегом рельсов, сплошными крышами стоявших и проезжающих внизу поездов. В развилке рельсов стоял домик с балконом, маленький, но громогласный: «Седьмой — на второй путь! Седьмой — на второй путь! Четырнадцатый — в тупик!» И неожиданно это пространство откликнулось мне. Однажды я через заляпанное стекло автобуса смотрел вниз за ограду моста и неожиданно увидел словно цитату из моих абсурдистских рассказиков тех лет. Под мост как раз стремительно втягивался длинный товарный поезд, груженный лесом, ровными, прекрасными, чуть розоватыми сосновыми бревнами. Я, сонно зевая, смотрел туда, и вдруг дернулся на полузевке, чуть было не сломав челюсть. Из-под моста в обратном направлении выскочил и деловито загромыхал груженный точно такими же бревнами точно такой же поезд. Бревна летели навстречу друг другу, арифметически вычитаясь. Я захохотал. Оказывается — жизнь видит и меня! Или это я, оказывается, ее вижу? Ура!

На службу я в тот день явился радостный, оживленный. Такого не было с тех пор, как отменили лихой девяносто пятый. Боб, однако, встретил меня довольно мрачно: подходило время сдачи нашего первого самостоятельного с ним изделия, микроусилителя, нашей кровинушки, нашей гордости. Военпреды наседали. Особенно наш «персональный» — Уханов, курирующий именно наше изделие, окруженное тайной. Кстати, мы и не хотели знать, для чего предназначен этот усилитель. Не говорят — и не надо. Технические условия, сигнал на входе, на выходе... и все! Остальное пусть «саранча» знает. «Саранча», как называли сами себя военпреды — за цвет мундира и, видимо, за что-то еще, — порхала по нашим монастырским коридорам в большом количестве. Но нам и нашего Уханова вполне хватало. Мы ничего не хотели от него знать, но он почему-то жаждал поделиться с нами моральной — или аморальной — ответственностью, всячески втягивал нас в ужас, даже ценой нарушения секретности. Помню наш разговор в шашлычной на Литейном, весьма популярной среди «саранчи». Рядом был Большой дом, напротив — Артиллерийское училище, подальше — военная аптека, а также — Дом офицеров, чуть в глубине — Военная академия... Так что по вечерам во всех злачных точках было зелено от мундиров!

— Ну! — поднимал Уханов традиционный тост. — Красиво встретиться в бою, друг друга защищая, но лучше встретиться в пивной, друг друга угощая!

Тост этот звучал за каждым столиком. Затем наш хозяин приступал к садизму.

— Да... скоро наше изделие послужит обществу! — многозначительно начинал он, постепенно приближаясь к самому отвратительному.

«Тебе оно послужит, а не обществу!» — злобно думал я, но молчал.

Мы разговор этот не поддерживали. Технические условия — и все! Дальше нас не касается! Военная тайна!

Но Уханов жаждал, чтобы мы «прикоснулись»!

— Туда пойдет? — Я многозначительно поднимал брови вверх, туда, где в те годы располагался всеми горячо любимый космос.

— Не-ет! Не ту-уда-а! — садистски усмехался Уханов. — Знаете небось технические условия?.. Температура работы комнатная!

— А что... в комнате-то усиливать? — Глаза Боба затравленно бегали.

— Есть, значит, что! — разогревался Уханов. — Не догадываетесь, нет?

Мы упорно «не догадывались».

— А почему габариты такие крохотные? А?! — Уханов почти кричал.

— Прекрати! Я с тобой садиться не намерен! — шипел Боб.

— Комару мы его вживляем! Чтоб комариный писк усилить! — Бесстрашный садист Уханов громко хохотал. Щучье его лицо становилось красным, а ноздри, наоборот, белели. Потом вдруг переходил на зловещий шепот, который в общем гвалте был как раз слышен лучше всего. — Комару вставляем!!! Вражескому комару! Что он там пищит против нас?!

— Это... прекрати военные тайны выдавать! — не выдерживал я.

— ...головка бронебойная, — слышалось из-за соседнего столика.

— Что на Руси за гулянье без «сердечных тайн»?

А дома меня ждал другой садист!

Единственное время, когда я мог думать о своем — это дорога от дома до работы и от работы к дому. Тогда, после шашлычной, вместо возвращения на автобусе, я шел пешком через пустыри, в темноте и холоде. Вдруг что-то толкнуло меня сзади в ногу. Я застыл. Что это может быть? Я испуганно оглянулся... Пустота. Потом вдруг откуда-то, уже со стороны, промчалась абсолютно черная собака, как сгусток тьмы. Что за собака? Почему она так деловито бегает тут, вдали от жилья, одна, без хозяев? Снова задев меня, словно гантелью, чугунным плечом, она кинулась к голому одинокому деревцу и вдруг — с громким хлопом крыльев и карканьем взлетела! Ужас! Сердце колотилось. Значит — это не собака была, если взлетела? А кто же?

Я стоял, застыв, — и вдруг она промчалась мимо — на этот раз не взлетела. Фу!.. Я понемногу приходил в себя. Да, иметь излишнее воображение опасно. Собака спугнула ворону, а я-то вообразил!

Дальше шел все равно с некоторым испугом. У фонаря остановился. Надо записать. Ветер трепал блокнотик, и я с отчаянием спрятал его обратно в карман. Что записывать? И зачем? Сколько можно? Назаписывался уже! «Собака и ворона»? Даже для «немого этюда» это не пойдет!

Дома меня ждал строгий «ледактор».

— Я прочел, что ты тут написал... о моем народе: один лырызм! А где кино? Чему тебя в институте учат?

А тебя чему?

Наверное, надо было не замахиваться сразу на эпос, а прилежно писать, как велят, «немые этюды». Но это значит — надо два «немых этюда», за себя и за него?

Ночью я стоял в кухне, у окна. Бултыхала горячая струя в ванной. Хоть такие радости я могу получить? Окно запотевало, я протирал его ребром ладони. Через улицу плоской бескрайней стеной стоял дом, точно такой же, как мой. В нем напоминая клеточки кроссворда, еще горели несколько окон. К одному из них, прямо напротив, вдруг подошла молодая женщина, почти раздетая, и так же, как я, с тоской глядела в окно. Наверное, и она меня видит? Стесняясь — чего, собственно? — я поднял тяжелую, словно глиняную руку и помахал ей. Она стояла неподвижно, видимо удивленная, потом вдруг тоже подняла руку и помахала! Отчаянная! Молодец! Случайно я поднял глаза повыше и вдруг увидел, что и там тоже стоит женщина у окна и мне машет! Потрясающе! Увидела меня и решила, что я машу именно ей! А я, оказывается, сразу двоим! За одну секунду изменил сразу двоим! А если считать еще и жену — то троим! Теперь это можно делать каждый день — или каждую ночь — и при этом не сходя с места и тратя всего одну секунду!.. А поскольку все это существует лишь в моем воображении — и того меньше.

Нет, для «немого этюда» не пойдет. Единственная надежная радостью — это ванна! Я взял из холодильника яйцо и пошел. Сел в горячую воду, положил яйцо на полочку, вздохнул. Да, плохи мои дела. Даже самому малому в мире народу не угодил! О «более больших» пока и не мечтай! Я намылил голову, зажмурился и, сослепу слегка потеряв ориентацию, долго нащупывал яйцо... Ага! В те годы, когда жизнь моя была темна, я вдруг начал стремительно лысеть. Потом, в более счастливые годы, процесс этот остановился и даже пошел вспять. Но тогда каждое причесывание после ванны приносило огорчение. По совету Боба я стал втирать в голову во время мытья сырое яйцо. Нащупав, я поднес его к темечку и стал бить. Что такое? Ничего не течет! Ударил сильней, со злобой. Не течет! Все ясно! Опять!

Я сжал кулак и, почувствовав под скорлупой круглое упругое тельце, бросил все это в раковину.

Бодужасны, кроме привередливости, отличался еще крайней жадностью, и, когда я стал бить об голову яйца, он не мог этого стерпеть. И пока я был на работе, он варил все яйца вкрутую. После недавнего скандала обещал, со своей хищно-сонной улыбочкой, больше не варить. И вот — снова! Сейчас небось прислушивается чутким ухом охотника... Да, боюсь, что он не лучший представитель своего народа.

Я давно намекал, что надо бы съездить ему на малую родину, прильнуть к истокам, а заодно и к устоям. Но он словно не слышал. Просто выгнать его на улицу я не решался: вроде бы он единственное доказательство того, что я не сумасшедший, а занимаюсь чем-то конкретным.

— Дряблость ты ходячая! — попрекал я себя.

Утром я снова стоял на остановке и сугроб налипал на спине. Похоже, все автобусы, хорошие и плохие, отменили вообще. Отчаяние переходило почти в решимость. Нет, со всем этим эпосом пора кончать! А куда податься? Вокруг не было видно ничего. Единственное, что утешало, — это сравнение с Богом, который тоже начинал когда-то в такой же тьме.

Пропадать, так с музой

— Здесь дует... из туалета, — робко пролепетал я.

— Сиди и моли бога, чтобы я тебя не выкинул вообще! — рявкнул Леха. Он был уже во всей своей силе и красе, в черной форменной шинели и фуражке, с гербами и позументами. Хозяин! Проводник! Если бы не дикая головная боль, я бы, наверное, был ему страшно благодарен за то, что он не бросил меня в Москве, никому не нужного, «без рубля и без ветрил», а сжалился, поднял и теперь везет домой — правда, в почти пустом вагоне усадив меня на крайнее, наихудшее место... Но должен ведь он хотя бы покуражиться! Это понятно.

Я, стесняясь сам себя и даже чуть ли не извиняясь, робко пошарил по карманам, надеясь найти хотя бы расческу и слегка причесаться, — ничего! Во всех карманах, включая нагрудные, — лишь залежи песка, не золотого и не сахарного, а самого обыкновенного. Неясно, где я набрал его в таком количестве в зимней Москве. Но во вчерашней моей московской жизни было много загадочного. Песок — не главное!

Народу в вагоне так и не прибавилось, он был так же пуст и темен (раз нет народу, свет можно не зажигать) и — гулок. Было явственно слышно, как Леха брякал и звякал в том конце коридора какими-то дверками и конфорками. Впрочем — теплей пока не становилось.

Ну что ж — это тот ад на колесах, какого я, видимо, и заслуживаю! Была у меня в жизни последняя надежда — Леха, но и тот теперь отвергает меня!

Подружились мы с ним на сценарном факультете Института кинематографии в Москве, где в течение пяти лет оба блистали. Доблистались! Я обхватил в отчаянии башку. Леха-то теперь хоть проводник, с гигантскими связями — а я кто? Отщепенец! Отщепенец от всего!

Уж и не помню, чем я блистал в институте — кажется, какими-то немыми и звуковыми этюдами, но чем блистал Леха — точно помню. Такого не забудешь! Дружбой со знаменитостями. Это даже было больше, чем дружба! Не подумайте ничего плохого. Пьянство. Он то и дело уходил в запой то с одной знаменитостью, то с другой.

Появляясь в институте — в таком виде, словно его только что выкопали из земли, — он сообщал:

— Тут с Валькой Ежовым, дважды лауреатом Ленинской премии, дико запили. Канны обмывали!

Или:

— С Тарковским вчера нажрались — еле его доволок!

Авторитет Лехи был незыблем — даже преподаватели боялись его: как можно поставить двойку или даже тройку тому, кто накануне пил с самим Тарковским?

Правда, этих знаменитостей в пьяном виде — и тем более с Лехой в компании — никто не встречал, но не было и доказательств обратного: трезвыми знаменитостей этих в те дни, когда Леха с ними пил, никто не видел тоже. Так что замечательные его похождения не опровергались. Скорей — подтверждались. Однажды в тесном институтском коридоре мы столкнулись с аккуратным, миниатюрным, грациозным, подтянутым, сосредоточенным Тарковским — и тот, увидев Леху, метнулся в сторону.

— Допился уже! Черти мерещатся! — добродушно заметил Леха.

В общем, не было в те годы гения, которого бы он отечески не опекал: откуда-то вытаскивал, куда-то потом волок, похмелял и наставлял. Учиться ему, ясное дело, было некогда — держался на авторитете.

Был у него и еще один талант, правда, прямого отношения к карьере уже не имеющий. Женщины! Это да. Тут подтверждения, к сожалению, были.

Я жил в Москве у своего брата, Леха был москвич коренной, и это чувствовалось: размах! Хватка! Порой, особенно перед сессией, мы собирались все в общежитии — пораскинуть мозгами. Помню, как я был потрясен, когда впервые увидел Леху еще и в новом качестве. Мы грустно корпели над учебником, и вдруг — радостное оживление!

— Леха!

— Где?

Все кинулись к окнам. На пустыре перед общежитием остановилось такси, и галантный Леха помогал вылезти из машины красивой, холеной даме — такие в Москве не переводились никогда, даже в самые мрачные исторические эпохи.

Дама оживленно озиралась, поправляла прическу, расправляла чуть смявшуюся норку. Леха явно наобещал ей какую-то феерическую кинематографическую жизнь: закрытые просмотры, пьяные знаменитости... Сейчас начнется! Но пока что перед нею простирался пустырь с облупленной трехэтажкой. Разочарование, однако, не успевало поселиться в ее душе — Леха такого не допускал.

— Сейчас в трубу будет запихивать, — произнес кто-то. В трубу? На пустыре перед институтом давно уже валялись широченные трубы, но в дело пока не шли. Зато у Лехи шли. Он делал легкую подсечку — и вот уже только их ноги торчали из трубы! И вот уже и ноги скрывались!

— Ни одна еще не ушла! — констатировалось с завистью.

— Но хоть сюда-то он ее приведет? — спрашивал я с надеждой.

— Ни разу еще не приводил! Вон, видишь, такси не уезжает!

И эти экскурсии в волшебный мир кино происходили ежедневно!

Естественно — Леха был нашим лидером. Все жадно тянулись к нему и после окончания института, когда вдруг резко выяснилось, что наши, хоть синие, хоть красные дипломы никому не нужны. В волшебный мир кино даже через трубу не пролезешь.

Правда, к тому времени и Леха разочаровался в кино, называл его «забавой толстых». Вместо него он так же страстно предался литературе, утверждая, что только в ней — правда!

— Вчера с Юркой Казаковым нажрались в дупель! — горестно сообщал Леха: — Совсем уже Юрка... удара не держит!

Эти сведения я воспринимал с гораздо большим волнением, чем предыдущие. Так как кинематографистом, честно говоря, я стать вовсе и не стремился, просто надо было провести где-то время, вернее — безвременье, наступившее вдруг после бурной радости шестидесятых. Казалось, что все уже в порядке, что мы все вместе и победили — Бродский, Голявкин, Битов, Довлатов, Горбовский, Уфлянд... мы все! Даже официанты любили нас, приветствовали и давали в долг — и ничего вдруг не вышло, все рассосалось. Центр Петербурга, где мы жили и бушевали, вдруг опустел. И я подался в кинематографию, надеясь, что все устроится, жизнь в наш город вернется и радостно вернусь в нее я. Но оказался на пустыре, куда нас переселили из центра, с ненужным никому дипломом Института кинематографии, здесь, на болоте, где и Пушкина вряд ли знали!

Одни были теперь в Америке, другие — в Москве, а я, самый неудачливый, — в дырявом многоэтажном доме за чертой города. Все? Рассказы складывал в ящик, и единственной звездой, которая мне светила в те годы, был Леха.

Он теперь работал проводником — как, впрочем, и до учебы в институте. Зато у него хотя бы были деньги. И потом — самое главное для меня — он был моей последней надеждой. А что проводник? Как он говорил: «И Лермонтов носил форму!»

Мало кто помнит теперь эти тусклые, тягучие годы. Пустые магазины с пирамидами банок морской капусты, мрачная бедно одетая толпа... Безнадега! Мало кто помнит это теперь — и правильно: не надо это вспоминать, портить настроение!

В моей башне на краю болота Леха появлялся обычно очень рано, когда свет лишь чуть-чуть брезжил в тумане. Звонок дребезжал длинно и требовательно, разбивая долгую тревожную тишину. Ясное дело, я давно уже не спал, ожидая гостя. Леха неторопливо вешал шинель, снимал форменные бутсы, уходил молча в ванную и долго там плескался и харкал. Я, волнуясь и трепеща, заваривал чай, накрывал завтрак. Леха выходил в кухню, вольготно разваливался на диванчике, молча пил чай, кружку за кружкой, без всякого выражения жевал бутерброды с драгоценной «докторской».

Где-нибудь после пятой-шестой кружки Леха блаженно откидывался, позволял себе расстегнуть форменный китель. Он знал, чего я жду, но вместо этого садистски долго рассказывал о хаосе на железной дороге. Умел Леха вынуть душу — этого у него не отнять! Наконец он вскользь задевал струну:

— На той неделе с Аксеновым нажрались — еле доволок его!

Кого он только не волок за последние годы! На него вся надежда! Знаменитый Аксенов — одного его слова достаточно, чтобы мне...

— А чего нажрались-то? — равнодушно зевая, спрашивал я.

Может быть, обсуждали мой рассказик и увлеклись?! Уж сколько моих рассказов я переправил с благожелательным Лехой в Москву... «Ну... этот у тебя чуть покрепче. Но жизни не знаешь! Ладно уж — Ваське покажу... Он тоже жизни не знает. Может, понравится?»

— Ну?!

— Да так, — лениво говорил Леха. — Калькутту зарубили ему — вот он и запил!

Я вздыхал. Мне бы «зарубили Калькутту» — я был бы, наверное, счастлив, прыгал до потолка!

Да, Леха был большим мастером творческого садизма.

В следующий раз я принимал его почти равнодушно, зная, что никакому гению он меня не покажет. И вдруг Леха лениво сообщал:

— Аксенову твой рассказик понравился — носится с ним по всей Москве!

Но по всей-то, наверное, и не надо? Одной редакции достаточно?

— Твардовскому отдал... Тот наверняка зарубит.

Зачем же тогда ему?

— Мрачен сейчас Трифоныч — в ЦК трепали его!

— Ну что же... спасибо.

Я снова сникал.

— Извини! — Я в отчаянии уходил в туалет и долго сидел там, закрывшись. Нет, жизнь безжалостна и никогда не полюбит меня, тем более в этом халтурном доме на болоте, где даже унитаз раскачивается!

Когда я возвращался на кухню, Леха уже гордо спал на кухонном диванчике; я накрывал его пледом и уходил. В ту пору мне еще не приходило в голову, что я еду на поезде, несущем меня совсем не туда, и мой друг Леха на самом деле... Нет!

Я уходил в мой маленький кабинетик и, закрывшись там, предавался уже отчаянию на полную катушку, во всяком случае, на то время, пока не проснутся жена и дочка и надо будет выглядеть бодрым.

Я снова перечитывал мои рассказы, начиная с первого.

Человек по фамилии Лейкин

На одной железнодорожной станции жил человек по фамилии Лейкин. Работал грузчиком. Привозили железо — он грузил железо, увозили муку — он грузил муку. Однажды он даже грузил бешеных собак, нужных для каких-то опытов.

Как-то в выходной он шел по улице. На первом этаже дома окно было распахнуто, и он увидел там черную доску с написанными на ней формулами. Он понял вдруг, что знает, как писать дальше. Он вошел, взял мел и стал писать. В аудиторию вернулся профессор, который как раз не знал, что писать дальше.

— Кто вы? — закричал профессор.

— Я Лейкин, — отвечал тот. — Грузчик на железнодорожной станции.

— Но ведь до конца эта формула не известна никому! — вскричал профессор.

— Извините, я этого не знал, — сказал Лейкин и остановился.

Профессор побежал на кафедру за коллегами, и когда они вошли, Лейкина уже не было, а малограмотная уборщица стирала с доски мокрой тряпкой.

— Что вы наделали!

— А чаво?..

Через неделю профессор нашел Лейкина на железнодорожной станции, где тот грузил уголь.

— ...Но это же очень просто! — сказал Лейкин, взял уголь, подошел к вагону и стал писать.

— Зачем вы пишете на вагоне? Он же скоро уедет! — сказал профессор.

— А я так всегда, — сказал Лейкин. — Упала доска с дома — пишу на доске. Колесо прикатилось — пишу на колесе. А недавно — смотрю, села галка. Я подкрался к ней с мелом и быстро, пока она не улетела, доказал на ней теорему Дуду.

— Дуду! — застонал профессор. — Человечество над ней бьется уже двести лет!

Лейкин развел руками.

— Знаете, — сказал профессор. — Лучше вам нигде не показываться. Вы опередили свой век!

— Да, — сказал Лейкин. — Пожалуй, я его опередил.

И они расстались. Лейкин пошел себе грузить уголь, а профессор — к себе домой. Он вошел в кухню:

— Эх! — воскликнул профессор, потирая руки, пытаясь взбодриться. — Хорошо холодным вечером чайку с лимончиком!

Но лимона не оказалось. И чаю — тоже. И вечер был теплый.

Пока все спали, я перелистывал странички. Ну и что? Кому, трезвому или пьяному, понравится это? Разве что самому Лейкину, которого не существует. Может, Леха, при его могучих связях, куда-то втолкнет?

Я шел на кухню, накрывал его еще и одеялом. Леха приезжал ко мне раз в неделю. Я работал тогда инженером-электриком в одной скучной конторе, и чтоб от службы той осталась хоть какая память, замечу на том языке: амплитуда событий нарастала. Литературная моя карьера в Москве совершала, со слов Лехи, безумные скачки вверх и вниз.

— Твардовскому твой рассказ понравился. Он — за!

— Ура!

— Но Солженицын — резко против! Говорит, правды мало.

— При чем здесь Солженицын-то? — стонал я. — Кто дал ему?

— Я, — говорил неумолимый Леха. Лучше бы он свой рассказ дал Солженицыну, а не меня мучил!

Трудные это были годы...

— Все! Я еду с тобой!

— Пожалуйста... только хуже будет, — проговорил Леха, уязвленно усмехнувшись. И оказался прав.

Ненастным утром в Москве мы долго добирались до Лехиной бедняцкой квартирки, странным образом расположенной в треугольнике между тремя железнодорожными насыпями. Потому, наверное, он и железнодорожник?

Хоть отчасти я отомстил ему — выпил целый заварочный чайник его чая, сожрал полколбасы. Вот так вот. Наш ответ Чемберлену! Теперь мы гостим!

Он вышел в коммунальный коридор позвонить и вернулся на удивление быстро, зловеще усмехаясь.

— Будут все!

— Все? Неужели?! — Я не то чтобы был рад...

— Мое слово кое-что значит для них! — веско проговорил Леха.

Видимо — возил.

— Только выпивону с собой возьми, а то в Доме литератора обдерут как липку. Все так делают.

И я теперь — как все! Отдавая мне старый долг, он сварливо упрекал меня в стремлении к роскоши, несовместимой со званием писателя. Я горячо это отрицал. С двумя тяжелыми брякающими портфелями мы вошли, исподлобья озираясь, в высокий резной ресторан Дома литератора.

— Ну... нет никого пока, — пробормотал Леха.

— Никого?

Это было почти счастье!

— Давай тогда немного выпьем. Чтобы не волноваться! — радостно предложил я.

За нашим столом оказалась красивая, холеная дама средних лет. Впрочем, именно таких здесь было немало. Именно они, как я сразу же умно догадался, и определяют тут политику!

— Не хотите ли немного выпить?

Благожелательно кивнув, она провела шикарным ногтем по самому краю рюмочки.

— Ну... за знакомство!

— Меня зовут Ксения Серафимовна... А скажите — вы Попов?

— Откуда вы меня знаете?

— Читала.

— Но у меня же опубликован (несмотря на все старания Лехи — точнее, вопреки им) лишь один рассказ!

— Этого достаточно! — умудренно улыбнулась она.

Дрожащей рукой я налил уже по полной. Ура! Ликование нарастало. Какие красивые, симпатичные люди вокруг!

— Валерий... вы что-то частите! — издалека, сквозь счастливый гул, донесся до меня голос Полины (Ксении?).

Следующий миг — Леха трясет меня за плечи:

— Солженицын здесь!.. Солженицын здесь!

Я отстранил Леху движением руки: меня манили лишь бездонные глаза Ксении (Полины).

Следующий счастливый миг: я горячо целуюсь с каким-то мужчиной. Но без бороды. Значит — не Солженицын.

Следующий счастливый миг: я, хохоча, карабкаюсь на обледеневшую насыпь... Но Лехиного дома за ней не вижу.

И последний кадр: я лежу почему-то на полу, и надо мною, как туча, нависает Леха.

— Очухался, ходок?

Я бы этого не сказал!

К тому же он, добивая меня, словно вбивая в гроб — и в голову — гвоздики, тюкает на моей машинке. Тюк! Тюк! Я специально привез мою машинку сюда — на случай, если по указаниям классиков нужно будет что-то исправить. Похоже — ничего уже не исправишь! Тюк!

— Через Сахару, что ли, добирался? — усмехнулся Леха.

— Пач-чему?!

— Вся квартира в песке!

С трудом я приподнял от пола голову. Действительно, к месту, где я лежал, тянулась от двери яркая песочная дорожка, как в саду! Где же я набрал песку посреди зимы?

Я снова прильнул к половицам. Какой приятный холодный пол!

С полки укоризненно смотрел Солженицын... Тюк! Тюк!

— Казаков вчера подходил, — проговорил неумолимый Леха, — и Васька Аксенов тоже... Но ты не врубался!

Это точно. Я тонул в бездонных глазах Ксении (Полины?). Думаю, если б явился Толстой — я бы тоже не дрогнул.

— Ну, а как закончилось? — пересохшими губами выговорил я. — Надеюсь, нормально? Спутница наша, надеюсь, довольна? Ты телефон ее записал?

Лехина усмешка не предвещала ничего хорошего.

— Не думаю, что тебе следует ей звонить!

Ну хоть Лехе-то я доставил счастье: вон как сияет.

— Пач-чему? — мужественно выговорил я.

— Ну... хотя бы один эпизод, — сжалился Леха. — Весь ресторан с ужасом смотрит на нас...

— Так... — готовясь к худшему, я сглотнул слюну.

— А ты с криком «Как же я вас люблю!» держишь меня и Ксению за волосы и гулко колотишь лбами!

— Ну, это еще ничего!

— Ты так думаешь? — усмехнулся Леха. — В общем — в Дом литератора тебе запретили теперь ходить. И мне — тоже.

Прощай, слава!

Тюк! Тюк!

— Как ты печатаешь на такой машинке? — брезгливо проговорил Леха, явно намереваясь меня добить. — Буква за букву цепляется. Дрянь!

Вот это он зря! Мою машинку оскорблять — это не выйдет!

Я гордо поднял голову — и тут же со стоном опустил ее на холодный пол.

Да — нелегкими были те глухие семидесятые годы!

Ну что ж... будем постепенно оживать! Сначала плавно подняться, потом — душ: горячий — холодный, горячий — холодный. Потом ненадолго повеситься — и все снимет как рукой!

Но и эти мои планы хозяин безжалостно развеял:

— Собирайся! Мне в рейс.

Я сунул дрожащую руку в карман за бумажником. Только песок!

Да — трудные были годы...

— Здесь дует... из туалета, — робко пролепетал я.

— Сиди и моли бога, чтобы я тебя не выкинул вообще! — рявкнул Леха.

Он был уже во всей своей силе и красе, в черной форменной шинели и фуражке, с гербами и позументами. Хозяин! Проводник! Если бы не дикая головная боль, я, наверное, был бы ему страшно благодарен.

Вскоре Леха, упиваясь своей властью — и победою — до конца, посадил напротив меня пьяного десантника, в тельняшке под расстегнутым кителем, без шинели и фуражки. Может быть, такой приказ — ездить им без шинелей и фуражек?

Мое унаследованное с прошлого дня беспокойство усилилось. Тяжелый и одновременно слезливый взгляд соседа не отпускал меня. Что ему надо?

Пружины, растягиваясь, заскрипели. Первый раз подкинуло. Поплыл перрон.

— Петр! — Сосед протянул маленькую руку с якорьком, и когда я доверчиво схватил ее, веря во все хорошее, сжал ладонь мою мертвой хваткой и, не выпуская, разглядывал меня в упор своими безумными, блестящими глазами. Я пытался вырваться. Бесполезно!

— Троих таких я сделаю! — сообщил он. И честно добавил: — Четверых — нет!

Хорошо, что хоть честный! Но троих — тоже немало. Я вжался в угол. Тогда он пересел ко мне и снова приблизил свой слезящийся взор.

— Что можешь? — произнес он.

— В каком смысле? — пробормотал я, пытаясь вжаться в стенку еще плотней.

— В любом!

— Могу тебе будку начистить! — сказал я.

После потери Солженицына мне терять нечего!

Петр удовлетворенно кивнул, потом вдруг встал, повернулся к раме и, ухватившись за ручку, рывком опустил стекло вниз. Хорошо готовят наших десантников! В купе завьюжило, сразу несколько снежинок сверкнуло на его прилизанных волосах.

— Есть вопросы? — Он повернулся ко мне. Вопросов не было.

Видимо, будет сейчас выбрасывать меня в окно. Ну ясно — а куда ж ему еще девать мое тельце? Не в багаж же сдавать!

Что ж — достойное завершение поездки: быть выброшенным в окно. После моего бурного выступления в Доме литератора это покажется всем скорей закономерным, чем странным. Все, думаю, одобрят!

Я пригладил волосы, чтобы выглядеть получше.

Но у него оказались другие планы. Он вдруг вцепился в верхнюю раму и, энергично сложившись, вылетел ногами вперед, в пургу. Вот это да! Я зажмурился. Над головой моей послышался жестяной грохот. Слава богу — он сумел зашвырнуть себя на крышу. Я перевел дыхание. Да — хорошо готовят наших десантников, ничего не скажешь! Сердце прыгало. Хорошо едем!

Видимо, завидуя нам, вошел Леха — уже полностью отрешенно и официально:

— Хочешь в линейной милиции оказаться? Почему открыл окно?

— Есть вопросы?!

Даже я, уже слегка подготовленный, испуганно отшатнулся: голова свисала за окном абсолютно безжизненно, закатив зрачки, на фоне проплывающих, словно привидения, снежных крон.

Леха вышел, жахнув дверью на роликах, словно заклинивая ее навек. Видимо, и десантник был его моральным должником и досадил ему не меньше, чем я.

По крыше, куда-то удаляясь, загрохотали ботинки. Думаю, надо воспользоваться паузой, чтобы сосредоточиться. Машинка тут, под столиком... А рассказы? Помню, я сунул их под рубаху, освобождая для бутылок портфель. Рука испуганно шарила по голому телу... Тут!

Это уже счастье! Рассказы тута, машинка тута. Не пропадем!

Я стал перелистывать страницы и даже вздрогнул от громкого шороха. Из головы струйкой посыпался песок, образуя дорожку на перегибах страниц. Бульдозером работал я, что ли?

Я провел несколько раз расческой. Пустыня Сахара!

— Вши, браток? — снова свешиваясь в окошке, спросила голова.

Что-то здесь неясно. Откуда песок? Явно Леха все упрощает, чего-то недоговаривает!

— Керосином, браток! — посоветовала голова в окне.

Нет — с этим я не сосредоточусь! Лягу-ка я, пожалуй, спать. Этот по-своему едет, я — по-своему. Глубокий, освежающий сон! Думаю, он многое разъяснит. Холодновато, правда, — но, учитывая особенности соседа, окно не закрыть. Зато, раз он предпочитает на крыше, можно накрыться сразу двумя колючими одеялами. А учитывая, что купе вообще пустое, — даже четырьмя!

Я наконец пригрелся, стал уплывать в горячее блаженство. Жаркий шепот в моем ухе: «Сумасшедший!» Кто — я? Более одобрительного слова из женских уст, да еще шепотом, не существует! Я плотнее сжал веки, выжимая сон до капли, до конца. Какие-то песчаные горы, тусклое светило за ними. Марс это, что ли? Подвал! Шеей вспомнил: подвал! На ходу приходилось пригибаться, потолок низкий! Неужто — с ней? Похоже на то: иначе кто же — «сумасшедший»? Подвал! Широкое пружинящее полотно дворницкой лопаты под нею — и падающий мне на темя песок! Потом мы, сдавленно хохоча, искали в дюнах клипсу — и нашли-таки. Ура!

Ну — Леха подлец! Все ему не нравится, а глянь, как хорошо!

Я хотел было даже бежать в тот конец вагона его целовать. Но скривится, наверное! Пусть! Полежу тут в горячем блаженстве, досмотрю сон. Если это сон, а не правда, даже лучше: никакой ответственности.

Потом — сон или правда? — мы стоим на морозном углу, подплывает заиндевелый троллейбус и, брякнув челюстями, проглатывает ее, как крокодил птичку.

Дальше явственно помню: мой трамвай ползет в белую снежную гору, на стеклах разлапистые пальмы наливаются алым — навстречу по горе поднимается солнце. «Что-то скучно у нас в трамвае, — мой голос, — может, споем?» — «Я тебе спою, паря, между глаз!» Во память!

Я снова почти вскакиваю, чтобы бежать к Лехе, доказывать, что все складно... но ему не докажешь. Ему надо, чтобы все было плохо, тогда он — король.

Я окончательно засыпаю с мыслью: «Молодец! Выкрутился во сне!»

Проснулся я в царстве тишины — и холода. Поезд стоял. Я приподнялся. С этой стороны, как сгустки ночи, черные цистерны. Откинув одеяла, я выскочил в коридор. Ни света, ни людей. Полная безжизненность. И то же за окном. Ну Леха — затейник! Продолжает душить! Впрочем, он и не обещал довезти меня до дому, сказал просто: «Мне — в рейс!», и я напросился. В тот момент мне казалось, что я, кроме него, никому не нужен. А как сейчас? Я дернул дверь служебного купе, и она отъехала. Никого! И никаких признаков жизни, даже подстаканников. Вьюга помыла окна. Огромная луна. Абсолютная безжизненность! Здорово меня Леха завез — показал полное свое превосходство. Я надел шапку, пальто, взял в руку машинку. Ну что? Отведаем жути?

Я спустился на рельсы. Мороз был такой, что ноздри изнутри слипались. За рельсами желтел какой-то огонек. Вокзал? Станция?

Я допрыгал туда. «Глазово». Это где?

То ли от тьмы, то ли от холода, то ли от их обоих вместе, я чувствовал давно забытый восторг. Молодец, Леха! Правильно меня завез!

С пустой безжизненной платформы я разглядел другой огонек — уже ближе к жизни. Алтарь! В те суровые семидесятые годы много было по России таких алтарей: с идущим изнутри тусклым светом, с желтыми сталактитами от пива и теплого дыхания. Уже двое «молились»: тянули сквозь пену жидкость и, согреваясь, жаждали общения.

— У меня корочки по жидкому топливу, — поделился со мной горем небритый старик. — Но кто мне даст — работать по жидкому?!

Я страстно с ним согласился: никто не даст! Я понимал его как самого себя: мне тоже никто ничего не даст!

Мной ревниво завладел его напарник, дернув за рукав.

— Ну? — проговорил он. — Ты видел вчера?

Вряд ли я что-то вразумительное мог видеть вчера, но тем не менее я сказал: «Ну, еще бы!» — не отвечать на такую страсть было бы преступно.

— Так ты понял теперь?! — Он впился в меня горящим взором.

Я полностью был с ним согласен.

— ...Что все игры до одной куплены! — воскликнул он.

Поразительно, что волнует его. И как характерно это для русского человека: стоять на морозе в тощем ватнике, в рваных опорках и переживать за миллионные сделки, проходящие где-то!

Удовлетворенно кивнув мне — нормально пообщались, — они ушли деловито во тьму, и я тоже, выпив кружечку — теплое пиво, холодное стекло, — двинулся за ними, храня свое рабочее достоинство: лишь ханыги долго трутся у ларька!

Передо мной во тьме молодая женщина вела за руку ребенка, и вдруг мальчик произнес:

— Я никогда не буду большим начальником, но я никогда не буду и маленьким подчиненным!

Вот это речь! У меня давно уже от мороза текли по щекам едкие слезы, мгновенно замерзая и скукоживая лицо, но тут слезы потекли еще обильнее — уже от чувств: мой измученный организм не имел уже сил для спасающей от всего иронии — плакать гораздо слаще!

И место подходящее: никто не видит и от дома далеко!

От вокзала уходила улица одинаковых деревянных домов с резными крылечками. Становилось уже светло. На первом доме была вывеска: «Резерв проводников». Ясно. Там ждет меня друг Леха, чтоб окончательно уничтожить... Подождет!

Я пошел по улице. На крыльце следующего дома смерзлась рубаха — белая, она стала чуть розоветь.

Сзади вдруг послышался гулкий стук. Я обернулся. Толстая женщина в халате колотила о резной столбик крыльца плетеный обледеневший коврик. Ледышки вылетали и катились по улице. Стук оборвался. Она внимательно смотрела на меня. Вот она, русская женщина... Чаек! Шанежки!

Помня, что я не так чтобы очень давно нравился женщинам, я улыбнулся, пытаясь вложить в улыбку все свое обаяние, ум, интеллигентность, но скукоженное мерзлыми слезами личико изобразило чтой-то не то. Женщина резко повернулась и ушла, захлопнув толстую ватную дверь, прихватив, кстати, с собою коврик. Коврика не доверила! Вот это правильно: так и надо с нами, босяками!

Снова вдруг покатились слезы счастья. На крыльце «Резерва проводников» я торопливо их вытер: Леха поймет их неверно — как капитуляцию, а не как победу. А ведь я победил — и сейчас праздную. И отчаянное это утро — начало новой прекрасной жизни: без Лехи! Я наконец сказал себе то, что давно нужно было сказать: никаких «великих» Леха не знал и никому рассказов моих не показывал — расправлялся сам. И долго бы еще мучил меня, если бы не безумная эта поездка — лишь тут я решился. Ты заменял мне все, но надоел, как советская власть. Прощай, Леха! Ухожу! Пропадать, так с музой.

Я вернулся на станцию. Вдоль семафора поднималось красное солнце. У путей стоял огромный контейнер с надписью мелом: «Отдать Сидорову!».

Потом, засыпая, я ехал в пустой электричке.

— Спасайтесь! — вдруг донесся глухой крик из тамбура. — Мы на одном пути со встречным!

И уже совсем засыпая, я увидел, как по проходу, деловито сопя, идет маленький встречный поезд высотой со спичечный коробок.

ЛЮБОВЬ ПРОСТРАНСТВА

Сочиненное существование

С детства любил комфорт. Семейная легенда утверждает, что, едва научившись ходить, я всегда носил с собой в одной руке маленький стульчик, а в другой — бутылочку сладкого чая. Тогда мы с родителями жили в Казани, над обрывом, и, задумчиво потаскав стульчик за собой, я находил наконец лучшую точку обзора, садился и, закинув ногу за ногу, сладко посасывая из бутылочки, любовался видом. О чем я думал тогда? Могу лишь вспомнить, что чувствовал. Наслаждение! Наслаждение жизнью! И тот, кто не нащупал его в самом раннем возрасте, обречен на несчастную и бессмысленную жизнь. Будет загромождать жизнь то политикой, то глобальными идеями и никогда не почувствует настоящего, своего, близкого, уютного счастья.

Потом помню наш переезд в Ленинград, необыкновенную уютность отдельного мягкого купе, где я сразу же захватил верхнюю полку, взяв туда свои любимые игрушки, рассадив их по местам, создав уютное пространство, и это ощущение необходимости комфорта осталось у меня навсегда — и слава богу, что осталось. Как можно жить, а тем более делать что-то свое, сугубо индивидуальное в чужом, неуютном пространстве, которое не любит тебя?

Могу сейчас вспомнить историю освоения мною трех самых важных моих жизненных пространств, тех квартир, в которых проходила моя жизнь, совершались самые важные события и — главное — складывался мой характер, моя судьба.

Помню гулкость, высоту, вытянутость комнат в Саперном переулке, в Ленинграде, поначалу еще пустых — мебель шла из Казани медленной скоростью. И мне досталось свободное, не загроможденное ничьей чужой волей пространство, которое я сразу же — в шестилетнем возрасте — активно начал осваивать. Осваивать — это не значит обязательно ломать, рушить, переделывать. Самое главное — осмыслить, сочинить, придумать уютное, не обычное свое существование здесь. Главное — таинственность. То, что именно ты оказался именно в этом объеме, — это уже странность, таинственность, мистика, и надо посидеть в тишине и почувствовать это. Помню, меня очень занимала витая, золотистая металлическая антенна под потолком с двумя черными пластмассовыми шариками по концам... Что это? Ни о каких антеннах я тогда не слышал. Это была странная, таинственная необъяснимая вещь. Другой вещью, сразу поразившей мое сознание, стала огромная светло-зеленая отопительная батарея у стены. Она была гораздо выше меня, от нее вверх, грациозно изгибаясь, уходила «шея» — и батарея сразу же стала для меня лошадью, с острыми ребрами и невидимой головой, уходящей в стену, заглядывающей в какое-то другое пространство, недоступное мне. Я сразу же (что могло показаться капризом) попросил постелить мне не под батареей, а в другом углу, чтобы разглядывать ее ночью, придумывать про нее все новое и новое и — закрывать глаза, потом осторожно, испуганно открывать один, затем другой: по ней летела тень тюля, лошадь куда-то мчалась. И жить в другом, не странном и не таинственном пространстве, я бы не хотел и не смог. Помню, когда в утробе батареи раздалось ближе к осени таинственное сипенье, а затем бульканье, я сразу вообразил рыбок, которые плавают и плещутся теперь там. И особая горестная сладость была в том, что я этих рыбок не увижу никогда.

Как несчастен человек, который живет просто внутри куба или параллелепипеда, никак не связанный с ними, ничего не придумывая в них!

Затем шла таинственность дворов — первого, светлого, и глухого второго, темного и тесного, покрытого нежным темно-зеленым бархатом, как театральная ложа. Затем — чудо подвалов, безумие крыш, высоты, беспредельности открывшегося пространства и постепенное освоение его: этот зеленый купол вдали — свой, уютный, а на ту ржавую пику, торчащую над крышами, лучше не смотреть.

Дизайн окружающей жизни — это то, что после литературы занимало меня более всего. Я бы даже сказал больше — созданию дизайна, уюта жизни и посвящена вся моя литература.

Объем той квартиры и окружающего ее пространства был, конечно же, самый волшебный, самый таинственный, самый свободный. Стандартная городская жизнь была еще не налажена после войны и блокады, зато была свобода, огромные пустые пространства для фантазии и творчества.

Помню, как в конце своей длинной узкой комнаты я, волнуясь и трепеща, устраивал тир — композиции из игрушек, грузовиков, медвежат, домиков и кубиков. И затем, отойдя к окну, кидал в них маленьким красно-синим мячиком, разрушая эти композиции и строя новые. За этим странным занятием я проводил часы. Бабушка, которой был поручен досмотр за мной, с одной стороны, радовалась моей постоянной занятости и задумчивости, с другой— это пугало ее: нормальный ли?

Поэтому большой трагедией, которая случилась со мной уже в зрелом вполне возрасте, был наш переезд на новую квартиру, в район новостроек, в царство скуки, однообразной определенности, рационального и унылого стандарта. Чем можно было заполнить эти аккуратные, убогие комнатки? Нечем было их заполнить! Сам их объем отрицал что-то нестандартное, небывалое — только лишь обычное, только лишь как у всех! Я почувствовал, что скоро тут умру. Сюда не удалось взять ни ту батарею-лошадь, возле которой я не только мечтал, но уже и умудрился сорвать первый школьный поцелуй. Сюда было не взять те окна, высокие, полукруглые наверху, с витыми узорами балкончиков и витражами стекол на той стороне Саперного переулка. Пропала жизнь! Если бы я так не прирос душой к старинному Саперному переулку!

А то ведь прирос — и душа осталась там, а здесь — лишь жалкое, стандартное, как у всех, существование! Мы все же привезли сюда старый, еще казанский наш стол. На этот стол меня положили перепеленать, принеся из родильного дома. О, как я помню тот стол — с крышкой радостно-воскового цвета, слегка потрескавшейся, с ножками-тумбами, навинчивающимися широкой, просторной деревянной резьбой. Теперь он оказался на окраинной свалке — он, участник и даже герой самых важных событий нашей жизни. Из Казани его перетащили, а уж тут, в самом городе, не могли оставить его, выкинули — загромождал комнату! Помню, с каким отчаянием я уходил со свалки, боясь обернуться, увидеть его задранные на куче дряни старинные, толстые ноги, вопиющие: «За что? Что я вам сделал плохого?» Все-таки нельзя, наверное, быть связанным с мебелью так душевно? Или — можно? Или даже — нужно?

Что ж — каждому свое. Но, оказавшись среди стандартной, никак не связанной с его душой, чисто функциональной обстановки, человек гаснет.

Я это чувствовал по себе. Из прошлого удалось протащить сюда желтый фанерный цилиндр с крышкой. Что это было? Коробка для шляп? Такая высокая? Непонятно. Цилиндр этот буквально излучал другую жизнь — таинственную, ушедшую, он впитал ее в себя и теперь излучал. И я подолгу, сидя в маленькой тесной кухоньке, смотрел на него, подпитываясь временем и пространством: нет, эта скучная маленькая кухонька — это еще не все, что существует; есть многое другое, за пределами... Теперь, откинув крышку, я вставлял в этот загадочный желтый цилиндр горшок с цветами — вставлял, чуть отдалялся... вынимал один горшок, вставлял другой... Нет — с этим хуже, с первым лучше.

— Опять за свое? — усмехается жена.

Но пока я не расставлю все вокруг так, как хочет душа, я не сажусь за работу и даже за обед.

— Ну хватит тебе все переставлять... суп стынет! — ворчит жена.

Ну что ж — пускай суп, лишь бы не остыла душа, лишь бы не перестала восхищаться (или возмущаться) окружающим пространством.

Три раза в день я гулял по этим пустым улицам среди одинаковых домов, под одинаковыми окнами, с песиком Рикки, кудрявым, веселым пудельком. Единственное, что удалось здесь завести нестандартное и живое, эту собачку. И многие жители, чувствуя здешнюю пустоту, завели собачек — хоть они как-то разнообразят, оживляют просторы!

Следя за радостно убегающим вдаль песиком, я поглядывал в окна первого этажа, и отчаяние охватывало меня. Господи, до чего же наши люди не любят себя, свою единственную жизнь, свою единственную квартиру! Так скучно, тесно, неудобно обставиться: полкомнаты занял огромный безликий шкаф, вторую половину — блеклый раскидной диван. Тоской веяло от этой мебели, тоской и отчаянием. Мебель, как и любое изделие, впитывает жизнь человека, его сделавшего... и какую унылость, безнадежность впитала в себя эта мебель. Не случайно, как выяснялось, много этой мебели делали в тюрьмах, в лагерях... или на фабриках, похожих на тюрьмы. Вот какая жизнь была запечатана в этих фанерных коробках! Жить среди них было самоубийственно — но многие покорно и даже самодовольно жили: все как у людей — унылая мебель, унылая жизнь!

Ну, а ты-то, умный, чем лучше? Все только в голове, в жизни же — никаких отличий. Разве что хватает сил не покупать эти фанерные гробы. Но чем заполнить пустыню новой твоей жизни? Кроме таинственного цилиндра, от прежней казанской жизни осталось два сундука: один гладкий, деревянный, другой — обитый полосками голубой жести крест-накрест. Помню, как бабушка доставала, после долгих моих уговоров, предметы из этих сундуков... Где теперь они? На какой свалке? Как жалко, когда кончается жизнь людей, а потом и жизнь вещей, оставшихся от погасшей, но еще тускло мерцающей за горизонтом жизни. Теперь мне из двух сундуков предстояло оставить один. Чудовищная несправедливость любого из принятых решений убивала меня: почему один из них будет продолжать жизнь с любимыми людьми (неужто есть любовь предметов к людям? А может, и есть!), а другой будет выкинут и с этого дня не увидит нашей жизни никогда? Какой из них смертельно обидеть? Лучше бы никакой. Но вдвоем они делали куцую прихожую абсолютно непроходимой. Ну нельзя же так волноваться из-за вещей! Можно! Я думаю так: кто не волнуется, глядя на вещи, не волнуется вообще никогда, а лишь имитирует, притворяется... чувства начинаются с вещей!

— Прости меня? — я выволок на свалку гладкий сундук, с тайной надеждой: может, его все же подберут, возьмут, в хорошую семью? Стол, на котором я лежал после роддома, слава богу, исчез со свалки. Значит, не пропадает, где-то стоит! Может, и сундук пристроится? Хотя — при нынешних комнатах и прихожих — навряд ли. Я торопливо ушел от него.

Как тускло стало без него в прихожей, как не хватало его теплого, золотистого блеска! Назад тащить? Но ведь снова придется потом выкидывать. Так можно сделаться врагом вещи, вызвать тяжелую и неподвижную ненависть ее. Как ни с того ни с сего вдруг возненавидел меня новенький полированный обеденный стол, подаренный нам тещей и тестем. Я то сдвигал его, то раздвигал, то задвигал в угол... так еще хуже! Может быть, это и психоз, но жить с этим мрачным столом в одной квартире я не мог, кто-то из нас ее покинет! Покинул он — но после десятилетий упорной позиционной войны. Для начала мне удалось вытеснить его в прихожую — он теперь стоял, расставив ножки над любимым моим старинным, обитым жестью сундуком... как они ненавидели друг друга — несколько десятилетий! И вот наконец совсем недавняя, никому не известная, но очень важная для моей души победа: тот полированный наглый стол, изготовленный в тюрьме, выкинут. А мой любимый сундук остался. И у него появились друзья. Помню, как я радовался, купив за пять рублей в комиссионном старинный, широкий, цвета меда письменный стол... как осветилась комната! Как он мне напомнил тот гладкий, светящийся сундук — такой же добрый, веселый! Жить стало лучше, жить стало веселее. Теперь есть стол, за которым можно работать, — с этого стола «улетели» многие мои книги! Кстати, много таких «обломков счастья» можно было найти тогда в комиссионках. У нас в России каждая новая жизнь наступает нагло, безапелляционно, вышвыривая все старое, напоминающее о прежнем. Помню, как мы сами, издеваясь над старорежимностью наших любимых бабулек, выкидывали их любимые люстры, с цепями и медными львами, заменяя их модными рогульками! Разруха, разрушение — любимое дело в нашей стране. Гораздо уже позднее, наблюдая иностранных друзей, восседающих в уютных прадедовских креслах, более того — в обжитых еще прадедами домах, понимал, что столь увлекательный динамизм нашей жизни чрезмерен и разрушителен... но как удержаться от этого? Каждое новое поколение в России стремится сделать все по-новому. Лишь так оно может самоутвердиться, пусть даже в качестве Герострата.

Вслед за уютным столом у меня появилось такое же кресло... Возвращается жизнь! Как сказал поэт: «Жизнь вернулась так же беспричинно, как когда-то странно прервалась».

Впрочем, совсем счастливая жизнь образоваться здесь не могла — в этих квартирах, в этих домах, на этих просторах, запроектированных для стандарта и убожества, — увы, лишь таким жильем можно охватить сразу многих... Индивидуальные же, нестандартные жилища — удел особых. Но неужели я недостоин его? Вроде бы получалось, что я могу делать нечто нестандартное — писать книги, дружить с гениями, которых в ленинградской жизни восьмидесятых годов образовалось немало. А было ли во мне что-то свое, живое? Видимо, было — раз гении дружили со мной. Какая-то трепетность ощущений сохранилась с детских лет.

Помню, как в первый раз в жизни собираясь за границу — и сразу в Лондон, я долго, волнуясь и переживая, разглядывал в ванной два моих бритвенных помазка — один деревянный, другой пластмассовый. Как же так: один из них выездной, увидит Лондон, пусть даже из окошка, а другой — до конца жизни будет видеть лишь этот кафель? Какая несправедливость! И вдруг — счастливое решение, я даже подпрыгнул от радости: возьму оба! Помазки слава богу, не сундуки, можно взять оба! И в первое же утро я показал моим помазкам Англию через окно, и счастьем наполнилось моя душа: все по-доброму, все хорошо... обоих сделал счастливыми и себя тоже — и не так уж это трудно! Я не только взял мои помазки, но и написал об этом. И многие потом улыбались, читая. Надо лишь стараться сделать хорошо — и будет у тебя счастье и друзья-гении.

И как-то один из них, ночуя после бурной и радостной пьянки на полу (больше было негде), в обнимку с собачкой, наутро сказал:

— А скажи мне: почему ты мучаешься в этой халупе? Ведь ты же талантливый, довольно известный писатель! Ты достоин более интересного жилья!

— Да — но какого же? — смущенно пробормотал я.

В те годы звание гения как бы не связывалось с материальными успехами, было позорно быть «прытче» других — прыткость была уделом приспособленцев-функционеров... хотя и многие новые гении уже начинали любить материальную жизнь. И этот мой друг незадолго до этой нашей встречи решительно переехал в Москву, решительно овладел ею...

— Квартира Одоевцевой на Невском — вот что тебе нужно! — стремительно заявил он.

— Но она же как бы... занята, — пробормотал я.

— Ирина не любит эту квартиру, предпочитает Переделкино! — отрубил мой друг.

Я предпочитаю действовать не нагло и шумно, а тайно и упорно. Теперь, когда знаменитая петербургская поэтесса «серебряного века» появлялась в своем петербургском жилище и я видел ее по телевизору, я всячески старался заглянуть за край телевизионного кадра: а большая ли комната? А сколько тут окон — кажется, два? Квартира эта стала сниться мне в снах, каждый раз по-разному. Я отвергал приглашения друзей посетить поэтессу — боясь, что в своем возрасте она будет уже неадекватна своей славе прелестницы... а квартира ее окажется неадекватной моим снам.

Поэтесса умерла так же красиво и бесшабашно, как жила. Рассказывали, когда разжали ее кулак, там была зажата золотая пуговица военврача, который пользовал ее последние месяцы и в которого, говорят, она была влюблена. Красиво — даже если это неправда... Но легенда гораздо точней правды, больше говорит о том, про кого сочиняют легенды.

Год эта квартира была пустой. Блуждая по коридорам власти (теперь она, вроде, стала нашей?) и упираясь каждый месяц в новый тупик, я вечерами заходил в этот двор на углу Невского и Герцена (теперь опять Морской), испуганно поднимал глаза... не горят ли окна, не вселили ли кого? Окна темнели. Не вижу в этих волнениях ничего постыдного: человек, который не мечтает страстно оборудовать счастливое пространство вокруг себя, недостоин счастья.

И вот с тяжелыми ключами в кармане брюк я взлетаю по лестнице. Со скрипом отъезжает одна дверь, потом другая... короткий коридор, за поворотом — очень длинный и узкий... все комнатки с одной стороны — и не очень большие: до ремонта, до знаменитой поэтессы, здесь была коммуналка... выбегаю в просторную, в три огромных окна, кухню. Раковина рукомойника почему-то отломана, и всюду свалены горки старых пожелтевших книг на французском, привезенные из Парижа: память о той жизни, о том предпоследнем жилье, которое сменило это, последнее...

Я иду по комнатам — пустота... все растащили «поклонники». Теперь это мое пространство — надеюсь, тоже последнее? Да — отчасти я понимаю, почему ей было неуютно здесь, почему она уезжала в Переделкино.

Помню писательское собрание перед вселением ее сюда:

— Мы тут всю жизнь горбатимся и в коммуналках живем, а эта б... из Парижа — и сразу отдельную, да на Невском? — сиплый голос писательницы-пулеметчицы.

Отчасти нелюбовь к поэтессе отпечаталась здесь — бордово-чернильные, убийственные обои, встретившие ее от лица тех, кто ненавидел таких, как она. Теперь мне обживать это пространство — надеюсь, последнее. Обои, конечно, должны быть белыми, а мебель... обойдемся прежней — вот тут-то она как раз наконец и расцветет. Как жалко выброшенного деревянного сундука! Но что делать — жизнь проходит разные эпохи!

И вот я сижу в почти пустой комнате, в ней лишь самые любимые, самые важные предметы: мой просторный, резной, светло-желтый письменный стол, старинная тройка-диванчик и кресла, в углу — маленькое черное пианино — наследство деда-академика, который и не знал меня, разойдясь с бабушкой... память о почти незнакомом, но очень важном для меня человеке... и — все?

В наш небольшой, но светлый и фигурный, какой-то слегка итальянский дворик все глубже свешивает ногу яркое солнце. Небо над крышей ярко-синее. Тихо трещит машинка. Я счастлив.

ВОЛЬНЫЕ МЫСЛИ

Много лет они томились у меня в записных книжках — и вот, наконец, я решил отпустить их на волю.

Все проблемы возникают из-за ошибок. Если тебе вдруг начинает быть плохо и кажется, что все негодяи, — это значит лишь то, что ты неправильно поставил задачу.

Беда не в том, что тебя спросят и ты неправильно ответишь, а в том, что тебя вообще не спросят!

— Ну давай, поглядим в глаза друг другу! — долго пытались это сделать, но не смогли.

Пока мчался в гости с тортиком, по дороге сорвал этикетку и жадно сжевал.

Нес в портфеле монографию о Босхе — в метро запарился, снял с головы шапочку, бросил в портфель. Дома открываю — шапочки нет! Начинаю с горя разглядывать Босха — кривоногий распухший тип, который в картине Ада таранит лестницу — в моей шапочке! Отдай шапочку, негодяй!

Решил поднять свою семью на недосягаемую для себя высоту.

— Сы-ле-дующая сы-тан-ция На-валоч-ная! — лихо произносил он в микрофон.

Затхлый выдох портфеля.

Если он исчезнет — никто не хватится, как минимум, месяца два.

Стоит Белов и моей зубной щеткой чистит зубы Чернову!

Пришел насчет обмена, обмерил сантиметром дверь и вдруг густо покраснел.

«Знает любой дурак» — но я не дурак, и поэтому, видимо, этого не знаю.

— Что читаешь-то?

— Да тут — про одного влюбленного, который за одну ночь от любви поседел.

— Ну хочешь — и я за одну ночь от любви поседею?

— Не тот случай.

— Ну хочешь — полысею?

— Вот это ты можешь.

По правилам полагается предъявлять рукопись в трех экземплярах — но обычно и одного бывает много.

Единственное, не оставляющее в жизни следов — это среднее.

Кричал из больничного окна в газетный рупор.

Даже воротник его поседел от ужаса.

Подвижен, как ртуть, и так же ядовит.

Стал отнимать от нее куриную ножку — разыгралась безобразная сцена.

Сначала вообще денег не достали — потом достали, но слишком много.

Ну, съездишь на юг, ну, будешь полчаса после этого хорошо выглядеть — и что?

Все они, независимо от родства, ласково называли друг друга «Сяся» — и каждую субботу дрались в кровь.

— ...Сясь — ну чего ты лежишь? Ну прости, Сясь, прости!

Единственной приключение — еда.

— За чем стоишь-то?

— Да какая разница — все равно не хватит!

— Стеклянный пропуск взял?

Водитель автобуса высовывался из окошка и кричал: «Я трамвай! Я трамвай!»

— Похорошел, посвежел!

— Это от флюса.

Долго добивался разрешения на дополнительную площадь, добился, прикинул, во что это обойдется — стал добиваться запрещения.

На пыльной вывеске «Следственный отдел» пальцем выведено — «Ура»!

Троллейбус проглотил ее, как крокодил птичку.

Надеешься — будут выданы золотые кирпичи? Никогда не будет этого! Строй так!

Пойду займу у него сто рублей — чтобы он понял, что такое настоящая дружба!

— Я запутался!

— Так распутайся. Моральные изменения, в отличие от физических, могут произойти за долю секунды.

— Да — я негодяй! Негодяй! — бросал на себя в зеркало кокетливые взгляды.

— Опомнись! Ты же в холле!

— Я апел-лирую к твоему интел-лекту!

Просто так, из чисто богатырских соображений.

Весь день приводил врага в форму — мыл, причесывал, опохмелял.

То и дело ловил на ней мои взгляды.

В просьбе моей прошу отказать.

Перед уходом уже стал говорить, что именно такой коврик висел у него над колыбелькой — пришлось отдать.

В дикий шторм подошли к их полузатонувшему катеру — они попросили лишь кусочек проволоки — от всего прочего отказались наотрез.

Между тем уверенно вечерело...

— ...Я тоже согласна с этим! — от волнения даже забыл свой пол.

В лице кровь борется с молоком.

Трудно, что ли, обойти вокруг пальца, если человеку это приятно?

Скрасить ему чуток.

Вьюга помыла окна.

Давно уж надо было это потерять!

Во сне огромный хор пел: «Он слишком много захотел! Он слишком много захотел!»

— Почему хахали не выехали?

Гордо: «С томатом не ем!»

Энергичный, подтянутый, уши чуть оттопырены попутным ветром.

Крякнув, принял душ, потом, гикнув, выпил чашечку кофе.

Сперва соглашался играть только за миллион, потом, поддавшись на уговоры, согласился — за миллион без копейки, потом соглашался уже за стакан семечек — никто не брал.

Милиционер по рации: «Внимание, внимание! Купил расческу, следую домой!»

В свой дом имею право входить и воровато.

Очень горячий душ — потом очень холодный, потом снова горячий, потом снова холодный. Потом ненадолго повеситься — и все снимет, как рукой.

Вдруг увидели, что машинист выскочил из тепловоза и косит траву.

— Конечно — теперь я только чиновник!

Все почтительно слушали.

«Окоем» — это только за валюту.

Кооператив «Совесть».

Пальто для выхода, пальто для дома...

Наглая Аглая.

Не моего гигантского ума это дело!

Раньше хоть просто пил — а теперь еще начал собирать художественные альбомы.

Кокетливо поглядывал на девушку — но уронил вдруг копейку, пришлось искать.

Часть застенчивости сохранил, но исключительно уже для своих подлых целей!

Предупреждаю: гостей будет много, и все люди крайне неприятные!

До этого работала на фабрике кистеней.

Звание: «Генерал-художник».

Нас стремительно обогнал «Мерседес». Вот это жизнь!.. И вдруг у ближайших кустов резко затормозил, и водитель, расстегивая брюки, бросился в кусты.

Пока спал — моль скушала бровь.

Село «Вчерашние щи».

Навоз на стекле в метро.

Срывал с рукописей скрепки, как эполеты.

— Таких теперь нету!

— И слава богу!

За грустинку — отдельная плата.

Вернули рукопись с отпечатком подошвы.

Всего бабахнуто восемнадцать рублей.

Вагон заполнялся дымом, люди кашляли, задыхались... но на остановке никто не вышел — все поехали дальше.

И стал он... ну — цвета твоих джинсов!

— Нет уж — лучше твоих!

— Я там немножко накузьмил — извини.

— Но водка же — прозрачная, и стаканы — прозрачные! Никто и не увидит, что мы пьем!

— Когда будешь?

— ...Видимо, к вечеру.

— Значит — видимо или невидимо, но к вечеру будешь?

Что я сам говорю — еще частично понимаю, но что он — абсолютно нет.

Поехал в Москву — набраться ума, но все почему-то набились в мой номер и чего-то ждали от меня.

— Полбилета, пожалуйста.

— Нет, ты не будешь есть икру! — Нет, буду!— сам с собой подрался у холодильника.

— Кони-пони, эй!

Задание на день: спеть две-три песни... Сделано!

— Не понимаю, но одобряю.

— А я тебя потеряла!

— И правильно сделала.

— Да, отличная у тебя рубашка!

— Так что — подарить?.. Или тебе больше нравится быть несчастным?

Нет ключа. Ча-ча-ча!

Алка Голицына.

— Ну все — с десяти до одиннадцати я тебя жадно жду!

Ну, если дать ему машинку из чистого золота — тогда, может, и напечатает пару строк.

— Ну ты меня знаешь — что-то такое остроумное я им сказал!

— Это я вам говорю, как человек с двумя высшими образованиями человеку с одним.

— Вот, принес вам корку хлеба — запишите там у себя в мемуарах.

— Да, скучновато у вас в трамвае!

Выходя дал вагоновожатому пять рублей.

В ужасе отшатнулся от моего отражения в будке... А-а... Это не отражение. Стекла в будке нет.

В зависимости от того, за кого теперь выйдет замуж его жена, прошлая жизнь будет казаться или удачной, или неудачной.

Глаза не разбегаются, а наоборот — сбегаются!

— Ладно, — сказал дежурный ГАИ. — Руку мою положишь — отпущу!

Во — зуб даю, золотой!

Дед, а дед! Тет-а-тет?

Хор пел, удивленно пожимая плечами.

Рыл картошку — и заблудился в земле.

— А если не признает, что я хороший человек, я так ему будку начищу — век не забудет!

Въехали в улицу между домами, стало темно.

— Скажи там: приехал с Севера, жить негде, денег ни копейки — может, кто заинтересуется?

Единственное, что огорчает... забыл, что.

Отдавая долг, строго упрекал меня в чревоугодничестве и щегольстве.

Клубы выхлопного газа с клубами метели.

— Я чувствую себя прекрасно!

— Да? Но, может быть, в этом прекрасном есть какие-то оттенки — более прекрасно, менее прекрасно?

— Нет!

Имеется одна ма-а-а-а-а-аленькая промашка.

— Два «Кофе по-вахтерски»!

Так. Про отца пока не рассказывай. С твоим отцом мы окончательно запутаемся.

— Можно вас потрогать?

— ...В смысле?

— В смысле — идет ли дождь?

— Выступает хор пьяниц Усть-Елецкого района!

Визитер-бузотер.

— Ну, все! Чайку — и к станку!

Подошел к длинной очереди, демократично встал вторым.

Номер трамвая был почему-то обведен траурной рамкой. Даже не знаю, ехать ли?

Дал поносить рукава двум друзьям.

Побывал в ста семнадцати странах мира, включая несуществующие.

Футбольная команда «Вахтер» — с кобурами, в кованых сапогах.

«Сталин и Мао кушают нас!»

Оказалось, что в его квартиру надо лезть по какой-то узкой трубе.

Стоя в прихожей на четвереньках, дочитывал газету.

— Ладно, уж если я такой вредный — всем буду давать по 50 копеек.

Это юный Зефир пролетал

И твое полотенце украл.

Скоро Феб златоперстый придет

И еще что-нибудь украдет.

— Это ужасно, это ужасно... — повторял. Так долго повторял, что забыл: что ужасно-то?

Улица Носильщиков, дом 11.

Портной, хвастливо:

— Да такое только святые носят!

Замерзла в стеклянной будке вместе с цветами — все это стальным тросом стащили во двор.

— Напомните — я вам нахамила или нет?

Довели меня до слез и рукоприкладства.

— Ну что? Отведаем жути?

Академия убожеств.

— Да подожди ты со своими просторами!

Гардеробщик пришел, напевая: «По-кушали! По-кушали!»

Ошибка: Не ту уморил.

К сожалению, не могу с вами драться, потому что слишком шикарно одет.

— Немного белого безмолвия? — предложил официант.

— Да, я избалован, но исключительно самим собой.

— Скажи, только честно: ты к чертовой матери вхож?

— Дряблость ты ходячая!

Приказано: Прикоснуться к мечте!

...часть характеристики: «...в выпивке стремителен...»

Смелый писатель — это тот, кто смело говорит то, что и так давно всем известно.

Если в бухгалтерии нет денег — так что же там есть?

Честно шел по улице.

Вместо кофе с молоком принесли кофе с молотком.

Вдруг в дверях сарая показался человек во фраке: «Внутрь нельзя заходить!»

«Я это потому грешу, что сам давно уже не пишу».

Я, конечно, был убит, но виду не подал.

Плакал над икрой: «Тысячи загубленных жизней!»

— Работать! Работать! — стучал кулаком.

Вино в бокале морщилось.

— Будут выделены машины, чтобы привезти на собрание больных.

— Самое трудное будет — здоровых привести!

— ...и наброшусь я...

— Нет. Один раз — это много.

Беззубый компостер.

Выйдешь — проспект Маршала Устинова поражает своей суровой простотой.

— Я тут должен стремительно пойти в гору — поэтому покидаю вас.

Подростки долго бренчали под окнами — я распахнул окно и запел.

До счастья близко — всего 182 остановки.

— Ну ладно — отдайте мне должное, да я пойду.

Content

МУТНАЯ ПОЛЯНА

Чемодан с горохом

Жертвы рифрмы

Советская литература — мать гротеска

Как мы пережили застой

Как мы крепили дружбу народов

Два бойца

Заоблачные связи

Трубач

Стукач-романтик

Международный провал

Вам так не гулять!

От ужасов социализма к ужасам капитализма

Неудачная вербовка

Мой вклад в борьбу с тоталитаризмом

Подарки

Каменный гость

Крах карьеры

Тайна мастерства

ВЕК ТАКОЙ, КАКОЙ НАПИШЕШЬ

Помощь ниоткуда

Первый гонорар

Поколение победителей

«Состав земли не знает грязи...» (О книге Владимира Насущенко «Белый свет»)

Встреча с мастером

Кузнец своего несчастья

Свобода в разные времена

Наркоз

Некому взъерошить вихры

Главная улица

Сталинское ретро (О статье В. Топорова «Портрет штатного плакальщика»)

«Застоя я не заметил...»

Специфика кино

Цена популярности (Литературная ситуация 80-х)

Смерть Сергея Довлатова

Тающие льдины (Литературная ситуация 90-х)

Мистика для ленивых (Идеология середины 90-х)

Рай недалек

Луч тьмы в темном царстве (О писателе Долиняке)

Вампиры (Зимние заметки о летних впечатлениях)

Ковчег

Всем хорошим во мне я обязан книгам

И вырвал грешный мой язык

Русскому языку шел акцент

Балласт

Два Павла (Молодежь III тысячелетия)

Кстати, о премиях

Ленин в тумане

Литературные шампиньоны

Век такой, какой напишешь

Ты никого не обманешь

НА ТОМ БЕРЕГУ

Потерянная Америка

Миссионеры

Наши в Нью-Йорке: объятия будущего

Четвертое измерение

На том берегу

Город-сад

Счастливчик

ИСЧЕЗАЮЩИЙ ПЕТЕРБУРГ

Литературный Невский

Между прошлым и будущим

Почти Париж

Сеанс телепатии

Победа как национальная идея

Вася, допей пиво

Дети Юга

С ужасом и завистью

Исчезающий Петербург

ПРОПАДАТЬ, ТАК С МУЗОЙ

Свободное плавание (Петербургская фантазия)

1

2

3

4

Запомните нас такими

Единственное, что утешало

Пропадать, так с музой

ЛЮБОВЬ ПРОСТРАНСТВА

Сочиненное существование

ВОЛЬНЫЕ МЫСЛИ