Четвинд-Хейес Рональд

Элементал и другие рассказы

Элементал и другие рассказы

К столетию со дня рождения писателя

1919 — 2019

Элементал

— Рядом с вами сидит элементал, — сказала толстая женщина; которая носила чудовищное платье в цветочек и янтарные бусы.

Реджинальд Уоррен опустил газету, осмотрел пустые сидения по обе стороны от себя, тревожным взглядом окинул вагон, а потом укрылся за страницами «Ивнинг стандард».

— Он убийца, — настаивала толстуха.

Реджинальд нахмурился и постарался придумать какой-то разумный выход. Как отвязаться от сумасшедшей толстой женщины?

Потом он постарался отвлечься, занявшись делом секретаря компании, который надул фирму на тридцать тысяч фунтов. Но Реджинальд успел прочитать только первый абзац, когда газету резко дернули, и маленькая пирамида появилась прямо над рекламой «Восстановителя волос Томкинса». Реджинальд опустил газету, и ее тотчас же пронзил острый конец исключительно опасного дамского зонтика.

— Послушайте, мадам, — произнес разгневанный Реджинальд, — это уже чересчур.

— А я и впрямь думаю, что ты должен меня послушать, парень, — на толстуху его упрек, похоже, нисколько не подействовал. — Это действительно очень злобная особь — настоящий мерзавец, и он с каждой минутой становится все сильнее.

Реджинальд с надеждой посмотрел на кнопку вызова машиниста, но он с детских лет привык к мысли, что это занятное устройство лучше не трогать. Вдобавок старуха казалась совершенно безобидной. Она просто спятила.

— Ты в последнее время чувствовал слабость, упадок сил, нерешительность? — поинтересовалась толстуха. — Можешь не отвечать — я знаю, что чувствовал. Он кормится тобой. Они, знаешь ли, делают мерзкие, противные вещи. Надо сказать, убийц я раньше не видела. Сексуально одержимые да, алкоголики — очень часто... Но убийцы — они встречаются редко. В каком-то смысле тебе повезло.

— Что. — Реджинальд почувствовал, что нужно выразить какой-то интерес, хотя бы для того, чтобы ублажить старуху. — . что такое этот элем.

— Элементал? — Толстуха устроилась поудобнее с видом эксперта, готового открыть профессиональные тайны непрофессионалу. — В строгом смысле слова это дух воздуха, огня и воды, но страшная тварь, которая привязалась к себе — нечто, пойманное между планами бытия. Нечто вроде похоти, стремления к плотским радостям. Оно сосет — да, самое подходящее слово — сосет соки души. Ты меня понимаешь?

Реджинальд не смог дать ей осмысленный ответ он просто кивнул.

— Хорошо. — Старуха улыбнулась, потом порылась в сумочке и выудила оттуда очки. — Так, значит, у нас убийца. — Она надела очки и внимательно осмотрела пустое место слева от Реджинальда. — О да, готова поспорить, да. Крепко прицепился, боюсь. Его правая рука глубоко в твоем левом плече. ах. его не очень радует мое внимание. — Она потрясла кулаком. — Не смотри на меня, мерзкий маленький мусор, я тебе задам жару. Да, точно задам.

Она удивленно поджала губы, потом быстро сняла очки и убрала их в сумочку.

— Он в меня плюнул, — заявила толстуха.

— О, я очень сожалею. — Реджинальд почувствовал непреодолимое желание потереть левое плечо, и толстуха мрачно улыбнулась.

— Боюсь, что тебе его не оттереть, дорогой мой. За всю жизнь не ототрешь, верно говорю.

Поезд с ревом влетел на Хиллсайд-стейшн, и Реджинальд приветствовал остановку так, как окруженный краснокожими ковбой мог приветствовать появление американской кавалерии.

— Моя станция. — Он подхватил саквояж с багажной полки. — Спасибо вам большое.

— Подожди .

Толстуха порылась в сумочке.

— У меня где-то была одна.

Она перевернула сумку, высыпав все ее содержимое на сиденье.

— Нет, не беспокойтесь, — Реджинальд распахнул дверь, — мне уже нужно идти...

— Ага! — Она выудила помятую визитку. — Моя профессиональная карточка. «Мадам Орлофф, могущественная ясновидящая. Сеансы, частные встречи, хиромантия, гарантировано полное психическое обслуживание». Могу быстро позаботиться о твоей маленькой проблеме.

Реджинальд выхватил карточку из протянутой руки, захлопнул дверь и помчался к турникету. Мадам Орлофф быстро опустила окно и прокричала ему вслед:

— Особые скидки за пять сеансов, и очень большой подарок, настоящий хрустальный шар, если подпишешься на десять!

Сьюзан ждала его у входа на станцию; она была одета в бело-золотое платье с низким вырезом. Реджинальд мигом позабыл о толстухе, отбросил все мысли об элементалах в тот темный мир на задворках сознания, где им и надлежало оставаться, и окунулся в сияние холодной красоты Сьюзан. Кровь пела в венах, когда он целовал Сьюзан, и он хотел говорить красивые слова, но вместо этого произнес:

— В городе жарко.

— Бедняжка. — Она взяла его под руку, и они медленно пошли к машине. — Ты выглядишь усталым. Но не беспокойся, семь дней загородного безделья — то, что тебе нужно.

— Семь дней косить траву, подрезать изгороди, мотыжить землю и колоть дрова, — он рассмеялся, и голос его звучал молодо и беззаботно. — А что ты сегодня делала?

Она открыла дверь машины.

— Садись, я поведу. Делала? Мыла окна, выбивала ковры, проветривала постели — делала все, что нужно делать в коттедже, где никто не жил три месяца. Ты помнишь, что перед отъездом нужно было выключить газ и закрыть заднюю дверь?

Реджинальд тоже сел в машину и с довольным вздохом устроился поудобнее.

— Да, я еще отказался от молока и газет, включил сигнализацию и смыл в туалете.

— Хорошо.

Сьюзан выехала с парковки перед станцией, и машина легко покатилась под навесом деревьев, ветви которых смыкались над прямой дорогой. Реджинальд закрыл глаза, и редкие солнечные лучи скользили по его округлому, приятному лицу.

— Сегодня я высплюсь. Боже, я устал, вымотался, почти как...

Он умолк, открыл глаза, потом нахмурился.

— Почти как кто? — Сьюзан озабоченно посмотрела в его сторону. — Слушай, ты не думаешь, что тебе стоит повидать доктора? Я имею в виду, что похоже, будто ты измучился.

Он принужденно рассмеялся.

— Ерунда. Все дело в жаркой погоде и духоте в городе. Нет, дай мне три или четыре дня на свежем воздухе, сытные блюда три раза в день, приготовленные твоими нежными руками — и я буду готов ко всему.

— Я не готовлю сытно. Это скорее модные трапезы. Но честно говоря, ты выглядишь каким-то бледным. Я заставлю тебя побольше гулять.

Он улыбнулся.

— Заставлять меня не придется.

Машина выехала из-под зеленой завесы, и солнечный свет обрушился на них в полную мощь. Реджинальд открыл бардачок и достал солнечные очки. Он протянул очки Сьюзан, а другие надел сам.

— Нам нужно поставить затененное переднее стекло. Когда свет так бьет в лицо — это чертовски опасно.

Сьюзан переключила передачу.

— Не ругайся, дорогой. Это на тебя непохоже.

— Я не ругаюсь. Чертовски — вполне респектабельное слово в наши дни.

— Но оно звучит нехорошо, когда его произно - сишь ты. Ты все-таки не чертовский тип.

— О ! — Реджинальд сморщился и откинулся на спинку сиденья. Тут он снова услышал голос Сьюзан.

— Дорогой, не хочу к тебе придираться, но не криви так левое плечо. Так ты мне напоминаешь горбуна из Нотр-Дам.

Реджинальд вздрогнул, повернув голову, и слабый холодок коснулся его спины.

— Что?

Сьюзан радостно рассмеялась; в вечернем солнечном свете ее кожа приобретала оттенок золота и слоновой кости.

— Это заставит тебя сидеть прямо. «О человек, суетны дела твои».

Машина скользнула за поворот дороги, и перед ними возник коттедж — словно курица, высиживающая яйца, укрылась за аккуратно подстриженной живой изгородью. Сьюзен отворила входную дверь, и Мистер Хоукинс радостно залаял и запрыгал на задних лапах, прося, чтобы ему почесали за ушами.

— Тише, ты, чудовище, — Сьюзан потрепала пса по кудлатой голове и скрылась в кухне.

Реджинальд сказал: «Привет, малыш, как ты?» И Мистер Хоукинс начал вилять хвостом, но потом, пару раз осторожно принюхавшись, развернулся и помчался в гостиную.

— Кажется, Мистер Хоукинс от меня сбежал, — сказал Реджинальд, входя в кухню, где Сьюзан осматривала жаркое, извлеченное из духовки.

— Еще примерно минут пятнадцать, — сообщила она. — А что ты сказал?

— Говорю, кажется, Мистер Хоукинс меня бросил. Похоже, я как-то не так пахну или еще что- нибудь.

— Может, думает, что тебе надо принять ванну. Почему бы это и не сделать до обеда? Я достала широкие брюки и белую рубашку; ты почувствуешь себя гораздо лучше.

— Эй... — Реджинальд подобрался к Сьюзан поближе. — Ты намекаешь, что от меня воняет?

Сьюзан обернулась к нему; в глазах ее блестели озорные искры.

— Если твой лучший друг тебе не сказал, с чего же мне говорить?

Реджинальд стоял всего в двух футах от Сьюзан, его рука взметнулась над ее блестящим белым плечом, и он с притворным гневом провозгласил:

— Вот как ты говоришь с твоим господином и повелителем? Я готов уже.

Сьюзан поставила кастрюлю на газовую горелку, потом потянулась к стенному шкафу и достала две тарелки, которые находились в сушилке для посуды.

— Будь хорошим мальчиком и прими ванну.

— Хорошо, — поворачиваясь к двери, Реджинальд пожал плечами. — Я хорошенько поваляюсь в мыльной пене и сбрызну подмышки одеколоном.

— О, не надо! Это же больно!

Реджинальд недоуменно посмотрел на Сьюзан; она потирала правое плечо, ее лицо исказила гримаса боли.

— О чем ты говоришь?

— Не разыгрывай невинность. Ты прекрасно знаешь... ты меня ударил.

Он рассмеялся, вообразив, что это какая-то шутка, смысл которой разъяснится в нужное время.

— Не глупи, я тебя даже не трогал.

Сьюзан почти нелепо, гротескно вздрогнула, попытавшись потереть пострадавшее плечо:

— Слушай, нас здесь только двое, и я точно себя не била.

— Говорю же тебе, я и близко к тебе не подходил.

Сьюзан вернулась к плите, повернула регулятор газа, потом включила вытяжку.

— Это неважно, так что врать ни к чему.

Реджинальд сделал глубокий вдох и попытался заговорить спокойно:

— В последний раз повторяю, я тебя не бил. Меня не было рядом с тобой, и мне не нравится, когда меня называют лжецом.

Сьюзан притворилась, что занята; она открывала и закрывала дверцы кухонных шкафов, и на ее лице появились суровые морщины.

— Иди и прими ванну. Обед скоро будет готов.

Реджинальд вышел из кухни. В холле он едва не наткнулся на Мистера Хоукинса, который взвизгнул и умчался в гостиную.

Обед начался в атмосфере, которая пришлась бы по сердцу эскимосу; оттепель наступила, когда подали сладкое, а с кофе вернулось тепло.

— Дорогая, — прошептал Реджинальд, — поверь мне, пожалуйста, я не.

Сьюзан прервала его, широко улыбнувшись:

— Забудь. Если мужчина не может ударить свою жену, то кто же может?

— Но.

— Ни слова больше. Что мы будем делать после обеда? Посмотрим телевизор, почитаем или пойдем в кровать?

— Давай-ка отведем Мистера Хоукинса на прогулку, а потом недолго посмотрим шоу.

— Отлично, — Сьюзен начала убирать пустые кофейные приборы. — Я помою посуду, потом пойдем.

— Тебе помочь? — Реджинальд привстал.

— Нет, не надо, это испытание продлится не больше десяти минут. В любом случае ты всегда что-нибудь разбиваешь. Сиди в кресле и читай местный листок — там передовица о выращивании свиней.

— Ну, если ты настаиваешь...

Реджинальд встал из-за стола, потом опустился в кресло и после тщетной попытки проявить интерес к местным новостям отложил в сторону газету и закрыл глаза. Приглушенные звуки, которые доносились с кухни, его успокаивали — они подтверждали, что в его уютном маленьком мире все прекрасно. Они напоминали, что у него очаровательная, прелестная юная жена, хорошая работа, с которой он легко управляется, квартира в городе, коттедж за городом, деньги в банке. Он улыбнулся, и это дивное ощущение безопасности помогло ему погрузиться в тихие глубины сна.

Он проснулся мгновенно. Стук тарелок все еще доносился с кухни; издалека, с большой дороги, послышался слабый отзвук рева двигателя, который разнесся над полями, дремавшими под жарким вечерним солнцем. Мистер Хоукинс сидел под столом и смотрел на своего хозяина. Реджинальд моргнул, а потом, зевнув, проговорил:

— Что с тобой такое?

Обычно безмятежные, бархатисто-коричневые глаза животного налились яростью; все его тело напряглось; когда Реджинальд заговорил, пес обнажил клыки и зарычал.

— Что за чертовщина!

Реджинальд выпрямился, и Мистер Хоукинс мгновенно отскочил и укрылся за креслом, где и скорчился, рыча и не отводя испуганного взгляда от хозяина.

— Сьюзан! — позвал Реджинальд. — Что, черт побери, творится с этой собакой?

Сьюзан вышла из кухни, вытирая руки полотенцем; на ее лице отразилось недоумение:

— Насколько я знаю, ничего. А в чем дело?

— Взгляни на него. — Реджинальд указал на рычащего пса, которые спрятался еще глубже под кресло, так что виднелись только блестящие глаза и белые зубы. — Кто угодно подумает, что я — матушка Дракулы, которая разыскивает бутылочку для младенца. Тебе не приходило в голову, что у него бешенство, нет?

— Боже правый, нет. — Сьюзан нагнулась и нежно позвала: — Мистер Хоукинс, иди сюда, мальчик.

Мистер Хоукинс подбежал к ней, слабо виляя хвостом; он хныкал, когда Сьюзан гладила его по голове и теребила мягкую шерсть.

— Бедный малыш, это жара тебя так извела? Да? Хочешь хорошую прогулочку? А? Хорошую прогулочку?

Эта перспектива вызвала у Мистера Хоукинса признаки сильнейшего удовлетворения; он танцевал, выражая счастье и восторг.

— С ним все в порядке, — сказала Сьюзан, выпрямившись. — Должно быть, твое лицо его напугало.

— Он сам меня чуть до припадка не довел, — Реджинальд поднялся. — Он с самого моего приезда какой-то ненормальный. Может, все-таки надо его показать ветеринару.

— Ерунда, он в порядке, — Сьюзан вышла в холл, и пес потрусил за ней. — Думаю, все это из-за жары. Как ты думаешь, мне плащ одевать?

— Нет, иди как есть, будешь шокировать местных жителей. — Реджинальд усмехнулся, потом нахмурился, увидев шестидюймовый след на правом плече Сьюзан. — Но если подумать, возможно, тебе лучше все-таки куртку или что-нибудь еще надеть. Пока мы гуляем, может похолодать.

Сьюзан сняла с вешалки в холле тонкий сатиновый платок.

— Накину это. На улице ни ветерка, и я не удивлюсь, если до утра начнется шторм.

Мистер Хоукинс растянулся возле входной двери, и когда Реджинальд ее распахнул, пес зарычал и что есть духу вылетел на садовую дорожку и проскользнул в дыру в изгороди. Реджинальд мрачно улыбнулся, когда закрыл дверь и последовал за Сьюзан к воротам.

— Что-то беспокоит эту проклятую собаку.

Выйдя на дорогу, Сьюзан взяла Реджинальда за руку и они медленно пошли под синеватостальными небесами.

— Не глупи. Он просто играет. Все дело в жаре и возбуждении.

— Ага! — Реджинальд кивнул. — В таком случае понимаю, что он чувствует. Какое сочетание...

Они свернули с дороги, добрались до перелаза и двинулись дальше по густой летней траве, пока заходящее солнце окрашивало склоны далеких холмов в золотисто-коричневый цвет. Мистер Хоукинс радостно носился взад-вперед, обнюхивая кроличьи норы, приветствуя деревья, возвращаясь в те времена, когда его предки не признавали власти ни людей, ни иных зверей. Сьюзан вздохнула:

— О Боже, можно целую вечность провести, бродя по английским полям на закате.

— О ад, — ответил Реджинальд, — можно целую вечность провести в вагоне подземки в час пик.

Несколько минут они шли молча; Сьюзан поправила свой платок, а Реджинальд смотрел на нее, и небольшие морщины появились у него на лбу.

— Сьюзан, а если что-то по-настоящему...

— Что-то по-настоящему — это о чем?

Реджинальд покачал головой:

— Ничего. Забудь.

— Нет, скажи мне. Что ты хотел сказать?

— Это было неважно. — Он погладил Сьюзан по руке. — Просто случайная мысль.

Солнце уже село, когда они снова прошли по садовой дорожке, и полная луна заливала коттедж и окрестные лужайки, окрашивая кирпичные стены и милый маленький садик холодным серебристым цветом. Сьюзан тихо посмеивалась, а Реджинальд хмурился; он чувствовал себя усталым и напряженным.

— Дорогой, ты должен признать, что это было смешно. — Сьюзан вставила ключ в замочную скважину, отворила дверь и вошла в холл. — Эта маленькая девочка.

— Да, да, ты уже три раза повторяла, — буркнул Реджинальд, но его раздражение вызвало только новый взрыв смеха.

— Но. — Сьюзан вошла в гостиную и включила свет. — Но эта крошка на глазах у толпы накачавшихся пивом бездельников указала на тебя и сказала. — Сьюзан так развеселилась, что даже не могла говорить, только вытирала слезы. — . и сказала: «Уродливый дядька корчит мне рожи».

— Хорошо, — Реджинальд уставился на Мистера Хоукинса, следившего за ним из-под стола. — Хорошо, это было забавно. И давай об этом забудем, ладно?

— Но видел бы ты свое лицо. Я на мгновение подумала, что тебя вот-вот стошнит.

Реджинальд рухнул в кресло и рассеянно потер левое плечо.

— Скажи, уродливый дядька, хочешь еще что- нибудь выпить после того пива, а?

— Нет, и давай прекратим это.

— Ну что ты! — Сьюзан села на подлокотник его кресла. — Где твое чувство юмора? Она всего лишь маленькая девочка, и вдобавок очень слабая. Я хочу сказать, ты ведь на самом деле не корчил ей рожи, верно?

— Конечно, нет.

— И в чем тогда дело? Из- за чего ты злишься?

— Не знаю, — спокойно ответил Реджинальд. — Я в самом деле не знаю.

— Пойдем в постель, — прошептала Сьюзан. — И поспим несколько часов.

— Угу. — Реджинальд встал, а потом улыбнулся жене. Она обвила руку вокруг его шеи и склонила голову на плечо мужа.

— Ты самый красивый мужчина в целом мире, — сказала она.

Он кивнул.

— Полагаю, ты права.

Они оба смеялись, когда Реджинальд нес Сьюзан вверх по лестнице, а Мистер Хоукинс стоял в коридоре и провожал удаляющиеся фигуры хозяев беспокойным взглядом.

Занавески были раздвинуты, нежный лунный свет рассеивал тени, и супруги лежали рядом, молча ожидая наступления сна.

— Подумай обо всех кроликах, которые мирно спят в своих норах, — прошептала Сьюзан.

— Или подумай о том, как они пожирают капусту фермера Как-его-там, — пробормотал Реджинальд.

Сьюзан захихикала.

— Ты засыпаешь?

— Вроде как.

— А почему ты так захотел спать с правой стороны кровати?

— Какой дурацкий вопрос. — Реджинальд беспокойно зашевелился и отодвинулся подальше от жены. — Потому что это мужская привилегия, полагаю.

На минуту воцарилась блаженная тишина.

— Дорогой, если тебе так надо держать мою руку, не сжимай так крепко.

Ее голос донесся с той грани, где сон и сознание встречались и замирали в хрупком равновесии.

— Я не держу твою руку.

— Нет, дорогой, держишь, и ногтями в нее впиваешься.

— Перестань молоть чепуху и спи.

Внезапно ее тело резко дернулось, и протестующий возглас перешел в крик ужаса.

— Реджинальд, что ты делаешь? Нет...о Боже!

На секунду он решил, что жена шутит какую-то глупую шутку, что это всего лишь не очень тонкий намек, что она не хочет спать; но судорожные подергивания ее ног и прерывистые стоны заставили Реджинальда привстать и быстро включить свет. Когда свет лампы разогнал тьму, отбросив ее к стенам, Сьюзан сползла с кровати и стояла перед Реджинальдом, переводя дыхание, потирая горло и испуганно глядя на мужа. Реджинальд почувствовал слабый запах, нежный, насыщенный, похожий на аромат увядших цветов.

— В чем дело? — Он тоже встал, и Сьюзан прижалась к стене, качая головой.

— Держись от меня подальше!

— Что, черт побери.

Он двинулся к изножью кровати — и остановился, заметив, что выражение ужаса на лице Сьюзан стало еще заметнее. В этот момент истина проникла в его разум, но Реджинальд проигнорировал обретенное знание, сокрушив его своим недоверием — и прошептал:

— Ты же знаешь, я ничего плохого тебе не сделал.

Ее шепот эхом вторил его словам, как будто они оба оказались в неком запретном месте и опасались, что ужасный страж может услышать их голоса.

— Ты пытался меня задушить. Ужасные руки, ногти как настоящие когти, и кошмарная вонь, которую я до сих пор чувствую.

Он с трудом произнес следующую фразу:

— И это мог быть я ?

На ее лицо было страшно смотреть, и истина явилась снова, и отрицать ее становилось все сложнее.

— Тогда... кто же?

— Вернись в постель, — настаивал он. — Пожалуйста, я посижу в кресле. Я к тебе и близко не подойду, обещаю.

Прекрасные глаза по-прежнему следили за ним, когда Сьюзан покорно двинулась к кровати. Но едва рука Сьюзан коснулась подушки, женщина отпрянула.

— Запах. вонь. она по-прежнему здесь.

Они спустились по лестнице и уселись в гостиной подальше друг от друга, словно незнакомцы, которые никогда больше не встретятся, и его голос пересекал огромную пропасть, разделявшую их.

— В поезде я видел женщину. Она сказала, что она — медиум.

Сьюзан ждала следующих слов с таким видом, будто ей на серебряном блюде подносили живых ядовитых змей.

— Она сказала, что к моему левому плечу прицепился элементал. Якобы он кормится мной и становится сильнее с каждой минутой.

Сьюзан не шевельнулась и никак не показала, что она поняла или хотя бы услышала эти слова.

— Несколько часов назад, полагаю, мы только посмеялись бы над этой идеей. — Реджинальд смотрел на пустой камин — и создавалось впечатление, что он обращается к камину, а не к безмолвной юной женщине, которая сидела, сжимая ночную рубашку белыми пальцами. — Это казалось занятной шуткой, анекдотом, который неплохо рассказать друзьям за рюмочкой. Но теперь...

Они сидели в разных углах комнаты, пока не рассвело. Мистер Хоукинс, нашедший себе местечко в пустом холле, однажды взвыл, но хозяева никак на это не отреагировали.

Реджинальд нашел в кармане пиджака визитку и громко прочел надпись

МАДАМ ОРЛОФФ

Одаренная ясновидящая

15 Дизраэли-Роуд

Клэпхем, Лондон

Он набрал телефонный номер, указанный в нижней части карточки, и подождал. Потом в трубке послышался голос:

— Говорит мадам Орлофф, одаренная ясновидящая, специализация — послания извне.

Реджинальд откашлялся.

— Меня зовут Реджинальд Уоррен. Не уверен, что вы меня помните — мы вчера встретились в поезде.

— Да, конечно, помню. — Голос зазвучал иначе, гораздо радушнее. — Вы тот человек с мерзким маленьким Э. Полагаю, вы хотите, чтобы я вышвырнула кошмарного мерзавца.

— Ну. — Реджинальд понизил голос. —. прошлой ночью он пытался задушить мою жену.

— Что такое? Говорите громче, мой дорогой. Что он сделал?

— Пытался задушить мою жену, — повторил Реджинальд.

— Да, я ожидала чего-то подобного. Я говорила вам, что он — убийца. Так, постойте, мне надо разобраться. Дел у меня сегодня невпроворот — две сессии со стучащим столом и один полтергейст после обеда. И все-таки надо браться за дело. дайте- ка мне ваш адрес.

— Оук-коттедж, Готорн Лейн, Хиллсайд, Суррей.

— Отлично. — Бодрый голос повторил адрес слово в слово. — Буду у вас около трех. На вашем месте не стала бы много есть. Кажется, он набрал вес, если уж принялся за свои маленькие фокусы так скоро. Возможно, произойдет материализация, хотя на этой стадии я сомневаюсь... Его основная цель — проникнуть внутрь вас. Держитесь. Понимаете меня?

— Да, — Реджинальд сглотнул ком в горле. — Кажется, понимаю.

— Хорошо. Увидимся в три. Можно взять такси на станции.

— Нет, но я вас подвезу.

— Ни в коем разе. — В голосе послышался испуг. — Он скорее всего собьет вас с дороги, если узнает, что я приезжаю. Я найму машину — и добавьте стоимость к моему счету, конечно.

— Разумеется, — согласился Реджинальд, — все, что угодно.

Мадам Орлофф прибыла в пять минут четвертого. Она скрестила пальцы и помахала Мистеру Хо- укинсу, который благоразумно удрал и спрятался под лестницей.

— Бедный малыш, — вздохнула мадам. — Животные всегда чуют их первыми, знаете. Животные и некоторые маленькие дети. Теперь за дело.

Она достала очки и с интересом осмотрела Реджинальда.

— Ого, мы подросли. Да, точно, он высасывает старые спиритуальные флюиды так, как младенец сосет материнскую грудь. — Мадам Орлофф наклонилась вперед и принюхалась, словно здоровый бульдог в ожидании обеда. — И воняет тоже, правда?

— Как оно прицепилось ко мне? — спросил Реджинальд, в то время как Сьюзан изучала посетительницу с ужасом и любопытством. — Со мной же до вчерашнего дня все было в порядке.

— Были в подземке? — спросила Мадам Орлофф. Реджинальд кивнул.

— Так я и думала. В этой чертовой подземке в час пик их полно. Я однажды видела банковского клерка, к которому присосались сразу шестеро, как пиявки, и он подцепил еще двоих между Ча- ринг-Кросс и Лейчестер-Сквер. Меня, конечно, он не послушал.

Она обратила внимание на Сьюзан, которая съежилась, когда к ней приблизилась массивная фигура.

— Ты очень милая, дорогуша, и очень чувствительная, я боюсь. Тебе нужно поберечься, куколка, держаться подальше от животной пищи — и еще я на твоем месте носила бы при себе побольше чеснока. Они терпеть не могут чеснок и чистые помыслы. Думай о чистоте и о религии, дорогуша. Попробуй представить архиепископа Кентербер- рийского, принимающего ванну. А теперь... — Толстуха засучила рукава. — Посмотрим, удастся ли нам его прогнать. Присаживайся, парень. Нет, только не в мягкое кресло, а на стул с прямой и жесткой спинкой — то, что надо. Ангелочек мой, ты не закроешь занавески? От яркого света мне становится дурно.

Реджинальд уселся на обеденный стул; солнечный свет пробивался сквозь синие нейлоновые занавески, и комната казалась прохладной, мирной — в общем, казалась таким местом, где можно провести в тиши и покое много лет.

— Я боюсь. Не позволяй ей это делать.

— Тише, дорогая. — Мадам Орлофф покачала головой. — Нам нужно прогнать мерзавца, иначе он опять возьмет тебя за горло — это уж как пить дать.

Она прижала большие руки к голове Реджинальда и закрыла глаза.

— Я не буду повторять обычные формулы, так что не удивляйся тому, что я скажу. Я просто концентрируюсь — так мне легче собираться с силами,

Она начала трясти голову Реджинальда взад и вперед, высоким, писклявым голосом повторяя детскую песенку:

Черная тварь из глубин,

Ты убирайся скорее,

Врежу тебе посильнее,

Сильный удар хоть один.

Она дергалась, дрожала, и янтарные бусины тряслись, как кости в коробке, и раскачивая голову Реджинальда и сжимая его виски, толстуха издавала яростные вопли.

— Ах, не хочешь, ты, гнусный маленький мерзавец! Кусаться вздумал? Убирайся, убирайся, убирайся...

Убирайся, а иначе в морду дам,

Убирайся поскорее, а не то, Хорошенько ты получишь по задам, Твое рыло превратится в решето.

Больше не хнычь, разобьет паралич,

Ты не охотник, а глупая дичь.

Мадам Орлофф оторвала руки от головы Р ед- жинальда и повалилась в кресло; она довольно долго просидела так, протирая вспотевшее лицо большим красным платком.

— Надо сделать передышку, родные мои. Черт побери, я из-за него вспотела как свинья. Бывали у меня трудные случаи в свое время, но этот уж точно самый крепкий орешек. — Она сжала кулак и потрясла им, указывая в сторону Реджинальда. — Можешь пялиться на меня, как кот, который стянул бекон, но я с тобой расправлюсь. — Она обернулась к Сьюзан. — Принеси стакан воды, дорогуша.

Сьюзан выбежала из комнаты, и мадам Орлофф тряхнула головой.

— Тебе надо за ней присматривать. Она горячая штучка и притягивает их, как коровье дерьмо притягивает мух, если хочешь знать моем мнение. Она мягкая и уступчивая, и они проникают в нее легко, как нож в масло. Ты уже вернулась, дорогая? Не надо так носиться, а то с тобой удар случится.

Толстуха жадно отпила из стакана, который ей протянула Сьюзан, потом потерла руки.

— Да, от этой работы жажда пробуждается. Ну, как сказал епископ актрисе, устроим еще один дубль.

Она встала и снова ухватила голову Реджинальда с обеих сторон. На лице толстухи отразилась мрачная решимость.

— Теперь, дорогой мой, я хочу, чтобы ты мне помог. Напрягись. Да, это самое подходящее слово. Напрягись. Одержимость — это немного похоже на запор. Тебе нужно напрячься. Повторяй про себя «Старого Билла Бейли». Это очень помогает. Готов?

Реджинальд попытался кивнуть, но не смог этого сделать — уж слишком крепко его держала мадам. Он только пробормотал: «Да».

У плохих лошадок нет овса,

Крольчата горностаев не боятся.

(Напрягись — старый Билл Бейли)

Киска это вам не кот,

Только кто их разберет.

Голос мадам звучал все громче, она чала кричать, и большая синяя ваза, стоявшая на каминной полке, внезапно рухнула вниз и разбилась.

— Напрягись...старый Билл Бейли...давай, мы его поймали! Давай... давай... катай-валяй...

Из окна, из-за двери,

Как здесь бедно, посмотри,

Не скрипи зубами...

Кресло повалилось на пол, книги посыпались с полок, коврик взлетел с пола и обвился вокруг лампы, и холодный ветер взметнул занавески. Мадам Орлофф понизила голос, но он все еще звучал отчетливо и неожиданно грустно.

Одинокий странник в темной ночи,

Ты не останешься, ты помолчи.

Кровь и плоть друг другу нужны,

Мы живем только миг и друг другу важны. Улетай в бесконечность, в бездонную пасть, В вечном ничто обречен ты пропасть.

— Пожалуйста, прекратите! — Голос Сьюзан прорвался сквозь вой ветра, но торжествующий крик мадам Орлофф звучал гораздо громче.

— Тужься. тужься. Он выходит. Да, выходит легко — это легче, чем глаз из глазницы выдавить. Он борется за каждый дюйм, но старая Мамаша Перкинс слишком много их перевидала. Выходи, красавчик, выходи, вниз, в тот край, где черные горы сияют вековечным незатухающим пламенем, и белые черви ползут по искаженной земле, как будто обгладывая труп в жаркий полдень. Уходи. иди.

Холодный ветер стих, и теплый воздух снова заполнил комнату; повсюду лежали сброшенные со стен картины, упавшие книги, разбитая мебель. Уродливая трещина появилась на полированной поверхности стола. Сьюзан тихо плакала, Реджинальд побелел как мел и выглядел как человек, перенесший продолжительную болезнь. Мадам Ор- лофф встала, раздвинула занавески, потом с удовлетворенным видом осмотрелась по сторонам.

— Немного грязновато получилось, но, как кто- то сказал, нельзя же приготовить омлет, не разбив яиц. Боюсь, мои услуги довольно дороги, дружище. Я хочу пятьдесят фунтов за это дельце.

— Оно того стоит, — Реджинальд тоже поднялся; он еще нетвердо стоял на ногах. — Не могу вас поблагодарить как следует, мадам. Я чувствую себя

как...

— Как перышко, да? — просияла мадам Орлофф. — Огромная тяжесть упала с твоих плеч? Я понимаю, что это значит. Я вспоминаю чудного старикашку из Эпсома; к нему присосалась мерзость размером с целый дом. Мерзкая огромная тварь любила рисовый пудинг — и старику приходилось съедать по три штуки за один присест. Когда я изгнала эту штуку, старик скакал, как двухлетний малыш. Говорил, что парит как птица. Ну.

— Толстуха подхватила свою сумочку. — Нельзя заставлять шофера ждать — это будет вам стоить целое состояние.

Она ухватила Сьюзан за подбородок и подняла ее голову повыше; синие глаза налились слезами.

— Выше нос, дорогуша. Теперь все кончено. Тебе не о чем беспокоиться и не забивай этим свою милую маленькую головку.

— Может, останетесь на обед, — тихо сказала Сьюзан. — Мы не можем так просто вас отпустить.

— Спасибо за предложение, но в шесть у меня сеанс, так что оставляю вас здесь прибираться. Не стоит меня провожать. Я сама могу открыть и закрыть дверь.

У выхода мадам Орлофф обернулась:

— Советую держаться подальше от подземки в часы пик, мистер Уоррен. Это местечко — настоящая выгребная яма, там есть все, от надоедливых полтергейстов до вампиров-элементалов. Увидимся.

Входная дверь захлопнулась, и Реджинальд сжал Сьюзан в объятиях; он гладил ее дрожащие плечи и шептал:

— Все, все, теперь все кончилось. Все уже кончилось.

Они сидели в сумерках — моложе юности и старше времени; они радовались и превозносили друг друга.

— Ты чудо, — сказала она.

— Правда, — кивнул он.

— И вдобавок чудовищно тщеславен.

— Это самоуверенность, — поправил он. — Слабые тщеславны, сильные самоуверенны.

— А я какая?

— Белая и золотая с оттенками розового.

— Мне это нравится. — Она прижалась к нему, а Мистер Хоукинс мирно задремал на коврике у очага.

И тогда...

— Что такое?

Она вскочила. Ожидание порождало страх, готовый проникнуть в ее глаза.

— Ничего. — Он потянул ее обратно. — Просто нервы. Теперь все кончилось.

— Мне показалось, что я слышу чей-то стук.

Мистер Хоукинс заскулил во сне, и где-то наверху затрещала половица.

— Дерево сжимается, — успокоил он жену. — Температура падает, вот доски и сжимаются. Не давай воли воображению.

— Реджинальд. — Она устремила взгляд к потолку. — Мадам Орлофф. она оторвала это от тебя, и я ей благодарна, но. представь.

Затрещала другая половица, и хлопнула дверь, ведущая в спальню.

— Представь. что оно. все еще здесь.

Он собирался сказать: «Ерунда!», посмеяться над ее страхами, но Мистер Хоукинс вскочил, шерсть у него вздыбилась, и он яростно зарычал, не отводя взгляда от закрытой двери. Тяжелые шаги доносились с лестницы, они то приближались, то удалялись, и лампа на потолке тряслась, как будто продолжая прерванный танец. Сьюзан вскрикнула, прежде чем погрузиться в блаженное забвение, и шаги мгновенно прекратились, их сменила угрожающая тишина.

Реджинальд уложил Сьюзан на софу и на цыпочках подобрался к двери. Когда он распахнул дверь, волна ужасно пахнущего холодного воздуха заставила его перевести дыхания. Затем отчаяние вызвало у него прилив смелости, и он вышел в холл и двинулся по скрытой мрачными тенями лестнице.

Оно спускалось. Черный пузырь по форме смутно напоминал человеческую фигуру, но лицо было настоящим — оно светилось зеленью, глаза были красными, над ними виднелись взъерошенные черные волосы. Существо усмехалось, и от поступи незримых ног ступени лестницы содрогались. Реджинальд сознавал только одно: он должен бороться. И он подхватил маленький столик и швырнул его прямо в надвигающуюся фигуру. В тот же миг нечто — некая невидимая сила — отшвырнуло его назад, к входной двери, и он упал на коврик у двери, не в силах пошевелиться. Тварь медленно спускалась по лестнице, и на одну кошмарную секунду красные глаза уставились на распростертого человека; потом Тварь направилась в гостиную. Дверь захлопнулась, и Мистер Хоукинс взвыл — лишь один раз.

Проходили минуты, и Реджинальд пытался пошевелиться, но ноги отказывались ему служить. Кроме того, в нижней части его спины ощущалась тупая боль, и он подумал, не сломан ли позвоночник. Наконец дверь в гостиную отворилась, петли протестующе заскрипели, как будто не желая нести ответственность за то, что могло выйти из комнаты. Сьюзан на негнущихся ногах выбралась в холл; лицо ее было белым-бело, одежда порвана, но на губах застыла торжествующая улыбка, и Реджинальд громко вздохнул, чувствуя несказанное облегчение.

— Дорогая, хвала небесам, ты в безопасности. Не волнуйся — оно отбросило меня к двери, но я думаю, что просто что-то растянул. Дай мне руку, и мы выберемся отсюда.

Она подошла ближе, по-прежнему гротескно передвигая негнущиеся ноги. Ее голова склонилась набок, и в первый раз он увидел ее глаза. Они были безумны...безумны...безумны... Ее рот открылся, и оттуда вырвались странные, резкие, прерывистые звуки:

— Жизнь. жизнь. жизнь. плоть. плоть.плоть. кровь.

— Сьюзан! — выкрикнул Реджинальд; он попытался встать, но повалился на пол, когда взрыв боли пронзил его спину; он мог только в тупом страхе смотреть, как она неловко шевелит левой ногой и начинает ковылять к разбитому столику, лежащему у подножия лестницы. Она с огромным трудом нагнулась и подняла резную ножку орехового дерева и с еще большим трудом выпрямилась; но она крепка держала ножку стола в правой руке, и гримаса на ее лице явно выражала удовольствие.

— Ты не давал. мне. жить, — произнес резкий голос. — Ты не давал. мне. жить.

Она, если так можно было называть тварь, стоявшую над Реджинальдом, посмотрела вниз налитыми кровью глазами; то был ужас из белого золота, и Реджинальд все равно хотел обнять ее, стереть гротескные гримасы с ее полных губ, прошептать о великой любви, прикрыть эти кошмарные глаза нежными пальцами. Потом резная ножка стола обрушилась вниз и вонзилась глубоко в его череп, и мир взорвался, и он рухнул в пучину вечности.

Тогда Тварь, которая некогда была Сьюзан, вышла из дома, в вечерний золотистый свет заходящего солнца. Тварь вдыхала холодный воздух, потому что на западе собирались штормовые облака, и вскорости должен был начаться дождь.

Она на негнущихся ногах пошла по садовой дорожке, а потом дальше — на шоссе. Еще нужно было совершить очень много убийств...

Время сеять и время

Артур Купер убил жену во вторник утром и похоронил поздно вечером в среду.

... и на то было две причины. Первая: он убил впервые, и вторая: ему требовалось время, чтобы выкопать могилу.

Он выбирал место чрезвычайно тщательно; было необходимо, чтобы могила была сухой, на нее падал свет раннего утра, и она была защищена от восточного ветра. Потому что Артур хотел посадить над Агатой герань, и по опыту знал, что это ценное растение довольно привередливо по части того, в какую сторону поднимать стебли.

Проблемы начались на глубине двух футов. Артур достиг мелового слоя, и ему потребовалось восемь часов усердной работы, чтобы сделать могилу приличной и безопасной. В это время причина непривычной и непосильной работы лежала на кровати — лицом вниз с открытым ртом.

Конечно, у Артура был мотив убить Агату. Он ее не любил. На самом деле, он никогда ее не любил, но на раннем этапе их знакомства он по уши влюбился в ее деньги. Но, увы, это была безответная страсть, ибо направляемый Агатой золотой поток не достигал жаждущих рук Артура, и вместо того чтобы жать, ему приходилось сеять.

«Муж должен содержать жену».

Так она любила говорить, а однажды с юмором заметила: «То, что твое — мое, а то, что мое — это только мое», и Артур направился к садовому сараю, где любовно ласкал острое лезвие кирки- мотыги.

Так, обманом, как он считал, лишенный своих законных денег, Артур оказался единственным обладателем стокилограммового женского тела — с требованиями супружеских обязанностей. Рассеялся сон о домохозяйке средних лет, которая выписывает крупный ежемесячный чек и спит удовлетворенным сном в отдельной спальне.

— Как насчет сегодня? У меня разыгралась фантазия.

Худощавый тридцатилетний посмотрел на тучную пятидесятипятилетнюю и содрогнулся.

— Тебе уже не следует думать об этом... — пробормотал он.

Агата нашла это замечание чрезвычайно забавным. Она взревела от смеха; три ее подбородка затряслись, огромные груди заколыхались, и гигантские ноги закачались как чудовищные стволы деревьев, когда она попыталась унять веселье.

— Не следует? Да я только вошла во вкус. Я в любой день могла сломать тебе хребет.

Артур подумал, что это вполне возможно.

— Ты бы хотел меня отшлепать?

Ему стало дурно.

— Или сыграть в прятки между моими буферами?

Так что, совершенно ясно, ей пришлось умереть. Она умерла. Артур задушил ее шнуром для штор, и Агата выражала свое необоснованное отношение до самого конца. Ей понадобилось пятнадцать минут, чтобы умереть, и Артур был выжат как лимон, прежде чем жизнь покинула тело Агаты.

Он похоронил ее при лунном свете.

Это была непростая задача. Агата была слишком тяжелой, поэтому пришлось ее тащить, и он совершенно выбился из сил. Гравитация помогала. Толчок скинул ее с кровати, и она плюхнулась на пол с противным хлюпающим звуком. К счастью, она упала на прикроватный коврик, который послужил санками, поэтому он смог дотащить Агату до окна. Выбросить ее из окна было сложнее. Она застряла, и хотя Артур навалился спиной на широкие ягодицы и толкал, пока его лицо не приобрело занятный фиолетовый оттенок, Агата не сдвинулась с места. Наконец, вспомнив армейскую поговорку: «Пот спасает жизни, мозг спасает и то, и другое», он взял лопату и с помощью рычага, освобождая крошечный кусочек за раз, наконец с удовлетворением увидел, как Агата соскользнула с подоконника и услышал мягкий стук, когда она приземлилась на садовую тропинку.

Агата и при жизни не представляла собой особенно приятное зрелище, а после смерти ее внешность стала ужасающей. После падения из окна ее лицо стало кривобоким; нос расплющился, язык вывалился, один глаз вывалился из глазницы и рука — правая — была сжата, будто даже сейчас Агата обдумывала месть.

Артур приказал желудку сдерживаться и задумался, как доставить свою худшую половину к ее — как он надеялся — последнему месту упокоения. Тащить ее по садовой тропинке он не мог, нести её было совершенно немыслимо; потом на помощь снова пришел интеллект. Тачка.

Это была штуковина из оцинкованного железа с отличным надутым колесом с красными спицами. Тачка была большой, можно даже сказать просторной, и могла вместить Агату до тех пор, пока ее ноги будут вести себя прилично. Проблема в одном: как он ее туда засунет?

Помог домкрат. Гладильная доска послужила рычагом, и скорее она была взгромождена на тачку, огромные ноги были вытянуты, гротескная голова откинулась назад, и Артур, стоя между ручек, был вынужден смотреть на кошмарное лицо с высунутым языком и дергающимся на каждом шагу глазом. Снова и снова сжатый кулак ударялся о землю, и, мимоходом, даже уничтожил один из его призовых георгинов — в акте вандализма, который ожесточил его сердце. Он молча и бесцеремонно свалил ее в могилу, хотя раньше думал сказать несколько подходящих слов. Не похоронную службу, но что-то короткое, например: «Теперь мне будет намного, намного лучше», или: «Спи, спи и никогда не просыпайся», потому что у Артура была поэтическая жилка и он был начитан — качества, которые Агата никогда не ценила.

Она упала в могилу лицом вниз, и Артур, не теряя времени, засыпал это отвратительное лицо с нахально высунутым языком и блуждающим глазным яблоком. Меловая почва, которую было так трудно капать, очень легко летела обратно, и вскоре яма была засыпана, земля прибита лопатой, потом выровнена граблями так, что шестифутовый клочок земли походил на остальной ухоженный сад. Потом Артур заботливо посадил молодую герань, утомился и пошел спать.

Хорошо известен факт, что убийство, как хороший ужин, должно быть идеально спланировано. Артур его совершенно не планировал. Он, так сказать, съел обед, а потом приступил к составлению меню. Когда лучи раннего утреннего солнца проникли в открытое окно, Артур проснулся и осознал ноющее беспокойство, запутанную проблему, которую его спящий мозг перерабатывал ночью. Ему потребовалось несколько минут, чтобы осознать, в чем заключается эта проблема.

Как он объяснит исчезновение Агаты? Сто килограммов тела активной женщины не могут так просто пропасть, особенно учитывая, что она всегда считала обязательным вести себя противно или бесцеремонно. Спокойные, воспитанные люди быстро забываются; шумные, грубые люди оставляют глубокий след на своем пути, след обиды, который, если он резко обрывается, быстро порождает знак вопроса. Но нужно было решить еще более ужасную проблему. Как Артур завладеет всеми ее прекрасными деньгами?

Если бы только Агата знала, что умрет подобающей смертью, все было бы хорошо. Завещание, которое Артур помогал составлять, переадресовывало золотой ручей в его пустынный уголок, но без законного свидетельства о смерти это был просто интересный документ, лишенный реального потенциала.

После длительного обдумывания и полного уничтожения вареного яйца (потому что Артур не позволял делу мешать завтраку) один факт стал совершенно ясен. С Агатой должен был произойти смертельный несчастный случай.

— Я должен сбросить ее со скалы.

Он сказал это вслух, потом оглянулся с некоторым беспокойством, потому что не зря же говорят, что и у стен есть уши? Он поиграл с идеей выкопать Агату и перевезти на побережье, где она сделает решающий проблему прыжок со скалы. Но перспектива двадцатимильного путешествия с кривобоким и уже испачканным землей лицом была выше возможностей его нервов и желудка, поэтому он отказался от этого плана в пользу чего-то более практического.

Почему бы не подогнать машину к вершине высокой скалы, оставить несколько клочков одежды вокруг и поверить, что власти придут к правильному заключению?

Но подождите. Не понадеются ли они найти тело? Или по крайней мере его часть?

«Я должен был оттяпать ей руку или что-то другое» — печально подумал он, как всегда с опозданием. Он снова представил, как копает, рубит... Но перспектива везти на побережье в тачке часть Агаты была не более заманчивой, чем перевозка целой Агаты. Потом темноту его отчаяния озарила блестящая идея. Почему бы не оставить машину у того места, где потоки впадают в море? Он, кажется, помнил, как подобное случилось в Чалмуте, в десяти милях от Бичи-Хед[1]

Он бросил ворох одежды Агаты в чемодан и через час начал свое длинное путешествие.

Штормовой ветер со скоростью тридцать миль в час бушевал на вершине скалы, и Артуру пришлось лечь на живот, чтобы увидеть бурлящее море внизу. Сцена была стоящей. Волны обрушивались на камни; они подпрыгивали и кружились самым удовлетворительным образом. Идеальное место, чтобы избавиться от тела. Артур отполз обратно к машине, вытащил чемодан Агаты и приготовился складывать одежду в аккуратную стопочку, надеясь создать впечатление, что она разделась, прежде чем вниз головой броситься в бурлящий котел внизу. Он смутно помнил, что это обычное поведение для самоубийства в воде. Но он не принял в расчет ветер. С победным криком ветер подхватил одежду Агаты, а именно: три блузки, два платья в цветочек, шесть огромных бюстгальтеров, четверо нейлоновых трусов и розовый корсет, и, подняв их высоко в воздух, отнес их в южном направлении, не ослабляя объятий, пока они не рассеялись по всему французскому побережью. Тем не менее, Артур не остался с пустыми руками. Он сумел схватить пару французских панталон в оборочках — предмет нижнего белья, которым Агата премного гордилась. Решив, что пара панталон в руке лучше, чем весь гардероб на ветру, он придавил их большим камнем, потом, осознавая, что в его генеральном плане больше дыр чем в сите, ушел.

Он прошел десять миль, незаметно запрыгнул на ранний пригородный поезд, и восемь часов спустя отпер переднюю дверь, поднялся, спотыкаясь, по лестнице, и рухнул, полностью одетый, на кровать.

Последние тридцать шесть часов были очень напряженными.

— Не волнуйтесь, сэр , — сказал сержант в участке, — не волнуйтесь.

— Но я волнуюсь, — заявил Артур в третий раз. — Она давным-давно должна была вернуться. Где она может быть?

— О ... — сержант покачал головой. — С женщинами никогда не знаешь, сэр. Однажды моя миссис пропала на весь день. Оказалось, она застряла в Туннеле Любви на ярмарке в Баттерси[2]

— Уверен, что ее там нет, — сказал Артур с большой искренностью.

— Ну, сэр, — сержант делал все возможное, чтобы его успокоить, — не удивляйтесь, если найдете вашу леди за готовкой ужина, когда вернетесь домой.

Артур содрогнулся.

Два джентльмена в дождевиках зашли на следующее утро, и хотя Артур ожидал их визита, он чуть не упал в обморок, когда увидел, как они идут по садовой дорожке. Они были очень вежливыми.

— Доброе утро, сэр , — старший , с уставшими голубыми глазами и мрачной улыбкой, поднял шляпу. — Вы мистер Купер?

— Да. — Артур сглотнул. — В чем дело?

— Мы можем войти, мистер Купер?

Вскоре они сидели в гостиной, и старший мужчина положил шляпу на пол. Он несколько раз смотрел на нее, словно боясь, что она убежит. Тишина становилась мучительной, когда он наконец прервал ее.

— Вы сообщали о пропаже человека?

— Да, — кивнул Артур, — моей жены .

— Хорошо. — Мужчина прочистил горло. — Я инспектор Шарп... это сержант Холлидей.

Артур издал звук, который можно было перевести как: «Как поживаете?», и мужчины фыркнули.

— Регистрационный номер вашей машин VGU 165 ?

Артур решил сказать «Ох», потом напряг мозги в поисках чего-то более подходящего, и сумел выдавить только: «О боже».

— Мы хотели ли бы, чтобы вы проехали в участок. — Сержант Холлидей, очевидно, думал, что он должен выразить больше интереса. — Для опознания.

— Тела? — Выдохнул Артур?

— Нет, сэр. Нескольких предметов женского белья. Это единственное, что мы обнаружили.

— Понимаете, сэр, быстрое течение, — сказал инспектор Шарп. — Если бедная леди столкнулась с. несчастным случаем, то она уже в море. Но мы должны надеяться на лучшее. Она была. подавлена или что-то в этом роде?

Артур не мог представить подавленную Агату, и так как в глубине души он был правдивым человеком, он сказал «нет», прежде чем осознал это. Казалось, инспектор огорчился и почесал голову.

— У нас есть теория, но пока я бы не хотел раскрывать ее, если вы не против, сэр. Конечно, будет расследование, и мы будем признательны, если вы сможете присутствовать.

Артур сказал:

— Конечно. — И добавилд: — Не хотите ли чашечку чая?

Инспектор и сержант ответили утвердительно, Артур приготовил им по чашке чая, и они все подкрепились, прежде чем он поехал в полицейский участок, чтобы опознать панталоны Агаты.

Так как тело не было найдено, расследование было коротким.

— Инспектор, — сказал коронер, смотря над очками, — что, по вашему мнению (основанному, конечно, на большом опыте в таких делах) случилось на вершине той скалы?

— Ну, сэр, — ответил инспектор, расправляя плечи и принимая вид эксперта, выступающего перед непрофессионалами, — как мне кажется, бедная леди почувствовала срочный зов природы; такой срочный, фактически, что действовать — прошу прощения суда — нужно было здесь и сейчас. Сняв предмет одежды, который впоследствии был найден, она выбрала место, где ветер дул с моря, и ее сдуло, или она сама упала в море.

Коронер печально покачал головой.

— Уверен, это несчастное, если не сказать трагичное, дело послужит предупреждением тем, кто пожелает предпринять похожие действия. Думаю, я могу прибавить только одно: лучше немного задержаться в этом мире, чем слишком рано отправиться в следующий.

Затем он выразил глубокое сочувствие скорбящему и горюющему мужу и назвал смерть несчастным случаем.

Когда Артур вернулся домой, он станцевал радостный танец, прежде чем помчаться по садовой тропинке, чтобы ознакомить Агату с хорошими новостями.

— Старая жирная кикимора, — он бы пнул могилу, если бы не герань. — Жирная, глупая, старая корова... жалкая... проклятая женщина-Скрудж... убирайся в ад. и оставайся там. ты сгниешь. сгниешь. я найду кого-то высшего класса. маленького размера. вот увидишь.

Герань кивала красными головками, и незабудки смотрели на полуденное солнце синими, невинными лицами, в то время как толстый земляной червь зарывался в черную почву в вечных поисках питания. На следующий день Артур начал поиски замены.

Он нашел ее в прибрежном кафе. У нее были все удовлетворительные свойства, включая жизненно важные параметры, которые, по оценке Артура, равнялись 36-24-36[3].

Также у нее был лицо цвета клубники со сливками, от которого у Артура текли слюнки, и каскад золотистых волос, которые ласкали белые плечи, которые она решительно оставила открытыми. Артур, со смелостью, естественной для мужчины, только что получившего четверть миллиона фунтов, сел напротив этого видения и улыбнулся. «Замена» просияла. Артур испробовал прямой подход.

— Как вам?

Он указал на открытую дверь. Новый, спортивный «Мерседес» сверкал ярко-красным цветом на солнце.

— Ваш? — спросила «замена» голосом, который звенел сладко, как хорошо смазанный кассовый аппарат.

— Только что из салона.

«Замена» сказала:

— Оу.

Ее звали Кловер Брайант, и она дала Артуру понять, что ее единственным желанием было жить в тихой, удобной обстановке, где она бы могла развить свой духовный потенциал. Артур заявил, что он тоже обращает огромное внимание на свое духовное благополучие, и как здорово, что они встретились.

Она сказала:

— Надеюсь, вы довольно состоятельны, с такой машиной и всем остальным.

Артур вскользь упомянул цифру больше двухсот пятидесяти тысяч, и Кловер согласилась, что с такой суммой можно достичь высокого духовного развития.

Они поженились три недели спустя и провели медовый месяц на Коста-Брава, остановившись в отеле, отличительной чертой которого была рыба и дешевые ужины, и чай с козьим молоком имел волнующий чужеземный привкус.

Вскоре они вернулись в отдельный коттедж, и Кловер наморщила свой потрясающий маленький носик.

— Очень маленький. То есть, мало места, чтобы развернуть потенциал. Думаю, застройщик даст тебе за него хорошую цену. Весь этот сад... Построить здесь жилой дом с подземной парковкой.

Артур вздрогнул.

— И с маленьким домом у нас найдется на что потратить деньги. Например, то ожерелье, которое ты хотела, и вся та одежда.

Кловер, поразмыслив, решила, что загородный коттедж, возможно, именно то место, которое расширит ее ауру, потому что она, в конце концов, простая девчонка, которая может носить бриллиантовое ожерелье в деревенской округе.

Жизнь стала эротическим сном.

— Ты хочешь..? — спрашивала она.

Артур отвечал «да».

Она смотрела на него, потом на свою идеальную грудь.

— Может быть. — застенчиво предлагала она.

— Это поможет скоротать время, — соглашался Артур и благословлял инициативу, которая помогла ему заменить скучную жизнь на жизнь почти бесконечного блаженства.

За это время герань на могиле Агаты стала красивым, высоким растением. Ее красные лепестки мерцали, демонстрируя крепкое здоровье, ее грубые стебли напоминали прочные побеги зеленой лакрицы, а листья -широко раскинувшиеся руки, жаждущие солнца и дождя. Незабудки тоже не ленились. Теперь они разрослись намного шире первоначального участка. Каждое маленькое растение объединяло силы с соседними и даже посылало разведчиков в глубокий тыл, где царственная герань качала алыми головками над сырой землей.

Артур, когда пресыщение дарило ему время для мирских дел, брал мотыгу и рыхлил землю, выпалывал редкие сорняки и радовался своему неутихающему чувству благополучия.

Счастье — форма безумия, причиняющая страдание редким людям, и то ненадолго. Артур пребывал в состоянии экстаза почти два месяца, когда обнаружил белый росток, застенчиво жавшийся среди авангарда незабудок. Он уже давно должен был обрести прежнее здравомыслие.

Росток был едва виден. Просто белое пятно; крохотное, с оттенком желтого, блестяще с одной стороны — он был мягким на ощупь и легко гнулся. Артур встал на колени и осмотрел этот феномен с возрастающим интересом. Что это такое? Проросший картофель? Маловероятно — он никогда не сажал овощи рядом с клумбами. Он взрыхлил землю, убрал ее, чтобы открыть примерно дюйм странного ростка.

Нежный ветерок взъерошил его волосы, земляной червь вылез из рыхлой земли, и из дома раздался зовущий голос Кловер.

— Артур, дорогой... где ты?

Где-то глубоко в темных глубинах мозга Артура закричал маленький мужчина. Он снова и снова повторял одни и те же слова: «Это не растение. Это палец».

Сомнений быть не могло. Агата прорастала.

Кловер выглядела особенно очаровательно в легком летнем платье с низким вырезом на спине, когда подошла к Артуру сзади десять минут спустя.

— Ты выглядишь забавно, — сказала она.

Артур не позаботился ответить, только продолжал бить землю тяпкой, не обращая внимания на фатальные последствия, которые имели его действия для призовой герани. Вскоре Кловер немного забеспокоилась и рискнула дотронуться до руки мужа. Он тут же выронил тяпку и развернулся, его лицо побелело, и глаза расширились от ужаса.

— Уйди... не трогай меня.

— Артур, что случилось?

Ее простой разум почувствовал его страх и начал поиски рационального объяснения.

— Ты увидел в саду что-то страшное?

Он смог только кивнуть.

— Червя? Отвратительного, длинного, извивающегося червя?

Артур покачал головой. Он все еще не мог обрести дар речи.

Кловер ахнула.

— Змею?

Она приняла молчание Артура за согласие и обняла его, представляя длинную шипящую рептилию, скользящую в герани, вооруженную клыками и безграничным запасом яда.

— Ты убил ее? — прошептала она.

— Я ударил ее тяпкой, — Артур наконец обрел голос. — Бил и бил ее.

— И ты похоронил ее? — спросила Кловер.

— Да, — кивнул он. — Глубоко. Она не сможет вылезти. Я стер ее в порошок.

— Ты храбрый, — восхищенно сказала Кловер, — я бы убежала.

— Бежать нет смысла, — Артур убрал ее руки и озабоченно посмотрел на разрушенную клумбу. — С тем, что похоронено, нужно жить.

Он сделал все возможное, чтобы забыть — и отчаянно искал объяснение. Все феномены можно объяснить, если хорошенько подумать. Должно быть, палец оторвался. Он, кажется, помнил, что черви зарывали целые города, и поэтому вполне возможно, что они могли отделить один палец и вроде как. поднять его. Нужно надеяться, что совершив этот чудовищный подвиг, они — черви — успокоятся и оставят останки Агаты под землей.

Он решил сделать что-нибудь радикальное.

Он выкорчевал всю герань и на ее место посадил капусту. Капуста была красивой и твердой, пускала глубокие корни, отращивала большие зеленые кочаны и скрывала черную землю. Только Артур был не уверен, что сможет ее есть.

Проблема заключалась в том, что капусте, конечно, требовалось время, чтобы вырасти, и голая земля, украшенная двумя рядами саженцев, выглядела угрожающе. В нескольких местах она вздымалась, и хотя тяпка вскоре выровняла землю, воображение не давало ему покоя. Что если что-то продолжало подниматься? Он заставил себя опустить тяпку глубже под землю. Сопротивления не было. Он тыкал в рыхлую землю, как домохозяйка в варящуюся картошку. Насколько он мог судить, ничего не поднималось. Он решил забыть и даже, возможно, простить Агату за ее последнее прегрешение. В конце концов, что такое палец? Блуждающий перст. Плутающий указатель. Просто частичка. Если подумать, чертова штука, скорее всего отделилась, когда он запихивал ее в яму. Он вернулся к Кловер с легким сердцем.

Вчера превратилось в завтра со скоростью скоростного поезда, входящего в туннель Сон — день — Кловер — сон. Дни становились неделями; осень маячила на горизонте, лето начало угасать, и капуста созрела.

Укрепленный уверенностью, приобретенной со временем, Артур решил, что они могут оставить дом без присмотра. Они отправились в долгий автомобильный тур, останавливаясь в прибрежных отелях, продлевая медовый месяц, который, казалось, будет длиться вечно. Они посетили некую вершину скалы.

— Это здесь..? — Кловер не закончила вопрос, и Артур кивнул.

— Как ужасно, — Кловер вяла его за руку, когда чайка скорбно закричала, и на секунду ему показалось, что это Агата зовет его в постель. Он содрогнулся и отстранился от своей новой, прекрасной жены.

— Все это в прошлом, — сказал он.

Но внезапно он почувствовал настоятельную потребность вернуться домой.

Коттедж приветствовал их. Уходящее солнце подсвечивало красную кирпичную кладку, раскрашивая нестриженый газон серебристо-золотым цветом, в то время как цветы весело качал своими яркими головками, и в низине сада капуста, казалось, сдержанно их приветствует.

— Как хорошо дома, — разум Кловер был забит клише. — Я всегда говорю, что лучшая часть путешествия — возвращение.

Они открыли окна, разобрали чемоданы, протерли пыль на мебели, постелили свежие простыни на кровать, потом выпили чай — два вареных яйца, черный хлеб и масло. После чая Артур помыл машину, пока Кловер прогуливалась в саду. Спустя какое-то время она показалась на садовой тропинке с огромным кочаном в руках. Артур посмотрел на нее, нахмурился.

— Что ты будешь с ней делать?

— Порежу и сварю, — сказала она с очаровательной простотой.

— Я не люблю капусту .

— Тогда зачем ты ее посадил?

На это у него не было ответа, по крайней мере того, который он мог дать, поэтому он пожал плечами и продолжил полировать капот машины.

— Мне больше нравилась герань, — вскоре заметила Кловер, — но, думаю, от капусты больше толку. В конце концов, герань нельзя есть.

Артур заявил, что насколько он знает, вареная герань не рекомендуется с жареной свининой.

— Я знала одного человека, который ест нарциссы, — задумчиво сказала Кловер, — он... она варила их в молоке и добавляла петрушку. Думаю, это было очень вкусно.

Артур фыркнул и занялся ветровым стеклом.

Кловер вздохнула и придала кочан к своей идеальной груди.

— Один из них деформирован.

— Один из кого?

— Из кочанов.

Артур распылил жидкость для мытья стекол на ветровое стекло, потом энергично протер его желтой тряпкой.

— Наверное, заболел. Посмотрю на него позже.

Кловер снова вздохнула.

— Да, он маленький и желтый. Отвратительный на вид. Неприятный, мягкий и неприятно пахнет. Похож на стиснутый кулак.

Голова Артура поднялась, рот открылся, и он издал странный звук. К счастью, Кловер развернулась и уже шла к дому. Она крикнула через плечо:

— Ужин будет готов примерно через два часа.

Желтая тряпка незамеченной упала на землю. Артуру стало дурно; кровь отхлынула от лица, и ему стало ужасно холодно. Он хотел медленно пойти по садовой тропинке и заверить себя, что все хорошо, что ему нужно беспокоиться только о кочане, который чем-то переболел в детстве. Но он побежал. Артур бежал к ужасу, смутно осознавая, что тот лежал на его плечах много месяцев, и теперь созревает ужасным цветом. Капуста была перед ним — три ряда неподвижных зеленых голов; глянцевых, можно сказать, наполненных жизнью — один имел розоватый оттенок. Артур остановился. Теперь у него появился детский порыв развернуться и убежать: бежать, спрятаться глубоко в лесу и больше никогда никому не показывать видеть свое лицо. Потом здравый смысл возобладал, и он понял, что должен встретиться с неизбежным, несмотря на последствия.

Вот он. Желтый, ссохшийся как сгнивший апельсин, но для знающего глаза определенно сжатый кулак. Костяшки блестели как клавиши пианино сквозь обесцвеченную кожу, и пальцы были плотно сжаты в жесте ужасной угрозы.

Артур выругался в порыве вдохновленной страхом ярости.

— Чертова проклятая жирная корова. Ты меня там сл^1шишь? Оставь меня в покое. Ты мертва... мертва... мертва. я с тобой сурово поквитаюсь. вот подожди. подожди.

Кулак подождал, пока Артур сбегал в сарай и вернулся с лопатой. Он поднял ее над головой, нанес один яростный удар, промахнулся и обезглавил капусту.

— Успокойся, — он говорил вслух, — тебе нужно успокоиться. Теперь прицелься. и.

Он размахнулся лопатой, ударил по кулаку, и тот пронесся по грациозной дуге и приземлился с тошнотворным стуком в двадцати футах от Артура. Потребовалось какое-то время, чтобы найти его, потому что трава выросла за время отсутствия хозяина, и стороннему наблюдателю Артур мог показаться гольфистом, ищущим потерявшийся мячик. В конце концов он чуть не наступил на свой трофей. Тот лежал между двумя кустиками травы, и Артур поддел его на лопату, как жареное яйцо на широкий нож. Глаза Артура все видели, но какое- то время его мозг отказывался верить.

У кочана были корни.

Длинные, тонкие, розоватые корни, которые слегка кровоточили, предполагая, что они были оторваны от какой-то более длинной, более существенной растительности.

На лопате он отнес ужасную штуку под старый вяз, глубоко закопал, потом примял землю лопатой. Затем он вернулся к могиле — нет, капустной грядке — и начал внимательный осмотр.

Он не разочаровался. Он «выкорчевал» один большой палец ноги, который только начал скромно показываться из-под земли, один мизинец, большой палец руки и несколько других частей, которые не смог узнать. Он зарыл их под яблоней вдалеке друг от друга, потому что ему казалось, что они могут создать какой-то ужасный гибрид.

— Ужин готов, — сказала Кловер полчаса спустя. — Чем это ты тут занимаешься?

Артур не ответил. Он нес большой камень.

— Прекрасная капуста ! — вскрикнула Кловер. — Ты выкорчевал всю капусту.

— К черту капусту , — хрипло сказал Артур.

— Но что ты делаешь с камнями?

— «Сад камней», — Артур свалил кусок кирпичной кладки на груду кирпичей, камней и пары ржавых плоских железок, которые он нашел в сарае.

— Но... — начала Кловер, потом воздохнула, — ты не должен его поднимать, он слишком тяжелый.

Артур покачал головой.

— Не может быть слишком тяжело. Ничего не может быть слишком тяжело.

— Ну, пойдем есть. Ужин остынет.

— Нет времени, — Артур высыпал тележку половинок кирпичей на когда-то кабачковую грядку, должен закончить до заката. Должен. Должен завалить ее.

— Завалить кого?

— А? — Артур уронил тачку. — Завалить почву. Знаешь, она поднимается ночью.

— Разве? — Кловер удивленно покачала головой.

Я этого не знала. Ты такой умный. Будет ужасно, если она поднимется, и все камни рассыплются. Тогда вся твоя тяжелая работа будет напрасной.

Артур застонал.

Фактически, он на следующий день закончил «сад камней», если так можно назвать беспорядочную кучу кирпичей и камней. Он забросал землей свое творение и посадил незабудки во всех уголках и трещинках, так что через несколько недель сад стал довольно красивым. К несчастью, иногда, обычно на закате, если стоять в определенной части сада, «сад камней» очень напоминал толстую женщину в платье в цветочек. Но Артур внимательно выбирал место, где стоять, и в итоге решил, что вечером сад не так уж красив.

Но когда Артур лежал рядом с Кловер в постели, которую когда-то делил с Агатой, он обнаруживал, что прислушивается. Достаточно ли тяжелы камни? Может быть, прямо сейчас она пробирается наверх, сбивая камень тут, камень там — скользя вверх, как зловещий цветок, тянущийся к солнцу? Однажды во время таких бессонных часов он и правда услышал глухой стук, и на следующее утро обнаружил камень, упавший с каменной горки. Но это все. Никакой зловещей растительности. Время начало медленно возводить стену уверенности.

Потом, в один ужасный день, Артур вышел на узкую улицу, и молодой человек на яркой спортивной машине сбил его. Когда он пришел в себя, то был весь в бинтах и гипсе, и горюющая Кловер вытирала глаза кружевным платочком.

— Я думала... — она плакала аккуратно, чтобы не смазать макияж. — Я думала, ты умер.

Артур бы этого хотел. Все тело было одной бесконечной болью, и когда он двигался, боль взрывалась по всему его телу.

— Что. — речь тоже вызывала боль, — что со мной?

Кловер высморкалась, потом быстро посмотрела в карманное зеркальце, на случай, если растерла его.

— Ты сломал две свои прекрасные ноги и одну божественную руку, три твоих замечательных ребра треснули, и ты весь покрыт синяками.

— Черт возьми, — воскликнул Артур.

— Я бы убила того ужасного молодого человека в машине, — заявила Кловер, потом мечтательно добавила, — даже если бы он был довольно привлекательным. Доктор — очень милый — говорит, что ты проведешь в постели недели — даже месяцы.

Артур застонал.

— Да, знаю, разве это не ужасно? Думать, что ты будешь в этом ужасном госпитале годами, а я буду сама по себе. И никто обо мне не позаботится. — Она печально покачала головой. — Надеюсь, я выдержу. То есть, я довольно...

— Сад? — Вздохнул Артур. — Кто будет присматривать за садом?

— Не волнуйся о саде, — радостно сказала Кловер. — Я найму человека. В деревне есть ужасно приятный молодой человек.

— Нет, — Артур попытался сесть, но тут же откинулся назад с приглушенным криком. — Оставь его как есть. Пусть никто к нему не касается. Ты меня поняла? Никто.

— Ну, — Кловер позволила крошечной морщинке появиться на своем лице, — если ты так хочешь, извини за предложение. Трава может вырасти в милю высотой, насколько я знаю.

— Хорошо, — Артур попытался кивнуть.

— Она может превратиться в джунгли. Непроходимые джунгли.

— Потрясающе, — Артур хотел похлопать. — Я сам срублю их, когда снова встану на ноги.

Кловер попыталась подумать.

— Ты смешной, — наконец сказала она.

Он провел четыре беспокойные недели в госпитале, и Кловер навещала его каждую среду вечером и каждое воскресенье днем. Во второе воскресенье она пришла в сопровождении молодого человека, который был прямой причиной затруднительного положения Артура. Он был высоким, краснолицым и щеголял нелепыми маленькими усиками.

— Извините, старина. Это все моя вина. Хотя вы вроде как выпрыгнули из ниоткуда.

— Он любезно предложил подвезти меня, — серьезно сказала Кловер.

— Хотя я не мог сделать меньше, — сказал молодой человек. — То есть, вы лежите тут, и вашей жене приходится ездить на жутком старом автобусе.

Артура интересовало более важное дело.

— Как сад?

— Ужасно. — Кловер покачала головой. — Трава выросла, и каменную горку едва видно.

— О боже, — воскликнул Артур с облегчением.

Молодой человек прочистил горло.

— Не хотите ли, чтобы я прошелся по ней старой газонокосилкой? Поработал старой лопатой? Выкопал хлам?

— Нет... — Артур попытался поднять сломанную руку. — Нет. вы очень добры.

— Без проблем, — настаивал молодой человек.

Это удовольствие. абсолютное удовольствие.

— Он составит мне компанию, — заявила Кловер, широко раскрыв глаза, — в конце концов, у меня есть только золотая рыбка.

— Оставьте чертов сад в покое! — взревел Артур, и медсестра встревожено посмотрела на него.

Только я могу в нем работать.

— Извините, — пробормотал молодой человек.

— Он помешан на своем саде, — мягко сказала Кловер. Она бы разозлилась, но кто-то однажды сказал ей, что из-за гнева на лице появляются морщины. — Пусть все растет.

— Не все, — прошептал Артур.

— Но я ужасно хочу помочь, — воскликнул молодой человек.

— Вы можете помыть окна, — обещала Кловер.

Листья опали, когда Артур вернулся домой. Высокая трава в саду умирала; деревья были темными скелетами, стоящими на фоне мрачного неба, и каменная горка заросла сорняками в ожидании зимы.

Артур, еще не начавший ходить, был вынужден сидеть у окна и смотреть на запущенные владения. Трава много скрывала... но так ли это? Совесть может любого превратить в труса; также она может превратить умного человека в глупца. Артур не был умен, но начал задаваться вопросом, не позволил ли он чувству вины шутить шутки с его воображением. В конце концов, что такое палец или два, плюс старый кулак? Под такой кучей кирпичей Агата надежно погребена и по сей день. Боже милостивый, шесть месяцев или больше прошло с того дня — с маленького недоразумения, которое закончилось тем, что ее тело было сброшено в яму в саду. Весной, когда Артур снова сможет ходить, он подстрижет траву, поправит «каменный сад» и посмеется над этими нелепыми страхами.

Пришла зима. Выпал снег. Сад стал бескрайней равниной ослепительной белизны, за исключением каменной горки, которая выступала из снега, словно толстая женщина в белом платье. Артур хихикнул и вслух прошептал:

— Это задержит тебя. Заморозит твои кости и костный мозг. Заставит твой чертов язык свернуться. Больше никакого «гав-гав-гав».

Наступило Рождество, и он мог ходить, опираясь на две трости, пока Кловер организовывала, как она говорила, Святочный фестиваль. Она купила серебряную искусственную елку, гирлянду разноцветных огней и множество бумажных цепочек. Также она пригласила на Рождество молодого человека со спортивной машиной.

— Грегори, — объяснила она Артуру, которого начали одолевать скверные предчувствия, — очень помог, когда ты был в госпитале. Он очень одинок, и я думаю это правильно, что мы отплатим ему за всю его доброту.

— А ему уже не отплатили? — спросил Артур.

— Ты становишься противным. Совершенно противным и злым.

Она красиво плакала без слез, и Артур мог только просить у нее прощения, которое она, выждав достаточно времени, великодушно дала. Потом настал первый день Рождества, и приехал Грегори, который помогал на кухне, переполненный весельем и виски Артура.

— Не двигайтесь, — проинструктировал он Артура. — Мы с женушкой неплохо справляемся.

Артур зарычал и настоял на том, чтобы пройти на кухню, где он уронил горячую тарелку и разлил соус.

— Иди и сядь, — сказали они, и он знал, что они смеются над ним, греясь в теплом свете близости, из которой он был навсегда исключен. Он надулся, отлично зная, что так делу не поможешь.

— Чем-то расстроены? — спросил Грегори, и Кловер захихикала.

— Думаю, он хочет поиграть в саду.

— Там прохладно, старик. Не сможешь положить еще камней на свою каменную горку.

— Или посадить капусту , — на Кловер нашёл приступ неконтролируемого веселья.

— Заткнись.

Артур услышал, как его голос поднялся до высокого крика, и он знал, что выглядит и говорит глупо, но, казалось, он потерял контроль над разумом. Из-за этого он говорил и вел себя как безумец.

— Потише, старик, — мягко сказал Грегори. — Не сердись. Рождество — время добра, и все такое.

— Мерзкое Рождество, — Артур трясся от ярости. — Думаешь, я слепой? Думаешь, я слабоумный?

— Уверен, ты тронулся умом, — пробормотал Грегори.

— Я знаю, что ты спишь с моей женой, — Артур грохнул кулаком по валлийскому комоду. — Уверен, она даже не вставала, пока я был в госпитале.

— Он такой грубый, — Кловер задрожала, и Грегори нахмурился.

— Старик, это чересчур. То есть, в присутствии леди и так далее. Думаю, тебе нужно извиниться.

— Черта с два, — Артур пнул комод и нетерпеливо посмотрел на железную кастрюлю. — Вот что я скажу. Я повторю все это в суде. На разводе. Я замараю ваши имена. Вот увидите. О, субботним газетам это понравится. Жена прелюбодействует с человеком, который переехал мужа на спортивной машине...

— Не могу позволить тебе сделать это, старик, — мягко сказал Грегори, беря большой разделочный нож. — Никак не могу, понимаешь? Нельзя, чтобы наши имена связали. Кроме того, бедняжка останется без гроша в кармане.

Холодная вспышка ужаса погасила огонь гнева Артура, и внезапно ему захотелось закричать.

— Что. что ты имеешь в виду?

— Боюсь, тебя придется убрать, старик, — печально сказал Грегори, обходя кухонный стол. — Нужно подумать о добром имени леди. Извини и все такое.

— Ты сошел с ума, — Артур начал пятиться, но только попал в ловушку между шкафом и стеной.

То есть, ты не можешь. — его бедный, пораженный ужасом мозг пытался найти обоснованную причину отсрочить его приближающуюся кончину.

Черт возьми, сегодня же Рождество.

Грегори хихикнул.

— Всему свое время.

Он приблизился к Артуру, потом с аккуратной точностью ударил его ножом между вторым и третьим ребрами. Он отступил, будто бы чтобы полюбоваться своей работой.

Артур издал странный булькающий звук, потом, к испуганному удивлению Кловер, оторвался от шкафа и на негнущихся ногах пошел по кухне. Ручка разделочного ножа выступала из его груди словно ужасающая растительность. Его рот открылся, и розоватая пена стекала с губ. Несколько слов вырвалось из его сокращенного горла.

— Должно... быть... она... уже... встала.

Он покачнулся как выкорчеванное дерево, потом рухнул на пол. Какое-то время стояла тишина, потом Кловер выдохнула:

— О чем он говорил?

— Не знаю, — Грегори покачал головой. — Должен сказать, он был крепким орешком. Я разогнался больше сорока миль в час, когда сбил его старым драндулетом, и будь я проклят, если он не поправился за три месяца. Потом я ударил его огромным разделочным ножом в сердце, а он расхаживает вокруг, болтая как обезумевшая обезьяна.

— Грегори, — Кловер сжала его руку. — Кажется, он еще дышит

— Разве? — Грегори потянулся к другому ножу. — Мы это исправим.

Вскоре они начали обсуждать, что им делать с телом.

— Мы так не планировали, дорогой, — пожаловалась Кловер.

— Знаю, милая, но когда он начал тебе грубить, я вышел из себя. Вроде как сделал дело, оставив планирование на потом. Не стоило этого делать, знаю. Извини.

— Но Грегори, радость моя, что мы с ним будем делать?

Грегори почесал голову.

— Понятия не имею. Всегда обставлял другие дела несчастными случаями. Безопаснее. Без проблем. Мне нужно было только коллекционировать.

— Но Грегори, дорогой, нам нужно от него избавиться. То есть, мы не можем оставить его на кухне, и, боюсь, что власти не помогут, не задав неприятных вопросов. Ты должен подумать, дорогой.

— Хорошо, если ты так хочешь, — лицо Грегори приняло выражение, предполагавшее, что в его мозге началась какая-то деятельность. Потом он заговорил:

— Может бросить его на дороге? Несчастный случай, удар молнии.

— А нож в сердце? — Кловер покачала головой. — Эти милые полицейские не поймут.

— Наверное, ты права, — Грегори покачал головой. — От него не избавиться. Нам придется его закопать. Но вопрос — где?

Наступило долгое молчание, потом Кловер подпрыгнула от волнения.

— Есть одно безопасное место. Под каменной горкой.

Грегори ударил себя по бедру.

— Какая замечательная идея. Он любил эту страшную старую каменную горку, и под кирпичами он будет в полной безопасности.

— Уверена, он бы этого хотел, — нравоучительно заметила Кловер.

Грегори налил себе выпить, потом сел в кресло Артура и скрестил ноги. Кловер почти нахмурилась.

— Ну, не лучше ли тебе приступить к делу?

— Что? Сейчас?

— Я точно не хочу оставлять его здесь. Ужин будет испорчен.

— Но как же снег? И камни, и все остальное?

Кловер не ответила, и вскоре, глубоко вздохнув, Грегори встал и направился к двери.

— Это слишком. Особенно в Рождество.

Ему потребовалось три часа, чтобы разобрать «каменный сад»; и еще два, чтобы выкопать трехфутовую яму в промерзшей земле. Потом Грегори взбунтовался:

— Будь я проклят, если выкопаю еще хоть дюйм. У меня болит спина, я замерз и голоден.

— Ты же не думаешь..? — начала Кловер.

— Нет. Я сброшу его туда, побросаю грязь обратно, навалю на него камней и закруглюсь. Держу пари, эгоистичный негодяй не сделал бы для меня и этого.

К пяти часам он вернулся в кресло Артура. Он выглядел замерзшим и усталым, но у него было лицо человека, который считает, что отлично потрудился.

— Снег снова пошел, — объявил он. — Отлично скроет мою работу.

— Грегори, — красивое лицо Кловер было омрачено затрудненным выражением. — Как мы объясним его отсутствие?

— Скажем, что он уехал и бросил тебя. На него это похоже. Он был хамом.

— Но деньги... — пожаловалась она. — Как мы получим деньги? Мы должны доказать, что он мертв.

-Черт, ты права, — Грегори выпрямился. — Проклятье, вечно что-то не так. Что нам делать?

— Тело его жены так и не нашли, — задумчиво сказала Кловер.

— Не может быть!

— Они нашли машину на вершине скалы у Чал- мута. Машину и ее панталоны.

— И что?

— Я всегда могу сказать, что он так и не оправился от смерти первой жены, — предложила Кловер. — Всегда мучился, несмотря на все, что я делала, чтобы он забыл. Однажды он даже отвез меня на ту скалу в медовый месяц. Я легко могу найти ее снова.

— Боже, это превосходная идея, — воскликнул Грегори. — Просто потрясающая!

— Мы оставим машину на вершине скалы, — сказала Кловер, медленно кивая, — и пару его длинных кальсон...

Коронер изливал свое сочувствие щедрым потоком. Его образ напоминал об охотничьих угодьях и ферме.

— Правду говорят: старая любовь не ржавеет. Этот человек всеми силами пытался оправиться от потери — в таких трагичных обстоятельствах — краеугольного камня, или, если можно сказать, самого основания его жизни. Он вновь женился на молодой и красивой женщине, надеясь, несомненно, взять бразды правления в свои руки и скакать по дороге жизни. но, увы, корни были слишком глубоки; препятствия слишком высоки, чтобы их преодолеть; рвы слишком широки. Его рука не могла держать косу, его плуг перевернулся, и он упал в компостную яму уныния. Я бы хотел выразить глубокое сочувствие молодой вдове и надеюсь, что она найдет счастье в самом ближайшем будущем.

Кловер вняла его словам. Она вышла замуж за Грегори уже на следующей неделе и отвезла молодожена в Брайтон на короткий медовый месяц. Когда они вернулись в коттедж, снег сошел, и трава поднялась на целый ярд.

— Найми парня, чтобы подстричь ее, как только получишь деньги, — сказал Грегори Кловер. — Я не могу делать это сам.

Примерно два месяца спустя Кловер могла сама выписывать чеки, и они воспользовались услугами мистера Дженкинса, который пришел из деревни, вооруженный косой и серпом.

— Вот это работенка, — заметил он, задумчиво смотря на миниатюрные джунгли. — Это будет редкостно усердный труд.

Грегори налил ему пинту пива, и, должным образом подмазанный, мистер Дженкинс пошел пожинать. Сначала он прорезал широкую тропу с края сада, и воздух наполнился запахом свежескошенной травы. Под старым вязом он остановился, положил косу и внимательно осмотрел открывшуюся землю. Грегори, наблюдавший с безопасного расстояния, выкрикнул:

— Что такое, мистер Дженкинс?

Мистер Дженкинс снял шляпу, нагнулся, положил в нее несколько мелких предметов. Потом он быстро вернулся по проходу, который создала его коса, и приблизился к Грегори, качая головой и цокая языком.

— Посмотрите, сэр. Я никогда в жизни не видел ничего подобного.

Он протянул перевернутую шляпу Грегори. В ней лежала кучка из примерно дюжины серо-белых предметов, отдаленно напоминающих крошечные стиснутые кулаки. Каждый был размером примерно с мячик для гольфа; мизинцы плотно прижаты, большие пальцы вытянуты под прямым углом; они были очень реалистичными, будто большой кулак дал всходы.

— Думаю, — сказал мистер Дженкинс, — что это какие-то грибы. Смотрите, они мягкие и кашеобразные. Наверное, они так закрутились, когда росли. Если вы разрешите, сэр, я возьму их домой, чтобы моя миссис пожарила их с маслом. Я дам немного моему старому петуху, и если утром он будет жив, то будь я проклят, если не съем их с ломтиком бекона и жареными яйцами. Только если вы не хотите оставить их себе, сэр.

— Нет, спасибо, — Грегори покачал головой, — берите вы.

Мистер Дженкинс вернулся к работе, и через десять минут дошел до яблони. Он снова остановился. Потом произнес:

— Подойдите, сэр .

— Что еще? — Грегори пошел по скошенной траве и наконец дошел до дерева, где увидел мистера Дженкинса, стоящего на коленях и осматривающего желтоватую растительность, которая покрывала примерно три квадратных фута земли.

— Будь я проклят, вот еще грибы, только эти похожи на мизинцы и большие пальцы. Черт меня дери, если другие не похожи на мизинцы ног. Ничего не понимаю.

— Их вы тоже хотите пожарить? — спросил Грегори.

— Нет. Они слишком необычны, чтобы их есть. Я думал, что они будут хорошо смотреться между моих георгин. Может быть, они разрастутся и станут хорошим указателем границы сада.

— Возьмите все, что сможете найти.

— Большое спасибо, сэр.

Грегори вернулся к дому и ужину. Мистер Дженкинс взял серп и приблизился к каменной горке.

— Мизинцы... большие пальцы рук... большие пальцы ног? — спросила Кловер. — Как странно. Ты же не думаешь..?

— Не волнуйся, милая, — увещевал Грегори, накалывая вареную картошку на вилку. — Просто какие-то грибы. Старина Дженкинс говорит, что съест их.

— Отвратительно, — зевнула Кловер. — Мне становится скучно. Думаю, мы должны куда- нибудь уехать на несколько дней.

— Черт, дорогая, мы только вернулись. Я. что это было?

Это был крик. Так может кричать человек, который принял ядовитую змею за кусок старой веревки, или повстречал самого себя спускающимся по лестнице. Крик повторился, только теперь был более высоким; потом раздался звук шагов, сопровождаемый рыданиями.

— Какого..?

Грегори встал и выбежал в сад, чуть не столкнувшись с мистером Дженкинсом, который решительно несся к передним воротам. Он остановился, указал трясущимся пальцем на Грегори и разразился потоком слов.

— Думал, это чертова капуста . Чертова желтая капуста... хотел ее срезать... хотел рассказать... я... рассказать... чертов рот открылся. еще один. о боже.

Потом он повернулся и побежал со скоростью, невозможной для человека его возраста, через открытые ворота, и Грегори слышал, как его тяжелые шаги стихают на дороге.

— Грегори, — Кловер схватила его за руку, — ты думаешь..?

— Мы должны выяснить, — просто сказал он. — Мы должны пойти. туда, — он кивнул в сторону каменной горки, — мы должны выяснить.

— Я не хочу, — завыла Кловер.

— Мы должны, — прошептал он, — мы должны.

Он медленно пошел вперед, словно скованный тяжелыми цепями; и казалось, по крайней мере Грегори, что они идут по покрытой травой тропе прямо в ад. Каменная горка была вычищена от сорняков, листьев и травы; камни и половина кирпичей выступали в солнечном свете как лунные горы. Потом они увидели то, что венчало уродливую кучу, и Кловер приглушенно вскрикнула.

— Нет, — Грегори покачал головой, — это невозможно.

Голова, которая торчала на вершине каменной горки, была желтой, на первый взгляд похожей на капусту; щеки запали, глаз не было, рот зиял, волосы были спутанной, покрытой землей мочалкой, похожей на незаконченное птичье гнездо, но все же узнаваемой. Артур поднялся из глубин.

Грегори медленно обошел «каменный сад» и обнаружил, что чаша его ужаса еще не наполнена. На дальней стороне проросла еще одна голова. Более потрепанная, более обветшалая; просто череп, покрытый грубой желтой кожей. Казалось, она смотрит вверх на голову Артура, и легкий ветерок колыхал спутанную массу серых волос, создавая впечатление гротескного движения, словно она возмущалась двумя футами пространства, которое их разделяло.

Крики Кловер были дикой симфонией ужаса, которая заставила птиц подняться с ближайших деревьев и взлететь в безоблачное небо, словно армии потерянных душ, стремящихся сбежать из Гадеса.

Грегори тоже думал о побеге, но знал, что убежища нет, и внезапно захотел вернуться в детство, чтобы снова писать свое имя на чистом листе бумаги. Он вышел вперед и посмотрел в мертвое лицо Артура.

— Зачем?

Ужасные черты запечатлели выражение ужаса, который был отражением его собственного.

Рождение

Гурни Слейд подстригал траву.

Газонокосилка гудела довольством и сообщала о своей новизне; о ней свидетельствовала и пленка масла, покрывающая рабочие части. Обезглавленные травинки прыгали в блестящей зеленой эмалированной коробке, в то время как сладкий аромат свежескошенного сена пробуждал забытые воспоминания из детства Гурни.

Солнце всегда светило в те минувшие летние дни.

Он вспомнил, как лежал в густой траве, которую оставляли нескошенной за коротко подстриженной лужайкой, уютно отдыхая на притупляющей чувства равнине, где ты не спишь, но и не бодрствуешь. Позади раздавался звон чашек на блюдцах — это его мать накрывала стол для чая, впереди — отдаленный, приглушенный рев косаря.

Запах скошенной травы соединил мостом года, прежде чем железная рука схватила его сердце и вернула его обратно на гладкий зеленый ковер. Косилка стала словно телом без мозга; она зигзагом ходила по траве, двигатель затрещал словно от поднимающегося страха, потом она врезалась в садовую ограду, смяв блестящую коробку, прежде чем резко замолчать.

Мягкий летний ветерок качал ветви старого бука; воробей сел на подстриженный газон и тщетно искал червей. Вдалеке раздавался лай собаки.

Гурни встал и огляделся. Он увидел сломанную косилку, потом инстинктивно посмотрел вниз.

Он подумал: «О боже!» — и понял.

Тело лежало на спине, невидящие глаза смотрели в безоблачное небо. Его лоб был гладким, лицо без морщин, зубы оскалились в смертельной улыбке, и одна рука, левая, сжимала перед белой рубашки.

«Я мертв».

У него не было мозга, чтобы сформировать мысль, языка, чтобы произнести слова, только частичка разума, которая парила в шести футах над землей. Но он осознавал — существовал — знал.

Осталось только одно чувство. Зрение. Он не слышал, не чувствовал и не обонял — только видел. Но эмоции еще жили. Печаль и страх беззвучно закричали, потом слились и дали жизнь горю. Он оплакивал смерть своего тела и всего, что к ней относилось. Еды, питья, запаха свежескошенной травы, стука дождя по лицу, гладкости белой кожи Кэрон...

«Кэрон!»

Она не вернется до десяти: через шесть или семь часов, но шок от находки этой штуки — лицо быстро темнело — вполне может убить ее, или еще хуже — свести с ума.

Его взгляд внезапно устремился к коттеджу: желтые стены были наполовину скрыты жимолостью, окна закрыты белыми нейлоновыми портьерами — четыре комнаты, разделяющий их холл и пристроенная кухня звали его, и через секунду он был там, плыл по холлу, пересекал столовую; нечто вне измерений.

«Она будет искать меня». Бессловесные мысли неслись по маленькой комнате как невидимые волны. «Сначала спокойно. Она откроет двери, позовет меня по имени, выйдет наружу, заглянет в сарай. Не в сад, будет слишком темно. Какое-то время она не подумает выйти в сад. Недоумевающая улыбка пропадет, ее глаза расширятся, в голосе зазвучат первые отзвуки беспокойства. Красные мысли возникнут в ее мозгу, словно алые маки на могилах мертвых, и она будет прекрасным мотыльком, попавшим в летнюю грозу».

Словно новорожденный жеребенок, он быстро научился передвигаться из одного места в другое. Он подумал «спальня» — и оказался там, завис над большой двуспальной кроватью, глядя в длинное зеркало на гардеробе, которое отрицало его существование. «Кухня» ассоциировалась с «раковиной», и тут же он оказался в яме из нержавеющей стали, где сверкающие стены поднимались в белое с прожилками небо.

«Надо... было... украсить»... Мысли бросили его в сарай, где пустые банки из-под краски, кисти, гнездившиеся в кувшинах со скипидаром, испачканная темперой стремянка и покрытая пылью пила смотрели на него с гневным упреком.

«Духовка. духовка. Кэрон. сказала. выключить. ее».

Он был на кухне, смотрел на серо-белую газовую духовку; маленькие безголовые змейки черного дыма застенчиво выползали из-за краев двери. Он оплакал смерть испорченного блюда, потом в тревоге обернулся, обнаружив себя в залитой пламенем пещере, где гигантская запеканка пузырилась и шипела, ее поверхность была почерневшим лицом, покрытым взрывающимися волдырями.

«Должен. был. выключить».

Он находился в центре синего пламени. Прекрасный синий пузырь дрожащего света, который вылетел в сторону и вверх в безграничное пространство, и он не чувствовал страха или удивления, только безмятежное понимание, что сейчас у него нет размера или формы. Он вернулся к первоначальной искре, которую, в самом начале, выбросил могучий космический огонь.

«Она. скоро. вернется».

Мысль вернула его назад в гостиную, где он метался по стенам в неистовстве беспомощного ужаса, пока наконец своеобразная усталость, которая не имела ничего общего с усталостью тела, не заставила его остановиться на столе.

Он должен принять. Попытаться понять. Он мертв. Мертв... мертв... мертв. Но так ли это? Истинный Гурни Слейд был очень даже жив. Он все еще мог думать, даже до известной степени двигаться. В самом деле, если переходить к голым фактам, ему недоставало только тела.

Какое-то время он обдумывал эту мысль, потом позволил ей развернуться. Каковы главные функции физического тела? Ну, самая существенная — дыхание, потом речь и, конечно, движение.

Движение! Каково это — ходить? Гурни попытался вспомнить. Странно, он всегда принимал это фундаментальное действие как должное и никогда на самом деле не замечал связанных с ним чувств. Во-первых, было чувство твердой поверхности под ногами, потом плавная работа мышц ног и, возможно, автоматические взмахи рук. Побужденный импульсом экспериментатора, Гурни поднялся на высоту примерно шести футов и начал медленно двигаться по полу. Он попытался представить твердую поверхность, по которой шла пара правильных ног — обутых в крепкие ботинки. Тут же он оказался глубоко в густом ворсе ковра; ножка стола парила над ним как ствол могучего дуба. Он метнулся вверх, подгоняемый взрывом раздражения.

Он достиг высоты своего роста и попытался снова, но на этот раз сконцентрировался на форме, которая перемещалась на двух ногах. Это точно был ответ; он не должен думать о поле. В конце концов, никто о нем не думал — его существование принималось как должное. Сейчас он был в овальной коробке — другими словами, голове — глядя из двух маленьких окон, а ниже была покрытая плотью костяная клетка, скрывающая беспорядочный набор кишок, сердца, легких и печени. Ее поддерживала пара шарнирных подвижных столбов, которые в свою очередь были прикреплены к плоским объектам с десятью пальцами под названием «стопы».

Он сконцентрировал всю свою ментальную силу (если это было правильное определение) на этом желанном состоянии бытия. Ноги качались... нет, не так, черт возьми. Ноги поднимали стопы и ставили их на настоящий пушистый ковер. Голова смотрела вперед, глаза не мигали, рот был закрыт; сердце билось со скоростью семьдесят два удара в минуту, легкие знали свое дело: вдыхали и выдыхали, и кишки не двигались.

Гурни развернулся, когда достиг двери, и уверенно пересек комнату в обратном направлении.

Теперь еще раз. Он смотрел через два маленьких окна с окаймленными бахромой шторами снаружи. Его рот — щель с губами — был крепко сжат. Сердце билось ровно, печень работала, легкие вдыхали перед выдохом, кишки громыхали.

Потом он наткнулся на стол.

Он ступил твердой ногой на покрытый ковром пол.

Он не услышал звука, но было чувство. Или скорее эмоция. Радость того, кто творит.

Он поднялся по лестнице по одной ступеньке за раз, смотря прямо перед собой через маленькие окна. И у него появилось огромное желание увидеть то, что он создал. Насладиться своим творением.

Он поднялся на лестничную площадку, потом повернулся и вошел в спальню. Он испытывал некоторое беспокойство, потому что не мог слышать, не мог посмотреть налево или направо, а также вверх или вниз. Шея! Он забыл о шее. Никогда не задумывался — должно быть, это основы, иначе он не смог бы ходить, чувствовать пол под ногами, или смотреть в маленькие окошки.

Он стоял перед зеркалом на гардеробе и рассматривал свое творение. Холодный ужас обрушился на него и сохранил отраженную картинку неподвижной на целую секунду. Лицо было овальным, белым, безволосым; на нем была тонкая щель, служившая ртом, но не имелось носа, ушей и шеи. Два маленьких молочно-белых окна тупо смотрели на своего создателя. Голова, если ее можно так назвать, сидела на бочкообразном... нечто, и он забыл о руках. Потом он осознал, что забыл кое-что еще, но в данных обстоятельствах это казалось неважным.

Ноги были истинным триумфом. Длинные, мускулистые, волосатые, они имели все отличительные свойства настоящих мужских ног. Гурни с удовольствием отнес бы их куда угодно. Потому что остальное. Картинка задрожала как бланманже в духовке, потом быстро растворилась, и Гурни Слейд снова стал искрой сознания, парящей в шести футах над полом.

«Как»?

Как сделать идеальную копию тела из плоти и крови? Он знал, что это возможно, но как? Как. как. как..? Конечно, его воля была, так сказать, мукой, из которой создавали торт. Но где взять воду, сахар, специи и все остальное? Когда он решит эту тайну, следующая постройка будет успешной. Он летал по коттеджу как невидимый мотылек, входя в темные шкафы, с детским восторгом проходя сквозь замочные скважины. Он вошел в редко используемую переднюю комнату, тут же потерялся в вазе с цветами, вернулся в кухню и тут же отступил, увидев, что там все в дыму. Наконец он метнулся обратно в спальню. В любом случае, именно здесь крылся ответ. Он опустился на кровать и задумался.

«Почему»?

Почему спальня? Одно он знал точно: его память не повреждена. Потеря мозга не уничтожила шаблон его памяти; означало ли это, что автоматические импульсы все еще можно запустить? Ментальный блок питания, который мог бы создать восьмидесятикилограммового мужчину из восьмикилограммового ребенка? Если так... Он взлетел, потом подплыл к зеркалу на гардеробе. Но все еще оставался вопрос. Почему спальня?

Потому что. Мысли наскакивали друг на друга, стремясь на свободу. Потому что здесь он спал, занимался любовью, отдаваясь базовой, грубой страсти, которая. Мысли собрались, стали надутым шаром, потом взорвались. Она не может умереть. Грубая страсть, остатки его души не могли умереть. Стены, пол, кровать напитаны ими. Личность Гурни Слейда была везде. И ему нужно только сложить ее, впитать дающую жизнь сущность, медленно, кусочек за кусочком построиться вновь, ничего не забывая — использовать свою волю.

Снаружи темнело, и он знал, что собирающиеся тени придадут ему силы, помогут получить то, что ему было нужно. Он задумался, не может ли быть с этим связана поднимающаяся луна, но быстро отверг эту мысль, готовясь к величайшему эксперименту.

Сначала его мысли, словно крылатые вестники, налетели на стены, опустились, потревожили покрытые пылью воспоминания.

«. почему. ты хочешь съесть меня? Любовь это любовь это любовь это вожделение. Что это? Порыв попасть внутрь кого-то и стать его частью»?

«Сейчас не время для философии».

«Мы можем иногда говорить»?

«Я Огромный Сидящий Бык. я не разговаривать».

Потом его мысли стали трубками, длинными щупальцами, которые присосались к стенам, кровати, полу, потолку, и его воля стала огромным насосом, втягивающим куски, остатки, фрагменты Гурни Слейда.

«Ты не должен. хорошо. если хочешь. ты слишком туго завязал. черт. несварение. нужно принять ванну. деньги. много любимых денег. больно... посади завтра нарциссы... красивая грудь... на следующей неделе мне тридцать пять. старею. счета. чертовы счета. кожа. белая. мягкая. ноги. бедра. задница. хорошие новости. лучше ягодиц. зад».

Трубы разбухали, пульсировали, наполнялись сущностью; но он должен действовать аккуратно. Не терять головы, восстанавливаться медленно, ничего не забыть. Заложить основы.

В конце и начале были кости. Скелет.

Гурни Слейд смотрел, как возникает его скелет. Сначала — как едва видимый, слегка светящийся контур, потом — твердый, крепкий каркас сочлененных костей, дополненный черепом, позвоночником, ключицами, лопатками, грудиной, ребрами, локтевыми костями, крестцом, тазом, бедренными костями, коленными чашечками, малоберцовыми костями, берцовыми костями и хрящами.

Теперь пусть заполнятся пустоты.

Масса серой материи завладела черепом; потом появились барабанные перепонки, сияющие глазные яблоки, розовый язык, кровеносные сосуды, зубы, трахея, пищевая трубка — Гурни не помнил ее правильное название — нежные розовые легкие, темная коричневая печень, розовато-лиловое с белыми прожилками сердце, почки в сале, аккуратно скрученные витки кишок. Вскоре скелет Гурни был набит плотнее, чем чемодан отдыхающего, и он приготовился к финальному акту.

«Кожа. кожа. пусть будет кожа».

Скелет был покрыт дымкой; она быстро слилась в скользкую пасту, побежавшую во все стороны. Она пузырилась, кипела, прорастала грубыми ушами, влажным блестящим носом, потом она затвердела и стала гладкой белой кожей. Лысый череп потемнел, когда появились космы рыжих волос; ресницы заявили о своем существовании, пятичасовая тень затуманила подбородок. Цвет окрасил щеки, пухлые губы, и хорошо сложенный молодой человек смотрел на свое тело с удовольствием.

«Жизнь... пинта жизни в правильной мере».

Сердце уверенно забилось; кровь побежала по поющим венам; слух взорвался внезапным ревом — и он был закончен.

«Я сделал это».

Его голос звучал странно, но был знаком. Тело чувствовало себя великолепно; оно никогда не было так хорошо настроено, так свободно от боли. Но почему-то что-то казалось неправильным. Он походил на человека, который продал дом и снова незаконно поселился в нем.

«Я жив»!

Но так ли это?

Он встал перед зеркалом у гардероба и глубоко вдохнул, потом выдохнул. Его грудь поднялась, потом опустилась самым удовлетворительным образом. Он ударил себя по левому бедру одной из расчесок Кэрон, и был почти удивлен, когда удар обжег кожу, и она порозовела.

«Я сделал это. но я не мог».

Эти противоречивые мысли сопровождали его до самой ванной и отказывались рассеиваться, даже когда он порезался во время бритья, и видел, как яркая красная кровь стекает по подбородку.

«Я знаю, как я сделал это, но не могу поверить в это».

Когда он лежал в ванной, о своем присутствии заявила более успокаивающая мысль.

«Может быть. может быть, я вообще не умирал».

Облегчение прорвалось, затопило его мозг, загнало тревогу в темный угол, где она ждала, когда волнение уляжется.

«Я никогда не умирал. Все это бессмысленные идеи. Чертово воображение разыгралось. Я, наверное, спятил, но я не умирал. Боже милостивый, я никогда не умирал».

Он надел свой лучший твидовый костюм, надел ботинки и завязывал галстук, когда еще одна мысль зашепталась в темных коридорах его мозга.

«Если ты не умирал, то в саду ничего не лежит».

Он схватил злую змею мысли и бросил ее в мешок забывчивости. Но она каким-то образом выбралась, и ее уже было не сдержать. Она возобновила свой непристойный шепот.

«Если нельзя доверять памяти, то где реальность? Откажись от воспоминаний, сотри прошлое, и ты мертв, потому что никогда не жил».

— Этого не было, — Гурни заговорил вслух. — Я жив. Как я могу лежать мертвым в саду и стоять в этой комнате, дышать, видеть и слышать?

«Тогда выйди и закопай свое прошлое в глубокой яме».

— Нет, если я выйду, это станет опровержением моего существования.

Он спустился в кухню и выключил плиту, потом открыл окно и заднюю дверь. Едкий дым выплыл наружу с угрюмой неохотой, в то время как прохладный вечерний воздух влетел внутрь, чтобы ласкать его разгоряченное лицо и липкие пальцы. Он открыл дверцу духовки и вытащил сгоревшую запеканку — черное в красную крапинку лицо, которое слегка кипело, словно болото, переваривающее последнюю жертву.

Сад звал его молчаливым, непреодолимым голосом. Призыв выйти и столкнуться с двуликой головой правды был сродни призыву, который слышит человек на краю высокого здания. Прыжок — кратчайший путь вниз.

Он покачал головой и прошептал:

— Нет! — и вынул фонарик из кухонного шкафа.

Он закричал:

— Я не пойду! — И зашаркал по садовой тропинке. Фонарик отбрасывал круг света, который метался по гладко подстриженному газону, показывая четкие линии, отмечавшие путь газонокосилки.

— Не туда... не туда...

Дикая надежда насмехалась над ним, и он знал, что позволяет лучу фонаря блуждать по садовой стене, отдельным клумбам — где угодно, кроме темного участка сразу за садовым сараем.

— Не туда. сон. безумие.

Он медленно пошел направо, пытаясь направлять луч света влево, но предательское запястье было не обмануть. Наконец то, что он не хотел видеть, оказалось на месте — подсвеченное, открытое в полном уродстве.

Он подошел к телу как кролик притягивается к змее. Медленно, дюйм за дюймом. И если бы это зависело от воли и силы, он бы развернулся и побежал обратно в темноту. Но его ноги двигались вперед беспощадно, и скоро, слишком скоро, он смотрел на чернолицее нечто, смотрящее в теперь закрытое облаками небо выпученными глазами. Зубы были обнажены в смертельной ухмылке; одна рука — черная — черная после внезапной смерти — все еще сжимала край рубашки, и ужас Гурни Слейда смешался с жалостью. Жалостью к ужасающему телу его бывшего «я».

«Она не должна это увидеть».

Он подошел к сараю и вытащил кирку и лопату.

Каждый человек должен закопать свое прошлое.

Кэрон пришла домой в десять тридцать.

Гурни слышал, как зарычала машина, когда она переключила передачу и завернула на подъездную дорожку. Шаги на гравии, скрип гаражной двери, ворчание двигателя, и задернутые шторы на миг сверкнули светом. Потом гаражные двери захлопнулись, шаги подошли к передней двери, ключ звякнул в замке, и она оказалась здесь — в холле.

— Гурни?

Ее голос был ясным, таким знакомым, но все же ему казалось, что он раздался из времени, которое давно прошло.

— Гурни, ты здесь, дорогой?

Она прижала свою прохладную щеку к его щеке и нежно обняла его.

— Извини. Я поздно, но маме было нехорошо, и я подумала, что лучше дождусь возвращения Милдред. Ты думал, что я никогда не вернусь?

— Красивые женщины всегда опаздывают, — сказал он.

— Льстец.

Она отпрянула и вошла в гостиную, снимая перчатки и пальто, потом поправила яркие рыжеватые волосы, глядя в зеркало над камином.

— Боже, какая я растрепанная. Ужин сгорел?

— Ну... — начал он.

— Ты забыл, что нужно выключить духовку?

— Вроде того. забыл.

— Как ты мог! Черт побери! Честно, это уже слишком. Тебе нужно было всего лишь повернуть ручку. Черт! Мама была права: чем быстрее женщины научатся откладывать яйца, тем лучше.

Она вошла в кухню, и он услышал восклицания, звон посуды на столе, за которым почти тут же последовал тихий смех.

— Поговорим о сгоревшем жертвоприношении.

Он сел в кресло, закурил сигарету, сделал несколько затяжек, потом быстро потушил ее в пепельнице. Дым на вкус казался странно горше.

— Яйца и ветчина, — выкрикнул голос Кэрон, — это все, что у нас есть. Сварить яйцо-пашот или пожарить?

Гурни привиделись яйца, плавающие на растопленном жире в сковородке; два глаза мертвеца. Он проглотил острую боль поднимающейся тошноты.

— Пашот.

— Хорошо, будут яйца-пашот и ветчина. Что ты делал, пока меня не было?

— Подстриг траву. Немного покопал.

— Копал, — звон тарелок, рев газовой горелки, — что, черт возьми , ты копал?

— О, — он пожал плечами, — закопал старый мусор.

Ее шаги ходили взад-вперед по кухне.

— Ты не хотел переусердствовать. Я думала, утром ты выглядел довольно потрепанным. У тебя еще были боли в груди?

— Нет, — сказал он и улыбнулся, — больше никакой боли.

— Думаю, это было несварение. Будь ангелом и накрой на стол.

Он накрыл стол скатертью с голубыми краями, аккуратно положил ножи, вилки и ложки на их традиционные места, потом вернулся к креслу.

Он был голоден.

Это был не ноющий голод. Не приятное желание еды, от которого рот сочится предвкушаемым наслаждением, но страстное желание насыщения, которое наполняет все тело. Результатом этого голода была растущая слабость, которая сильно пугала его. Насколько сильным, фактически выносливым, было его новое тело, созданное из темных потерь его души? Он встал, когда вошла Кэрон, толкая тележку для еды, и быстро сел за стол.

— Бедняжка изголодался? — Она поставила перед ним тарелку с ветчиной, яйцами-пашот и жареной картошкой. — Только ты виноват, что запеканка сгорела. Не представляю, что на тебя нашло.

Он схватил нож и вилку и отрезал кусок шипящей ветчины.

— Увлекся. Забыл о времени.

— Увлекся стрижкой травы! — Она рассмеялась сладким серебряным смехом, в то время когда Гурни засовывал кусок ветчины в рот.

Вкус был неправильным. Словно он жевал подогретую, давно мертвую плоть; его желудок взбунтовался, и он выплюнул еду. Она лежала на скатерти как отвратительное грязное пятно; полу- пережеванное мясо казалось скопищем красных червей.

— Какого... — Кэрон привстала со стула и посмотрела на него с удивлением и страхом. — Ты заболел? Ради всего святого, что происходит?

— Ветчина, — Гурни указал на нее вилкой, — стухла. Сгнила.

— Ерунда, — Кэрон положила маленький кусочек в рот и прожевала с выражением жалкой тревоги. — Свежая. С ветчиной все в порядке. Это ты. Я знала, что что-то не так, как только вошла в переднюю дверь. Ты заболел.

— Черт возьми! — Гурни бросил нож и вилку и содрогнулся. — Со мной все в порядке. Я чувствую себя чудесно и хочу есть. Я чертовски голоден, но не могу есть эту гадость.

— Думаю, тебе лучше посидеть спокойно несколько минут, пока я не принесу тряпку.

Она медленно пошла на кухню с прямой спиной, предусмотрительно отвернув лицо, и он чувствовал, почти обонял ее страх. Он поддел одинокую жареную картошку и поднес ко рту. Его желудок тут же взбунтовался, и какой-то автоматический импульс заставил его руку лечь на стол. Но преобладающий все голод был сильнее чем раньше.

«Не могу есть. Я буду голодать. не могу есть. Какой толк от нового тела, если я не могу есть?»

Кэрон вернулась с полотенцем, и за долю того как она достигла стола, он заметил свою правую руку. Одним быстрым движением он убрал ее между ног.

Кэрон вытерла скатерть, потом посмотрела на него, на ее бледном лице выразилось острое беспокойство.

— Ты выглядишь ужасно. Тебе лучше пойти поспать. Думаю, ты переусердствовал, но если завтра утром тебе не полегчает, я позвоню доктору.

— Да, думаю, ты права.

Встав, он положил правую руку в карман брюк.

— Мне станет лучше после хорошего ночного сна. Не волнуйся... не суетись. Я в порядке, просто устал... расстройство желудка.

Он оставил ее, делая все возможное, чтобы идти прямо, но в ногах была ужасная слабость, и сильнейший голод взял его за глотку — требовал удовлетворения. Лестница была горой, взбираясь на которую он потратил целую вечность, лестничная площадка — широкой пустыней, и дверь спальни — вратами, ведущими в никуда.

Гурни Слейд опустился на кровать и медленно вытащил правую руку из убежища. Он долго смотрел на нее, потом медленно принял неприятную правду.

Плоть исчезла с кончика его правого указательного пальца. Фрагмент сверкающей белой кости выступал из цилиндра сморщенной кожи. Спустя какое-то время он потер другие пальцы, слегка прикусил руку. Притворяться бессмысленно. Его правая рука умирала. Он заплакал; сел на край кровати и рыдал как обиженное дитя. Он вырвал клочок жизни из рук смерти, но сейчас мрачный жнец возвращал свою собственность. Вскоре, одоленный слабостью, которая мгновенно заставила его забыть о странном голоде, он снял одежду и лег в кровать. Он видел, что его правый большой палец ноги темнеет, но в тот момент это казалось неважным. Холодные простыни приняли его, и он опустился в мир, где мягкий звездный мрак был навек свободен от суровых лучей пожирающего солнца.

Он скользил по пустоши, парил в тумане, плавал в озерах солнечного света. Редкие деревья без листьев поднимали черные костлявые руки к открытому всем ветрам небу, и высокая трава шептала бессмертные мысли бесчисленных мертвых. Сильнейший голод гнал его вперед к далекому горизонту, и он крикнул: «Что это? Я должен есть траву, грызть дерево, наполнять рот черной землей?»

Ветер рассмеялся; высокая трава махала заостренными стеблями, и черные деревья тряслись в непристойном веселье. Потом он услышал звук мягких шагов, открывающуюся дверь, и рев бегущей воды.

Ему было лучше. Голод никуда не ушел, но превратился в тупую боль; его новое тело было расслаблено, безвольно между простынями, и по неопределенной причине он ощущал поднимающееся волнение.

Кэрон принимала ванну. Рев ниспадающей каскадом воды стих, и за ним последовал мягкий плещущий звук. Она напевала. Мелодию он не узнал, но она была раздражающей, и он почувствовал, как его сердцебиение ускорилось, в то время как в его чреслах поднималось тепло. Гудение превратилось в слова, и она начала тихо петь, словно меньше всего боясь потревожить его сон. Слова и мелодия не сочетались с ее обычным, прозаичным «я». Он слышал каждое слово.

«О, возьмешь ли ты мою руку, дорогой?

Как камешек в ручье, она лежит и чахнет!

Отпусти бедную белую руку, дорогой...

Забери свое обещание».

Ему казалось, что он смотрит сквозь маленькое окошко в ее душу. Кто такая Кэрон? Он жил и спал с ней семь лет, и все же теперь понял, что никогда не знал ее. Мягкий голос продолжал:

«Прижмешься ли ты ко мне своей щекой, дорогой?

Моя щека бела, моя щека стерта от слез.

Теперь отстранись, дорогой.

Чтобы не замочить свою».

Взрыв гнева наполнил его мозг. Она обманывала его, изменяла ему, осмеливалась скрывать внутренние просторы души. Он сел и взмахнул сжатым кулаком... Теперь три пальца стали теперь белыми, блестящими костями. Появится часть скелета, только если. Он зарычал глубоко в глотке, и рык разбился и стал яростными тихими словами.

— Изменщица. лгунья. ты заперла дверь, в которую я должен был войти.

«О, соединишь ли ты свою душу с моей, дорогой?

Румянится щека и теплеет рука.

Часть — это целое!

Руки и щеки не разъединить, если связаны души».

Всплеск, бульканье уходящей воды, шуршание грубого полотенца о нежную кожу, потом звук приближающихся голых ног.

Кэрон вошла, завернутая в красное банное полотенце; она была восхитительно прекрасной и, странно, очень молодой. Она взглянула на него быстрым, ищущим взглядом, потом села за туалетный столик.

— Так ты проснулся? Надеюсь, это не я разбудила тебя своим завыванием.

Он не ответил, только смотрел на ее блестящие плечи и стройную шею расширенными глазами.

— Тебе лучше? Ты должен быть осторожнее. Мне не нравится, что ты делаешь тяжелую работу в саду. Бог свидетель, мы можем нанять работника.

Полотенце соскальзывало, спадая на талию, и голая кожа была похожа на белое пламя, слепящее его глаза, утоляющее его гнев. Сильнейший голод разгорелся и смешался с гневом.

— Завтра мы вызовем доктора Уотерхауса, чтобы он осмотрел тебя.

— Что ты пела?

Он был удивлен спокойствию в своем голосе, небрежному тону, которым он задал вопрос.

— А , это, — она с улыбкой посмотрела через плечо, — она называется «Соединение» Элизабет Барретт Браунинг. Норма Ширер поет ее в «Барретах с Уимпоул-стрит».

— Не знал, — ему пришлось сглотнуть — его рот наполнился влагой, — не знал, что тебе такое нравится.

Она рассмеялась, и он задрожал от ярости.

— Ты многого обо мне не знаешь, дорогой.

Он вытащил ноги из-под одеяла, и пол был твердым под его ногами. Он встал во весь рост, чувству горящее ощущение в деснах, в то время как сверкающие кости его правой руки открывались и закрывались, словно челюсти плотоядного паука.

— Подойди.

Рык, который поднялся из его желудка, взорвался на связках и сдавил язык. Кэрон развернулась и с удивлением посмотрела на него.

— Что!

— Подойди.

Она медленно подошла к нему, неохотно, но, возможно, с тайной, испуганной радостью, потому что разве он не был великолепен в гневе? И сильнейший голод смотрел из его горящих, покрасневших глаз.

— Что случилось? Зачем смотреть так...

Кости его правой руки обрушились на ее щеку, и она упала на пол, где лежала лицом вниз, ее голые плечи дрожали, когда она рыдала от боли и недоумения.

Талия была стройной, спина изгибалась до белых плеч; выше была тонкая, прекрасная — о, такая прекрасная шея. Три рубца сочились кровью, стекающей по мягкому изгибу щеки. Его клыки выскользнули из десен и опустились на нижнюю губу. Он пускал слюни, наклоняясь к ней; он был голодным, приглашенным на банкет, когда эти прекрасные зубы — клыки — погрузились в мягкую белую шею.

Ее крики были музыкой, ее извивающееся тело, смертельная борьба законной жертвы — и ее кровь, дающий жизнь нектар. Она наполнила его рот, стекла по шее, наводнила его желудок, помчалась по венам, и быстро превратилась в яростную, вечную жизнь. Она была прекрасной белой бутылкой, коробкой сока с шеей, похожей на соломинку, и он осушил ее до самой последней, ценной капли. Когда он наконец встал, тело было вялым, белее белого, кожаной сумкой, наполненной костями и обескровленным мясом.

Гурни Слейд поставил ногу на податливую спину, сомкнул руки, теперь покрытые плотью, открыл рот и издал победоносный рев сытого вампира.

Он испытал раскаяние от насыщения.

— Я один.

Он перевернул тело на спину и содрогнулся от его ужасающей внешности. Лицо сжалось, глаза выступили, рот раскрылся. Он опечалился от того, что ему пришлось уничтожить такую красоту, но больше всего он скучал по ней.

Вскоре он встал, поднял безвольное тело и отнес его в сад. Он выкопал вторую могилу, и отдал труп голодной земле.

Ему было скучно.

Он бродил по пустым комнатам, ища развлечения. Его желудок бурлил; это был не просто намек на несварение, потому что его последний обед был богат, переполнен витаминами и протеинами, и сейчас, когда сильнейший голод исчез, он скучал по нему. Он был похож на мужчину, полностью удовлетворенного после полового акта. Все удовольствие ушло; но появилось легкое чувство вины, предположение, что он объелся. Он съел торт, а теперь хотел вернуть его, дополненный белой глазурью.

Часы в холле серебряным голосом пробили три. Гурни знал, благодаря своеобразному инстинкту, что время подходит к концу. Скоро солнце протянет золотые пальцы к лицу ночи, и задолго до того его прекрасное новое тело должно распасться, стать миллионом невидимых атомов, которые лягут словно серебряная пыль в темных углах — ожидая темноты, чтобы снова сплотиться.

Тень порхнула по полу. Просто полоса темноты, которую он бы не увидел вчера, но теперь его глаза отличались особенной чуткостью, и он знал, что Кэрон вернулась. Он взбежал по лестнице, перескакивая через две ступеньки, оживленный любовью, вожделением и циничным весельем. В спальне крошечное пятно тени порхнуло мимо зеркала на гардеробе, потом бросилось прямо ему в лицо. Он рассмеялся и мягко сказал:

— Не глупи. Создай себя, это твое посмертное право. Не трать энергию на порхание обезумевшего мотылька. Ты меня слышишь? Успокойся.

После нескольких кругов по комнате пятнышко тени остановилось в пяти футах шести дюймах от пола, то есть на уровне носа Гурни, и между ним и зеркалом.

— Так-то лучше. А теперь сконцентрируйся. Подумай обо всех темных вещах. Купайся в темных водах полузабытых грехов; вспомни все поступки, которые почти забыла, потом позволь мыслям стать трубками, которые засасывают... Вот так. Господи, ты быстро усваиваешь, но, думаю, у женщин больше темных мыслей в головах.

Ее скелет сформировался очень легко; внутренние органы заняли свое место, плоть покрыла кости, и вскоре она была готова.

Кэрон сделала первый глубокий вдох, потом быстро вновь обрела язык.

— Ублюдок!

— Ну, ну, — он протестующе поднял руку, — успокойся...

Внезапно она разрыдалась, и он обнял прекрасное белое тело, и нежно поцеловал ее.

— Ну, ну. Все закончилось. Я так скучал по тебе, мне было одиноко. Ужасное одиночество проклятого.

— Зачем ты это сделал? — Она вытерла глаза тыльной стороной руки. — Зачем ты это сделал?

— Всякий пьет того, кого любит, — неправильно процитировал он. — Ты была рядом, я нуждался в тебе. Думаю, в глубине души я хотел, чтобы ты присоединилась ко мне.

— И мы больше никогда не расстанемся?

Он покачал головой.

— Никогда. Ночь будет принадлежать нам вечно.

— И никаких кольев в сердце? Никаких поджогов?

Он рассмеялся.

— Это цивилизованная страна.

С дороги, граничащей с их садом, донеслось пение. Голос взвился в поклонении Бахусу. Не мелодичный голос — он был хриплым, неприятным уху — но глаза Кэрон заблестели от чудесной, прекрасной радости.

«Нелли Дин, о Нелли Дин.

Черт возьми, где ты была.»

— Путешественник возвращается домой на волнах вина, — мягко сказал Гурни.

— Я так голодна, — прошептала Кэрон.

— У тебя есть время перекусить, — заверил ее Гурни. — На твоем месте я бы не медлил.

— Думаешь, я буду?

Она на цыпочках подошла к двери, прекрасная лесная нимфа, ее глаза сияли девичьим предвкушением. Она остановилась.

— Ты не пойдешь со мной?

— Спасибо, я ужинал.

Он ждал. Певец приблизился; его припев был данью плодородному воображению.

«О Нелли Дин, я пойду за тобой,

Если ты запрыгнешь на травянистый холм,

Я столкну тебя,

Потом я...»

— Ой, что за !

— А ! — кивнул Гурни. — Он увидел.

Пауза. Потом:

— Чтоб мне провалиться! В чем мать родила! Ну, иди сюда.

Его крик начался на высокой ноте, затем сменившись отвратительным бульканьем. Гурни лег на кровать и счастливо задумался о предстоящих годах. Конечно, их похоронят на погосте, но это будет не важно, и кто-то другой будет жить в коттедже. Он надеялся, что это будет порядочная семья, большая семья, с которой они с Кэрон смогут поладить. Кто знает, со временем они могут построить процветающее сообщество.

Вернулась Кэрон, с кровавым ртом и влажными глазами; ее зубы казались красными жемчужинами.

— Я наелась до отвала, — призналась она.

— Ты выглядишь великолепно. Как Афродита, съевшая красный виноград.

— О, я испачкалась? Пожалуйста, не говори, что я испачкалась.

— Иди и умой лицо, — сказал он, — но поторопись. Скоро рассвет, и нам придется уйти.

Она вошла в ванную, и он услышал звук бегущей воды. Как ошибались старые сказки — будто бы вода могла не только очищать. Смыть следы греха, очистить лицо с красивыми, мягкими губами, ласкать руки.

В его голове была музыка — пульсирующие барабаны, сталкивающиеся тарелки, трепещущие скрипки — и он был богом плоти, высшим властелином крови, истинным королем ночи. Он встал и направлялся в ванную, когда Кэрон издала приглушенный крик, и внезапно они оба стали атомами сознания, парящими по комнате.

Первые бледные пальцы рассвета проникли сквозь шторы, и снаружи, в саду, восходящее солнце улыбалось новорожденному дню. Тени медленно отступили, словно ища защиты от несущего смерть света, в то время как лютик раскрыл свои желтые лепестки и возрадовался, что ночь мертва.

В саду, под ракитником, где тени все еще таились не потревоженными, скворец выклевал извивающегося червя из свежезаполненной могилы.

Лабиринт

Они заблудились. Розмари поняла это и высказалась, не экономя резких выражений. Брайан также не питал иллюзий относительно их положения, однако все еще отказывался признать его безвыходным.

— Человек не может взять и заблудиться в Англии, — заявил он. — Мы непременно выйдем на шоссе, если все время будем двигаться по прямой.

— А что, если мы просто ходим кругами? — спросила Розмари, в ужасе обводя взглядом окружавший их дартмутский пейзаж. — И в конце концов, что, если мы увязнем в болоте?

— Если будем смотреть в оба, нет повода бояться болот. Довольно нытья. Вперед.

— Нам все- таки не следовало сворачивать с той тропинки, — гнула свою линию Розмари. — Что, если здесь нас застигнет ночь?

— Не говори глупостей, — отрезал он. — Еще только полдень. Мы будем в Принстауне задолго до наступления ночи.

Для Розмари все это звучало неубедительно.

— Ты надеешься? А я , между прочим , хочу есть.

— Я тоже, но не твержу об этом все время. Дорога, по которой они двигались, пошла в горку.

— Я — не все время. Просто я проголодалась и сказала об этом. Как ты думаешь, мы скоро дойдем до шоссе?

— Мы увидим его за следующим холмом, — пообещал Брайан. — Дорога, которую ищешь, всегда за очередным холмом.

Но он ошибся. Когда они поднялись на вершину очередного холма и осмотрелись вокруг, то увидели лишь узкую тропинку, которая вела к обветшалым воротам в низкой, сложенной из камней стене. За стеной, подобно острову посреди желтого озера, высился окруженный газоном дом. Возведенный из серого камня, он казался порождением самих торфяных болот, — огромным, стелющимся по земле монстром, пристально взирающим на окрестности многочисленными стеклянными глазами окон. Дом выглядел странно. Ряды каминных труб с успехом могли сойти за обломки скал, скругленных веками усердной работы дождя и ветра. Но вот что было действительно странным, так это то, что солнце как будто обходило дом стороной. Из-за немилосердных лучей палящего солнца трава на лужайке перед домом выгорела и стала бледножелтой, а краска на стенах расположенной неподалеку беседки потрескалась. Но в силу каких-то необъяснимых причин солнечный свет не признавал существования каменного монстра.

— Чай! — воскликнула Розмари.

— Что?

— Чай. — Она показала пальцем. — Та пожилая леди пьет чай.

И впрямь за маленьким столиком в тени громадного пестрого зонта сидела, удобно устроившись, миниатюрная седая старушка и пила свой чай. Брайан озадаченно нахмурился, силясь понять, как могло получиться так, что старушка или, по крайней мере, зонт до сих пор оставались им не замеченными. Однако она была перед ним — крошечная старушенция в белом платье и панамке, уплетающая сандвичи и запивающая их чаем. Он облизнул пересохшие губы.

— Полагаешь, — начал было он, — стоит решиться на вторжение?

— Следи за мной . — Розмари побежала вниз по тропинке, ведущей к воротам. — Да хоть бы и к самому Дракуле, будь у него наготове чашка доброго чаю.

Едва ступив на усыпанную гравием дорожку, они обнаружили, что попутный ветерок, гулявший по нежившейся в солнечных лучах вересковой пустоши, не осмеливается сопровождать их далее. Вокруг все словно замерло. Стало подозрительно тихо. Единственным звуком, нарушавшим загадочное безмолвие, был шелест гравия под ногами, да и он вскоре исчез, стоило им перейти на выгоревшую на солнце лужайку.

Старушка посмотрела в их сторону, и ее доброе, мудрое лицо осветила лучезарная улыбка, а миниатюрные ручки в это время ловко передвигали стоящие на столе чашки и блюдца и, как бы невзначай, дотрагивались до чайника, пробуя, не остыл ли он.

— Бедненькие мои ребятки, вы выглядите совершенно загнанными, — сказала она слегка резким и надтреснутым голосом, встречающимся иногда у пожилых великосветских леди. Ее речь звучала безупречно, произношение было идеальным.

— Мы заблудились, — приободрившись, прощебетала Розмари. — Мы прошли уже так много.

— Я должен принести извинения за наше вторжение, — заговорил было Брайан, но старушка отчаянно замахала чайной ложечкой, как бы давая понять, что ни о чем подобном не стоит даже и беспокоиться.

— Мой милый мальчик! Добро пожаловать. Не могу припомнить, когда в последний раз мне доводилось принимать гостей. Но я всегда надеялась, что однажды кто-нибудь, проходя мимо, возьмет да и зайдет ко мне на огонек.

На мгновение показалось, что старушка вздрогнула или ее внезапно залихорадило. Несмотря на то что ее руки и плечи немного дрожали, лицо несло на себе печать беспокойного гостеприимства.

— Да что же это я?! Вы так устали с дороги, а я вам даже присесть не предложила! Карло! Карло! — повернув голову, позвала она высоким, дрожащим от волнения голосом.

Худой долговязый человек вышел из дома и медленным шагом направился к ним. Черный атласный жакет и брюки, видимо, скрывали какое- то уродство, заставлявшее его передвигаться по лужайке странными скачками. Брайан невольно подумал о волке или об огромном псе, преследующем чужаков. Человек остановился в нескольких футах от старушки и замер, как-то чересчур пристально уставившись своими синевато-серыми глазами на Розмари.

— Карло, принеси- ка стулья, — распорядилась пожилая леди. — И добавь кипятка.

Карло издал гортанный звук и ускакал в сторону беседки. Мгновение спустя он вернулся с двумя маленькими складными стульчиками. Удобно устроившись в тени огромного зонта, Розмари и Брайан с наслаждением прихлебывали чай из изящных китайских фарфоровых чашек под аккомпанемент скрипучего голоса старушки.

— Должно быть, я прожила в одиночестве довольно долго. Избави боже, сказать вам, сколько именно. Вы будете смеяться. Время поистине неистощимое богатство, до тех пор, пока его источник под надежным контролем. А весь секрет времени в том, что состоит оно из мельчайших частиц. Час — это недолго, пока вы не осознаете, что час состоит из трех тысяч шестисот секунд. А неделя? Вам когда-нибудь приходило в голову, что каждые семь дней в вашем распоряжении имеются шестьсот четыре тысячи восемьсот секунд. Это же огромное сокровище. Возьми-ка еще один сандвич с клубничным джемом, детка.

Розмари взяла еще один треугольный сандвич с розовой начинкой и широко открытыми глазами уставилась в сторону дома. Вблизи он выглядел еще более угрюмым. Казалось, что его стены укрылись собственными тенями, будто призрачными плащами. И хотя громадный дом стоял на открытом месте, с солнечным светом он явно не дружил. Розмари незамедлительно вывела соответствующее заключение: «Должно быть, дом очень старый».

— Ему уже многие миллионы секунд, — промолвила пожилая леди. — Он уже порядком хлебнул из бочонка времени.

Розмари не удержалась и хихикнула, но тут же, испытав на себе взгляд Брайана, поспешно придала лицу серьезное выражение. Брайан отпил из своей чашки и сказал:

— Очень мило с вашей стороны приютить нас. Мы были совершенно измотаны и очень напуганы. Торфяным болотам, казалось, не будет конца, и я уже думал, что придется провести ночь под открытым небом.

Пожилая леди кивнула. Ее взгляд перескакивал с одного молодого личика на другое.

— Не очень- то приятно заплутать среди торфяных болот. Но я не сомневаюсь, что, не объявись вы до наступления ночи, ваши близкие подняли бы тревогу и отправились на поиски.

— Ничего подобного, — возразила Розмари с очаровательным простодушием, — никто не знает, где мы. Мы решили провести каникулы как бродяги, путешествуя без определенного маршрута и цели.

— Как заманчиво, — пробормотала старушка, затем, не поворачиваясь, распорядилась: — Карло, кипятка! Пошевеливайся, парень!

Карло все тем же странным манером выскочил из дома, держа серебряный кувшин в одной руке и поднос с горой сандвичей в другой. Когда он достиг стола, из его открытого рта с шумом вырывалось тяжелое прерывистое дыхание. Старушка бросила на него мимолетный сочувствующий взгляд.

— Мой бедный мальчик, — вздохнула она. — Жара утомила тебя? Тебе тяжело дышать? Слишком душно? Не переживай, тебе стоит пойти прилечь где-нибудь в тени.

Пожилая леди обернулась к гостям и одарила их самой что ни на есть любезной улыбкой.

— Карло — смешанных кровей, и поэтому жара для него тяжкое испытание. Я настаиваю на том, чтобы он старался держать себя в руках, но все напрасно — он по-прежнему носится как заводной. — Она вздохнула. — Ничего не поделаешь.

Розмари пристально разглядывала подол своего платья, и ее плечи стали угрожающе подергиваться. Брайан поспешил переменить тему:

— Так вы одна занимаете целиком этот огромный дом? Он выглядит чудовищно вместительным.

— Я занимаю лишь малую часть его, дитя мое. — Старушка залилась мягким чистым смехом, подобным звуку миниатюрного серебряного колокольчика. — Видишь те закрытые шторами окна на первом этаже? Там и есть мое маленькое царство. Все прочее заперто, не считая пустых коридоров.

Брайан еще раз пристально посмотрел на дом с возросшим любопытством. Шесть окон первого этажа выделялись среди прочих относительной свежестью выкрашенных в белый цвет рам и белоснежных штор. Однако сами стекла не отражали солнечного света. Брайан нахмурился и окинул взглядом окна верхних этажей.

Три ряда жутко замызганных грязью окон. Жизнь, некогда существовавшая за теми стеклами, давно угасла, сохранившись, возможно, только в виде самых неприхотливых ее представителей — крыс и мышей. Брайан ощутил странную слабость в коленках и попытался обхватить их руками. В третьем слева окне самого верхнего этажа он внезапно заметил лицо. Нельзя было разобрать, старое оно или молодое, мужское или женское или даже детское. Это было лишь белое пятно с парой ничего не выражающих глаз и плотно прижатым к стеклу сплюснутым носом.

— Мадам... — начал Брайан.

— Меня зовут, — тихим голосом сказала пожилая леди, — миссис Браун.

— Миссис Браун, там э...

— Имя как имя, без особых претензий, — продолжала она, — хорошо сочетается с домашним очагом, свистящим чайником и горячей выпечкой.

— Мадам, миссис Браун, там, наверху, окно.

— Что за окно, дитя мое? — Пожилая леди с озабоченным видом принялась тщательно изучать содержимое заварочного чайничка. — Этих окон здесь довольно много.

— Третье слева. — Брайан указал на маячившее в окне лицо. — Кто бы это ни был, похоже, этот кто-то дает нам понять, что у него неприятности.

— Тебе показалось, мой мальчик. — Миссис Браун покачала головой. — Там никто не живет, а нет жильцов, откуда ж взяться лицам. По-моему, вполне очевидно.

Лицо исчезло. Окно внезапно оказалось затянутым неким подобием пелены, придавшей ему сходство с невидящим оком мертвеца, уставленным в залитую солнечным светом даль.

— Могу поклясться, лицо там все-таки было, — пытался настоять на своем Брайан.

Миссис Браун лишь улыбнулась в ответ:

— Отражение облака. Легко увидеть лицо, даже если его и в помине нет. Любая трещина на потолке, подтек на стене, лужа в лунном свете — все превращается в лица, если мозг утомлен от перенапряжения. Могу я предложить еще одну чашечку чаю?

— Не стоит. Благодарю. — Брайан поднялся, легким толчком локтя побуждая Розмари последовать его примеру. — Если вы будете столь любезны и укажете нам дорогу до ближайшего шоссе, мы немедленно откланяемся и пустимся в путь.

У миссис Браун был сильно расстроенный вид.

— Не могу себе позволить так поступить. До ближайшего жилья не одна миля пути. Вы наверняка снова заблудитесь. Поэтому я просто обязана оставить вас здесь на ночлег.

— Вы очень добры к нам и , пожалуйста, не считайте нас неблагодарными созданиями, — сказал Брайан, — но ведь где-то неподалеку должна быть деревушка?

— Ах, Брайан, — Розмари вцепилась ему в руку, — мне не выдержать еще нескольких часов блужданий. И что, если мы не успеем до захода солнца?

— Я уже объяснял тебе, что мы будем дома за - долго до того, — резко прервал ее Брайан.

Миссис Браун встала. Она была среднего роста, но сутулые плечи делали ее чуть ниже. Как бы шутя, она погрозила пальцем молодому человеку:

— Разве можно быть таким толстокожим? Неужели не понятно, что бедная девушка просто с ног валится от усталости? — Она взяла Розмари за руку и повлекла ее за собой в направлении дома, продолжая резким и четким голосом осыпать Брайана упреками. — Эти большие сильные мужчины вовсе не думают о таких хрупких созданиях, как мы — бедные женщины, не так ли, дорогая?

— Грубое животное. — Розмари через плечо скорчила Брайану рожицу. — Если бы он не решил свернуть с главной тропинки, мы бы не заблудились!

— Все это — дух беспокойства, который неотступно преследует лучших из них, — секретничала миссис Браун. — Они зачем-то должны скитаться по странным и далеким местам, но стоит им попасть в беду, как они тотчас торопятся домой, поближе к юбке.

Они шагнули внутрь сквозь открытое французское окно, оставляя позади знойный летний полдень. Мягкая, всепроникающая прохлада словно влажной простыней укрыла их тела.

— Какая прелесть! — воскликнула Розмари. Брайана бросило в дрожь.

Ее слова относились к комнате. Там было полно мебели: стулья, стол и очень ветхий буфет. Узорчатый ковер выцвел, впрочем, как и обои на стенах. Ваза с засохшими цветами стояла на каминной полке. В прохладном воздухе был разлит едва уловимый сладковатый аромат — запах старости, немощи и, наконец, самой смерти. На мгновение Брайан представил открытый гроб, убранный мертвыми цветами. Тут миссис Браун заговорила:

— В задней части дома есть две милые маленькие комнатки. В них вы найдете покой и отдых.

Откуда-то появился Карло и застыл в дверном проеме. Он внимательно следил своим немигающим взглядом за тем, как хозяйка немного мрачновато покачивала головой.

— Следуйте за ним, мои дорогие. Карло в вашем распоряжении. Как только почувствуете себя отдохнувшими, мы пообедаем.

Они шли за своим странным проводником вдоль выкрашенных в мрачные тона стен. Он распахнул две двери, подтолкнув Розмари в одну из них, и затем безразличным взглядом указал Брайану на другую.

— И давно вы у миссис Браун? — спросил Брайан громко, полагая, что Карло глухой. — Вам, должно быть, здесь несколько одиноко?

Карло не ответил, лишь молча повернулся на каблуках и удалился вглубь коридора, все так же странно подскакивая при ходьбе. Розмари хихикнула:

— Скажи честно, ты видел когда-нибудь прежде такое?

— Только в фильмах ужасов, — признался Брайан. — Как думаешь, он глухой?

— Очевидно. — Розмари поежилась. — Давай посмотрим наши комнаты.

Они были одинаковые. В каждой стояли розовая кровать, комод в стиле эпохи Тюдоров и прикроватная тумбочка. Все тот же едва уловимый аромат чувствовался и здесь, но Розмари, казалось, его не замечала.

— Ты думаешь, ванная где-то неподалеку? — спросила она, усаживаясь на кровать Брайана.

Не успел он ответить, как вновь в дверном проеме показалась кособокая фигура Карло, который выразительными гортанными звуками призывал проследовать за ним. Он повел их в глубину коридора, в конце коего обнаружилась дверь. Открыв ее, Карло направил молодых людей внутрь.

Там находилась старинная сидячая ванна. У стены были свалены в кучу кожаные ведра.

Брайан и Розмари корчились от смеха, держась друга за друга, чтобы не рухнуть на пол. Их немой проводник наблюдал за происходящим с явным безразличием. Брайан в конце концов обрел дар речи:

— Задай глупый вопрос — получишь идиотский ответ.

— Я редко ем. — Миссис Браун небольшими глотками пила из стакана минеральную воду, наблюдая за тем, как молодежь налегает на стейк, щедро сдабривая его порциями салата. — В моем возрасте для поддержания пламени в очаге нужно совсем немного топлива — глоток воды, случайный огрызок или несколько завалявшихся крошек.

— Но вы должны есть, — Розмари взглянула на старушку с некоторым беспокойством, — я имею в виду, вам это необходимо.

— Дитя, — миссис Браун кивнула Карло, уже начавшему убирать со стола, — пища — это совсем необязательно только лишь мясо и овощи. Страсть питает душу и кормит тело. Я рекомендую любовь как hors d'ceuvre,[4] ненависть как entree[5] и страх — на десерт.

Розмари с испугом посмотрела на Брайана и отпила глоток воды, чтобы скрыть волнение. Молодой человек решил вернуть разговор к более приземленным темам.

— Мне интересен ваш дом, миссис Браун. Жаль только, что используется лишь малая его часть.

— Я не говорила, что он не используется, дорогуша, — мягко поправила Брайана миссис Браун. — Я сказала, что за пределами этих комнат никто не живет. Ведь есть разница, не так ли?

Карло вернулся с блюдом, на котором горделиво возвышалось розовое бланманже. После долгого, но, как и прежде, ничего не выражающего взгляда на молодых людей он поставил десерт на стол.

— Вы должны извинить Карло, — сказала миссис Браун, разрезая бланманже на части. — Мы давно не принимали гостей, и поэтому он разглядывает то, чего ему не дозволено касаться.

Брайан слегка толкнул Розмари, уставившуюся на бланманже с плохо скрываемым восторгом.

— Миссис Браун, так вы говорите, остальная часть дома необитаема, однако используется? Прошу прощения, но...

— Кто-нибудь живет у тебя в животе? — тихо спросила миссис Браун.

Он было рассмеялся, но, заметив полное отсутствие каких-либо признаков веселья на морщинистом лице миссис Браун, быстро принял серьезный вид.

— Нет, конечно нет.

— Но он используется? — продолжала миссис Браун. Брайан кивнул:

— Естественно. Еще как.

— То же самое происходит с домом. — Она протянула Розмари тарелку с тремя ломтиками бланманже, на что та пролепетала «спасибо». — Видишь ли, чтобы дом был живым организмом, вовсе не обязательно присутствие в нем людей.

Брайан с хмурым видом принял подаваемую ему тарелку с десертом.

— Почему бы и нет? — Пожилая леди, казалось, была удивлена тем, что ее слова вызвали недоверие. — Вы не допускаете того, что дом может жить сам по себе?

Оба энергично замотали головами, и миссис Браун, по-видимому, была удовлетворена таким сердечным согласием.

— В конце концов, что такое коридоры в обычных домах? Кишки. Внутренности, если хотите. А котел, который дает горячую воду? Сердце — что же еще? В том же роде трубы и цистерны, сосредоточенные на чердаке. Они не что иное, как мозг?

— Вы так считаете?

— Да, я так считаю. — Миссис Браун подложила еще один кусочек в тарелку Розмари. — Однако я говорила об обычных домах, но этот дом — необычный, он по-настоящему живет.

— Хотел бы я встретиться с его строителем, — съязвил Брайан, — должно быть, интересный был парень.

— Строитель! — Миссис Браун засмеялась. — Неужели я упомянула что-нибудь о строителе? Мой дорогой мальчик, дом не был построен, он — вырос.

— Глупее не придумаешь! — Розмари высказалась со всей определенностью, усевшись на кровать Брайана.

— Верно, — кивнул Брайан. — Но сама идея очаровательная.

— Да брось ты, как это дом может расти? Отец ему — архитектор, мать ему — строитель. Все это хорошо, — продолжала Розмари, — но эта старая сарделька имела в виду, что чертов дом вырос, словно дерево. Откровенно говоря, меня уже в дрожь от нее бросает. Знаешь что? Мне кажется, она смеется над нами. И еще эти нарезанные ломтики бланманже...

— Дом является продолжением человеческой индивидуальности, — размышлял вслух Брайан, — в начале жизни он невинен как младенец, но пожив на свете некоторое время. — Он сделал паузу. — Дом обретает атмосферу. даже может обзавестись призраками.

— Ой, замолчи. — Розмари поежилась. — Мне предстоит еще спать здесь сегодня ночью. В любом случае, она ляпнула лишь то, что дом вырос.

— Даже в этом есть своя логика. — Он зловеще ухмыльнулся, передразнивая напускной, по его мнению, страх Розмари. — Посмотрим с другой стороны: вначале была атмосфера, затем уже появился сам дом.

— Я отправляюсь спать. — Она встала и медленно направилась к двери. — Если услышишь крик в ночи — бегом ко мне!

— Зачем тогда вообще уходить? — лукаво спросил Брайан. — Останься здесь, и мне не придется никуда бежать.

— Ха-ха! Шутник. Не в этом доме. — Розмари шаловливо улыбнулась, стоя в дверях. — Мне бы чудилось, что кто-то пялится на меня с потолка.

Брайан лежал в своей огромной кровати под балдахином, держащимся на четырех столбах, и прислушивался к звукам готовящегося ко сну дома. Деревянные конструкции сжимались из-за наступившей прохлады: половицы скрипели, оконные рамы потрескивали, где-то хлопнули дверью. Сон начал притуплять его ощущения, Брайан балансировал на грани забытья. Вдруг, как после взрыва бомбы, сон полностью улетучился. Протяжный стон, нарушая тишину, надвигался на него со всех сторон. Он сел и оглядел комнату. Насколько он мог видеть в просачивающемся сквозь кружево занавесок свете восходящей луны, комната была пуста. Внезапно стон повторился. Брайан соскочил с кровати, зажег свечу и округлившимися от страха глазами начал разглядывать комнату. Звук шел отовсюду — от стен с их выцветшими обоями бледно-розового цвета, от потрескавшегося потолка, от потертого ковра. Трясущимися руками он закрыл уши, пытаясь защититься от этого звука, который могла издавать лишь стенающая в муках Вселенная, проникавшего, казалось, в самый мозг, в центр всего его организма. Так же внезапно, как и появился, звук исчез. Тяжелая, гнетущая тишина огромным одеялом плотно окутала дом. Брайан мигом натянул на себя одежду.

— С меня хватит, — проговорил он вслух, — пора сматываться отсюда. Немедленно.

Прокатилась новая волна звуков: медленные, нерешительные шаги по скрипящим доскам пола, аккуратное вышагивание босых ног, перемежающееся со скольжением. Тот, чьим шагам сопутствовали эти звуки, очевидно, был обременен вековой усталостью. Не вызывало сомнений, что шагавший находился наверху, — мягкие, глухие шаги мерили потолок. Дом вновь застонал, но сейчас это был экстатический, насыщенный, низкий стон. Брайан приоткрыл дверь спальни и украдкой проскользнул в коридор. Стоны и звук неторопливых шагов слились теперь воедино, превратившись в симфонию ночного кошмара, в двухголосную серенаду ужаса. Затем шум вновь прекратился, и тишина уподобилась фугасному снаряду, готовому разорваться в любой момент. Брайан обнаружил, что, сам того не желая, ждет возобновления стонов и шагов по потолку или чего-нибудь еще более невообразимого.

Он постучал в дверь комнаты Розмари, затем повернул ручку и, держа в высоко поднятой руке свечу, вошел внутрь и позвал девушку:

— Розмари, просыпайся давай, сматываемся отсюда!

Дрожащее пламя свечи проецировало гигантские пляшущие тени на стены и потолок. Ищущий взгляд Брайана обнаружил кровать. Она оказалась пустой. Простыни и одеяла были разметаны и скомканы, подушка валялась на полу.

— Розмари?..

Брайан прошептал ее имя, и дом рассмеялся ему в ответ. Низкий, резкий, булькающий смех заставил его в ужасе выбежать из комнаты, промчаться по длинному коридору, пока он не ввалился в столовую. Оранжевый свет старомодной масляной лампы, стоявшей на столе и едва освещавшей комнату, падал на лицо миссис Браун, восседавшей в кресле и мирно штопавшей носок. Она глянула на внезапно появившегося Брайана и улыбнулась, словно мать ребенку, зачем-то выскочившему из своей уютной постельки морозной зимней ночью.

— Я бы поставила свечу на стол, мой мальчик, — сказала она, — иначе ты заляпаешь воском весь ковер.

— Где Розмари?! — заорал он.

— Нет нужды так кричать. Несмотря на преклонный возраст, я не глухая. — Она перекусила нитку, вывернула носок и с гордостью осмотрела свою работу. — Так много лучше! Карло жестоко обращается со своими носками, — она посмотрела на Брайана с коварной улыбкой, — чего и следовало бы ожидать, конечно. У него такие грубые ноги.

— Где она? — Брайан поставил свечу и придвинулся ближе к миссис Браун, которая уже заканчивала складывать швейные принадлежности в корзину. — Ее нет в комнате, зато там полно следов борьбы. Что вы с ней сделали?

Миссис Браун огорченно покачала головой:

— Вопросы, вопросы... Как охоча до знаний молодость! Ты желаешь знать правду, а скажи я тебе все как есть, ты будешь сильно огорчен. Незнание — благодать, дар богов, так часто ошибочно отвергаемый смертными. Иногда даже мне хотелось бы знать меньше^ но... — Ее вздох означал горькое смирение. — Время многое открывает тем, кто живет достаточно долго. Мне надо идти спать, да и молодости нужен отдых.

Брайан подошел еще ближе и заговорил, пытаясь сдерживать эмоции и тщательно выбирать слова:

— Я в последний раз вас спрашиваю, миссис Браун, или как там ваше имя, ЧТО ВЫ СДЕЛАЛИ С РОЗМАРИ?

Она с упреком покачала головой:

— Угрозы? Как глупо! Воробью не следует запугивать орла. Это лишь напрасная трата времени.

Поставив корзинку для шитья на пол, миссис Браун резким, неожиданно твердым голосом позвала:

— Карло!

За спиной Брайана раздалось грозное рычание. Такого рода наводящий страх звук мог быть извергнут либо из пасти какого-нибудь огромного пса, вставшего на защиту своей хозяйки, либо волчицы, спасавшей собственных детенышей. Но, оглянувшись, Брайан увидел Карло, который стоял в нескольких футах от него. Голова Карло была немного наклонена вбок, и внезапно, обнажив большие желтые клыки, он произвел то самое жуткое рычание. Его поза была нелепой — чуть наклонившись вперед, он будто приготовился к прыжку; пальцы были скрючены так, что вместе с длинными острыми ногтями они были очень похожи на звериные когти; щеки его были втянуты, а волосы на узком черепе откинуты назад, наподобие лоснящейся, черной как смоль гривы.

— Поверь мне, — начала миссис Браун, ее голос зазвучал гораздо мягче и. моложе, — достаточно одного моего слова, и он вцепится тебе в горло.

— Вы ненормальные! — Брайан попятился, преследуемый все ближе подступающим к нему Карло. — Вы оба не в своем уме...

— Ты хочешь сказать, — миссис Браун обошла Брайана и встала рядом с Карло, — что мы ненормальны, по вашим меркам, — в этом я с тобой согласна. Нормальность — это лишь форма безумия, одобренная большинством, но, думаю, пришло время открыть правду, к которой ты так стремился.

— Я хочу всего лишь найти Розмари и убраться отсюда, — сказал Брайан.

— Найти твою маленькую подружку? Возможно. Уйти отсюда? Ах. — Миссис Браун выглядела задумчивой. — Это уже другая проблема. Ладно, идем, тебе еще многое предстоит увидеть. И пожалуйста, без фокусов. Карло начеку. В полнолуние он немного нервный.

Они вышли в холл: миссис Браун впереди, следом Брайан, шествие замыкал хмурый Карло. Справа от лестничного марша находилась маленькая черная дверь. Отперев ее и войдя в комнату, миссис Браун зажгла лампу от свечи Брайана. Свет разгоравшегося фитиля распространился вокруг, освещая дубовые панели на стенах и затянутый паутиной потолок. Комната была пуста, если не считать портрета, висевшего над покрытым слоем грязи мраморным камином. Портрет, подобно действию магнита на булавку, притягивал к себе взгляд молодого человека. На абсолютно черном фоне картины высвечивалось мертвенно-бледное лицо. Огромные темные глаза его светились ненавистью ко всему живому, тонкие губы были плотно сжаты. Портрет был написан настолько живо, что Брайану на миг почудилось, будто эти губы вот-вот разомкнутся.

— Мой последний муж, — сказала миссис Браун, — был любителем крови.

Сказанное не требовало комментариев, и потому Брайан от них воздержался.

— Это было, пожалуй, самое значительное событие за минувшие пятьсот лет, — продолжала миссис Браун. — Я хорошо помню случившееся. Все произошло поздним вечером. Священники, похожие на черных воронов, распевали псалмы. Крестьяне невнятно блеяли и жались друг к другу, словно стадо баранов. Торфяные болота были укрыты пеленой тумана, сгущавшейся над треклятым крестом и тщетно старавшейся защитить нас от исходившей от него угрозы.

Она замолчала, и Брайан вдруг заметил, что теперь миссис Браун выглядит намного моложе. Ее лицо стало более округлым, плечи распрямились.

— Меня не сочли важной персоной, — продол - жила миссис Браун, — поэтому просто привязали к дереву и высекли на радость этим скотам в человеческом обличье, для которых не было ничего приятнее, чем глазеть на страдания избиваемой плетью женщины. Но его участь была куда страшнее... Они вырыли яму и, связав его по рукам и ногам, бросили в нее. Затем вбили кол в его сердце. Глупцы.

Миссис Браун смерила слушавшего ее Брайана проницательным взглядом.

— Они сочли его мертвым. Мертвым! Но его мозг продолжал жить. Кровопролитие было символичным. Он сохранил субстанцию, которая являлась и продолжает являться важнейшей из всех, что нам необходимы. В нем осталась сила, которая позволяет душе достигать высот, молот, что способен выковать красоту из самого черного порока.

Она подошла к портрету и руками, ставшими вдруг изящными и утонченными, коснулась бледного, отмеченного печатью зла лица на картине.

— Когда они похоронили его тело, то посадили в землю зерно, из которого вырос этот дом — проекция человека, сохранившая душу.

— Я вам не верю, — тряс головой Брайан, — и ни за что не поверю. Я просто не могу вам верить.

— Нет?! — Она захохотала, а вместе с нею завыл Карло. — Тогда дотронься до стен и почувствуй, какие они теплые и влажные — плоть от его плоти! Флюиды его тела сочатся из их пор, когда он пробуждается. Смотри! — Она указала на огромную двустворчатую дверь в стене. — Посмотри, ведь это рот! Я даю ему через это отверстие пищу — сочную, живую. Всем нам от этого польза. Мне, Карло — потомку здешних обитателей. Иногда я позволяю бедняжке побродить в окрестностях в полнолуние и, конечно же, Ему — Дому. Ему необходима самая хорошая пища, какую только можно раздобыть. После мяса он засыпает и больше не стонет. Мне не нравится, когда он страдает.

— Где Розмари? — в очередной раз спросил Брайан, уже начиная догадываться, что услышит в ответ.

— Уже прошел час с того момента, когда она вошла в те двери. — Миссис Браун мягко засмеялась, а Карло заскулил. — Если ты хочешь отыскать ее, выбор у тебя невелик: тебе придется отправиться по ее следам по кишкам-коридорам, в самое Его чрево. Скитайся и зови, продирайся по ним до тех пор, пока наконец твоя воля не будет сломлена и ты не станешь Его добычей.

— Вы хотите, чтобы я вошел в эти двери, — с надеждой спросил Брайан, — и отправился бродить по коридорам пустого дома? А когда я найду Розмари, мы сможем уйти отсюда!

Женщина улыбнулась, подойдя ближе к Карло.

— Карло, открой двери.

Кособокий человек, если Карло вообще можно было назвать человеком, двинулся вперед и молча выполнил приказ. Со скрипом, похожим на протяжный стон, двери распахнулись. Взору Брайана открылся мрачный проход, ограниченный двумя выкрашенными в зеленый цвет стенами, Теплый, сладковатый и насыщенный запах вызвал у него приступ тошноты, и юноша попятился.

— Она ждет тебя, — тихим голосом проговорила миссис Браун, — и, думаю, она сильно напугана. Конечно, она не одна блуждает по лабиринту Его внутренностей, но боюсь, что многие из тех, кто теперь составляет ей компанию, уже порядком переварены.

Карло пребывал в ожидании, придерживая рукой одну из створок. Его глаза были похожи на глаза голодного волка, видящего, как его добычу пожирает лев. Не оборачиваясь, Брайан переступил через порог, и двери с лязгом захлопнулись за ним.

Ступеней не было. Местами коридор шел под углом вверх, иногда — винтом вниз. Были участки относительно ровные, но коридор слишком часто менял свое направление. Он извивался, пересекался с другими коридорами, неожиданно разделялся, предоставляя путнику на выбор несколько вариантов продолжения пути. Иногда эти узкие проходы заканчивались тупиками, вынуждая странника возвращаться по своим собственным следам к главному коридору. Стены и потолок, излучавшие жуткое зеленоватое свечение, порой загадочно вибрировали, наводя на мысль, что это свечение порождено некой формой гниения и распада.

Брайан, спотыкаясь, двигался вперед и все время звал Розмари. Эхо передразнивало его, уносясь прочь и снова возвращаясь, как бумеранг. Однажды он упал и ударился о стену. В то же мгновение влажная зеленая поверхность ее сжалась, приняв на себя часть веса Брайана. Оттолкнувшись от стены, юноша услышал мерзкий звук, похожий на чавканье. Кусок рукава его рубашки оказался застрявшим в стене, а предплечье украсилось кровоподтеком.

Спустя почти тридцать минут он добрался до стеклянного коридора. По-другому назвать его было нельзя, поскольку одна его стена состояла из окон, расположенных на расстоянии не более фута друг от друга. У Брайана невольно вырвался радостный возглас: конечно, это то самое место, через которое они с Розмари попытаются сбежать из проклятого Дома! Потом он увидел их. Перед каждым окном виднелись очертания страшно худых, чучелоподобных фигур, которые прикасались своими скрюченными пальцами к оконным стеклам и скулили, словно животные.

Брайан подошел к первому окну и мельком глянул сквозь грязное стекло. Он находился, скорее всего, на втором этаже. Брайану были хорошо видны залитые лунным светом ближайшая лужайка и простиравшиеся чуть поодаль торфяные болота. Его внимание привлек огромный скачущий по лужайке пес. Внезапно кто-то коснулся руки Брайана, и, обернувшись, он лицом к лицу столкнулся с одним из существ, молча вползавшим в соседнее окно. Теперь он мог рассмотреть вблизи череп, обтянутый коричневой сморщившейся кожей, и безжизненные глаза, взиравшие на него с выражением немого укора. Судя по остаткам красной рубахи и коричневых вельветовых брюк, это существо прежде было цыганом. Клешнеобразные руки бессильно дергали Брайана за рукав, из открытого беззубого рта вырывался хриплый шепот:

— Старая корова приказала войти.

— Сколько времени ты провел здесь? — спросил Брайан, с неудовольствием замечая, что множество подобных существ, представляющих собою кости, обтянутые кожей, покидают свои прежние места и устремляются, шлепая босыми ногами, к нему.

Снова раздалось шипение:

— Старая корова приказала войти!

— А вы не встречали девушку?! — заорал Брайан. — Кто-нибудь из вас видел девушку?!

Человек в лохмотьях попытался схватить Брайана за руку, но ему это не удалось, и он смог лишь заново повторить единственную фразу:

— Старая корова приказала войти.

Все эти человеческие огрызки столпились вокруг испуганного Брайана. Трое походили на женщин, несмотря на то что волосы их давно выпали. Одна из них, длинная, как бобовый стебель, мямлила: «Милый мальчик», безуспешно пытаясь впиться беззубыми деснами в его шею.

— Разбейте стекла! — крикнул Брайан, осторожно отталкивая их от себя. — Слушайте, разбейте стекла, и я, спустившись, смогу вам помочь!

— Старая корова приказала войти! — Эти четыре зловещих слова звучали снова и снова.

Некое отвратительное создание, ростом не выше ребенка, попыталось укусить Брайана за правую руку, попутно бормоча: «Мясо... мясо».

Безрассудный ужас, охвативший Брайана, заставил его изо всех сил ударить мерзкое существо по лицу. Оно отлетело к противоположной стене. Неожиданно зеленая субстанция стены прогнулась, и дом как будто вздохнул. Последние остатки разума подсказали существам, что этот звук несет в себе опасность, и они бесшумно заскользили прочь, покинув своего маленького собрата, прилипшего к стене, словно муха к клейкой ленте.

Брайан стащил с ноги ботинок и попробовал разбить каблуком оконное стекло. Но тщетно. С тем же успехом он мог бы попытаться расколоть надвое камень. Видя, что попытка эта не увенчалась успехом, он, расстроенный, отправился дальше на поиски Розмари. По прошествии часа, изнуренный блужданиями по зеленым переходам и коридорам, он утратил все ориентиры и уже не мог понять, идет ли он в каком-то определенном направлении или же ходит по кругу. Он еле передвигал ноги и неожиданно для себя отметил, что его шаги стали похожими на те, которые он слышал, еще будучи в своей спальне.

Шум в коридорах не утихал. Постоянно откуда- нибудь издали доносились крики. Пульсирующее свечение, исходившее от стен, сопровождалось глухими звуками, но неожиданно эти звуки перекрыл истошный вопль. Это был вопль отчаяния, зов о помощи, мольба о пощаде. В одно мгновение Брайан узнал ее голос. Он громко позвал Розмари и очертя голову бросился бежать, не зная, чего ему стоит опасаться больше: того, что он не сможет найти девушку, или того, в каком виде он ее обнаружит. Она закричала снова, и только благодаря этому Брайану удалось правильно выбрать направление. Идя на звук ее голоса, он очутился через некоторое время в круглом зале. Существа присосались к Розмари, как пиявки к тонущей лошади. Их костлявые руки разрывали платье девушки, а беззубые рты оскверняли ее тело. Брайан продирался сквозь это подобие стада визжащих от голода свиней, отталкивая и отшвыривая к стенам безжизненные тела, отчего их кости трещали, словно сучья на морозе, а жалобные стенания сливались в дьявольский хор.

Он поднял Розмари на руки. Девушка, рыдая, как потерявшееся дитя, цеплялась за плечи Брайана, будто за самую жизнь, а ее тело содрогалось от ужаса. Он бормотал что-то совершенно невразумительное, чем пытался успокоить не столько ее, сколько себя. Немного отдышавшись, Брайан прокричал вновь надвигающейся толпе существ:

— Неужели вы не понимаете?! Это все не по- настоящему! Это лишь проекция — игра безумного воображения, глупый ночной кошмар! Постарайтесь выбраться отсюда!

Вряд ли они услышали слова молодого человека, не говоря уже о том, что смогли понять их смысл. И те из них, которые все еще могли передвигаться, продолжали наступать, словно стая крыс, чье чувство голода сильнее страха.

— Ты можешь идти? — спросил он у Розмари. Девушка кивнула. — Хорошо, тогда нам следует пробраться вниз. Комнаты старухи находятся в самой нижней части дома, и наша единственная надежда — это взломать дверь и уйти через лужайку.

— Это невозможно! — Розмари вцепилась в его руку. — Это лабиринт. Мы будем блуждать здесь до тех пор, пока не рухнем от усталости!

— Чепуха! Дом не может быть настолько огромным, да и мы с тобой молоды и в отличной форме. Так что, направившись вниз, мы рано или поздно доберемся до выхода.

Сказать это было проще, нежели сделать. Многие из коридоров, встречавшихся им на пути, казалось, вели вниз только лишь за тем, чтобы через какое-то время вновь устремиться вверх. В конце концов они очутились в проходе с окнами и поняли, что находятся где-то в задней части дома, на втором этаже.

— Ну вот, — Брайан поцеловал Розмари, — еще немного спуститься, и мы на месте.

— Но мы на противоположной стороне дома, — грустно проговорила Розмари, — и даже если найдем дверь, то как пройдем сквозь нее?

— Давай решать проблемы по мере их поступления. Сначала отыщем дверь, а затем, возможно, я попробую ее выбить.

У них ушел еще один час на то, чтобы отыскать коридор, ведущий вниз. Несколько раз им пришлось возвращаться назад, пока они не убедились, что наконец действительно нашли то, что искали.

— Становится прохладнее, — поежившись, за - метила Розмари.

— Да. И к тому же эта чертова вонь все более невыносима. Но ничего, скоро выберемся.

Они спускались вниз еще несколько минут, пока Розмари вдруг не расплакалась.

— Брайан, скоро я не смогу больше идти. По- моему, мы прошли нижний этаж уже лет сто тому назад, а здесь нас ждет что-то ужасное.

— Не ужаснее того, что мы видели наверху, — мрачно констатировал Брайан. — Мы должны идти, пути назад нет, если, конечно, ты не хочешь превратиться в зомби!

— Зомби... — уныло повторила девушка.

— А кем, по-твоему, были все они? Они умерли давным-давно и могут шевелиться только лишь потому, что Дом обеспечивает им такого рода полужизнь. Миссис Браун и Карло живется, конечно, лучше остальных, но и они умерли несколько столетий тому назад.

— Не могу поверить! — Розмари содрогнулась. — Как же такое место может существовать в двадцатом веке?

— Не может. Думаю, мы находимся в другой системе измерения времени. А это место можно назвать временной ловушкой.

— Не понимаю тебя, — сказала Розмари и, помолчав, добавила: — Впрочем, как и всегда.

Коридор резко начал уходить винтом вниз, и им пришлось идти согнувшись. Затем пол неожиданно выровнялся, а еще через шесть футов уперся в стену.

— Земля, — Брайан потрогал стену, — добрая, честная землица.

— Земля, — повторила Розмари. — Ну и что? Брайан поднял взгляд к потолку и заговорил, тщательно сдерживая себя и стараясь правильно подбирать слова:

— До сих пор мы шли по полу и вдоль стен, сделанных из какой-то живой гадости, так? Теперь же перед нами стена из обычной, земной, так сказать, земли. Поняла?

Розмари кивнула:

— Да, то есть сейчас мы — у самого основания дома. Только я вот думала... Ведь мы искали двери...

Брайан схватил ее за плечи.

— Ну-ка, повтори это еще раз!

— Повторить? Что именно? Осторожно, мне больно! Он слегка встряхнул девушку.

— Первую часть.

На мгновение она задумалась.

— Ну. Мы добрались до основания дома. И что из этого?

Брайан отпустил Розмари, подошел вплотную к стене и несколько минут внимательно разглядывал ее поверхность. Затем вернулся и, взяв девушку за подбородок, посмотрел ей в глаза и сказал:

— Мы же будем очень, очень отважными, правда? Чувство страха вновь овладело ею — Розмари дрожала.

— Почему?

— Потому что я собираюсь сломать эту стену, а за нею, скорее всего, мы обнаружим нечто совершенно ужасное.

Словно застыв на месте, Розмари продолжала таращить на него испуганные глаза.

— А другого способа нет? — шепотом спросила она. Брайан покачал головой:

— Нет. Никакого другого нет. После недолгой паузы он добавил:

— Вот только чем же ты будешь копать землю, а? Лопаты-то нет.

Он рассмеялся и, чтобы хоть как-то разрядить обстановку, игриво ткнул ее кулаком.

— Не хочется признавать, что вопрос в точку. Проведем инвентаризацию. Что мы имеем из пригодного для копания и ковыряния? Конечно же, руки. Может быть, обувь? — Он ощупал карманы и извлек оттуда связку ключей и перочинный ножик. — Для начала годится. А осыпавшуюся землю будем выгребать руками.

Брайан вогнал ножик по самую рукоятку в мягкую влажную землю и одним движением очертил абрис двери. Начав с краев, он выковыривал все новые и новые комья земли, падавшие им под ноги, будто куски пережеванного мяса. Затем Брайан углубил вырытое отверстие в стене каблуком снятого ботинка. Он методично рыл еще минут пять, пока внезапно в получившемся отверстии не забрезжил свет и само оно не превратилось в дыру, примерно пятнадцати дюймов в диаметре.

— Видно что- нибудь? — спросила Розмари тоном, ясно говорившим, что она предпочла бы этого не знать.

— Похоже на большую пещеру. Свет тут такой же, как и в коридорах. Вижу сваленные в кучу камни, и ничего более.

Он просунул руку в отверстие и, ухватившись пальцами за его край, изо всех сил дернул на себя. Выломав таким образом приличный кусок, он продолжал уже обеими руками, пока не сокрушил большую часть земляной стены. Вытерев руки об уже испачканные штаны, Брайан обулся.

— Вот, — сказал он, — наступает момент истины!

Они очутились в пустой круглой пещере, около двадцати футов в диаметре, с ровным потолком. Весь пол был усеян каменными глыбами. Пещера казалась необитаемой, и Брайан вздохнул с облегчением:

— Не знаю, что именно я ожидал увидеть, но слава богу, что именно этого я и не увидел! Так. Теперь нам следует все-таки поискать выход — я пройдусь вдоль стен, а ты осмотри пол. Где-то должен быть ход, ведущий вглубь.

Он полностью погрузился в исследование кривых стен, предоставив Розмари блуждать среди огромных валунов, образовывавших в центре пещеры некое подобие каменной ограды. Брайан посмотрел вверх и увидел довольно большое отверстие в стене, располагавшееся на высоте примерно двадцати футов от земли. Решив, что это открытие достойно более пристального внимания, он начал взбираться вверх по стене. Задача оказалась намного проще, чем представлялось Брайану вначале. Выступавшие из стены камни облегчали его подъем ввысь, становясь удобными «ступенями» для ног. Через несколько минут он добрался до цели. Отверстие являлось входом в маленькую пещерку семи футов высотой и пяти шириной. Но, увы, здесь был тупик.

Уже собираясь спуститься вниз и попытать счастья в другом месте, Брайан услышал отчаянные вопли Розмари. Он и не подозревал, что человек способен издавать звуки, подобные этим. Крики следовали один за другим, ударяясь эхом о стены и превращаясь в хор вестников Апокалипсиса. Брайан увидел, как девушка, стоявшая в центре огражденного валунами участка земли, застыла, уставившись на нечто невидимое ему, с выражением неподдельного ужаса в глазах.

В мгновение ока Брайан очутился внизу и со всех ног бросился к Розмари. Когда он обнял ее за плечи, до смерти перепуганная девушка, вздрогнув, отскочила в сторону, как если бы она обожглась о раскаленный утюг, и, испустив напоследок еще один душераздирающий вопль, без сознания сползла на пол.

Чуть поодаль Брайан заметил небольшое углубление в стене, маленькое отверстие, и почувствовал огромное искушение не заглядывать внутрь него. Однако он знал, что обязан это сделать, хотя бы по причине непреодолимого любопытства. Он оттащил бесчувственную Розмари в сторону и оставил, прислонив спиной к стене. Затем он крадучись вернулся к загадочному отверстию. Стоя у края преисподней, Брайан заглянул внутрь. Ужас волнами разливался по его телу, в животе образовался ледяной ком, тошнота подступила к горлу. Чтобы поверить своим глазам, Брайану было необходимо сконцентрироваться и внимательно рассмотреть увиденное.

Голова имела некоторое сходство с той, что была изображена на портрете в комнате миссис Браун. Она была мертвенно-бледной, раздувшейся, очевидно из-за многовековой невоздержанности в еде. Волосы были по меньшей мере шести футов длиной и покрывали каменный постамент, наподобие чудовищного савана. Туловище вырастало прямо из земли. На руках до самых плеч не было кожи. С костей свисало кровоточащее мясо. Сам торс до того места, где он срастался с каменистой основой, был обтянут неким подобием кожи отвратительного бледно-серого цвета. Но самым мерзким зрелищем были многочисленные зеленоватые отростки, покрывавшие, словно щупальца, бока, шею и спину этого создания. Их гадкие корни расползались во всех направлениях, концами врастая в землю, откуда ветвясь и пульсируя, они питали весь Дом живительными экстрактами.

Глаза чудовища были прикрыты, но все же на лице, покрытом волнообразными складками жира, наблюдалось какое-то движение. Губы шевелились. Брайан отпрянул назад, его вытошнило.

Когда Брайан вернулся к Розмари, он чувствовал себя изможденным стариком. Погладив по голове только начавшую приходить в себя девушку, Брайан спросил:

— У тебя есть силы говорить? Она судорожно дышала.

— Эта... эта штука...

— Да, я знаю. Послушай меня. Я хочу переправить тебя вон туда. — Брайан указал на вход в пещеру, расположенный на противоположной стене, почти под потолком. — Ты побудешь там до тех пор, пока я не сделаю того, что должен.

— Я не понимаю. — Она тряхнула головой. — Что ты должен сделать?

— Миссис Браун рассказала мне, что ее муж был любителем крови, иными словами — вампиром. Много-много веков назад местные парни расправились с ним по заведенному в старину обычаю, то есть вогнали ему в сердце осиновый кол. Но она рассказала кое-что еще: чтобы извести этого монстра, нужно было убить не только его тело, но также и его мозг. Неужели ты все еще не понимаешь? Этот дом, вся чертовщина, происходящая в нем, — это продукт чудовищного разума мужа миссис Браун?!

— Теперь я готова поверить во что угодно, — проговорила Розмари, поднимаясь на ноги, только бы мы ушли отсюда. Уж лучше бродить по коридорам, чем оставаться еще хоть одну минуту рядом с этой... гадостью.

— Нет. — Брайан покачал головой. — Я должен разрушить этот ужасный мозг. Единственный вопрос: как это сделать. — Он огляделся, бросив взгляд на пещеру и на вход в коридор с зелеными стенами.

— Я уйду, а как же ты? — спросила Розмари.

— Как только закончу, сразу же присоединюсь к тебе. — Ему хотелось добавить: «Если смогу», но вместо этого Брайан молча подвел Розмари к стене и помог ей забраться в пещеру. — Теперь, — инструктировал он, — оставайся там и ни при каких обстоятельствах не высовывай оттуда носа.

— Боже, я столбенею от ужаса, — призналась девушка.

— Я тоже. — Брайан, насупившись, кивнул. — Но не подавай виду.

Он шел к выходу из пещеры, словно узник ада, вдохнувший воздух свободы, но обреченный на возвращение. Чем ближе он подходил, тем сильнее возрастал его страх. Каждый шаг стоил отчаянного усилия воли. Единственным источником, подпитывавшим его мужество, было сознание того, что Розмари уже в безопасности. Он снова оказался лицом к лицу с этим ужасным порождением земли, чей очередной стон сотряс стены пещеры и пронесся по дому. Лицо монстра судорожно подергивалось, искажаясь отвратительными гримасами, а зеленые отростки, отходившие от тела, сплетались в клубок, будто черви. Брайан выбрал камень побольше и, подняв обеими руками, приготовился обрушить его вниз. Мышцы напряглись до предела. Внезапно существо открыло глаза, похожие на два омута черной ненависти.

Брайан был настолько потрясен, что его пальцы разжались сами собой. Камень полетел вниз, но угодил совсем не туда, куда хотелось юноше. Вслед за глазами существо раскрыло рот, и пронзительный шепот наполнил весь дом:

— Элизабет, Карло...

Слова выходили медленно, но не изо рта, а казалось, стены, потолок и крыша, вздыхая, издавали похожие на слова звуки.

— Ты. желаешь. уничтожить. то. что. не в состоянии. понять.

Брайан, подыскивающий на ощупь новый камень, замер, в то время как голос продолжал вещать:

— Я. должен. жить. дальше. Я. должен. расти. заполнять. Вселенную. поглощать ее. набирать. силу.

Со стороны входа в коридор донесся шум: шаркающий звук быстро бегущих звериных лап и женский голос, летевший им вслед:

— Петрос, испей его до дна, преврати его в ходячего мертвеца!

В ужасных глазах мелькнул оттенок страха, и вновь отвратительный шепот пронизал весь дом:

— Он. отрицает. он. молод. из другого мира. зачем. ты. впустила его?

Огромный пес мощным прыжком преодолел последнее препятствие, полностью явив себя, — черный как полночь, как тень, соскользнувшая со стены. Он обежал пещеру по кругу, встал лапами на валун, приготовившись к последнему прыжку. Брайан метнул камнем в зверя, угодив в его широкую морду... Пес жутко взвыл и попятился назад. Как раз в этот момент со стороны входа послышался голос миссис Браун:

— Так ты долго не продержишься. Подобные тебе не в силах убить Карло.

Она изменилась до неузнаваемости. Ее волосы превратились в пышную пламенеющую гриву, лицо выглядело моложе самой утренней зари, но яркие глаза светились злостью миллионов лет ночного мрака. Миссис Браун была одета в черное вечернее платье, спина и руки — полностью открыты. Брайан смотрел на нее, не мигая. Увиденное так поразило его, что все произошедшее с ним и Розмари за последнее время померкло в сознании. Перед взором Брайана стояли лишь аппетитная плоть и зовущие глаза.

— Уйдем отсюда! — произнесла она низким голосом, полным страсти. — Оставь Петроса его видениям. Он не причинит тебе зла. А вот если Карло разорвет твое прекрасное тело на куски, будет весьма досадно. Подумай о моем предложении — вечное блаженство, миллионы лет безмятежного счастья и удовольствий. Идем!

Брайан осторожно сделал один шаг, затем еще один, и с каждым движением, казалось, он приближался к заветной мечте. Все его тайные желания, о существовании которых он даже и не подозревал, вдруг всплыли на поверхность и были готовы с минуты на минуту воплотиться в реальность. Когда Брайан уже почти перестал сопротивляться и практически бросился к миссис Браун, словно ребенок к прекрасной игрушке, его сознания достигли слова:

— Карло. сейчас.

Рыча, пес прыгал по камням, и Брайан, отшатнувшись назад, четко представил, насколько ужасным будет то, что ждет его впереди. Он схватил острый осколок камня и швырнул его в надвигающегося зверя. Камень рассек шкуру пса чуть выше правого уха, и воодушевленный успехом Брайан принялся метать все новые и новые камни, подбирая их как можно быстрее. Чудовище бросалось из стороны в сторону, ревя от боли и ярости. Брайан, однако, понимал, что его усилия лишь ненадолго задержат зверя и что спустя несколько минут он почувствует, как огромные клыки вонзятся ему в горло. Случайно его руки наткнулись на небольшой валун, и тут у Брайана созрел план.

Подняв камень, он сделал вид, будто целится в собаку. Пес отпрянул, и в этот момент Брайан метнул свое «орудие» прямо в отвратительную голову Петроса.

Дом завизжал. Один протяжный вопль, и огромный черный пес исчез, а вместо него появился Карло. Он кинулся к своей хозяйке и, неистово хватаясь за складки ее роскошного одеяния, издавал жалобные гортанные звуки.

Брайан оглянулся, и взгляд его упал на то место, где ранее возвышалась зловещая голова. Теперь она была разбита вдребезги, а останки плоти почернели. Зеленые отростки превратились в жалко свисающие лохмотья. Отныне живительная влага больше не питала тело дома. Откуда-то сверху раздалось громыхание, словно перемалывалась целая гора камней. Брайан побежал к самой дальней стене и быстро забрался в ту пещеру, где оставил Розмари. Девушка протянула к нему руки.

— Подожди радоваться, — сказал он, предупре - ждая ее, — сам ад вот-вот обрушится на наши головы!

Они улеглись на пол лицом вниз. Брайан приподнял голову, чтобы стать свидетелем финала. Зеленоватое мерцание становилось все слабее. Перед тем как погаснуть вовсе, последняя яркая вспышка его осветила фигуру женщины, взиравшей на то место, где был когда-то Петрос. Одной рукой она поглаживала Карло по голове. В следующий момент потолок обрушился и тьма поглотила все вокруг, оставляя лишь ужасный грохот и скрежет. Фантазии рухнули в пропасть реальности. Через некоторое время, когда пыль осела и воздух немного очистился, луч света, подобно лучу надежды в долине страха и отчаяния, указал на выход из пещеры. Брайан поднял голову и осмотрелся. В двадцати футах над ним сияло голубое небо.

Живые, счастливые и уже позабывшие о синяках и разодранной одежде, Брайан и Розмари выбрались из своего укрытия. Взявшись за руки, они зашагали прочь, в сторону торфяных болот, и, оглянувшись лишь однажды, увидели груду камней, которая с большого расстояния могла быть по ошибке принята за руины некогда стоявшего там дома.

— Мы никогда и никому не расскажем о том, что с нами произошло, — произнес Брайан. — Ведь никто не рассказывает о своих ночных кошмарах, они кажутся смешными при свете дня.

Розмари одобрительно кивнула:

— Мы спали, и нам это приснилось. А сейчас мы уже больше не спим.

Они уходили все дальше, и со временем их фигурки превратились в две крохотные точки на фоне горизонта. Позже и они скрылись из виду.

Свежий утренний бриз резвился в сочной траве, улыбаясь приветливому небу, пара кроликов играла в прятки среди нагромождения камней — по всем признакам на болоте царил мир. Тишину нарушил визг кролика. Горностай поднял перепачканную свежей кроличьей кровью хищную мордочку.

Кто-то мертвый

Это был высокий, стройный молодой человек с бледным лицом и широкой улыбкой, успешно скрывавшей его природную застенчивость. Сопровождавшая его девушка была настоящей красоткой: пепельная блондинка с белоснежной кожей. На ее лице застыла маска чуть циничного веселья, словно ее голубые глаза успели повидать гораздо больше, чем их юная обладательница. В отличие от аккуратного черного костюма молодого человека, яркий наряд его спутницы был довольно вызывающим. Розовато-лиловая блузка с глубоким вырезом спереди демонстрировала всем желающим ложбинку между грудей, а не менее откровенный вырез на спине выставлял напоказ соблазнительную спину — белую и гладкую. Черная мини-юбка была всего лишь крошечным придатком широкого пояса, и ее роскошные, обтянутые нейлоном ноги приковывали взгляды всех мужчин без исключения, вызывая волну женской зависти.

— Я, — провозгласил молодой человек, — Френсис Сент-Клэр, единственный в мире практикующий детектив-медиум. — Он сделал небольшую паузу, словно рассчитывая на аплодисменты, а затем кивнул в сторону девушки. — А это моя помощница Фредерика Мастерс. Она отзывается на Фред.

В ответ им было только неловкое молчание. Шесть человек сначала обменялись вопросительными взглядами, а затем повернулись в сторону странной пары, стоявшей в дверях. Наконец упитанный лысоватый молодой человек вышел вперед и протянул мягкую, влажную руку:

— Регги Смит.

Френсис Сент-Клэр ответил легким рукопожатием, сопроводив его словами: "Приятно познакомиться". Девушка же ограничилась небрежным кивком.

— Какое счастье, что вы сумели приехать! — заявил Регги Смит, — Какое счастье и какое облегчение! Когда мы прочли ваше объявление в еженедельнике "Охотники за привидениями", я сразу же сказал своей жене...

— Это мне, — живо откликнулась не менее упитанная молодая женщина. — Я Бетти.

Френсис пробормотал, что он очарован, девушка же снова кивнула.

— Тогда я сказал Бетти, — продолжил Регги, — вот человек, который нам нужен. Так ведь, Бетти?

— Да-да-да, — энергично закивала его жена. — Прямо так и сказал.

— Можно нам присесть? — впервые за все время разговора подала голос Фред.

И под аккомпанемент громких "простите" и "конечно, конечно" их усадили в круг собравшихся, после чего восемь человек стали судорожно думать, с чего бы начать.

Наконец Регги решился:

— Полагаю, вы захотите послушать о, так сказать, явлении?

— Нет! — Френсис достал золотой портсигар, вставил сигарету в длиннющий мундштук и прикурил от зажигалки в форме миниатюрного гроба. — Нет. Отчеты свидетелей никогда не бывают точными. Они обычно приукрашены и излишне драматизированы. Если здесь имеет место паранормальное явление, то я предпочитаю увидеть и услышать его как беспристрастный наблюдатель. Опишите мне мизансцену.

— Мизансцену? — Регги поднял брови и с довольной улыбкой окинул взглядом собравшихся. — Мы все здесь живем.

— Я прекрасно понимаю, что вы не в гости пришли! — Френсис бросил взгляд на поднимающиеся к потолку кольца дыма. — Но вы родственники или как? Это очень большой дом. И, откровенно говоря, ни один из вас не вписывается в мое представление о мелкопоместном дворянстве.

Крупный человек, сидевший у камина, что-то сердито пробурчал, а миниатюрная брюнетка рядом с ним произнесла ледяным тоном:

— Да что вы говорите!

— Мы — три пары — живем все вместе, — пояснил Регги Смит. — Понимаете, чем ближе к городу, тем острее жилищная проблема. Поэтому мы скинулись и купили этот дом. Разделили на три довольно просторные квартиры, и в целом получилось очень даже неплохо.

— Вы что, типа, партнерами меняетесь? — спросила Фред.

— Нет уж, позвольте! — взорвался крупный мужчина, на что Френсис с легкой улыбкой заметил:

— Не обращайте внимания на Фред. Она ужасно испорчена еще с пеленок. А теперь не мешало бы узнать, как зовут остальных.

— Конечно-конечно, — откликнулся Регги и кивнул в сторону крупного мужчины. — Это Роланд Тейлор, а рядом его жена Нина. Роланд — старший делопроизводитель в фирме "Хакеттс ди- зайнз".

— Ну и как идут дела в дизайнерском бизнесе?

— Прекрасно, — буркнул Роланд, а Нина мило улыбнулась.

— А это, — Регги указал на рыжеволосого молодого человека, сидевшего рядом с эфемерным молодым созданием с лицом Мадонны, — Дженифер и Лесли Холидей.

— Ваш род деятельности? — поинтересовался Френсис.

— Аудитор, — ответил Лесли Холидей, — и я не верю в сверхъестественное.

— Ну надо же! — Френсис стряхнул пепел прямо на ковер, а Бетти Смит поспешила поставить пепельницу на подлокотник его кресла. — Представьте себе, что вы встретили на заднем дворе человека без головы. Ваша первая реакция?

— Я попытаюсь найти этому какое- нибудь объяснение, — отрезал Лесли.

— Весьма разумно. А теперь вы_ хм_ Регги. Чем вы зарабатываете себе на хлеб насущный?

— Продаю машины.

— Понимаю. — Френсис откинулся на спинку кресла и задумчиво уставился на огонь в камине. — Итак, мы имеем старшего делопроизводителя, аудитора и продавца машин. И все они живут в доме с привидениями. Словом, союз человеческого и нечеловеческого. И в какое время происходит явление?

— Где-то от девяти и до полуночи, — ответил Регги, понизив голос.

— Хорошо. — Френсис сверился со своими золотыми часами. — Тогда у нас есть время, чтобы помыться, побриться и пообедать. Вы едите по отдельности или все вместе?

— Все вместе в общей столовой, — сказал Регги. — Так экономнее, в том числе и с точки зрения затрат труда.

— Прекрасно. Если вы проводите нас в нашу комнату, то мы сразу же начнем готовиться к худшему.

— Я отвела вам две комнаты, — застенчиво сказала Бетти Смит.

— Замечательно, — кивнул Френсис. — Мы не спим вместе.

— Только каждое второе воскресенье, — добавила Фред.

Столовая, обшитая дубовыми панелями, выглядела несколько мрачновато. Длинный стол был накрыт двумя сшитыми белыми скатертями; аккуратно расставленные тарелки и столовые приборы из нержавеющей стали вызывали ассоциации со скобяной лавкой. Две свечи в высоких подсвечниках отбрасывали причудливые тени. Все переоделись к обеду: мужчины были в смокингах из магазинов готовой одежды, а женщины — в декольтированных платьях. Френсис облачился в безукоризненно сидящий на нем вечерний костюм, а Фред — в чем-то серебристом и мерцающем — казалась больше раздетой, чем одетой: от полной наготы ее спасала малюсенькая полоска ткани спереди, дававшая полный простор воображению. Остальные дамы встретили это прекрасное видение с явным неодобрением, что, впрочем, было полностью проигнорировано предметом их осуждения.

— Ну, и что все это значит? Постный день в монастыре?

— Уймись, Фред! Тебя могут неправильно понять, — вздохнул Френсис и повернулся к собравшимся. — Прошу прощения, но она действительно настоящий гений и всего лишь пытается дать вам это понять. Ну что, продолжим наши игры? Хотелось бы получше подготовиться, что бы там ни случилось. Да, случилось.

Напряжение чуть-чуть ослабло, и Бетти Смит позвонила в медный колокольчик. Дверь сразу же открылась, и вошла костлявая девица, толкавшая перед собой сервировочный столик с едой.

— А вот эту молодую особу я еще не видел, — сказал Френсис.

— Это Гертруда, — представил ее Регги. — Она у нас по хозяйству.

— Здрасте ! — провозгласила Гертруда, поставив перед Фред тарелку супа. — Я, да, по хозяйству.

— А Гертруда сталкивалась с явлением? — поинтересовался Френсис, погрозив пальцем Фред, жадно схватившей ложку.

— Она уходит еще до девяти, — заявил Регги.

— Ничаво, — сказала Гертруда, явно желая подчеркнуть, что ее дело сторона, — ничаво не заставит меня оставаться в этом жутком доме, када темно.

— Почему? — спросил Френсис.

— Треклятые привидения. — Гертруда поставила перед Регги тарелку супа и удалилась.

— Да, умом не блещет, — сообщила Бетти. — Ничего не видела, а фантазий хоть отбавляй.

— Но она вполне безобидная, — улыбнулась Френсису Нина Тейлор, за что Фред тут же наградила ее удивленным взглядом.

— Что вы знаете об этом доме? — обратился к присутствующим единственный в мире практикующий детектив-медиум. — Например, сколько ему лет?

— Ужас как много! — Роланд попробовал суп и поморщился. — Снова пересолен. Я бы сказал, Елизаветинская эпоха.

— Хрень собачья! — сказала Фред, быстробыстро подбирая ложкой остатки супа.

Повисла неловкая пауза, которую Френсис поспешил прервать:

— Фред провела предварительные изыскания. Никогда не начинаем работу, не изучив обстановки.

— Псевдоелизаветинский, — продолжила Фред, придирчиво рассматривая тарелку с бифштексом, поставленную перед ней Гертрудой. — Построен в тысяча восемьсот восьмидесятом.

— Ох! — Регги Смит явно расстроился, но быстро взял себя в руки. — Мамой клянусь, тот парень из риелторской конторы говорил, что это елизаветинская постройка, но, может, он имел в виду то, первое, здание.

— Тюрьму, — сказала Фред, предприняв наступление на жареное мясо.

— Простите?

— Этот дом был построен на том месте, где в семнадцатом веке была тюрьма. Ее снесли в тысяча восемьсот тридцатом. Ваш дом построили только спустя пятьдесят лет.

— Именно потому я и взялся за это дело, — пояснил Френсис. — Там, где когда-то были старые тюрьмы, можно встретить массу любопытных явлений. Фред, помнишь дело безголового висельника из тюрьмы Маршалси?

— Разве такое забудешь? — поморщилась Фред. — Ублюдок отходил меня толстенной грязной веревкой.

— Бедняжка! Ужас какой! — вздохнула Дженифер Холидей. — И что вы сделали?

— Вырубила его своей сумочкой. Оказалось, что какой-то придурок просто решил мило пошутить.

— Мы то и дело сталкиваемся с мошенниками, — констатировал Френсис. — Есть даже чудики, повернутые на том, что живут в доме с привидениями. Хотя, полагаю, все лучше, чем пить горькую.

— Уверяю вас... — начал Регги.

— Думаю, через пару часов наши друзья смогут сами в этом убедиться, — тихо заметила Нина. — Возможно, мы правильно сделали, что не стали посвящать их во все детали. Удивиться — значит, научиться.

— Я уже убедилась, — сказала Фред, подчищая соус кусочком хлеба. — Френсис, любовь моя, нечто только что вошло в комнату.

Правда? — Френсис налил себе дешевого красного вина. — И как, очень злобное?

— Нет, не думаю, — ответила Фред, очищая персик. — Скорее, грустное и испуганное. Ничего видимого, но я хорошо чувствую. Оно сейчас у камина.

Все глаза тут же обратились к мраморному камину, на что Френсис мягко заметил:

— Держите себя в руках. Нечего пялиться.

— Но ведь еще слишком рано, — жалобно сказала Бетти Смит. — Обычно до вечера ничего не происходит. Фред, а где оно сейчас?

— За моей спиной, — жизнерадостно откликнулась девушка. — Думаю, хочет мне что-то шепнуть на ушко, но не знает как.

— А пол какой: мужской или женский?

Фред закрыла глаза.

— Не знаю. Слабое-слабое... сказало... напугано... очень... очень напугано. Подождите, подождите! Все, оно ушло.

— Уверена? — Френсис с некоторой тревогой следил за девушкой. — Выключи ментальные рецепторы.

Фред на минуту застыла. Глаза ее были закрыты, а лицо абсолютно ничего не выражало. В комнате воцарилась тишина, пронизанная страхом. Бетти Смит, не выдержав, судорожно всхлипнула.

— Заткнитесь! — прикрикнул на нее Френсис. — Еще не время пускать в ход водометы. Ну как, Фред?

— Исчезло. — Девушка открыла глаза. Тело ее было напряжено, а лицо, утратившее свойственное ей несколько циничное выражение, сильно побледнело. — Очень странное, Френсис. Типа блуждающего призрака из Баттерси, но гораздо слабее.

Лицо Френсиса окаменело. Он окинул цепким взглядом присутствующих.

— Вы говорили, до девяти вечера ничего не происходило. Не чувствовал ли кто-нибудь из вас странный холод? Словно дверь забыли закрыть?

— Я чувствовала, — призналась Нина. — А пару раз мне казалось, что на меня кто-то таращится. Ну, вы понимаете, ощущение, что вам в затылок впился чей-то взгляд.

Френсис кивнул:

— Хорошо. Кто еще? И никаких фантазий. Мне нужны голые факты.

Пять человек одновременно покачали головой, и Сент-Клэр мрачно улыбнулся:

— И что мы в результате имеем? Один латентный медиум, а все остальные — грубые материалисты? Это значит, что пятеро из вас в принципе не должны были что-то видеть или слышать. А ну-ка позовите сюда ту девицу!

— Вы имеете в виду Гертруду? — спросил Регги.

— Ну не царицу же Савскую! Где там ваш колокольчик? Я хочу скорее выяснить, что она знает, видит или фантазирует.

Бетти судорожно затрясла колокольчик, и вот наконец появилась Гертруда. Она была уже в пальто, и вынужденная задержка ее не слишком обрадовала.

— Хотели меня? Моя уходить. Мамка не любит, я ходить, када темно.

— Гертруда! — ободряюще улыбнулся Френсис. — Ты тут заявила, что ничто не может тебя заставить остаться в доме после заката. Ты, кажется, говорила, что в доме привидения. С чего ты это взяла?

Гертруда опустила голову и стала туда-сюда водить левой ногой, совсем как нерадивая ученица.

— Всякий знает, здесь привидения.

— Ты хочешь сказать, тебе говорили, что здесь привидения? Ты ведь сама не видела ничего странного?

Гертруда не отвечала, продолжая тупо водить ногой.

— Ну, — настойчиво повторил Френсис, — ты что-нибудь видела?

Гертруда непроизвольно помотала головой.

— Итак, — сказал Френсис, чуть- чуть расслабившись, — тогда откуда ты знаешь, что в доме привидения?

— Домой хочу. Мамка казала, я дома до темноты.

— Пойдешь, когда ответишь на мой вопрос. Так откуда ты знаешь, что в доме привидения?

— Бабка казала. — Слова вдруг полились из ее рта полноводным потоком: — Ночью шла мимо, луна яркая была, в саду треклятый большой человек ходил, треклятый большой человек в черном, глаза горели, бабка моя от страха чуть в штаны не наложила, и он ходил по ничаво...

— Ты хочешь сказать, — перебил ее Френсис, — что он ходил по воздуху?

Гертруда затрясла головой.

— Дык, по воздуху ходил. Три-четыре фута вверху, а бабка слышала, он точно по камню ходит, вот и дунула как ненормальная.

— Уверен, что именно так все и было, — мягко улыбнулся Френсис. — Хорошо, Гертруда, этого достаточно. Можешь идти.

Гертруда тут же испарилась. Она выскочила из дома на такой скорости, словно пыталась повторить рекорд своей бабушки. Вскоре все услышали звук ее шагов по мощеной дорожке.

— Вот и славно, вот и хорошо! — Френсис с детской радостью потер руки. — Картина, в общем-то, знакомая, до определенного момента. Ну а дальше. Не знаю, не знаю. Кстати, а где именно вы сталкивались с явлением?

— Чаще всего в холле, — отозвался Регги, — но видеть его можно только из гостиной. А звуковые эффекты слышны по всему дому.

— Представляю, как это действовало вам на нервы!

Все дружно закивали, а Регги добавил:

— Да, в самую точку!

— Ну а если все обстоит именно так, то осмелюсь спросить: что вы до сих пор здесь делаете?

— Потому что нам больше некуда податься, — повысил голос Регги. — Черт возьми, старина, мы вложили в этот дом все до последнего пенни, и нам здесь нравится. Честно говоря, вы наша последняя надежда.

— Надежда — это белая лошадь, мчащаяся к бескрайнему горизонту, — тихо заметил Френсис. — Ну да ладно. Вы все двигайте наверх, а мы уж с Фред попотеем в гостиной.

— Уверены? — проворчал Роланд Тейлор. — Все это, безусловно, имеет вполне естественное объяснение, но вся эта чертовщина — жуткий геморрой.

— Вполне уверен, — ответил Френсис, поднимаясь. — Только не уходите далеко. Ваши общие страхи послужат хорошей почвой для материализации чего бы там ни было.

— Думаю, нам действительно стоит вам сказать, чего ждать, — проронила Бетти Смит. — Знаю, вы тысячу раз сталкивались с подобными вещами, но...

— Нет, — покачал головой Френсис. — Ни при каких условиях. Мне очень важно сохранить непредвзятое мнение. Не люблю, когда мне рассказывают сюжет, если я и книгу-то толком не успел открыть. Итак, все — наверх, а нам с Фред необходимо сделать кое-какие приготовления. Когда все закончится, я вас позову.

После нескольких не вполне искренних попыток его разубедить все дружно эвакуировались наверх, а Френсис и Фред уединились в гостиной Смитов. Девушка поморщилась:

— Ну что, Френки! Похоже, туго придется! Еще та обстановочка!

— Не вижу поводов для беспокойства. — Френсис открыл чемоданчик и достал бутылку воды, моток тесьмы и пять деревянных крестиков на серебряном основании. — Не знаю, пригодится ли нам все это, но надо сделать пентаграмму на случай осложнений. Давай расчистим поле для деятельности.

Они отодвинули мебель в сторону и пришпилили тесьму, наметив контуры пятиконечной звезды. У вершины каждого луча Френсис поставил крест, затем, открыв бутылку, разлил ее содержимое по пяти маленьким серебряным сосудам, которые расставил по тупым углам внутреннего контура. Наконец он выпрямился и потер руки:

— Ну, дело сделано. Надеюсь, это сработает. Помнишь демона с Колчестер-роуд?

— Такое разве забудешь! — вздрогнула Фред. — Он разбросал кресты и швырнул меня так, что я перелетела через всю комнату.

— С тех пор мы поднабрались опыта. Поставь внутрь пару стульев. Зачем лишать себя комфорта.

Они перетащили стулья через отмеченные тесьмой линии, затем Френсис задернул шторы и выключил свет.

— Надвигается буря, — объявил он. — Начинается дождь, поднимается ветер. Послушай!

Дом содрогнулся от порыва ветра, а дождь захлестал по деревьям в саду. Фред поежилась:

— Надеюсь, грома не будет. Ничего не имею против разгулявшихся привидений, но совершенно не выношу грома.

— Да нет, не похоже, — успокоил ее Френсис. — Просто ливень. Полезно для сада. Ну, как сказала актриса епископу, нам остается только ждать, когда что-нибудь произойдет.

Они уселись на тонконогие стулья внутри белой звезды, словно два ребенка, играющих в странные игры. Френсис тихонько насвистывал, задумчиво глядя в потолок. Фред, позевывая, изучала свои ногти. Наконец Френсис нарушил молчание:

— Интересно, какое обличье оно примет? Мне почему-то кажется, что все эти неприятности не имеют никакого отношения к дому в его нынешнем виде. Возможно, это все старая тюрьма. Вот откуда ноги растут. Послушай, как воет ветер. Как бы крышу не снесло! Что думаешь о той компании наверху?

Фред пожала плечами:

— Заурядные обыватели, ничего интересного. Правда, крошка Нина, возможно, обладает некоторыми телепатическими способностями, хотя и не подозревает об этом.

Неожиданно, словно выключили рубильник или на дом набросили огромное покрывало, шум ветра и дождя внезапно прекратился. Воцарилась абсолютная тишина. Френсис тяжело вздохнул:

— Ну вот, моя радость, кажется, началось. Теперь держись!

Минуту-другую ничего не происходило. Затем они услышали, как где-то вдалеке хлопнула дверь, потом раздался скрип засова. И шаги: чеканная, тяжелая поступь по выложенному плиткой полу. Шаги становились все отчетливее, и вдруг дверь в гостиную распахнулась. Френсис увидел, что вместо устланного ковром холла появился длинный коридор шириной с дверной проем. К ним приближался высокий человек, весь в черном.

— Фред, быстро! — сжал пальцы Френсис. — Что чувствуешь? Что это?

— Не знаю, — покачала головой Фред. — Ничего не чувствую. Ни холода, ни чьего-либо присутствия — абсолютно ничего.

— Что?! — Френсис оторопело уставился на приближающуюся фигуру. — Но ты должна, девочка. Смотри, произошла полная реконструкция. Я бы сказал, настоящая тюрьма семнадцатого века, а этот тип, должно быть, начальник тюрьмы или вроде того. Ну и рожа — клейма негде ставить!

Высокий человек приблизился к открытой двери. Там он остановился и уставился на ошарашенную пару в пентаграмме. Росту в нем было не менее шести с половиной футов. Умное, но порочное лицо в обрамлении длинных черных волос. Одет он был во все черное: черный сюртук, черные рубашка и галстук, черные штаны из оленьей кожи и черные же сапоги с серебряными шпорами. В руке он держал длинный хлыст, которым нервно постукивал по ноге.

— Началось, — прошептал Френсис, а затем уже громче произнес: — Ты кто?

Зловещая черная фигура все так же смотрела прямо на него; ее темные глаза злобно сверкали.

— Чего ты хочешь? — медленно произнес Френсис. — Ты не из этого мира.

Фигура пару раз взмахнула хлыстом, затем, подняв правую руку, стала тыкать указательным пальцем в пустое пространство дверного проема. Выглядело это так, словно пришелец ощупывал невидимую стену.

— Какого черта?! — вскочил на ноги Френсис, и в глазах его зажглись огоньки понимания. — Нет, приятель, тебе пока сюда ходу нет. На твоем месте я бы развернулся и попытал счастья в другой раз.

Черная фигура бессильно уронила руку и взглянула на Френсиса с явным интересом; тонкие губы медленно раздвинулись в леденящей кровь ухмылке, обнажив ряд великолепных белых зубов. Затем он медленно повернулся и пошел назад по коридору, постукивая хлыстом по стене. Когда хлыст переходил с кирпичной стены на деревянную дверь и обратно раздавался дребезжащий звук. Неожиданно дверь в гостиную захлопнулась, и сразу же вернулись звуки барабанящего по крыше дождя и завывающего в трубах ветра. Френсис вскочил на ноги и ринулся к двери. Распахнул ее, вбежал в холл и заорал:

— Все вниз! Живо !

На лестничной площадке открылась одинокая дверь: видимо, обитатели дома решили, что в компании будет безопаснее. Когда они спустились, Френсис увидел в их глазах тревожное ожидание.

— Сюда! — Детектив повел всех в гостиную.

Смиты предпочли сделать вид, что не заметили свернутого ковра и отодвинутой мебели.

— Итак, — начал Френсис, закрыв дверь и заняв позицию перед камином, — мы только что стали свидетелями случая, которого в моей практике еще не было. Настоящее — то, что сейчас, — было заблокировано, и мы увидели коридор, который, несомненно, принадлежал далекому прошлому. Высокий темный человек подошел к двери и, похоже, пытался проткнуть невидимую стену. Ну что, вы это явление наблюдали?

Все дружно кивнули, а Роланд Тейлор пробормотал:

— Временная картинка.

— Что?!

— Я сказал, временная картинка, — повысил голос Тейлор. — Образ, возникающий при определенных условиях. Типа телеволны, а мы — приемные устройства.

— Я знаю все про временные образы, — фыркнул Френсис. — Только они не сопровождаются звуком. Однако наш наблюдатель — личность сверхчувствительная — ничего не почувствовал. Почему?

— Не понимаю, — подал голос Регги Смит, выглядевший весьма расстроенным. — Нам без разницы, чувствует она тепло или холод. В доме привидения.

— Нет, — покачал головой Френсис, — за исключением присутствия чего-то неизвестного в столовой, я не обнаружил ни малейших следов наличия здесь паранормальных явлений.

— Но, — Бетти Смит, казалось, вот-вот расплачется, — этот человек, этот ужасный коридор!

— Результат того, что я могу назвать скачком во времени. Часть дома на короткое время превращается, по непонятным пока для меня причинам, в тюрьму, стоявшую каких-нибудь двести лет назад на этом месте.

— Чушь собачья! — прорычал Роланд Тейлор. — Не слушайте его! Все, что мы имеем, — это картинка того, как когда-то выглядел коридор.

— А вы думали о том, чтобы пройти через ту дверь, рискуя столкнуться с тем малым в черном одеянии? — поинтересовался Френсис.

Роланд Тейлор покачал головой:

— Честно говоря, нет. Я был слишком напуган. Хотя если бы я это сделал, то вся картинка могла распасться.

— Может, рискнете завтра вечером?

Тейлор, густо покраснев, рявкнул:

— Ну уж нет! За что мы вам деньги платим?

— Вот именно, — мрачно улыбнулся Френсис. — Я ведь специалист. Полицейский, которому вы платите за то, чтобы он поймал преступника; солдат, которого вы наняли воевать на вашей войне. А теперь попробуем продвинуться хотя бы на шаг вперед. Напрягите свои извилины и вспомните, какой длины, по вашему мнению, был коридор, когда вы впервые его увидели?

— Четыре — шесть футов, — подала голос Бетти Смит.

— Нет-нет, — покачала головой Нина. — Я бы сказала, футов десять. Человек вышел^ из чего-то вроде тумана.

— От восьми до десяти футов, — заявил Холидей. — Определенно не длиннее.

— Этим вечером, — мягко сказал Френсис, — он был все тридцать футов. Зуб даю.

На минуту воцарилось молчание, а затем Роланд Тейлор спокойно спросил:

— И что все это могло бы значить?

Френсис Сент-Клэр задумчиво уставился на Тейлора, потом покачал головой:

— Честно говоря, не знаю. Возможно, когда я говорил, что дом переместился назад, в прошлое, следовало сказать "перемещался". Словно соскальзывал во временную пропасть. Но почему? Некоторые люди — особые люди — попадали в прошлое на короткое время, но только как зрители. А мы, похоже, вот-вот станем актерами.

— Полная чушь! — возмутился Роланд. — Нет пути назад в прошлое. Тени, образы прошедших лет, конечно, могут проявляться при определенных условиях. Однако сама идея, что живые люди могут переноситься обратно, абсурдна.

— Представьте себе , — спокойно сказал Сент- Клэр, — вы подошли к реке. Через нее нет переправы, и только один из вас умеет плавать. Как вы переберетесь на другую сторону?

— Построим мост? — предположила Дженифер Холидей.

— Умница, девочка, молодец! Но как? У вас полно веревок, по обоим берегам растут деревья, но даже если наклонить самое высокое из них, то все равно оно не достанет до другого берега. Можно перекинуть веревку через реку. Но нет якоря. И что делать?

— Хороший пловец... — предположил Лесли Холидей.

— Ага! — кивнул Френсис и совсем по- мальчишески хихикнул: — Продолжайте. — . может переплыть реку, чтобы закрепить на том берегу концы веревок. Если найти подходящее дерево, то можно соорудить веревочный мост.

— Абсолютно точно. — Френсис переходил от одного человека к другому, вглядываясь в испуганные или озадаченные лица, обрушивая на присутствующих потоки слов и явно находясь в состоянии крайнего возбуждения. — Ловкий человек с двумя веревками вполне может перебраться на другую сторону; и мост через реку — из преддверия ада — будет перекинут. Но самый важный первый шаг, самое главное, — это переправить человека на ту сторону. Без него предполагаемым путешественникам остается только стоять и. — Он сделал паузу, окинул взглядом пустой холл, а затем повернулся к озадаченным хозяевам: —...только смотреть в будущее.

— Какого дьявола! — взорвался Роланд.

— Один из них перебрался, — заорал в ответ Френсис. — И нечего качать головами. И нечего говорить банальности типа: невозможно, надуманно, нелогично. Это возможно. Это уже произошло, и один из вас, черт побери, прекрасно это знает.

В комнате раздался возмущенный гул голосов. Роланд Тейлор презрительно фыркнул и, казалось, был готов накинуться на молодого человека, которого, похоже, забавляло их смятение.

— Хрень собачья! Полный бред! Я ведь с самого начала не хотел с вами связываться, но даже я не ожидал от вас таких дурацких заявлений.

— Заткнитесь! — взорвался Френсис. — Я сказал: всем заткнуться и слушать! Нет другого объяснения. Понимаю, для людей, которые только и знают что дорогу от офиса и обратно, это может звучать дико, но включите мозги! Кто-то — какой- то разум — построил мост через широкий пролив, отделяющий прошлое от настоящего. И это не может быть — повторяю, не может быть — односторонней операцией. Человек-якорь уже отправлен, и он среди нас — прямо здесь и прямо сейчас!

У присутствующих челюсть отвисла от удивления: они уже почти поверили, их почти удалось убедить.

— То есть вы хотите сказать, — первой решилась заговорить Дженифер Холидей, — что среди нас призрак?

Френсис поднял тонкую бровь.

— Да, вы совершенно правы. Среди нас призрак. Фред почувствовала его в столовой. Призрак кого-то только что умершего, скорее всего убитого.

— Убитого! — Роланд Тейлор беспомощно обвел глазами комнату. — Но здесь никого не убивали.

— Однако тут вы ошибаетесь, — потряс головой Френсис. — Кого-то действительно убили. Кто-то из вас получил оболочку, вселившись в его или ее тело. А душа невинно убиенного блуждает по дому. И теперь среди вас — существо из прошлого. Или, другими словами, кто-то из вас мертвый. Вопрос: кто именно?

Итак, все разошлись по своим комнатам, мучимые сомнениями и преследуемые страхами, а Фред и Френсис наконец остались одни.

— Ты можешь вступить в контакт с душой но- вопреставившегося? — спросил Френсис. — Просто пообщаешься, попробуешь материализовать — и наша проблема решена!

— Сомневаюсь, — покачала головой Фред. — Ты ведь знаешь, какие они, эти новопреставившиеся. Испуганные, потерянные... Они шарахаются от телепатического контакта, как трезвенник от стакана виски. Но я, конечно, могу попробовать.

— Пожалуйста, сделай одолжение. — Френсис подвел Фред к стулу. — Включи свои рецепторы и проверь, нет ли его или ее поблизости. И мы его (ее) идентифицируем.

Фред уселась на стул и закрыла глаза. Френсис встал за спиной девушки и начал нежно поглаживать ее высокий лоб.

— Расслабься, — тихо велел он Фред. — Но будь осторожна. Никогда не знаешь, кто там затаился. Да, обследуй эту комнату. Есть что-нибудь?

— Нет, — ответила девушка, — абсолютно ничего.

— Хорошо. А теперь холл. Поверни рецепторы в сторону холла, но медленно. Расслабься! Есть там что-нибудь?

Фред какое-то время не отвечала. На ее бледном лице появилось выражение величайшего умственного напряжения. Потом она прошептала:

— Я что-то чувствую. Подожди минуту. да. страх. замешательство. кромешная тьма.

— Ты можешь установить контакт? — спросил Френсис. — Постарайся его притянуть. Втащи его внутрь!

— Не гони лошадей! Это чертовски трудная работа. Каждый раз, как я вступаю в контакт, оно шарахается в сторону, как девственница от... — Фред выпрямилась и, не открывая глаз, повернулась лицом к двери. — Хорошо, хорошо. без паники. мы хотим помочь. Понятно? Помочь. Мы твои друзья. Да не трясись ты так. Подойди поближе. То, что нужно. ближе, ближе. не дергайся.

— Продолжай, — сжал от волнения руки Френсис. — Так держать! Ты все делаешь просто замечательно.

— Через дверь, солнышко. — Фред наклонилась вперед. Ее глаза по-прежнему оставались закрытыми. — Ну, давай. тебе теперь нечего бояться дерева. Следуй за синим светом. Все поезда следуют до Ватерлоо. Какого черта?!

— Что-то не так, Фред? — Френсис перестал улыбаться и с беспокойством посмотрел на девушку. — Давай заканчивай. Быстро! Что случилось?

— Помехи. Страх. ужас. ублюдок вышел на нас. Боже мой!

Она начала подергиваться, корчиться в судорогах. Голос ее перерос в истерический визг.

— Как больно! Уберите это, уберите!

— Прекращай контакт! — закричал Френсис. — Опомнись, это только самовнушение! Прекращай контакт, глупая корова!

Неожиданно тело девушки обмякло, и она бессильно откинулась на спинку стула; из-под опущенных век по бледным щекам покатились две крупные слезы. Френсис растер ей руки, а затем осторожно встряхнул.

— Хорошо, хорошо. Все позади. Просыпайся скорее, будь хорошей девочкой!

Фред открыла глаза и с минуту непонимающе смотрела в склонившееся над ней обеспокоенное лицо. Френсис поцеловал ее, а затем, выпрямившись, спросил:

— Ну, теперь все в порядке?

— Ага. Я сваляла дурака, да? — Ее опять передернуло. — Меня застали врасплох. Неожиданная вспышка холодного ужаса — и боль. Словно меня выпороли кнутом.

— Не лишено вероятности, — кивнул Френсис. — Наш долговязый друг — специалист по таким делам. И что дальше?

— Пожалуй, все. Прекратив контакт, я оборвала связь. Боюсь, нам больше не удастся найти нашего новопреставившегося. Ведь все мои неприятные ощущения — только отражение того, через что ему или ей пришлось пройти.

— Ну, одно можно сказать наверняка, — заме - тил Френсис, вынув из портсигара сигарету и вставив ее между губ девушки, — нам придется действовать предельно жестко. Не спускать глаз с каждого из них и терпеливо ждать, когда человек- якорь выдаст себя.

— У Нины определенно имеется телепатический потенциал, — пыхнула сигаретой Фред. — Она могла стать магнитом, притянувшим гостей из прошлого к данному месту. Опять же Роланд Тейлор всегда против и, похоже, не хотел, чтобы тебя приглашали. Думаю, он — наш первый подозреваемый.

— Все. На сегодня хватит, — зевнул Френсис. — Быстро в кровать! Завтра мы должны распутать это дело или отложить, но максимум на день. Сильно сомневаюсь, что нам удастся удержать всех дома больше чем на двадцать четыре часа. Как только наш долговязый друг войдет в эту комнату, они тут же забудут о своих инвестициях и мигом слиняют.

Трое мужчин и три женщины сидели полукругом. На всех лицах была подобающая случаю мрачная мина. И все, как один, пытались сохранить выдержку под испытующим взглядом Френсиса. Детектив-медиум занял свое любимое место у камина. Фред встала слева от него. Девушка облачилась в тот же самый причудливый наряд, в котором приехала. На правой груди были вышиты буквы "Э.Д.".

— Я собрал вас всех вместе, — начал Френсис, — чтобы сообщить о том, чего нам удалось достичь, и, выражаясь военным языком, ознакомить вас с обстановкой. Сегодня я проводил кое- какие изыскания в местной библиотеке, и мне повезло найти это. — Он взял с каминной полки книгу. — "История Кларенса и его окрестностей". Автор Пилбим. Здесь целая глава посвящена Кларенс- Грэндж. Действительно, на этом месте когда-то была тюрьма. Построена в тысяча шестьсот двадцать девятом году и взорвана в тысяча восемьсот тридцатом. Конечно, нет нужды говорить, что в семнадцатом веке тюрьма была не лучшим местом для отсидки, а если еще начальником был не тот человек, то случиться могло что угодно. И я нашел нужный мне год: тысяча семьсот сорок второй, так как именно тогда, судя по записям, начальником тюрьмы был назначен Ройстон Вэнтворт. Возможно, он даже купил эту должность. Позвольте мне процитировать.

Сент-Клэр открыл книгу и начал читать, время от времени поднимая глаза, словно желая посмотреть на выражение лиц присутствующих:

— "Ройстон Вэнтворт был чрезвычайно одаренным человеком и был сведущ в искусствах, подобающих ученому мужу и истинному джентльмену. Но он не пошел по божественной тропе, а блуждал по дорогам темных знаний, в связи с чем воистину благочестивые люди сторонились его.

Когда в тысяча семьсот сорок втором году от Рождества Христова он принял должность начальника Королевской тюрьмы Кларенса, он сделал некоего Кристофера Уайетта старшим надзирателем, а еще несколько человек, славившихся своей дурной репутацией, были назначены надзирателями... Уже в тысяча семьсот сорок третьем году весь прежний персонал тюрьмы был уволен, и тюрьмой стали заправлять люди Вэнтворта. Ходило много толков о страшных делах, творившихся за мрачными стенами тюрьмы.

. На суде один заключенный, фальшивомонетчик по имени Иеремия Уотте, показал под присягой, что начальник тюрьмы Вэнтворт и вышеупомянутый Кристофер Уайетт сделали так, что стена исчезла, а за ней свидетель увидел такое, что у него от страха волосы на голове зашевелились.

. Он увидел комнату, где огни горели без пламени, а еще ящик со стеклянной передней стенкой, в котором двигались крошечные изображения.

. Многие обитатели тюрьмы стали лунатиками, а одного заколдовали, и он поклялся на Священном Писании, что не принадлежит этому времени, а родился в том веке, который еще не наступил".

Френсис закрыл книгу и осторожно положил ее обратно на каминную полку. Когда же он вновь заговорил, голос у него был тихим-тихим, словно у опытного проповедника, готовившего эффектную развязку:

— Он поклялся на Священном Писании, что не принадлежит этому времени, а родился в том веке, который еще не наступил. — Френсис сделал паузу, а затем продолжил, уже громче: — И им был один из вас — или будет? — он или она? Не отмахивайтесь от идеи перемещения во времени. Многие заявляли о том, что их перенесли из одного года в другой, но, когда они пытались объяснить властям, в какой переплет попали, их принимали за сумасшедших. Разрешите вам напомнить, что только в Великобритании каждый год бесследно исчезает десять — пятнадцать тысяч человек. А кто может наверняка сказать, что они не блуждают по улицам средневекового Лондона или не гниют в каком-нибудь дурдоме семнадцатого века?

Дженифер Холидей подняла руку, точно школьница, спрашивающая у учителя разрешения задать вопрос.

— Подумать только! Если все, что вы говорите, правда и все эти... люди... сумели построить мост, что же будет? Они нас похитят?

— Среди нас присутствует человек, который может ответить на этот вопрос лучше меня, — сухо ответил Френсис. — Но я бы сказал, что перемещение коснется душ, а не тел. Ройстон Вэнтворт отыскал место — или ищет — для того, чтобы сбежать. Он прекрасно понимал, что за его грязные делишки — болтаться ему рано или поздно на виселице. Но если он обменяется личностями с кем-то из далекого будущего, то сможет спасти свою шкуру. Похоже, он собирается перетащить сюда всю свою шайку-лейку.

— Этого не может быть, — покачал головой Роланд Тейлор. — Слишком притянуто за уши.

— Так ли? — поднял бровь Сент-Клэр. — Ведь я могу подумать, что по сравнению со всеми остальными для вас эта ситуация самая благоприятная.

— Что все это значит?

— А это значит вот что. — Френсис внезапно ткнул указательным пальцем в сторону своего крупного, краснолицего собеседника. — Я полагаю, что вы и есть человек-якорь, тот, которого послали, чтобы завладеть телом настоящего Роланда Тейлора. Мост еще не закончен, так что призрак этого бедолаги не оставляет попыток дать о себе знать. Но вы его спугнули. Вот почему вы были против того, чтобы меня пригласили. Вот почему вы пытались с самого начала дискредитировать саму идею. Вот почему.

— Да вы просто чокнулись, твою мать! — Тейлор вскочил с места. Лицо его перекосилось от ярости. — Вы, чертов придурок! В вашей теории полно нестыковок. Я могу одним ударом ее разрушить. Во-первых, если я или, например, любой из здесь присутствующих беглец из восемнадцатого века, почему тогда мы так хорошо говорим на современном английском, английском двадцатого века? А? Я, если угодно, могу разобрать телевизор и снова собрать его. Хотите узнать, кто были мои родители? Когда родились и когда умерли? Могу также ответить на вопросы по истории последних тридцати лет. Не желаете ли проверить мое водительское мастерство? Так идите и постучитесь в дверь ближайшей психушки. Там вам самое место.

— А что скажете на это? — улыбнулся Регги Смит. — Я умею водить машину и могу перечислить всех премьер-министров Великобритании начиная с тысяча девятьсот двадцатого года. Надеюсь, это снимает с меня все подозрения.

— А я умею печатать, — сказала Бетти Смит с наигранной скромностью. — Шестьдесят слов в минуту.

— А я умею кататься на велосипеде, — объявила Нина Тейлор, — и еще печатать, стенографировать, пользоваться телефоном, калькулятором... И я три раза смотрела "Унесенные ветром".

— А я, — сказала Дженифер Холидей и, загибая пальцы левой руки, огласила список своих достижений: — Могу печатать, стенографировать, если, конечно, не слишком быстро, а еще могу рассказать вам содержание "Истории любви".

— Хорошо, хорошо, — поднял руку Френсис. — Итак, вы все умненькие-разумненькие мальчики и девочки. Но это еще ничего не значит. Вэнтворт и компания были блестящими людьми. Намного опережали свое время. Возможно, они не смогли бы печатать или разобрать телевизор, но хорошо знали человеческую натуру. Они ведь смогли сделать так, чтобы их милая шутка сработала. Когда наш анонимный человек-якорь завладел современным телом, он в придачу унаследовал и мозги двадцатого века. Прекрасно работающий компьютер с первоклассной памятью. Он, конечно, напрягся, когда его новое тело село в машину, но банк памяти сообщил его мозгу, что надо делать. Извините, Тейлор, вы можете хоть "Британику" процитировать от начала до конца и наоборот, вам все равно меня не убедить, что вы не сбежавший из восемнадцатого века черный маг.

— Теперь понимаю, — застенчиво произнесла Дженифер Холидей. — Мистер Тейлор ни разу не выказывал особого страха, когда... хм... явление имело место. Это меня всегда удивляло. Мне-то уж точно было не по себе.

— Если я не бегал но кругу, кудахтая как безмозглая курица, это еще не значит, что я не испугался. — Тейлор бросил взгляд на Дженифер, а затем повернулся к Френсису. — Вы еще за это ответите, Сент-Клэр! До вашего приезда мы боялись призраков, а теперь шарахаемся друг от друга.

— Все верно, — кивнул Френсис. — Тому есть веская причина. Один из вас чужой, предвестник дьявольского вторжения. И не надейтесь, что мистер Тейлор — мой единственный подозреваемый. Например, миссис Тейлор вполне может оказаться нашим, извиняюсь, мужчиной. Она определенно обладает скрытыми телепатическими способностями, что могло привлечь к ней чужих.

Нина Тейлор вскинулась, словно ее ударили.

— Я нахожу ваше замечание оскорбительным, мистер Сент-Клэр. Если вы полагаете, что я позволю, чтобы моим телом завладел дух незнакомого мужчины, вы еще ненормальнее, чем думает мой муж. Право слово!

В этот момент появилась Гертруда и громко объявила:

— Кушать обед!

Компания потянулась в столовую, где в полном молчании уселась за стол. Когда Регги Смит нечаянно кашлянул, все подпрыгнули как ужаленные и уставились на нарушителя спокойствия так, словно у него на голове выросли рога. Позвякивание ножей о тарелки, чуть слышная просьба передать соль, шарканье тапочек Гертруды — все это создавало такую тяжелую атмосферу, что, казалось, ее можно было попробовать на вкус. Френсис заметил, что Роланд Тейлор, едва притронувшись к еде, положил нож и вилку и мрачно уставился в противоположную стену.

— Френсис, — неожиданно сказала Фред, — может, тебе будет небезынтересно узнать, что наш блуждающий друг вернулся?

— Да что ты говоришь? — поднял брови Френсис. — Ты хочешь сказать, что дух новопреста- вившегося сейчас в этой комнате?

Гертруда взвизгнула, уронила поднос с бисквитами и выбежала из столовой.

— Ну уж точно не то, что твоя бабушка зашла на чашечку чая, — негодующе парировала Фред. — Дурашка сейчас парит над стулом нашего дорогого Роланда.

— Проклятье! — Роланд Тейлор отпихнул стул и треснул кулаком по столу. — Что за игру вы затеяли, Сент-Клэр? Вы до смерти напугали эту убогую девчонку, так что она последние мозги растеряла, да и всех остальных чуть до кондрашки не довели!

— Я, пожалуй, схожу проверить, как она, — вскочила Бетти Смит. — Не хочется ее потерять. Хорошую прислугу найти не так просто.

— Ну как, испугались, Тейлор? — спросил Френсис. — Хоть на йоту, а?

— Конечно испугался, — проревел Тейлор, — и не собираюсь этого скрывать.

— Тогда почему вы не уходите? Я ведь не говорю, что навсегда, а только пока дело не прояснится.

— С какой это стати?

— А почему бы и нет? — Френсис повернулся к остальным. — Почему бы вам всем так не сделать? Давайте по машинам и прямо в гостиницу! Переночуете там, а утром, надеюсь, у меня будут для вас хорошие новости. Ну что, договорились?

Но тут вернулась Бетти Смит и села на свое место во главе стола.

— Надеюсь, Гертруда завтра придет, но сейчас она до смерти напугана. Нам все же стоит выбирать выражения в ее присутствии.

— Сент-Клэр хочет, чтобы мы выметались, — сказал Тейлор. — Собрали манатки и провели ночь в гостинице .

— А это обязательно? — спросила Бетти. — Я просто хочу сказать, что до сих пор наверху нам ничего не угрожало.

— До сих пор. Согласен, — кивнул Френсис. — Но если наш ночной гость сумеет достроить мост, то за вашу жизнь я и гроша ломаного не дам.

Нина вздрогнула.

— Послушайте, давайте уедем. Я так и вижу, как это животное карабкается по лестнице.

— Не понимаю, почему мы должны покидать свой дом только потому, что какой-то душегуб из прошлого повадился шляться по несуществующему коридору, — пробурчал Роланд Тейлор. — А кроме того, это лишние расходы.

— Не думаю , что вам особо пригодится счет в банке, когда вы поменяетесь местами с Ройстоном Вэнтвортом и его друзьями, — мрачно парировал Френсис. — Но дело в том, что если вы не будете путаться под ногами, то нам с Фред не придется беспокоиться ни о ком, кроме себя.

— Тогда, может, позвонить в "Грин бой", — предложила Бетти. — Я просто хочу сказать, а вдруг у них все забито.

— Вот и нет! — ухмыльнулся Френсис. — Я взял на себя смелость забронировать три номера.

— Ты, урод! — проревел Роланд.

— Конечно, — пожал плечами Френсис. — Я так и знал, что один из вас будет возражать. Представляю, как разозлится мистер Вэнтворт, когда не обнаружит на посту своего человека-якоря.

Спустя полчаса три машины с ревом рванули прочь, и на дом опустилась тяжелая тишина.

— Уверен, что это сработает? — спросила уже в третий раз Фред.

— В этом мире ни в чем нельзя быть уверенным. — Френсис задернул шторы и открыл дверь в гостиную. — Но я бы сказал, что один из них — он или она — постарается пробраться назад. Многое зависит от того, окажется ли человек-якорь на месте между девятью и полуночью. Возможно, он способен действовать и на расстоянии, но я сильно сомневаюсь. Самое важное для них — атмосфера этого места. Нет, незваный гость, завладевший чужим телом, обязательно должен вернуться, или мост рухнет. Который час?

— Без пяти девять, — ответила Фред.

— Ну, теперь может начаться в любую минуту. Давай располагайся поудобнее. А вот в мерах предосторожности нет нужды — они в любом случае нам не помогут.

Фред опустилась в кресло, а Френсис приложился к горячительному из буфета.

— А мне?

— Нет, — покачал головой Френсис. — Тебе достаточно пробку понюхать — и ты хороша. А я хочу, чтобы твое бесценное шестое чувство было всегда наготове.

— Свинья!

— Знаю- знаю. Люди и раньше высказывались по поводу моих свинских качеств. Кстати, как ты думаешь, что предпримет наш попрыгунчик с той стороны, когда обнаружит, что человек-якорь пропал?

Фред вздрогнула.

— Не знаю. Может, постучится в дверь ближайшей церкви. Не к тебе же ему бежать! Хотя магистр черной магии вряд ли будет искать убежища в церкви. Нет, он пошлет другого человека, который прямиком направится к первому попавшемуся медиуму, который окажется под рукой.

— Что ты сказал? — Фред с минуту обдумывала такую возможность, а затем в глазах ее появилась тревога. — Постой-ка, постой-ка. Так это ж я.

Френсис кивнул:

— Ты очень проницательна.

— Но... если ему удастся... это ведь будет то же самое, как если бы меня убили.

— Меня всегда восхищало, — заметил Френсис, — твое редкое умение в двух словах обрисовать ситуацию.

— О, большое спасибо! Я что, должна стать овцой на заклание?

— На самом деле, я бы не стал называть тебя овцой. Скажем так: неотразимая приманка.

— Ублюдок бесчувственный! А я-то думала, ты меня любишь!

— Люблю, — энергично закивал Френсис. — Если должно случиться худшее, то это будет огромная жертва.

— Предположим, меня убили, — настаивала Фред, — что будешь делать?

Он тяжело вздохнул:

— Придется научиться любить кого-то другого.

Неожиданно где-то, совсем близко, хлопнула дверь.

— Интересно, это наш блуждающий малыш вернулся? — задумчиво произнес Френсис. — Или, может, Вэнтворт решил прошвырнуться?

Они ждали, прислушиваясь к малейшим звукам и напряженно вглядываясь в неизвестность. Затем послышался звук приближающихся шагов по твердой поверхности: медленная поступь, и такая тяжелая, что настольная лампа задрожала. Но холл каким был, таким и остался: толстый ковер, стойка для зонтиков, приглушенный свет — все, несомненно, из двадцатого века. Шаги послышались у самого порога открытой двери, а затем замерли. Детективы услышали чье-то тяжелое дыхание.

— Звук есть, а картинки нет, — тихо бросил Френсис. — Ну, давай же, дружище, кем бы ты ни был! Господин будет очень недоволен.

Неожиданно раздался громкий треск, словно кто-то лягнул деревянную перегородку. Через пару секунд звук повторился, и Френсис ухмыльнулся:

— Ну и характер!

— Френки, любимый, — жалобно сказала

Фред, — я, кажется, немножко боюсь.

— Пожалуй, не стоит, — ответил он. — Ты ведь профессионал и знаешь, что страх — это ключ, который откроет любую дверь. И ты знаешь, что может войти через открытую дверь. Я припоминаю...

Его прервал на полуслове сильнейший крик — мощный яростный вопль, эхом разнесшийся по длинному коридору. А затем послышался звук еще чьих-то шагов, только теперь более легких, бегущих.

— Приготовься! — поднялся Френсис. — Подкрепление.

— А они нас видят? — спросила Фред не вполне твердым голосом.

— Не уверен. Может быть. Но они определенно знают, что мы здесь.

— Сомневаюсь, что меня привлекает перспектива стать объектом наблюдения каких-то сомнительных личностей из семнадцатого века. — Фред вздрогнула, затем сжала голову руками. — Кто-то пытается залезть внутрь.

— Что?! — Френсис заходил кругами. Взгляд его стал ледяным, а лицо превратилось в бесстрастную маску. — Объясни! Ну же, девочка, быстрей!

— Холодные пальцы щупают мой мозг... боль... хотят забраться внутрь.

Френсис в два прыжка подскочил к ней и схватил за руку.

— Поставь мысленную преграду, напряги всю свою волю!

— Не могу. Они очень сильные.

— Посмотри мне в глаза. — Он отпустил руку девушки и сжал ее лицо ладонями, а затем нагнул ее голову так, чтобы смотреть глаза в глаза. — Борись! Думай о боли — для него! Он горит, его живот в огне. огромный гребаный костер у него в потрохах. раскаленные ножи вонзаются ему в голову. он тонет в море раскаленной лавы. он уходит. больше не в силах терпеть.

Прямо за порогом открытой двери раздался вопль смертельной агонии, который сменился звуком удаляющихся шагов. Еще один яростный вскрик — и тишина. Френсис бессильно опустился на стул и вытер лоб.

— Он был совсем близко, — выдохнула Фред.

— Ну, вряд ли они предпримут вторую попытку. — Френсис поднялся и налил себе еще выпить. — Клянусь Богом, это именно то, что сейчас нужно! В какой-то момент я даже подумал, что придется подыскивать себе другую подружку.

— А что теперь? — спросила Фред.

— Они будут ждать, когда появится их человек- якорь. Это напомнило мне о. Где, к черту, он шляется?

— Это не сработает, — покачала головой Фред. — Где бы он ни был, он — или она — не сможет оторваться от остальных, не вызвав подозрений.

— Но ему ничего другого не остается. — Френсис стукнул кулаком по спинке стула. — Как ты не понимаешь?! Мост строится медленно — ночь за ночью. Если там появится брешь, то вся их работа пойдет насмарку.

— Так почему бы нам ее не законопатить, и пусть мучаются?!

— Потому что они начнут все сначала. Если не здесь, то где-то в другом месте. Меня наняли выполнить определенную работу, и будь я проклят, если... Что там такое?!

И снова послышался звук приближающихся шагов, только теперь откуда-то сбоку. Шорох гравия под ногами. и медленная, легкая, едва различимая поступь. Кто-то с величайшей осторожностью приближался к дому.

— Не может быть! — Френсис сделал глубокий вздох, а глаза его заблестели от возбуждения. — Да, похоже, это наш блуждающий малыш. Фред, любовь моя, клянусь чем угодно, что уже через несколько минут новопреставившийся войдет в эту дверь. Есть какие-нибудь предположения?

— Тейлор, — кивнула Фред. — Спорю на свои лучшие трусики, что это Роланд Тейлор.

— В них он будет неотразим. Очень может быть. Но я скорее ставлю на крошку Нину. Спокойная, немногословная. Ну вот, началось.

Со стороны парадной лестницы послышались слабые, неуверенные шаги. В замок вставили ключ, затем дверь со скрипом открыли, а потом осторожно закрыли. Тень упала на ковер в холле, вытянулась и тихонечко поползла по правой стене, словно ее обладатель направлялся в гостиную. На пороге двери нарисовалась какая-то фигура.

— Ой! Вот вы где! — сказал Регги Смит.

Френсис Сент-Клэр отвесил низкий поклон:

— Добрый вечер, мистер Кристофер Уайетт.

— Говорю ж вам, я вернулся, потому что начал беспокоиться, — повторил Регги Смит, — просто места себе не мог найти.

— Клянусь, так оно и было, — злобно ухмыльнулся Френсис. — Хозяин очень рассердился. Не могу сказать, что я его за это осуждаю.

— Но, черт возьми , ведь именно я вас пригласил. Если бы я был... виновной стороной, с чего бы мне тогда посылать за человеком, способным разгрести все это дерьмо.

— Да. — Френсис закрыл глаза, а затем снова открыл. — Только расчет был на то, что я ничего не сделаю. Я ведь просто долбаный чудик, повернутый на охоте за привидениями. Нет, Фред была тузом в рукаве. Сильный медиум, способный на большее. Простая девушка с высокоразвитым телепатическим даром. Слабый игрок на замену. Еще один крутой на этом берегу. Возможно, сам великий человек.

— Боже мой, какую чушь вы несете! — возразил Регги Смит.

— Только я оказался вовсе не таким глупым чудиком, как вы надеялись, — безжалостно продолжил Френсис. — Я вселил в нее волю к сопротивлению, и ваш человек ретировался с разбитой мордой.

— Послушайте, — казалось, что Регги вот-вот заплачет, — я ужасно переживал, что оставил вас вдвоем перед лицом. чего-то, что должно было произойти, и поэтому тайком вернулся обратно.

— Почему вы крались по дорожке? Где ваша машина?

— Я приехал на такси. Гараж гостиницы заперли на ночь, а шел я так тихо, потому что был ужасно напуган.

— Что ты об этом думаешь, Ф. С.? — спросила Фред. — Полагаю, он говорит правду.

— Возможно, — вздохнул Френсис. — История настолько безумна, что похожа на правду. или на хорошо продуманную легенду. Я не буду сейчас выносить вердикт, мистер Смит, но, если обстоятельства вдруг подтвердят мои наихудшие опасения, держитесь. И не забывайте об этом.

Регги Смит издал горловой звук и со страхом посмотрел на открытую дверь.

— Возможно, мне стоит вернуться назад, — сказал он.

— Возможно, не стоит, — отрезал Френсис. — Раз уж вы здесь, я был бы весьма признателен, если бы вы ответили на пару вопросов. Кто-нибудь из вашей компании вел себя странно?

— Нет, — покачал головой Регги. — По правде говоря, ничего необычного. Все, конечно, были на взводе, но этого и следовало ожидать.

— Странно, если бы все было наоборот. Расскажите мне, что вы обычно делаете между девятью вечера и полуночью?

— А ?

— Когда наш друг Ройстон выходит на ежевечернюю прогулку, что вы обычно делаете? Вы всегда поднимаетесь наверх?

— Да, но не с самого начала, — задумчиво произнес Регги. — Раньше мы выходили в сад, но через некоторое время кто-то из нас обнаружил, что явление никогда не затрагивает верхние этажи. И поэтому у нас вошло в привычку забираться наверх.

— А что не так было с садом? — спросил Френсис, закрыв глаза.

Регги вздрогнул.

— Да ничего особенного, только чертовски холодно.

Френсис открыл глаза и стал внимательно вглядываться в пустой холл.

— Холодно, говорите?

— Да, — нахмурился Регги, — На закате в низинах слишком ветрено.

— И в самом деле. Скажите, сегодня перед отъездом вы заперли двери?

— Конечно заперли.

— Вы уверены?

— Конечно уверен, — раздраженно отозвался Регги и снова нахмурился. — Мы решили, что ко всем вашим проблемам только грабителей вам не хватает. Вы знаете, нас уже дважды обворовывали. Бетти сказала...

— И даже заднюю дверь закрыли? — настаивал Френсис. — А вы ручаетесь, что надежно заперли все окна?

Регги с удивлением посмотрел на Сент-Клэра.

— Да, как раз была моя очередь отвечать за безопасность. Приходится принимать меры, учитывая все обстоятельства.

— Фред, — протянул Френсис, и лицо его озарила улыбка, — я тупой дубиноголовый придурок!

— Признание снимает камень с души, — процитировала молодая леди. — А я-то гадала, сколько времени тебе для этого понадобится.

— Гребаный, темный, слепой, глухой, полоумный кретин, — добавил Френсис. — Ведь мне все принесли на блюдечке с голубой каемочкой, а мне не хватило мозгов это понять.

— Тут уж ничего не поделаешь, — успокоила его Фред, — Уж таким ты уродился.

— А ты, конечно, вычислила недостающее звено, — предположил Френсис.

Возникла короткая пауза.

— Нет, — сказала Фред.

— Но теперь-то у тебя в голове все встало на свои места? — спросил Френсис, бросив на нее через плечо лукавый взгляд.

Она покачала головой:

— У меня нет твоих мозгов. Я только наемная рабсила.

— Но, черт возьми, девочка, это же так очевидно. Как то, что у тебя на лице есть нос.

— Оставь в покое мой нос, у тебя свой есть. Я, вообще-то, не догоняю, о чем ты говоришь.

— Я говорю о человеке-якоре. Ты просто обязана догадаться, кто это. Мы так зациклились на невероятном, что просмотрели очевидное. Думай, думай, девочка.

— Я думаю, и это мешает.

— А ну-ка, Регги, будьте другом, сделайте кое- что для меня.

— С удовольствием. — Регги просиял, как бойскаут, которому предстояло сделать доброе дело. — Все что угодно.

— Прочистите хорошенько уши и слушайте. Ступайте и отоприте заднюю дверь, затем обойдите вокруг дома, насвистывая "Правь, Британия!". Когда дойдете до парадного входа, войдите, закройте дверь и выключите свет в холле. Вопросы есть?

Регги сосредоточился:

— Отпереть заднюю дверь, обойти вокруг дома, насвистывая "Правь, Британия!", войти с парадного входа, закрыть дверь, выключить свет. Все понял. Но почему?

— Никогда не спрашивайте "почему", — Френсис мрачно покачал головой. — Вы даже представить себе не можете, сколько государств сгубило это слово. Быстро — ноги в руки и делайте, что сказано.

— Хорошо, как вам будет угодно. Но клянусь жизнью...

— Когда вы вернетесь, я вас поцелую взасос, — пообещала Фред.

Регги ойкнул, густо покраснел и бросился выполнять задание. Френсис взглянул на свою помощницу:

— Ты что, хочешь, чтоб его кондрашка хватила? Держи себя в руках, все может начаться уже чуть ли не через пять минут.

Вдалеке раздался скрип открываемой двери, а затем, через какое-то время, пронзительное исполнение "Правь, Британия!" под скрип приближающихся шагов.

— Не попасть ему в горячую десятку, — вынес свой вердикт Френсис.

— Но зато он такой душка, — сказала Фред.

Передняя дверь внезапно распахнулась — это свидетельствовало о том, что Регги с облегчением оставил ночную тьму, затем свет в холле погас, и вот уже Регги стоял на пороге, сияя как школьник, которому удалось пробраться туда, куда детям вход воспрещен.

— Я сделал это! — воскликнул он.

— Вы чертовски сообразительны! — мрачно провозгласил Френсис. — А теперь выключайте свет и садитесь рядом с Фред. Можете даже слегка пообжиматься до начала представления.

Регги обошел комнату, выключил свет. И вскоре они уже сидели в темноте, словно три привидения, в ожидании полуночи. Неожиданно Фред воскликнула:

— Эй, осторожнее там!

Френсис выругался:

— А ну прекратите! Некоторые наивно думают, что на первом этаже никого нет. Если не можешь его контролировать, терпи молча.

— Ну что вы в самом деле, — возразил Регги жалобным голосом. — Я никогда...

— Да заткнитесь вы, наконец! — рявкнул Френсис.

Прошло пятнадцать минут, и часы в холле пробили одиннадцать. И не успел затихнуть бой часов, как послышался первый звук. Слабое позвякивание. Возможно, кто-то слегка не рассчитал силы, осторожно закрывая заднюю дверь. Ка-кое-то время ничего не происходило. По мере того как они ощущали чье-то приближение, напряжение росло. Регги судорожно сглотнул.

— Еще один звук, — прошептал Френсис, — и я тебя вырублю.

В соседней комнате скрипнул стул, а затем с глухим стуком ударился об обеденный стол. Кто-то вполголоса выругался. Потом они услышали чьи-то тихие шаги по ковру.

Темная фигура бесшумно прошла через комнату и неясным силуэтом возникла на пороге открытой двери. Кто-то свистящим шепотом произнес:

— Господин, господин, они закрыли меня...

Внезапно свет разорвал темноту, ослепив всех присутствующих. Только через пару секунд удалось идентифицировать фигуру в дверях. Френсис Сент-Клэр торжественно сказал:

— Итак, наконец-то мы встретились, господин Кристофер Уайетт.

Гертруда отскочила в сторону, ее лицо было искажено от страха и ярости.

Двое мужчин привязали долговязую ширококостную фигуру к стулу, а она дико ревела, как медведица, попавшая в ловушку. Пару раз крики перемежались словами, произнесенными с акцентом, который представлял собой смесь кокни и деревенского говора, гласные проглатывались, словно для того, чтобы сделать речь еще более невнятной.

— Господин. не бросай меня в этом ужасном месте. меня закрыли.

— Хорошо, — сказала Фред, когда операция по связыванию непрошеной гостьи была завершена. — Знаю, тебе не терпится похвастаться. Когда ты понял, что это Гертруда?

— Когда Регги сказал, что только в саду было холодно. Как ты, наверно, помнишь, Гертруда рассказала нам, что ее бабушка видела человека, идущего по воздуху, из чего можно было сделать вывод, что явление имело место в саду. А вот и нет. Для строительства моста достаточно наличия закрытого пространства, но с выходом наружу. Конечно, я должен был догадаться раньше. Гертруда прекрасно подходила для замены. Простодушная, ничтожный словарный запас — все это облегчало задачу самозванца. Она была, если можно так выразиться, прямо создана для этого.

— Но ведь Гертруда всегда покидала дом задолго до девяти часов, — возразил Регги. — Правда, вполне возможно, что...

— Она возвращалась, — закончил предложение Френсис. — Не сомневаюсь, что вы не закрывали заднюю дверь, пока не уходили спать. Но сегодня вечером перед уходом вы все заперли. Таким образом, нам предстояло шоу без изображения. Недоставало только камеры. Остается вопрос: что теперь?

— Вы хотите сказать. — Регги с плохо скрываемым волнением уставился на дверной проем.

— Рано или поздно все эти приготовления должны были принести свои плоды, — глубокомысленно бросил Френсис, с некоторым удовлетворением глядя на лже-Гертруду, — Наше будущее зависит от того, насколько хорошо мы будем управлять ситуацией, когда она возникнет.

Гертруда-Уайетт свесила голову набок и посмотрела на Френсиса выпученными глазами.

— Господин Вэнтворт. о-он все видит. о-он еще заставит вас поплясать.

— Он что-то не слишком торопится, — жизнерадостно заметил Френсис. — На твоем месте я бы еще раз ему покричал.

— Господин! — Открывшийся рот продемонстрировал ряд испорченных зубов. — Господин.

— Молодец, — одобрительно кивнул Френсис, — Так держать!

— Послушай, — возразила Фред, — я вовсе не жажду увидеть этот старый вонючий кусок мяса. Не можем ли мы удостовериться в невменяемости Гертруды — или как ее там — и оставить на какое- то время дом в покое. Ты говорил, что мост распадется, если убрать человека-якоря.

— А что тогда делать с настоящей Гертрудой? Если мы не можем вернуть ее назад, в законное обиталище, то по крайней мере нам следует отомстить за ее смерть. Кроме того, нас наняли для того, чтобы выполнить определенную работу, а я не люблю бросать дело на полпути. Так что нам лучше сесть и подождать второго пришествия нашего ночного гостя.

Он похлопал извивающуюся фигуру по плечу.

— Не стесняйся, выдай еще парочку трелей. Разрушим еще одно ржавое звено в магической цепи.

— Кто- нибудь хочет чашечку чаю? — спросил Регги. — Я могу поставить чайник.

— Неплохая идея, — согласился Френсис. — Позаботьтесь о заварке, и никаких дурацких чайных пакетиков.

— И никакого сахара, — крикнула вслед Фред. — И не слишком крепкий.

— Господин Вэнтворт... я здесь! — раздался хриплый голос Гертруды-Уайетта. — Гонги... Дели- веренти... воти...

— Похоже, специальная терминология, — сказал, ухмыляясь, Френсис. — Один дьявол знает, что это значит.

— Матермасс. Сатанус. — надрывалась

Гертруда-Уайетт. — Смакмукус. бумонинус.

Пондокронус. кунмонтус.

— Ты когда-нибудь слышала что-нибудь подобное? — спросил Френсис.

— Звучит весьма неблагозвучно, — отозвалась Фред. — Ну и отвратной же компанией они были в своем семнадцатом дремучем веке. Послушай, как думаешь, каково это — мужчине оказаться в женском теле?

— Мы это уже проходили, — пожал плечами Френсис. — А теперь заткнись. Кажется, кто-то выходит на связь.

Раздался звук множества открывшихся дверей, а затем топот бегущих ног. Холл на глазах растворился; стены провалились, и в мгновение ока возник длинный, шириной в дверной проем коридор. Высокий темный человек спешил к открытой двери, его лицо было искажено от ярости. Скрюченная фигура на стуле вся сжалась; ее рот извергал поток слов.

— Закрыли, господин, они закрыли меня... обнаружили... Должно быть, могущественные. Я пытался вступить в контакт. я пытался, но слишком далеко, господин. Я был слишком далеко.

Ройстон Вэнтворт сжал кулаки и стал колотить в невидимую стену. Тупой звук постепенно сменился жутким треском, словно рушилась кирпичная кладка. Затем мощный удар — и высокая, облаченная в черное фигура медленно вошла в комнату. Еще несколько человек пробирались по коридору. Они остановились на пороге, явно не желая или боясь переступить черту.

Ройстон Вэнтворт стоял и смотрел на связанную фигуру, скрючившуюся на стуле.

— У осла больше ума и здравого смысла, чем у тебя, — заявил он.

— Да, умом он не блещет, — согласился Френсис. — Запасной ключ избавил бы тебя от массы проблем.

Вэнтворт бросил на Френсиса высокомерный взгляд, тонкие губы раздвинулись в злобной ухмылке:

— Я вырву твою душу и швырну ее в темные долины, где за ней будут охотиться собаки смерти.

— Да и вы, — продолжил Френсис, — особым интеллектом не отличаетесь.

— Старайся говорить по-английски, — посоветовала Фред. — А то он не в теме.

— Я сказал, — заорал Френсис, — твоя голова утратила разум. Проклятье, не могу говорить на этом жаргоне! Мы то рассчитывали, что здесь появятся ваши души, а не ваши тела. Ты на чужой территории, чувак. Это моя территория. Усек? Все понятно?

— Нет, конечно, — возразила Фред. — Он, скорее всего, думает, что ты над ним издеваешься.

Понял ли их Ройстон Вэнтворт или нет, но намерения его были явно недвусмысленными. Он направился к Френсису, вытянув руки, скрючив пальцы и утробно рыча. Френсис отступил в сторону и попытался ретироваться. Он оттолкнул кофейный столик прямо под ноги приближающегося великана, так что тот споткнулся. Но Вэнтворт все же устоял на ногах, отпихнул столик и продолжил свое неумолимое наступление. Тогда Фред подняла столик и швырнула его в широкую спину противника. Столик попал Вэнтворту между лопаток. Вэнтворт резко развернулся и направился к окаменевший от страха девушке.

— Шевелись! — заорал Френсис, — Беги!

Его предупреждение было оставлено без внимания. Рука, словно высеченная из куска гранита, взметнулась вверх и опустилась на левую щеку Фред. Ее отбросило назад, она упала и осталась неподвижно лежать на полу. Френсис забыл об осторожности и ринулся вперед, как боксер, приготовившийся к нокдауну. Он нанес комбинацию ударов в стальной живот, а затем — аперкот прямо в челюсть врага.

Трижды повторив атаку, он остановился, потер разбитые костяшки пальцев и посмотрел наверх.

На лице Вэнтворта играла ироническая усмешка.

— Твою мать! — выругался Френсис, пытаясь отскочить назад, но огромная рука нащупала его горло и заставила опуститься на колени.

В голове промелькнула парадоксальная мысль: "Неужели это история, где плохие парни берут верх?"

Он медленно терял сознание, проваливаясь в бездонную яму, а душа его готовилась отправиться по неизвестному назначению, когда какой-то коричневый предмет, перелетев через комнату, угодил Вэнтворту прямо в лицо. Стальные пальца разжались, и Френсис бессильно опустился на пол, жадно глотая воздух. Вэнтворт дико визжал, закрыв руками обожженное лицо. Регги Смит посмотрел на Френсиса и пожал плечами:

— А что еще мне оставалось делать? Я запустил в него чайником.

Френсис, постепенно возвращаясь к жизни, бросил изумленный взгляд на извивающегося великана. Детектив был не в силах вымолвить ни слова, пока не поднялся.

— Да, очень бодрит, — сказал он медленно. — Поистине живительная влага! Регги, вы у нас просто чудо! А ну-ка подайте мне этот столик.

Регги повиновался, и Френсис обрушил столик на голову Вэнтворта. И как раз вовремя: гигант уже был готов принять более активное участие в дискуссии.

— Засни, — посоветовал Френсис, — и просыпайся в мрачном вчера!

Вэнтворт повиновался, оставшись лежать на полу, как поваленный дуб в ожидании пилы лесоруба. Френсис принялся выпрямлять распростертое тело, а Фред тем временем с трудом поднялась на ноги, потирая уродливый красный рубец на левой щеке.

— Веревку! — крикнул детектив, щелкнув пальцами. — Шнуры от штор, чулки, хоть панталоны — все, что угодно.

После судорожных поисков под сочувствующими взглядами Регги Фред отыскала нейлоновые чулки и протянула их Френсису. Он связал лодыжки и запястья великана, затем затянул узлы потуже и с гордостью оглядел результаты своих трудов.

— Нечестивец номер один упакован. Теперь осталось только отправить его назад по старому адресу. Регги, ну как, силенок-то хватит?

— Нет.

— Прекрасно! Держи его за ноги, а я возьму на себя эти мужественные плечи.

Регги всем своим видом демонстрировал явное нежелание прикасаться к незваному гостю, особенно под пристальными взглядами четырех зловещего вида типов, следивших за операцией из коридора.

Подозрительные личности не сдвинулись с места с того момента, как Вэнтворт ворвался в гостиную. Но теперь выказывали явное беспокойство, поскольку поняли, что им возвращают их предводителя. Регги испуганно оглянулся.

— А что... с этими людьми? — прошептал он.

— Не забивайте свою драгоценную голову такими глупостями, — посоветовал Френсис и крикнул Фред: — Включи телевизор! Быстро!

— Какой канал? — поинтересовалась Фред.

— Да без разницы. Парочка рекламных роликов напугает их до невозможности. По себе знаю.

Медленно, медленно, с неимоверными усилиями они подтащили Вэнтворта к дверному проему. Безмолвная аудитория отступила на пару шагов, кто-то даже покачал головой.

— Любопытно, — поделился своими впечатлениями Френсис, — но они, похоже, не жаждут получить своего весельчака назад. Это не есть хорошо. Но хотят они того или нет, он точно отправится обратно.

Перекинуть тело через порог оказалось невозможным — оно было чересчур длинным. И метнуть его головой вперед, как снаряд, тоже было нельзя: Вэнтворт был для этого слишком тяжелым. Френсис уже почти пришел к не самому лучшему решению, когда признаки чрезвычайного возбуждения, охватившего зрителей, поневоле заставили его оглянуться.

На экране телевизора он увидел обезьяну, одетую в костюм восемнадцатого века. Она что-то пила из чашки.

— Нет ничего лучше, чем чашечка "Роузи Ли", — объявила обезьяна.

Четверо мужчин резко повернулись на каблуках и припустили рысью по коридору. Их бегство происходило под аккомпанемент множества открывающихся и закрывающихся дверей. Затем все стихло.

— Знаете, — бросил Френсис, еще крепче вцепившись в плечи Вэнтворта, — никогда не думал, что чай может обладать такой живительной силой. Хорошо, давайте перетащим его сюда.

Изрядно попотев, они уложили свою ношу на каменный пол и огляделись. Регги дрожал как осиновый лист.

— Мы, что... попали в... — начал он и умолк на полуслове, очевидно со страху растеряв весь свой словарный запас.

— В восемнадцатый век, — кивнул Френсис. — Мы в старой тюрьме Кларенса, и да поможет нам Бог, если мост распадется до нашего возвращения. И все же было бы непростительной глупостью не осмотреть местные достопримечательности.

Гостиная и цветной телевизор за открытой дверью, безусловно, принадлежали двадцатому веку, но по другую сторону проема и за ним — далекое прошлое было так же реально, как утро понедельника. Френсис открыл одну из дверей и вошел в камеру, в которой были только голые нары и железное ведро. Детектив вернулся в коридор. Там его встретил дрожащий как осиновый лист Регги, непрестанно бросавший тоскливые взгляды в сторону уютной гостиной.

— Думаю, нам пора возвращаться. Здесь эти. люди. Они наблюдают за нами из-за угла.

И действительно, из-за угла на них смотрело чье-то испуганное лицо, но стоило Френсису громко крикнуть: "Бу-бу-бу!" — как оно тот час же испарилось.

— Возможно, вы и правы, — неохотно согласился Френсис. — Но было бы здорово пошариться здесь подольше, особенно с фотоаппаратом. Только представьте себе, сколько бы отвалили воскресные газеты за фотографии восемнадцатого века, сделанные в реальном времени.

— Френсис, — позвала Фред, — беги скорей сюда! Гертруда что-то разыгралась, и мне с ней не справиться.

Они ворвались обратно в гостиную, где сидела лже-Гертруда и с нескрываемым ужасом таращилась в телевизор.

— Она что, никогда раньше телик не смотрела? — спросил Френсис у Регги. — Я имею в виду настоящую Гертруду.

— Наш она точно никогда не смотрела. И сильно сомневаюсь, чтобы у ее престарелой мамаши был телевизор.

— Это лишает нас возможности пробудить в ней воспоминания, — задумчиво заметил Френсис и добавил: — Фред, переключи-ка на другую программу.

Девушка нажала кнопку, и тут же на экране появился верзила, изо всех сил волтузивший какого-то коротышку. Гертруда-Уайетт завизжала.

— Мы засунем тебя вон в тот ящик , — пообещал Френсис, — и этот громила будет мутузить тебя целую вечность.

На экране крупным планом возникло лицо коротышки. Оно походило на кусок сырого мяса.

— Давай переключай назад! — скомандовал Френсис.

На камеру надвигался человек; вдруг прогремел выстрел, и у мужчины на груди расплылось отвратительное красное пятно. Он издал булькающий звук и повалился на тротуар.

— Мы тебя уменьшим, сожмем так, что станешь крохотулечным, а потом засунем вон в тот ящик, — сообщил Френсис потерявшему дар речи Уайетту, — так как это дорога в ад. Фред, переключай на Би-би-си-два.

Скрип тормозов, грохот выстрелов, мелькание кулаков, опускающихся на беззащитную плоть, и душераздирающий вопль. Что-то серое, клочок тумана, перемахнуло через дверной проем, и коридор внезапно исчез, а вместо него появился хорошо знакомый холл. Френсис смахнул пот со лба:

— Никогда бы не подумал, что это сработает. Какое счастье, что они выбрали простую душу, не отягощенную излишним интеллектом. Фред, что там слышно о настоящей Гертруде?

— Не стоит беспокоиться, — сказала Фред, пытаясь распутать непослушные узлы. — Как только она очнется, ее душа уже будет на своем законном месте.

— А... а мост исчез навсегда? — спросил Регги, тревожно вглядываясь в пустой холл.

— Само собой. Человек-якорь переправлен обратно через реку. Хотя такое вполне могло случиться, даже если бы вы просто захотели переделать холл. Скажем, заменить половицы, декорировать как-то по-другому — чтобы изменились вибрации. Но полагаю, впредь с вашим домом все будет в порядке. Ага, похоже, вернулась наша странница. Наверное, стоит выключить телевизор.

Гертруда открыла глаза. Она медленно огляделась, а затем посмотрела на Регги Смита:

— Мистер Смит, сэр. Такой чудной сон. Я все ходила, ходила по дому, так меня никто не видал.

— Ну теперь беги скорей домой, Гертруда. Ночь на дворе.

Она поднялась со стула, испуганно посмотрев на лампу и задернутые шторы.

— Ма не велит выходить, когда темно, а я спала в вашем лучшем кресле, сэр.

— Почему тебе нельзя выходить, когда темно? — медленно спросил Френсис. — Привидений боишься?

— Нет, не верю я в такие глупости. Просто в темноте могут затаиться нехорошие мужчины с дурным на уме.

Френсис улыбнулся:

— Да пребудет с тобой мудрость навеки, Гертруда.

Они сгрудились вокруг машины, рассыпаясь в благодарностях. Женщины чирикали, мужчины изо всех сил старались выглядеть сердечно, хотя думали уже о другом. И вот Бетти Смит решила задать последний вопрос, на который еще не было ответа:

— Мисс Мастерс... Фред, надеюсь, вы на меня не обидитесь, если я спрошу: ваши инициалы действительно Ф.М.?

— Все верно, — сказала Фред, забираясь на сиденье рядом с Френсисом.

— Тогда. почему на вашем платье вышито "Э. Д."? Как это расшифровывается?

Машина медленно покатилась вперед, и до них донесся голос Фред — такой ясный, такой чистый, — голос Прекрасной Елены, зовущей из-за стен Трои:

— Экс-девственница!

Джим-Попрыгунчик

— Будь всегда опрятной и чистоплотной, — сказал Отец, — и исполняй свои обязанности.

— Читай на ночь главы из Священного Писания, прежде чем отойти ко сну, — наставляла Мать, и Отец кивал в знак согласия.

Харриет помахала им из окна дилижанса, будучи, по правде говоря, довольно напуганной, поскольку она впервые уезжала далеко от дома и вступала в неведомое будущее. Кучер хлестнул лошадей кнутом, охранник протрубил в рожок, и они отправились в путь, удаляясь от деревни, оставляя позади счастливые годы детства.

— Ты выглядишь расстроенной, моя дорогая, — сказала сидящая напротив солидная дама добродушного вида. — Ты впервые уезжаешь из дому?

Харриет кивнула, утирая глаза миленьким чистым носовым платком, который Мать выстирала нынешним утром.

— Не бери в голову, — успокаивала её добрая леди. — Ты скоро привыкнешь к своему новому окружению. Это хорошо, когда молодые люди перестают держаться за материнскую юбку. Я полагаю, ты собираешься устроиться служанкой.

— Да, мэм, — Харриет снова кивнула. — Прошу прощения, но как вы это узнали?

Дама рассмеялась.

— Ну, это мне не трудно сказать. Ты такая молоденькая и одета в своё лучшее воскресное платье. Служанка, сказала я сама себе, как только ты вошла в этот дилижанс.

Четыре других пассажира прислушивались к этому разговору с разной степенью интереса, и один молодой человек, одетый в красивое пальто, улыбался довольно высокомерной улыбкой.

— И какое же хозяйство будет удостоено чести принимать такую служанку? Букингемский дворец?

— О, нет! — задыхаясь, воскликнула Харриет. — Но я направляюсь в дом благородного человека. Лорда Дануильяма.

— О , неужели?!

Молодой человек достал монокль и внимательно рассматривал Харриет на протяжении нескольких минут, как будто она была каким-то редким существом, которое он раньше не встречал. Наконец, он вынул монокль, который звякнул о золотую цепочку, и вынес свой вердикт.

— Ты вполне подойдёшь к кругу Дануильяма, — сказал он. — Конечно же, вполне подойдёшь.

Харриет стояла во дворе отеля «Ройял Джордж» и наблюдала, как отходящий почтовый дилижанс карабкался по склону и выезжал на большую проезжую дорогу. Последняя связь с домом была разорвана, и теперь она оказалась совершенно одинокой, зависимой от капризов совершенно незнакомых людей. Она уселась на свой чёрный ящик, не решаясь зайти в гостиницу, поскольку Отец часто подчёркивал, что в подобных местах может таиться зло, и подумала о том, что же ей теперь следует делать. Отец сказал, что какой-то человек будет встречать её, но пока никто из праздношатающихся, кучкующихся у дверей гостиницы, так её и не окликнул.

Вскоре, однако, высокий тёмный человек, одетый в рясу, вошёл во двор. Казалось, что его появление вызвало тревогу у всех, находящихся там, и они тут же исчезли, разлетевшись, как кукурузная шелуха на ветру. Харриет увидела, что у священника было вытянутое суровое лицо — вид, вполне подходящий человеку его рода деятельности, насколько она знала, — и она быстро встала, демонстрируя свою короткую стрижку, тем самым проявляя уважение к духовенству и чувство праведного смирения.

Преподобный джентльмен прервал своё движение к гостинице; если судить по его выражению лица, то его приход был дурным предзнаменованием для постояльцев; он хмуро посмотрел на девушку.

— И , воистину, дитя, — что же это за девушка, которая являет все внешние признаки достойного воспитания в этом месте беззакония? И без присмотра? Ах!

Он пролаял это «ах!» с такой свирепостью, что Харриет затрепетала, прежде чем преклонить колени и опустить голову с короткой стрижкой, — то действие, которое, как часто подчёркивала её мать, было наиболее подходящим в подобных ситуациях.

— Если позволите, сэр , я ожидаю, что меня встретят и заберут.

— Что!

Этот рёв заставил Харриет понять, что она, по всей видимости, подобрала не те слова, и она поспешила объясниться.

— Прощу прощения, сэр, но некий человек должен забрать меня. Я должна стать кухаркой, если вы не возражаете, в усадьбе Дануильяма...

Она остановилась на середине предложения, потому что тёмные, устрашающие глаза глядели на неё с таким выражением, что не оставалось никаких сомнений: она опять непреднамеренно сказала что-то не то.

— Повтори, — сказал священник, и его челюстные мышцы задвигались. — Я говорю: если ты настолько нагло бесстыдная, то повтори то, что только что сказала.

— Сэр, если вы не возражаете, я должна стать кухаркой в.

— Да, продолжай. Где, дитя? Где?

— В усадьбе Дануильяма, сэр.

Одна рука схватила её за передник, другая вцепилась ей в подбородок, и хриплый голос загремел:

— Лицо миленькое. А? Я гарантирую тебе, что дьявол становится всё хитрее и теперь скрывает всё своё зло под хорошенькой — нет — даже невинной маской. Но меня не обманешь. А? Форма стройная, достаточно хорошо сложенная, чтобы воспламенить чувства мужчин, но я убеждён, что где-то великий зверь оставил свою отметину. А? Скажи мне, девка, где она?

— Я не понимаю, о чём вы говорите, сэр.

Харриет не пыталась сопротивляться, поскольку видела, что почтенный джентльмен расстроен до боли; слюна стекала с уголков его губ, а его глаза устрашающе налились кровью. Она вспомнила, что у Старика Чизмена появлялись такие симптомы, когда он выпивал два галлона сидра на пустой желудок. Священник вцепился в неё ещё крепче.

— Не понимаешь, о чём я говорю, а? Направляться в усадьбу Дануильяма и ссылаться на невинность агнца, едва увидевшего дневной свет? Да я скорей поверил бы, что солнце восходит в полночь, и что дьявол купается в святой воде. А теперь я спрашиваю снова, девушка. Где отметина? Сокровенный сосок, которым дьявол питает свою сущность?

— У меня нет никакой отметины, сэр , — Харриет заплакала. — Когда вы отправитесь спать, я уверена, вы будете сожалеть о том, что так сильно меня обидели. Мой отец говорит, что сидр порождает безумие...

Гневный рёв был подобен рёву быка фермера Джайлса, когда тот замечал миссис Джарви, идущую по полю в красном плаще. Священник развернул её и, схватив её одежду на уровне шеи, разорвал её до талии. Харриет почувствовала холодный воздух на своей спине, и она отстранилась, чтобы её не схватили за волосы. И теперь дребезжащий голос прокричал:

— Плоть белая. А ? Такова проказа, что извергается из людских логовищ. Но я найду отметину. Да, я найду её .

— Довольно!

Резкий голос обрезал тираду священника словно лезвием ножа, и Харриет внезапно оказалась освобождённой и упала перекошенным лицом вниз на булыжник, какое-то время рыдая и не забывая, что она наполовину раздета, а затем с трудом поднялась на ноги. Мужчина слезал со своего коня, бросив узду стоявшему рядом конюху. Он приблизился к плачущей девушке и рассвирепевшему священнику. Харриет, несмотря на её страдания, подумала, что никогда раньше не видела такого красивого джентльмена. Он был высоким, с худощавым загорелым лицом и тёмными проницательными глазами. Его волосы были чёрными как смоль, разделённые белым пробором, который шёл от середины его высокого лба к основанию черепа. Он был одет во всё чёрное, оттенённое серебряной отделкой его плаща. Он улыбался, обнажая свои снежно-белые зубы.

— Я восхищаюсь вашим вкусом, пастор. Но на публике! Что скажет наш дорогой епископ?

Священник перекрестился, а затем отступил на несколько шагов.

— Изыди, сатана.

Джентльмен рассмеялся:

— Я бы ушёл, если бы у меня на то было настроение. Я не стану спрашивать, почему вы досаждали этому милому созданию, потому что вы такой же чокнутый, как треснувший кувшин, и у меня нет времени на болтовню с сумасшедшим. Куда ты направлялась, девушка?

Харриет собиралось было сделать реверанс, но, подозревая, что в результате этого действия с неё свалится разорванная одежда, она только смиренно склонила голову.

— В усадьбу Дануильяма, если вы не возражаете, сэр.

— Ещё одно ваше завезённое дьявольское отродье? — прорычал священник, и джентльмен воздел руки в шутливом ужасе.

— Вы клевещете на меня. Я редко вырывался из колыбели, но заверяю вас: она лакомый кусочек. Какую должность ты собираешься занять в моём доме, дитя?

— Так вы — лорд Дануильям? — сказала она, переводя дыхание.

Он глубоко вздохнул.

— Боюсь, что так.

— Я должна стать вашей кухаркой, мой господин.

— И вправду? Я не знал, что она нам нужна. Вероятно, это тебя проходимец Хаккет должен был забрать, но он загнал упряжку в канаву. Напился, как священник по благословению епископа.

Он отвесил иронический поклон в сторону пастора.

— Прошу прощения, мистер Дэйл, я забыл — вы предпочитаете раздевать девушек, а не открывать бутылку.

— Судный день приближается, — преподобный Дэйл потряс кулаком. — Я знаю обо всех непристойностях, что творятся в том высокомерном доме, но я говорю вам: настанет время, когда его камни сровняются с землёй.

— Тебе лучше будет поехать со мной, девочка, — лорд Дануильям улыбнулся, глядя на Харриет. — Было бы неразумно оставлять тебя здесь с этим жалким, безумным дураком, и только небесам ведомо, когда Хаккет вполне протрезвеет, чтобы управлять повозкой. — Он подозвал конюха: — Отнеси ящик девочки в гостиницу. Кто-нибудь приедет за ним позже.

Он забрался на мощного коня, а затем, наклонившись, поднял Харриет. Она села в дамское седло, всеми силами стараясь не облокачиваться на своего господина, и думая о сильных руках, которые окружили её с обеих сторон, когда он взялся за поводья. Они выехали со двора, и им вдогонку звучал голос преподобного Дэйла:

— Бога не обманешь. Он пошлёт свои легионы, которые сокрушат силы зла. Будьте прокляты вы, бродящие по ночам, поскольку тьма будет вашим уделом на веки вечные...

— Дом моих отцов, — сказал Дануильям тихим голосом. — Посмотри, девочка, на гнездо, в котором меня высидели.

Серый каменный дом стоял перед завесой из деревьев; с башенками, как лицо со множеством глаз, он представлял собой здание, исполненное зловещей красоты. Харриет беспокоилась, как она осмелится войти в столь величественное место в порванной одежде и с грязным лицом.

— Он очень красивый, — сказала она.

Лорд Дануильям хихикнул.

— Я сомневаюсь, что многие местные согласились бы с этим мнением. Как, по здравому размышлению, тебя наняли мне в кухарки?

— Мать, которая была в услужении до того как выйти замуж, написала в агентство в Лондоне. Поскольку она грамотна и пишет так же красиво, как сам Пастор. Они прислали какого-то человека, чтобы он на меня посмотрел, и мне назначили месячный испытательный срок.

— Хм, — крякнул его превосходительство, когда они спустились с одного холма и стали подниматься на другой, и наконец-то въехали в огромные железные ворота усадьбы Дануильяма.

Миссис Браунинг была таких больших размеров и такого мрачного вида, что Харриет почти захотела вернуться на гостиничный двор, где был преподобный Дэйл. Экономка окинула её холодным взглядом, который медленно проскользил вниз от золотисто-каштановой головы Харриет до кончиков её зашнурованных ботинок.

— Как тебя зовут, девочка?

— Харриет, мэм.

— Совершенно неподходящее имя. С этого момента тебя будут называть Джейн, — резко бросила она через плечо. — Мэри, подойди сюда.

Чрезвычайно милая девушка отошла от кухонного стола, за которым она нарезала картошку, и быстро подошла к миссис Браунинг, перед которой она встала неподвижно, склонив голову.

— Да, Мэм.

— Мэри, ты заберёшь Джейн наверх и проследишь, чтобы она вернулась подходяще одетой. Она будет жить с тобой в одной комнате.

— Да, мэм. Спасибо, мэм.

Харриет последовала за своей проводницей по крутой винтовой лестнице наверх и вскоре вошла в маленькую комнату, окна которой выходили на задний сад. Из мебели там были две узкие кровати, умывальник и стенной шкаф. Мэри была до краёв наполнена любопытством, и, едва она закрыла дверь, с её языка сразу же посыпались вопросы.

— Как получилось, что у тебя вся одежда порвана? Садовник Джем говорит, что ты приехала сюда на коне лорда. Это он разорвал твою одежду?

— Нет, — Харриет покачала своими золотистокоричневыми прядями. — Это был ужасный старый пастор.

— Ах, преподобный Дэйл. Он жестоко ненавидит это место и говорит, что все мы, кто здесь живёт, — отродья Сатаны.

— Почему? — Харриет сняла свою изорванную одежду, которую она осмотрела с большим сожалением, а Мэри открыла дверь стенного шкафа и достала оттуда чёрную юбку и белую блузку.

— Ну, говорят, что все загадочные события происходят в этом месте со времён отца нашего господина. Здесь есть большая комната наверху, прямо под крышей, и люди видели сверкающие оттуда вспышки света и слышали ужасные крики. А затем как-то утром старый лорд был обнаружен мёртвым. Говорили, что он принял яд или что-то в этом роде.

— Как ужасно! — Харриет содрогнулась. — А ты не боишься?

Мэри покачала головой.

— Нет, я не обращаю внимания на подобные разговоры, хотя я не поднимаюсь на верхний этаж с наступлением ночи. К тому же, платят здесь хорошо, и хотя миссис Браунинг — мегера, работа здесь не такая уж тяжёлая.

Пока они разговаривали, Харриет оделась, и теперь на ней был костюм такой же, как и у Мэри: длинная чёрная саржевая юбка и блузка с открытыми плечами. Она не обрадовалась этому последнему предмету одежды — Мать не раз утверждала, что лицо и кисти рук — это единственные части тела, которые уважаемая женщина может оголять для всеобщего обозрения.

— Мне это не кажется правильным, — начала она, но Мэри рассмеялась.

— Ты скоро привыкнешь . Это всего лишь плечи. Некоторые леди оголяют три четверти своих титек и не считают это чем- то дурным. Такова прихоть её светлости. Дома мы, молодые служанки, должны носить такую одежду. Это никому не причиняет зла. Но это заставляет пастора вопить.

Она положила рваное платье Харриет на кровать и вздохнула.

— Жаль. Но нитка с иголкой скоро приведут это в порядок. А теперь нам лучше спуститься вниз, не то в миссис Браунинг проснётся древний Каин, а уж язычок у неё острый — будь здоров.

Когда Харриет снова оказалась на кухне, миссис Браунинг бросила на неё быстрый взгляд, после чего сказала: — За дверью висит рабочий халат. Надень его, потом отправляйся в судомойню и начинай чистить кастрюли. А то мы все тащимся сзади, как ослиный хвост.

В течение последующих дней Харриет начала до определённой степени понимать, почему преподобный Дэйл питал такие резко выраженные опасения по поводу домочадцев в усадьбе Дануильям. За исключением миссис Браунинг, вся прислуга женского пола была молодой и чрезвычайно миловидной. Другая беспокоящая часть сведений заключалась в том, что лишь немногие проходили до конца свой месячный испытательный срок. Текучесть женского персонала была тревожно высокой. Однажды, занимаясь мытьём посуды, она услышала, как Джем — главный садовник — и Хеккет — бородатая угрюмая личность — разговаривали, попивая пиво за кухонным столом.

— Новенькая-то стройная. Славное будет кувыркание в сене.

Харриет не могла понять, что значит это заме - чание, зато, понимая, что «новенькая» — это, без всякого сомнения, она, насухо вытерла руки и стояла, слушая дальше.

— Долго не продлится, — заявил Хеккет. — У них так не бывает. После короткой беседы с её светлостью они уезжают.

— Это странная вещь, — Джем снова наполнил свой стакан из глиняного кувшина. — Почему так? Всё, вроде, в порядке, пока они не поимеют маленький душевный разговор с её светлостью. Сколько ящиков и рыдающих девок ты уже отвёз в «Ройал Джордж»... Они говорили что-нибудь толком или вроде того?

— Может быть, — грубо пробормотал Хеккет. — Может быть.

На минуту наступила тишина, и Харриет подумала, что, возможно, их разговор закончился безрезультатно. Затем Хеккет заговорил снова, но на сей раз пониженным, хотя и прекрасно слышным голосом.

— Джем, если я скажу тебе что-то, типа, доверительное, ты обещаешь хранить это у себя под шляпой?

— Я буду молчать, как могила, — пообещал Джем. — Ты же сам знаешь, — я не трепло.

— Что ж , — сказал Хеккет и прочистил свою глотку, — возможно, я и не стал бы тебе говорить, потому как его светлость дал мне золотую монету, чтоб я держал язык за зубами, но у меня это сидит в голове, и я хочу от этого избавиться, если ты понимаешь, о чём я.

— Ну да, мужик. Уже давай.

— Так вот, примерно две недели назад, — ты помнишь эту рыжеволосую штучку Клару? Только её по-настоящему звали Дженни Биннс. Ну вот, она пошла наверх для короткого разговора с её светлостью. Она была такая радостная, думала, что её допустят к верхнему этажу, а я ей ничего не сказал; без разницы. Вероятно, было где-то полседьмого, когда его светлость зашёл в каретный сарай, заглянул вовнутрь, а потом и говорит: «Хек- кет, Клара заболела; я хочу, чтобы ты отвёз её к доброй Сестре, — так он сказал. — Я поскачу следом и встречусь с Матушкой-Настоятельницей». Я подумал, что это забавно, сечёшь? По-любому, я поднялся в комнату её светлости, а там была девушка, которая выглядела так, как будто бы у неё был припадок. Она была онемевшей, голова запрокинута, а её глаза — чёрт бы меня побрал! Подумаешь, что она увидела самого Старину Дьявола.

— Ты, наверно, подумал, — спросил Джем низким, дрожащим голосом, — что она мертва?

— Нет, мужик. Такая чушь не про меня. Но я скажу тебе кое-что ещё. У неё на спине было три ярко-красных царапины.

— Нет! — произнёс Джем, задыхаясь. — Ты меня разыгрываешь.

— Это такая же правда, как и то, что я сижу здесь. Её блузка была вся разорвана, а на её спине были царапины, похожие на отметины когтей. Не знаю, что они об этом подумали в Монастыре. Мож-быть — бешеная собака. Во всяком случае, её светлость была в ярости. Всё бормотала, что она должна быть единственной.

— Как ты думаешь, что она имела в виду? — спросил Джем.

— Бог знает. Но... Теперь ни слова. Сюда идёт старуха Браунинг.

Харриет вернулась к мытью посуды, пытаясь понять, что подразумевал весь тот разговор. И сверх того — каким человеком могла быть леди Дануильям?

— Мэри, а ты когда-нибудь видела леди Дану- ильям?

— Однажды или дважды.

Мэри мыла ноги в глиняной бочке.

— Она иногда гуляет в маленьком саду. А что?

— Мне просто интересно. А ты не поднималась наверх к ней?

— О, я понимаю, что ты имеешь в виду. — Мэри вытекла ноги полотенцем, а затем, открыв окно, вылила содержимое бочки в сад. — Это чтобы капуста лучше росла. Нет, миссис Браунинг сказала, что её светлость захочет поговорить со мной через некоторое время. Но пока ничего такого.

Мэри залезла в постель и задула свечку, прежде чем глубоко зарыться в перьевой матрас. Она хрюкнула от полного удовлетворения.

— Никогда не спала на перьевом матрасе до тех пор, пока не очутилась здесь. Просто гордость разбирает.

— Какая она? — спросила Харриет.

— Кто?

— Леди Дануильям.

— О, я никогда не разговаривала с ней. У неё милое лицо, но она изуродована.

— Изуродована!

— Да, — Мэри повернулась, и её кровать за - скрипела. — У неё горб. Это ужасно. Огромная выпуклость, которая выступает у неё за плечами. Я никогда не видела ничего подобного.

— У нас в деревне был горбун, — сказала Харриет, — и мальчишки постоянно издевались над ним. Он был неприятным человеком, который бил своего осла.

— Если ты будешь насмехаться над леди Дану- ильям, тебя, скорее всего, поколотит миссис Браунинг. А теперь давай спать. Завтра утром нам надо будет рано вставать.

На следующее утро миссис Браунинг вызвала Харриет из посудомоечной и вручила ей жёсткую щётку и совок.

— Нора внизу, у неё флюс. Ты должна подменить её. Поднимись наверх на лестничную площадку и почисти ковёр. Не устраивай беспорядка.

Харриет взяла совок и щётку и не без некоторого чувства тревоги, поскольку раньше она не была в верхней части дома, поднялась по лестнице. Лорд Дануильям был добр, когда освободил её из цепких лап преподобного Дэйла, но она инстинктивно понимала, что это была та доброта, которую он проявил бы по отношению к собаке, над которой издеваются; им двигало именно такое желание. Родители учили её бояться и уважать людей из высшего общества, и страх всё сильнее охватывал её, пока она поднималась по большой лестнице.

Ковёр был толстым; её ноги утопали в нежном ворсе, и она всячески пыталась смотреть во все стороны одновременно. Массивные картины в позолоченных рамах выстраивались по стенам; великолепная люстра свисала с высокого потолка, который возвышался над лестничной площадкой и холлом. Лакей, сверкающий своей парчовой ливреей сливового цвета и в напудренном парике, прокладывал себе путь через лестничную площадку и посмотрел на неё с высокомерным презрением.

— Что ты здесь делаешь, девочка?

— Я должна вычистить ковёр, — Харриет подняла голову, не особо впечатлённая парчой или париком, зная, что статус этого человека ненамного выше, чем её собственный.

— Тогда продолжай, — наставительно заявил он, — и не шуми. Её светлость всё ещё спит.

Она высунула язык вслед уходящей фигуре, затем опустилась на колени и начала чистить ковёр. На самом деле, он не требовал особого внимания, и эта работа доставляла ей удовольствие после мытья посуды, выскребания кухонного пола и прочей чёрной работы. Она дошла до середины площадки, когда спокойный голос спросил: «Кто ты?»

Харриет боялась поднять глаза. Голос был низким и хорошо поставленным, что говорило о благородстве его обладателя. Голос зазвучал снова.

— Встань, девочка, когда я разговариваю с тобой.

Харриет отложила в сторону совок и щётку, затем послушалась и обнаружила, что стоит лицом к лицу с самой красивой женщиной из всех, кого она когда-либо видела.

— Я леди Дануильям.

Если бы она сказала, что она королева Англии, Харриет не почувствовала бы удивления, поскольку прекрасное лицо со светлой кожей было царственным, даже высокомерным. Густые, вьющиеся, пепельно-белые волосы ниспадали на её плечи величественным каскадом, до которого Харриет хотелось дотронуться. Её глаза были самыми поразительными из всех черт лица, поскольку они были тёмно-карими и драматично контрастировали с ослепительной белизной кожи. Но всю эту красоту разрушал уродливый горб, который выступал плавным изогнутым пригорком от её поясницы к самым плечам и возвышался над ними. Вес, или, возможно, неуклюжая масса этой ужасной выпуклости мешала леди Дануильям стоять прямо, и она сутулилась, напоминая Харриет угольщика, собирающегося опорожнить свой мешок в отцовский подвал. Тёмные, прекрасные глаза были полны горечи, и страдальческие чёрточки обрамляли её рот.

— Может показаться, что ты глухая, — сказала леди Дануильям. — Я спросила, кто ты такая.

— Харриет, то есть — Джейн, моя госпожа. — Кухарка, если вы не возражаете.

— Это мне не нравится, — заявил холодный голос. — Я теряюсь в догадках — что кухарка делает на этой лестничной площадке. Ты, несомненно, должна скоблить горшки или что-то в этом роде.

— Нора, горничная, заболела. И миссис Браунинг сказала...

— Пустяки, — рука с длинными пальцами отмахнулась от этого объяснения, и в то же время гримаса боли пробежала по прекрасному лицу. — Оставь эту работу и пойдём со мной.

Она быстро развернулась и направилась в сторону спальни. Харриет последовала за неё и оказалась в очаровательной голубой комнате, в которой царил беспорядок. Предметы одежды валялись на полу, висели на спинках стульев и даже на туалетном столике. Кровать была неприбранной; простыни и одеяла были перевёрнуты, а одна подушка разорвана: огромная зияющая рана, из которой перья вылезали, как черви из брюха дохлой лошади.

— Приведи это в порядок, — приказала леди Дануильям, а затем сама уселась на туалетный стул, откуда мрачным взглядом смотрела на девушку. Харриет начала собирать одежду и складывать её на стул.

— Как долго ты здесь? — спросила леди Дану- ильям.

— Неделю, моя госпожа.

— Ты можешь оставить «госпожу». «Мэм» будет достаточно.

— Да, гос... Да, мэм.

Примерно минут на пять установилась неуютная тишина, после чего леди Дануильям заговорила снова.

— Тебе нравится работать на кухне?

Харриет подумала, что с её стороны было бы разумно выразить удовлетворённость своей работой.

— О да, мэм.

— Значит ты либо сумасшедшая, либо дура, но ты не выглядишь ни той, и ни другой, — её светлость говорила резко, и Харриет вздрогнула. — Начищать кастрюли, скрести полы. Быть затравленной замечательной миссис Браунинг. Я уверена, что тебе это доставляет удовольствие.

Харриет ничего не ответила, но сосредоточила своё внимание на кровати, с которой она продолжала снимать бельё, чтобы затем взбить матрас. Когда она наклонилась, то заметила книгу. Она быстро прочитала заглавие. «Неестественные угрозы и избавление от них» Конрада ван Хольштайна. Вероятно, он стала задыхаться, или её выдал тяжкий вздох, который она издала, потому что леди Дануильям тут же спросила: «Что с тобой, дитя?»

— Ничего, мэм.

— Не ври. Это из-за книги? Ты умеешь читать?

— Да, мэм.

— Необычное достоинство для кухарки. Кто тебя научил?

— Моя мать. Она была в услужении в доме у сэра Уильяма Синклера, и леди Синклер позволяла ей учиться вместе с детьми.

Леди Дануильям указала на стул.

— Подойди, сядь и возьми с собой эту книгу.

Харриет подползла, сжимая книгу во влажных руках, не будучи вполне уверенной, что ей следует послушаться. Мать особенно возмущалась, когда молочница как-то раз села в её присутствии. Кроме того, это приглашение могло быть проверкой того, знает ли она своё место.

— Спасибо, мэм, но я бы лучше...

— Гори оно синим пламенем, девочка, — садись же.

Харриет уселась на самый краешек стула и стала ждать.

— Открой книгу на странице двести семьдесят два, — приказала её светлость.

Харриет обнаружила, что книгу уже не раз открывалась на этой странице: бумага была весьма замусолена, и было очевидно, что её перечитывали не один раз.

— А теперь посмотрим, насколько хорошо ты умеешь читать, — предложила ей леди Дануильям.

Харриет прочистила горло и начала.

— Глава Восьмая. Джим-Попрыгунчик .

Мы, как слепые, движемся ощупью в вечном мраке, не зная, кто или что сопровождает нас, или какие подводные камни поджидают наши спотыкающиеся ноги. Множество разнообразных тварей может быть пробуждено теми, кто зачерпнул ложкой из беспредельного океана знаний и придал им жизнеподобное обличие, так что даже великий Соломон не нашёл бы в себе силы контролировать их.

Пусть знают все те, кто собирается идти по тропе запретных знаний, что нет твари более ужасной и более адски чудовищной во плоти, чем Предстоятель ужаса, или, как его называют неграмотные крестьяне, Джим-Попрыгунчик.

Естественной средой обитания этой твари является третий нижний уровень, и она может восстать только по мановению волшебника из первого уровня. Но если он обретёт бытие, то, скажу я, горе тому, кто не защитил себя тремя кругами света, или не может произнести слова, записанные в синей книге.

У него отвратительный вид, лицо и форма обезьяньего эмбриона, в то же время это устрашающая пародия на человеческие очертания. Он может подпрыгивать очень высоко и с огромной скоростью, и если тот, кто вызвал его, защитил себя, то он найдёт себе другого...

— Этого достаточно, — голос леди Дануильям резко прервал чтение. — Ты хорошо читаешь, дитя, благодаря наставничеству своей матери.

Харриет с радостью закрыла книгу и посмотрела на свою хозяйку с нескрываемым удивлением.

— Это очень страшное чтение, моя госпожа, но, прошу прощения, мне непонятно, почему.

— Почему я интересуюсь подобными вещами? — леди Дануильям улыбнулась. — Возможно, кривое тело порождает кривые мысли. Однако это, в любом случае, ерунда. Бедный дурак, который написал это, слушал сказочки, которые лепетали крестьяне, когда собирались в кучу вокруг своих костров тёмными ночами. Никто из них не знал правды, да и чего от них вообще ждать?

Она встала и направилась к двери, по пути продолжая говорить.

— Когда здесь закончишь, приходи в мой кабинет. Там есть ещё одна работа для тебя.

У Харриет ушло примерно минут двадцать на то, чтобы привести комнату в порядок, затем она вышла на лестничную площадку и, увидев открытую дверь и короткий проход к ней, направилась в её сторону. В комнате за этой дверью она обнаружила леди Дануильям сидящей за столом со странной штуковиной из полированного грецкого ореха, лежащей перед ней. У этой штуковины было множество проводов и стеклянных трубок, поднимающихся с её плоской поверхности и спускающихся вниз по обе стороны и пропадающих из виду. Два перпендикулярных полированных металлических стержня были укреплены слева и справа на лицевой стороне, в то время как кусок закопчённого стекла, заключённого в металлическую рамку, служил чем-то вроде экрана в задней части.

— Иди сюда и садись рядом, девочка, — приказала леди Дануильям, — но сперва сними этот отвратительный халат, чтобы я могла увидеть, обладаешь ли ты внешностью, подходящей для работы, которую я задумала.

Харриет расстегнула позорную одежду и аккуратно положила её на спинку стула: леди Дануиль- ям смотрела на неё странно напряжённым взглядом.

— Повернись.

Харриет сделала то, что ей было сказано, повернувшись спиной к госпоже, которая пребывала в состоянии нарастающего возбуждения.

— Хорошо; белые плечи, — бормотала она, — и сильная спина. — Она повысила голос: — Подойди и сядь рядом со мной . Поторопись .

Как только Харриет уселась, леди Дануильям указала на штуковину и сказала:

— Это изобрел отец лорда Дануильяма; это предназначено для проверки способностей человека.

— Простите, мэм?..

— Гори оно синим пламенем! — леди Дануильям готова была заскрипеть зубами, но быстро взяла себя в руки. — Для проверки твоего ума, девочка. Не беспокойся. Я хочу, чтобы ты сделала вот что. Сожми в руках эти металлические стержни и смотри прямо на стеклянный экран. Ну же, давай.

Харриет с некоторым нежеланием схватила металлические стержни, как ей было велено, и почувствовала, что они слабо вибрируют. Голос леди Дануильям был довольно грубым, когда она заговорила снова:

— Теперь прижимай их книзу. Бережно... прижимай их бережно.

Харриет почувствовала, как стержни медленно опускаются вниз, и когда она нажимала ни них, красноватая жидкость начинала бурлить в стеклянных трубках, в то время как машина стала издавать слабый гудящий звук.

— Хорошо... хорошо, — шептала леди Дануиль- ям. — Теперь слушай очень внимательно. Гляди на стеклянный экран и освободи свою голову от всех мыслей. Я знаю, это не так просто, но ты должна быть хорошей девочкой и постараться. Очисти своё сознание. Там нет никаких мыслей. Одна только пустота.

Для Харриет, действительно, было очень трудно не думать вовсе ни о чём, но Мать постоянно учила её во всём слушаться тех, кто старше и лучше её, поэтому она старалась. И по мере того как она старалась, стеклянные трубки наполнялись красной бурлящей жидкостью, машина гудела, как кипящий чайник, а госпожа тяжело дышала. Экран из закопчённого стекла становился больше — или так только казалось, — а его поверхность явно становилась всё ярче, и из неё исходил пульсирующий серебряный блеск, и это вселило бы в Харриет тревогу, если бы она не была столь увлечена. Внезапно экран очистился и стал трёхмерной картиной, изображающей ужасную, мрачную долину, освещённую вспышками пламени, поднимающегося над вершинами окружающих её гор. Долина и склоны гор были покрыты мёртвыми деревьями; раскачивающиеся очертания их чёрных костлявых рук тянулись к ярко-красному небу. Нечто двигалось на самой высокой ветке ближайшего дерева: маленькое, длинноногое и длиннорукое нечто, которое свалилось на землю и пошло скакать по долине огромными лёгкими прыжками. Оно выглядело как нечто среднее между изуродованной обезьяной и чудовищным пауком, но его скачущие прыжки были чем-то наиболее ужасным.

Харриет завизжала, когда она ослабила захват металлических стержней, и в то же мгновение картина исчезла, и на её месте оказалось первоначальное закопченное стекло. Девушка была в истерике, она визжала, потом смеялась, и леди Дану- ильям вцепилась ей в руку, шлёпала её по лицу, трясла её.

— Что ты видела, девочка? Прекрати... прекрати... Скажи мне, что ты видела?

— . это было ужасно, мэм, — начала, было, Харриет, но у неё снова начался приступ рыданий, и терпение её светлости лопнуло, как натянутая струна.

— Говори, ты, дура, истеричная шлюха. Что ты видела?

— Я видела тёмную долину и.

— Да. да. Продолжай, — настаивала леди Да- нуильям.

— Там было нечто ужасающее, которое начало прыгать.

Ей не позволили продолжать дальше, поскольку леди Дануильям внезапно обняла её, расцеловала в обе щёки, затем снова села и стала смотреть на неё, как на долгожданное сокровище, которое вопреки всем ожиданиям само подвернулось под руку.

— У тебя получилось, — она захихикала, как маленькая девочка, и захлопала в ладоши в чистом радостном восторге. — Истинная сущность. ты получила её. Ты удивительное, удивительное дитя.

Харриет вытерла глаза, постепенно начиная понимать, что она только что продемонстрировала какой-то свой неизвестный дар или достоинство, которое, возможно, пойдёт ей на пользу.

— Прошу прощения, госпожа, но что именно. что именно я получила?

— Боже мой, дитя, — леди Дануильям глядела из стороны в сторону, как будто бы ища правдоподобное объяснение, — у тебя есть разум и воображение. Машина, выявляющая способности, продемонстрировала это без всякого сомнения. Кто, как не разумная и обладающая воображением девочка, мог бы создать тёмную долину и забавное маленькое существо, которое прыгает вверх и вниз по куску обычного закопчённого стекла. Я очень довольна тобой, моя дорогая.

— Спасибо, мэм, — Харриет покраснела от удовольствия.

— Я искала подходящего партнёра, с которым могла бы общаться, — продолжила леди Дануиль- ям, — поскольку, как ты можешь видеть, я веду очень уединённую жизнь, и я не вижу причин, почему бы тебе не занять это место. Что ты на это скажешь?

— О, моя госпожа... — начала Харриет, но леди Дануильям резко оборвала её слова благодарности властным движением своей руки.

— Тогда пусть так и будет. Тут есть милая маленькая комната рядом с моей, и ты вполне можешь поселиться в ней.

— В чём будут состоять мои обязанности? — спросила Харриет.

— Обязанности? — показалось, что какое-то время леди Дануильям не находила слов, а затем, как будто её внезапно осенила какая-то мысль, она сказала: — Чтение. Ты можешь читать мне и содержать мою комнату в чистоте.

— Я приложу все усилия, чтобы удовлетворить вас, мэм, — сказала Харриет.

Без всякой на то причины леди Дануильям внезапно начала смеяться.

Юность легко ко всему приспосабливается, и Харриет вскоре научилась, практически, вовсе ничего не делать. Никак не скажешь, что её прежние соратницы по службе примирились с такой ситуацией или не стали выражать своё поразительное удивление. Как только леди Дануильям было не видно и не слышно, в её адрес шли подмигивания, оскорбления, пинки и щипки, и как-то раз она получила удар по рёбрам от Мэри, которая считала её предательницей. Ей тоже завидовали, но стоило им заявить, что они знают о чём-то большем, им пришлось бы об этом пожалеть. Как-то утром, протирая фарфоровую посуду в кабинете леди Дануиль- ям, она подняла взгляд и увидела миссис Браунинг, которая смотрела на неё холодным взглядом, лишённым какого-либо выражения.

— Ты знаешь, девочка, почему леди Дануильям приблизила тебя к себе?

— Ей нужна была подруга, — смело заявила Харриет, поскольку она обрела самоуверенность, благодаря хорошим нарядам и доброму отношению её светлости.

— Одна из десяти таких же, как ты, могла бы заслужить подобную честь, — возразила миссис Браунинг с тем фыркающим звуком, который только могла издать личность с её манерами. — Это не моё дело, но гордыня всегда предшествует падению, и я не закрывала глаз и не затыкала ушей последние десять лет. Ты произносишь свои молитвы по вечерам?

— Конечно, — Харриет изобразила удивление, услышав этот вопрос.

— Хорошо, — кивнула миссис Браунинг. — Я всегда произношу их в сумерки, перед самым заходом солнца, потому что, как говорят, всемилостивейший Господь именно в это время особенно восприимчив к ним. Вот ещё что, — она остановилась, уже у двери. — Я бы не стала бродить по верхней площадке после наступления темноты. Там, в запертой комнате, прямо под крышей, прежний господин — да упокоит Господь его душу в мире — проводил свои непонятно какие эксперименты. В деревне до сих пор говорят об ужасных криках, которые были слышны за милю отсюда. Ни одного из слуг, которые там были, не осталось, и об этом следовало бы подумать чувствительной девушке. Так что следи за собой, носи распятие, держи себя в руках, как я тебе сказала, — и подумай об этом.

Подобные откровения были вроде камней, брошенных в спокойную воду; от них пошли круги неприятной тревоги, но затем, смягчённое приветливостью леди Дануильям, хорошей едой, удобной спальней и отсутствием тяжкого труда, который бы омрачал её дни, чувство благополучия вскоре возвратилось к Харриет. Дни проходили, и вправду, так приятно, что она и позабыла о таком человеке, как лорд Дануильям, и для неё стало чем-то вроде шока, когда она как-то утром зашла в кабинет с большим букетом цветов в руках и обнаружила его сидящим в кресле; свои грязные ботинки он поставил на маленький стол. Он поглядел на Харриет с некоторым удивлением, затем поднял тонкую бровь.

— Дева в беде! Такое впечатление, что ты чувствуешь себя здесь как дома.

Харриет сделала реверанс и во время этого чуть не уронила цветы.

— Её светлость... она сказала мне, что я должна быть её компаньонкой.

Лорд Дануильям, казалось, распустил кольца, как красивая змея; теперь он возвышался над ней; его глаза внезапно озарились лучезарной, рассветной радостью.

— Она сделала тебя. своей компаньонкой! Это изумительная новость!

Харриет и в мыслях не имела, что его светлость воспримет её повышение с каким-то иным чувством, нежели полное равнодушие, но сейчас он проявлял все эмоции человека, которому сообщили, что он унаследовал огромное состояние. Он резко схватил её за плечи, расцеловал в обе щеки, затем бросился из комнаты и рванул вверх по лестнице.

В первый раз она почувствовала, как на неё нахлынула холодная волна опасения. Она вспомнила историю, которую упоминал Хеккет, зловещее предупреждение миссис Браунинг. Почему лорд Дану- ильям выразил неприкрытую радость, когда узнал, что девушка-кухарка сделалась компаньоном леди? Немыслимая вещь поразила её. Может быть, ей отводится роль Агари при Саре — леди Дануильям? Сама эта мысль была чрезмерно греховна, и она решила больше не думать об этом. Вместо того она пошла наверх в свою спальню; там она села у окна и стала смотреть на сад. Джем подрезал розы. Высокая, неуклюжая фигура, которая выглядела солидно и самодовольно; человек от сохи, из той породы людей, которых Харриет знала всю свою жизнь. Она уже была готова спуститься вниз и поговорить с ним, когда услышала приближающиеся и звучащие всё громче голоса. Они доносились из- за закрытой двери, которая вела в спальню леди Дануильям. Глубокий голос лорда Дануильяма был отчётливо различим, но голос его жены был невнятным бормотанием, однако Харриет была убеждена, что ей чрезвычайно необходимо услышать из их разговора столько, сколько возможно. Она пригнулась и стала глядеть в прорезь для ключа. Его светлость шагал туда-сюда и был, без сомнения, очень возбуждён; леди Дануильям откинулась в кресле и постукивала по ладони веером из слоновой кости, как бы выражая нетерпение.

— Ты абсолютно уверена? — говорил лорд Дану- ильям. — Ты знаешь, что случилось последний раз.

Харриет не услышала ответа её светлости, а затем мужчина продолжил говорить.

— Мы должны приучить её к этой мысли. Бог знает, каким образом. Она выглядит простушкой, и, возможно, деньги и обещание лёгкой жизни смогут её убедить. Нам следует попробовать. И больше никаких разговоров. Сумасшедший дурак, Дэйл, уже орёт «колдовство» на самых высоких нотах своего голоса, — если бы он только знал правду-

Леди начала плакать, и Дануильям уже собрался обнять её за плечи, но, отпрянув от уродливого горба, просто взял её за руку.

Харриет поднялась, затем снова подошла к окну и стала смотреть, как Джем всё так же мирно продолжал подрезать розы.

— Как долго я здесь? — Джем сел на тележку и запалил свою старую глиняную трубку. — Так, дайка я подумаю. Где-то около восьми лет. Сразу же после того как старый сэр Хиллари Синклер умер, я прослышал, что его светлости нужен новый главный садовник, вот я сюда и приехал.

— Был ли лорд Дануильям женат восемь лет назад? — спросила Харриет, кусая передними зубами стебелёк розы.

— Да, был, — кивнул Джем, — ещё за два года до этого. Бедная леди, это слишком жестоко, и она так страдает. Особенно — с таким красивым лицом.

— Его светлость, должно быть, очень добрый человек, — Харриет говорила с наигранной безыскусностью. — Я имею в виду, что не всякий благородный джентльмен взял бы себе в жёны калеку.

— Я полагаю, что он весьма добр, — согласился Джем, — но говорят, что она не была горбатой, когда он женился на ней. Ей было сладких шестнадцать лет, и она была стройна, как лиственница. Она чем-то заболела примерно через месяц после их женитьбы, и с тех пор она такая, как ты её видишь.

— Не может быть! — охнула Харриет. — Честно?

— Так говорят. Я тебе напомню, что это было во времена старого хозяина, и никого из слуг того времени здесь не осталось. Но, вроде бы, это звучит правдиво. Мне как-то не верится, чтобы его светлость женился на горбатой. Должно быть, болезнь искалечила ей позвоночник. Весь его перекорёжила.

Харриет согласилась и задумалась, была ли эта болезнь заразной.

Этим вечером они обедали вместе. Лорд Дану- ильям сидел на одном конце стола, леди — на другом, а Харриет — в центре, в то время как приятно удивлённый лакей делился этой удивительной новостью на кухне.

— Она выглядит очень милой, не правда ли, Чарльз? — сказала леди Дануильям, и тот кивнул, сделав глоток вина.

— Как картина, вышедшая из рамы.

— Какие белые плечи, — её светлость рассмеялась так радостно и выглядела столь прекрасной, что поневоле забывался её уродливый горб, и лорд Дануильям захихикал, как будто бы она сказала что-то остроумное.

— И они держатся на сильной спине, — рассудительно кивнул лорд Дануильям. — Подлинная колонна из слоновой кости.

Это уже было слишком для её светлости, которая вздрогнула от беспомощного веселья, так что её горб, казалось, заходил ходуном, а её лицо стало маской с блестящими суженными глазами и разинутым ртом. Затем внезапно смех был прерван приступом боли, и леди склонилась вперёд, тряся своей золотой головой и издавая какие-то животные крики. Лорд Дануильям откинулся в своём кресле, и взгляд его был мрачен. Голос его был подобен шёпоту.

— Сиди спокойно, моя дорогая, это пройдёт.

— Что- то не так? — в Харриет пробудилась жалость одновременно с чувством тревоги, поскольку казалось, что её госпожа испытывает предсмертную агонию, сопровождающуюся ужасными стонами, исходившими из её рта сквозь стиснутые зубы, а её длинные пальцы впивались в край стола. — Что я могу сделать?

Лорд Дануильям сидел совершенно спокойно, его глаза были закрыты, но на его рту была тень улыбки.

— Ничего, дитя. Это всего лишь судороги.

Приступ прошёл так же быстро, как и наступил, и теперь леди Дануильям сидела, слабо улыбаясь, и извинялась за ту тревогу, которую она принесла.

— Не пугайся , моя дорогая. У меня бывают такие приступы, когда я волнуюсь. Мне бы вовсе не хотелось волноваться.

— Скоро так и будет, — сказал лорд Дануильям, и леди кивнула.

— Да, скоро так и будет. Если я останусь в здравом уме, то скоро так и будет.

Прошёл день.

— Ты наденешь вот это.

Глаза леди Дануильям были яркими, а её рука тряслась, когда она бросила одежду на кровать. Харриет сказала:

— Да, мэм. Спасибо, мэм.

— И ещё, — добавила леди Дануильям, — на тебе не должно быть ничего исподнего.

— Но, госпожа, — в ужасе выдохнула Харриет. — это же будет непристойно.

— Гори оно синим пламенем! — гневное выражение изобразилось на её прекрасном лице. — Меня не волнует твоё мнение о благопристойности. Я сказала, что ты не должна надевать ничего — ничего исподнего.

— Но, мэм... — алый цвет залил бледные щёки Харриет. — Я порядочная девушка.

Леди Дануильям схватила девушку за плечи и стала трясти её так, что у неё закачалась голова.

— Послушай, девочка. Послушай. Я терпела твоё жеманное лицо почти четыре недели. Я баловала тебя, выслушивала твою детскую болтовню, а сейчас ты сделаешь то, что я говорю, или, клянусь ранами Господними, сам его светлость разденет тебя. Ты поняла?

Харриет плакала, рыдала, так что её тело содрогалось, как дерево на ветру, но её страх был так велик, что она только смогла выдохнуть: — Да, моя госпожа.

— Очень хорошо, — леди Дануильям направилась к двери. — Мы придём за тобой через десять минут.

Оставшись одна, Харриет неохотно разделась, затем надела ту самую одежду, и её ужас усилился, когда она посмотрела на себя в гардеробное зеркало. Платье было чёрным с полностью открытой спиной. Она развернулась и поглядела назад через плечо. Её спина была голой от шеи до талии, разве что завязка поддерживала форму платья.

Она подбежала к двери, распахнула её и поскакала вниз по лестнице, намереваясь найти убежище на кухне, веря в то, что миссис Браунинг или кто-нибудь ещё из служанок защитит её от безумия леди Дануильям.

Кухня была пустой. Огонь не горел, все кастрюли были тщательно вымыты и стояли на своих полках, двери и окна были закрыты. Она позвала миссис Браунинг по имени и, не получив ответа, пошла наверх по лестнице к комнатам служанок. Она распахивала двери, проносясь, как загнанный зверь, из комнаты в комнату, но там никого не было. Ужас нёсся по пустым коридорам, и она завопила, и каждый её визг отражался насмешливым эхом, и эти звуки были подобны крикам проклятых, когда поднималась крышка ада. Она пошла обратно сквозь звуки эха, ковыляя вниз по лестнице, споткнулась, поднялась, затем ворвалась в главный зал. Большие входные двери были заперты, она стучала по безжизненному дереву, тянула за блестящую ручку, затем опустилась на пол и разрыдалась, как брошенное дитя.

Раздались звуки шагов по выложенному плиткой полу. Над ней нависла тень, она подняла глаза и увидела лицо лорда Дануильяма. Никогда ещё он не выглядел таким красивым; прекрасный проблеск сострадания смягчал его мрачный взгляд, что делало его одновременно любовником и отцом, исполнителем желаний, который мог любить и наказывать, отдавать приказы и отменять их. Он нагнулся и поднял её, затем прижал её к себе, что-то нежно бормоча.

— Ей не следовало быть такой жестокой. Всё в порядке, не плачь. Она не хотела обидеть тебя, но так много времени прошло. Подумай — целых долгих десять лет. Она была моложе, чем ты, когда это случилось, и она была такой милой, нежной и мягкой, и такой очень, очень красивой.

— Пожалуйста, мой господин, позвольте мне уйти.

Когда Харриет смотрела в это красивое, доброе лицо, она почувствовала уверенность, что её просьба будет выполнена, но лорд покачал головой, когда откидывал назад со лба её спутавшиеся волосы.

— Я не могу сделать этого, дитя. Ты должна это ясно понимать. Я люблю её. Любовь требует многого. Честь, жалость, общие приличия дают возможность человек ходить под солнцем в полный рост. Всем этим должно пожертвовать, когда тот, кем мы дорожим, взывает о помощи. Ты меня понимаешь?

— Я так напугана, — сказала Харриет, когда он повёл её через зал к главной лестнице. — Пожалуйста, — я так напугана.

Рука лорда Дануильяма лежала у неё на талии, а её левую руку он держал в своей. Глубокий голос продолжал говорить, тщательно подбирая слова, в которых не было никакого смысла.

— Можно научиться жить без страха, и со временем это станет столь же естественным, как воздух, которым мы дышим. Смирение и покорность — вот те два слова, которые ты должна выучить, а затем, когда ты будешь нести своё бремя через самую мрачную долину, перед тобой всегда будет проблеск света.

Они прошли наверх два лестничных пролёта, затем стали подниматься на третий, и тут Харриет начала сопротивляться, но железная хватка вокруг её талии лишь усилилась, а глубокий голос мягко возразил ей:

— Не сопротивляйся, моя маленькая птичка. Ты только поломаешь свои крылья о прутья клетки, а тебе нельзя растрачивать силы. Смотри-ка, уже недолго идти, а моя любимая ожидает тебя.

Они поднялись на самую верхнюю лестничную площадку, и там, как рот прожорливого зверя, была распахнута дверь. Он привёл безмолвную теперь девушку в комнату, и после того как усадил её на стул с прямой спинкой, он ушёл и запер за собой дверь. Комната была чуть меньше просторного чердака, который располагался почти над всеми комнатами, находящимися ниже. Сверху была паутина, свешивающаяся со стропил, поддерживавших крышу. Мансардные окна располагались вдоль стены на противоположной стороне. Стеклянные чаны, наваленная куча проволоки и стеклянных трубок захламляли пол, и там были следы давнего пожара, поскольку некоторые стропила и доски на полу были обуглены. Единственной мебелью, которую могла видеть Харриет, был большой стол и несколько деревянных стульев.

Леди Дануильям медленно вышла вперёд; её пылающий взгляд был сосредоточен на бледном лице девушки. На ней был просторный халат с цветочным рисунком; её волосы были собраны в высокий пучок на голове.

— Никаких задержек ! — она выплёвывала слова. — Давай покончим с этим.

— Нет! — голос её мужа был подобен свисту кнута. — Нет. Её нужно подготовить.

— А меня? — женщина пристально глядела на него, ударяя себя сжатыми кулаками по бёдрам. — Когда твой отец поймал меня, была я подготовлена? Он поставил меня под это стропило... — она указала на обугленный брус, — сорвал одежду с моей спины и.

— Остановись! — прогремел лорд Дануильям. — Она юная и неискушённая.

— А кем я была? — закричала леди Дануильям в ответ. — Самой зрелой женщиной на свете? Мне было шестнадцать лет, я была свежей, прямо со школьной скамьи, и счастлива была внезапно получить доброго отца и красивого мужа. Отца! — она залилась таким безумным смехом, от которого Харриет стала всхлипывать. — Дьявола во плоти. Монстра.

— Он лишь искал знания, — пробормотал лорд Дануильям. — Он пошёл по тёмной тропе и выяснил, что ей нет конца.

Леди Дануильям опустилась в кресло и склонила голову.

— Скажи ей то, что должен, — произнесла она низким голосом, — но, во имя милосердия, поторопись.

Лорд Дануильям взял со стола маленькую чёрную книгу и вручил её Харриет. Она узнала заглавие: «Неестественные угрозы и избавление от них» Конрада ван Хольштайна.

— Моя жена говорит, что ты умеешь читать, Харриет.

Та кивнула.

— Теперь я хочу, чтобы ты открыла страницу двести семьдесят три и и начала читать с самого верху. Ты это сделаешь?

— Да, — прошептала она.

— Очень хорошо. Начинай, когда будешь готова.

Она пролистала пожелтевшие страницы и нашла нужное место. Страница глядела на неё, слова безмолвно требовали голоса. Она начала читать.

— Предстоятель Ужаса, или Джим-Попрыгунчик обладает низким интеллектом, будучи низшей формой существования, требующей жизненной сущности и тёплой крови. Пробудившись, он будет скакать с огромной скоростью и проворством, но если то, в чём он нуждается, не попадётся ему в руки, он исчезнет, издав мощный взрыв.

Но если в пределах радиуса в двадцать футов окажется девственница, обладающая правильной сущностью, и если плоть её спины от шеи до поясницы будет оголена, то он запрыгнет на неё и станет как бы частью этой несчастной, как ноги и прочие члены, которыми Господь снабдил человека в своей щедрой доброте.

Как только эта мерзость оседлает своего «скакуна», от неё никоим образом нельзя будет избавиться, пока не отыщется подобная же девственница, наделённая такой же сущностью, которую можно уговорить или силой заставить принять это омерзительное бремя...

— Этого достаточно, Харриет.

Лорд Дануильям деликатно взял книгу из её обмякших рук и положил её на стол. Она подняла наполненные слезами глаза; он никогда ещё не выглядел таким красивым, таким добрым.

— У тебя правильная сущность, моя дорогая. Прибор, который усовершенствовал мой отец, рассказал нам об этом. Ты, также, являешься девственницей, иначе бы стеклянный экран не изобразил тёмную долину. Это был день нашей свадьбы, когда мой отец. Но довольно об этом. Ты понимаешь, что от тебя ожидают?

— Нет, — она неистово замотала головой. — Во имя Бога. Нет.

— Другой дороги нет, — его мягкий голос был настойчив, — потому что мы искали так долго. У одной девушки было слишком мало силы, и эта сила ушла, принеся много боли моей жене и покалечив саму девушку. Но ты — та самая, единственная. Для тебя перемещение будет лёгким, а дальнейшая жизнь — твоя и твоих родителей — будет беззаботной столь долго, сколько каждый из вас проживёт.

Харриет не могла говорить. Она смотрела на леди Дануильям, которая расстёгивала свою одежду, расслабляла пояс, всё это время улыбаясь, как тот, кто наконец-то увидел врата рая сквозь дымные облака чистилища. Её одежды упали на пол, и она была подобна Венере в её обнажённой славе — видение белых изгибов тела и прекрасно сформированных грудей. Затем она повернулась; Харриет попыталась закричать, но её голосовые связки отказались её повиноваться.

Горб? Выпуклость? Нарост? Скорее, изгиб, который шёл от основания её позвоночника и заканчивался чем-то вроде угловатого гребня, который неестественно погружался в толщу её плеч.

— Подойди, — лорд Дануильям поднял Харриет на ноги. — Вы должны стать бок о бок.

— Нет! — завопила она, а его лицо стало зловещим. — Нет... Я...

— Не заставляй меня связывать тебя.

Этой угрозы было достаточно, чтобы добиться её покорности, поскольку ей добавляла ужаса мысль о том, чтобы быть связанной, беспомощной, когда нечто запрыгнет на неё. Она безропотно позволила ему подвести её к леди Дануильям; она содрогнулась, когда холодная рука схватила её руку, а затем она спокойно стояла и ждала. Лорд Дануильям занял позицию прямо перед ними и, закрыв глаза, начал напевать какую-то словесную мешанину. Откуда-то снизу, из глубины, раздался звук трескающейся древесины, но трое людей, находящихся в комнате, не обратили на него внимания.

— Темнота, тени, текущие в чёрном потоке, слушайте меня. Пусть тот, кто питается другим, появится и получит пищу от другого. Пусть тот, кто пришёл из нижнего мира и не вернётся туда, примет плоть поедателя мяса, увидит свет дня и запрыгнет в поджидающий сосуд.

— Да, в поджидающий сосуд, — повторила леди Дануильям.

— Она молода и обладает большой силой, — лорд Дануильям возвысил свой голос до предела, — и у неё правильная сущность...

Леди Дануильям начала корчиться и стонать. Она всё сильнее сжимала руку Харриет, так что девушка автоматически повернулась, когда внезапная боль пронзила её руку. Горб стал двигаться. Кожа вздымалась, дрожь пробегала по её натянутой поверхности, и на похожем на скалу хребте появлялись мелкие выступы. Возникали маленькие неровные отверстия, и это сопровождалось звуками лопающейся кожи. Голос лорда Дануильяма торжественно звенел.

— Плечи белы, да, а спина сильна, кровь густа и сладка, и сама девушка наполнена сущностью.

Кожа лопнула, когда леди Дануильям завопила, и маленькая сморщенная голова выглянула из своего кокона — вроде цыплёнка, готового выбраться наружу из расколотого яйца. Она была, скорее, вроде сморщенного розового шарика, и она дёргалась, ища Харриет своими микроскопическими красными глазами. Девушка издала хриплый крик и вырвала свою руку из ослабшего захвата леди Дануильям, после чего стала яростно метаться по комнате, пытаясь убежать. Когда она это сделала, женщина упала лицом вниз, и в то же время нечто подпрыгнуло к стропилам, а затем снова спрыгнуло на пол: чёрное с розовым нечто, которое двигалось так быстро, что представляло собой размытое пятно, которое сновало вверх и вниз по комнате. Прижавшись спиной к дальней стене, Харриет видело, как оно зигзагами направлялось в её сторону, продвигаясь высокими прыжками, подскакивая к стропилам и снова вниз; мельком можно было заметить сморщенное, сдувшееся лицо, длинное розовое тело и четыре многосуставчатых ноги; потом Харриет схватила ближайший стул и запустила им прямо в надвигающийся ужас. Стул и нечто столкнулись, и из этого получился розовый шар, который покатился по полу и стукнулся о ближайшую стену.

Он лежал там, пульсирующий пляжный мячик, украшенный чёрными полосками, там, где ноги были плотно свёрнуты вокруг его сверкающей окружности, и оно начало слегка раскачиваться, как будто бы выбирая момент для нового прыжка.

Лорд Дануильям положил свою жену на спину, прежде чем затащить её под стол, где она лежала и тихонько стонала. Он обернулся к Харриет и закричал в ярости и страхе.

— Ты должна позволить ему залезть на тебя, иначе он снова вернётся к моей жене. Здесь нет двери или стены, которая бы сдержала его...

Его слова были внезапно и яростно прерваны. Дверь сначала стала подрагивать, затем раскололась от мощного удара; следующий удар повалил её внутрь комнаты, и преподобный Дэйл стоял на пороге с толстой деревянной дубиной в одной руке и распятием — в другой. Он был облачён в белый стихарь и свирепо улыбался.

— Дануильям, час расплаты настал, — он вошёл в комнату, держа распятие высоко над собой. — Ты издевался и практиковал мерзости, но ад изголодался по твоей душе, и я пришёл положить этому конец. Да. — он склонил голову в одну сторону и посмотрел сверху вниз на Харриет. — . положить конец тебе и той гнусности, которая приняла человеческую форму.

Дануильям стоял с ним лицом к лицу; чистопородный жеребец против бешеного быка.

— Пошёл вон. Здесь не место для разглагольствований, безумный дурак. У тебя нет ни малейшего представления о том, что...

— У меня есть глаза, — пастор указал на голую фигуру леди Дануильям, а затем на Харриет. — И они говорят всё, что мне нужно знать. Когда ты отправил своих слуг паковать вещи на этот день, куда, как ты думаешь, они пошли? А? В деревню, где они болтали о той мерзости, которой ты предаёшься со своей девкой. Ты проклят, Дануильям, ты и твоя дьявольская потаскуха-жена.

Дануильям ударил по белому лицу, затем вцепился в не очень белый стихарь и стукнул священника кулаком по туловищу. Всё это время он извергал непристойности в своей безумной ярости. Поскольку преподобный Дэйл яростно сопротивлялся, раздался звук рвущейся одежды, он отлетел назад, стихарь был разорван от шеи до талии, обнажив его тощую спину. Дануильям отступил на несколько шагов и посмотрел вниз на своего поверженного противника. Неописуемый ужас изобразился на лице у священника; ошеломлённый взгляд. Его рот был открыт, и булькающий, рвотный звук вырвался из его суженного горла. Он медленно и болезненно перешёл в слова.

— Что за. гнусная. вещь. у меня. на спине?

Он поднялся с пола, как боксёр при счёте «девять»; он отвёл ищущие руки назад и осторожно потрогал то, что вскарабкалось ему на плечи; он быстро отдёрнул их, затем уставился на свои влажные пальцы непонимающим взглядом. Когда он заговорил снова, его голос был низким, хриплым шёпотом.

— Я спрошу ещё раз, Дануильям: что за гнусная вещь у меня на спине?

Дануильям начал смеяться. Он ревел, шлёпал себя по бёдрам, трясся от неукротимого веселья, так что слёзы потекли по его щекам. Харриет могла только смотреть на Джима-Попрыгунчика. Он чувствовал себя совершенно как дома на спине преподобного; голова находилась сбоку, чуть ниже шеи мистера Дэйла; ноги были аккуратно согнуты под розовым узким торсом, и слизистый нарост, сочившийся по всем частям тела, быстро затвердевал под кожей, белой, как мел. Лорд Дануильям, наконец, подал голос.

— Твоя «святость» обрекла тебя, Дэйл. Девственник! Девственник, чья плоть обнажена от шеи до поясницы.

— Что, во имя Господа, это такое? — Дэйл пытался стряхнуть с себя эту ужасную ношу. Он вертелся, трясся, затем стал задыхаться, когда тварь всё крепче стискивала его.

— Тебе нечего волноваться, — вразумлял его Да- нуильям. — Это Предстоятель Ужаса — Джим- Попрыгунчик, — он ухмыльнулся. — Хотелось бы, чтобы он попал в монастырь. Он найдёт много перемен там, в обители.

Преподобный Дэйл попятился назад к двери, затем, после тщетной попытки заговорить, развернулся и вышел, ошеломлённый, на лестничную площадку. Они слышали, как он ковыляет по лестнице. Прошло пять минут, прежде чем силы вернулись к Харриет, и она тоже смогла выбраться из этой комнаты ужаса. Она оставила лорда Дануиль- яма держащим на руках свою жену и нежно покачивающим её. Они оба мягко смеялись.

Они ждали внизу на лужайке. Перепуганные люди с горящими факелами, они отшатывались от преподобного Дэйла, как будто тот был прокажённым. Один мужчина, который был посмелее остальных, приблизился к горбатой фигуре и спросил придушенным шёпотом:

— Что это такое?

Священник обнажил зубы в ужасном оскале и подозвал мужчину подойти поближе.

— Ты девственник? — прошептал он. — А ? Ты девственник? Если так, сними свою рубашку, и мы станцуем весёлую джигу.

Мужчина отступил, бормоча:

— Колдовство... они околдовали его и посадили дьявола ему на спину.

— Колдовство! — это слово передавалось из уст в уста, когда они шли с высоко поднятыми факелами к дому. Они плевали в Харриет, били её по лицу и по спине, прежде чем ей удалось выбраться из сада и выбежать на пыльную дорогу, которая вела в деревню. Когда она шла по узкому мостику, она не смотрела вниз на тёмные воды реки, на тело мистера Дэйла, плывущее по воде лицом вниз. Она, однако, посмотрела назад и увидела огромные алые языки, которые пытались лизать голубовато-стальное небо. Усадьба Дануильямов горела.

Она шла дальше по дороге, — жалкая, согбенная фигура, бредущая по короткой, но опасной тропе, которая отделяет колыбель от могилы. Её белая спина блестела в солнечном свете.

Немного позади нечто передвигалось зигзагами через луг, перескакивая через изгороди, запрыгивая на нижние ветви случайно попадающихся деревьев. Оно приблизилось к воротам, которые выходили на пыльную дорогу. Там оно остановилось; сморщенная, скукоженная голова склонилась в одну сторону. Шаркающий звук усталых, неуверенных шагов раздавался вдоль дороги; они миновали ворота и направились за низкую терновую изгородь.

Джим-Попрыгунчик прыгнул.

Странница

Дом на заднем плане был старым, мужчина в шезлонге был молодым, лужайка и окружающий её сад были пропитаны солнцем, а девушка на скамейке, расположенной позади третьей розовой клумбы слева, была призраком. Питер не чувствовал склонности к призракам; можно сказать, он был уверен, что никогда раньше не видел фантомов, поэтому для него было не важно, верить в их существование или нет. Если бы его спросили, он бы пожал плечами, улыбнулся и просто заявил: «Я не знаю». А теперь он знал. Девушка на скамейке была призраком.

Скамейка стояла в некотором отдалении, примерно в тридцати или сорока ярдах, и солнце светило ему прямо в глаза, поэтому ему следовало сосредоточиться. Она была молодой, с бледным лицом, обрамлённым чёрными, как ночь, волосами, длинное белое платье облекало её тонкую фигуру, как саван, её изящные руки лежали, сцепленные, на коленях, и она смотрела куда-то вниз. Этюд в белом, что-то из живописи Рафаэля; солнце не касалось её, лёгкий ветерок отказывался ласкать её волосы, скамейка не замечала её присутствия; она была фантазией, вторгшейся в реальность.

— Кэтрин, — нежно позвал Питер, и золотоволосое создание повернулось и искоса взглянуло на него.

— Да?

— Что это за девушка вон там? Темноволосая девушка на скамейке?

Кэтрин обернулась и посмотрела через плечо.

— Какая ещё девушка?

— Я сказал тебе: та, что на скамейке рядом с розовой клумбой.

Кэтрин присела и заслонила глаза красивой ладонью.

— Ты разрываешь меня — скамейка пуста.

Питер кинули пробормотал: «Что это со мной ?» — в то время как Кэтрин вернулась в лежачее положение, которое позволяло солнцу прожаривать ей спину до тёмно-коричневого цвета.

— Как долго она пробудет там?

Это был важный вопрос, потому что он знал (и его не интересовал источник этого знания), что её существование, если это слово здесь уместно, зависит от многих неизвестных и сложных факторов. Сам факт того, что он вообще мог видеть, был не так уж далёк от чуда, и разуму следовало проявить осторожным, чтобы не совершить неверного движения. Он очень медленно поднялся, не отводя ни на мгновение своих глаз от интересного явления, и скорее проскользнул, чем прошёл через лужайку. Он обогнул розовую клумбу и со странным чувством сильного волнения приблизился к скамейке. Девушка не пошевельнулась. Это было похоже на рисунок, близкий к портрету, который утратил свой холст, и там была заметная прохлада в воздухе, ничего общего не имеющая с печным жаром в доме и в саду. Теперь он был всего в трёх футах и мог рассматривать бледное лицо без морщин, меланхоличные глаза, белое платье с бахромой на манжетах и по нижнему краю.

Голос нарушил тишину и разбил неподвижную фигуру на дрожащую массу туманных пятен, и скамейка оказалась пустой: так побитые погодой щепки осыпаются с мёртвого дерева.

— Какого чёрта ты делаешь?

Он развернулся; его глаза выражали с трудом сдерживаемый гнев; Джимми Синклер наблюдал за ним с удивлённой улыбкой.

— Ты выглядишь, как кот, который собрался кого-то убить. Добыча сзади, старина.

Питер повернул голову в сторону Кэтрин, которая продолжала наслаждаться всеми муками самоистязания под пылающим солнцем. Он заставил себя улыбнуться.

— Я любовался твоей скамейкой. Она, должно быть, очень старая.

Сэр Джеймс Синклер посмотрел вниз на свою собственность с лёгким сардоническим выражением: он ясно понимал, что его долг — с юмором относиться к эксцентричным прихотям гостя.

— Старше, чем я, хотя это ни о чём не говорит. Её поставили во времена моего дедушки. Должен сказать, я никогда не думал, что в ней есть что-то особенное.

Он явно ожидал объяснения; его глаза насмешливо блестели, а Питер нахмурился, прежде чем пожать плечами и придать лицу беззаботное выражение.

— Я интересуюсь старыми вещами.

— Тогда тебе нужно встретиться с моей тётушкой, — Синклер взял его за руку и деликатно повёл обратно вокруг розовой клумбы. — Возраст важен только для антикварных вещей и портвейна. Всё остальное может быть вечно молодым. Моё дорогое дитя, — сказал он, глядя на Кэтрин с некоторым изумлением, — ты начинаешь напоминать очень вкусного жареного цыплёнка. Зачем ты это делаешь? Мне нравится, когда женщины розовые и белые.

Кэтрин захихикала и посмотрела на красивого баронета с выражением голодной львицы.

— Я думала, что вы, мужчины, любите мясо хорошо приготовленным.

Джимми Синклер ухмыльнулся, прежде чем обойти остальных своих гостей, которые разлеглись на лужайке, находясь в разной степени наготы.

— Неужели это должно быть столь очевидным?

Девушка смотрела на удаляющуюся фигуру и замахала рукой с красными ногтями в нетерпеливом жесте.

— Выдумка. Он симпатичный, а я люблю мужчин постарше. Ревнуешь?

— Ты пришла со мной, и предполагалось, что так оно и будет дальше.

— О чёрт, — она легко дотронулась до его руки. — Ты милый мальчик. Я знаю, что тебе почти тридцать, но ты всё ещё остаёшься милым мальчиком, который хочет защитить бедную маленькую девочку от жестокого, отвратительного мира. Но, мой ангел, я не нуждаюсь в защите. Никто из нас в этом не нуждается, дорогой. Не дуйся.

— Я и не дуюсь. Но я тебя не понимаю.

— Ты мог бы жить сто лет назад, когда девушки моих лет держались в заточении, и их выводили только по праздникам.

— Возможно, — он мрачно кивнул, — но, по крайней мере, женщины вели себя так, как полагается женщинам.

— Они ложились спать в темноте, — заметила Кэтрин, — мы оставляем свет включённым. Это намного более забавно.

Синклеры обедали официально. То есть мужчины надевали смокинги, а женщины наряжались в платья с открытой спиной, тем самым создавая культурную атмосферу, которую нарушил Джимми Синклер, слегка напившийся до того, как подали кофе. Леди Синклер, красивая холодная блондинка сорока лет, заметила по поводу этого, отхлёбывая из стакана холодный чай:

— Вам следует простить моего мужа. Он всегда пьян на заходе солнца.

— Не пьян, моя дорогая, — заметил её муж со своего конца стола. — Законсервирован. Я прекрасно сохраняюсь. Когда я умру, запихай меня в стеклянный ящик и выстави его на обозрение в этом зале.

После этого обмена репликами разговор стал несколько более оживленным, и каждый захотел создать нечто вроде разговорной дымовой завесы. Мисс Пилбим, заведовавшая местной библиотекой и приглашенная лишь только потому , что в последнюю минуту викарий слёг с сильной простудой, смело заявила: — Я считаю, что Хемингуэй — это писатель завтрашнего дня, — и никто не стал настаивать на объяснении этого высказывания. Затем, когда словесный поток достиг своего потолка, после чего за столом установилась неудобная тишина, Питер спросил: «А в усадьбе водятся привидения?»

— Здесь вокруг есть несколько духов, — ответил Джимми Синклер, отхлебнув из своего стакана. — И они очень высокого качества.

— Почему ты спрашиваешь? — поинтересовалась леди Синклер, не потому, что ей это, действительно, было интересно, но из желания успокоить члена рабочего класса.

— Я только подумал, что в старом доме, вроде этого, должны жить привидения, — неуверенно заявил Питер.

— Насколько мне известно, — сказала леди, поставив свой стакан, — ни у одного из призраков не хватило бы наглости поселиться в этих руинах. Джимми, ты знаешь семейную историю. Есть у нас призраки?

— Ну вот, ты упомянула об этом, — хмыкнул Синклер, — старый сэр Найджел, — который попал в дьявольскую передрягу при Георге Первом, — возможно, он топчется время от времени на длинной галерее. Не могу сказать, что сам его видел, но я и не искал его там. А зачем?

— Джимми, тебе следует выслушать. Мистер Уэйнрайт спросил, есть ли в усадьбе привидения.

— Ну и спросил, — он дружелюбно улыбнулся Питеру. — Я только теперь удивляюсь, почему он задал такой вопрос? Какого призрака ты имеешь в виду, мой юный друг?

— Я думаю , что слышал откуда- то, будто в приусадебном саду живёт призрак юной девушки.

— Это ты слышал от дьявола ? Жаль, что ни у кого не хватило любезности рассказать мне об этом. Я самостоятельно начну искать привидений в саду. Никогда не знаешь, какая удача тебя поджидает...

— Джимми, я совершенно убеждена, что ты уже готов создать неприятности, — вмешалась леди Синклер. — У нас гости, и им не хочется иметь дела с твоими испорченными фантазиями, — она повернула голову в сторону Питера, и её красивые холодные глаза поглядели сквозь него. — Даю вам слово, мистер Уэйнрайт, — все девушки, что гуляют по нашему саду, живые и, к тому же, приглашённые в надлежащем порядке. А теперь — не сменить ли нам тему разговора?

Питер чувствовал себя таким несчастным, что никак не мог уснуть. Он не был идеальным гостем на субботней домашней вечеринке; теннис бы для него тайной, лошадь — предметом ужаса, и в купальном костюме он выглядел не лучшим образом. К тому же, Кэтрин располагалась через несколько дверей от него по коридору, и она (а он об этом знал) могла развлекаться в этот самый момент с кем угодно — от хозяина дома до дворецкого. Ночь была жаркой, а полная луна светила так ярко, что очертания каждого предмета в комнате казались очень чёткими; в гардеробном зеркале было бледное, светящееся лицо, а у дальней стены стоял высокий комод, напоминавший монстра, готового прыгнуть. Наконец, Питер выполз из кровати и прошёл через всю комнату к окну. Старый, прекрасно ухоженный сад представлял собой целый мир, окрашенный серебром, относившийся к давно прошедшим векам.

Его глаза, отчасти с ожиданием, но с несмелой надеждой, внимательно рассматривали коротко постриженную траву; взгляд на мгновение скользнул по розовой клумбе, затем остановился на скамейке. Его сердце начало колотиться, — потому что она была там. Длинная фигура в белом платье, печально глядящая вниз, на землю, и снова не было никакого страха, лишь всепоглощающая радость.

Быстро, как тень облака, исчезающая от дуновенья ветра, он летел по коридору, затем вниз по широкой лестнице в зал. К счастью, болты на входной двери были недавно смазаны, поэтому не раздалось никаких предательских скрипов, а он всё это время молился: «Пусть она всё ещё будет там, пусть он никуда не исчезнет». Затем он оказался снаружи в лунном свете, и стал осторожно двигаться по лужайке, и молил Бога со всеми его ангелами, чтобы она оставалась там в ожидании — белая плита на чёрной скамейке, реликвия, забредшая сюда из вчерашнего дня.

Он обогнул розовую клумбу, затем молча пробрался к скамейке, очень осторожно переставляя ноги, чтобы даже малейший звук не потревожил её. Их разделяла только длина скамейки, затем — лишь несколько футов; видение всё ещё оставалось недосягаемым, и он опустился на одно колено, глядя вверх на юное бледное лицо.

— Не бойся, — прошептал он. — Пожалуйста, не бойся, или исчезни.

Никакого движения. Никакого знака, что его глупые слова были услышаны, и было непонятно; адресовал он свои слова временному наваждению или существу, наделённому сознанием и способностью слышать. Он попробовал ещё раз, но теперь, набравшись смелости, он решился заговорить чуть громче.

— Ты выглядишь такой усталой и печальной. Как кто-то, который... — он остановился, поскольку ему в голову пришла новая мысль, невероятная для этой обыденной жизни идея. — . как кто-то, который странствовал много и долго.

Показалось ему, или, действительно, последовало лёгкое движение? Едва рождённый вздох? Едва заметный намёк на кивок? Ободрённый, Питер продолжил:

— Ты долго странствовала, не правда ли? А этот сад выглядит так умиротворённо, вроде того, который когда-то был тебе знаком, и который давным-давно исчез? Это так?

Теперь ошибки быть не могло. Её голова качнулась вверх и вниз, а затем снова застыла неподвижна.

— Бедный маленький странствующий призрак, — сказал он очень мягко. — Я полагаю. полагаю, я люблю тебя.

Её голова повернулась так быстро, что ему потребовалось несколько секунд, чтобы понять, что она совершила движение. Затем он стал смотреть прямо в эти её печальные глаза, а затем его посетило чувство полного одиночества, странное ощущение изоляции и огромной ужасающей тоски. Перед ним моментально возникло видение просторных, пустых дорог, каждая из которых окутана атмосферой, заражённой страхом — и отвращением. Её лицо, её прекрасные печальные глаза исчезли, беззвучно взорвались, а Питер остался стоять на коленях перед пустой скамейкой, осознавая удивительное чувство облегчения.

На следующее утро Синклеры провожали своих гостей с хорошо отрепетированным выражением неохоты.

— Рады были видеть вас, — сэр Джеймс оторвал взгляд от Кэтрин и улыбнулся Питеру. — Пришли мне как-нибудь свой счёт за эти коттеджи.

— Это будет послезавтра, — пообещал Питер, и улыбки баронета как не бывало.

— Вы должны приехать снова, — заметила леди Синклер таким тоном, как будто бы в последний момент из её фразы исчезло слово «не».

Они сказали свои «спасибо» и «прекрасное время», а затем раздался шум выхлопных труб двух «Бентли» и «Астон Мартина», и вот они отъехали на просёлочную дорогу. Питер тяжело вздохнул.

— Что ж, если это типичный уикенд с представителями высшего света, то оставь это для себя.

Кэтрин рассматривала своё лицо в маленьком зеркальце и, судя по всему, не разочаровалась от увиденного.

— Знаешь, что ты мне сейчас напоминаешь? Покрытый плесенью, старый цветочный горшок.

Питер переключил скорость и нахмурился.

— Спасибо.

— Зато честно, — сказала она, захлопнув пудреницу и положив её в сумочку, — у тебя душа бакалейщика викторианского времени. Ты выказываешь должное уважение тем, кто выше тебя. Ты за вчерашний день трижды назвал Джимми «сэром». Я могла бы сквозь пол провалиться.

— Посмотри-ка... — Питер уставился на дорогу впереди. — Тот похотливый старый алкаш.

— Он не старый, — прервала его Кэтрин.

— Тот похотливый старый алкаш, — повторил Питер, — имел два основания пригласить нас к себе. Одно — подцепить тебя на крючок, а другое — чтобы я бесплатно спроектировал для него эти проклятые коттеджи для рабочих, — его голос повысился, и он стал подчёркнуто растягивать слова. — Нельзя требовать с приятеля оплаты, когда он предлагает тебе стол и кров. Каково!

— Ой, заткнись.

Прошло пять минуть в напряжённой тишине; затем Кэтрин как ни в чём не бывало спросила:

— Ты уходить от меня, правда?

Питер развернул машину на главную дорогу.

— Я не вижу никакого смысла продолжать. Мне не нравиться быть одним из толпы.

— Ты чёртов самодовольный ублюдок, — произнесла девушка сквозь стиснутые зубы.

— Ублюдок — может быть, — сказал он весело. — А вот самодовольный — никогда.

Затем последовало молчание, продлившееся целых десять минут. После чего она спокойно сказала:

— Есть что- то ещё, не так ли?

— Не то, чего тебе хотелось бы.

— Не ври. До вчерашнего дня ты не мог от меня оторваться. Выглядит почти так, как будто она только что была на заднем сидении.

— Не валяй дурака, — пробормотал он.

— Я тебе говорю, у меня такое ощущение, будто бы она прямо сейчас смотрит через моё плечо и пытается украдкой пробраться между нами. Мягкое, прилипчивое существо, умоляющее закутать его в вату, — девушка невольно посмотрела назад через плечо, затем повернула красивое чувственное лицо к бледному молодому человеку, который не желал отводить свой взгляд от дороги. — Ты слабак, типа, «пожалуйста, защитите меня». Не будь болваном, Питер. Тебе надо защищаться самому.

— Я не понимаю ничего из того, о чём ты говоришь, — сказал Питер ласково. — Предлагаю тебе заткнуться и не мешать мне вести машину.

Часом позже они подъехали к главной двери многоквартирного дома, в котором жила Кэтрин; Питер не предпринимал никаких попыток выйти из машины, но продолжал сидеть, положив руки на рулевое колесо.

— Ты не подашь мне руку и не поможешь подняться по лесннице с моими тяжёлыми сумками? — спросила она.

— Ты большая, сильная девочка, — сказал он.

Она готова была взорваться от ярости, но затем внезапно нахмурилась и посмотрела на него с некоторым беспокойством.

— Что это, чёрт возьми, значит? Такая жестокость — не в твоём духе.

— А что в моём духе? — он посмотрел на неё со странным выражением, которое можно было бы назвать безразличием, даже неприязнью. — «Милый мальчик тридцати лет?» Когда я гляжу на тебя, я вижу лишь пластмассовую куклу в белом парике. Тебе особенно нечего мне предложить, — да я от тебя ничего и не хочу. Вроде как зажигать огонь, когда кончилось топливо. А оно кончилось.

Она вышла из машины и хлопнула дверью.

Он поднял шесть писем с коврика перед дверью, открыл окна, затем пошёл в маленькую кухню, и включил там электрический чайник. Была какая-то печальная умиротворённость в исполнении простых домашних дел, хотя он и не был хорошим домохозяином. Выйдя в гостиную, он скорчил гримасу, увидев заваленный стол, массу выброшенных рисунков, валяющихся на полу вокруг чертёжного стола — нечто вроде множества разбитых мечтаний. Комната буквально требовала вмешательства женской руки.

Вернувшись в кухню, он вылил кипящую воду на пакетик с чаем, и тот всплыл до самого края чашки, как утонувшая мышь. В холодильнике не было молока, поэтому он открыл банку со сгущёнкой и обильно налил его в коричневую жидкость, которая тут же стала напоминать болотную воду, смешанную с мелом. Он принёс чашку с блюдцем в гостиную и поставил на свой чертёжный стол; затем уселся и достал свой блокнот для рисования. Его пальцы держали карандаш, и он несколько минут играл им, постукивая по столу, обводя деревянные прожилки на сильно поцарапанном столе, затем он нарисовал ровные, прямые линии на белом листе бумаги. Питер Уэйнрайт был архитектором, а не художником, но эти линии стали обретать очертания — и сходство с печальным юным лицом, воспроизведённым на бумаге, и ему захотелось расплакаться, затеряться в трясине горя. Затем он смял бумагу в плотный комок и швырнул в дальний конец комнаты.

— Я сходу с ума, — произнёс он вслух. — Это был сон. Это, должно быть, был сон.

Возможно, не было ничего удивительного в том, что она снилась ему той ночью. Она шла по длинной дороге, озарённой луной, а по обеим сторонам были бесплодные вересковые пустоши, которые тянулись вдаль, пока не исчезали у подножия высоких сумрачных гор. Яростный ветер трепал её платье и развевал чёрные волосы, и они колыхались позади, словно крылья ворона; и ужасное чувство безысходного отчаянья приносил этот ветер, замораживающий душу холод, заставлявший спящего дрожать в кровати. Затем он побежал, чтобы догнать её, но мог делать лишь большие плавные шаги, а одинокая далёкая фигура продолжала медленно идти вперёд, странствуя по нескончаемой дороге времени.

Питер снова пришёл в себя; он поднялся с подушки; всё его тело было в холодном поту, и он закричал:

— Что — что ты сказала?

Комната была окутана тенями, и тишина была пронизана страхом, поскольку казалось, что холодное отчаяние этого ужасного сна просачивалось сквозь открытую дверь. Затем раздался звенящий звук. Он был настолько внезапным и неожиданным, что Питер в какой-то момент не мог решить, что вызвало этот звук. Затем он повторился, и Питер понял. Чашка застучала о блюдце. Он затаил дыхание и стал ждать. Лист бумаги зашуршал; мягкий удар говорил о том, что стул пододвинули к столу. Затем опять чашка застучала о блюдце.

Он выбрался из кровати, как лунатик, и пробрался на цыпочках к двери; его голосовые связки болели от желания заговорить. Но время для слов было неподходящим. Он должен быть уверен.

Гостиная представляла собою куб черноты, но чувство отчаянья ударило его, как ледяной взрыв с поверхности глетчера. Над его столом возвышалось белое очертание, как снежная плита на горном склоне. Чудо, любовь, потребность в защите, в комфорте — всё исчезло, накрытое волной чистого ужаса, особенно когда исчез свет, и комната погрузилась во мрак. Он закричал: «Нет... не здесь!» — затем, как слепой, стал тыкаться по комнате в судорожных поисках выключателя. Чашка с блюдцем упали на пол, и книга сползла со стола, затем свет включился, и он примостился за стулом, слишком испуганный, чтобы поднять взгляд, слишком парализованный страхом, чтобы двигаться.

Знакомое окружение постепенно помогло ему вернуть самообладание, и он, наконец, сумел выпрямиться и оказался лицом к лицу с неприятной правдой. Он был трусом. Мечтателем, который дрожит, когда его мечта становится реальностью.

Комната была опрятной. Разбросанные клочки бумаги были собраны вместе и аккуратно сложены на столе. Его ботинки были вычищены и поставлены рядом с его любимым креслом. Разные предметы одежды, которые он оставил висеть на спинках стульев, были сложены и лежали на обеденном столе; разбросанная мелочь расставлена ровными рядами на каминной полке. Рисунки, которые он испортил и отшвырнул в сторону, были разглажены и теперь украшали верхнюю панель телевизора. Только разбитые чашка и блюдце оказались не на месте. Осколки фарфора были немым свидетельством того, что работа не закончена, что она была неожиданно прервана.

Питер в страхе оглядел комнату; он знал, что она всё ещё здесь, скрываясь от него, или будучи слишком застенчивой, чтобы выйти наружу и показаться.

— Послушай меня, — он говорил мягко; его глаза « стреляли» из одного угла комнаты в другой. — Послушай меня. Ты должна забыть прошлую ночь. Тогда всё было иначе. Сельский сад в лунном свете — ты принадлежишь ему. Понимаешь это? Ты принадлежишь старому саду и деревянной скамейке. Но не этому месту. Боже мой, — не этому. Это место, где я живу и работаю. Ты не будешь здесь счастлива.

Звук его голоса затих, и несколько минут стояла успокоительная тишина, а затем из зала едва донеслось нечто подобное девичьему хихиканью. Возможно, он был тем самым влюблённым, который сделал настолько абсурдное и возмутительное утверждение, что возлюбленная теперь дразнит его радостно и легкомысленно. Он чувствовал себя человеком, поднёсшим огонь к сухому стогу сена. И вот он зажег роковую спичку. И теперь уже он не мог контролировать пламя.

— Пожалуйста, — прошептал он, — ты должна попытаться понять. Когда я сказал, что люблю тебя, я имел в виду, что мне жаль...

Нечто зашевелилось за пределами его поля зрения, и, когда он стал вертеть головой, то увидел белое платье, исчезающее в двери его спальни. Затем послышался звук встряхиваемой простыни, взбиваемой подушки и, что хуже всего, негромкое радостное жужжание. Он распознал мелодию. Это была песня «Зелёные рукава».

Он сел на стул, чтобы провести так остаток ночи. Его испуганный взгляд перебегал от двери в спальню к входу в зал, затем он стал осматривать кухню, совсем как голодный кот, который пытается одним разом найти сразу три мышиных норки. Ближе к рассвету уставший мозг взбунтовался, и он заснул, и проснулся с воплем, когда пронзительная боль обожгла его лоб. Когда он в испуге обернулся через плечо, он увидел стройную белую фигуру, выскальзывающую в зал. Он поднялся и посмотрел в зеркало над камином. На его лбу остался красный отпечаток пары губ. Так он получил свой первый поцелуй.

— Иди ты к чёрту, — пролаяла телефонная трубка.

— Но, Кэтрин, — умолял Питер, — ты должна прийти. У меня... у меня полный бардак.

За две мили отсюда Кэтрин развалилась на своей кровати, помахивая руками с только что накрашенными лаком ногтями.

— Я пластмассовая игрушка в белом парике, — ты помнишь?

— Прости меня за это. Но ты единственная, кто может мне помочь. Если она увидит тебя, то, возможно, поймёт, что у неё нет никакой надежды, и уйдёт.

— Послушай-ка, — Кэтрин села и сжала телефонную трубку крепче, — насколько я понимаю, у тебя там какая-то шлюха, и я, по-твоему, должна вышвырнуть её?

— Не совсем так, — Питер тревожно посмотрел в сторону кухни. Звуки оттуда говорили, что для него готовился завтрак. — Когда я сказал «она», на самом деле я имел в виду «оно».

— Оно! — словесная пуля ударила ему в ухо. — Ты пытаешься шутить?

Он яростно замотал головой.

— Поверь же мне, нет ничего забавного в том, что здесь происходит. Пожалуйста, приезжай, и я постараюсь всё тебе объяснить.

Кэтрин бросила трубку, и новый звонок зажужжал, как разъярённая оса или предсмертный хрип надежды. С дрожащим вздохом Питер оглядел комнату; в квартире уже царила атмосфера полного порядка. Все подушки были взбиты; его рабочий стол напоминал хорошо оборудованную канцелярскую конторку, а на блокноте лежал цветок розы.

Осмелев, он пробрался в кухню и издал вздох облегчения, когда увидел, что никакой еды там не было приготовлено. Это, скорее всего, было не в её силах, но на столе стоял поднос с тарелкой, ножом и вилкой, чашкой с блюдцем, и электрический чайник стоял себе спокойно на газовой плите. Ничто не указывало на чьё-либо вторжение, но что-то очень холодное прикоснулось к его руке, и он стремглав побежал в ванную — единственное место, как подсказывал ему инстинкт, куда она никогда не войдёт. Он побрился, затем неторопливо принял ванну, а через некоторое время раздался мягкий стук в дверь, который могла бы устроить любящая жена, чтобы напомнить медлительному мужу, что завтрак готов, и ему следует поторопиться, иначе еда испортится. Он причесался и заметил, что красный знак от её губ начал исчезать, но он всё ещё ощущал лёгкий холод на левой руке, и он снова вздрогнул, когда деликатный стук повторился.

— Уходи, — отозвался он, а потом закричал. — Уходи, чёрт бы тебя побрал! — Он рывком открыл дверь, вышел в коридор, его кулаки были сжаты, и, подгоняемый страхом, он яростно завопил: — Можешь ли ты понять своей маленькой глупой головой, что ты мне не нужна. Ты слышишь меня? Я не люблю тебя. Я ненавижу тебя. Я ненавижу... ненавижу... ненавижу...

Мягкое девичье хихиканье раздалось из гостиной. В новом приступе гнева он ринулся в открытую дверь и, схватив книгу, запустил ей в противоположную стену. Хихиканье повторилось, но теперь оно звучало со стороны окна. Схватив подушку, Питер швырнул её в окно. Она ударилась о раму, потом отскочила в его сторону, а затем последовал настоящий ливень из книг, домашних тапок, пары брюк, а после — кухонных ножей и украшений с каминной полки. Это было действие безответственного ребёнка, который только учится играть, — ребёнка, который хихикал сдержанным, но восхищённым смехом. Фарфоровая собака скользящим ударом стукнула Питера по лбу, и он рухнул на стул со стоном:

— Пожалуйста, уходи... пожалуйста, уходи.

Белая фигура порхала вокруг него; холодные, холодные руки ласкали его несчастный лоб, нежные ледяные губы касались его рта, а мягкий голос бормотал что-то успокаивающее, хотя слова были совершенно непонятны, пока он сопротивлялся, как зверь, попавший в капкан, визжа, когда обжигающий холод пронизывал его плоть.

Дверной звонок резанул по его сознанию, как раскалённый нож, и она мгновенно исчезла; разбросанные книги на полу и ледяные прикосновения к его лицу и рукам оставались единственными свидетельствами безумной битвы. Когда он открыл дверь, перед ним стояла Кэтрин, и на её лице застыло угрюмое выражение. Она оглядела его сверху донизу, а затем огрызнулась:

— Что ж, я здесь вопреки своему желанию. Мне можно войти, или я отправлюсь обратно домой?

— Прости, — он посторонился, чтобы она вошла, и она прошла мимо него, выражая негодование каждой линией своего напряжённого тела. В гостиной она осмотрела опустошение, вскинув брови.

— Кажется, ты недавно хорошо повеселился, а, судя по твоему лицу, она, должно быть, пользуется несмываемой губной помадой.

Питер понизил свой голос.

— Это безумная история. Ты не поверишь.

— Нет, я полагаю, что, действительно, не поверю, — она убрала фарфоровую собаку со стула и села на него. — Но я хочу послушать.

— Она. — его взгляд перескакивал с двери в

спальню на кухню. — Она.

— А у неё, что, нет имени? — спросила Кэтрин, глядя на него сузившимися глазами.

— Я не знаю, — он покачал головой. — Полагаю, что когда-то было.

— И что это должно значить? — Кэтрин почти улыбнулась, но сразу же быстро нахмурилась. — Что это за чёртова воинствующая нимфоманка? Призрак?

Он развернулся и удивлённо уставился на неё.

— Да! Как ты только догадалась?

— Я допускаю, — заметила она спокойно, — что это одна из не самых смешных твоих шуток.

— Хотелось бы, чтобы это было так. Она до сих пор где-то здесь — в спальне, на кухне, на потолке. Я не знаю. Но она здесь.

— Позволь мне всё это прояснить, — Кэтрин положила ногу на ногу и внимательно посмотрела в его истерзанное лицо. — Ты что — честно пытаешься рассказать мне, что э-э... призрак положил на тебя глаз?

Он кивнул.

— И что заставило этот фантом влюбиться в тебя? Все мы знаем, что ты обладаешь сокрушительным очарованием, но мне хотелось бы думать, что при этих обстоятельствах возможности страстного ухаживания весьма ограничены.

— Она странница, — начал Питер.

— Что ты говоришь? — пробормотала Кэтрин. — Это имеет смысл. Я тоже немного постранствовала в своё время.

— Пожалуйста, будь посерьёзнее, — он сел на стул напротив неё, выглядя довольно жалко в своём стремлении быть понятым. — Я впервые увидел её в усадьбе Клэйверингов. Позавчера. Она была на скамейке.

— Я никогда не знала, что в тебе это есть, — сухо заметила Кэтрин. — Девка на скамейке. И куда только катится мир?

— Пожалуйста, выслушай. Я полагаю, мне стало её жалко. Я имею в виду, что она выглядела такой одинокой, такой усталой и...

— Продолжай, — настояла Кэтрин. — С каждой минутой это становится всё более захватывающим.

— Я сказал ей, что люблю её. Тогда мне казалось, что так оно и есть. Она принадлежала тому саду, другому веку, и ещё тогда светила луна. Ты понимаешь?

Кэтрин не ответила, но продолжала смотреть с отсутствующим выражением лица.

— Я и вообразить не мог, что она последует за мной, я не понимал, какой холодный ужас.

Он внезапно прервался и посмотрел широко раскрытыми глазами на кухонную дверь. Оттуда выходила белая фигура с печальным лицом; она медленно двигалась по направлению к нему, и, бросив быстрый взгляд на сидящую девушку, встала за её спиной. Меланхолические глаза смотрели на неё.

— Что ещё? — спросила Кэтрин.

— Ты что, не видишь её? — прошептал он. — Ты должна. Она стоит прямо за твоей спиной и смотрит на меня, — он стал сжимать руки, тихонько постанывая. — Она не хочет уходить, и она.

она. она.

— Даже будучи сумасшедшим, ты верен себе, — спокойно сказала Кэтрин.

Он начал говорить быстро, не отводя глаз от неподвижной фигуры.

— Ты должна помочь мне. Помочь мне, ты понимаешь? Её надо убедить, чтобы она поняла, что я не люблю её. Не могу любить её. это исключено. и тут только один путь. Один-единственный путь. Давай займёмся с тобой любовью. Сейчас же. прямо на её глазах. Тогда она поймет, что для неё это безнадёжно. тогда она уйдёт.

— Ты бедный, безумный ублюдок, — мягко сказала Кэтрин.

— Ради Бога, разуй свои глаза.

Он выкрикнул эти слова, затем, вскочив на ноги, схватил девушку и развернул её. Крепко держа её за плечи, он толкал её вперёд, пока её лицо не оказалось в нескольких дюймах от лица привидения.

— Гляди, чёрт тебя побери! Кто здесь сумасшедший? Гляди на это проклятое мёртвое лицо, смотри в эти налитые кровью лунные глаза! Смотри! А? Ты видишь? Теперь убеждена?

— Питер, — Кэтрин говорила спокойно, хотя в её голосе слышалось опасение. — Питер, отпусти меня.

Его руки опустились, и она тут же обошла стол и встала прямо напротив него; она была бледна, и её рука, приглаживавшая растрёпанные волосы, дрожала.

— Питер, тебе нужна помощь. Ты должен обратиться к врачу. Ты меня слышишь? Обратиться к врачу... Ты болен.

— Только ты можешь помочь мне.

Он уселся на стул в полной уверенности, что неподвижная фигура не сдвинулась с места и продолжала смотреть на него своими большими печальными глазами. Кэтрин покачала головой и направилась обратно к двери в зал.

— Нет, я не смогу помочь тебе. Это не моего ума дело. Сделай, как я говорю. обратись к врачу.

Она выбежала из комнаты, и он услышал, как входная дверь захлопнулась, после чего на комнату спустилась тишина. Ужасная, леденящая кровь тишина.

Его плечи затряслись, по щекам потекли слёзы, а Странница медленно двинулась по направлению к нему, с беззащитным видом ища укрытия, в отчаянном поиске надежды. Питер Уэйнрайт поглядел вверх, и, когда он увидел великое страдание, отражённое в этих тёмных, печальных глазах, он на время забыл свой страх и попытался объяснить ей.

— Я из плоти, — он протянул вперёд свои ладони, раскрыл их, потом снова сложил. — Я из плоти и крови. А ты. ты дух. У меня есть тело, а у тебя... ничего. Мы не можем быть вместе. Понимаешь? Это то же самое, что и смешивать огонь и воду. Тебе надо найти такого же, как ты сама. Понимаешь?

Она медленно подняла свои руки и протянула их к нему ладонями вверх; обтрёпанные рукава задрались, и он с нарастающим ужасом смотрел на её запястья; две зияющие раны ухмылялись ему своими кроваво-красными ртами. Какое-то время он был не в состоянии говорить, затем попытался спросить её хриплым, сдавленным голосом:

— Ты. ты совершила самоубийство?

В подтверждение этого она едва заметно кивнула. Некий инстинкт предостерёг его от того, чтобы задать следующий вопрос, но он не мог придержать язык или прогнать закравшуюся в сердце змею подозрения.

— Почему ты мне это показываешь? Почему?

Она медленно повернулась и плавно направилась в сторону кухни, а он, непонятно, каким образом, оставался прикованным к стулу, но какая-то сила, — может быть, болезненное, ненасытное любопытство — подняла его на ноги и погнала его вслед за белым платьем и высоко поднятой чёрной головой на кухню.

Кухня была аккуратно прибрана; чашки, блюдца, тарелки — всё убрано в шкаф для посуды, а на покрытом клеёнкой столе не осталось ничего, кроме одного предмета. Большого, остро заточенного разделочного ножа. Он зловеще сверкал, и Питер начал трясти головой, бормоча: «Нет. нет.» — но тёмные глаза глядели умоляюще, они впервые выглядели живыми и говорили более красноречиво, чем могли бы какие-то произнесенные вслух слова; глаза умоляли сделать то, что уничтожит барьер, отделяющий её от Питера двоих. Он тут же завопил, затем развернулся на пятках и побежал из входной двери вниз по лестнице, а затем вниз, на улицу.

Он долго шёл, решив, что никакая сила на земле или в аду не заставит его ни сейчас, ни после вернуться в ту уютную маленькую квартиру. Его мозг отказывался думать даже о самом ближайшем будущем; он направлял его только вперёд, в поисках комфортной нормальной жизни, о которой напоминал вид людей — спешащих, ходящих по магазинам, разговаривающих, даже смеющихся. Он подошёл к кинотеатру и вошёл в его прохладный полумрак в надежде забыть ужасную реальность в атмосфере вымышленной жизни. Там было много свободных мест, и он уселся на одно из них, с надеждой глядя на сверкающий экран. Вестерн! Призраки, хвала всем святым, не носят при себе шестизарядных «кольтов»; они также не угоняют скот, не привязывают прекрасных героинь к деревьям и не избираются шерифами. Когда честный ковбой умирает, его хоронят на кладбище в Бут-Хилл, и он ни при каких обстоятельствах не покидает его. Питер и вправду уже начал радоваться, когда очень холодная рука мягко пожала его руку, и кусок льда в форме ноги коснулся его колена. Его голова повернулась, и он увидел бледное лицо, глядящее на него сверху; глаза умоляли, и в них светилась великая, всепоглощающая любовь. Разделочный нож лежал у неё на коленях. Когда он выбегал из зала, то так толкнул продавщицу мороженого, что та растянулась плашмя.

Наступила ночь, и река казалась чёрной лентой, которая тянулась к морю; Питер стоял, опершись на перила, и смотрел вниз. Он громко говорил вслух:

— Невозможное не может произойти; мёртвые мертвы, живые живы. Я должен помнить об этом. Я верю только в то, что можно потрогать, понюхать и попробовать.

Внезапно рядом с ним появилась красивая девичья фигура; девушка взглянула ему в глаза, а затем мечтательно стала смотреть на реку. Питер снова бросился бежать.

Он так сильно устал, а она просто расстроена его тщетными попытками скрыться от неё. Пока двигался, он оставался один, но в тот момент, когда он останавливался, садился или просто прислонялся к стене, она была тут как тут. Юное лицо без морщин, прекрасные обожающие глаза, — от них никак нельзя избавиться надолго, а её маленькая рука постоянно протягивала разделочный нож, как будто бы он был единственным лекарством от всех болезней. В конце концов он должен был вернуться. Как загнанная лиса, он направился к своей норе.

Он закрыл входную дверь, затем включил все лампы. Она плавно двигалась по гостиной; её руки, как два белых мотылька, гладили оконные занавески; затем, склонившись, она положила свою бледную щёку ему на колени, и тогда он почувствовал смертельный холод, пронизывающий его до костей.

Некоторое время он сопротивлялся, затем лёг на свою постель и закрыл глаза, но она не оставляла его в покое. Обжигающий поцелуй на губах заставил его с криком броситься в ванную, но и там больше не было укрытия. Она стала распутной, взяв на себя привилегии, присущие жене, и опасная бритва его отца призывно блестела на умывальнике.

Он подошёл к кухонному столу, словно агнец, обречённый на заклание, к алтарю. Его язык дрожал.

— Я не хочу умирать. Я хочу продолжать быть... дышать, развратничать, болтать, врать, даже страдать.

Разделочный нож прилип к его руке, как сталь к магниту.

— Ненависть сжигает, любовь разрушает, но нежность смягчает, неприязнь созревает. Мысли обогащают, но речь убивает. Если только я буду жить, я никогда больше не стану разговаривать.

Он стоял перед гардеробным зеркалом с ножом у горла; нож был холодным, почти красивым, и он понял, что сам хочет этого холодного поцелуя.

— Как я могу предстать перед вечностью, — прошептал он, — если я никогда не жил даже одной секунды?

Нож двигался очень медленно, и её лицо, глядящее в зеркало через его левое плечо, внезапно осветилось улыбкой. Это было самое красивое зрелище, которое он когда-либо видел.

Кэтрин вошла с улицы и с явной неохотой направилась к лифту. Какое-то время она стояла перед закрытыми дверьми, как бы пытаясь решить, стоит ли вызывать лифт или нет. Дважды её рука тянулась к белой кнопке, и дважды Кэтрин отводила руку. Затем внезапно раздался слабый гудящий звук, и тут она поняла, что теперь уже решать не ей. Лифт опускался.

Она ждала. С глубоким вздохом скользящие двери лифта раскрылись, и оттуда в холл вышли мужчина и юная девушка. Голова мужчины была склонена, и он грустно глядел на пол, по всей видимости, зная, что его ведёт в правильном направлении сияющая девушка, чья кисть лежала в его руке.

— Питер! — задыхаясь, произнесла Кэтрин. — Куда ты идёшь?

Пара продолжала двигаться к двери, выходящей на улицу. Изумительная, счастливая улыбка озаряла лицо девушки; она прильнула к руке Питера и тёрлась щекой о его рукав. Казалось, она смеётся от чистой радости, но ни одного звука не раздавалось.

— Питер! — резко заговорила Кэтрин. — Послушай то, что я должна сказать. Я организовала для тебя встречу с одним человеком. Со специалистом. Я не знаю, почему я беспокоюсь, но я расстроена. Может, ты из вежливости остановишься и послушаешь, когда я с тобой разговариваю.

Голова Питера поднялась, затем медленно повернулась в сторону, и в первый раз Кэтрин увидела его лицо. Мёртвая, белая плоть заставила её задохнуться, а увидев выпученные глаза, она замотала головой из стороны в сторону, ужасаясь и не веря глазам своим, но именно его горло заставило её отшатнуться спиной к стене, у которой она теперь лежала, с трудом пытаясь закричать.

Огромный разрез рассекал его горло, представлявшее собой сплошную красную чудовищную ухмылку; зазубренные края его трахеи сверкали, как распиленная слоновая кость, в искусственном свете. Юная девушка игриво теребила его руку, и Питер отвернул голову. Эта, по крайней мере, наполовину счастливая пара прошла вместе через уличные двери, и через некоторое время установилось спокойствие.

После этого Кэтрин нашла в себе силы и смелость, чтобы закричать. Для исключительно бесстрастной девушки она сделала это очень хорошо.

Примечания

1

Бичи-Хед — мыс на южном побережье Великобритании, представляющий собой меловую скалу в Восточном Суссексе близ Истборна, на большой своей протяженности практически отвесную, известен как одно из самых популярных в мире мест для самоубийц

2

Баттерси — один из районов Лондона.

3

91-60-91 см

4

Закуска (фр.).

5

Основное блюдо (фр.).

Content

Четвинд-Хейес Рональд Элементал и другие рассказы

Элементал и другие рассказы

Элементал

Время сеять и время

Рождение

Лабиринт

Кто-то мертвый

Джим-Попрыгунчик

Странница

Примечания