Лев Хват

ПРИШЕДШИЕ ИЗДАЛЕКА

ПАМЯТИ

СЫНОВ РАЗНЫХ НАРОДОВ,

ОТДАВШИХ ЖИЗНЬ ВО ИМЯ НАУКИ,

РАДИ ПОЗНАНИЯ

ШЕСТОЙ ЧАСТИ СВЕТА

НЕОЖИДАННОЕ ПРЕДЛОЖЕНИЕ

НЕРГИЧНЫЙ и жадный, великий и грозный XX век усаживался в автомобиль, готовился завоевать воздушные пространства, связать беспроволочным телеграфом самые отдаленные части мира и овладеть атомной энергией. Но эпоха авиации и широкого использования радио еще не наступила, ученые только нащупывали пути, ведущие к раскрытию тайн атома.

Бурное промышленное развитие, государственная поддержка собственников и безудержное стяжательство взрастили класс крупной буржуазии. Родовая аристократия, потомки былых феодалов отступали под натиском новоявленных миллионеров.

Банковские воротилы, владыки индустрии, железнодорожные тузы, земельные магнаты и прочие нувориши, как называли сказочно обогатившихся ловкачей, подхватили аристократическую моду транжирить деньги в заграничных поездках. Древний Рим, веселую Вену, а особенно Париж, прослывший столицей мира, наводняли сотни тысяч иностранных гостей — немцев, скандинавов, американцев, русских, испанцев…

Вернувшимся с континента англичанам своя столица казалась будничной, сероватой, чопорной. Хотя витрины Пикадилли и Риджент-стрит на первый взгляд не уступали парижским, в них недоставало шика. Зато движение в Лондоне было куда оживленнее. Лишь к ночи в центре прекращалась сутолока роскошных ландо, запряженных четверками, щегольских кабриолетов, спортсменских двуколок, обычных кебов. Лошади тащили громоздкие омнибусы, которыми пользовалось простонародье. Всадники в белых каскетках, узких бриджах и коричневых крагах, плотно обтягивающих икры, сопровождали амазонок с длинным шлейфом и прозрачными вуалетками, кокетливо помахивающих стеком. Светская публика потела в судебных залах, смакуя пикантные детали скандальных бракоразводных процессов. Ходили поезда метро. Короткая, мрачная, напоминающая склеп линия подземки вела в Сити — деловой центр, куда отовсюду тянулись невидимые, но зорко охраняемые каналы, по которым в столицу Британской империи текли богатства, добытые потом и кровью многих народов. В Сити заключались сделки на миллионы фунтов стерлингов, покупали и продавали акции нефтяных, пароходных, машиностроительных, хлопковых и иных компаний. Спекулянты бешено наживались на скупленных по дешевке земельных участках, к которым продвигался город с крупнейшим населением. Как грибы после парного дождя, множились акционерные общества, банки, промышленные и торговые ассоциации, поглощая мелюзгу и прибирая к рукам средних предпринимателей. Лихорадочную деятельность капиталистов притормозил индустриальный кризис, захвативший Западную Европу к концу XIX века.

Лондонские газеты подробно и со знанием дела описывали похождения влиятельного азиатского шейха, туалеты танцовщицы-гастролерши, а где-то на задворках мелким шрифтом печатали вести из Соединенных Штатов, России, Италии, Германии и других стран о «рабочих бунтах», как буржуазная пресса называла выступления пролетариев, задавленных эксплуататорами, о массовых стачках, расстрелах и избиениях бастующих. Финансистам, владельцам процентных бумаг, фабрикантам эти телеграммы портили настроение и аппетит.

Эмблемой XX века стал автомобиль. Самодвижущиеся, сверкающие лаком и бронзой глазастые машины, неуклюжие, пыхтящие, фыркающие, со звонким сигнальным колоколом или рожком с резиновой грушей, испускающим бравурные звуки, грохотали по булыжнику со скоростью до тридцати километров в час, оставляя смрадный сизый хвост и пугая извозчичьих кляч. Вдогонку бесстрашно неслись ватаги мальчишек, восхищенных диковинкой и отчаянно завидующих шоферам — людям самой модной профессии — горделивым и важным, в куртках, брюках и картузах из черной кожи, в желтых рукавицах с раструбами.

На земном шаре было тревожно. Угрожающе росли противоречия империалистических государств. Великие державы рвались к переделу мира, спешили завладеть «ничейными территориями», открыть неведомые земли и водрузить там свой национальный флаг. Разжигались шовинистические чувства, взвинчивалось тщеславие исследователей.

Казалось бы, какими географическими открытиями можно удивить человечество, если давным-давно достигнута последняя, шестая часть света — Южный материк, и вся наша планета отображена на карте! Вся ли? Нет, почти вся. Огромные области Земли, миллионы квадратных километров не исследованы. Загадочный континент Антарктида, кроме нескольких прибрежных районов, и Центральная Арктика лежат за гранью ведомого. Никто не скажет, что там: суша, льды, открытые моря?

Во второй половине XIX века среди части географов было распространено мнение, что в Центральной Арктике находится материк, не уступающий по размерам Европе. Американский ученый А. Грили писал в 1893 году: «В области Северного полюса есть обширная земля; о существовании этой территории мы знаем почти так же верно, как если бы видели ее». А профессор географии Афинского университета утверждал, будто «за льдами Северного полюса расположена прекрасная, плодородная страна». Норвежец Фритьоф Нансен в конце XIX века совершил знаменитый трансарктический дрейф на судне «Фрам». Великий полярный исследователь обнаружил в высоких широтах не землю, а морские глубины. Но пространства вокруг Северного полюса остались белым пятном.

А что представляют собой огромные области, окружающие Южный полюс? Быть может, в глубинных районах Антарктиды находится море либо обширный пролив, а в Центральной Арктике суша? Или наоборот?.. Бессмертная слава ожидает тех, кто решит эти загадки!..

Два полюса. Две крайние точки воображаемой оси, вокруг которой вращается Земля. Невозможно ни увидеть, ни осязать их. Издавна волновали они ученых и путешественников. Сколько усилий и жизней отдано в плаваниях к недоступной северной «вершине мира»! Какие невзгоды и страдания выпали смельчакам, дерзнувшим пробиться в высокие широты Арктики! Целые экспедиции исчезли бесследно… Новые попытки достигнуть Северного полюса встречались с недоверием и подозрительностью: это, пожалуй, свершится, но очень нескоро.

В газетах писали об американце Роберте Пири. Больше десяти лет тренируется он в Гренландии, готовясь к походу на Северный полюс. Пешком, с собачьими упряжками, по плавучим льдам? 1800 километров в оба конца?! Авантюра!.. А в Антарктиду собираются сразу пять экспедиций. «Путешественники намерены проникнуть в этот замерзший мир, но вряд ли добьются успеха», — говорили скептики.

Южнополярные экспедиции начала XX века снаряжались Францией, Германией, Швецией совместно с Норвегией, Шотландией и Англией.

Президент Британского королевского географического общества Клементс Роберт Маркем, видный ученый и путешественник, энергично поддерживал планы обширных исследований шестого континента и добился у правительства крупных средств на организацию экспедиции. Одной из ее задач был поход к Южному полюсу.

Первым апрельским вечером 1900 года президент Географического общества прошел в свой кабинет, вынул из бювара плотный лист бумаги и, написав несколько строк, потряс колокольчиком.

— Отправьте это с посыльным, Джеркинс, — сказал Маркем явившемуся слуге.

На другой день рослый офицер лет тридцати, с тонкими чертами лица и высоким лбом, серьезными, чуть печальными серыми глазами, надев форменное пальто с золотым жгутом лейтенанта и фуражку с морским гербом, вышел на лондонскую улицу. В ближайшем парке он присел на край скамьи под молоденькой ярко-зеленой листвой. Няни в чепцах с лентами вели по аллее девочек в панталончиках с кружевами. Мальчишки играли в войну, строили из песка крепостные форты. «Я генерал Робертс! Сюда, мои храбрецы! Накажем буров!» — неистово кричал раскрасневшийся рыжеволосый малыш, размахивая игрушечной саблей. Моряк перевел глаза на детей, сбегавшихся к грозному генералу. Жаль, что у них развиваются воинственные инстинкты. А впрочем, и сам он парнишкой увлекался сражениями, боевыми набегами, осадой вражеских бастионов, и разница только в том, что тогда противниками были краснокожие и, кажется, афганцы, а теперь буры… Офицер вынул из кармана полученное накануне письмо и снова перечитал: «Дорогой младший друг! Нет ли у Вас желания навестить старого человека, своего давнишнего знакомого? Если позволят служба и домашние обстоятельства, приходите завтра в три часа пополудни, чем порадуете неизменно доброжелательного к Вам Клементса Маркема».

Моряк извлек массивный дедовский брегет. Пора! Он остановил кеб, назвал адрес и вскочил в экипаж. Пересекая Пикадилли, офицер заметил вывеску, явно сделанную наспех: «Главный вербовочный пункт».

У входа переминались трое юнцов. Вероятно, будущие волонтеры в нерешительности: страшатся войны и в то же время жаждут мчаться на лихом скакуне и поражать буров… А все ли они вернутся домой?.. Кебмен свернул на тихую улицу, но и сюда доносились визгливые, пронзительные голоса газетчиков: «Экстренный выпуск! Войска Робертса наступают, взято в плен шестьдесят буров…» Молодой моряк поморщился. Неприятно изо дня в день слушать сенсации, наскоро придуманные в лондонских редакциях. Публика возбуждена, ждет известий о ходе войны. Почему бы не сказать правдиво, что в Африке мы завязли?!

— Извините, сэр, — обернулся к седоку кебмен, — как вы думаете, скоро эта штука кончится?

— Кто знает, старина… Надо надеяться на лучшее…

— Моего сына и племянника отправили в самое пекло — Трансвааль.

Офицер не ответил. Молчание, даже невежливое, предпочтительнее пустых слов, которыми он только что пытался отделаться. В этот весенний день, когда расцветающая природа призывает радоваться каждой минуте жизни, меньше всего хочется вспоминать, что где-то в Южной Африке цивилизованные люди с остервенением убивают друг друга.

Воспитанный в традициях британского военно-морского флота, примерный службист, гордящийся принадлежностью к своему сословию, офицер не интересовался первопричинами международных конфликтов и не позволял себе критиковать действия правительства ее величества королевы Виктории, «доброй старой Викки», но и не мог примириться с систематическими чудовищными кровопусканиями. Войны почти не прерываются, багровым пламенем вспыхивают они в разных частях света. Лишь недавно закончилась схватка в бассейне Карибского моря, и Соединенные Штаты, разгромив испанскую армию и флот, утвердились на Кубе, как в колонии. И вот уже назревают серьезные события на Дальнем Востоке, где обнажились противоречия между крупнейшими державами: любая из них готова вцепиться в горло соперника из-за раздела Китая на сферы влияния. А теперь еще заварилась каша с бурами! Против скотоводов и земледельцев, жалких бедняков, отстаивающих свою независимость, брошена мощь империи…

Допустим, иначе нельзя: отступить или хотя бы уступить не позволяет престиж. Но если подумать, что сын этого старика кебмена, какой-нибудь Том или Дик, интересы которого вряд ли выходят далеко за пределы отцовской конюшни, уже валяется бездыханным на горячем песке, среди колючих кустарников?.. Есть тут ужасающая несправедливость, оскорбительная для человеческого достоинства, несовместимая с моралью и этикой джентльмена… Однако ему ли, военному моряку, разбираться в дикой нелепице кровопролитий! Он офицер, его священная обязанность служить британскому флоту, как служили ему верой и правдой предки, мужчины многих поколений старинной английской фамилии, честь которой он поддерживает. Добросовестное исполнение долга, соблюдение дисциплины, постоянная готовность отдать свою жизнь — вот в чем его призвание…

Экипаж остановился у двухэтажного особняка. Моряк сунул кебмену монету, шагнул к двери, на которой висел медный молоток с изображением львиной головы, и ударил им. Знакомый звук вызвал воспоминания. Офицер оглядел зеленые подтеки фасада, выщербленную штукатурку, покосившуюся водосточную трубу. Так и не удалось сэру Маркему отремонтировать дом; денежные затруднения, видимо, продолжаются, добряк, конечно, и сейчас помогает родне…

Дверь открыл худощавый слуга с сизыми баками.

— Здравствуйте, Джеркинс, как здоровье? Ваша дочь, говорят, делает успехи на сцене?

— Благодарю, сэр. Все у нас хорошо, сэр, а Милли действительно утешение моей старости, — заговорил польщенный слуга, снимая с моряка пальто. — Давненько же вы не показывались, сэр!

— С прошлого столетия, Джеркинс.

Не сразу поняв, слуга сдержанно засмеялся.

— Приказано отвести вас в кабинет, сэр Клементс просил немного подождать — к нам пожаловали гости.

Оправив мундир, офицер вынул из тонкого бумажника визитную карточку.

— Возьмите, Джеркинс, так сказать, для порядка.

На карточке было напечатано: Роберт Фалькон Скотт, лейтенант Британского королевского флота.

Вдоль двух стен большого кабинета тянулись книжные полки, верхние ряды достигали потолка. В углу стояла легкая лесенка. С юных лет Клементс Маркем пополнял драгоценную библиотеку, эта страсть поглощала все его сбережения. Труды великих ученых, путешественников, мореплавателей разных времен и народов, редчайшие издания, купленные на аукционах, у букинистов, обедневших библиофилов Лондона, Парижа, Рима, Берлина, Петербурга, Мадрида, Лиссабона, соседствовали на полках. Роберт Скотт улыбнулся старым знакомцам.

В кабинет известного географа, исследователя дальних стран, организатора и участника многих экспедиций, Скотт впервые попал двенадцати лет. Отец представил его Маркему. Трепетное волнение, испытанное им тогда в этой комнате с тяжелыми портьерами, плотными оконными шторами и мягким турецким ковром, поглощавшим звуки шагов, вспоминалось Роберту Скотту каждый раз, когда он переступал порог кабинета ученого. Бывать у Маркема ему доводилось не раз, а одним летом, во время каникул, он появлялся здесь почти ежедневно. Сэр Клементс поручил подростку составить каталог книг, собранных за несколько лет. Юный Скотт взялся за дело горячо, но довольно скоро остыл: скучно было лазить по лесенке, переписывать наименования толстых фолиантов. Его тянуло на воздух, к сверстникам, погонять мяч на зеленой лужайке, и он старался освободиться пораньше.

Вспомнив об этом, лейтенант задумался, лицо осветилось солнечной улыбкой, очень привлекательной, украшавшей его.

Юность — прекраснейшая пора! Вряд ли заслуживает укора подросток, который предпочел, скажем, теннис однообразному занятию в библиотеке. Но надо быть справедливым: его допустили в сокровищницу ученого, к собранию книг, воплотившим разум человечества за сотни, за тысячи лет, а он, поглядывая на высокий ящик с часами, регулярно издававшими мелодичный звон, торопился и записывал названия томов столь же равнодушно, как если бы то были ящики с мылом, картофель, соленая рыба…

Все же он порадовал Маркема, доведя работу до конца. Ученый хотел отблагодарить подростка деньгами, но тот вспыхнул и отвернулся. «Правильно, мальчик! — одобрил сэр Клементс. — Жду завтра в обычное время». Наутро он вручил юному библиотекарю стопу книг с дарственной надписью. Там было полное собрание работ знаменитого английского мореплавателя Джемса Кука, описания походов Виллема Баренца, именем которого названо самое большое из морей Северного Ледовитого океана, и лондонское издание трудов Фаддея Беллинсгаузена, начальника русской южнополярной экспедиции на шлюпах «Восток» и «Мирный», открывшей Антарктиду.

«Придет время, когда Роберт Фалькон Скотт, бесстрашный моряк-исследователь, будет зачитываться книгами прославленных путешественников, и я хочу, чтобы мой юный друг походил на них, лучшего пожелания у меня нет», — сказал Маркем. «О сэр Клементс, никогда я не забуду вашей доброты!» — вырвалось у подростка. Джеркинс, еще не старый тогда человек, помог ему отнести домой дары ученого. Они и послужили фундаментом личной библиотеки флотского офицера.

Предсказание Маркема сбылось наполовину: Скотт стал военным моряком; восемнадцати лет он мичманом ходил на корабле «Бадиша», спустя два года был произведен в младшие лейтенанты. В дальних походах формировался искусный моряк и зрелый командир. Перечитывая книги первооткрывателей, он чувствовал, как растет в нем жажда познать неведомое, стремление к поискам. Но ни разу не выпадало ему счастье уйти в плавание с научной экспедицией, проверить свои силы и способности в самостоятельных исследованиях.

Стоя у письменного стола, лейтенант медленно поворачивал большой глобус. Тонкие извилистые и прямые линии показывали маршруты Маркема. Завидная судьба! Сэр Клементс в свои семьдесят лет сохранил жизнелюбие юности, страсть к путешествиям, он и сейчас полон проектами новых исканий, неизменно борется за смелые планы исследований. А почетный пост президента Географического общества трижды заслужен им!

Скотт бесшумно пересек кабинет. Зачем же все-таки Маркем позвал его? Быть может, понадобились справки из морских архивов? Пожалуй, не то… А не хочет ли президент выслушать мнение о ком-либо из офицеров, которых прочит в экспедицию? Тоже сомнительно… Не кроется ли за милым приглашением нечто касающееся лично его, лейтенанта флота? Мечтания, беспочвенные мечтания! Скорее всего, ученый намерен поделиться своими проектами. Вероятно, так?.. Все это передумано со вчерашнего вечера десятки раз, а уверенного ответа нет. Остается терпеливо ждать, выдержки у него хватит…

Лейтенант остановился перед приземистым шкафом, слегка дотронулся пальцем до глянцевитой поверхности. Долго, видимо, работал над этой вещью искусный столяр-краснодеревец… За толстыми узорчатыми стеклами покоятся, как и прежде, старинные подзорные трубы, компасы, секстаны, буссоли; на нижней полке стоит ларец с подлинными письмами мореплавателей давно ушедших веков. А рядом едва ли не самые изумительные редкости этого крохотного музея: кожаные цилиндрические футляры с античными папирусами, запечатлевшими сказания о морских походах финикийцев, китайцев, индийцев, греков, римлян, викингов…

Вот в ту большущую подзорную трубу смотрел он почти двадцать лет назад, до боли прищурив левый глаз и взволнованно пытаясь догадаться: в чьих же руках побывала труба? Размышлял Роберт Скотт и сейчас. Не этим ли оптическим прибором пользовался отважный мореход и дерзкий пират Френсис Дрейк, именем которого назван широченный пролив между Южной Америкой и Антарктидой? А возможно, владельцем трубы был несчастный Хьюг Уиллоби, искавший Северный морской путь в Китай и Индию, погибший от стужи и беспощадной цинги вместе с шестьюдесятью двумя спутниками на первом же этапе экспедиции — у берегов Мурмана? Либо в нее глядел дед великого поэта коммодор Джон Байрон, за самодурство и строптивость прозванный «Джек — скверная погода»… А если сам незабвенный Джемс Кук? Никто не знает. Не у многих подзорных труб сохранилась родословная, послужной список. Вот любопытная задача для конан-дойлевского Шерлока Холмса!..

Позади скрипнула дверь, лейтенант оглянулся и просиял. К нему приближался, протягивая обе руки, Клементс Маркем:

— Мне отрадно видеть вас, друг мой.

Взяв лейтенанта за плечи, президент всматривался в его тонкое одухотворенное лицо. Обычно сжатые губы Скотта приоткрылись, он хотел было заговорить, но только вздохнул. В глубине его выразительных глаз угадывалась невысказанная нежность.

— Присядем. Хотите хорошую гавану? — предложил ученый, подвигая к гостю коробку сигар.

— Охотно. А вы?

— В первый день двадцатого века врачи наложили на мое курение табу. Эти милые люди обладают даром причинять неприятности.

— Да ведь так к лучшему, сэр Клементс.

— К лучшему?! Человек пятьдесят четыре года пускал дым, и вот — пожалуйста, — обиженным тоном продолжал Маркем, удерживая просящуюся улыбку. — Но, разумеется, врачи были правы, я подчинился. А теперь, как и всех бывших курильщиков, меня тянет совращать других. Может, и вы бросите, а? — лукаво спросил он.

— Обязательно! Как только докурю последнюю сигару…

— Последнюю? Недурно сказано!

— А вообще-то я приношу табачным компаниям самый мизерный доход, — заметил лейтенант.

— Вы не меняетесь, дорогой мальчик… Полагаю, этим обращением не обижу вас?

— Конечно! Вряд ли стоит говорить, как дорого мне ваше отношение. В этом кабинете я провел лучшие дни юности.

— Зная, что вы желанны в моем доме, можно было бы не ожидать особого письма. Порой мне тоскливо, одиноко…

— Сэр Клементс!..

— Дайте досказать. Обойдусь без упреков. Думаю, служба и домашние дела помешали вам навестить меня в короткие промежутки между плаваниями. Всегда я восхищался вашей преданностью родителям. Помню, дорогой Скотт, как вы приняли весть о разорении отца. Я не читал вашего письма к матери, посланного в пути, но знаю, что оно выражало трогательное беспокойство о ней, готовность взять на себя все заботы. В вашем благородстве и чуткости я никогда не сомневался, а после беды, постигшей отца, убедился, что вы прекрасный сын.

Лицо лейтенанта омрачилось: эти воспоминания были неприятны. Хозяин, словно не замечая, продолжал:

— Сегодня мое одиночество кончилось: утром нежданно нагрянули внучатая племянница Феба и ее мать, они вернулись из Калькутты, где прожили долгие годы, и даже не предупредили телеграммой — хотели сделать сюрприз. Феба выхватила у Джеркинса вашу визитную карточку: «Дедушка, тебя дожидается какой-то лейтенант Скотт». Забыла она вас, для нее вы теперь «какой-то», но для меня и раньше и ныне — Роберт Фалькон, Кон! Ведь так дозволяется именовать лейтенанта Скотта его близким друзьям?

— Прежде всех — вам, сэр Клементс.

— Много раз встречались мы, но ярче всего представляется мне не юноша, не мичман, не лейтенант, а именно мальчик, подросток Кон, родители которого давно еще предрешили, что он будет военным моряком. Такая особенность памяти — печальная привилегия стариков… Меня радует, что вы сохранили свою лучезарную, покоряющую улыбку. Пожалуй, вам и сейчас неизвестно, что действие ее сильнее самых хороших, искренних слов. Однако я не забыл и о вспыльчивости Кона. Бывало, вы взрывались фейерверком, но столь же быстро обретали хладнокровие. А как теперь?

Лейтенант почувствовал, что вопрос задан не из праздного любопытства. Изменились ли черты его характера? Что ж, надо сказать правду.

— Мама называла это приступами ярости. Начисто избавиться от них не удалось. Несправедливость, злоречие, любой пакостный поступок выводят меня из равновесия, иной раз и вспылишь…

Маркем прервал офицера:

— Что-то я еще хотел спросить?.. Да! Что знаете вы о южнополярной экспедиции?

— Признаюсь, немногое. Очень интересны дебаты о ней, опубликованные в парламентских отчетах.

— Вот уж не думал, что вы читаете эти отчеты, — живо заметил президент.

— Приятно было узнать, что для экспедиции выделены средства.

— Пятьдесят тысяч фунтов — деньги немалые! — еще больше оживился Маркем. — Думаете, легко было добиться решения палаты? Речи — далеко еще не все, а вот кулуарная подготовка!.. И, знаете, кто помог? Сэр Хоренс Фестер, почтенный тори. Он, как говорится, прижал к стене наших парламентариев: «Британия — владычица морей, мы должны быть первыми в Антарктиде и поднять над материком свой флаг. Но нас хотят опередить! Французы — раз, норвежцы — два, а теперь и Германия готовит экспедицию…» Собеседники всполошились: «И немцы тоже?!» Понятно, большинство парламентариев не питает особых симпатий к кайзеру Вильгельму… А сэр Хоренс, не теряя и минуты, заключил: «Надеюсь, мы можем заверить президента Географического общества, что деньги будут ассигнованы…» Известный в Сити делец обратился ко мне: «А нельзя ли, сэр, организовать какую-нибудь акционерную компанию, пока нас не обскакали эти тевтоны?» Я не удержался от соблазна и рекомендовал ему основать синдикат для снабжения всех остальных континентов самым высокосортным льдом… Меня душил смех, а джентльмен из Сити глубокомысленно изрекал: «Весьма заманчивая идея, я привлеку и пароходные компании — чтобы перевезти продукт в сохранности, понадобится много судов. Вы только вообразите, сэр Клементс, рекламные анонсы: „Лед Южного полюса!“ Клянусь, мы забьем всех!.. Но скажите: нет ли такого льда где-либо поближе?» Тут я постыдно бежал…

Роберт Скотт посмеялся вволю. Президент и лейтенант один за другим с особым выражением повторяли слова коммерсанта: «Перевезти продукт в сохранности… Нет ли льда поближе…»

— Шутки в сторону, — уже иным тоном заговорил Маркем. — Кроме этих пятидесяти тысяч необходимо раздобыть минимум еще столько же. Надеюсь получить деньги у богатых людей, интересующихся новыми открытиями, меценатов Антарктики, а также, организуя подписку через прессу, от публики, английского общества.

— А без пожертвований невозможно обойтись? — спросил Скотт.

— По такой дорожке ходили многие наши предшественники, да и современники с нее не сворачивают. Боюсь, тропа эта зарастет нескоро… В ближайшее время начнется переоборудование парусно-парового судна «Дискавери» — его надо приспособить для плавания во льдах[1]. На юг пойдет группа исследователей, Вам известно об этом?

— Да, сэр Клементс.

— А помните вы, Кон, книги Джемса Росса об его антарктических плаваниях?

— Помню, хотя подробности, разумеется, забыл.

— Уверен, что очень скоро вы приметесь за детальные выписки из трудов Кука, Беллинсгаузена, а особенно Росса.

— Это для вас, сэр Клементс?

— Нет, выписки потребуются вам, друг мой.

— Мне?! Для чего же?

— Своевременно узнаете все… Но вы еще не высказали своего мнения об экспедиции «Дискавери», Кон.

— Замысел этот может вдохновить любого, в ком хотя бы тлеет искорка интереса к неведомому. Антарктика — поистине необъятное поле для научных изысканий. Как не позавидовать счастливцам, которые проникнут в загадочный мир, людям, несомненно достойным, избранным… Нелегко представить себе эту замерзшую страну, чуждую и враждебную человеку, во всей ее первобытной дикости и суровости…

Маркем не сводил глаз с лейтенанта. Куда девалась столь характерная для него сдержанность в разговоре, в манерах! Скотта точно подменили. Именно таким хотелось президенту видеть Кона. Он превосходно понимает цели экспедиции, существо дела. Губы Маркема чуть шевелились: «Правильно, мальчик, правильно!»

Офицер пылко продолжал:

— Наука прогрессирует, успехи техники поразительны. Нет сомнения, человечество подходит к великим открытиям. А колоссальные полярные области и поныне неведомы. Простите за неуклюжее сравнение: словно никто из хозяев давным-давно обжитого дома не удосужился подняться на чердак, спуститься и осмотреть подвалы, где, возможно, сокрыты бессчетные клады… Можно ли с этим мириться?

Президент хлопнул ладонью по столу:

— Верно, Кон! Не зная происходящего в какой-либо части земного шара, мы задерживаем общий прогресс науки. Но не забывайте: познание тайн природы дается в упорной, неустанной борьбе и тяжких лишениях, еще многие десятилетия будут сражаться исследователи со стихиями, охраняющими загадки неведомого, и на путях к открытиям падет не один герой, бесстрашный боец науки.

Оба умолкли. Вслед за мелодичным перезвоном часы пробили пять раз. В кабинет вошел Джеркинс, неся серебряный поднос с чаем и печеньем. Скотт заметил, что хозяин слегка побледнел, на лбу выступили капельки пота.

— Разговор утомил вас, я пойду, сэр.

— А я не отпущу, сэр! — Маркем достал из сюртука батистовый платок и вытер влажный лоб, повеяло тонким ароматом. — Мы не успели обсудить важнейшее, а мой Кон собирается улизнуть. Приказываю: сидеть смирно и слушать!

— Есть, капитан! — в тон ему ответил Скотт.

— А хотели бы вы видеть меня своим капитаном, в некотором роде начальником?

— Нужно ли спрашивать! Но, простите, это, к сожалению, исключено.

— Исключено?! Вы уверены, Кон?

Скотт развел руками. Казалось бы, это намек… Нет, вздор. Хотя что-то, видно, еще недоговорено…

Лейтенант не успел спросить Маркема — тот снова заговорил о готовящихся антарктических экспедициях:

— Убежден, что исследователи вернутся из высоких широт Юга с богатыми научными трофеями. Откроют и нанесут на карту новые земли и острова, заливы и бухты, горные хребты и вершины, могучие глетчеры, отдельные участки побережья. Проведут ценные наблюдения животного и растительного мира некоторых приморских районов, разведают климат посещенных мест. Но ученые всех пяти экспедиций проникнут лишь в немногие уголки огромного континента, на котором уместились бы Соединенные Штаты и большая часть Австралии. Все же остальное еще долго будет скрыто завесой тайны.

— А какие перспективы у исследователей «Дискавери»?

— Их задачи шире, чем у остальных экспедиций, — ответил президент. — В нашей программе — зимовка за 77-й параллелью, в самом глубинном районе Антарктиды, который когда-либо был достигнут людьми, и — что представляет особый интерес — поход к Южному полюсу… Послушайте, Кон, разум приучил вас смотреть на вещи реалистически, и, полагаю, вы уловили, что я сказал о походе к полюсу, а не о достижении его. Разница существенная!..

Офицер слушал очень внимательно и сразу понял, что Маркем не оговорился. Но почему президент открыто высказывает сомнение, когда пресса заверяет, что полюс будет завоеван экспедицией «Дискавери»?

— Скажите, сэр Клементс, вы верите, что в наше время можно достигнуть Южного полюса?

— Смельчаки, которые двинутся к центру Антарктиды, конечно, сделают все, чтобы пройти до самой отдаленной точки. Но ведь дорога неведома, ездовые собаки впервые будут испытаны на ледниках, препятствия, ожидающие путешественников, также неизвестны. Надо готовиться к худшему, к самым серьезным опасностям, и я не могу скрывать своей тревоги от вас, Кон, в первую очередь от вас!

— Почему же именно от меня? — с волнением в голосе спросил лейтенант.

— Неужели еще не догадались?! На «Дискавери» пойдете вы!

Роберт Скотт привстал. Растерянно молчал, не зная, что ответить. Так неожиданно сбывается желанное?..

А президент неторопливо договорил:

— Твердо верю, что мой младший друг Кон согласится возглавить экспедицию, стать ее начальником. Жду вашего согласия. Решайтесь!

Скотт приблизился к президенту.

— Сэр, вы понимаете, что происходит в моей душе. Радость… Благодарность без меры… Но смогу ли?.. Под моим начальством будут люди с богатым жизненным опытом… Счастлив сознанием, что выбор пал на меня, рядового лейтенанта флота, но, право, я не могу…

— А я не могу и не хочу слышать лепет самоуничижения! — перебил Маркем. — Доверьтесь моему знанию человеческих характеров и выслушайте мнение о себе. Другому я не сказал бы того, что выражу вам без опаски. Вас не испортит похвала, вы из тех, кого доброе слово только воодушевляет… Умение руководить людьми, сильная воля, высокая требовательность к себе, чувство долга, справедливость, храбрость и самоотверженность — вот качества Роберта Фалькона Скотта! Мало вам этого?.. Знаю, знаю, сейчас вы скажете, что я преувеличил ваши достоинства, сошлетесь на свой возраст. Но ведь вы уже не так молоды, Кон!

— Скоро будет тридцать два года.

— Самое время браться за большое и серьезное дело… Да сядьте же, наконец, начальник антарктической экспедиции! И запоминайте. Я не допущу, чтобы вам кого-либо навязывали, вы сами подберете помощников, персонал «Дискавери». Лучшее современное оборудование заказано. У экспедиции будет все необходимое для дальнего плавания, продолжительной зимовки у южного побережья моря Росса и плодотворной научной работы. Судно должно уйти из Англии не позднее июля 1901 года — в вашем распоряжении добрых пятнадцать месяцев. В октябре или ноябре 1902 года, с приближением антарктического лета, вы с двумя-тремя товарищами двинетесь к Южному полюсу. Путь отряда пройдет через области, не виденные ни одним человеком, вы будете их первооткрывателем!

Президент встал, прошелся по кабинету, остановился перед Скоттом.

— Верю, дорогой Кон, что ваш трезвый ум возьмет верх над любым искушением и не позволит зарваться. В пути к полюсу при малейшем сомнении немедленно возвращайтесь. Если отряд проложит хотя бы первые сотни миль огромного и опасного пути, это уже победа! Знаю, вы не уроните честь нации и обогатите науку.

Скотт крепко пожал руку Маркема. А воображение уже перенесло лейтенанта на берега моря Росса. Ученый, вернувшийся в кресло, с усталой улыбкой наблюдал за Коном.

— Все же жаль, сэр Клементс, что экспедиция «Дискавери» не началась тремя годами раньше — ведь тогда мы были бы первыми зимовщиками ледникового континента…

Нетерпеливым жестом Маркем остановил офицера.

— Опять этот приоритет! Да, норвежец Борхгревинк опередил всех. Но научные исследования — не велосипедные гонки и не состязания конькобежцев, где успех определяется первенством у финиша. Допустите невероятное: в Антарктике одновременно оказалось двадцать, даже сорок экспедиций многих стран — и, заверяю вас, что каждый из их участников нашел бы там важное для науки и увлекательное занятие, причем не на годы, а на десятилетия. Не вы ли, Кон, сравнивали этот континент с бездонным колодцем, из которого только и черпай наблюдения. Какое же, спрашивается, значение придаете вы тому, что первое человеческое жилье на земле Антарктиды создал норвежский натуралист, а не англичанин, француз, русский либо немец? Я не противник соревнования исследователей различных наций, больше того, считаю это полезным для научного прогресса. Но, согласитесь, существо дела не изменится от того, что первая зимовка основана Борхгревинком, а вторая Скоттом или наоборот. Кстати, вам предстоит зимовать в сотнях миль южнее, да и задачи «Дискавери», как я уже говорил, неизмеримо обширнее, сложнее. Результаты научных работ, их полезность — вот единственный критерий!

— Без ложного стыда признаю свою неправоту.

— Люблю вас, Кон, за это!.. Между прочим, я забыл напомнить, что с Борхгревинком зимовало несколько англичан, да и организовать экспедицию ему помогли наши соотечественники, хотя, по правде, довольно долго водили норвежца за нос. Надеюсь, поработала она неплохо.

— Вы говорите в прошедшем времени: зимовало, поработала. Разве экспедиция уже вернулась?

— Еще и суток не прошло, — ответил Маркем, вытаскивая из бювара записку. — Это прислал мне сегодня секретарь нашего Географического общества.

Роберт Скотт прочитал: «Корреспондент агентства Рейтер передает, что в ночь на 2 апреля берлинский телеграф принял депешу из Новой Зеландии: „Цель экспедиции достигнута. Определено местонахождение Магнитного полюса. На санках проникли до 78°50′ южной широты. Борхгревинк“». Лейтенант вернул записку.

— Крайне интересно! Вероятно, скоро узнаем подробности?

— Кое-что сейчас расскажу, ведь вы тогда находились в плавании и вам, естественно, очень мало известна история Борхгревинка, а знать-то о ней начальнику экспедиции «Дискавери» необходимо…

Норвежское промысловое судно «Антарктик», вышедшее в конце 1894 года из Австралии, двигалось к югу, отыскивая районы, богатые китом. Был среди промышленников человек, которого меньше всего интересовала добыча, — Карстен Эгеберг Борхгревинк, молодой натуралист. Месяцами осаждал он судовладельца, добиваясь разрешения пойти в южные моря для научных наблюдений. Наконец хозяин приказал зачислить натуралиста рядовым матросом, предупредив, что работать тому придется как всем.

Одолев широкую полосу дрейфующих льдов, судно вошло в море Росса. 16 января 1895 года норвежцы завидели побережье шестого континента — Землю Виктории, мыс Адэр. Только участники экспедиции Джемса Росса в 1841 году пробились в этот загадочный мир. Великим счастьем было бы для Борхгревинка очутиться там. Не один день провел он в размышлениях, надежды сменялись отчаянием… Семьдесят пять лет минуло после достижения русскими моряками Южного континента. Бывало, зверобои высаживались на островах высоких широт, но на материк, на твердь самой Антарктиды, еще не ступала нога человека. А ведь это возможно!

Пройдя за 74-ю параллель и не обнаружив китов, капитан Кристенсен вел судно обратным курсом — к северу. Борхгревинк выложил ему свои замыслы: высадка на мысе Адэр займет лишь несколько часов, а какая заслуга перед наукой, перед человечеством! И они будут первыми!.. Заинтересованный неожиданным предложением матроса-ученого, капитан дал согласие.

24 января после полуночи «Антарктик» подошел к мысу Адэр. Кристенсен, Борхгревинк и четверо матросов направились на шлюпке к берегу. До него оставалось три-четыре метра, когда возбужденный натуралист не выдержал и прыгнул в воду. Еще несколько шагов… Земля Виктории! Побережье Антарктиды, и на нем, не помня себя от восторга, стоит Карстен Борхгревинк!..

Моряки собирают образцы бедной флоры — мхи, лишайники, суют в мешок куски горных пород; ученые, несомненно, будут обрадованы этими трофеями. К сожалению, капитан торопит, надо расстаться с загадочным материком, но молодой исследователь уже твердо решил: он вернется сюда — надолго, с научной экспедицией.

Осенью того же, 1895 года мало кому известный норвежский натуралист, матрос промыслового судна выступает перед участниками VI Международного географического конгресса в Лондоне, и ученые с увлечением слушают речь первого человека, ступившего на землю ледникового материка… Ему выпала честь подтвердить открытия прежних путешественников, а теперь он стремится облегчить задачу будущих. На мысе Адэр можно построить убежище. Борхгревинк выражает надежду, что конгресс поддержит идею организации зимовки в Антарктиде…

— Тогда-то я и познакомился с этим молодым человеком, — рассказал Маркем. — Незаурядная личность! Почти три года боролся он с равнодушием. У научных обществ богатейших стран Европы, как и всегда, не нашлось средств на экспедицию. Начались обычные у нас длительные и тягостные сборы пожертвований. Только в феврале 1899 года парусно-паровое судно «Южный Крест» подошло к Адэру. Там и высадились десять зимовщиков: норвежцы, англичане, два финна, новозеландец. Построили бревенчатый дом, стены обили картоном и тюленьими шкурами. Соорудили шалаши для научных наблюдений… А о зимовке в южнополярную ночь нам поведает сам Карстен Борхгревинк. Судя по его телеграмме, можно ожидать, что знания наши об Антарктиде пополнятся… Вот еще что, Кон: попытайтесь завербовать на «Дискавери» кого-либо из зимовщиков мыса Адэр, это полезно.

— Еще бы, человек с опытом! Превосходный совет, сэр Клементс!

— На мой взгляд, тоже, — шутливо заметил Маркем, вставая и вглядываясь в потемневший циферблат часов. — А сейчас — все наверх! Нас ждут к обеду.

Роберт Скотт не заметил, как пролетели полтора часа. Он был в ударе: развлекал дам смешными приключениями в далеких странах, подтрунивал над мисс Фебой, которую помнил крошкой, говорил о музыкальности бразильских негров, пристрастии южноамериканских индейцев к живописи.

После обеда мужчины вернулись в кабинет. Порывшись в шкафу, Маркем извлек цилиндрический футляр и положил его на стол. Оба снова уселись.

— Вы держались достойно, Кон, не заставили долго уговаривать себя и почти без колебаний приняли почетное и опасное предложение. Почетное и опасное, — раздельно повторил президент. — Нам предстоит встречаться часто, надо обсудить многое. Персонал Географического общества будет знать, что ваши поручения равносильны моим. Понятно, эта библиотека в вашем распоряжении, а кабинетом можете располагать, как своим, вы только порадуете меня.

— Сэр Клементс, нужны ли слова…

— Не продолжайте! Понимаю и чувствую. Далее. Переговоры с вашим высоким начальством о прикомандировании офицеров к «Дискавери» беру на себя, составьте список с указанием сроков. Напоминаю совет: заняться кропотливым изучением книг предшественников — Кука, Беллинсгаузена, француза Дюмон-Дюрвиля, американца Уилкса, а особенно, повторяю, Джемса Росса.

— Возьмусь завтра же.

— И правильно сделаете, Кон. Вам известно, что в прошлом году из южнополярных морей вернулось судно «Бельжика» с экспедицией лейтенанта Жерлаша, но серьезного отчета о ней все еще нет. Людям достались тяжелые беды: в море, где русские открыли остров Петра и Землю Александра, льды зажали «Бельжику», и экспедиция больше года провела далеко за полярным кругом, окруженная белыми полями и айсбергами. Это была первая зимовка судна в Антарктике, к тому же вынужденная. Свирепствовала цинга, начались душевные заболевания, умер один из офицеров. Есть сведения, что экспедицию выручил первый штурман, молодой норвежец, некий… Гудмундсен… Нет! Расмуссен?.. Память подводит…

Маркем перелистал толстую тетрадь.

— Нашел — Амундсен! Руал Амундсен.

— Где же я встречал это имя? — задумчиво сказал Скотт.

— В газетах, о «Бельжике» писали. Опыт этой печальной зимовки поучителен. Я скажу, чтобы вам прислали вырезки из прессы, однако отнеситесь к ним критически.

Скотт признательно склонил голову, он восторгался предупредительностью и вниманием президента.

— Морские архивы доступны вам, используйте и эту возможность, поворошите прошлое… Пожалуй, за отличное поведение вы заслуживаете сувенира, Кон, но на этот раз удовольствуйтесь своего рода учебным пособием, историческим. Стряпчий Хилд, знающий о моем увлечении античными рукописями, за сходную цену купил у пирейского лавочника папирус. Я сомневался в его подлинности.

— Неужели бывают и фальшивые? — удивился лейтенант.

— Санкта симплицитас! Святая простота! Вы разве не слыхали, что в Италии, Греции, а за последнее время и в Северной Америке расплодилось множество мошенников, возникла, можно сказать, целая отрасль жульнической индустрии?! Там состряпают любые антики: светильник фараона Тутанхамона, интимное письмо царицы Савской к царю Соломону, доспехи Александра Македонского, цитру Нерона, а о статуях цезарских времен и говорить нечего!.. Однако специалисты заверяют: папирус, привезенный Хилдом, подлинный, записи на нем относятся ко второму веку нашей эры. Содержание не отличается новизной, но все же представляет интерес. Словом, сейчас вы получите английский перевод… Вы недоумеваете: зачем старый чудак предлагает вам читать античные записи? Не торопитесь с домыслами, друг мой.

— Я не вполне понимаю, сэр Клементс.

— О, не вполне? Берите перевод, завтра жду вас в три часа пополудни, — сказал президент, вручая офицеру листки, вынутые из цилиндрического кожаного футляра.

С ликующей душой Роберт Скотт шел по тихой улице Лондона. Можно ли было мечтать о большем счастье! Он подберет надежных спутников, верных товарищей, неустрашимых исследователей. Лучшие из лучших пойдут с ним к Южному полюсу — двое или трое, как подсказал Маркем. Да, они двинутся никем не виденным, никем не хоженым путем.

«Мужество и осторожность!» — не раз напоминал сэр Клементс. Так и будет!..

Скотт зашел в ресторан, уселся в уголке, заказал немного бренди и развернул сложенные вчетверо листы английского перевода античных записей.

«Бессмертные боги благожелательны ко мне, эллину Менандру, сыну афинского торговца Эсхила, да будет долгой добрая память о нем! С малых лет слушал я сказания эллинских и чужестранных купцов о неведомых народах. А став постарше, задался мыслью узнать, как устроена Земля. На деньги, оставленные отцом, я скупаю трактаты философов, ищу в них драгоценные плоды древа познания. Без изучения природы нельзя понять происходящее на Земле. Внимая возвышенным мыслям скромных мудрецов, наслаждаюсь подобно истомленному жаждой путнику, припавшему к чистому источнику.

Старики Анаргир и Амелий, истинные ученые мужи, прозябают в нужде и безвестности. Захотелось им снова побывать в городе Александра Великого, где жили юными. С радостью дал я учителям моим три кошеля: один с драхмами, два с динариями. Просил Анаргира и Амелия узнавать у сведущих людей, правда ли, что далеко на юге лежит обширная плодородная земля. Все мои мысли о ней. Говорил некий восточный купец, будто живут там люди без злобы, жестокосердия, без кровавых войн, в довольстве и счастье. Верно ли, не знаю…»

Лейтенант выпил рюмочку бренди. В чем же все-таки дело? Ведь не случайно дал ему сэр Клементс этот перевод!..

«Вернулись Анаргир и Амелий. Пришли в запыленных белых плащах и потрепанных сандалиях. Анаргир говорил, что мои щедроты сделали путешествие даже более удобным, чем в годы их молодости, Александрия же прекрасна, как невеста на брачном пиру. Повидали они чужестранных торговцев, корабельщиков, погонщиков верблюжьих караванов. Араб-мореход, за старостью удалившийся на покой, поведал старикам: эллин Клавдий Птолемей, александрийский ученый муж, рисует чертежи разных частей Земли, и есть у него большое изображение всей нашей планеты[2]. Пошли они к Птолемею, просили дать им это изображение. Клавдий Птолемей приказал вольноотпущенному рабу перенести чертеж на папирус. Анаргир и Амелий привезли его и отдали мне. Все изведанные людьми земли, также и малоизвестные показаны на папирусе. Отыскал я хранимую богами Элладу. К югу от моря нашего нарисованы иноземные берега, небольшой остров Африка, омываемая морем Индийским Аравия, а еще дальше на юг — полуденная Земля. Протянулась она широко с запада на восток, благодатная страна. Три века толкуют ученые мужи — и афинские, и александрийские, — что планета наша шарообразна. А потому, говорят, должна быть далеко на юге обширная Земля — для равновесия с большими странами полночными. Анаргир и Амелий спрашивали о ней у многих, но никто той Земли не видал, неведома она…»

Роберт Скотт поднял глаза. Есть связь античного папируса с Антарктидой! Несомненно, афинянин Менандр писал именно о ней, этой Terra australis incognita[3]…

Начальник экспедиции «Дискавери» быстро дочитал перевод:

«Старики верят, что Земля южная заселена. Амелий говорил: священным книгам индийцев несколько тысячелетий, и там написано, что в полночных странах месяцы незаходящего солнца сменяются столькими же месяцами мрака, и у персов священная книга рассказывает о райской стране, на которую злые и завистливые боги напустили холод и снег. А наш Гомер писал о народе, живущем в стране туманов, около моря, в безотрадной и бесконечной ночи; длителен и день в той стране — возвращающийся вечером пастух встречает утреннюю зарю. Есть люди в полночных странах, должны быть и на Земле южной. Но я не знаю, существует ли она. Откроют мне истину всеведущие боги и когда, тоже не знаю. Один Клавдий Птолемей может сказать о Земле южной…»

Складывая листы, Скотт вздохнул. Ни искателю истины Менандру, ни его правнукам не довелось проникнуть в тайну. Народились и ушли десятки поколений, пока люди, спустя почти два тысячелетия, впервые увидели берега загадочного Южного материка. Было это восемьдесят лет назад. Но и поныне шестой континент — неведомая страна. Мы знаем, что Антарктида есть, однако наши представления о ней немного отличаются от времен, когда Птолемей рисовал на карте Южную землю, повинуясь исключительно своему воображению. Справедливо говорят, что завеса, скрывающая тайны шестой части света, лишь чуть приподнята. Теперь подошла очередь «Дискавери».

Да, экспедиция пробьется в замерзший мир, проложит путь к сердцу Антарктиды — Южному полюсу, поднимет завесу выше!

В ЗАМЕРЗШИЙ МИР

НОЙ спадал медленно. Экспедиция пересекла экватор и приближалась к Южному тропику. Принимая вахту у Эрнста Шеклтона, четвертого штурмана «Дискавери», лейтенант Барни уныло оглядел пылающий горизонт и расстегнул китель.

— Ну и жарища!.. Вы бывали в этих широтах, Шеклтон?

Младший лейтенант военного флота, служивший последние годы на торговом пароходе, сделал пометку в судовом журнале и повернулся к располневшему штурману:

— Приходилось, Барни. Помнится, тоже в октябре мы шли из Кейптауна к берегам Австралии, но тогда не страдали от зноя, зато штормило немилосердно. Досадно, что нельзя идти под парусами. За эти две недели штиля топки пожрали массу угля. Хороший ветерок не помешал бы…

Барни запыхтел, вытирая вспотевшее лицо.

— Кажется, меня самого пихнули в топку.

Шеклтон скрыл ироническую улыбку.

— В море вы очень поправились, лейтенант, пожалуй, даже чересчур. Почему бы вам не заняться гимнастикой, как Армитедж и Ройдс? До завтрака они успевают изрядно помахать гирями.

— Думаете, я не понимаю, что там, куда мы идем, толщина ни к чему…

— Большой живот вообще не украшение, а в Антарктике лишний жир даже опасен.

— Вы правы, Шеклтон, — раздался позади знакомый голос, и в рубку вошел Роберт Фалькон Скотт.

Офицеры вытянулись и официальным тоном, в котором начальник экспедиции уловил оттенок подобострастия, приветствовали его. Скотт кивнул, подавляя внутреннюю досаду. Кое-кому из его спутников изменяет чувство меры, либо, что еще хуже, они сознательно держатся так. Надо будет при случае заметить об этом Барни и особенно Шеклтону. Предстоят долгие месяцы зимовки, обширные исследовательские труды, поход к полюсу, и строжайшую дисциплину необходимо сочетать с товариществом, безусловное исполнение приказов — с дружелюбием, взаимопомощью, доброжелательством. Подобострастие, а тем более преднамеренное угодничество — нетерпимы.

Помедлив, Скотт обратился к младшему лейтенанту и повторил:

— Вы правы, Шеклтон. Размеренная и сытая жизнь на корабле способствует вредной полноте. Наш друг доктор Эдвард Уилсон мог бы поделиться соображениями на этот счет и дать полезные советы.

— Я только что рекомендовал Барни взять пример с лейтенантов Армитеджа и Ройдса, — подхватил четвертый штурман.

— Всем нам, а в частности лично вам, Шеклтон, не повредили бы физические упражнения, — сказал Скотт. — Для человека двадцати восьми лет полнота весьма нежелательна, а склонность к ней у вас есть.

— Благодарю за указание, сэр.

Начальник слушал рассеянно. Он провожал глазами летающую рыбу. Выскочив из воды, узкая серебристая полоска неслась по воздуху рядом с судном и вдруг нырнула дугой обратно в глубь Индийского океана.

— Не устаешь любоваться изяществом и стремительностью этих существ, — сказал Скотт.

— Прекрасные создания! — согласился младший лейтенант.

Вернувшись в свою каюту, начальник экспедиции присел к небольшому столику и опечалился. Не хватает ему понимания характеров, умения разбираться в душевных лабиринтах. В одном человеке могут уживаться самые противоречивые свойства. Взять Эрнста Генри Шеклтона, с которым он сблизился за минувшие месяцы, — энергичного, умного, пытливого ко всяким новинкам, безусловно мужественного. Но есть у штурмана и настораживающие черты. Предполагая в нем надежного друга, в то же время испытываешь неуверенность: так ли это, прочно ли? Что же лучше: сомневаться или доверять? Конечно последнее! Доверие поднимает даже дурного человека, сомнение может озлобить его, а хорошего — оскорбить. Надо всегда слушать голос своей совести, быть справедливым, верным товарищем, в работе — требовательным, доброжелательно придирчивым… А в обществе Шеклтона ему приятно, не хотелось бы лишиться этой дружбы… Впрочем, время научит правильному суждению о людских «внутренних переплетах», как выразился однажды Маркем.

Сэр Клементс! Невозможно без глубокой благодарности думать о нем. Все свои обещания президент исполнил. Лабораториям и научному оборудованию «Дискавери» позавидовала бы любая экспедиция. Тактичный, ненавязчивый, осмотрительный, президент был замечательным советчиком. Это он рекомендовал пригласить в экспедицию гидробиолога Ходгсона, геологов Феррара и исследователя Земли Франца-Иосифа Кётлитца. А кто сказал, что Эдвард Уилсон на редкость обаятельный человек? Все тот же Маркем! И действительно, доктор биологии — ценнейшая находка. Умный врач, даровитый художник и чертежник, Уилсон уже расположил к себе всех. Он ровесник Шеклтона, такой же средний интеллигентный труженик, но насколько сердечнее, проще, бесхитростнее штурмана! У Эдварда Уилсона никогда не заметишь даже тени подобострастия, и вовсе не потому, что доктор гражданский человек. В обращении с людьми, независимо от их положения, у него всегда одинаковый тон — товарищеский, преисполненный уважения. Только такая атмосфера и желательна на «Дискавери»…

В дверь постучали.

— Входите, Шеклтон.

— Вот и ошиблись! — послышался мягкий голос доктора.

— Вам я неизменно рад, Уилсон. Сейчас, вероятно, появится и штурман.

Много вечеров провел доктор наедине со Скоттом, а нередко и вместе с Шеклтоном — втроем. Встречи затягивались до полночи, казалось, уже переговорили обо всем, но, расходясь, они вспоминали, что темы бесед далеко не исчерпаны. Различные по характеру, Уилсон и Шеклтон быстро сошлись; доктор симпатизировал штурману, а тот не оставался в долгу. Скотт был доволен.

В маленькой каюте начальника экспедиции с трудом устроился бы четвертый человек, но трое располагались даже с удобствами, у каждого было излюбленное место. Усевшись против Скотта, доктор положил перед собою тетрадь.

— Могу сказать, я на праведном пути: следуя разумному совету, внимательно перечитал труды некоторых путешественников. Многотомное издание Джемса Кука осилил еще в конце сентября, а на прошлой неделе — книгу Беллинсгаузена. Штудировал с карандашом в руках и этой тетрадью…

Стук в дверь прервал доктора.

— Вы пришли вовремя, Шеклтон, садитесь… Продолжайте, Уилсон.

— Делая выписки, я старался осмыслить и обобщить прочитанное. Не претендуя на почетный титул знатока плаваний Кука и Беллинсгаузена в южных морях, я, тем не менее, решился бы кое-что рассказать. Вот люди! Не побоялись пробиться на парусниках в царство льдов и штормов!.. У меня возникли некоторые сомнения, с ними я и пришел.

— Выкладывайте все, — предложил Скотт.

— Помните, вы рассказывали о записях афинянина Менандра? Меня, биолога, далекого от этой темы, крайне поразило, что гипотеза о Южной неведомой земле существовала две тысячи лет, причем никто не мог ни подтвердить, ни опровергнуть предположение античных ученых. Джемс Кук первый проник в высокие широты Юга. Его парусники трижды пересекли полярный круг и обогнули Антарктиду. Однако берегов шестого континента Кук и его спутники не усмотрели. Вернувшись домой, он написал большую книгу. В ней не раз подчеркнуто: если Южный материк и существует, он расположен где-то очень далеко, в районах, недоступных для плавания, быть может, у самого полюса, а потому всякие попытки достижения неведомой земли бессмысленны и опасны. Именно это многократное и, я бы сказал, страстное подчеркивание заставляет думать: был ли вполне искренен великий мореплаватель, не желал ли он убедить соперников — в первую очередь французов — в абсолютной безнадежности поисков гипотетической страны на крайнем Юге? У меня сложилось впечатление, что сам Кук, возможно, и не был убежден в бесполезности таких попыток.

Тонко очерченное лицо начальника экспедиции отразило глубокое раздумье, взгляд серых глаз скользнул по карте южного полушария, висевшей над койкой.

— Особый тон утверждений Кука привлек и мое внимание, — сказал Скотт. — Он будто хотел подавить своим авторитетом ученых, веривших в существование и доступность Южного материка.

— Кстати, это ему удалось, — вставил Шеклтон. — Картографы целиком согласились с мнением знаменитого мореплавателя: взамен огромного бесформенного массива суши, окружающего Южный полюс, на картах появилось обширное пятно океана.

— Но все же, — продолжал Скотт, — я не допускаю, чтобы Кук преднамеренно вводил в заблуждение и своих современников, и потомков. Если предположить заведомый обман, в архивах, конечно, сохранились бы какие-то секретные документы, и спустя десятилетия, а уже после похода русских наверняка — даже из соображений приоритета — сведения об этом были бы опубликованы.

— Резонно! — воскликнул Шеклтон. — А какие еще сомнения одолевают вас, доктор?

Уилсон встал, склонился над койкой Скотта и уперся пальцем в карту Антарктики.

— 16 января 1820 года, через сорок пять лет после возвращения Кука, сюда подошли русские парусники «Восток» и «Мирный». Беллинсгаузен записал в дневнике, что его экспедиция достигла широты 69°25′, перед моряками простиралось ледяное поле, усеянное огромными буграми. Над кораблями летали буревестники и другие птицы, слышались крики пингвинов. Участники похода были убеждены, что бугристые льды и есть окраина Южного материка. В ближайшие недели русские еще дважды приближались к его берегам. Огибая континент, они пробились в огромную область, которую справедливо было бы назвать морем Беллинсгаузена, и открыли земли за полярным кругом, пересеченным ими в шестой раз. Что же удержало начальника русской экспедиции от прямого заявления о достижении им Антарктиды?

— Действительно, почему он перескромничал? — живо реагировал Шеклтон. — На его месте я сразу бы возвестил миру о своем открытии!

— В этом я ничуть не сомневаюсь. — Скотт многозначительно посмотрел прямо в глаза штурману. — Дело не только в скромности, о которой вы упомянули, Шеклтон. Добросовестный, честный, требовательный исследователь, каким мне и рисуется Беллинсгаузен, обязан многократно проверить точность своих наблюдений, а этой возможности у него не было. Вот что, по моему твердому убеждению, удерживало русского мореплавателя от безоговорочного заявления об открытии материка.

— Что же вы молчите, а не возглашаете и на этот раз «резонно»? — с добродушной усмешкой обратился доктор к штурману.

Тот казался сконфуженным. Скотт немедленно переменил тему:

— Расскажите, Шеклтон, почему из всех последователей Кука и Беллинсгаузена вы ставите на первое место Джемса Росса?

— Его изумительная храбрость и настойчивость известны вам, конечно, куда лучше, чем мне. Я напомню лишь о парусниках Росса, этих коробках по современным представлениям. Правда, на них были маломощные паровые машины, но ими не пользовались. Только под парусами лавировали суда Росса среди многолетнего пакового льда, вступить в который прежние мореплаватели считали верной гибелью. Только под парусами корабли эти проскальзывали между скопищами айсбергов. Наконец, наш соотечественник открыл Великий ледяной барьер, прошел вдоль него и даже отважился приблизиться к гиганту… Сэра Джемса отличала и удивительная объективность…

Штурман перелистал тетрадь.

— Вот что писал Росс: «Открытие наиболее южного из известных материков было доблестно завоевано бесстрашным Беллинсгаузеном, и это завоевание более двадцати лет оставалось за русскими…» Никто же не принуждал сэра Джемса напоминать об успехе русских! Разве не поразительная объективность?

— Не вижу в этом ничего выдающегося, Шеклтон, — возразил Скотт. — Так обязан поступать всякий джентльмен, оценивая достойных современников и предшественников. Вы не упомянули о подлинном подвиге Росса, крайне важном для нас и будущих исследователей. Ведь именно он шестьдесят лет назад обнаружил область, откуда идет кратчайший путь к Южному полюсу.

— Я бы добавил — кратчайший, но не очень короткий: как никак восемьсот миль в один конец, — заметил доктор.

— Больше полвека прошло, пока люди осмелились проникнуть за крайние южные пределы, достигнутые Россом, — напомнил Скотт.

— Это заслуга Борхгревинка? — осведомился Уилсон.

— Львиную долю я бы отдал капитану «Южного Креста» Иенсену… Помните, я рассказывал о совете сэра Маркема пригласить в нашу экспедицию кого-либо из спутников Борхгревинка? Надеюсь, это осуществится, хотя твердого согласия я не получил. В Новой Зеландии нас поджидает физик Луи Берначчи, зимовавший на мысе Адэр.

— Молодчина! — воскликнул доктор. — Две зимовки в Антарктиде с небольшим интервалом — это смело.

Уилсон посмотрел на карту. Тонкая линия, тянущаяся к югу, обрывалась на востоке Индийского океана. Ежедневно после полудня Скотт обмакивал чертежное перо в баночку с тушью и удлинял эту линию на пройденное за сутки расстояние.

— До места теперь близко, — заметил доктор. — Впрочем, извините за обмолвку: ведь «место» будет не в Новой Зеландии, а на зимовке, где-то возле барьера. Не так ли?

— Мы много раз говорили, что все зависит от условий, пока что неведомых, — ответил Скотт. — Хорошо бы построить дом на побережье материка, немного западнее барьера, а если не удастся, то вблизи вулканов, открытых Россом.

Доктор заговорил о почте, ожидающей экспедицию в Новой Зеландии. За месяцы плавания «Дискавери» быстроходные лайнеры успели совершить не один рейс из Европы. Приятно будет получить весточки от близких… Шеклтон напомнил о новом изобретении — беспроволочном телеграфе. Штурман прочел журнальную заметку об успешном опыте передачи сообщений с борта русского ледокола на берег. Если бы это новшество привилось! Возможно, наступит время, когда исследователи Антарктики, вооруженные такими аппаратами, будут обмениваться депешами на расстоянии. Что думает об этом начальник?

— Кто станет возражать против технического и культурного прогресса! — сказал Скотт. — Думаю же я вот о чем: скоро полночь, а Шеклтону в шесть утра заступать на вахту.

МУЖЕСТВО И ОСТОРОЖНОСТЬ

НГЛИЧАНЕ знали, что они первыми из всех пяти экспедиций проникнут в южнополярные моря. По существу Роберту Скотту было безразлично, какая из них окажется раньше у своей цели; его интересовало другое. В пути к Новой Зеландии он напоминал спутникам: до постройки зимовки необходимо побывать на мысе Адэр, осмотреть, где это представится возможным, побережье Земли Виктории, пройти вдоль Великого барьера, разведать районы к западу и востоку от него; неизвестно, сколько времени отнимет паковый пояс. У Росса на одоление этой преграды ушло лишь четверо суток, «Антарктик» и «Южный Крест» Борхгревинка прорвались через пак тоже без особого труда, но нет гарантий, что и в этом году условия будут благоприятными. Возможно, обстановка сложится куда хуже. Полезно вспомнить плавания Кука и Беллинсгаузена, когда дрейфующие льды неприступной стеной вставали на пути кораблей, стремившихся к югу. Ясно, что «Дискавери» со своей паровой машиной не чета былым парусникам, и все же надо подготовиться к упорной борьбе.

— Повторяю, дорог каждый день, каждый час, — сказал Роберт Скотт, обращаясь к офицерам, собравшимся в рубке судна. — Нам надо возможно раньше оставить последнюю обжитую страну Юга.

Лейтенанты Армитедж, Ройдс, Барни и четвертый штурман Шеклтон поклонились. Задача ясна, начальник может положиться на них, все будет сделано, чтобы ускорить погрузку в Новой Зеландии.

— Этого я и хочу… Пожалуйста, Армитедж, когда покажется берег, пошлите за мной вахтенного матроса.

— Есть, сэр!

Через иллюминатор в каюту врывался свежий бриз. Скотт отдернул занавески. На карте начальник экспедиции довел линию пути «Дискавери» почти к самому побережью Новой Зеландии. Такой эта линия и останется. Вскоре появится другая — она пройдет на далекий юг, пересечет паковый пояс, устремится через море Росса к Великому барьеру… А нелегко быть преемником знаменитого исследователя. Не в том дело, что капитан Росс был на семь-восемь лет старше его, Скотта, когда решился штурмовать высокие широты Юга. Сэр Джемс накопил огромный опыт.

Многие годы Росс отдал изучению Арктики, куда впервые попал восемнадцатилетним юношей. Он плавал в Баффиновом заливе, пытался достигнуть Северного полюса со стороны Шпицбергена, в течение восьми лет искал морской путь между Атлантикой и Тихим океаном вдоль арктического побережья Канады и Аляски. Четыре раза зимовал он в американском Заполярье, открыл место Северного магнитного полюса.

Для южнополярной экспедиции Росса британское адмиралтейство предоставило корабли с весьма устрашающими названиями — «Эребус» и «Террор»[4]. На них ушло более 130 моряков-волонтеров. В начале 1841 года парусники вступили в дрейфующие льды. За полярным кругом уже не видно было открытого моря. Корабли пробивались сквозь гущу льдов, получая ощутительные удары. Паковый пояс, неведомой ширины и протяженности, преграждал путь к югу. Джемс Росс вступил в битву с неизвестным. На пятый день 140-мильная полоса пака осталась за кормой судов, они вступили в море, свободное от белых полей… Берег! Открылась окраина шестой части света. Землей Виктории назвал эту область Росс. Ясно обрисовались контуры хребта Адмиралтейства, могучие вершины, не уступающие многим альпийским, скалистые пики, крутые темные склоны. Горные цепи поднимаются до 3000 метров и простираются к югу. Самой высокой вершине Росс дает имя покровителя экспедиции Эдварда Сабина, а гористый выступ побережья помечает на карте мысом Адэр, увековечив своего личного друга.

Сотни миль пройдены за полярным кругом, но на пути уже не попадаются сплошные белые поля. Зато все чаще проплывают массивные айсберги, оторвавшиеся от какого-то ледника. На материке горные цепи тянутся к югу. Конусообразная вершина Мельбурн кажется Россу прекраснее всех снежных великанов. Его карта пополняется обозначениями трех небольших островов.

У 77-й параллели выплыла огромная вершина, за ней — другая, поменьше; над первой горой вздымается дымовой столб с языками пламени. Это вулканы: действующий Эребус, высотой 4023 метра, и потухший Террор — 3277 метров. Парусники медленно идут дальше к югу. И тут перед мореплавателями появляется невиданное, поражающее своей грандиозностью творение антарктической природы. С запада на восток отвесной белой стеной поднимаются колоссальные напластования льда, верхняя кромка вознеслась до 70 метров над морем. Великим ледяным барьером назвал начальник экспедиции эту могучую преграду, которую позднее именовали и шельфовым ледником Росса, и «плитой»[5].

Казалось, ледник-великан застыл в вечном оцепенении. Однако он живет, он движется! Столетия превратили слежавшийся и уплотненный снег в белые пласты.

С незримой для человеческого взора медлительностью миллиарды тонн льда сползают по склонам. От северной окраины откалываются и низвергаются в море части ледника — так рождаются плавучие горы, айсберги.

«Эребус» и «Террор», лавируя между белыми глыбами, шли к востоку вдоль нескончаемого барьера, и людям думалось, что вся эта громада находится на плаву, но местами как будто достигает дна. А что же скрывается за верхней кромкой колосса? Росс готов рискнуть и приблизиться к ледяной стене, но в ней нет ни одного углубления, выемки, склона, по которому можно взобраться наверх.

Капитан приказывает: составить несколько лаконичных записок об открытиях экспедиции и ежедневно бросать в море бутылки с засмоленным горлышком, содержащие эти отчеты. Полной уверенности в благополучном исходе плавания у Росса нет — всего можно ожидать в такой необычной стране! Если даже никто из экспедиции не уцелеет, быть может, зверобои с борта судна заметят плавающую бутылку, или волны когда-либо выбросят на обитаемый берег весточку путешественников, а там найдется свой Баркильфедро, откупорщик океанских бутылок…[6]

Уже пятые сутки движутся корабли Росса невдалеке от барьера, и вдруг моряки видят, что ровная белая лента круто поворачивает к югу, образуя подобие бухты. Теперь есть смысл рискнуть! Капитан ведет «Эребус» к тому месту, где стена заметно снижается, и вызывает Роберта Паркинса. Юнга взбирается на мачту, а десятки людей ожидают внизу: что-то высмотрит глазастый Боб? Молодой матрос спустился на палубу разочарованным: «Сэр, там белая и гладкая, как стол, равнина, никаких возвышенностей нет».

«Эребус» и «Террор» продолжают поход к востоку. Моряки снова наблюдают, как от Великого барьера с мощным гулом, напоминающим артиллерийскую канонаду, отрываются айсберги, ветры и течения уносят их на север…

Роберт Скотт вытащил из шкафа тетрадь и книгу в обветшалом переплете. Да, память не изменила ему: в Тихом и Индийском океанах плавучие горы проникают за тысячи миль от места своего рождения, вплоть до 35-й параллели, а в Атлантике морякам неоднократно попадались айсберги под 30-м, 28-м и даже 26° южной широты, в тропических областях. На пути ледяные горы разрушаются, тают… До чего же заинтересовали некогда юного Кона эти айсберги, о которых он прочел в библиотеке Маркема! А какие любопытные факты таятся в старых судовых журналах!.. В середине XIX века мореплаватели заметили айсберг, будто вылепленный из алебастра. Вершина этого ледяного острова поднималась до 90 метров. Полный день судно продвигалось мимо него, держась на почтительном расстоянии, и только после полуночи достигло окраины. Когда прибывшие в гавань моряки рассказали о необычайном гиганте, их высмеяли: «Басня!» Но на протяжении следующего десятилетия еще двадцать один корабль повстречал этот айсберг. А на исходе столетия мореплаватели видели плавучий белый остров, протянувшийся на 150 километров…[7] Вот уж подлинно редкие создания природы!..

Известно, что не менее пяти шестых айсберга скрыто под водой, лишь шестая часть возвышается над морем на десятки и, как утверждают иные очевидцы, даже на сотни метров. Разумеется, можно определить приблизительно объем подобного колосса, но попробуй вообразить его!.. А вскоре и сам он, и все его товарищи на «Дискавери» воочию увидят плавучие ледяные горы моря Росса.

Начальник экспедиции раскрыл книгу, снова вгляделся в портрет капитана Джемса Росса. Мужественное, худощавое, неулыбчивое лицо, плотно сжатые губы, профиль кондора, светлые вьющиеся волосы — таким показал полярного исследователя художник в середине минувшего века…

Послышались быстрые шаги за дверью, и Скотт, опережая стук, пригласил войти.

— На горизонте земля, начальник! — доложил вахтенный матрос, не скрывая радости.

В Новой Зеландии экспедицию встречали, на берегу собралась толпа. Представители администрации, родственники и друзья путешественников поднялись на судно. Молодой незнакомец представился Скотту:

— Луи Берначчи, физик. Я получил вашу телеграмму с лестным предложением…

— А я ответную депешу с… нелестным сомнением…

Оба рассмеялись.

— Не стану скрывать, что ваше участие ценно для нас, — продолжал начальник экспедиции, всматриваясь в лицо Берначчи. Приятный человек, с безупречной научной репутацией, жаль будет, если он откажется. — Я не тороплю вас с ответом, есть еще время подумать, но желательно узнать о вашем решении пораньше.

— Все решено, сэр, я ваш.

Скотт крепко пожал руку физика.

— В первый же день — удача! Отличное предзнаменование для экспедиции. Если бы и дальше исполнялись наши чаяния…

— В данном случае, сэр Роберт, решал я сам, а ведь нередко обстоятельства не позволяют людям проявлять свою волю.

— Кто говорит о предзнаменовании и людской воле? — раздался рядом голос Эдварда Уилсона, только что отвязавшегося от нудного новозеландского чиновника. — О, почта прибыла! — не выслушав ответа, радостно вскрикнул доктор и бросился навстречу матросам, волочившим туго набитые мешки.

— Пожалуйста, Уилсон, ускорьте раздачу корреспонденции, — попросил Скотт.

Физик собрался уходить.

— Вы уже спешите покинуть нас, Берначчи? — удивился начальник экспедиции.

— Мне вспомнилось, как все мы к концу зимовки едва не помешались от радости, когда капитан Иенсен привез почту. Вот я и подумал, что в такие минуты каждому хочется остаться наедине с письмами, нехорошо, если мешают чужие люди.

— Подобная деликатность делает вам честь, но прошу не считать себя чужаком, вы свой, Луи! Можно называть вас по имени?.. Вот и отлично! Уверен, что мои товарищи вам понравятся, а вы им, народ у нас подобрался дружный.

Скотт подозвал четвертого штурмана, искоса с любопытством наблюдавшего за незнакомцем.

— Представляю вам Луи Берначчи, участника борхгревинкской зимовки, о котором я не раз вспоминал в пути, а это — штурман Эрнст Генри Шеклтон, мой друг и частый собеседник. Возьмите, Шеклтон, нашего нового товарища на свое попечение, а он будет опекать всех нас в море Росса…

Работа шла споро. Убирали в трюмы экспедиционные грузы: продовольствие, запасную одежду, керосин, уголь. Пополнили резервуары пресной воды. На палубе устроили два десятка ездовых собак.

Декабрьским вечером за кормой скрылись берега Новой Зеландии. Роберт Скотт проложил на карте курс к морю Росса, к северо-восточной оконечности Земли Виктории — мысу Адэр.

Как это всегда бывает, с появлением нового человека на судне все заметно оживились. Луи Берначчи оказался в центре внимания. До позднего вечера участника первой антарктической зимовки осаждали будущие исследователи ледникового континента. Серьезный и скромный, влюбленный в науку, физик делился переживаниями, рассказывал о своих сомнениях. Прибыв с мыса Адэр домой, в Новую Зеландию, Берначчи очень скоро почувствовал, что им все сильнее овладевает стремление вернуться обратно — в царство могучих глетчеров и пурги. Предложение Скотта восхитило молодого ученого, он готов был тут же согласиться, но удержала неуверенность в своем здоровье. Зимовать в Антарктиде тяжело, а два года подряд, на его взгляд, просто немыслимо.

— Но у вас же было достаточно времени для отдыха в привычных условиях, — заметил Шеклтон. — «Южный Крест» вернулся из моря Росса в апреле 1900 года, а сейчас на пороге уже 1902 год, прошло больше двадцати месяцев. Может, вам было страшновато?

— Я, конечно, не герой, но и не из пугливых, — возразил Берначчи. — Все обстоятельства я продумал неоднократно, решимость пойти на «Дискавери» не ослабевала, однако предпочел выждать. Спору нет, был риск, что вы, сэр Роберт, пригласите другого физика.

— Признаться, я уже подумывал об этом, но, как видите, желание, чтобы вы отправились с нами, оказалось достаточно сильным, — сказал Скотт. — Мною руководил чистый практицизм — хотелось включить в экспедицию одного из первых десяти зимовщиков.

— Из девяти, — тихо поправил физик. — Зоолог Николай Хансон навсегда остался в Антарктиде. Он заболел еще осенью. Наш друг очень скоро понял, что ему не выкарабкаться, и просил похоронить на вершине мыса Адэр, у большого камня. Хансону было только тридцать два года…

Чтобы отвлечь физика от тяжелых воспоминаний, Скотт заговорил о Великом барьере. Не правда ли, какое потрясающее творение природы! Даже ради изучения его одного стоило бы снарядить экспедицию. А горные хребты, вулканы, животный мир!..

Фауна шестой части света особенно интересовала доктора биологии Уилсона, он тотчас продолжил мысль Скотта:

— Пингвинов называют символом Антарктики, ее эмблемой. Вы, Берначчи, один из немногих, которым посчастливилось наблюдать этих нелетающих птиц в их отечестве, на гнездовьях, в природной обстановке. Поделитесь с нами впечатлениями.

Физик улыбнулся. О пингвинах Адели, самых распространенных на побережье материка, можно рассказывать часами.

— На редкость занятные существа, а маленькие к тому же трогательны. Я заранее извиняюсь за возможное повторение того, что хорошо знакомо, если не всем вам, то большинству, а доктору биологии подавно.

— Литература о них скудна, — заметил Уилсон. — Известно, что пингвины Адели, эти нелетающие птицы, «нелёты», ростом 60–80 сантиметров, весом 7–8 килограммов, в апреле покидают гнездовья и отправляются за сотни миль к северу, чтобы провести морозные месяцы у кромки дрейфующих льдов. Весной, в октябре— ноябре, вернувшись на каменистые берега материка и островов, они тотчас принимаются строить гнезда. Почти весь огромный путь нелеты плывут и лишь изредка движутся по дрейфующим льдам. Интересно узнать об их повадках, образе жизни.

Берначчи сразу согласился:

— Ладно!.. Как сейчас, вижу шествие пингвинов в районе нашей зимовки. Длиннейшей черной цепочкой они пробирались по льду, напоминая маленьких толстячков-джентльменов в черных фраках с ослепительно белой манишкой на груди. Встречая полосу рыхлого снега, птицы ложились на брюшко, загребали крепкими куцыми крылышками, словно веслами, и отталкивались ногами. Потом они снова поднимались и продолжали поход. Безмерно их любопытство: птицы заглядывали в шалаши, где мы вели наблюдения, пытались взобраться по сходням на палубу «Южного Креста», а сколько пингвинов поплатилось жизнью за свое бесстрашие и несообразительность, став жертвами ездовых собак!.. Когда «Дискавери» подойдет к мысу Адэр, вы убедитесь, что на земле или на льду нелеты, как именует их доктор, всегда уморительны: спят ли они, ссорятся, играют, сердятся, проявляют неудержимое любопытство либо пугаются. Пингвины заставят смеяться самого хмурого человека. Вода — их стихия; до чего ловко и красиво ныряют они стрелой в море, выпрыгивают из него!

— Говорят, они ныряют на глубину четырех метров и даже больше, — вставил геолог Кётлитц.

— Да, это приходилось видеть, — подтвердил Берначчи. — Я назвал бы пингвинов Адели морскими акробатами, но так уже окрестили дельфинов… Вы, полагаю, знаете, что не только самки, но и самцы насиживают яйца, выводят потомство. Пингвинята быстро растут, они очень прожорливы. За пищей, к морю, взрослые уходят большими группами, во главе с предводителем, оставляя потомство под надзором своего рода воспитателей и сторожей, защищающих маленьких от хищных птиц — поморников. Вдоволь насытившись рыбками, моллюсками и прочей морской мелочью, нелеты возвращаются домой с полным клювом пищи для птенцов. Как-то, в первые недели зимовки, зоолог Хансон, человек уравновешенный, прибежал из гнездовья возбужденным. Он утверждал: пингвины кормят маленьких, не делая различия между своими и соседскими. Этому не верилось, но зоолог, желая доказать свою правоту, пометил пятнышками определенной краски различные семейства нелетов. Когда же родители принесли в гнездовье пищу, можно было видеть, как пингвины с красными пятнышками на фраке раскрывают свой клюв птенцам с зеленой пометкой, а маленькие с белой полоской на спинке извлекают пищу изо рта взрослых, у которых позади синий кружок…

— Вот пример для приматов животного мира — людей! — не удержался от возгласа Роберт Скотт.

— Действительно, редкое бескорыстие, — удивился Шеклтон.

— Люди могли бы позаимствовать у пингвинов и традицию взаимопомощи, — сказал Берначчи. — Мы наблюдали, как шедшие к гнездовью нелеты оставили своего захворавшего спутника под опекой пяти птиц, а те медленно-медленно, с остановками, отвели больного домой…

В этот вечер кают-компания «Дискавери» опустела поздно.

— А правда ли, что пингвины жуликоваты? — неожиданно спросил Шеклтон. — Говорят, они покушаются на чужую собственность?

Берначчи развел руками:

— Не знаю, право, как юридически квалифицировать их неблаговидные поступки. Мы видели, как в период постройки гнездовьев пингвины выкапывали небольшие ямки и обкладывали их плоскими камешками, голышами, принесенными в клюве. Судя по всему, им не доставляло удовольствия транспортировать строительный материал, и каждый старался утащить голыши у других. Со смиренным видом приближался какой-нибудь плут к соседскому гнезду, и чуть хозяин зазевался, хватал добычу и спешил восвояси. Жульничество не всегда оставалось безнаказанным, кое-где пингвины затевали сражения, а этим немедленно пользовались иные, торопливо утаскивая камешки из гнезд драчунов. Обиженные нелеты гневно жестикулировали, очень походя на рассерженных маленьких человечков.

— Бывает, что и человек, слывущий порядочным, бессовестно опустошает карманы ближних, — невесело заключил Скотт.

Экспедиция подходила к полярному кругу. 1 января 1902 года лейтенант Армитедж доложил начальнику: «Виден лед». Впереди простирался паковый пояс. «Дискавери» легко пробился через него и вступил в море Росса, путь на юг был доступен. 9 января показался мыс Адэр.

Большая шлюпка повезла группу исследователей к берегу. Пингвины обгоняли ее и выскакивали на сушу, но тотчас с гортанным криком снова бросались в воду.

— Ну и пловцы! Грузные и неуклюжие, они передвигаются со скоростью не меньше тридцати километров в час, по крайней мере впятеро быстрее любого рекордсмена, — восторгался Кётлитц.

— Что рекордсмен! Они способны опередить океанский пароход, — добавил Шеклтон.

Побережье и пологие каменистые склоны были заняты нелетами, множество птиц сложило гнезда на пластах помета, накопившегося за неисчислимые годы. Слышался нестройный гул, пронзительные выкрики. Вот и зимовка Борхгревинка, шалаши ученых.

— Кажется, будто я не уезжал отсюда, — проговорил Берначчи.

Он повел товарищей по отлогому склону на самую высокую точку мыса, откуда открывается горное плато Земли Виктории. Задержались у большого валуна, обточенного ледниками.

— Тут покоится бедняга Хансон, — негромко сказал физик, указывая на груду камней. — Первая человеческая могила в Антарктиде.

— Первая, но, думается, не последняя, — послышался сзади голос Уилсона.

Скотт резко обернулся.

— Чем вы удивлены? — спросил доктор.

— Буквально та же мысль промелькнула и у меня.

— Совпадение, — равнодушно произнес Шеклтон. — Что ж, пора возвращаться на судно?

Начальник молча кивнул.

«Дискавери» идет дальше к югу. С капитанского мостика Скотт смотрит на горные цепи, мощные ледники, спускающиеся к морю. Развертывается панорама белых хребтов, величавых гор Сабина и Мельбурн. Так вот она какая — Антарктида! С ее беспощадной природой предстоит померяться силами. Что может противопоставить человек слепой ярости стихии? Мужество и волю к победе, осмотрительность, строгий расчет…

Судно временами останавливается, исследователи сооружают на берегу опознавательные башенки — гурии. На горизонте появился дымящийся Эребус, за ним спокойный вулкан Террор. Виден выступ материка, названный именем Френсиса Крозье, командира второго россовского корабля. А невдалеке — западная окраина Великого барьера.

Почти неделю «Дискавери» движется на восток вдоль гиганта. Ледник то снижается до 8—10 метров, то вновь вырастает до 60–70, а глубина моря местами достигает километра. Ни с чем не сравнимое создание природы находится на плаву! Экспедиция часто подходит к барьеру на 400, на 300 метров. Кажется, он сложен из многочисленных пластов сильно спресованного снега. Эта белая стена пронизана вертикальными трещинами, волны пробили в ней пещеры и коридоры. На север уплывают массивные глыбы, оторвавшиеся от ледника. Надо постоянно быть настороже!

Экспедиция приближается к восточной окраине барьера. Будто легкая вуаль заколыхалась впереди. Все яснее обрисовываются контуры. Материк! Горы неизвестной страны. А высадиться там невозможно — подступы забиты сплошным льдом. Вероятно, плохая видимость помешала Джемсу Россу обнаружить эту страну, и он ограничился краткой пометкой на карте: «Признаки земли». Роберт Скотт назвал ее Землей Эдуарда VII.

— Не правда ли, совсем необычное ощущение наблюдать страну, не виденную ни одним человеком, — возбужденно говорит Шеклтон. — Ведь это настоящее открытие!

— Пожалуй, настоящее, — согласился Скотт.

Он одобрительно взглянул на штурмана. Бесспорно, Шеклтон живо увлекается новизной, в нем есть задатки подлинного исследователя. А впрочем, трудно найти путешественника, равнодушного к открытиям неведомых миру земель.

Экспедиция возвращается на запад: необходимо отыскать место для зимовки. Проходя снова вдоль барьера, Скотт ведет судно в углубление белой стены — эта «бухта» возникла рядом с «проходом Борхгревиика», где высаживался норвежец и на санках достиг почти 79-й параллели. В «бухте» верхняя кромка барьера немного возвышается над морем. «Дискавери» остановился у ледяного поля.

Расстелили остро пахнущую ткань, пустили в нее газ. Оболочка топорщилась, раздувалась, принимая сферическую форму. Подвесили корзину. Моряки вцепились в прочные веревочные тросы, привязанные к воздушному шару; удерживала его и лебедка. Скотт, взяв фотоаппараты, забрался в корзину, дал команду. Шар медленно поднимался, слышалось щелканье аппарата. Высота 200 метров — достаточно! По сигналу начальника шар потянули вниз. Шеклтон, сменивший Скотта в корзине, снимал без устали.

Но как же выглядит поверхность Великого ледника? Ничего нового не усмотрели исследователи над бухтой Воздушного шара, как назвал это место Скотт. Все тот же пейзаж, который некогда наблюдал юнга Боб с верхушки мачты «Эребуса», а два года назад — санная партия Борхгревинка: нескончаемая ледяная пустыня, волнами поднимающаяся к югу. Где ее крайний предел, неведомо; быть может, у самого полюса или даже за ним?..

Миновав западную окраину барьера, экспедиция снова подошла к выступу материка — мысу Крозье. Но и здесь не удалось высадиться.

— Остается поискать место возле вулканов, — сказал Скотт. — Вижу, вы огорчены, Уилсон?

— Да, я очень сожалею, что не придется наблюдать за жизнью пингвинов, причем не Адели, которых в Антарктике бессчетное множество, а так называемых императорских, ростом более метра и весом до пятидесяти килограммов. Их считают вымирающими, в специальной литературе об императорских пингвинах почти ничего нет, а на мысе Крозье этих птиц, пожалуй, тысячи две, а то и три…

Шеклтон укрылся в фотолаборатории, проявлял пластинки, печатал кадры. Сколько глаз увидят их в газетах и журналах, прочтут подпись: личные снимки Эрнста Генри Шеклтона, исследователя Антарктики… Недурная популярность! Для начала, конечно, а там посмотрим…

Уже около месяца экспедиция находится в море Росса. По картам его первооткрывателя Эребус и Террор расположены на материке — выступе Земли Виктории. Но нет ли морского прохода между этим выступом и вулканами? Не ошибся ли Росс? Ученые удостоверились: неширокий пролив Мак-Мёрдо отделяет Землю Виктории от острова, где возвышаются вулканы.

Скотт дает ему имя Росса. Отсюда люди устремятся к Южному полюсу…

На карте острова Росса появляются обозначения двух мысов — Армитеджа и Ройдса. Место зимовки выбрано. На южной оконечности острова, мысе Хижины, строится надежное и уютное убежище: оно понадобится, если льды раздавят «Дискавери». Судно стояло среди белых полей, а новый дом пустовал — исследователи не пожелали расстаться с кораблем. Экспедиция зимовала близ 78-й параллели, за 700 километров к югу от Адэра. Первое время тревожили признаки цинги, появившиеся у некоторых моряков, но доктор Уилсон правильным режимом и диетой восстановил их здоровье.

Роберт Скотт не допускает бесцельных дней: одна за другой уходят небольшие исследовательские партии с собачьими упряжками. Зима вынудила временно прекратить санные походы.

Солнце на четыре месяца скрылось за горизонтом. Ледяные поля, зажавшие «Дискавери», озарялись электричеством — свет проникал через иллюминаторы, но ураганы то и дело ломали ветряк, приводивший в действие динамо. Ученые занимались магнитными исследованиями, извлекали пробы воды, следили за приливами и отливами. Метеорологические наблюдения вели в точные сроки круглосуточно. Держась за канат, протянутый от судна к метеобудке, люди шли туда в назначенное время и записывали показания приборов. Бывало, наблюдатель, выпустивший из рук канат, часами бродил в пурге. На берегу острова Росса, у вершины Кратерного холма, оборудовали вторую метеостанцию. Уилсон и Шеклтон ежедневно карабкались по ледяному склону на высоту 320 метров.

Скромным обедом отметили зимовщики день зимнего солнцестояния. К вечеру доктор и штурман по обыкновению зашли в каюту начальника. Уилсон сразу уловил его приподнятое настроение. Поговорив о повседневных делах, начальник с некоторой торжественностью в голосе обратился к друзьям:

— Как вы знаете, через несколько месяцев, весной, предстоит большое путешествие на юг, оно должно увенчать наши труды. Согласны ли вы разделить опасности и тяготы похода, двинуться со мной?

Оба выразили полную готовность.

— Мы постараемся пройти как можно дальше к югу, — продолжал Скотт. — Неведомо, что ожидает нас в пути.

— Вряд ли дорога к полюсу усыпана розами, — покачал головой доктор. — Но разве сама неизвестность не таит в себе очарования? Разве это не романтика?!

Роберт Скотт просиял: верится, что выбор удачен!.. Эдвард Уилсон неутомимый труженик, умный, наблюдательный ученый, вдумчивый и заботливый врач, талантливый художник — в его акварелях сама жизнь! Эрнст Шеклтон привлекает своей отвагой, кипучей энергией, страстью к открытиям…

— Итак, будем готовиться!

В августе сильно похолодало. Судовой термометр показывал минус 50 градусов, а на мысе Хижины — ниже 60. Наконец появилось солнце. Выбежав на лед, люди с радостью оглядывали розовые облака и дымную струю Эребуса, пронизанную алыми лучами.

Сборы к походу закончены. 2 ноября Скотт, Уилсон и Шеклтон, взяв трое саней и девятнадцать собак, поднимаются на ледник Росса, сопровождаемые вспомогательными партиями. Они поочередно уходят назад — к судну; последнюю партию Скотт отправляет еще до 79-й параллели. Трое остаются в замерзшем мире.

Внутренне они готовились к огромным трудностям, но не представляли себе препятствий и опасностей пути. Нестерпимые морозы и сбивающие с ног ветры. Бездонные пропасти ледника, скрытые под белыми мостами. Лед, застланный рыхлой пеленой, где на каждом шагу проваливаются люди и собаки. Снежная слепота, делающая человека беспомощным. И пурга, пурга, пурга…

Перевозить весь груз за один прием невозможно, и нередко, взяв только половину, люди вынуждены возвращаться за остальным. Как в кошмарном сне проходят они за день 20–25 километров, а к вечеру оказываются лишь в 7–8 километрах от места прошлой ночевки. Гибнут одна за другой собаки. Ограниченный запас продовольствия вынуждает сократить пайки. А каждый пройденный на юг километр увеличивает расстояние, которое необходимо одолеть в обратном путешествии — к северу.

К концу ноября пересекли 80-ю параллель. А шельфовый ледник Росса все тянется и тянется. Что же дальше? Неужели тайны Центральной Антарктиды останутся неразгаданными? Надо идти, надо держаться изо всех сил.

Эрнст Шеклтон едва бредет, пораженный снежной слепотой. Продуктов осталось в обрез, а вокруг ни зверя, ни птицы, ничего живого. Приходится опять убавить и без того голодный паек. Уцелевшие собаки не в силах тащить сани. 32 градуса мороза, и это в летнем антарктическом месяце!..

Располагаясь на ночлег, Скотт говорит:

— Мы должны были пройти сегодня двенадцать миль, а не сделали и четырех.

— Зато каждый пройденный метр можно считать отвоеванной у природы территорией, — ответил Шеклтон.

— Можно добавить — ледниковой, — сказал Уилсон. — Никому не известна толщина этого белого панциря, покрывающего материк, да и не скоро, думаю, люди узнают о ней.

Чрезмерная затрата сил и длительное недоедание истощили путешественников, они все чаще останавливались, а был день, когда с неимоверными трудностями одолели три километра.

Люди двигались вдоль высокой горной цепи с вершинами до 3500 метров. Путь пересекали трещины, уходящие в черную глубину. Как-то в тумане отряд прошел через пропасть по насыпи уплотнившегося снега: потом выяснилось, что это был единственный мост на всем видимом протяжении ледниковой бездны. А Скотт стремился дальше к югу — за 81-ю, еще лучше за 82-ю параллель.

Накануне 1903 года установили палатку под широтой 82°15′. В пяти километрах высятся Западные горы, огромные красные утесы манят к себе. Скотт долго глядит на широкую ледниковую долину и обращается к штурману:

— Не возражаете, если это место получит ваше имя?

— Сочту за честь.

Начальник экспедиции достает карту, на ней появляется «проход Шеклтона». Волнистые линии обозначают горные цепи, звездочки — крупнейшие вершины Маркема и Лонгстэфф.

Снежные хребты, могучие пики, хаотические нагромождения развороченного льда, подле которых человек кажется песчинкой. Но ни малейшего страха не испытывает Роберт Скотт перед величием первозданной природы — ведь люди пришли сюда с решимостью победить. Лишь внутренний трепет исследователя, проникшего в страну чудес, ощущает он.

А до полюса еще очень далеко — около 900 километров, почти вдвое больше, чем пройдено от острова Росса. Но они первыми забрались в глубь материка и проложили путь к Южному полюсу. От них человечество узнает о мире величественных хребтов, о гигантском леднике с его пагубными трещинами. Со временем, быть может, в ближайшие годы, удастся проникнуть в самый центр континента и узнать что там…

Наутро они пошли к красным утесам и спустились в глубокую ложбину. Почти вертикальная двадцатипятиметровая ледяная стена остановила их.

— Все, что было в человеческих силах, мы сделали, — сказал доктор Уилсон. — Восемьдесят два градуса семнадцать минут широты — не так уж плохо для первой вылазки. Мы почти два месяца в пути. Найдем же в себе мужество отступить.

— Продуктов осталось ровно на четырнадцать дней, — напомнил Шеклтон.

Просто и коротко слово «назад», но как трудно произнести его Роберту Скотту! Разумеется, Уилсон прав: продолжать поход, не имея малейшего шанса на успех, безумно, а он, начальник экспедиции, все еще колеблется. «В сомнении — воздерживайся» — такой наказ получали дипломаты древности от кого-то из римских императоров, кажется Веспасиана. Но в положении полюсного отряда промедление подобно смерти, надо тотчас же принять решение. До ближайшего склада, где оставлен скромный запас продовольствия, 150 километров. Они должны проходить ежедневно не менее одиннадцати, иначе — гибель. «Мужество и осторожность!» — неоднократно говорил сэр Клементс. Ослушаться разумного совета, заглушить голос рассудка? Нет и нет!

— Повернем немедленно!

Уилсон крепко сжал локоть Скотта.

— Другого я и не ждал, Кон.

Шеклтон незаметно повел плечами. «Кон!» Доктор позволяет себе фамильярничать…

Недели обратного пути были неимоверно мучительны, путешественникам грозила смерть от холода и истощения. Жалкие собаки с ввалившимися боками еле тащились; слабейших убивали, чтобы накормить других. 14 января люди добрели до склада. У всех трех появились признаки цинги, а на Шеклтона напал еще мучительный кашель с кровотечением. Силы на исходе, но необходимо идти. Спасение — на севере, где стоит «Дискавери».

Погибли последние собаки, и трое изнемогших людей впрягаются в сани с остатками продовольствия, скарбом. Шеклтон спотыкается, падает: «Не могу!..» Скотт и Уилсон влачатся, поддерживая его под руки. Остается сорок миль. Тридцать. Пятнадцать…

Двое зимовщиков, прогуливаясь возле судна, увидели среди ледяных полей темные вертикальные полоски, они чуть шевелились. «Южный отряд!» — крикнул Луи Берначчи. Но почему их только двое? Где третий? Зимовщики бросились навстречу. Берначчи не сразу опознал Скотта и Уилсона — обросших, грязных, исхудалых. Пошатываясь, с трудом передвигая ноги, они тянули сани, на которых пластом лежал, смежив веки, пораженный цингой Эрнст Шеклтон с почерневшим бородатым лицом и опухшими ногами.

Три месяца длилась разведка пути к Южному полюсу. Скотт, Уилсон и Шеклтон проникли в глубь таинственного мира. Они узнали, что дорога к сердцу шестого континента лежит вдоль нескончаемых горных цепей с могучими вершинами, проходит по гигантскому леднику Росса, но его крайние южные пределы остались неведомыми.

Путешественникам рассказали новости. Небольшой отряд лейтенанта Армитеджа отлично справился с поручением начальника экспедиции: пробыв пятьдесят два дня в походе, исследователи вернулись с описаниями рельефа горного плато Земли Виктории; им удалось подняться на высоту 2700 метров и провести много интересных для науки наблюдений. Несколько дней у острова Росса находится вспомогательное судно «Морнинг», оно доставило из Новой Зеландии почту, продовольствие, топливо, запасное снаряжение.

Льды цепко держали «Дискавери», попытки вырваться из белых тисков не принесли успеха. Роберт Скотт даже думать не хотел о возвращении на вспомогательном судне. Отчетливо сознавая, что вторая зимовка будет очень нелегкой, экспедиция осталась у берегов Антарктиды еще на год. «Морнинг» ушло в Новую Зеландию, взяв больных; среди них был и штурман Эрнст Шеклтон.

Вынужденную зимовку Роберт Скотт использовал для новых научных поисков. С группой товарищей он двинулся в глубинные области Земли Виктории, не посещенные отрядом Армитеджа. Другие санные партии исследовали Великий ледяной барьер, изучили и отобразили на карте южную часть пролива Мак-Мёрдо, пополнили многочисленные коллекции.

Больше двух лет пробыла в Антарктиде экспедиция «Дискавери». Наконец к острову Росса подошли сразу два вспомогательных судна — «Морнинг» и «Терра Нова». Льды, окружавшие «Дискавери», пришлось взрывать динамитом. Экспедиционное судно вырвалось из плена.

В Англию Скотт и его спутники возвратились в 1904 году. Их труды по физической географии, метеорологии, земному магнетизму, биологии, геологии составили двенадцать томов. Дополненные научными материалами других четырех экспедиций начала XX века, они стали крупнейшим вкладом в познание шестой части света и, по мнению английского ученого Дж. Бейкера, произвели переворот в географии Антарктики.

Скотт не обольщался успехами: сделаны лишь первые шаги, сколько еще неведомого, нерешенного! Кроме нескольких прибрежных районов моря Росса и восточной части моря Беллинсгаузена, контуры материка рисуются очень смутно, сотни и сотни миль береговой линии отмечены на карте пунктиром. Точные координаты Магнитного полюса не определены, а о достижении его можно только мечтать. Нет почти никаких представлений о глубинных областях Антарктиды. Наука не знает: единый это материк или два больших острова, разделенных проливом, как предполагают некоторые ученые; есть даже мнение, что мощные ледники расположены на архипелаге. А Южный полюс, подобно Северному, остается желанной целью путешественников.

В ЗАГЛАВНОЙ РОЛИ — ШТУРМАН ШЕКЛТОН

СВОБОДНОЕ время Роберт Скотт, вернувшийся на службу в адмиралтейство, отдавал разработке плана новой антарктической экспедиции. Одна из главных ее задач — завоевание Южного полюса. Лишь этим можно удовлетворить национальное тщеславие общества, не вникающего в сущность научных исследований и жаждущего, чтобы британский флаг развевался над сердцем Антарктиды. Но Скотт уже предрешил, что и сам поход к полюсу будет подчинен интересам науки, — только так!

Вероятно, его весьма удивило внезапное появление претендента на достижение Южного полюса. Неожиданным соперником оказался старый знакомый, бывший штурман «Дискавери», ведавший хозяйством экспедиции, участник похода на юг — Эрнст Генри Шеклтон.

Когда у него возникла идея организации своей экспедиции в высокие широты? Быть может, в недели плавания из южных морей к берегам Англии? Или после провала его попытки сделать политическую карьеру?..

Книгу о путешествии к центру Антарктиды Шеклтон начал так: «Люди отправляются в дальние, неведомые страны по разным причинам: одних побуждает к тому просто любовь к приключениям, других — неутомимая жажда научного познания, третьих, наконец, увлекают с проторенных путей манящие голоса эльфов, таинственность и очарование неизвестного. Что касается меня, то, я думаю, комбинация всех трех этих причин побудила меня еще раз попытать счастья на скованном льдами Юге…»

Эрнст Шеклтон умолчал о других побудительных причинах. Перед уходом на Юг он писал в «Географическом журнале»: «Я не собираюсь жертвовать научными целями экспедиции, но, говоря откровенно, приложу все усилия, чтобы достичь Южного полюса».

Штурман вернулся на родину годом раньше Роберта Скотта и не упустил возможности использовать выгодную ситуацию. Оправившись от болезни, окрепший еще в пути домой, он давал журналистам пространные интервью об открытиях экспедиции «Дискавери», предоставлял прессе редкостные фотографии Великого ледяного барьера, заснятые с борта судна и из корзины аэростата, читал доклады и лекции о путешествии за 82-ю параллель. Шеклтон охотно взвалил на свои плечи бремя славы, предназначенной Роберту Скотту и его товарищам, которые второй год зимовали невдалеке от исполинской ледяной стены.

Решительный и предприимчивый, он изыскал пути в высшее общество Великобритании, в военные и научные круги, завязал полезные знакомства. Страсть к открытиям у него отлично уживалась с честолюбием и практическим расчетом. Сын ирландского врача, младший лейтенант запаса, штурман «Дискавери», признанный недюжинным полярным исследователем, занял пост секретаря Географического общества Шотландии. Для Шеклтона это была лишь очередная ступенька. Вскоре он размахнулся довольно широко и в 1905 году выставил свою кандидатуру в члены парламента. Шеклтон рассчитывал, что женитьба на дочери капиталиста, связи с финансистами и некоторая личная популярность принесут ему успех на выборах. Но тут сорвалось — его забаллотировали. Он занялся игрой на лондонской бирже и снова потерпел неудачу. Пришлось удовлетвориться должностью секретаря Технического комитета в Глазго.

Скромное положение не устраивало честолюбца. Южный полюс — вот куда надо двинуться! Путь к центру Антарктиды мучительно тяжек, длителен и опасен, но он сулит славу, богатство, власть. Ученый мир воздает почести экспедиции Роберта Скотта, его имя широко известно, но публика желает, чтобы на Южном полюсе был водружен британский флаг. И пока Скотт занимается проектом нового путешествия в Антарктиду, это сделает он — Эрнст Генри Шеклтон! Его экспедиция направится в море Росса. А там — восхождение на Эребус, поход к Магнитному полюсу, исследования побережья, поиски природных богатств… И важнейшее, решающее — завоевание Южного полюса! Хотя и были неудачи, он верит в свою «счастливую звезду». Только бы достать денег, иначе сгинут все его замыслы…

Шеклтону помогают крупные дельцы, в первую очередь Уильям Бирдмор, его друг и покровитель. Удается раздобыть деньги в Австралии и Новой Зеландии. Часть необходимых средств Шеклтон берет взаймы под солидное поручительство.

Пресса рассказывала о новой экспедиции. И у тех, кто помнил путешествие трех исследователей за 82-ю параллель и обратно, могла возникнуть досадливая мысль: «Ведь без помощи Скотта и Уилсона штурман Шеклтон навеки остался бы в ледяной пустыне! А теперь он хочет „обскакать“ своего спасителя и друга!..» Как оценивал намерения Шеклтона сам Роберт Скотт — неизвестно. Вряд ли они пришлись по душе организатору и руководителю экспедиции «Дискавери». Возможно, Скотту вспоминались былые сомнения в искренности штурмана: друг ли тот ему, навсегда ли? Вспоминались и черты характера, не соответствующие представлениям о джентльмене. И при всем этом Скотт прежде не поверил бы, что Шеклтон способен умышленно перебежать дорогу такому товарищу, каким он был для штурмана. Но подлинный ученый, умный, справедливый, корректный, конечно, не считал себя монополистом антарктических исследований, попыток достижения полюса.

Экспедиция Шеклтона вышла из Англии на маленьком, старом и тихоходном зверобойном судне «Нимрод» с паровой машиной и парусами. За сорок лет плаваний по морям и океанам оно неоднократно боролось со льдами. Путь до новозеландского порта Литлтон занял три с половиной месяца. 1 января 1908 года судно двинулось на юг.

Пятнадцать будущих зимовщиков простились с обитаемой землей. В Антарктику отправились геологи Томас Дейвид и Реймонд Пристли, метеоролог Джеймсон Адамс, врач и картограф Эрик Маршалл, австралийский физик Дуглас Моусон, биолог Джемс Мёррей, врач Элистер Маккей, участники экспедиции «Дискавери» Эрнст Джойс и Фрэнк Уайлд — потомок знаменитого капитана Кука, художник Джордж Марстон… Старшим по возрасту был профессор Дейвид, он недавно перевалил на шестой десяток. Самым молодым — талантливый фотограф-любитель сэр Филипп Ли Брокльхёрст, питомец известных колледжей Итона и Кембриджа, боксер-легковес, — ему исполнилось двадцать лет; юного баронета в экспедиции называли не полным именем, а просто Брок или Фил. Несколькими месяцами старше был геолог Реймонд Пристли. К «юнцам» относили и двадцатитрехлетнего механика-автомобилиста Бернарда Дэя. Над молодежью дружески подтрунивали, бывалые полярники измышляли всяческие ужасы о шестой части света, пытаясь застращать антарктических пионеров, но те только посмеивались.

На пути участники экспедиции сходились в субботние вечера в маленькой кают-компании «Нимрода», чтобы провозгласить традиционные тосты: «За отсутствующих друзей», «За жен и любимых». Нередко в это время Шеклтон находился на мостике или в своей каюте.

— Какие же это тосты без стаканчика доброго вина?! — говорили собравшиеся. — Надо намекнуть начальнику, действуйте, Уайлд!

Потомок капитана Кука затягивал популярную песню «Любимые и жены», ее подхватывал десяток голосов. «Намек» помогал — на столе появлялась пара бутылок.

— А вы почему не пели? — спросил как-то Джойс у «юнцов».

— Да ведь у нас нет жен, — наивно ответил Брокльхёрст.

— Я и сам холостяк. Но, клянусь бородой пророка, любимые-то у вас имеются!.. Как обстоит с этим, Пристли?

— Можно сказать, пока нет…

— Пристли, вы лишили пророка бороды! — с комическим ужасом воскликнул Джойс. — Что же вам помешало?

— Не оставалось свободного времени — занятия в колледже я совмещал с преподавательской работой, — смущенно объяснил молодой геолог. — Но… я еще успею. Ручаюсь, борода отрастет…

«Нимрод» приближался к морю Росса. Больше полутора тысяч миль его буксировал пароход «Куниа»; это позволило Шеклтону сберечь запасы угля на своем судне.

Он отлично организовал экспедицию, обеспечил ее всем необходимым для зимовки и дальних санных походов. Шеклтон избрал невиданное в полярных странах средство транспорта — маньчжурских лошадей[8]. Он утверждал, что эти дикие, своевольные, но очень выносливые животные, ростом немного больше метра, будут возить сани с грузом даже в сильные морозы.

— Маньчжурская лошадка заменит по крайней мере десяток ездовых собак. Правда, ей понадобится примерно столько же пищи, как собакам, однако она пройдет за день гораздо большее расстояние.

Видимо, лишь соблюдая полярные традиции, Шеклтон взял одну упряжку.

— На «Дискавери» было десятка два собак, но, кроме неприятностей, они ничего нам не дали, а в походе по леднику Росса упряжки оказались малопригодными, — говорил он механику Дэю. — Не знаю, какие качества покажет ваша машина, но главная моя надежда — на десять лошадок, этих настоящих пони.

Дэй был водителем автомобиля «Нью-Эролл-Джонстон» с мотором в 12–15 сил. «Механический транспорт в Антарктике!.. Автомобиль среди ледников!» — кричали лондонские газетчики. Отголоски рекламной шумихи достигли России. Вера в универсальность нового вида транспорта была так велика, что автор книги, изданной в Петербурге незадолго до выхода «Нимрода» на Юг, с полной серьезностью писал: «Шеклтон поедет по направлению к полюсу на автомобиле».

В середине января 1908 года пароход «Куниа» повернул на север. «Нимрод» прошел сквозь паковые льды и вступил в открытое море Росса. Через шесть дней показался Великий барьер.

Шеклтон приказывает снять крепления с автомобиля и подготовить лебедку. Как только «Нимрод» подойдет к южной части бухты, где высаживался Борхгревинк, «Джонстон» будет спущен и поднят на барьер. Именно тут, на леднике-гиганте, надо построить зимовку. Отсюда намного ближе к полюсу, чем с острова Росса. Такой план Шеклтон наметил еще в Англии.

Шесть лет назад он с экспедицией «Дискавери» посетил этот район. Но какие произошли перемены! Откололись огромные части барьера, возник обширный залив, в нем много китов, тюленей, пингвинов. Китовой бухтой назвал его Шеклтон.

Теперь он не сомневается: белая стена и здесь находится на плаву. Опасное пристанище! Очень досадно, что место, где он собирался поставить дом, исчезло, но ведь все его спутники невредимы. А могло сложиться по-иному: они благополучно высадились, остались на зимовке и вдруг эта часть барьера отрывается… Путешествовать в океане на айсберге?! Кто бы уцелел?..

Начальник экспедиции предусмотрел: если не удастся создать убежище на барьере, идти к Земле Эдуарда и отыскать место на прочной скалистой почве. «Нимрод» направился туда, но льды задержали его. Попытки прорваться не принесли успеха.

— Даже мощный русский ледокол «Ермак» не одолел бы эти белые поля, — заметил Шеклтон.

«Нимрод» пошел к острову Росса и 29 января оказался в проливе Мак-Мёрдо. Широкая полоса сплошных льдов преградила путь к мысу Хижины, где стоял дом экспедиции Скотта. Очередное разочарование! После неудач на востоке Шеклтон надеялся зимовать здесь, а к мысу Хижины не подойти. Но сохранился ли дом «Дискавери»? Возможно, он разрушен ураганами или занесен снегом?

Метеоролог Адамс с двумя товарищами, взяв сани, продовольствие и немного снаряжения, уходит к острову Росса. Судно стало на якорь у большого белого поля. Лебедка перенесла туда автомобиль. Дэй запустил мотор. Машина пробежала сотню метров и завязла в рыхлом снегу. Исследователи поволокли ее на более ровное место. «Джонстон» двинулся и снова застрял. Это повторялось много раз.

— Недалеко прошла машина, меньше полмили, — сказал геолог Пристли, возвращаясь на «Нимрод».

— Да и то с помощью наших рук и при некотором содействии мотора, — откликнулся Шеклтон.

После завтрака исследователи вернулись к машине, ее окружали пингвины. «Джонстона» потащили к судну, там было меньше снега. Дэй уселся за руль. Шипя и урча, автомобиль опять проехал сотню метров и завяз.

— А я еще сегодня утром мечтал, что буду мчаться вместе с Дэем и обгонять любую санную партию, — признался Шеклтон.

С «Джонстоном» проделали немало опытов, механик Дэй выбивался из сил. Мотор запускали в сорокаградусный мороз, и он исправно работал. По голой земле и гладкому морскому льду автомобиль шел хорошо, но на снегу задние колеса проваливались и буксовали.

— Весной попробуем заменить колеса, — решил начальник. — Если автомобиль сможет двигаться по барьерному льду, мы будем ежедневно приближаться к цели не меньше чем на сто миль.

Неужели Шеклтон позабыл поверхность ледника Росса? Или надеялся, что за шесть лет она изменилась?..

С мыса Хижины вернулся отряд Адамса. Дом экспедиции «Дискавери» уцелел. Путешественники забрались в него через окно, в помещении снега не было. Они нашли жестянку с отличным чаем, сохранившим аромат, и банку керосина. Роберт Скотт позаботился, чтобы будущие путешественники нашли не только кров, но и пищу: вдоль одной из стен стояли ящики с сухарями и мясными консервами.

«Нимроду» удалось приблизиться к острову Росса километрах в тридцати пяти севернее мыса Хижины. Шеклтон, Адамс и Уайлд подошли на вельботе к берегу и выбрали для зимовки мыс Ройдса с остроконечными вулканическими скалами и холмами. Множество пингвинов расположилось на прибрежных склонах и морском льду.

— Наши геологи и биологи одобрят выбор, — сказал Шеклтон. — На этом мысе и в окрестных озерах они соберут интересные коллекции.

Сильные бури мешали разгрузке судна. Лишь через три недели «Нимрод» ушел в Новую Зеландию. На мысе Ройдса осталось пятнадцать зимовщиков. Они выкапывали из снежных сугробов ящики с экспедиционным имуществом, перевозили уголь, часть его поместили в жилище. Добывали тюленей, убили сотню пингвинов и зарыли их в снег.

Шеклтон требовал строить дом неукоснительно по проекту, соблюдая строгую экономию: каждый квадратный фут площади надо разумно использовать. Начальник лично следил за кладкой печи. Девять месяцев подряд ее будут топить круглосуточно; в ней станут выпекать хлеб, ежедневно три раза готовить горячую пищу, растапливать лед.

В жилище поместили газогенератор и четыре газовые горелки, устроили крохотную лабораторию, темную каморку фотографа, буфетную, поставили ящики с продовольствием, кухонный стол; выкроили место для типографского и литографского станков. Обеденный стол после еды подтягивали веревками к потолку.

Внутри было тепло, но тесно. Десять зимовщиков устроились в одиночных кабинах, в двух «каютах» стояли по две койки; начальник занимал комнату немного побольше возле закутка с книжными полками. Из-за скученности не всегда удавалось поддерживать порядок.

Долготерпеливый геолог Реймонд Пристли заявил во всеуслышание:

— Я не возражаю, если на меня во время сна кладут том Британской энциклопедии либо сборник шекспировских пьес, а иной раз ставят стул, но, согласитесь, мало приятного, когда на твои вещи бросают сапоги, только что побывавшие в конюшне…

Хотя жилище находилось под защитой холма, его при первом же урагане с такой силой трясло, что, казалось, вот-вот дом рухнет. После бури зимовщики протянули через крышу стальной трос, а концы закопали в грунт, где они примерзли.

К дому примыкали кладовые, с другой его стороны устроили конюшню; лошадей содержали под кровлей. Собак поместили возле входа.

Из десяти маньчжурских лошадок на мыс Ройдса доставили восемь, две околели; за первый месяц зимовки экспедиция потеряла еще четырех. Уцелевших пони — Квэна, Сокса, Гризи и Чайнамена — старательно берегли. Шеклтон тревожился: если погибнут хотя бы две из последних четырех лошадей, план завоевания полюса рухнет. Вернуться домой с поражением?! Ни в коем случае!

Обстоятельства заставили больше заботиться о ездовых собаках. Первое время их было девять, но они принесли потомство, и вскоре на зимовке оказалось двадцать три. Шеклтон приказал запрягать молодых собак в сани и тренировать. С легким грузом они пробегали за час 8–9 километров.

К напряженной работе постепенно готовили пони — необъезженных, хитрых, смышленых, причинявших всем беспокойство.

В начале марта шестеро исследователей пошли на вершину Эребуса, до нее было около 30 километров. Профессор Дейвид, Моусон и Маккей несли за спиной спальные мешки, в которых лежало снаряжение и продукты на десять суток. У вспомогательной партии — Адамса, Маршалла и Брокльхёрста — были сани, большой спальный мешок на троих и недельный запас продовольствия. Шеклтон разрешил им, если позволят условия, сопровождать товарищей до самой цели.

С мыса Ройдса в ясную погоду хорошо различались три кратера Эребуса — два древних и действующий. Столб пара вздымался над вершиной вулкана иногда на километр, заметно было сильное свечение.

За десять часов первого дня антарктические альпинисты поднялись на высоту более 800 метров и очутились в 11 километрах от зимовки. Наутро термометр показал минус 23. Весь второй день шестеро исследователей карабкались по склонам, вязли в снежных сугробах. Завывала пурга. Подъем стал круче. Они прошли около пяти километров и поднялись до 1500 метров.

— Мы находимся на уровне самого древнего кратера Эребуса, осталось, взобраться еще на два с половиной километра, — сказал Моусон, укладывая в ледяную пещеру сани и часть продуктов, необходимых для обратного пути.

— Решено, пойдем до вершины вместе, вшестером, — объявил Адамс.

Зимовщики следили за ними в подзорную трубу, видели, как они бродят по краю старейшего кратера, ищут место для ночевки. На третьи сутки исследователи исчезли, но после полудня их ненадолго снова увидели.

День выдался трудный. Вьюга неистовствует, мчит тучи снега, стихия ополчилась против людей, несущих по двадцать килограммов груза. Насилу добираются они до скалистого выступа, под которым проводят ночь. Их разбудил ураган.

— Невероятно! — воскликнул Маккей, выглянув из палатки. — Куда девались наши друзья?!

Густая снежная завеса скрыла палатку вспомогательной партии, расположенную в нескольких шагах. Мириады колючих сухих снежинок сделали невидимым весь окружающий мир. Вой ветра заглушал голос Моусона, окликавшего товарищей. В полдень немного утихло. Снежный сугроб зашевелился, оттуда вылез фотограф Брокльхёрст:

— Все благополучно! Посмотрю, можно ли двинуться в путь.

Порыв ветра сорвал с его руки меховую рукавицу и отбросил в сторону. Он побежал вдогонку и упал, фотографа понесло по откосу. Адамс кинулся на помощь, но ветер сбил его с ног. Маршалл, оставшийся один в трехспальном мешке, делал отчаянные усилия, чтобы удержаться на месте: «Сейчас и меня унесет в преисподнюю…» Через полчаса приползли его товарищи — избитые, окоченевшие, жаждущие тепла, но в спальный мешок набился снег. До вечера все лежали, ожидая конца бури, грызли сухари, съели по кусочку шоколада. Хотелось чаю, но они не смогли разжечь примус.

Утром шестеро продолжали подъем. У Брокльхёрста очень мерзли ноги, да и другие ощущали сильный холод, влияние большой. высоты. Маккей отделился от группы, надеясь с помощью ледоруба проложить более короткий путь по крутому скату. Вдруг донесся его крик. Дейвид и Маршалл бросились к товарищу.

Маккей казался совершенно обессиленным. Его освободили от груза, он немного прошел и упал без сознания. Видимо, действовать ледорубом на высоте, имея за плечами увесистый тюк, ему было не по силам.

На пятый день все добрались до обрыва второго древнего кратера с давным-давно застывшей черной лавой. За ним тянулось снежное поле, а дальше поднимались пары действующего кратера.

— Какие странные возвышенности на этом поле, они напоминают не то пчелиные улья, не то башенки, — сказал фотограф.

— Это фукаролы — отверстия, через которые выделяется вулканический пар, — объяснил Дейвид. — В умеренном климате их опознают по облачку, взлетающему над поверхностью земли, но пары Эребуса, выходя из фумарол, быстро превращаются в лед. Так и возникают ледяные холмики различной формы.

Альпинисты насчитали около пятидесяти фумарол.

Они разбили лагерь и занялись приготовлением обеда. Врач Маршалл осмотрел обмороженные ноги Брокльхёрста; большие пальцы почернели. После массажа фотограф сменил носки и переобулся, но продолжать восхождение не смог. Его оставили в лагере, закутав в трехспальный мешок.

Пятеро уходят исследовать старый кратер. Связавшись веревкой, они осторожно движутся. Вернувшись в лагерь к вечеру, путешественники наблюдают поразительный закат: внизу плывут облака, а на западе в солнечных лучах пылают горы. Ранним утром новое зрелище: огромная тень Эребуса ложится на облака, проносящиеся внизу, и тянется через пролив Мак-Мёрдо к далеким горам.

Еще до полудня исследователи подошли к самому краю действующего кратера; за четыре часа они поднялись на 600 метров выше места последней ночевки. Перед ними — бездна, наполненная клубящимися облаками. Прерывистое шипение, клокотание и свист доносятся из глубины.

Внезапно с глухим гулом вздымается огромная шарообразная масса, распространяя едкий запах серы. Порыв ветра развеял облако пара, показался кратер, глубина его 300 метров, наибольшая ширина — около 800. Из трех отверстий с шумом вырываются белые клубы. По другую сторону кратера сползают быстро тающие снежные пласты.

Пятеро исследователей возвращаются в лагерь, наскоро обедают, разбирают грузы и спускаются по крутому склону вместе с фотографом.

— Домой, на зимовку! — кричит Брокльхёрст, несущий, как и другие, часть груза; хотя ноги у него поморожены, он не хочет, чтобы его ношу тащили товарищи…

Шеклтон вышел из дома, увидел вблизи шесть фигур, ползущих к жилищу, и кинулся навстречу:

— Добрались до вершины?

Никто не ответил. Он повторил вопрос. Адамс молча поднял вверх палец.

— Скажите, добрались до вершины? — третий раз спросил Шеклтон.

— Да, — наконец произнес Адамс.

Повар Робертс принес огромную кастрюлю овсянки на молоке. Она была мгновенно съедена. За кашей последовал окорок и множество ломтей хлеба с маслом.

— Они принесли с Эребуса необыкновенный аппетит, — шепнул повар Робертс молодому Пристли и не без опаски доверительно спросил: — Как вы думаете, он у них скоро пройдет?

Другие зимовщики тоже были поражены, но Шеклтона, Уайлда и Джойса, побывавших в Антарктиде и совершавших дальние путешествия, не удивила жадность альпинистов.

Близилась полярная ночь. Геологи Дейвид и Пристли с утра допоздна лазили по скалам и холмам в окрестностях зимовки со своими молотками и мешками, собирая коллекции. Наблюдения за погодой вели каждые два часа; днем и вечером ими занимался Адамс, в остальное время — ночной дежурный. На высоком холме Моусон установил анемометр своей конструкции для определения скорости ветра; его порывы достигали 170 километров в час. Профессор Дейвид оборудовал «снегомер», показывавший количество выпавших осадков.

Пока солнце не скрылось за горизонтом, художник Марстон делал зарисовки. Он не ожидал, что в Антарктиде можно увидеть такую волшебную игру красок. Великолепны были закаты, когда Западные горы и вершина Эребуса ярко пламенели, а склоны окутывала дымка. В полярную ночь заснеженные утесы резко выделялись на фоне оголенных черных скал.

Физик Моусон с апреля почти ежедневно наблюдал за полярным сиянием. Дэй мастерил широкие полозья для автомобиля, а потом, с одобрения Шеклтона, принялся «облегчать» машину. Он снял с нее все, без чего можно было обойтись; уцелели шасси с колесами, мотор, руль и рычаги управления, место водителя.

С помощью Пристли биолог Мёррей исследовал животный мир, вылавливал моллюсков, рачков, иных обитателей морского дна и глубинных слоев. В кусках озерного льда оказались водоросли с живыми микроскопическими существами. Зимовщики как-то принесли биологу много лишайников, найденных под вулканической почвой.

Джойс, Уайлд и Дэй занимались выпуском «Южного сияния» — первой книги, написанной, отпечатанной, иллюстрированной и даже переплетенной в Антарктиде; в томе было 120 страниц.

— Настанет время, когда библиофилы будут охотиться за этим изданием, — предсказал Реймонд Пристли.

— Еще бы! — поддержал механик Дэй.

Фотограф Брокльхёрст слег, обморожение на Эребусе не прошло бесследно: одна нога была у него в хорошем состоянии, но на другой предстояло ампутировать большой палец. Маршалл произвел операцию под общим наркозом. Через несколько недель фотограф начал работать, отпечатал серию снимков, сделанных при восхождении на вулкан.

Шеклтон ежедневно погружался в расчеты: сколько и какого рода продовольствия, снаряжения, топлива необходимо для путешествия к полюсу? Южная партия покинет мыс Ройдса в конце октября. Удастся ли использовать автомобиль хотя бы в начале похода? Надо обследовать поверхность ледника Росса.

Солнце еще не появилось, держались морозы, когда Шеклтон с двумя спутниками отправился разведать путь. Пони Квэн вез сани, на которых лежали двухнедельный запас продуктов, спальные мешки, бидоны с керосином, хозяйственная утварь. Товарищи провожали разведчиков. В нескольких километрах от зимовки Квэна пришлось отправить назад: погода портилась, нельзя было рисковать даже одной лошадью.

Не привыкшим к физической работе людям груженые сани показались непосильной тяжестью. Все быстро устали и на ночевку остановились рано. Утром они пересекли Ледниковый язык глетчера, спускающегося по склонам Эребуса в пролив Мак-Мёрдо, миновали трещины и снова двинулись по морскому льду. До мыса Хижины добрались на третьи сутки, пройдя от зимовки 36 километров. Заночевали в доме экспедиции «Дискавери».

Южнее острова Росса путешественники достигли места, где морской лед примыкает к барьеру, и увидели волнистую поверхность Великого ледника, завалы рыхлого снега.

— Рассчитывать на автомобиль не приходится, — сказал Шеклтон. — Хотя бы мы и притащили сюда машину, она не пройдет десятка метров.

— А с другими колесами автомобиль тоже не сможет работать? — спросил Дейвид.

— Поверхность ледника различна, а непрестанно менять колеса нет смысла.

Температура упала до 50 градусов. Керосин побелел и сгустился. Исследователи провели беспокойную ночь. На мыс Хижины вернулись перед началом сильной пурги и несколько дней отсиживались в доме Скотта. Пробыв в путешествии десять суток, они прибыли на зимовку. Шеклтон объявил:

— Надо перебросить запасы продовольствия и снаряжения на мыс Хижины. Каждую неделю туда будет уходить небольшая партия с санями, пока весь груз для полюсного отряда не окажется на месте.

Он убедился, что 320 килограммов — самая подходящая нагрузка для маньчжурской лошадки. Но справятся ли они даже на первых этапах пути по шельфовому леднику, в рыхлом снегу?

— Из-за гибели шести пони мы не сможем взять в поход достаточного количества продуктов, — сказал Шеклтон.

— А наши упряжки? — спросил Джойс, заботившийся о собаках.

— Они не побегут, если им прямо в морды будет дуть поземка, а такая погода бывает на леднике и летом.

Дэй не терял надежды использовать автомобиль и утверждал, что на колесах с цепями машина пойдет. Он напомнил о поездке с Адамсом и Брокльхёрстом на Ледниковый язык, когда к автомобилю привязали сани с грузом 350 килограммов. При 30-градусном морозе и сильном ветре машина пробежала 13 километров, но дальше помешали заструги — гребни снега, нанесенного ветром и промерзшего. Удалось найти лучший путь. Машина добралась почти до самого языка, правда, последние сотни метров люди сами волокли сани. Обратно «Джонстон» быстро доехал по колее.

— Попробуем еще раз, — сказал Шеклтон механику. — 22 сентября я с пятью товарищами отправляюсь на барьер, чтобы устроить склад. Вы повезете сани на первом этапе, а там поглядим…

Дэй доставил отряд и сани с грузом опять же только за 13 километров, путь занял час с четвертью. Печальный механик развел руками: «Дорога невозможная…» В будущем он не раз ездил по морскому льду, отвозил зимовщиков километров за тридцать добывать тюленей, пингвинов и поморников для зоологической коллекции. Обычно пассажиры Дэя приезжали с ушибами и ранами, а у Реймонда Пристли сорвало ноготь — в пути приходилось тащить машину, исправлять поломки…

— Захватите щенков, — сказал Шеклтон механику, уезжавшему к зимовке.

С мыса Ройдса за отрядом увязались три молодые собаки. Но они не захотели возвращаться с Дэем и вертелись вокруг Эрнста Джойса, который всегда кормил их.

— Возьмем собачек до мыса Хижины, — предложил Маршалл.

В доме «Дискавери» щенков накормили, оставили им сухари и мясо. Теперь снега внутри было с излишком, животные могли утолять жажду. Их заперли в доме.

Отряд потащил сани на юг. Температура падала. Снова замерз керосин, его нельзя было налить в примус. Часто попадались опасные трещины. На очередной ночевке художник Марстон, впервые совершавший путешествие по леднику Росса, сказал товарищам:

— Думаю немного побродить в окрестностях.

— Хотите поиграть в «или-или»? — улыбнулся Джойс.

— Как это понять?

Марстону разъяснили: суть «игры» состоит в том, что человек или проваливается в трещину, или остается цел…

В 230 километрах к югу от зимовки отряд оставил размолотый лошадиный маис и запас керосина. Чтобы опознать этот склад, вертикально установили сани, а к ним прикрепили шест с черным флагом.

Подходя к дому «Дискавери», путешественники услышали неистовый лай и визг. Едва открыли дверь, щенки бросились навстречу. Хотя им, вероятно, было скучно и страшновато взаперти, собачки за время своего заключения пополнели. Мясо они съели, но сухари еще оставались.

Вернувшись на зимовку в середине октября, Шеклтон не застал Дейвида, Моусона и Маккея — они ушли к Магнитному полюсу. Месяцем раньше начальник экспедиции вручил профессору Дейвиду инструкции, в одной из которых писал: «Если вы достигнете Магнитного полюса, то должны водрузить на нем флаг Соединенного королевства и от имени экспедиции объявить эту местность собственностью британской нации. Когда вы будете в Западных горах, сделайте то же в каком-либо месте, объявив таким образом Землю Виктории частью Британской империи. Если вы обнаружите полезные ископаемые, объявите тем же способом этот район собственностью британской нации от моего имени…»

Теперь Шеклтон спокоен на этот счет: своевременно вколотить заявочный столб — большое дело! Сколько золотоискателей, запоздав с этим, обнищало… А природные богатства на материке безусловно есть! Наивные простаки полагают, что геологи стремятся проникнуть в недра Антарктиды для разгадки ее истории. Но практических людей интересует не прошлое, а нынешний день и будущее, когда станет возможным добыть эти ценности с пользой — сотнями процентов прибыли на каждый затраченный фунт стерлингов. Несомненно, уже сейчас найдутся желающие вложить капитал в такое предприятие. А недурно бы открыть в Сити респектабельный оффис и у входа вывесить бронзовую доску с солидной надписью — что-нибудь вроде «Исследовательской компании», как додумались американские дельцы на Аляске… «Главные директоры — Уильям Бирдмор и Эрнст Генри Шеклтон»… Право, это внушает уважение… Раньше или позже он разбогатеет, добьется золотого будущего! Заявка Дейвида на Землю Виктории — один из возможных путей…

У партии профессора Дейвида не было ни пони, ни собачьих упряжек. Три человека волокли сани с полтонным грузом. Шли по морским льдам, рискуя, что шторм расколет белое поле и унесет на обломке в море. Одолевали горные хребты, разверзшиеся трещины, огромные сугробы, лабиринты ледяных глыб. Ледник, шириной меньше 40 километров, потребовал двухнедельной тяжкой борьбы. Другие два ледника, где встретились зияющие черные пропасти и завалы рыхлого снега, пришлось обойти. На плоскогорье Земли Виктории большая высота стесняла дыхание, пронизывающий ветер не давал двигаться. Исследователи жестоко страдали от холода, сказывалось и систематическое недоедание. На этом горном плато они провели много наблюдений и точно определили место Магнитного полюса.

Четырехмесячное путешествие Дейвида, Моусона и Маккея на расстоянии 2300 километров было не менее отважным, чем поход отряда Шеклтона к центру Антарктиды.

НЕЗАВЕРШЕННЫЙ МАРШРУТ

МЕСТЕ с Шеклтоном снаряжались в путь метеоролог Адамс, врач Маршалл и Фрэнк Уайлд, ведавший продовольствием и транспортом.

— Ни одного лишнего килограмма мы не возьмем, — сказал Шеклтон. — Запасы провизии рассчитаны на девяносто один день. Доктор Маршалл, пожалуйста, еще раз проверьте наше продовольствие… У каждого будет свой спальный мешок и пара белья, несменяемая, а в сильные морозы мы сможем надевать поверх нее вторую пару. Инструменты, приборы, блокноты и карандаши, сложенные в особом ящике, весят пятнадцать килограммов. Это поручается вам, Адамс… Все должно быть тщательно осмотрено и уложено: палатки, лыжи, снаряжение… Как наши пони, Уайлд?

— В хорошей форме.

— Мы двинемся двадцать девятого октября.

Отряд берет запас сухарей, сахара, пищевых концентратов, овсянки, чая, печенья, сыра, шоколада, соли, перца; взят и традиционный у полярных исследователей пеммикан, приготовленный из обезвоженного мяса, жиров и яиц. Суточный рацион человека — больше одного килограмма. Маньчжурские лошадки повезут свое «меню», главным образом маис. Когда пони выбьются из сил, они будут убиты; свежее мясо подкрепит путешественников.

Своим заместителем на зимовке Шеклтон назначает биолога Мёррея и оставляет ему письменную инструкцию: что надо сделать, если в намеченный срок не вернется отряд профессора Дейвида; какие задания поручаются Западной партии, в которую включены молодые Пристли и Брокльхёрст…

У Шеклтона нет мрачных мыслей о будущем, но все же он дает Мёррею точные указания «на случай невозвращения Южной партии»: «Самый крайний срок, до которого вы должны оставаться, — 10 марта 1909 года; если мы не вернемся к этому сроку, то, очевидно, с нами случилось несчастье».

К Южному полюсу! В неизведанные края! Тысяча четыреста километров туда и тысяча четыреста километров обратно…

Как только они вышли с зимовки, начались неприятности. Захромал пони Соке. Во время короткого привала, когда люди сидели на санях, Гризи ударил копытом по ноге метеоролога Адамса, кость почти обнажилась.

В первую неделю ноября пурга вынудила трое суток провести в палатках. Вспомогательная партия повернула к зимовке; в тот день полюсный отряд продвинулся на полтора километра.

Потом дела улучшились — ежедневно проходили 25–27 километров, но давались они нелегко. При густой облачности трещины ледника были невидимы. Маршалл, сопровождавший пони Гризи, удачно перебрался через незаметный провал почти двухметровой ширины. Заглянув вниз, Шеклтон увидел зияющую пропасть. Но и его подстерегала опасность. В подозрительном месте Шеклтон остановил своего Квэна секундой-двумя позже, чем следовало: сам он, лошадь и сани с продуктами уже находились в центре снежного моста, прикрывавшего трещину. Квэна отпрягли и тихонько перевели на другую сторону, осторожно вытянули и сани. Спустя час едва не угодил в пропасть пони Чайнамен, которого вел Адамс.

— Лишь по счастливой случайности не погибли Чайнамен, сухари, половина керосина, все кухонные принадлежности, — невесело заметил Шеклтон. — Еще немного, и нашему путешествию пришел бы конец…

Людей терзала снежная слепота. Сперва появлялся насморк, затем все вокруг расплывалось, предметы двоились в глазах, возникало ощущение, будто под веки попал песок. Защитные очки запотевали, а когда их снимали, белизна становилась нестерпимой. На лошадей надели предохраняющие козырьки.

Километрах в восьмидесяти южнее барьера путешественники услышали сильный глухой гул. Словно великан, зажатый в недрах ледника, пытался сбросить давящую его тяжесть. По-видимому, от барьера оторвался огромный айсберг.

Ночь прошла беспокойно — маньчжурские лошади не давали спать: они разгрызали и пожирали все, что могли, — упряжь, веревки, неосторожно оставленную одежду, разбрасывали по снегу приготовленный для них фураж, объедали друг другу хвосты.

В пути они нередко глубоко проваливались сквозь снежную корку. Старый Чайнамен изнемогал, его пришлось застрелить. За 81-й параллелью появился очередной склад — «депо № 2», где оставили сорок килограммов конины, часть сухарей и жестянку с керосином.

23 ноября отряд с тремя пони одолел рекордное расстояние — около 30 километров.

— Если все пойдет как сегодня, мы через пять-шесть недель будем у цели, — сказал довольный Шеклтон.

Он внимательно разглядывает горы, к которым пробирался с такими мучениями прошлый раз, сопутствуя Роберту Скотту и Эдварду Уилсону. Теперь у него совсем другое настроение. Все чаще Шеклтон отмечает в дневнике: «Поверхность ледника неплохая»… «Дорога значительно лучше»… «Погода восхитительная»…

Торжественным днем было для Шеклтона 26 ноября: его отряд миновал самую южную точку земного шара, достигнутую людьми. Со Скоттом и Уилсоном он шел сюда почти два месяца, а теперь добрался до этой широты за четыре недели.

Путешественники предвидели, что очень скоро расстанутся с лошадками. У Гризи и Квэна пропал аппетит, силы их иссякли; они пережили старого Чайнамена лишь на несколько дней. Мясо пони оставили в путевых «депо», часть взяли с собой.

Люди охотно питались кониной, ели ее сырой, замороженной, варили похлебку. Вкусно было слегка разогретое мясо, но приходилось экономить керосин.

Начальник экспедиции ведет отряд через глетчер, сползающий из прохода Шеклтона. Справа тянется горная цепь с могучими пиками, покрытыми вечным снегом. Мало кому выпадает увидеть страну, не известную ни одному человеку!

Все выше взбираются они по леднику Росса, кое-где спускаются по обледенелым склонам. В дороге складывают из снеговых плит двухметровые гурии — вехи для возвращения. После пурги, задержавшей отряд в начале ноября, погода все время благоприятствует путешественникам. Они довольны, обидно только ограничивать себя в пище; аппетит у всех отличный, однако надо бережно расходовать провизию.

Отряд вступает в область, где с шельфовым гигантом Росса смыкается неведомый миру ледник. Шеклтон дает ему имя Уильяма Бирдмора, своего покровителя. Под мощным давлением в этом месте возникли колоссальные белые гребни, бесчисленные трещины разверзли свои темные пасти. Необходимо чрезвычайное внимание! Пропасти расширяются книзу. Люди смотрят в сине-черную ловушку, бросают в бездну куски льда, но отзвука нет.

Глетчеры, сползающие по склонам гор и в долинах, обтачивают скалы, увлекают с собой огромные валуны и обломки. Первобытный хаос!

— Вероятно, так выглядела Северная Европа во времена Великого оледенения, — говорит Маршалл.

— Скорее бы добраться до другого берега этой ужасной ледяной реки, — откликнулся Шеклтон.

У отряда теперь двое саней с грузом. Впрягшись в лямки, люди тянут первые сани, позади идет единственный уцелевший пони Сокс со вторыми. Скорость уменьшилась, но, к счастью, нет пурги. Температура 5–8 градусов мороза, солнце обжигает, люди вспотели, хотя поверх белья на них только рубашка и легкие штаны, а вот ноги мерзнут.

Если светит солнце, трещины удается заметить, но в пасмурные дни трудно распознать перекинутый над пропастью снежный мост, и то мгновение, когда люди ступят на него, может стать роковым.

Беда пришла 7 декабря. Уайлд вел Сокса. Трое шедших впереди услышали возглас: «Помогите!» Они бросились назад. Передний конец саней повис над бездной. Уайлд, раскинув руки, держался за ее края, а Сокс исчез. Путешественники помогли товарищу выбраться и подползли к провалу. Ни звука не доносилось из черной пропасти, поглотившей последнего пони, ничего нельзя было разглядеть в ее глубине.

— Я шел по вашему следу и вдруг почувствовал как бы сильный порыв ветра, повод выхватило из руки, — рассказал Уайлд. — Дышло саней обломилось под тяжестью Сокса…

Но беда могла быть несравнимо большей. Человек спасся от гибели. А если бы вместе с пони в пропасть рухнули сани, четверо исследователей с двумя спальными мешками и мизерным запасом продуктов вряд ли добрались бы до зимовки.

Люди тащат двое саней — 450 килограммов груза — и все же в следующие три дня проходят по 19–20 километров.

Показалась вершина, над нею нависло облачко. Неужели это действующий вулкан? Так далеко на юге?! Отряд подходит к подножию вершины. Нет, это не вулкан! Гору назвали Клаудмейкер — «Делающий облака». Шеклтон поднимается метров на двести и приносит образцы горных пород. Его спутники тем временем приготовили ужин, теперь они перетирают между камнями остатки маиса — «наследство», доставшееся от пони; в таком виде лошадиный корм можно сварить быстрее.

Голод изводит путников. На стоянках и в пути они вспоминают вкусные блюда, придумывают необычайные яства и вполне серьезно рассказывают о них. Ночами людям снится еда, а пробуждаются они с чувством острого голода.

Дорога ухудшилась. 12 декабря отряд продвинулся к югу лишь на пять километров. Все выше взбираются путешественники. За полтора месяца они достигли 85-й параллели и поднялись на 2000 метров над уровнем моря. А горы еще тянутся к юго-востоку.

Люди часто падают, ушибаются, у всех синяки. То один, то другой проваливается в трещину и повисает на лямках, прикрепленных к саням. Товарищи шутливо кричат: «Достал до дна?» Потерпевшего вытаскивают и продолжают путь. Голод с каждым днем усиливается. Когда же удастся поесть вдоволь? Отросшие бороды превращаются в комки льда, он оттаивает только на ночевках. «Напрасно не взяли с собой ножниц», — досадует Шеклтон.

Фрэнк Уайлд ушел разведать местность и вернулся с новостями:

— Я взобрался на высокий холм и увидел к югу плато.

— Значит, завтра наступит конец нашим испытаниям, мучительных подъемов больше не будет?! Мы пойдем по ровному материковому льду…

— А вот что я нашел на склоне, — продолжал Уайлд, показывая несколько геологических образцов. — Думаю, каменный уголь. Его несколько слоев, толщиной от десяти сантиметров до двух метров.

— Это важное открытие, представляю, с каким интересом ученые займутся нашей находкой, — заметил начальник. — Возможно, в отдаленные геологические эпохи Антарктида была «мостом», соединявшим Южную Америку с Австралией, и на месте нынешней белой пустыни росли густые леса, существовал животный мир. Великое оледенение погубило их… Надо бы осмотреть угольные пласты, но нам нельзя терять время. Отложим это дело до возвращения, а сейчас поспешим…

До полюса больше 500 километров. С места ночевки берут только необходимое, остальное укладывают в «депо». Отряд пересекает высокие, острые, как бритва, гребни, мощные ледопады, огибает огромные белые глыбы. На крутизну сани втаскивают поочередно, общими усилиями, а через островерхие гребни перебираются, связавшись альпийскими веревками, не раз спасающими жизнь.

— Весь день мне казалось, будто я иду по стеклянной крыше лондонского вокзала, — говорит Уайлд на биваке.

— Мы преждевременно обрадовались, полагая, что плато близко. Высота более 2700 метров, а подъемам конца не видно.

Горы простираются за 86-ю параллелью, их снежные куполы возвышаются на четыре с половиной километра, почти вертикальные склоны некоторых пиков обнажены.

Путешественники истощены, но вынуждены снова сократить пайки — иначе не дойти до полюса. По утрам они накидывают лямки: «В дорогу!» Обходят пропасти, эти ледяные могилы, вязнут в сугробах и все дальше проникают в таинственный и коварный белый мир.

Отряд взбирается с одного ледяного уступа на другой. Снежный путь каждые несколько километров поднимается на крутой гребень. Какая-то гигантская лестница! Одолевая очередное препятствие, люди надеются, что это последний перевал, за которым лежит равнина, плоскогорье Антарктиды. С ожесточением, иной раз с яростью они карабкаются по льду, таща на веревках сани. Скользят, срываются, падают, опять ползут и опять видят впереди новую преграду, а за ней еще и еще… Эти дикие обрывы отнимают не только физические силы, но и частицы надежды.

24 декабря они перебрались через крутизну, какой еще не встречали, а на другой день устроили праздничный обед. Сварили похлебку из маиса с пеммиканом, добавив немного консервированного бульона с сухарями. Шеклтон изготовил маленькие порции плум-пудинга. Выпили какао, по ложечке коньяку, с наслаждением закурили. Впервые за несколько недель наелись досыта.

Шеклтон делится планами. Придется снова сократить рацион. До полюса и обратно к этому месту около 900 километров. Сухарей осталось на три недели, другой провизии — на месяц. Как быть?

— Будем съедать утром по сухарю, в полдень — по три, вечером — по два, — говорит он. — Завтра оставим здесь все, кроме жизненно необходимого. Приходится рисковать! Последние 110–120 километров до полюса пройдем налегке, скорым маршем, взяв только одну палатку и строго рассчитанный запас продовольствия. Остальное уберем в склад у 89-й параллели.

Вечером врач Маршалл измерил всем температуру, она оказалась 34,4 градуса — на два градуса ниже нормы. Такой результат дали и следующие измерения.

Близок 1909 год. Маис кончается, керосина осталось в обрез. Силы путешественников иссякают, но они идут вперед. Протащив сани один лишь час, падают на снег и несколько минут отдыхают в полном молчании.

Начальник подсчитал: при благоприятной погоде отряд достигнет полюса 12 января, лишь бы скорее кончились подъемы! Его и Адамса изводят сильные головные боли, двух других — носовое кровотечение. Дует пронизывающий ветер. Шеклтон встревожен: «Чтобы дойти до полюса, положительно необходимо увеличить количество пищи!»

На пути к 87-й параллели их встречает 45-градусный мороз. Шквальный ветер сбивает с ног, слепит снегом. Высота 3200 метров. Но как будто они поднялись на плато? Люди не верят своему счастью… Несомненно, Южный полюс находится на высоком плоскогорье!..

«Я не могу думать сейчас о неудаче и вместе с тем должен взглянуть на дело разумно, — записывает Шеклтон в дневнике 2 января 1909 года. — Если мы зайдем слишком далеко, то при таком состоянии пути не доберемся назад. Наши геологические и метеорологические наблюдения принесут много пользы науке, но, конечно, это еще не достижение полюса!»

Запасы продуктов таяли. 3 января, за 87-й параллелью, отряд оказался на высоте 3370 метров. А на другой день Шеклтон писал: «Приближается конец нашего пути… Быстро теряем силы… Мы дошли до предела».

С помороженными лицами и пальцами бредут они на юг, постепенно спускаясь. 88-ю параллель пересекли 6 января. Это был последний переход к югу с санями и лагерным снаряжением. Стоял шестидесятиградусный мороз. «Непреодолимые силы природы не дают нам довершить начатое», — записал Шеклтон.

Двое с половиной суток провели они в лагере, задержанные ураганом. Мороз 58 градусов. Люди теснятся в истрепанной, заваленной снегом палатке, растирают друг другу окоченевшие ноги, отгоняя терзающую мысль: не занесет ли пурга путевые склады?

Ранним утром 9 января двинулись к югу налегке, захватив национальные флаги, фотоаппарат, бинокль, компас и скудный завтрак. Люди бежали, иногда немного замедляли шаг, опять убыстряли. Непривычно и странно им было не чувствовать саней за спиной. За пять часов прошли более 30 километров.

Широта 88°23′. До Южного полюса 179 километров — каких-нибудь восемь-девять дневных переходов, а в пути они уже семьдесят третьи сутки…

В крайней достигнутой точке пробыли несколько минут. Зарыли в снег медный цилиндр с документами о достижении рекордной широты. А Южный полюс остался мечтой.

В три часа пополудни путешественники вернулись в свой лагерь, быстро собрали имущество и потащили сани на север — к зимовке. Спустя два часа расположились на ночлег. В этот день отряд прошагал 65 километров. И все же Шеклтон нашел силы, чтобы взяться за дневник: «На крайней точке своего пути мы подняли флаги и именем его величества короля объявили это плоскогорье британским владением… Как ни велики наши сожаления, большего сделать мы не могли».

Выдающийся полярный путешественник и мужественный человек проявил несвойственную ему скромность, одарив Великобританию одним только центральным плоскогорьем шестого континента; ведь ничто не мешало Шеклтону с таким же успехом украсить английскую корону всей Антарктидой и омывающими ее морями…

ПО ПЯТАМ ИДЕТ ГОЛОДНАЯ СМЕРТЬ

ДИНСТВЕННЫЙ шанс сохранить жизнь и рассказать человечеству о замечательных открытиях — в быстрейшем продвижении к морю Росса. До зимовки 1200 километров. Если в дороге они не найдут даже одного из своих складов, гибель неизбежна. Все «депо» должны быть обнаружены!

На санях поднят парус. Через два дня отряд подходит к складу и забирает все припасы. Люди торопятся: осталось меньше десяти килограммов сухарей, а до очередного депо 230 километров.

Возвращаясь на север, Шеклтон отмечает в дневнике события минувших суток лишь несколькими фразами. Его мучают боли — обе пятки обморожены, кожа на ступнях растрескалась. Маршалл сделал ему перевязку.

Начался спуск. Южный ветер, мешавший по дороге к полюсу, превратился в союзника. За девять-одиннадцать часов они проходят 33 километра, 42, 46… На дневном привале заметили, что от саней оторвался и пропал одометр — велосипедное колесо со счетчиком, показывающим пройденное расстояние. Но в одном из складов хранился запасной одометр, и спустя полторы недели потеря была возмещена.

Путешественники видят санные следы месячной давности, находят гурии и «депо». Попутный ветер гонит вниз по ледопадам, через трещины. На скользком льду его сильные порывы отбрасывают сани, сбивают с ног.

Люди скатываются по склонам и, задыхаясь, избитые и пораненные, добираются к саням, расшатанным и поврежденным.

25 января доели последние сухари. Осталось немного маиса, горсть какао, чай, соль и перец — из такого ассортимента самый искусный кулинар ничего не приготовит. Два дня брели до склада, устроенного под скалой, в дороге пили чай и какао, проглотили по кружке маисовой похлебки. Изнемогающий Адамс упал ничком в снег, даже не сбросив лямки, но поднялся и продолжал идти. Минутой позже бессильно свалился Уайлд.

Адамс разглядел впереди темное пятнышко флага. Продовольственный склад! До него несколько сот метров, но одолеть их не хватит сил. Маршалл отправился один, принес еду. Наконец-то они получили настоящий завтрак!.. В рационе появилась конина. Запаса провизии на шесть дней, а до следующего «депо» только 80 километров…

Ледник Росса! За день продвинулись только на три километра — внезапная пурга загнала людей в палатку.

Уайлд захворал дизентерией. Он идет с лямками, но тащить сани не может. Нездоровится и Шеклтону. Адамсу и Маршаллу тоже плохо. Ходячая больница! Вероятно, мясо Гризи не годилось в пищу.

У всех четырех острая дизентерия, больше полутора суток они отлеживаются в палатке. «Смертельно устали, голодны и страшно слабы», — записывает Шеклтон. Все разговоры только о еде.

Около 20 километров прошли они 8 февраля, хотя Адамс и Маршалл еще не оправились после болезни. Через пять дней, оставшись без продуктов, добрались до склада, где лежало мясо Чайнамена. Сдерживая себя, начали с маленьких порций печени, крепко сдобренной солью и перцем. Казалось, никогда не едали они такого вкусного блюда. Шеклтон отыскал в снегу твердый красный комок — замерзшую кровь пони. Из нее сварили подобие бульона.

Это было временное подкрепление: спустя несколько суток пришлось опять сократить порции, голод преследовал неумолимо. Все настолько ослабели, что с трудом вытаскивали свои спальные мешки. Чтобы перешагнуть вечером через порог палатки, каждую ногу поднимали обеими руками. У двоих на пальцах вздулись волдыри.

В середине февраля нагрянул 40-градусный мороз. Южный ветер надувал парус, сани мчались, иногда перегоняя людей. При внезапных толчках лямки натягивались и причиняли боль.

От ощущения голода невозможно избавиться, к нему не привыкнешь. С жадностью поедают они остатки конского фуража. Во время жалкого обеда наблюдают друг за другом и чувствуют обиду на того, кому удалось растянуть трапезу. Стараются сберечь кусочек сухаря. Как он вкусен!..

На горизонте показалась белая шапка Эребуса, над ним повисло дымное облако. До барьера сравнительно недалеко. Но продовольствие кончается, остались кусочки мяса, соскобленные с костей Гризи; много недель пролежали они на снегу, под солнцем, питаться этими обрезками рискованно. А в нескольких переходах расположена страна изобилия — склад возле утеса Минны. Надо крайне бережно расходовать продукты, пока отряд не доберется туда. Конечно, зимовщики пополнили запасы на складе. Что найдется подле утеса? Об этом все помыслы…

«Впереди ждет еда, а за нами по пятам идет смерть», — записывает Шеклтон.

Мороз 55 градусов. Началась буря. В такую погоду не путешествуют, но отряд, подгоняемый голодом, прошел больше 30 километров. Вечером, не утерпев, сварили мясные обрезки. «Превосходный ужин!» — было общее мнение.

В полдень 22 февраля они увидели следы четырех человек и собачьих упряжек. Вспомогательная партия! Она побывала здесь совсем недавно. На ее биваке валяются пустые консервные банки с незнакомыми этикетками. «Нимрод» пришел!

Путешественники рылись в снегу, надеясь отыскать хоть что-нибудь съедобное. Три кусочка шоколада и сухарик были великой наградой. Добычу разыграли по жребию. Шеклтон едва не прослезился от огорчения: сухарик достался не ему…

В этот день они поели, не думая об экономии и рассчитывая найти продовольствие возле утеса Минны. А если нет? Тогда все пропало!..

Уайлд первым заметил небольшую вершину и флаги над ней. Утес! Их ожидает пиршество. Шеклтон забрался наверх, сбросил три жестянки, набитые сухарями, ящики с лакомствами… Мечты претворились в чудесную действительность! С радостным удивлением глядели путешественники на печенье, яйца, чернослив, имбирные пряники, вареную баранину, засахаренные фрукты… А вот и пудинг — английский, традиционный!.. Конец голодовке!

Шеклтон следил за собой и товарищами — переедать опасно! Однако они оторвались от пищи, когда уже не могли больше есть.

До острова Росса меньше 70 километров. У Маршалла возобновились тяжелые приступы дизентерии. Оставив Адамса с больным, Шеклтон и Уайлд пошли к мысу Хижины.

Двигающиеся пятнышки появились далеко впереди. Зимовщики? Нет, это пингвины шествуют гуськом по краю ледяного поля.

Дом «Дискавери» был пуст. Шеклтон нашел письмо: все участники походов вернулись, «Нимрод» будет стоять возле Ледникового языка до 25–26 февраля… Опоздали! Уже 28-е… Невероятно, чтобы зимовщики нарушили инструкцию начальника и не стали дожидаться до крайнего срока — 10 марта…

Окоченевшие Шеклтон и Уайлд несколько часов просидели в доме, временами зажигая лампу и немного согреваясь от ее тепла. Но, быть может, судно еще недалеко? Надо подать сигнал! Подожгли домик, в котором экспедиция «Дискавери» когда-то вела магнитные наблюдения, и подняли флаг… На горизонте выплыл «Нимрод».

Больше пяти месяцев Шеклтон не видел профессора Дейвида, Моусона и Маккея. Удалось ли им достигнуть Магнитного полюса?.. Да, они побывали там, вся научная программа выполнена.

— Думаю, вам есть о чем рассказать… А поход в Западные горы был успешным? — осведомился начальник экспедиции. — Как чувствовали себя наши «юнцы» — Реймонд Пристли и Брокльхёрст в этом путешествии?

— Они показали себя истинными мужами, — ответил профессор. — Возвращаясь на зимовку, Пристли и Брок чуть не погибли в проливе Мак-Мёрдо. Их унесло в море на небольшой льдине с двухдневным запасом провизии. Плавучий островок окружали хищные косатки, почуявшие добычу. К счастью, наших товарищей на мгновение прибило к береговой полосе льда, откуда их позже снял «Нимрод»…

Шеклтон не стал задерживаться и с тремя спутниками отправился на ледник Росса — за Маршаллом и Адамсом. 4 марта вся группа прибыла в дом «Дискавери». Зажгли ацетиленовый фонарь. Вскоре снова подошел «Нимрод». Участники южного похода соединились с товарищами. Обратный путь с 88-й параллели занял на двадцать суток меньше: отряд одолел его за пятьдесят три дня.

В июле 1909 года Эрнст Шеклтон триумфатором вернулся в Англию. Тысячи лондонцев, наэлектризованных прессой, встречали его как национального героя. Корреспонденты и фотографы не отходили от полярника. Его доклады об открытиях экспедиции и путешествии на юг привлекали широкую аудиторию. Отличные диапозитивы и фильмы, показывающие уголки неведомого мира, жизнь пингвинов и тюленей, покорили публику.

Двадцать научных обществ разных стран избрали Шеклтона своим почетным членом, наградили золотыми медалями. Он совершил турне по столицам: Париж, Берлин, Вена, Будапешт, Рим, Копенгаген, Стокгольм. С радушным гостеприимством встретили английского полярника в Петербурге, куда его пригласило Русское географическое общество. Эрнста Шеклтона принимали императоры… Закончив европейское турне, он поехал за океан — в Соединенные Штаты, и Канаду.

Американское общество находилось под свежим впечатлением похода Роберта Пири. Двадцать три года отдал он достижению Северного полюса. Накапливая опыт и совершенствуя снаряжение, Пири неоднократно пытался пробиться в Центральную Арктику и каждый раз уходил по льдам все дальше от побережья Гренландии. 6 апреля 1909 года отряд из шести человек— самого Пири, врача негра Мэтью Хенсона и четырех эскимосов — с сорока собаками добрался по дрейфующим льдам до сердца Арктики, где провел лишь тридцать часов. Научные результаты похода были очень скромны, но американский путешественник выяснил, что в Полярном бассейне есть большие глубины и развеял миф о существовании там земли.

После возвращения Пири домой в Соединенных Штатах встречали англичанина Шеклтона, совершившего поход по ледникам в центральную область Антарктиды. Хотя ему не удалось достигнуть желанной цели и Южный полюс все еще ждет своего победителя, нельзя не поражаться мужеству и упорству этого человека. Американские газеты публиковали интервью с исследователем, помещали портреты Роберта Пири и Эрнста Шеклтона, маршрутные карты двух полярных путешествий.

В печати опять появилось имя Руала Амундсена, первооткрывателя Северо-западного прохода. Знаменитый норвежец готовился к новой экспедиции на судне «Фрам», прославленном арктическим дрейфом Фритьофа Нансена в девяностых годах прошлого столетия[9]. Амундсен задумал вступить во льды севернее Берингова пролива и вместе с ними дрейфовать через Центральный полярный бассейн. Норвежец берет сотню гренландских собак: они понадобятся для достижения Северного полюса, если судно окажется далеко от него, как это сложилось в знаменитом плавании Нансена.

А где же англичанин Роберт Скотт? Ведь это он в начале века отважился проникнуть в глубь ледяной пустыни и проложил первые сотни километров тяжкого и страшного пути к центру Антарктиды. Последние годы о нем почти ничего не было слышно. В газетах как-то писали, будто Скотт намерен снова уйти с большой экспедицией в Антарктику. Утверждали, что полярные страны таят непобедимое очарование: человека, побывавшего в этих суровых краях, снова манит туда.

И вот из Англии распространилась весть: на шестой континент снаряжается вторая экспедиция капитана Роберта Фалькона Скотта.

Исследователь полон решимости обогатить науку новыми открытиями и довершить то, что не удалось Шеклтону: пройти к самой южной точке, где сходятся все меридианы.

ВТОРАЯ ЭКСПЕДИЦИЯ РОБЕРТА СКОТТА

ОЧТИ одновременно готовились две экспедиции: норвежская — на север, английская — на юг. Их руководители Руал Амундсен и Роберт Скотт — признанные миром полярные исследователи, чьи походы вошли в историю борьбы человека со стихийными силами, служат примером непреклонной воли, смелости, самоотверженности.

Оба путешественника, преисполненные взаимным уважением и доброжелательством, с интересом следят за планами друг друга: какие цели ставит коллега, какие новые средства и методы собирается он применить? Амундсен считает Скотта более опытным полярным исследователем. В свою очередь, англичанин восхищен необыкновенной энергией, предусмотрительностью, стальной волей норвежца, хотя и сам обладает этими достоинствами.

Английскую и норвежскую экспедиции отличает многое: и объем исследований, и характер снаряжения, и, наконец, избранные ими районы деятельности — Скотт и Амундсен отправляются в противоположные области земного шара. А объединяет их благородная цель — познание неведомого. Не может быть и речи о каком-либо соперничестве. Честолюбие, личная слава? Разумеется, оба полярника не чужды этому, хотя и в далеко не одинаковой степени. Но ведь если удастся осуществить задуманное, славы с избытком хватит на всех участников экспедиций!

Скотт и Амундсен в расцвете сил: англичанину — 42 года, норвежцу — 38 лет. Остается только пожелать друг другу наилучших достижений и заслуженной победы…

Для Роберта Скотта изучение Антарктиды стало жизненной целью. Около шести лет прошло со времени возвращения экспедиции «Дискавери», и все это время его не оставляло стремление снова проникнуть в высокие широты южного полушария. Скотт тщательно анализировал причины неудач полярных исследователей, не забывая и слабые места своего похода. Он оценивал недостатки и качества транспортных средств, снаряжения, различных видов продовольствия, детально изучал маршрут Шеклтона. Что не позволило тому пройти последние 179 километров? Как обеспечить полный успех?

Скотт терпеливо ждал часа, чтобы осуществить замыслы. Всем, что у него было, пожертвовал он ради высокой цели. Когда для снаряжения экспедиции понадобились дополнительные средства, он не колеблясь отдал свое скромное состояние. Не с легким сердцем оставил капитан Скотт молодую жену и маленького сына. Но этот высоколобый человек, с залысинами и сжатыми губами, был фанатиком дела — научных исследований, открытий.

Ровно десять лет минуло с апрельского дня, когда Клементс Маркем предложил лейтенанту Скотту взять на себя командование экспедицией «Дискавери». Есть у него основания жаловаться на судьбу? Были, разумеется, свои обиды, горькие разочарования, но ведь и чувство радости не раз захлестывало его, а счастливое сознание, что он успешно исполнял научный долг, разве не величайшая награда человеку, посвятившему жизнь служению людям, обществу?! Конечно, пережитое оставило определенные следы. Он уже не тот стройный, юношески легкий и воспламеняющийся лейтенант, у которого воля, решительность и знание дела сочетались с безмерной доверчивостью. Впрочем, несмотря на жестокие уроки, он еще не целиком вытравил слепую, порой совершенно наивную доверчивость. Сохранится ли эта черта, когда ему будет за пятьдесят? Хоть и мчится быстролетное время, он не чувствует приближения безотрадной старости. Здоровьем не обижен: недомогания, на которые иногда жалуются сверстники, незнакомы ему, а по выносливости он не уступит даже молодым своим спутникам, кроме Эдгара Эванса, заслуженно называемого богатырем, и немногих подобных ему.

Экспедиция оставила Англию 1 июля 1910 года на трехмачтовом парусно-паровом судне «Терра Нова» («Новая Земля»). По соседству с океанскими пароходами деревянный корабль казался миниатюрным. Англичане шли к Великому барьеру. С Робертом Скоттом отправились шесть офицеров, двенадцать ученых, четырнадцать человек обслуживающего персонала — это береговая партия, зимовщики. Судовую партию из тридцати человек возглавил лейтенант Пеннел — Пенелопа, как именовали его товарищи.

Верный друг по первой экспедиции биолог Эдвард Уилсон, Билл, назначен старшиной группы ученых, от которых зависит успех исследований. На юг идут два шеклтонских зимовщика, бывшие «юнцы» Реймонд Пристли и Бернард Дэй. Они многому могут научить антарктических новичков. Пристли двадцать четыре года, но и в этой экспедиции он один из самых молодых, его называют запросто — Реймонд.

Разумеется, можно быть неплохим знатоком человеческих характеров и ошибаться, однако Роберт Скотт уверен, что не просчитался, подбирая личный состав. «Каждый должен быть не только добросовестным работником, специалистом своего дела, но и сильным, мужественным человеком, хорошим товарищем», — требует он.

Четверо пойдут с ним на полюс. Скотт напоминал спутникам:

— Дело не только в открытии Южного полюса, задачи экспедиции шире и серьезнее. Шестой континент все еще загадка для науки. Даже очертания его мы знаем только приблизительно, а о внутренних областях, климате, поверхности и строении почвы, ледниковом панцире, растительном и животном мире, недрах Антарктиды известно крайне мало. Неправы те, кто думает, будто достижение полюса — это самое важное, а остальное — второстепенное. Все главное! А для каждого главное то, к чему он призван.

Скотт постоянно прислушивался к мнениям товарищей, а приняв решение, настойчиво требовал исполнения. О нем отзывались: в разговоре мягок, в деле тверд, как кремень.

Экспедиция снаряжена превосходно. Основной транспорт дожидается в Новой Зеландии: девятнадцать низкорослых маньчжурских лошадок доставил с Дальнего Востока русский конюх Антон Омельченко; англичанин Сесил Мирз и второй русский — каюр Дмитрий Геров привезли больше трех десятков сибирских собак.

Автомобиль очень мало помог Шеклтону. Скотт взял техническую новинку — трое моторных саней на гусеничном ходу. Ими ведает инженер Дэй, бывший водитель механической колымаги «Джонстон». Возможно, мотосани окажутся полезными, но перевозить грузы в большом южном путешествии придется лошадям. Скотт надеется, что его пони пройдут лучше, чем Гризи, Квэн и другие. На собак он, как и Шеклтон, рассчитывает мало: прошлый опыт подсказывает ему, что упряжки непригодны для переходов по ледникам Антарктиды.

После погрузки в Новой Зеландии судно утратило нарядный вид. В центре палубы стояли большие ящики с двумя мотосанями, а третьи, укрытые брезентом и крепко привязанные, — на корме; остальное пространство занимали пони, собаки, бидоны с горючим, мешки с углем.

«Терра Нова» покинула новозеландскую гавань Порт-Чалмерс 29 ноября. Много мелких судов провожало экспедицию. В кают-компанию, где миссис Уилсон и миссис Эванс, дорожа минутами, оставались со своими мужьями, доктором биологии и лейтенантом, и с их товарищами, вошел Роберт Скотт.

— Пора? — испуганным голосом спросила миссис Уилсон.

— Да, пора…

Сердце ее сжалось… Что это? Предчувствие недоброго? Нет, нет! Просто больно расстаться с Биллом, таким ласковым, заботливым…

За бортом пыхтел буксир. Спустились по трапу. Миссис Уилсон подняла сиреневую вуаль, прижалась губами к голове мужа, он нежно целовал ее руки.

— О Билл! Береги себя!..

— Конечно!.. Не надо плакать, дорогая…

Растроганные Пристли и Дэй отошли в сторону.

А молодой каюр Геров, стоявший с конюхом Омельченко поодаль, сочувственно промолвил:

— Не зря говорят: «Долгие проводы — лишние слезы»…

Уилсон легко взбежал на палубу и с печальной улыбкой крикнул:

— Чуть не позабыл обычного — пиши…

Полным ходом двигалась «Терра Нова» по курсу. Скотт очень тревожился: как перенесут пони путешествие через бурные моря? Лошадок поместили под баком и в средней части судна. Скотт видел: животные страдают от сильной качки и, постоянно напрягаясь, чтобы удержаться на ногах, хиреют. Как они ухитряются отдыхать и спать? Жалость вызывали и собаки: их держали на цепи, и потоки воды, захлестывая палубу, обдавали животных холодным душем. Барометр падал.

Лоуренс Отс, офицер драгунского полка, и Сесил Мирз, их помощники конюх Омельченко и каюр Геров, многие другие старались облегчить участь пони и собак.

— Тяжелая жизнь у этих бедных созданий, — сказал Скотт.

— Будем надеяться, что море утихнет, — ответил Мирз.

Но налетел шторм и к полуночи забушевал вовсю. Судно вздымалось на гигантских белесых хребтах и низвергалось в пучину. Волны перекатывались через палубу, увлекая собак. Цепи, прикрепленные к ошейникам, натягивались, животные задыхались. Прочнейшие веревки рвались, мешки с углем и ящики с бидонами превратились в опасные тараны.

Всю ночь люди спасали пони и собак, помогая им удержаться, выбрасывали за борт мешки, заново привязывали ящики. Скотт приказал убрать паруса и остановить машину. «Терра Нова» дрейфовала.

— Насосы засорились, вода в трюме поднимается, она проникает в машинное отделение, — доложили Скотту.

Старшина кочегаров Лэшли, стоя по горло в бурлящем потоке, безуспешно пытался прочистить насос. Судно заметно погружалось.

— Потушить огонь в топках, — отдал команду главный механик.

Матросы, выстроившись цепочкой, быстро передавали друг другу ведра с водой и выплескивали ее за борт. К вечеру шторм немного утих. Удалось исправить насосы.

— В машинном отделении и в трюме вода убывает, — донесли начальнику экспедиции, бледному, с запавшими глазами, насквозь промокшему.

Развели огонь в топках, поставили паруса, и «Терра Нова» пошла вперед.

Шторм принес немало бед. Две лошади околели, одну собаку сорвало с привязи и унесло. Смыло десять тонн угля, триста литров керосина, ящик спирта для научных препаратов.

— Не ожидал я такого шторма в это время года, — сказал Скотт доктору Уилсону. — Мы еще легко отделались.

— Да, могло бы кончиться очень печально.

— Хочу еще раз осмотреть наших животных. Пошли, Билл?

Лошадки понуро стояли за своими загородками, измученные, с отекшими ногами. Омельченко знаками показал, что пони ничего не едят. Выразительно жестикулируя, Уилсон обнадежил русского конюха. Скотт склонился над ворохом сена, в котором лежал Осман, лучшая ездовая собака, она чуть вздрагивала. «Что, бедняга, плохо?» — тихо произнес начальник. Во время шторма Геров нашел Османа полумертвым, унес его и укрыл сеном. «Пропадет!» — горевал каюр. Однако пес выжил, на другой день начал есть, оправились все собаки. Вернулся аппетит и к лошадям, они повеселели.

Скотт совещался с товарищами: не устроить ли зимовку на мысе Крозье, южнее острова Росса? Ученые одобрили проект: прекрасное место для исследований — до барьера недалеко, путь полюсной партии сократится. Но удастся ли подойти к мысу Крозье, выгрузить лошадей и моторные сани?

7 декабря в кают-компанию вошел боцман:

— Виден лед.

Лучи солнца, пробившиеся сквозь облака, осветили плавучую ледяную гору. На другой день экспедиция встретила еще два айсберга, а спустя сутки подошла к паковому поясу. «Терра Нова» двигалась по разводьям, обходя полосы многолетнего льда. В середине декабря антарктический пак задержал судно. Сберегая уголь, погасили топки.

Люди спустились на лед. Молодой норвежец Трюгве Гран начал тренировать лыжников. Гидрологи исследовали морские течения, брали пробы воды, измеряли температуру на разных глубинах. У полярного круга дно «нащупали» почти в 4000 метров. Мирз и Геров вывели две упряжки; к перевозке саней приучали четырнадцать собак, они отвыкли от работы.

Пошел сильный дождь. Льды медленно расходились. В кочегарке развели пары. «Терра Нова» пошла дальше, но через несколько часов снова очутилась в непроходимых льдах.

До конца месяца экспедиция отыскивала лазейки в белых полях, останавливалась, пробивалась на юг.

Появились исполинские синие киты — блювалы. Над судном проносились антарктические буревестники и большие птицы скуа, напоминающие чаек. Тралы приносили биологам много нового для познания жизни подводного царства.

Микроскопические водоросли служат пищей мириадам маленьких креветок, а те, в свою очередь, — некоторым видам тюленей, пингвинам и рыбам. Вот пингвин схватил трепещущую рыбку, но не успел насладиться добычей, как сам стал жертвой морского леопарда. Но и у этого сильного, проворного тюленя, весящего полтонны, есть грозные враги — косатки.

Зубастый морской хищник с изогнутым в виде косы спинным плавником водится повсюду — от Арктики до Антарктиды. Длина его 7—10 метров. Мореплаватели разных стран наградили косатку выразительными прозвищами: «кит-убийца», «тиран всего живого», «кит-разбойник», «ужас морей», «кит-каннибал».

Жадное и свирепое чудовище пожирает все, что попадается ему на пути: моллюсков, рыб, тюленей, пингвинов. Разинув пасть с полсотней больших конических зубов, косатка хватает миролюбивого тюленя Уэдделла и, не уменьшая хода, рассекает его пополам и проглатывает. «Тираны всего живого» небольшими группами нападают даже на огромного синего кита.

Участники экспедиции Роберта Скотта стали свидетелями необычайного происшествия. Шесть-семь косаток плавали вдоль кромки ледяного поля вблизи стоявшего судна. Они казались чем-то взволнованными и быстро ныряли, почти касаясь льда плавниками. Вдруг хищники появились за кормой, высовывая рыла из воды. На льду, толщиной 80 сантиметров, находились две упряжные собаки, они были привязаны.

Не предполагая грозящей им опасности, Скотт позвал фотографа Понтинга. Обрадованный, тот помчался с аппаратом к кромке льда, но хищники уже исчезли. Внезапно ледяное поле всколыхнулось, приподнялось и треснуло. Его взломали косатки! На одном из обломков остались Понтинг и собаки. Теперь хищники ныряли под раздробленным белым полем, то и дело поднимая морды метра на полтора-два над водой; люди видели их маленькие блестящие глаза и страшные зубы. Испуганные лайки визжали и рвались с цепи — косатки проносились совсем близко.

— Бросьте Понтингу веревку! — приказал Скотт. — Несомненно, эти чудовища хотят посмотреть, что стало с живыми существами на льду.

Фотограф подтянулся к судну, собак спасли.

— Пожалуй, только очевидцы и поверят, что хищники раскололи ледяное поле с намерением свалить человека и лаек в воду, — заметил доктор Уилсон.

— Не думалось мне, что косатки способны на такую хитрость, — проговорил побледневший фотограф.

— Да и кто мог помыслить об этом! — поддержал Скотт. — Ясно, косатки очень сообразительны, и впредь мы будем относиться к ним с должным уважением.

Как только «Терра Нова» останавливалась у кромки льда, где располагались пингвины Адели, Уилсон спускался с судна и, словно волшебник, приманивал их. Доктор ложился ничком и начинал петь. Нелеты вприпрыжку сбегались на его голос. В часы вынужденных стоянок с кормы доносилось хоровое пение:

У нее колокольчики на пальцах рук,

Кольца у нее на пальцах рук,

И едет она на слоне…

Стаи восхищенных пингвинов внимали дружному хору.

— Любое пение слушают они с довольным видом, но стоит затянуть гимн «Боже, храни короля», и вся компания улепетывает, бросается в воду, — пробасил Сесил Мирз. — Мотив, что ли, им не нравится?

— Вот уж не скажу, но так бывало несколько раз, — улыбнулся Скотт.

— Вообще-то они благодарная публика, — заметил кавалерист Лоуренс Отс.

— Послушай, Титус, — обратился к нему лейтенант морской пехоты Генри Боуэрс, — можно ли выучить пингвинов аплодировать?

— Не выйдет, Пташка, ручки у них коротенькие.

Крепко сдружились будущие зимовщики за месяцы плавания, многие получили прозвища. Общего любимца и советчика, веселого умницу, 38-летнего доктора Уилсона величали Дядей Биллом и Дядюшкой. Лоуренс Отс, рослый, отлично сложенный, получил три новых имени: Титус, Солдат и Фермер. Неунывающего, подвижного, неизменного запевалу Генри Боуэрса называли Пташкой, метеоролога Симпсона — Солнечным Джимом, биолога Нельсона — Мэри, фотографа Понтинга именовали Понко, зоологу Черри-Гаррарду оставили первую половину фамилии…

Роберта Скотта радовала эта дружба. Что может быть хуже разлада, ссор, вражды! Каждое испытание, выпадающее экспедиции, убеждает, что в выборе спутников он не ошибся. Люди увлечены делом до самозабвения, все проникнуты духом терпимости, благожелания. И так складывается при убийственной монотонности дрейфующих льдов. А в то же время какая это раздражающая игра! Никогда не знаешь, что произойдет через полчаса, через десяток минут. Единственное спасение в подобных условиях — работа, его товарищи понимают это…

Вряд ли капитан хвалил их в глаза, но, оставаясь наедине со своим дневником, не скрывал восторга: «Все вместе взятые представляют удивительный подбор… Каждый силится помочь остальным, и никто не слыхал ни одного сердитого слова, ни одной жалобы».

Скотт воздавал по заслугам не только своим соотечественникам. «Я убедился, что нашим русским молодцам подобает не меньше похвал, чем моим англичанам», — отметил он в дневнике. «Наш вечно бдительный Антон… Ну, не молодчина ли этот Антон!.. Славный малый…» — писал капитан о конюхе Омельченко. «Славным и очень сметливым малым» находил Скотт и каюра Дмитрия Герова. «Антон и Дмитрий всегда готовы прийти на помощь, оба они прекрасные малые».

Не только события в жизни экспедиции, но и надежды, сомнения, радости, сокровенные мечты доверял Скотт своему дневнику: «Слишком было бы злой насмешкой со стороны судьбы дозволить такому сочетанию знаний, опытности и энтузиазма пропасть даром, ничего не свершив».

Двадцать суток пробивалась «Терра Нова» через паковые льды и в конце декабря вошла в море Росса, а накануне нового, 1911 года вахтенный офицер доложил:

— Виден берег.

В ясном прозрачном воздухе четко выделялась пламенеющая вершина горы Сабина, хотя до нее было 200 километров. Солнце светило почти непрерывно. Любители возобновили купание на палубе, прерванное три недели назад. Достали забортную воду и вымылись, под солнцем тело быстро высыхало. Генри Боуэрс с иронической улыбкой глядел на дрожащих товарищей. Он-то ни на один день не прекращал обливаться холодной водой и убеждал других: «Это лучшее средство от всех болезней…»

Утром Скотта разбудили голоса: спутники смеялись, спорили, часто упоминая имя унтер-офицера Томми Крина. Его крольчиха Хэппи принесла семнадцать детенышей, и Томми, заранее обещавший их двадцати двум товарищам, растерялся…

Высадиться на мысе Крозье не пришлось.

— Жаль, но мы вынуждены отказаться от нашего плана, — сказал Скотт товарищам. — Здесь нет ни одного укрытия, чтобы разгружаться, не опасаясь волн. Уйдут недели, пока удастся перетащить на берег экспедиционное имущество. А что делать с лошадьми и моторными санями?! Да, мыс Крозье — отличное место, обидно с ним расставаться.

Доктор Уилсон расстроился: как и в прошлый раз, на «Дискавери», не доведется ему наблюдать жизнь здешней колонии императорских пингвинов. Эти птицы не откочевывают на север, в более теплые края, как пингвины Адели, а зимуют у побережья материка.

— У вас, Билл, будет возможность совершить сюда путешествие, — обнадежил друга Скотт.

— Интереснее всего проследить за императорскими пингвинами в разгар зимы, когда они насиживают яйца, выводят потомство.

— Как вы знаете, зимние переходы в Антарктике опасны, их еще никто не совершал. Впрочем, успеем обдумать ваши планы…

«Терра Нова» пошла к острову Росса и остановилась невдалеке от мыса, названного именем лейтенанта Эванса.

На полосе темного песка начали строить зимовку. Она появилась в 25 километрах от мыса Хижины, близ которого некогда стоял «Дискавери», и немного южнее мыса Ройдса, где жила экспедиция Шеклтона.

Трудно далась выгрузка лошадей: некоторых матросы вынесли на руках. Все облегченно вздохнули, когда семнадцать пони и моторные сани оказались на льду.

Моторы перетащили к зимовке немало тяжестей. Собачьи упряжки, возившие грузы, работали хорошо, но их отвлекали пингвины. В первый же день по крайней мере полдюжины их было растерзано собаками. Если люди пытались отпугнуть любопытных птиц, они только кивали головками и гортанно кряхтели. Скотт улыбался:

— Они словно хотят выразить свое недовольство: «Вам-то какое дело? Чего суетесь? Отстаньте!» — Что поделаешь с этими смешными созданиями!..

Понко трудился неустанно и отыскивал интересные сюжеты. Однажды он примчался к товарищам.

— Пойдемте, я покажу вам нечто замечательное, — проговорил задыхаясь фотограф.

— Это имеет отношение к вашим друзьям косаткам, Понко? — осведомился Уилсон.

— О, нет! — воскликнул Понтинг, не уловив добродушной насмешки.

Он привел небольшую группу к айсбергу.

— Разве это не поразительно?! — восторженным тоном произнес фотограф.

В нижней части плавучей горы волны пробили туннель почти овальной формы. Сквозь него на фоне бледно-фиолетового неба виднелось экспедиционное судно, стоящее у кромки ледяного поля.

— Превосходная находка, Понтинг! — одобрил Скотт. — Миллионы людей будут восхищены этим кадром.

— Немало чудес природы приходилось мне снимать, особенно в странах Востока, но такое великолепие вижу впервые.

— Что ж, отрадные случайности вознаграждают за опасный риск, неизбежный при вашей увлекательной профессии.

Очень скоро это короткое замечание Скотта вспомнилось всем присутствующим.

Почти каждое утро фотограф ставил свои аппараты на маленькие сани и уходил за несколько километров «охотиться». Совершая очередное путешествие, Понтинг ощутил, что лед под ним колеблется. Он бросился вперед, но белое поле позади треснуло, санки оседали в воду. Не выпуская из рук веревку, Понтинг бежал по трещавшему и прогибавшемуся льду. Фотограф остановился, выбравшись с санками на безопасное место, но долго не мог избавиться от противной дрожи в коленях.

Когда Понтинг вернулся, товарищи по его виду поняли, что фотограф снова избежал несчастья. Он рассказал о своем происшествии.

Люди были настороже, но не могли предотвратить беду: у экспедиции осталось двое моторных саней, а третьи рухнули в полынью.

Много тревог причиняли маньчжурские лошадки. Перевозя грузы, они упрямились, капризничали. Одна лошадь выхватила повод у сопровождающего и поскакала, груз опрокинулся. Несколько раз пони вырывались из упряжки. Отс и Омельченко терпеливо приучали их. Скотт предвидел, что, пока лошади не втянутся в работу, с ними будет много возни. Уцелеют ли животные за восемь-девять месяцев, оставшихся до похода на юг?

Экспедиционное судно двинулось к восточному побережью моря Росса, взяв лейтенанта Виктора Кэмпбелла, Реймонда Пристли и врача Мёррея Левика. Скотт поручил им высадиться на Земле Эдуарда, открытой в 1902 году и никем еще не посещенной. Западная партия геолога Тейлора готовилась к походу в горы и на ледники Земли Виктории. Зимовщики достраивали жилище на мысе Эванса.

В середине января Скотт и Мирз ушли с собачьей упряжкой на мыс Хижины Приятно посетить знакомые места, переночевать в доме, добротно построенном девять лет назад. Этим убежищем не раз пользовались зимовщики Шеклтона; вернувшись в Англию, они рассказали, что у входа намело сугробы снега, пришлось влезать через окно.

— Вот так штука! — воскликнул Мирз, подойдя к дому. — Внутри все забито смерзшимся снегом, его из пушки не прошибешь! Уходя, они даже окно не заделали.

Скотт с горечью смотрел на последствия небрежности Шеклтона и его подчиненных:

— Мне очень хотелось найти старые постройки в целости… Печально, что все, сделанное для удобства, уничтожено. Элементарная порядочность обязывает, чтобы люди ценили человеческий труд и помнили о будущих исследователях. Меня страшно угнетает, что наши предшественники пренебрегли этим простым долгом.

Проведя неспокойную ночь под открытым небом, Скотт и Мирз вернулись на мыс Эванса. В новом доме было тепло, пол устлан линолеумом, ярко светили ацетиленовые лампы.

— Кто же так постарался? — спросил Скотт.

— Все понемногу, — засмеялся Боуэрс. — Правда, тесновато, но мы же и не рассчитывали обитать во дворце…

Зимовщики не без труда располагались в столовой, которую называли кают-компанией. Жили в купе с двухъярусными койками. У Скотта был маленький рабочий кабинет, где стояла и койка. Рядом устроились пятеро друзей, различных по характеру, но пожелавших быть вместе: Лоуренс Отс, Генри Боуэрс, молодой военный врач и паразитолог Эдвард Аткинсон, Сесил Мирз и Черри-Гаррард. Товарищи называли их «пять пальцев».

Кавалерист Лоуренс Отс был молчалив, казался мрачным, но охотно поддерживал дружеские шутки метким острословием. Сесил Мирз, рослый, громогласный, любознательный, много путешествовал, но в Антарктиду попал впервые. Внутренне он скептически относился к «питомцам» Отса — пони и был убежден, что собачьи упряжки несравнимо надежнее, особенно в дальних походах. С увлечением тренируя собак, Мирз не критиковал сторонников маньчжурских лошадей: он понимал, что для твердого суждения ему недостает практического опыта.

На столике возле своей койки врач Аткинсон поместил микроскоп, спиртовые лампочки, пробирки, оборудование для исследования мельчайших организмов. Он нехотя отрывался от занятий в крохотной лаборатории. Аткинсон надеялся вернуться домой с законченной научной работой.

Зоолога Черри-Гаррарда любили за скромность, добродушие, постоянную готовность помочь товарищам, хотя, казалось, он всем уступал в силе и выносливости. Черри взялся выпускать журнал. Когда приятели посмеивались над ним, называя «местной прессой», он с напускной угрозой отвечал:

— Думаете, это вам сойдет? Всех вас поддену на кончик пера!

Самым молодым из «пяти пальцев» был двадцативосьмилетний лейтенант Генри Боуэрс, худенький, невзрачный, большеносый. Многие поражались упорству, с которым он закалял свой организм, готовясь к возможным испытаниям — холоду, переутомлению, голоду.

В лютые морозы зимовщики выходили из помещения в теплых шлемах или меховых шапках с наушниками, а Боуэрс появлялся в легкой шляпе и работал не меньше других. Ровно в семь утра, когда температура в доме нередко падала до нуля, возле таза, наполненного чистым снегом, сходились два обнаженных человека: доктор Уилсон и Боуэрс. Они брали снег пригоршнями и, покрякивая, растирали тело.

Находчивый, обладающий прекрасной памятью Боуэрс отлично справлялся с порученным ему делом — он заведовал «интендантством». Уилсон говорил: «У нас тысячи наименований разных предметов, а спросите у Пташки о любом из них и немедленно узнаете, где, в каком ящике этот предмет находится. Он аккуратен и бережлив». Когда товарищи просили у него какую-либо вещь, «интендант» осведомлялся, для чего она нужна. Если ему намекали на скаредность, Боуэрс невозмутимо отвечал: «Здесь ничего не закажешь, не купишь. Мы обязаны быть бережливыми». Скотт его поддерживал.

В кладовой, которую «интендант» пристроил к жилищу, был образцовый порядок. По его примеру Понтинг соорудил фотолабораторию. Небольшие пристройки сделали биолог, метеоролог, физик.

На исходе короткого лета двенадцать человек во главе с капитаном отправились к югу, чтобы заложить продовольственный склад. Собаки неплохо тянули сани с грузом по леднику Росса, но у Скотта не лежало к ним сердце: они драчливы, внезапно превращаются в бешеных, грызущихся чертей.

Вероятно, неудачный опыт использования упряжек в первой экспедиции отвратил Скотта от этого вида транспорта, признанного всеми арктическими путешественниками. Или ему, как и Шеклтону, была невыносима даже мысль питаться в походе ездовыми собаками?..

— Что вы скажете о наших упряжках, капитан? — спросил Мирз в дороге.

— Очень сомневаюсь, что они окажутся полезными в путешествии к полюсу, зато лошади наверняка будут важным подспорьем, — убежденно сказал Скотт. — Смотрите, как они бодро, даже весело ступают гуськом — одна по следам другой.

— Да, но на снегу, где человеческая нога лишь оставляет след, лошади проваливаются по колено, а то и глубже. Вот увидите, как поведут себя собаки дальше!..

Но капитан, пожалуй, уже сделал выбор: не случайно он отмечал в дневнике все неудачи собачьих упряжек и успехи лошадок, и лишь изредка писал о старательной работе тех и других. В записях Скотта раскрылась еще одна черта его характера — гуманное отношение к животным. Этот далекий от сентиментальности человек страдал, видя, как надрываются в работе пони или собаки.

Он решил испробовать специальные лошадиные лыжи. Для опыта выбрали самого унылого пони, вполне оправдавшего свою кличку Скучный Уилли. Результат получился замечательный: Уилли преобразился, повеселел и стал легко расхаживать там, где прежде погружался в снег. Даже заведомые консерваторы, высмеивавшие лошадиные лыжи, уверовали в них. Собачьи упряжки потеряли еще один шанс на признание.

Больше тонны продовольствия, фуража, снаряжения и топлива оставил отряд на складе под широтой 79°29′. Из снежных кирпичей и ящиков сложили двухметровый гурий. Это место назвали Лагерем одной тонны.

Налегке группа быстро возвращалась к зимовке. Уже недалеко было до барьера. В очередной этап двинулись около десяти часов вечера. Две упряжки бежали рядом, одну из них вели Скотт и Мирз. Впереди показалась неясная ледяная гряда. Вдруг средние собаки упряжки Скотта скрылись из глаз, за ними исчезли пара за парой все остальные… Трещина! Только Осман, сильнейший вожак, сумел удержаться у самого обрыва смерзшегося снега. На остатках провалившегося моста застряли сани. Повисшие между ними и Османом животные жалобно выли. Две собаки, выскочив из упряжки, упали на следующий мост и едва виднелись в глубине.

Надо было прежде всего освободить Османа от душившей его веревки. Несчастный пес уже хрипел. Начальник экспедиции сорвал ремни со спального мешка, оттянул ими веревку и перерезал хомутик вожака. Спасен!

— Альпийскую веревку! — крикнул Скотт.

Сани поставили поперек трещины. Мирз немного спустился и прикрепил веревки к постромкам. Собак попарно вытащили из провала. Оставались последние две — на нижнем мосту, метрах в двадцати от поверхности.

На веревке сделали большую петлю. Скотт приказал спустить его вниз. Вот и второй мост, задержавший собак при падении в бездну… «Ну, не скулите, будете живы!..»

Казалось, спасательная операция заняла несколько минут, а она продолжалась больше двух часов.

Отряд подходил к острову Росса.

Тяжелая ноша легла в этот день — 22 февраля — на сердце Роберта Скотта.

ОШЕЛОМЛЯЮЩЕЕ ИЗВЕСТИЕ

СТЬ новости, не очень приятные, — глухо проговорил врач Аткинсон. — «Терра Нова» вернулась. Лейтенанту Кэмпбеллу, Пристли и Левику не удалось высадиться на Земле Эдуарда… У них была встреча… Впрочем, вот вам от Кэмпбелла…

Скотт пробежал глазами письмо. Аккуратно, не спеша сложил мелкоисписанный листок. Всю свою волю напрягал капитан, чтобы достойно перенести удар и внешне оставаться спокойным.

Руал Амундсен — в бухте Китовой, на Великом барьере! Руал Амундсен, герой Северо-западного прохода! Неутомимый путешественник, у которого опыт полярных походов не уступает личной храбрости, а энергия и целеустремленность могут противостоять всяким козням антарктической природы…

Но почему он очутился здесь, когда совсем еще недавно пресса сообщала о предстоящем дрейфе «Фрама» через Северный полюс? Что побудило Амундсена направиться на юг?

Его план идти с собачьими упряжками подкупает великолепной смелостью! У норвежцев девяносто семь собак — втрое больше… Кто бы подумал, что возможно перевезти через тропические области и доставить к барьеру столько собак!.. И Амундсен на целый градус южнее — на сто с лишним километров ближе к полюсу. А главное, с упряжками можно не дожидаться значительного потепления и выступить в поход раньше, чем с лошадьми… Да, этот план — серьезная угроза!

Так судьба преподносит горькие сюрпризы: он, Роберт Скотт, готовился к борьбе со стихиями, чтобы увеличить человеческие познания, а его вынуждают соперничать с неожиданным претендентом на завоевание Южного полюса. Как претят ему эти ипподромные дерби, эти гонки, этот антарктический гандикап… Будь здесь ретивый газетчик, он угостил бы публику хлестким анонсом: «Амундсен получил шестьдесят миль форы!»

Уилсон понимал, что творится в душе друга.

— Пойдем в палатку, Кон, чай согрет, — сказал’ доктор.

— Совершенно невероятная случайность! Не зайди «Терра Нова» в Китовую бухту, мы пребывали бы в полном неведении…

— Возможно, так было бы лучше, — неуверенно заметил Уилсон.

— Ясно одно: пуститься с ним вперегонки — значит, расстроить все наши планы. Не для этого мы пришли сюда!

— Нет, нет, вы правы: появление норвежцев не должно повредить исследованиям, — твердо сказал доктор.

— Боюсь, экспедиция наша много потеряет в глазах публики. К этому надо приготовиться, Билл. Хотя, в конечном счете, важно то, что будет сделано…

Вечером Скотт записал: «Всего разумнее и корректнее будет и далее поступать так, как намечено мною, — словно и не было вовсе этого сообщения; идти своим путем и трудиться по мере сил, не выказывая ни страха, ни смущения».

О многих замечательных открытиях, трогательных эпизодах и трагических событиях следующих тринадцати месяцев поведал капитан Скотт на страницах своего дневника. Но лишь один раз за все это время упомянул он о своем сопернике, да и то мимоходом, — 4 декабря в лагере Бездна уныния. А потом опять будто позабыл о нем вплоть до рокового дня 16 января, когда судьба нанесла Скотту новый удар, неотразимый и сокрушительный.

Весть о прибытии Амундсена на знаменитом «Фраме» в Китовую бухту и его намерении идти к Южному полюсу взволновала англичан. Каждый из зимовщиков спешил выразить свое мнение, недоумевал, критиковал:

— Амундсен отлично знал о нашей экспедиции!

— Он внезапно переменил решение дрейфовать через Арктику.

— Сомнительно, что норвежцы располагают необходимым оборудованием для научных работ.

— Вероятно, они и не стремятся к широким исследованиям, задача у них скорее спортивная — достигнуть полюса.

— Короче, весь план Амундсена рассчитан на быстроту.

— Скажем прямо, чтобы обогнать нас?

— Возможно…

— А почему он не известил нашего начальника?

— Говорят, Амундсен послал телеграмму.

— Но она до нас не дошла!

— Не нравится мне это…

— Надо быть справедливым: всякий имеет право пробовать свои силы.

— В самом деле, возьмите, например, сэра Шеклтона…

— Кэмпбелл рассказывал, что на норвежской зимовке появилось двадцать щенков.

— А выживут ли собаки в морозы? Ведь на барьере холоднее…

— Норвежцы вообще очень рискуют, зимуя на леднике. Думается, наш план правильнее.

— План Амундсена прост и смел.

— Многое зависит от случая…

Но всякий раз, когда кто-либо заговаривал со Скоттом на эту тему, капитан останавливал:

— Будем заниматься своим делом, как если бы норвежцы находились не здесь, а в Арктике.

Постепенно англичане свыклись с мыслью о неотвратимом состязании, и она утратила первоначальную остроту.

Почему же Руал Амундсен изменил свой план?

«Человеческая воля и человеческий ум победили силы и власть природы… Не сказка о давно прошедших временах, а победа живого над застывшим царством смерти… Пусть никто не является с разговорами о счастье, о благоприятных стечениях обстоятельств. Счастье Амундсена — это счастье сильного, счастье мудрой предусмотрительности…» Так спустя двадцать семь месяцев, в мае 1913 года, писал Фритьоф Нансен о подвиге человека, которому давно уже передал эстафету выдающихся полярных путешествий.

Много лет прошло с тех пор, как юный норвежец Руал Амундсен впервые увидел великого арктического исследователя, своего соотечественника. Затерянный в многолюдной толпе, стройный и мускулистый семнадцатилетний юноша не сводил восторженного взора с Фритьофа Нансена, самозабвенно возглашая «ура!» Было это в 1889 году: норвежская столица Христиания чествовала Нансена, пересекшего на лыжах страну ледников — Гренландию.

Амундсен еще подростком с упоением погрузился в книги о путешествиях в полярные моря. Пылкие мечты уносили его в загадочный мир: он в штурманской рубке корабля, пробивающегося среди белых полей, он открывает тайны неисследованных стран, достигает Северного полюса… Это должно осуществиться!

В семнадцать лет он отличный лыжник, конькобежец и пловец, мастерски управляет парусной шлюпкой, а его физическое сложение восхищает бывалых спортсменов. И у него достаточно воли, упорства, энергии, чтобы справиться с любыми трудностями, которые, несомненно, встретятся на жизненном пути. Амундсен не боится препятствий — чем сложнее они, тем заманчивее борьба и острее чувство победы. Фритьоф Нансен — вот образец настоящего борца, героя!

Двадцати двух лет Амундсен ушел в первое дальнее плавание. На путях из Северного Ледовитого океана к побережью Африки, из портов Испании и Англии в Канаду и Мексику проходила жизнь молодого моряка. Получив звание штурмана дальнего плавания, он продвинулся к желанной цели. В 1897 году Амундсен ушел в Антарктику на судне «Бельжика» с экспедицией лейтенанта Жерлаша. Ледовый плен, тринадцатимесячная вынужденная зимовка, мучительная цинга многому научили Амундсена, вооружили его опытом.

Орленок вырос, обрел могучие крылья, познал радость борьбы, созрел для самостоятельных исканий. Наступил знаменательный день, когда Руал Амундсен, двадцативосьмилетний капитан дальнего плавания, предстал перед Нансеном. Полярный исследователь с увлечением выслушивал замыслы и планы молодого моряка: одолеть Северо-западный проход, морской путь из Атлантики в Тихий океан вдоль северного побережья Америки. На протяжении столетий арктическая стихия беспощадно пресекала все попытки проложить дорогу в этих ледовых морях.

Нансен всматривался в его волевое, будто из камня высеченное лицо. Молод, конечно, но какая уверенность, знание дела, предусмотрительность! Он продумал план экспедиции до мельчайших подробностей. Да, такие побеждают! Фритьоф Нансен протянул руку:

— Одобряю! Одобряю и поддерживаю, помогу всем, что в моих силах.

Множество трудностей и бедствий перенес Руал Амундсен, готовясь к плаванию, которому суждено было войти в историю исследования американской Арктики: не хватало денег, его донимали кредиторы, угрожая тюрьмой, арестом маленького судна «Йоа». Доведенный до отчаяния, он решил скрыться от преследователей и июльской ночью 1903 года тайно покинул берега Норвегии. Спустя три года «Йоа» через Берингов пролив вошла в Тихий океан. «Бешеный пират», как называли Амундсена озлобленные ростовщики, вернулся на родину в ореоле всемирной славы.

Тяготы похода и три зимовки во льдах сильно изменили его внешность — тридцатитрехлетний моряк казался стариком. Но воля его непоколебима, слава пока не повредила ему. Нансен торжествовал: он не ошибся в этом человеке! Достойно восхищения, что Амундсен намерен посвятить свою жизнь великим открытиям, это неутомимый путешественник и исследователь. Он пленен новой идеей, которая, несомненно, заслуживает поддержки. Амундсен хочет довершить дело Нансена и войти на «Фраме» в плавучие льды, рассчитывая, что дрейф отнесет судно в центр Арктики или в такую точку, откуда можно будет по белым полям достигнуть Северного полюса. Фритьоф Нансен стал горячим поборником этого плана.

Амундсену уже не приходится унижаться, клянчить деньги у заимодавцев, прятаться от них. Норвежский стортинг — парламент, общественные организации и отдельные жертвователи предоставляют средства для экспедиции. Лето 1909 года проходит в энергичной подготовке к арктическому дрейфу.

Газеты знакомили читателей с планами нового похода. «Фрам» пересечет Атлантику, обогнет мыс Горн и Тихим океаном пойдет к Берингову проливу; севернее его начнется трансарктический дрейф. Экспедиция рассчитана на пять лет, и это новое доказательство предусмотрительности Амундсена: ведь никто не знает, с какой скоростью будет дрейфовать «Фрам», когда судно сможет выйти на чистую воду и вернуться в обжитую страну.

Оставалось несколько месяцев до выхода в плавание. Сентябрьским вечером 1909 года в кабинете Руала Амундсена прозвонил телефон. Хозяин услышал знакомый голос редактора столичной газеты:

— Сенсация! Северный полюс открыт!

— О! Это не мистификация, не «утка»? Подробности есть?

— Прибыли каблограммы из Америки, телеграммы из Лондона, Парижа, Берлина… Два источника информации не вызывают сомнений… Подробностей мало: Роберт Пири…

— А, этот американец!

— Да-да, с ним было пять спутников. Отряд шел по льдам. На полюсе они пробыли около суток. Измерения показали большую глубину океана… Вот пока и все. Как вы оцениваете это предприятие? Оно не отразится на планах «Фрама»?

— Отрадно, что цель, о которой столько мечтали, для которой столько трудились, страдали и жертвовали жизнью наконец достигнута, — сказал Амундсен. — Но этот скоростной поход вряд ли сколько-нибудь обогатит науку. Экспедиция «Фрама», как известно, не стремится к рекордам, а преследует чисто научные цели, и путешествие Пири ни в малейшей степени не повлияет на наши планы. Все остается по-прежнему.

Но в ту же минуту, когда Амундсен услышал слова «Северный полюс открыт!», он принял бесповоротное решение, совершенно противоположное тому, о котором сообщил редактору. Да, «Фрам» направится в Атлантический океан как будто к мысу Горн, но туда не попадет… Арктический дрейф можно отложить. Достигнуть Северного полюса вторым, после Пири, — нет! Норвежская экспедиция пойдет к Южному полюсу! Ради такой цели стоит рискнуть всем… На юг, только на юг! Но ни одна живая душа не должна знать об этом. Если о новом плане разведают газеты, все может рухнуть — младенец будет задушен при рождении… Итак, за дело, и абсолютная тайна!

Впрочем, есть одно щекотливое обстоятельство: на Южный полюс снаряжается экспедиция Роберта Скотта, который еще в начале века проник за 82-ю параллель. Не скажут ли потом, что Амундсен втайне готовился опередить англичан, «обойти» их? Ну, он не обязан прислушиваться ко всякой болтовне. Дело — вот что важно! Он всегда сможет сказать: у него и у Скотта были совершенно различные задачи. Важнейшее для англичан — научные исследования, а достижению Южного полюса они придают второстепенное значение. Иное дело норвежская экспедиция, для которой главное — полюс! А науке предстоит самой пристраиваться к этому предприятию. Разумеется, в походе будет использована любая возможность научных наблюдений, но ни одним лишним часом полюсная партия для этого не пожертвует!..

Пожалуй, следует ознакомить капитана Скотта с новыми планами норвежской экспедиции, послать телеграмму? Но в конце концов это лишь акт вежливости, который ничуть не изменит программу действий англичан. К чему торопиться, рисковать, что замысел норвежцев пойти в Антарктиду получит широкую огласку? Телеграмму можно отправить позднее, в пути…

Непонятно, почему Роберт Скотт, столь опытный, смелый и умный полярный исследователь, повторяет ошибку Шеклтона, делая ставку на маньчжурских лошадей и пренебрегая собаками? Неужели на шельфовом леднике Росса упряжки действительно непригодны? Или между хозяевами и собаками не установились требуемые отношения?.. Собака обязана повиноваться, хозяин должен внушить собаке уважение к себе! Могут возразить: а трещины в леднике? Если собаки из упряжки провалятся на снежном мосту, беды не будет — они повиснут, их нетрудно вытащить за ошейник. А пони? Стоит вспомнить судьбу Сокса в экспедиции Шеклтона… Там, где лошади безнадежно застрянут, собачьи упряжки пройдут уверенно, они взберутся и по мощным ледникам. Для них не нужно возить огромное количество фуража: в пути надежных и выносливых собак кормят теми, которые ослабели, стали не нужны. Да и люди могут вырезать для себя вкусные куски, собачины. На длинных дистанциях в полярных странах собаки превосходят всех упряжных животных!

Странно, что английские путешественники пренебрежительно относятся к лыжам. У него мнение иное: лыжи будут очень полезны в Антарктиде.

Его нога еще не ступила на шестой континент, а мысленно Амундсен уже не раз прошел огромный путь от Великого барьера до Южного полюса. Уединяясь в своем кабинете, он перечитывает труды участников антарктических экспедиций, сопоставляет, анализирует. Вероятно, редактор норвежской столичной газеты поразился бы, увидев на столе арктического исследователя книги Кука и Беллинсгаузена, Росса и Борхгревинка, Скотта и Шеклтона о походах в южные моря.

Изучив ценный опыт предшественников, талантливый и неустрашимый полярный стратег составляет план, каждая деталь которого поражает исключительной точностью расчетов. «Победа не зависела от изобретений современности… Средства были старые, те самые, которыми пользовались кочевники за тысячи лет до нас, когда проносились через снежные поля Сибири и Северной Европы», — скажет впоследствии Фритьоф Нансен.

К острову Росса «Фрам», конечно, не пойдет. Путь южных партий Скотта и Шеклтона не устраивает Амундсена. Он проложит самостоятельный маршрут к полюсу, откроет неведомые миру области Антарктиды. Скотт намерен пойти через ледник Бирдмора. Превосходно — появятся новые сведения сразу от двух экспедиций!

Норвежская зимовка будет создана далеко за 78-й параллелью — на Великом барьере. Колоссальная ледяная стена тянется почти ровной лентой, но есть место, где природа образовала в ней большую бухту; отсюда на 110–120 километров ближе к цели, чем с острова Росса.

Шеклтон счел опасным устроить свою базу на барьере, невдалеке от этой Китовой бухты, полагая, что и здесь ледник находится в плавучем состоянии. Он видел, как отрывались огромные айсберги, и был благодарен своей «счастливой звезде», не позволившей ему основать там зимовку. Но Шеклтон поспешил с выводами. Ведь это та же самая бухта, которую первым нашел Джемс Росс! Именно тут ледник покоится на твердом основании, на маленьких островах или отмелях. Убедившись в этом, английский путешественник не убоялся бы построить жилище на барьере, и тогда история борьбы за Южный полюс писалась бы по-иному…

Эрнст Шеклтон ошибся, «к счастью для меня», откровенно писал позднее Руал Амундсен[10].

«Фрам» подойдет к Великому барьеру точно к пристани. Множество тюленей обеспечит экспедицию свежим мясом. Норвежцы двинутся нехоженым путем прямо со своей зимовки по гигантскому леднику. Это немалое преимущество.

Готовясь завоевать Южный полюс, Амундсен обеспечил все необходимое для успеха. Никаких пони — только эскимосские собаки; надо во что бы то ни стало сохранить их в пути через жаркие области.

В Норвегии, стране мореплавателей, рыбаков, зверобоев, полярных путешественников, спортсменов, дети раньше, чем с букварем, знакомятся с лыжами. Решено: четыре упряжки, и за каждой — каюр на лыжах; пятый человек прокладывает путь или замыкает цепочку…

Так, в Буннефьорде, близ Христиании, родился победный план Амундсена, хранимый им в глубокой тайне. Лишь двум самым близким людям доверил он свой замысел: брату Леонарду и капитану «Фрама» Нильсену.

— Необходимо прибыть в Китовую бухту не позднее 15 января 1911 года, — сказал Амундсен. — Пускаясь в погоню за этим рекордом, мы обязаны первыми попасть на место.

НА АНГЛИЙСКОЙ ЗИМОВКЕ

СПЕХИ экспедиции радовали Роберта Скотта: ученые самоотверженно трудятся, накапливают ценные наблюдения, в отношениях между людьми — ни одной фальшивой нотки. «Счастлив должен быть руководитель, имеющий таких сотрудников», — говорил он себе. Но была и огорчающая мысль — Амундсен! Неизбежность предстоящего соперничества волновала капитана, однако он не делился своей тревогой ни с лучшим другом Уилсоном, чутким, понимающим, отзывчивым, ни даже с безмолвным дневником.

Как-то вечером, перечитывая свои записи, Скотт задумался: а способен ли автор дневника быть абсолютно откровенным? Трудно, очень трудно, да и только при полной уверенности, что этих интимных записей не увидит ничей глаз. Но дневник, в котором раскрывается работа всей экспедиции, перестает быть личным и принадлежит обществу; когда-либо его страницы станут достоянием современников и потомков. Вот он, Роберт Скотт, старается правдиво описывать повседневную жизнь и труды тридцати с лишним человек. Допустим, один из них заслуживает неодобрения, а отмечать этот факт не следует — ведь после опубликования такой записи человек будет скомпрометирован; наилучший выход — вовсе умолчать о нем. А если уж не терпится поделиться, то рассказывай не дневнику, но вернейшему другу Биллу: Уилсон всегда будет нем, как рыба, и ничья репутация не пострадает…

Жизнь на зимовке проходила размеренно. В восьмом часу утра Отс и Омельченко уходили на конюшню, Мирз и Геров — к ездовым собакам. Дежурный доставлял чистый снег, повар растапливал его для приготовления пищи. К половине девятого в кают-компанию приносили горячую овсянку, кофе или какао. В десятом часу все принимались за работу. После полудня они сходились за вторым завтраком, пили чай. Час-полтора прогуливались возле дома, играли в футбол, снова возвращались к занятиям. Иногда добывали тюленей. Из морского льда извлекали много рыбы, загнанной хищниками и замерзшей. Отобедав в семь часов вечера, зимовщики не сразу покидали кают-компанию. Они делились воспоминаниями, играли в шахматы, читали вслух, пели хором, слушали граммофонные пластинки, нередко завязывались увлекательные диспуты.

Лоуренс Отс и Мирз не знали покоя: в конце февраля погибли две лошади, немного позднее — еще три, среди них и Скучный Уилли. В пути пони не переносят пургу, она приводит животных в жалкое состояние. Как сохранить остальных? А что будет с ездовыми собаками?..

Скотт записывал: «Больше всего от непрерывного, феноменального ненастья страдают собаки. Только около дюжины их здоровы, веселы и бодры — Осман, Цыган, Красавица… Да-да, счастье что-то не улыбается нам! Этот месяц добром не помянем. А все же могло быть еще хуже. Лошади стоят в тепле и заметно поправились. Мы слегка увеличили их рацион».

Он давно убедился, что Лоуренс Отс всем сердцем предан своему делу — уходу за лошадьми, а Антон Омельченко постоянно возится в конюшне; можно надеяться, что к весне пони будут в лучшем виде.

23 апреля солнце скрылось. Последние золотистые лучи упали на глетчеры.

Чтобы с пользой коротать вечерние часы, Скотт составил программу зимнего курса лекций и за обедом сказал:

— В нашем доме живут люди, побывавшие во многих странах; трудно вообразить общество людей, столько видевших и переживших. А какое собрание самых разнородных знаний! Уверен, что никто не откажется поделиться ими.

— Значит, мы открываем южнополярный университет! — обрадовался Черри.

— Похоже на то. Первую лекцию прочтет доктор Уилсон, его тема — «Антарктические птицы».

Все собрались послушать популярного Дядюшку. Зимовщиков интересовали пингвины.

— Существует предположение, что их отдаленным предком был летучий ящер, — рассказывал Уилсон. — Об императорских пингвинах, выводящих потомство зимой, в сильную стужу, известно мало. Они гораздо менее общительны и не столь подвижны, как пингвины Адели. Расхаживая с напыщенным видом, императорские пингвины изредка подают голос, будто выкрикивая приказания. Гнезд они не делают, а насиживают яйца прямо на льду. Очень интересно проследить их развитие в яйце. Через несколько недель Боуэрс, Черри и я пойдем в колонию этих птиц, на мыс Крозье.

Лекторий пользовался успехом. Ученые говорили о строении земной коры, полярных сияниях, природе льдов, Скотт подробно доложил о величайшем в мире леднике Росса. Экспедиция «Дискавери» выяснила, что за шестьдесят лет он отступил к югу на 28–37 километров. Продолжается ли сейчас это явление — неизвестно, возможен даже обратный процесс. Много неведомого еще таит Антарктида, которую справедливо называют страной чудес, континентом тайн.

— Все мы стараемся внести свой вклад в сокровищницу человеческих знаний, а будущие исследователи продолжат наше дело, — закончил Скотт.

Зимовщики расспрашивали начальника о планах похода к Южному полюсу. Он сказал, что не надеется на упряжки; надо расстаться с мыслью о том, чтобы прокатиться на собаках к полюсу. Окажутся ли полезными моторные сани, сейчас сказать трудно. В первой половине пути главным транспортным средством будут лошади, но больше всего надо рассчитывать на свои силы, самим участникам похода придется везти грузы.

— Я обращаюсь ко всем с просьбой: подумать о передвижении, снаряжении и питании Южной партии — это наш общий долг…

Фотограф Понтинг, рассказывая о путешествии по Индии, демонстрировал свои диапозитивы. Зимовщики увидели на экране огромные города, древние храмы, джунгли, великие реки, могучие хребты, индийских танцовщиц, факиров, островки с буйной тропической растительностью, слонов, диких кабанов, фламинго…

Самый короткий день — 22 июня, напоминающий, что весна не за горами, исследователи отметили торжественным обедом. На столе появились конфеты, цукаты, миндаль, вино. После супа из тюленины и ростбифа с жареным луком принесли пирожки и облитый пылающим ромом пудинг. «Настоящий пир!» — говорили зимовщики, привыкшие к скромному меню.

Скотт произнес небольшую речь. Впереди еще половина зимы и весенне-летние месяцы, работа предстоит большая. Многое в будущем зависит от случая, но невозможно найти товарищей, более способных поддержать тех, кто пойдет к полюсу.

— Благодарю всех за доверие и единодушную помощь!

Поднялся доктор Уилсон:

— У нас не было ни одной размолвки, и я горжусь, что принадлежу к вашему обществу. За мир и согласие!

Зимовщики сердечно говорили о своем уважении к Роберту Скотту. Он был тронут, но попросил прекратить «любезности».

Понтинг снова показал прекрасные диапозитивы — на этот раз с видами Антарктики, ему шумно аплодировали.

Завели граммофон. Люди, приучившиеся к строгому режиму и безусловно трезвой жизни, после нескольких тостов развеселились. Всегда сдержанный Лоуренс Отс порывался пуститься в пляс со своим подручным Антоном Омельченко. Крепыш Эдгар Эванс, квартирмейстер, унтер-офицер морского флота, признавался всем в искренних чувствах. Повар Клиссолд сидел, широко ухмыляясь, и без всякого повода зычно кричал «ура». Незаметно исчез Генри Боуэрс с двумя товарищами. Вскоре они вернулись с «елкой», сделанной из палок и прутьев, обернутых цветной бумагой. На ней горели свечи, висели пестрые хлопушки и подарки для каждого зимовщика. Эти милые сюрпризы подготовила в Англии перед уходом «Терра Нова» сестра доктора Уилсона.

Роберт Скотт и несколько зимовщиков вышли из жилища. Восточная сторона небосвода пылала, залитая сияющими и колеблющимися потоками света. Он растекался, словно река в половодье, потом неожиданно вновь собирался воедино. Огненные столбы высоко вздымались, разбегались волнами. Дивное, величественное явление природы!..

— Вероятно, в древности северяне поклонялись полярному сиянию, видя в нем воплощение божества или демона, — заметил капитан.

Маленькая группа вернулась в дом. Почти все уже спали. Скотт тихо произнес:

— Вот мы и отпраздновали рождение года. Что он сулит — хорошее или дурное? Но этот год должен быть одним из самых знаменательных в нашей жизни…

Утром зимовщики обступили редактора журнала «Саус Полар таймс» Черри-Гаррарда:

— Номер выпущен в единственном экземпляре, а нас больше тридцати. Надо организовать запись читателей.

Почти о всех авторах журнала быстро догадались, хотя статьи, заметки, стихи были анонимны. Конечно, никто не мог лучше изложить план похода к Южному полюсу, чем сам капитан Скотт… Превосходная статья, в которой раскрывается геологическая история этого района Антарктики, написана, несомненно, Тейлором. А вот кто автор незаурядного юмористического произведения «Валгалла»? Вероятно, Мирз? Или тот же геолог Тейлор?.. Отличный переплет из тюленьей кожи и резного дерева изготовил инженер-механик Дэй.

В конце июня Уилсон, Боуэрс и Черри ушли с санями на мыс Крозье, каждый вез 120 килограммов груза. Зимний поход не страшил исследователей. «Смелые, настоящие люди, да будет им удача!» — подумал Скотт, когда его друзья скрылись вдали.

К барьеру они добрались на вторые сутки. Дорога ухудшилась. Стоял 50-градусный мороз, ветер терзал нестерпимо. Люди выбивались из сил. Прошли меньше семи километров. Окоченевшие и усталые, забрались они в парусиновую палатку — единственную защиту от холода и ветра. Разожгли примус и напились чаю.

Лишь спустя две недели исследователи увидели мрачные скалы мыса Крозье. Бывало, температура падала до минус 60 градусов. Сумерки длились очень недолго. В очередной этап выходили впотьмах, отряд преследовала пурга.

Наконец, поднявшись на каменистую площадку, они услышали внизу крики пингвинов.

Уилсон и Боуэрс подбирали обломки камней, вырубали снежные кирпичи, а Черри сооружал из них убежище. Стены его поднялись на два метра, кровлю сделали из парусины, а поверх ее уложили камни и куски снега.

Осталось меньше пяти литров керосина — едва хватит на обратный путь. Чем же они будут отапливать свою лачугу? Птичьим жиром!

Императорские пингвины расположились на морском льду. Путешественники спускались, петляя между неприступными белыми преградами, под нависшими базальтовыми скалами, проползли через узкий туннель в огромной ледяной глыбе. До колонии добрели в сумерках.

— Я полагал, что здесь две-три тысячи птиц, как было во времена «Дискавери», а их не больше сотни, — сказал доктор Уилсон. — Однако уже темнеет, поспешим.

Лишь немногие птицы насиживали яйца, держа их между лапами и прижимая к брюшку. Некоторые пингвины таким же способом нежно лелеяли округленные куски льда — имитацию яиц.

— Как силен у этих птиц инстинкт продолжения рода, — заметил Черри.

Путешественники убили трех пингвинов, содрали с них шкурки с подкожным слоем жира. Подобрали несколько яиц для биологических исследований. Возвращаясь в полном мраке, чуть не заблудились.

Найдя свое снежное пристанище, сразу залезли в спальные мешки. Ураган разбудил людей. Ветер сносил с кровли белые глыбы и камни. Парусина вздувалась, натягивая веревочные крепления до предела. Что будет с палаткой, в которую убраны часть снаряжения и некоторые приборы? Все это они пристроили к одной из наружных стен и обложили камнями. Но сильнейший порыв ветра унес палатку…

— Крыша продержится тоже недолго, — сказал Боуэрс.

Они попытались надежнее укрепить парусиновую кровлю, но и ее сорвало, понесло. Всех мгновенно завалило снегом, они снова нырнули в мешки. Удастся ли добраться домой, на зимовку? Ничего нельзя сделать в такой шторм…

Исследователи не знали, что их товарищи на острове Росса в это время отметили наибольшую скорость ветра. А на мысе Крозье шторм, по-видимому, был еще сильнее.

Боуэрс высунул голову:

— Мне отлично.

— Все в порядке… Правильно! — откликнулись друзья, дрожащие от стужи.

Буря утихла после полудня. Путешественники развели огонь. Больше суток они ничего не ели.

Им повезло: Боуэрс отыскал среди камней палатку, почти не поврежденную. Пошли к острову Росса. Пурга задерживала. Спальные мешки отяжелели по меньшей мере вдвое; они настолько промерзли и затвердели, что их нельзя было согнуть, не сломав кожи. Носки, меховые сапоги, рукавицы тоже обледенели и не оттаивали даже ночью, когда путешественники пытались отогреть их своим телом.

После пятинедельного отсутствия они вернулись на мыс Эванса. Но в каком виде! Скотт и другие зимовщики никогда не видели столь измученных людей: лица в морщинах, шрамах, глаза тусклые, на побелевших руках странные складки, все трое похудели. Как они избежали обморожения?!

— Черри досталось тяжелее, чем нам, но он ни разу не падал духом, — засвидетельствовал Уилсон.

О себе доктор, как всегда, умолчал.

Скотт писал в дневнике: «Лучше всех выдержал испытание Боуэрс. Я считаю его не только самым бесстрашным, но и самым выносливым из всех полярных путешественников… Уж подлинно, мал, да удал… Это предприятие — один из удивительнейших подвигов в истории полярных стран. Люди не убоялись ужасов полярной ночи, не убоялись сразиться с невообразимыми морозами и свирепейшими снежными бурями… Это ль не геройство? Поход к мысу Крозье обогатил наше поколение таким сказанием, которое, нужно надеяться, никогда не будет забыто».

Он отложил перо. Лицо капитана осветилось лучезарной улыбкой, хорошо знакомой давнишним друзьям Кона и необычайно украшавшей его. Но это продолжалось недолго. Улыбка исчезла, ее место заняло выражение глубокой заботы.

НОРВЕЖЦЫ В ПУТИ

ОРВЕЖЦЫ готовились покинуть родные берега. Репортеры осаждали Руала Амундсена.

— О нашем трансполярном дрейфе писали так много, что нет необходимости повторяться, — уклончиво сказал он.

— Маршрут не изменился?

— Нет, «Фрам» пойдет Атлантическим океаном на юг… В пути сделаем остановку, чтобы пополнить запасы пресной воды, а затем возьмем курс к мысу Горн.

Августовским вечером 1910 года экспедиция вышла в рейс протяжением около 30 тысяч километров. На судне было девятнадцать человек. Девяти предстояло зимовать на Великом барьере, пятерым — совершить исторический поход к Южному полюсу, но знали об этом пока лишь сам Амундсен и капитан Нильсен.

Даже Хельмер Хансен и Адольф Линдстрем, спутники Амундсена в экспедиции «Йоа», были убеждены, что «Фрам» стремится к Берингову проливу, а оттуда пойдет в Арктику.

— Удивительное дело, Хансен, — сказал приятелю Линдстрем. — Чего ради мы везем чуть ли не сотню собак, разве мало их на Аляске? На судне свободного местечка не осталось, а вой на всю Атлантику.

— Ладно, допустим, что начальник хотел иметь эскимосских собак из Гренландии, — отозвался Хельмер Хансен, числившийся в секретном списке пяти участников будущего похода к Южному полюсу. — Но не пойму я, зачем мы взяли домище — с тройными стенами, двойной крышей, здоровенной плитой, десятью койками! Неужели его поставят на плавучие льды, в море? Чудно! Спросить бы у лейтенанта Преструда…

— Спрашивал я, когда грузили части дома, а Преструд буркнул: «Так нужно!»

— Ну, стало быть, он и сам не знает.

Амундсен проведал, что его офицеры оказались в неловком положении и пригласил к себе лейтенантов Преструда и Ертсена:

— Обещайте, что никому не обмолвитесь, даже не намекнете о плане, с которым я вас ознакомлю.

— Честное слово моряка!.. Клянусь!

— Этого достаточно. Так вот: «Фрам» не пойдет ни к мысу Горн, ни к Берингову проливу, ни в Северный Ледовитый океан, — отчетливо сказал начальник, развертывая карту, на которой пунктиром был обозначен маршрут. — Мы направляемся в самую южную точку земного шара, которой можно достигнуть морем.

Глаза офицеров следили за прерывистой линией. Атлантика… В обход Южной Африки… Море Росса! Антарктида!..

— Наша цель — Южный полюс! Об этом известно Леонарду Амундсену, который встретит нас на Мадейре, капитану Нильсену и мне, теперь знаете и вы. Не сомневаюсь, что в вашем лице я нашел верных помощников.

— Безусловно! Высоко ценим доверие!..

В начале сентября показался остров Мадейра. «Фрам» встал на якорь у города Фуншал. Это был последний пункт, откуда экспедиция могла держать связь с миром. На борт судна поднялся Леонард Амундсен.

Ветерок доносил ароматы фруктовых садов и плантаций. Вместе с норвежцами на цветущую землю глядел Александр Степанович Кучин, единственный иностранец в экспедиции. Сердце его тосковало по родине. Окончив Архангельское мореходное училище и опасаясь репрессий за участие в революционном движении, Кучин переехал в Норвегию и практиковался в океанографии на Бергенской научной станции под руководством профессора Фритьофа Нансена. Тот и посоветовал своему ученику отправиться на «Фраме».

Всех вызвали на палубу. Глаза людей не отрывались от карты, которую разворачивал капитан Нильсен.

— Сейчас мы услышим какие-то новости, — шепнул Хансен парусному мастеру Мартину Ронне.

Амундсен обратился к спутникам:

— Наши планы изменились. Вместо Северного полюса, уже открытого, мы пойдем к Южному, ожидающему своих победителей. К сожалению, я не мог сообщить вам об этом прежде — огласка нанесла бы вред делу, но теперь каждый, кто пожелает, вернется домой. Капитан Нильсен, покажите наш путь и опросите всех поименно.

На радостных, улыбающихся лицах Амундсен прочитал ответ.

— Лейтенант Преструд?

— С радостью!

— Лейтенант Ертсен?

— Счастлив!

— Александр Кучин?

— Иду с вами!

— Хельмер Хансен?

— Не все ли мне равно — на Северный или на Южный…

— Мартин Ронне?

— Можно бы и не спрашивать!

— Стубберуд?

— Только дурак откажется…

— Оскар Вистинг?

— Вместе со всеми!

— Бек?

— Я не хуже других, хотя и показал себя болваном, не догадавшись раньше…

— Сверре Хассель? Улаф Бьолан? Адольф Линдстрем? Иохансен?

— Да! Не тороплюсь возвращаться… И я тоже… Да!

— Карениус Ульсен?

— Если я не пойду, кто же вас кормить будет! — пошутил кок, самый молодой участник экспедиции.

Ни одного «нет» не прозвучало на палубе. Даже невозмутимый Амундсен был растроган, жесткие глаза его потеплели. Молодцы! Самая тщательная подготовка, самый образцовый план могут быть испорчены неумелым или недостойным человеком… На «Фраме» таких не оказалось!

Из Фуншала привезли местную газету. Амундсен пробежал первую страницу и расхохотался:

— Необыкновенная газетная «утка»! Здешние журналисты связывают нашу экспедицию с Южным полюсом. Конечно, они ничего не знают, а просто вообразили: если какое-то полярное судно идет на юг, значит, это дело касается Южного полюса… «Утка» случайно оказалась правдой. Будем надеяться, что она не вылетит за пределы Мадейры.

Леонард Амундсен, возвращающийся в Норвегию, взял письма и телеграммы участников похода. Начальник экспедиции договорился с братом о сроке, когда следует оповестить через прессу о новом плане; лишь после этого можно разослать почту «Фрама». Среди корреспонденции было уведомление на имя капитана Роберта Скотта. Руал Амундсен извещал о своем намерении вступить с ним «в состязание относительно открытия Южного полюса». Эта телеграмма, адресованная в Новую Зеландию, не застала Скотта — «Терра Нова» уже ушла в море Росса.

«Фрам» продолжал далекий путь к Китовой бухте. Досуга у людей почти не было.

Парусный мастер Ронне часами не отходил от швейной машины. Он стал портным, шорником, сапожником. Ронне смастерил маленькую трехместную палатку; сшитая из тонкого полотна, она весила меньше килограмма и умещалась в обширном кармане. Амундсен решил установить ее на Южном полюсе.

Экспедиция вступила в тропическую зону.

— Берегите собак, следите за ними, — постоянно напоминает Амундсен своим спутникам. — Мы должны доставить на барьер все это отдаленное потомство волков.

Норвежский полярник превосходно знает повадки гренландских собак. Многие из них становятся закадычными друзьями, но самое большое их удовольствие — драка. У собак в обычае скопом набрасываться на какую-нибудь жертву. Если их вовремя не остановить, жизнь животного будет мгновенно загублена.

Собак держали на цепи. За несколько недель они стали покладистыми, чуть ли не ручными. Почему не дать им немного прогуляться по палубе, конечно, в прочных намордниках? К вечеру животных спустили с привязи, но они долго не покидали привычного места. Потом какой-то пес поднялся и пошел. Лежавшие вблизи собаки встрепенулись, добрый десяток бросился на беднягу. Но ремень, стягивавший челюсти, не давал всадить клыки в тело жертвы; она потеряла лишь немного шерсти. Первое нападение вызвало общую свалку. В течение двух часов шерсть летела клочьями, но шкуры уцелели.

— Сегодня намордники спасли не одну жизнь, — сказал Амундсен.

— Да-а, симпатичные песики, — протянул Ронне.

Путешественники узнали, почему некоторые собаки до этого вечера были унылы: их старых друзей случайно поместили в другом месте палубы, и разлука испортила настроение.

Драчливых животных старались смирить, и те скоро поняли, что побоища не поощряются. Но одолеет ли выучка прирожденные свойства гренландских собак?..

К исходу пятого месяца плавания с «Фрама» увидели айсберги и белые поля. Экспедиции посчастливилось. Паковый пояс моря Росса, через который недавно три недели пробивалась «Терра Нова» Скотта, а спустя десятилетия задержавший на пятнадцать суток два сильных американских ледокола, оказался для Амундсена «местом приятной четырехдневной прогулки». На разрозненных плавучих полях спокойно лежали сонные тюлени. Норвежцы без труда добыли больше тонны свежего мяса и сала. Собак накормили до отвала.

14 января 1911 года, на сутки раньше срока, намеченного Амундсеном, «Фрам» вступил в Китовую бухту и остановился у кромки ледяного поля. Начальник экспедиции и трое его товарищей пошли на лыжах к барьеру, до него было километра два. На льду развалились тюлени — большие горы жирного мяса, неиссякаемый источник пищи для людей и упряжек.

По отлогому склону лыжники взобрались на барьер. Где-то тут будет основана база экспедиции: Фрамхейм — дом «Фрама».

Выбрав место, разведчики возвращаются на судно. Впереди кто-то из моряков охотится за двухметровым тюленем-крабоедом. Выстрел! Морской зверь с удивительной быстротой скользит по рыхлому снегу, извиваясь, как гусеница, и вздымая белые столбы. Вдогонку мчится охотник, выпуская один заряд за другим, но вязнет и отстает. Амундсен от души хохочет. Еще выстрел! А тюлень несется, не убавляя скорости, и исчезает. «Все мои пули попали, — утверждал неудачник. — Чертовски живучий зверь!»

Фрамхейм строят километрах в пяти от моря. Конечно, лучше бы обосноваться поближе и быстрее перевезти грузы, но от барьера откалываются айсберги и судно не раз меняет «пристань».

Обленившиеся собаки не захотели везти сани. Животным задали основательную трепку, но она мало подействовала. Амундсен разгневался:

— Если так будет в походе к полюсу, нам понадобится год, чтобы добраться туда!

Зимовщики принудили упряжки работать, хотя те и норовили действовать самостоятельно, без команды. Собак исправно кормили, но, заметив лежащего тюленя, они мчались к живому мясу. Чтобы остановить упряжку, у каюров было одно средство — опрокинуть сани. Стоял 20-градусный мороз, а люди часто возвращались на «Фрам» в поту. За семь дней собаки перевезли девятьсот ящиков.

Через две недели после прибытия девять зимовщиков поселились в доме, выстроенном на леднике Росса. Вблизи жилища появились четырнадцать больших конусообразных палаток, напоминающих горные пики; восемь занимали упряжки, в остальных сложили сушеную рыбу и тюленину для собак, продовольствие и топливо. Норвежцы старательно добывали жирных морских зверей. Разгрузка «Фрама» шла к концу. Утром 4 февраля зимовщики, как обычно, отправились с порожними санями к судну. События этого дня крепко запомнились многим…

Лейтенант Ертсен вышел на палубу и остолбенел: к барьеру приближался красивый парусник под английским флагом. Вероятно, это «Терра Нова» капитана Скотта? Кто еще заберется сюда?! Нежданные гости! Амундсен говорил, что англичане устроят базу в районе острова Росса. Возможно, Скотт передумал и тоже хочет зимовать на барьере? Нашему начальнику это придется не по вкусу…

А на борту «Терра Нова», где никто даже не подозревал о появлении соперников, недоумевали гораздо больше. Вахтенный офицер отлучился на несколько минут — стюард пригласил его выпить кофе. Подле рулевого Томаса Маклеода стоял боцман Читэм, разглядывая айсберги. Вдруг ему почудилось, будто в странном углублении белой ленты, нависшей над морем, обрисовывается силуэт судна. «Господи, я заболел, у меня галлюцинация», — испугался боцман.

— Томми, ты видишь что-нибудь впереди? — глухо спросил он.

— Льды вижу, воду, — ухмыльнулся рулевой.

— Балда! Там… судно…

Читэм незаметно ущипнул себя за ляжку. Больно! Нет, это не сновидение! У самого барьера стоит парусное судно…

— Парусник! — заорал Томми.

Боцман понесся в кают-компанию. Человек десять высыпали на палубу. Виктор Кэмпбелл навел бинокль:

— Парусное судно. А флаг… норвежский…

— Зверобойное? — предположил Реймонд Пристли.

— Не похоже… Сейчас прочту название… О, это «Фрам»! Непостижимо!.. «Фрам» Руала Амундсена?!

У окраины шестой части света встретились два экспедиционных судна. Зная, что за 600 километров к западу зимует Роберт Скотт, норвежцы все же были удивлены прибытием «Терра Нова». Нетрудно представить себе, как поразились англичане, увидев «Фрам»…

Подъехали зимовщики с упряжками. Амундсен поднялся на свое судно, где лейтенант Кэмпбелл беседовал с норвежцами.

— Мы не смогли высадиться на Земле Эдуарда и возвращаемся к острову Росса, — объяснил гость.

Амундсен пригласил английских моряков на зимовку. Командир «Терра Нова» Пеннел, лейтенант Кэмпбелл и биолог Лилли оказались во Фрамхейме.

— Что же привело вас в Китовую бухту? — спросил во время завтрака капитан Нильсен.

— Интересно было посмотреть этот уголок. Сперва мы приняли «Фрам» за китоловное судно…

Позднее на «Терра Нова» любезно встретили Амундсена, Нильсена и Преструда. В обоих случаях хозяева и гости были безукоризненно корректны, но Кэмпбелла не оставляла беспокойная мысль: «Какое неприятное известие для капитана Скотта! Всегда он высказывался против рекордсменства в научных исследованиях, а теперь ему придется идти вперегонки с Амундсеном. Опаснейший соперник! Неужели норвежцы опередят?» А Руал Амундсен, прощаясь с англичанами, не без тревоги думал: «Никто не откажет Роберту Скотту в мужестве, сильной воле, полярном опыте, а его спутники, надо полагать, достойны своего начальника. Борьба будет нелегкая, но за нас природная выносливость норвежцев, привычка ко льдам и снегам, к саням и лыжам. Мы должны быть первыми!»

«Терра Нова» не успела скрыться за горизонтом, а все норвежцы уже энергично работали. Зимовщики перевозили грузы во Фрамхейм, добывали тюленей.

Не в характере Амундсена было мешкать, а встреча с англичанами как бы подхлестнула его. Спустя неделю он и трое зимовщиков ушли к 80-й параллели, где надо было создать первый склад. Каждая из трех упряжек — по шести выносливых собак — везла 300 килограммов груза.

Впереди бежал на лыжах лейтенант Преструд, прокладывавший дорогу. Никаких ориентиров не было на палого поднимавшемся снежном пути. Каюр головной упряжки Хельмер Хансен часто поглядывал на компас и кричал передовому: «Немного вправо! Влево немножко!» Всех волновало: что они встретят дальше, какая будет дорога? Пока что она прекрасна, на тонком слое рыхлого снега собачьи лапы оставляют едва заметный след.

Стоял туман, но за день норвежцы легко прошли, как намеревались, 28 километров. Такое же расстояние одолели на второй день за шесть часов. В серой пелене с трудом различались неровности местности, передовой лыжник иногда падал. Некоторые страдали от снежной слепоты. Собаки заметно устали.

Располагаясь на ночевку, путешественники видели Китовую бухту, они находились в 140 метрах над уровнем моря. Несомненно, что ледник-гигант равномерно спускается с антарктического плато. Значит, полюсный отряд сможет подниматься постепенно и избежит утомительных подъемов? Однако надежды их не оправдались.

Дальше отряд шел при 11-градусном морозе, подъем стал круче, люди вспотели. «Кальсонный склон», — пошутил Амундсен, раздевшийся почти догола.

Они достигли 80-й параллели на пятые сутки. Собаки проходили в последние дни 37–40 километров.

На пути от Фрамхейма через каждые пятнадцать километров норвежцы устанавливали бамбуковый шест с флагом. Таким же шестом и ящиками они обозначили место первого склада, где оставили пеммикан для собак, немного тюленины, сала, сушеной рыбы, маргарина, шоколада и печенья.

— Бамбуковых шестов недостаточно. Чем еще можно отметить дорогу при возвращении? — сказал Амундсен. Взгляд его упал на сани, где лежали связки сушеной крупной рыбы. — Эврика! Нашел! Сомневаюсь, чтобы сушеную рыбу когда-либо использовали в качестве путевых знаков, но можно не беспокоиться; никто ее не съест, а в свое время эти рыбины попадут по назначению — в желудки наших собак.

Возвращаясь налегке, каюры сидели на санях. «Непривычный способ передвижения», — заметил Хельмер Хансен. Упряжка Амундсена без напряжения везла сани, на которых устроились он и Преструд; передовой лыжник теперь был не нужен. Лейтенант следил за одометром и каждые полкилометра втыкал в снег сушеную рыбу. Обратный путь занял меньше двух суток. За второй день упряжки пробежали 100 километров! Путешественники спешили, надеясь проститься с моряками, но «Фрам» уже ушел.

— Я окончательно убедился, что собаки вполне пригодны для работы на леднике Росса, — сказал Амундсен. — Не знаю, как будет дальше, но пока мы встретили только две трещины, да и то не опасные.

К середине апреля норвежцы устроили еще два склада — на 81-й и 82-й параллелях. Дорога сюда оказалась тяжелее. Температура резко падала. По пути к последнему складу три собаки угодили в трещину и повисли на постромках, животных вытащили. Снежный покров не выдерживал тяжести собак, они проваливались, ранили лапы; между когтями набивался и крепко застревал снег. Сильный гладкошерстный пес Тур в дороге жалобно выл и вдруг упал замертво; вся его грудь была сплошной раной. Окрики каюров и удары шестом не действовали.

— Животные крайне изнурены, — сказал Амундсену лейтенант Преструд.

— Изнурены?! Мы просто-напросто загнали собак, они превратились в скелеты.

Упряжки поредели, несколько животных пало, часть пришлось убить. В этой поездке норвежцы потеряли восемь собак; столько же погибло вскоре после возвращения.

По пути к Фрамхейму от 80-й параллели отряд шел по рыбным вехам. Каюры подбирали сушеную рыбу и клали на сани, а во время привала кормили изголодавшихся животных. Амундсен полагал, что большинство павших собак были жертвами морозов, — это тревожило его.

В апрельском походе с дополнительными грузами к 80-й параллели он не участвовал. Вернувшись на зимовку, товарищи рассказали: за 75 километров от Фрамхейма, в районе, который Амундсен пересек четыре раза и считал безопасным, обнаружились «ужасающие трещины». Оказалось, что отряд шел западнее проложенного маршрута, и эта ошибка стоила жизни двум собакам, окончившим существование в ледяной бездне.

К зиме норвежцы добыли около 60 тысяч килограммов тюленины. На складах по пути к полюсу лежало больше трех тонн продовольствия. Обилие запасов у 80-й параллели позволило Амундсену считать это место исходной базой будущего путешествия; так он приблизился к Южному полюсу еще на 150 километров.

Солнце скрылось, Фрамхейм погрузился во мрак полярной ночи. На полную мощность работал «холодильник» Великого барьера; «температура выплясывает танец между 50 и 60°», — записывал Амундсен.

«Фрам» находился в это время между Африкой и Южной Америкой. Моряки вели океанографические работы, памятуя приказ начальника: вернуться в Китовую бухту за зимовщиками до 15 января 1912 года.

Лейтенант Преструд составлял план похода с двумя товарищами на неисследованную Землю Эдуарда, а на досуге упражнялся в русском языке, которому обучил его Кучин, и спрягал глаголы.

В конце августа снова появилось солнце. Амундсен долго не мог определить срок выхода к полюсу: все было готово, но температура «бесчинствовала».

Чуть ли не ежедневно на зимовке вспоминали англичан:

— Интересно бы знать, куда уже добрался Скотт?

— Ну, нет, он еще не вышел! Разве ты не понимаешь, что для его маньчжурских лошадей пока слишком холодно?

— Это верно. Но кто тебе сказал, что у них так же холодно, как у нас на барьере? Быть может, там гораздо теплее, а тогда можно душу прозакладывать, что баклуши они не бьют. Эти ребята показали, чего от них можно ждать!..

Амундсен встревожен — очень упорно держатся морозы! Долго ли это будет?! В начале сентября термометр показал минус 53 градуса, но спустя несколько дней значительно потеплело.

Четверо норвежцев пошли к 80-й параллели. С упряжками пришлось немало повозиться — за зиму они одичали. Внезапно температура резко упала; замерз даже спирт, налитый в компас. Но Амундсену в голову не пришло возвращаться с полпути — отряд привез запасы на склад.

— Ощущение у меня такое, будто пропала пятка правой ноги, — сказал Хельмер Хансен на привале по дороге к Фрамхейму.

— И с моей что-то неладно, — заметил Стубберуд.

Оба разулись, сняли чулки и обнажили восковидные, помертвевшие пятки. Амундсен с невеселой иронией подумал: «Эти пятки могут стать ахилессовой пятою экспедиции… Как бы из-за моих ротозеев не сорвалось дело!»

— Немедленно растирайте обмороженные места! — приказал он.

От холодов пострадал и Преструд. На зимовке все трое занялись «штопкой пяток».

В конце сентября на льду Китовой бухты появились тюленьи лежбища, над зимовкой проносились буревестники.

— Весна пришла всерьез. Недели через три двинемся в поход. Мы должны опередить англичан! — объявил Амундсен.

СХВАТКА НАЧАЛАСЬ

ОЛНЦЕ светило и зимовщикам мыса Эванса. Выплывая из-за горизонта, огромный пылающий шар окрашивал небо в нежнейшие тона и ярко освещал вершины гор. Роберт Скотт восхищался цветовыми переливами. Удивительная, непередаваемая красота! А в полярную ночь все вокруг было залито лунным сиянием — чистым, золотистым. Небесные светила временами принимали странный вид. Сильно искаженная кровавая Луна казалась пламенем далекого костра, а Венера напоминала бортовой красный фонарь судна. Как досадно было, когда густая облачность скрывала их, но стоило взглянуть на родной дом с освещенными окнами, и хорошее настроение возвращалось… Наши предки называли горные хребты и дикие скалы «страшными, ужасными», а мы видим их прекрасными, величественными, возвышающими душу. Что же породило поэтическое восприятие природы, новое отношение к ней? В какой-то мере изменились человеческие чувствования, а главное — расширились наши знания, они убили суеверие…

К Скотту подошел каюр Геров:

— Лэсси ощенилась, мы перевели шестерых новорожденных вместе с мамашей в конюшню.

— Правильно, там теплее и уютнее, — одобрил Скотт. — А вы, Дмитрий, научились неплохо говорить по-английски, это полезно. Ваш приятель Антон вернулся из поездки?

— Да вот он, балуется с Эвансом…

Низкорослый Омельченко нахлобучил поярковую шляпу на голову великана Эдгара Эванса. Скотту отрадно, что между молодыми русскими и всеми остальными установились добрые, сердечные отношения. Оба они усердно трудятся. У Антона больше работы. Дмитрий подкупает своей смекалкой и ловкостью.

Вернувшись в дом, Скотт снял форменное пальто, оправил его на вешалке. Он довольно равнодушен к какой-либо одежде, но это пальто дорого ему. Двадцать три года прослужило оно верой и правдой, знало и дождь, и ветер, и соленую воду, и тропический зной, и полярную стужу. Оно щеголяет теперь погонами с четырьмя полосками, как в былые времена единственным золотым жгутом скромного лейтенанта, и ему еще далеко до лавки старьевщика…

Вечерами в комнату Скотта доносятся из кают-компании обрывки споров. Он улыбается, слыша торжествующий голос какого-нибудь зимовщика, одержавшего словесную победу. Молоды все они, мальчики, но такие хорошие! Ни одного сердитого или резкого слова не бывает при этих стычках, всегда они завершаются дружным смехом… Вот Черри рассказывает, как повел себя Боуэрс, отыскав на мысе Крозье унесенную ветром парусину. Пташка устроил из нее нечто вроде чехла и укрепил вокруг своего спального мешка: «Если теперь ветер умчит парусину, пусть заодно возьмет и меня». Трех путешественников расспрашивают о холодах на мысе Крозье. «Если и у норвежцев держались 60-градусные морозы, вряд ли все собаки перенесли зиму», — басит Сесил Мирз.

Часто Скотт беседовал с доктором Уилсоном. У них сложилось одинаковое мнение — дальние походы в этой стране наиболее тяжелы для самых молодых, вот примеры: двадцатитрехлетний инструктор лыжного спорта Трюгве Гран и двадцатишестилетний Черри-Гаррард.

— Но характер у Черри стойкий, он никогда не жалуется на лишения, — заметил Скотт.

— Мне сороковой год, а в недавнем путешествии я куда меньше прежнего страдал от холода, — сказал Дядюшка.

— Пожалуй, самый лучший возраст для такой работы — от тридцати до сорока лет. Правда, Боуэрсу еще нет тридцати, но он замечательное исключение, чистое сокровище, прямо диво.

— Когда Пири проник в Центральную Арктику, ему было пятьдесят два года.

— Утешительное воспоминание для тех, кто перевалил на пятый десяток…

Скотт писал наставления командиру «Терра Нова», исследовательским санным отрядам и товарищам, которые останутся на мысе Эванса.

— Вы проводите нас со своей вспомогательной партией, вероятно, до ледника Бирдмора, а вернувшись на зимовку, будете замещать меня, — сказал он врачу Аткинсону.

— Когда вас ждать обратно?

— Твердо назвать дату не берусь. Думаю, это будет во второй половине марта или в начале апреля. Надеюсь, что где-нибудь в пути, пожалуй, за бирдморским ледником, мы сможем наметить более точный срок. Навстречу нам вы пошлете упряжки в Лагерь одной тонны.

Вместе с Боуэрсом он снова проверял расчеты: сколько и каких предметов взять в дорогу? Все должно быть в достатке, но ничего лишнего. Как лучше распределить поклажу? Не подведут ли мотосани?

— Поверьте, они могут везти большой груз, — твердил Скотту инженер Дэй не менее настойчиво, чем три года назад, когда воспевал достоинства злополучного «Джонстона». — Если будут поломки, мы с Лэшли сумеем исправить. Лэшли военный моряк, старшина кочегаров, но он увлечен новой техникой…

— Поймите, Дэй, что надеяться на безусловную удачу нельзя. Ведь мы первые попытаемся использовать мотосани не только на снегу и морском льду, но и на самом барьере.

Любопытно выглядели мотосани в пути. Запуск мотора длился минут двадцать, машина трогалась на малой скорости, а водитель шел рядом, иногда дотрагиваясь до регуляторов и рычагов управления. На легком слое снега, покрывающего морской лед, гусеницы скользили. Когда цилиндры перегревались, машину останавливали, а тем временем застывал карбюратор. Дэй и Лэшли из кожи лезли, добиваясь равномерного распределения тепла. «Все это довольно примитивно», — думал Скотт.

На зимовке продолжались вечерние лекции. Физик Райт говорил о радиоактивных элементах и возможности изменения свойств металлов; со временем наука использует открытие радиоактивности для теорий о происхождении материи, выяснения температурного режима Земли, для лечения больных. Геологи и врачи возражали, разгорелся спор.

Всех заинтересовало путешествие Мирза летом 1908 года в горные области юго-западного Китая. Феодальную систему, укоренившуюся там, он назвал «машиной, катящейся на хорошо смазанных колесах»; местные князьки по дешевке скупали правительственных чиновников. Мирз был одним из пассажиров грузовой баржи, которую китайские бурлаки тянули через ущелья и опасные стремнины. Путешественник видел кули, проходивших ежедневно больше 60 километров. Ему показали пробуренные бамбуком глубокие скважины, откуда извлекали соль. Иные из них создавались двумя-тремя поколениями.

Биолог Нельсон, Мэри, рассказал, как происходило развитие животных форм от простейших одноклеточных организмов.

— Титус, вы не забыли о своей завтрашней лекции? — спросил Скотт.

— Помню. А не думаете ли вы, что они все захрапят, слушая меня, — сказал Отс, кивнув в сторону товарищей, окруживших шахматных бойцов.

— Это зависит от вас. Уход за лошадьми — тема интересная, живое дело. Ведь не менее десяти человек будут сопровождать пони.

— Титусу следует включить в свой доклад что-нибудь оригинальное, — прогудел Мирз.

— В двадцатом веке самое оригинальное — это быть не оригинальным.

— Кто это придумал? Титус?

— Ну да, Оскар Уайльд.

— Оба они…

Отс был немногословен и изображал старого педанта, которому все наскучило, но часто сбивался с подчеркнуто научного тона на простую речь… Говорят, будто коневоды, тренеры, жокеи, наездники и прочие знатоки этого дела рождаются с задатками лошадников. Неверно! Как и других специалистов, их обучают, воспитывают. Конечно, лучших результатов добиваются люди, увлеченные своей работой.

Обращаться с животными надо спокойно, твердо и терпеливо; окрики могут вызвать нежелательные воспоминания у других лошадей, они взволнуются и причинят неприятности. Вероятно, вам приходилось видеть всадника, который орет на брыкающегося коня — «Гей!» Смешно, не правда ли? Знаю это по собственному опыту — сам орал… Память предупреждает лошадей о предстоящих событиях. Известно много случаев, когда рысаки и скакуны теряли аппетит и проявляли крайнее возбуждение еще до бегов или скачек, к которым их готовили; они не забыли обстоятельств, связанных с прошлой борьбой…

Многие, в том числе Скотт, с азартом занялись фотографированием. Понко охотно помогал любителям, прочитал лекцию об искусстве фото и показал новые диапозитивы. Вышел второй номер журнала, подготовленный Черри. Метеоролог Солнечный Джим ежедневно запускал на длинном шнурке небольшой воздушный шар с прибором, отмечающим температуру разных слоев атмосферы; бывало, шар отправляли в свободный полет и прибор снижался на парашютике, но найти его удавалось не всегда. Зимовщики приносили с мыса Ройдса пачки иллюстрированных газет и журналов 1908 года, доставленных «Нимродом»; старую прессу расхватывали. Вспоминались не столь давние события… Губительный тайфун над Японией… Беспорядки в Северной Африке… Восьмидесятилетие Льва Толстого…

— Слушайте!.. «Сенсационный план французского авиатора… Агентство Гавас передает заявление известного конструктора летательных аппаратов Луи Блерио: „Я готовлюсь к беспосадочному перелету на новом аэроплане своей конструкции из Франции в Англию через Ла-Манш. Полагаю, что смогу развить скорость до 70 километров в час и покрыть весь путь за тридцать минут“», — громко прочел Черри.

— И это не было агентской «уткой», — заметил Уилсон. — Помните, какой шум поднялся, когда Блерио перелетел в Англию? Думали, аэроплан — игрушка, вроде воздушного змея, и вот — пожалуйста… Надеюсь, наши молодые, Пристли, Дэй, Гран, увидят и не такие победы техники.

Доктор повернулся к Скотту:

— А вы верите в будущее авиации?

— Я мало компетентен в этом, Билл, но развивается она необычайно быстро, успехи ее неоспоримы. Где-то я читал предсказание Роберта Пири, что летательные аппараты станут могучим орудием в исследованиях и с помощью их будет окончательно покорен Северный полюс. Это можно только приветствовать.

— Не исключено, что и над местом, где мы сейчас находимся, когда-нибудь пролетит дирижабль или аэроплан, — мечтательно произнес Боуэрс. — Вы скептически качаете головой, Титус? Позволю себе напомнить, что лишь заведомые консерваторы упрямо отрицают любое новшество.

— Правильно, Пташка! — поддержал Дэй. — Возьмите хотя бы автомобиль. Он быстро входит в быт, а давно ли многие шарахались от него, говорили, что у этой машины вызывающий вид. Вот как обстоит дело, Титус.

— Чего вы на меня накинулись! — обиделся Отс. — Ведь я-то думал о прусских генералах, болтающих насчет своих мирных дирижаблей, этих самых «Цеппелинов». Не верю я прусскому миролюбию!

— Титус ударился в политику, это ново, — удивился доктор.

Вошел нахмуренный Мирз, глазами отыскал Скотта:

— Собираюсь с Дмитрием на мыс Хижины, хочу провести телефонную линию к дому «Дискавери».

— Вижу, вас тяготит даже наша скудная цивилизация. Но ведь и телефон явление того же порядка.

— Трудно мне долго находиться в одном месте.

— Что ж, Мирз, в этом случае непоседливость заслуживает поощрения. Предоставляю вам полную свободу действий… А смогут упряжки перевезти на мыс Хижины тонну фуража?

— Собаки справятся, но, разумеется, не сразу…

Понтинг и Гран весь следующий день фотографировали айсберги и вернулись на зимовку не одни.

— Жулик нашелся! — объявил Понко.

— Одна из лучших собак!.. Где же пропадала она целый месяц?

— Нам это неизвестно, а Жулик не желает рассказать, — отшутился фотограф. — Видели бы вы, как он обрадовался! Пес прыгал вокруг нас, ластился. От него попахивает тюленьим жиром, на гривке запеклась кровь. Полагаю, он совсем недавно наелся после основательной голодовки: брюшко у него толстое, а хребет заострен.

— Пес, верно, убежал далеко в горы и заблудился, не мог найти дорогу, — сказал Геров. — А начальник думал — Жулик совсем пропал, жалел его.

По утрам Скотт наведывался в конюшню. Лошадей кормили вволю и тренировали вовсю. Но выдержат ли они тяжелый путь по ледникам? Начальник часто напоминал, что даже в лучшем случае после глетчера Бирдмора людям придется самим тащить сани.

Кто же пойдет с ним на полюс? Самые выносливые, стойкие, сильные. Уилсон и Боуэрс — бесспорные кандидаты. Нет слов, чтобы рассказать о старом друге Билле, такой цельной личности он никогда не встречал. О чем бы ни шла речь, заранее знаешь, что совет Уилсона будет дельный и разумный. А его мягкий юмор и тончайший такт!.. Генри Боуэрс превзошел все ожидания, чудо — не человек! Ничто, видимо, не может повредить его закаленному маленькому телу, никакие лишения не устрашат его. У Боуэрса недюжинный ум, феноменальная память, он бесценный помощник и надежнейший товарищ. Лоуренс Отс, наш Титус, мало говорит, но много делает, он весельчак, прикидывающийся меланхоликом, разочарованным Чайльд-Гарольдом XX века, это в моде у некоторых молодых людей. Титус доброжелателен, все его полюбили. И еще — квартирмейстер, военный моряк Эдгар Эванс, трудолюбивый, заботливый, терпеливый, с неистощимым запасом всяких забавных историй…

Зимовщики говорили, что выбор справедлив: Дядюшка, Пташка, Титус и Эдгар Эванс заслужили право на поход к полюсу. А участвовать во вспомогательных партиях каждый сочтет честью.

В эти партии Скотт включил одиннадцать зимовщиков: Аткинсона, физика Райта, Черри, квартирмейстеров Патрика Кэохэйна и Томми Крина — закадычного друга Эдгара Эванса; Мирза и Герова с их упряжками; мотористам Дэю и Лэшли будут помогать лейтенант Эванс и стюард Хупер.

К исходу сентября Скотт, Боуэрс, Эдгар Эванс и метеоролог Симпсон вернулись из двухнедельного путешествия по Земле Виктории. Они отвезли припасы на склад Западной партии геолога Тейлора, за десять дней прошли 280 километров, почти трое суток отсиживались в палатке, застигнутые пургой. У мыса Берначчи нашли много кварца, пронизанного жилами медной руды. Скотт отыскал образец с тремя кусками меди.

— Хоть я и не геолог, думается, что это месторождение пригодно для разработки, — заметил он. — Не скоро люди разведают недра Антарктиды, а о добыче ее природных богатств пока можно только мечтать…

В проливе Мак-Мёрдо на несколько километров протянулась невысокая ледяная стена.

— Пожалуй, здесь язык ледника, он поразительно похож на конец глетчера, спускающегося с Эребуса в море, — сказал Симпсон. — Верно, Пташка?

— Да ведь это он и есть, точнее — часть знакомого нам Ледникового языка. Перед нами, Солнечный Джим, айсберг, оторвавшийся от глетчера Эребуса.

На вершине плавучей горы путешественники увидели небольшой склад фуража, устроенный в начале года, и путевые вехи.

— А помните, как именно на этом месте мы одно время хотели зимовать, — задумчиво произнес Скотт. — Странное вышло бы плавание! Эта часть Ледникового языка находилась в пяти милях от мыса Эванса, а теперь — в сорока…

Ранним октябрьским утром небольшая группа зимовщиков ушла с пони к мысу Хижины. После полудня на зимовке прозвучал телефонный звонок. Скотт взял трубку:

— Хэлло! Слушаю… Хэлло!

Минуты две в трубке что-то гудело, посвистывало, захлебывалось, потом донесся знакомый бас:

— Хэлло! У телефона Мирз. Как поживаете, капитан?

— Благодарю вас. Поздравляю с открытием линии связи. Хотя телефон давно не новинка, все же удивительно, что в шестой части света можно переговариваться на довольно большом расстоянии.

— Как никак, двадцать пять километров.

— Что нового, Мирз?

— Наводим порядок в доме «Дискавери». Надеюсь, скоро увидимся. Передаю трубку Титусу.

— Говорит Отс. Приветствую вас. Лошади дошли благополучно, Кристофер немного устал — у него была самая большая нагрузка.

— Вероятно, с ним пришлось повозиться?

— Нет, в дороге он держался прилично.

Но вернувшись на зимовку, Кристофер проявил все свое упрямство и хитрость. В конюшне, под седлом или на прогулке, когда его вели под уздцы, он был спокоен и послушен, но при попытке запрячь в сани словно злой бес вселялся в пони. Он брыкался и норовил укусить; три человека не могли с ним сладить. Его валили на снег, Боуэрс и Омельченко обвязывали веревкой переднюю ногу лошади и крепко держали голову. «Оглобли! Стой, чертенок!.. Оглобли, скорее!» — молил Боуэрс. Отс сзади надвигал оглобли, но «чертенок» молниеносно изворачивался, и его копыта мелькали в воздухе. Лишь когда пони уставал, его одолевали. Перевозя тюки сена, Кристофер вдруг закинул голову, вырвал повод из рук Отса и помчался, круто сворачивая и стараясь свалить груз, но это ему не удалось. Завидев лошадь с санями, он стремительно ринулся к ним и пытался столкнуться, чтобы при ударе избавиться от тюков. Оскалив зубы, Кристофер бросался на людей. Четверо зимовщиков вскочили на его сани. Пони начал освобождаться и от живого груза. Одного он скинул, но остальные уперлись ногами в снег, и Кристофер умаялся, однако продолжал огрызаться. «Ты маленький злодей», — насупился Отс, уводя пони в конюшню.

Октябрь был на исходе. Скотт отправил мотосани к мысу Хижины. Оттуда позвонили: машины застряли у Ледникового языка. Скотт с товарищами поспешил на выручку. Показались темные пятна. Моторы? Нет, тюлени… Но вот и твердо отпечатанные на снегу следы гусениц, У мыса Хижины зимовщики увидели машины. «Устраняли неисправности, сейчас покатим дальше», — доложил Дэй.

Поднялась пурга, все укрылись в доме «Дискавери». На этот раз Скотту приятно было видеть старое убежище. Внутри — чисто, опрятно, Мирз и Геров сложили кирпичный очаг, вывели трубу через крышу — великолепная работа!

Переночевав в уютном доме, зимовщики ушли провожать моторную команду. Машина Лэшли пробежала десяток километров и остановилась невдалеке от снежного склона, ведущего к барьеру, — кончилась смазка. Догнав товарища, Дэй передал ему смазку, снова вскочил на свой мотор и лихо поднялся на барьер. Взобралась и машина Лэшли. «Хур-рэй!.. Ура-а!.. Брависсимо!..» — закричали провожающие.

— Господи, помилуй, если эти штуки так пойдут, вам ничего и не будет нужно! — простодушно сказал Эдгар Эванс начальнику.

2 ноября полюсная и вспомогательные партии расстались с мысом Хижины. По леднику Росса растянулась длинная цепочка: десять лошадей с санями, собачьи упряжки; где-то впереди моторы везли сани с фуражом.

Температура 5 градусов ниже нуля. Одежда и спальные мешки отсырели. Скотту припомнились омытые дождем и залитые солнцем лондонские улицы, стелющийся над мостовыми легкий парок. Но минувшей ночью было так холодно, что капитан едва не обморозил палец…

А за сотни километров восточнее уже тринадцатый день неслись к полюсу Амундсен и его четыре товарища. Англичане об этом не знали. Кто и как мог известить их о положении норвежцев?! Оба отряда двигались по сторонам почти равнобедренного треугольника к его вершине.

Англичане выходили в дорогу небольшими партиями с вечера. На третьи сутки Скотт, шедший впереди, подобрал бодрую записку Дэя: «Все хорошо, моторы работают прекрасно. Надеюсь у 80°30′ встретиться с вами».

Отс мрачно проговорил:

— На одних надеждах далеко не уедешь.

Пессимистическое замечание оказалось пророческим. Километрах в трех они увидели зловещие пятна керосина и смазки, расползшиеся по снегу, а дальше нашли жестянку с печальной весточкой: у машины Дэя лопнул цилиндр, команда бросает ее и продолжит путь со вторым мотором, переложив на него весь груз, керосин, смазку, запасные части. Вскоре путешественники наткнулись на аварийную машину.

— Легенда о великой пользе мотосаней подходит к концу, — вздохнул Скотт. — А вот лошади работают хорошо, хотя некоторые из них уже превратились в кляч.

На стоянках лошадей накрывали попонами, вокруг складывали из снега высокий защитный вал.

Вдали появилось что-то темное. Тюлени сюда не забираются… Это мотор! Авария повторилась — раскололся цилиндр на второй машине. «Как было условлено, мы вчетвером потащим сани с грузом фуража, — писали мотористы. — Больше двенадцати километров в день машины не проходили».

Перечитав записку, Скотт отдал ее доктору.

— Этого следовало ждать, Билл. По-видимому, моторы не приспособлены к работе в здешнем климате, но сама система передвижения, на мой взгляд, вполне удовлетворительна.

Пурга загнала путешественников в палатки. Подоспели Мирз и Геров с собаками.

— Упряжки неплохо везут грузы, они бежали даже против ветра, в метель, — сказал Мирз начальнику.

— Это большое подспорье для нас, особенно после неудачи с моторами. Меня тревожит судьба лошадей.

Мелкий снег проникал под их широкие подпруги и попоны, набивался между волосами и таял на кожном покрове. Снежная пыль раздражала глаза и ноздри пони. В пути они на две-три секунды останавливались и набирали полный рот снега. Кристофер по-прежнему противился запряжке, но, укрощенный, шел недурно. На очередном привале «чертенка» перехитрили: поставили за снежным валом, где он мгновенно очутился между оглоблями. Кристофер пытался удрать, но Отс повис на вожжах. Собачьи упряжки, покидавшие стоянку последними, каждый раз догоняли лошадей.

Дорога все хуже и хуже. Погода непрестанно меняется. Повалил рыхлый снег. Пасмурно. Ни одна партия не видит остальных. «Если это продолжится, будет скверно», — беспокоится Скотт. Настроение у всех удрученное. Выглянуло солнце, и люди повеселели, но облака снова закрыли небосвод. Мерзкая погода! В прошлых путешествиях по леднику-гиганту такой не бывало.

Прошли возле утеса Минны, но ни его, ни других признаков земли не видно. Почти две недели они в дороге. Единственные ориентиры на неоглядном белом пространстве — это гурии, сложенные в феврале. Ежедневно отряд одолевает до 22 километров. Лошади устали, им нужна передышка. В Лагере одной тонны путешественники задерживаются на сутки.

Дальше путь еще труднее, пони вязнут в снегу, но их кормят вдоволь, и после суточного отдыха скорость несколько увеличилась. Догнали бывшую моторную команду, шесть дней она дожидалась товарищей. По внешнему виду не скажешь, что эти четверо изголодались и отощали, особенно Дэй. Ясно, что людям, везущим сани с грузом, нужно больше пищи, чем сопровождающим лошадей.

Пони Джию, «чудо барьера», обречен — эта кляча отстает даже с небольшой нагрузкой. Мирзу не терпится угостить голодные упряжки кониной, но Отс и Аткинсон проводят жалкое «чудо» значительно дальше места, где партия Шеклтона убила первую из своих лошадей. Мясо застреленного Джию скормили собакам в четыре приема.

Боуэрс разглядел на западе темную полоску; возможно, это выходы базальта. Люди идут тяжело, ноги погружаются в снег на 5–7 сантиметров и упираются в твердый лед. 24 ноября Дэй и Хупер прощаются с товарищами и поворачивают к северу, через неделю они будут на зимовке. Путешественники устроили еще один склад, нагрузка лошадей немного сократилась.

Никаких ориентиров больше нет. Небо опять заволокло, завихрился снег. Скотт двинул вперед группу лыжников, но они с величайшим трудом держатся даже приблизительного курса. На лыжах налипает снег. «За все время нашей экспедиции барометр не падал так низко», — говорит Скотту физик Райт. Дорогу преграждают снеговые гребни; только этого им не хватало! Ограниченные запасы фуража и график вынуждают осиливать за день не меньше 24 километров.

Пришлось застрелить пони Громобоя. Лошадиного корма хватит на семь переходов, а до ледника Бирдмора около 170 километров. Из вырезки Громобоя дежурный кулинар Боуэрс приготовил рагу, повара расхвалили, но Скотт и некоторые другие не отведали этого блюда. Два дня они крепились, а потом вместе со всеми налегли на конину. В свое дежурство Скотт постарался угодить товарищам и зажарил отличные бифштексы.

Метель угомонилась, ветер разгонял тучи. Открылась трехглавая гора Маркема. Казалось, вершины, видневшиеся в разрывах облаков, совсем близко.

Двадцать шесть суток отнял у англичан путь к 82-й параллели. Если бы они знали, что Амундсен пересек ее три недели назад, а сейчас движется по высокогорному плато, опередив Скотта на 450 километров! До полюса норвежцам осталось пройти вдвое меньше, чем англичанам.

ПОХОД ПОБЕДИТЕЛЕЙ

УАЛ АМУНДСЕН вышел из Фрамхейма еще 19 октября, с ним Хельмер Хансен, Оскар Вистинг, Улаф Бьолан и Сверре Хассель.

Лейтенант Преструд с киноаппаратом и Иохансен провожали товарищей. Двое остались дома. Ни к чему им эти церемонии! Сколько раз сами они отправлялись в санные походы, снаряжали друзей к 80, 81, 82°, ну, а теперь пятеро идут к 90°. Счастливого пути! Вот и все.

Пол сотни собак везут четверо саней — по тринадцати в упряжке. Грузов — самая малость, все необходимое будет взято со складов.

Норвежцы устроились на санях. Преструд крутит ручку аппарата. Амундсен, присевший к Хасселю, машет рукой лейтенанту. Если людям суждено увидеть эту картину, они скажут, что полярное путешествие весьма привлекательно…

Первой резво бежит упряжка Хельмера Хансена, не отстают и другие. Все подчинено железному графику Амундсена. Он заставит собак приносить пользу до их последнего часа и даже после. У большинства животных дни сочтены: в графике определено, где и когда каждая собака перестает быть транспортным средством и становится пищей; в назначенный срок она будет убита. Жестоко? Возможно… Но это одно из обязательных условий победы.

Сидя спиной к упряжке, Амундсен наслаждается быстрой ездой. Туман, видимость плохая. И вдруг рядом обрушивается снежная поверхность, обнажая черную пропасть, которая могла бы поглотить весь отряд. В сторону!.. Стоп! Они заехали далеко к востоку. Надо добраться до надежного места и изменить курс. Амундсен, стоя на лыжах, держится за веревки, привязанные к саням Вистинга. Поехали!

Немного прояснилось. На бамбуковом шесте полощется темный флаг. Теперь они пойдут по вехам.

Ночевка. Не прошло и получаса, как уже стоит палатка, обсыпанная снизу рыхлым снегом, внутри — спальные мешки, личные вещи, продукты, ящики с посудой. Гудит примус, в котелке растоплен снег, ужин готов, собаки накормлены, — значит, можно поесть и людям.

Норвежцы не идут — они мчатся все 160 километров и через четыре дня прибывают к складу у 80-й параллели. На полпути едва не погиб в трещине Бьолан со своей упряжкой. Недаром они еще раньше прозвали это место свинской дырой.

Сытые собаки отдыхают. График требует: у каждого склада отряд получает двухсуточную передышку.

Грузы уложены, упряжки повезут 1600 килограммов. Главный компас установлен у первого каюра Хельмера Хансена; поэтому и сани у него особенные: железо и сталь заменены алюминием, позади нет одометра — металлического колеса со счетчиком. На других трех — и компасы, и одометры. Норвежцы взяли секстаны и искусственные горизонты, гипсометр для измерения высоты, барометр-анероид, термометры, бинокли, походную аптечку, зубоврачебные щипцы. У всех пятерых — часы. Амундсен не забыл подробностей путешествия Шеклтона и захватил парикмахерскую машинку — еженедельно все будут коротко подстригать бороды. Взяты два примуса и сто литров керосина.

Начальник жестко предупредил Бьолана:

— Чтобы при сильных морозах горючее не улетучивалось, всякий раз после наполнения примусов ты будешь прочно запаивать бидоны. Не заставляй меня напоминать об этом, Уле!..

Идущий на лыжах передовым, Амундсен обернулся к товарищам и крикнул:

— Готовы?.. Фрам! Вперед!..

Но не успел он глазом моргнуть, как упряжка Хансена настигла его, произошла свалка.

— Придется мне стать замыкающим, — сказал Амундсен и прицепился веревками к саням Хасселя.

Собаки понеслись. В первый час — 10 километров, за дневной переход — больше 50! Упряжки летят стрелой, словно и нет у них тяжело нагруженных саней, за которые еще ухватился человек на длинных, почти двухметровых лыжах.

Амундсен в восторге. Конечно, он не сомневался, что собаки вполне пригодны для работы на Великом леднике, но не мечтал прокатиться к полюсу на лыжах, уцепившись за сани. Все его спутники — первоклассные каюры, но Хансен — наилучший. Животные повинуются им, а за строптивость и неподчинение получают взбучку.

Дорога хорошая, сильных морозов нет, туманы бывают редко. Миновали второй склад. В этом лагере отдыха взяли часть запасов, высушили на солнце одежду.

82-я параллель. Третий, последний склад — южный «форпост цивилизации». До полюса около 900 километров неизведанного пути. Упряжки слегка поредели: пятеро ослабевших животных убиты и оставлены в приметных местах — их мясо пойдет в пищу при возвращении; три собаки сбежали по следу обратно.

Через каждые девять километров норвежцы останавливаются, большими ножами вырезают снежные глыбы и складывают из них двухметровые гурии. Внутри оставляют записку с обозначением номера этого отличительного знака, его координат и направления, в котором надо идти к гурию, расположенному севернее. Чтобы соорудить полтораста таких вех, вырезали девять тысяч снежных кирпичей.

В графике записано: теперь каждые 110–112 километров надо оставлять немного продовольствия.

За 83-й параллелью возникла панорама горного хребта, его склоны свободны от снега, могучие вершины поднимаются до 4000 метров.

— Более прекрасного и более дикого ландшафта я никогда не видел, — сказал Амундсен. — Назовем эти горы именем нашей королевы Мод.

— Далеко ли отсюда до ледника Бирдмора? — спросил Вистинг.

— Километров четыреста. А почему это тебя интересует?

— Я подумал, что мы сближаемся с маршрутом англичан.

Начальник экспедиции недовольно засопел, но промолчал.

Сине-черную вершину, увенчанную снежной шапкой, Амундсен назвал горой Фритьофа Нансена, а другую, с длинной оголенной «крышей», — горой Петера Кристоферсена, своего земляка, живущего в Буэнос-Айресе, где его именуют доном Педро.

Пройдена 84-я параллель. Мощный хребет тянется к востоку.

— Несомненно, что эта цепь связана с горами, открытыми на Земле Виктории Джемсом Россом, а в недавние годы Скоттом и Шеклтоном по пути на юг, — сказал Амундсен. — Нам предстоят тяжелые подъемы… Вот этому леднику мы дадим имя дочери Нансена — Лив. Можно двинуться по нему, но не будем торопиться с выбором, поищем более пологий подъем.

На ночевке они услышали треск во льду, казалось, будто под палаткой идет ружейная перестрелка.

Утром Амундсен откинул капюшон спального мешка и подмигнул товарищам:

— Хорошо, что на позиции не выехала артиллерия.

— А я ночью подумал, что мне угодили в ухо, — протянул, позевывая, Бьолан.

— Ха! Подумал?! Да ведь ты своими руладами с присвистом чуть не выжил всех из палатки. У нас в Бергене одна умная старушка о таких храпунах говорила: «Свое съел, на чужое ворчит»…

15 ноября разбили лагерь у 85-й параллели, на высоте 260 метров над морем. Отыскали место, откуда начинался плавный подъем. Поужинав, недолго совещались:

— До полюса и обратно сюда тысяча сто километров, — сказал Амундсен. — Неизвестно, на каком расстоянии от нас находится плато, обнаруженное Шеклтоном. Надо быть готовым к тяжелым препятствиям. Сколько взять припасов и снаряжения? Что оставить на складе для возвращения домой? Запомните: у наших упряжек в дороге сил не прибавится.

— На длительных подъемах животные очень ослабеют, — согласился Хансен.

— Вот мои расчеты: мы захватим двухмесячный запас продовольствия и основное снаряжение, а продукты на тридцать суток и часть вещей оставим здесь. Собак сохранилось сорок две, все они пойдут до плоскогорья. Там двадцать четыре будут убиты, а восемнадцать повезут трое саней к полюсу.

— Вытянут и небольшие упряжки, ведь мы сохраним самых сильных и надежных собак, а к тому времени количество продуктов сократится, нагрузка будет меньше, — поддержал Бьолан.

— Да, вот еще: пора сменить белье, а старое вывесить, пусть проветривается несколько недель, пока мы не вернемся.

Собаки неспокойны, они чуют землю и рвутся к ней. В трех километрах поднимается вершина Бэтти, свободная от снега и кажущаяся путешественникам прекрасной, — давно уже их окружает одна только ослепительная белизна. Амундсен и Бьолан двинулись на лыжах к подножию вершины, но держатся неуверенно.

— Вот что значит долго не тренироваться, — нахмурился Амундсен. — Больше шестисот километров мы катились, ухватившись за сани, а это не ходьба…

Им хотелось почувствовать под ногами твердую почву, настоящую земную оболочку; после Мадейры они не испытывали этого ощущения. Оставив лыжи, Амундсен и Бьолан взобрались наверх, но Бэтти разочаровала их: усеянная обломками камня, вершина меньше всего годилась для прогулок людей, берегущих обувь.

Они вернулись К Амундсену подошел Хансен:

— Придется в путевых лагерях сажать на цепь всех собак, они стали чересчур жадными, пожирают кнуты, кожаные крепления лыж, обмотку саней.

— Это для них лакомство, вроде десерта…

Подъем начался. Пройдя 18 километров, отряд оказался уже в 1030 метрах над уровнем моря. Расположились на леднике среди огромных трещин. Хансен и Вистинг ушли разведать дорогу. Бьолан, превосходный лыжник, предпочел отправиться один.

Амундсен и Хассель занялись ремонтом объеденных лыжных креплений. Кто-то со свистом пронесся мимо палатки. Уле Бьолан!

— Я нашел прекраснейший спуск с перевала, — радостно сообщил он.

— Вроде такого, по которому ты сейчас слетел, словно с неба?.. То, что подходит тебе, не всегда годится для упряжек.

Вернулись двое других.

— Путь по леднику довольно крут, на небольшом расстоянии подъем достигает шестисот метров, но, думается, собаки осилят его, — сказал Хансен.

— Попытаемся сперва с одной упряжкой, — предложил Вистинг.

Понукаемые и подхлестываемые каюрами, животные втащили сани на маленькую площадку. Окуляры бинокля приблизили гору Кристоферсена и южный склон вершины Нансена; между ними уступами поднимается еще один ледник, неимоверно взгорбленный и растрескавшийся, получивший имя норвежца Акселя Хейберга. Амундсен убрал бинокль.

— Нечего сказать, попали в местечко! Мы вынуждены отклониться от прямого пути: дорога у подножия горы Нансена непроходима, там дикий хаос, а вот дон Педро помогает нам, двинемся вдоль этой вершины. Крутой спуск с перевала опасен, необходимо обвязать полозья саней веревками, другой системы тормозов у нас нет.

Ледник Хейберга, крутой и широкий, зажат горными великанами. С трех сторон сползают сюда глетчеры. Норвежцы заночевали в окружении колоссальных белых глыб. Утром по крутизне вползли на первый уступ ледника, путь прокладывал Бьолан. Упряжки перевезли грузы в два приема.

— Невыносимо жарко, — вздохнул передовой, утирая лицо и шею.

— А я вспотел, точно после дальнего пробега в тропиках, — откликнулся начальник.

Высота 1600 метров. Установили палатку. Рано утром на разведку уходит сам Амундсен с двумя товарищами. Всех волновало: что ожидает по другую сторону перевала, доступен ли путь?.. Лыжники наверху. Впереди множество трещин, но дорога проходима! Конечно, собакам достанется тяжело… Пожалуй, можно вернуться? Нет, надо пересечь самый верхний уступ ледника, подняться еще выше и посмотреть что там…

Разведчиков ждали. Стремглав спускались они к лагерю под гул и грохот снежных обвалов, вокруг высоко вздымалась белая пыль. «Горы скидывают свои зимние плащи, намереваясь облачиться в весенние одежды», — подумал Амундсен, вообще-то не склонный к поэтическим образам.

Разлегшиеся в лагере собаки похрапывали. Солнечные лучи нагревали красный брезент палатки. На примусе бурлил котелок, приятно пахло пеммиканом. Скорее бы растянуться в жаркой палатке, пить и есть, есть и пить!..

— Сегодня месяц, как мы вышли из Фрамхейма, а завтра будем на антарктическом плоскогорье, путь к нему нам теперь известен, — уверенно объявил Амундсен. — Мы надеялись подняться туда за десять дней, но хватит и четырех.

За обедом путешественники говорят о свежих отбивных котлетах и других роскошных блюдах из собачьего мяса. Да, завтра у них будет пиршество…

Ясным и тихим утром двинулись к перевалу. Упряжки тянули медленно, подъем изнурил собак. На коротком привале Хельмер Хансен сварил какой-то коричневатый напиток и разлил товарищам, оставив себе по обыкновению меньшую порцию. «Закуски не ждите», — предупредил он. Двое запасливых извлекли галеты, сбереженные с утра.

— Что это ты изготовил, Хансен? — ворчливо спросил Амундсен, отхлебнув из кружки.

— Шоколад.

— Вот как! У тебя эта жидкость называется шоколадом, а на вкус ничего похожего. Экономный ты человек, Хельмер Хансен!

В восемь часов вечера проверили одометры. Все три счетчика показывали точно — 31 километр. Высота 3030 метров.

— Мы вступили на плато нашего короля Хо-кона VII, — торжественно произнес Амундсен и сделал пометку на путевой карте.

Пришел час, заранее намеченный начальником экспедиции. Четверо каюров ушли, каждому предстояло лично умертвить определенное число собак своей упряжки, верных помощников. Оставшийся в палатке Амундсен до предела накачал примус — возможно, шум его заглушит другие звуки. Знаменитому полярнику не по себе, хотя он отнюдь не отличается мягкотелостью. Прогремел первый выстрел. Амундсен вздрогнул. Стрельба продолжалась. Двадцать четыре собаки расстались с жизнью.

Каюры вернулись не скоро, они свежевали туши. Некоторые из уцелевших псов жадно набросились на горячие внутренности.

Пиршество не состоялось: никто и слышать не хотел о собачине, за долгие месяцы все привязались к животным. Аппетит пришел немного позднее.

«Бойня» оказалась негостеприимным местом. Ночью температура упала, ветер обрушивался на палатку. Люди ощущали влияние высоты; в спальном мешке не спеша переворачивались на другой бок, учащенно вдыхая воздух. Собаки провели ночь за едой, кости хрустели у них на зубах.

С утра норвежцы занялись разделкой мяса. Вистинг приготовил маленькие котлеты.

— Недурно бы зажарить их, но у нас нет ни сковородки, ни масла.

— Можно выделить немного жира из пеммикана и не жарить, а тушить мясо в кастрюле, — предложил Хассель.

Однако Вистинг сварил собачину. Все получили свежий мясной суп и котлетки. Амундсен, съев пять штук, шарил в котелке, отыскивая шестую. Дежурный повар не рассчитывал на такой блестящий успех.

Десятки килограммов мяса убраны в склад Бойни. Начальник приказал оставить все лишнее.

— А ледовые кошки? — спросил Хансен.

— Их тоже убери, дальше они не понадобятся.

Отъевшиеся, толстые, довольные собаки бродят по лагерю и равнодушно наблюдают, как Вистинг нарубает новые порции котлет.

На Бойне норвежцы собирались пробыть два дня, но шторм задержал их.

— Здесь дьявольская погода, можно подумать, что она никогда не улучшится, — сказал Бьолан. — Пятые сутки мы торчим на одном месте, а ветер все усиливается.

— Выжидать хорошую погоду утомительнее, чем идти с утра до вечера, — заметил Хассель. — Два-три дня еще можно было терпеть, но теперь отсиживаться невыносимо.

— Попробуем двинуться? — предложил Хансен.

— А почему бы и нет?! Не станем терять время!.. Попробуем!

Амундсен не смог скрыть восхищения. Лучшие качества, которые он выше всего ценит в мужчине, показали его спутники. Единодушное бесстрашие и решительность без хвастовства и громких фраз! Доведись ему прожить до глубокой старости, этого он не забудет.

С веселыми шутками нагрузили трое саней — и марш навстречу буре!

Вот так дорога! Каждые полсотни метров — огромный сугроб, только и гляди, не опрокинулись бы сани. А между сугробами тащишься будто по песку.

Наконец-то путь выровнялся, но пурга лютует, каюры порой не различают свою шестерку собак. Местность снижается, иногда довольно круто. За день спустились на 150 метров. Неужели придется опять карабкаться по горам?

Попутный ветер подгоняет сани. Снова обмотали полозья веревками. Перебрались через сугроб — последний по дороге к полюсу.

Путь ровный, как пол, но этот мелкий снег — чистое наказание!

— Пожалуй, пустыня Сахара больше подходит для передвижения на санях, — пробурчал Амундсен.

Он и Хассель поочередно бегут впереди, проклиная плохую видимость. На юго-востоке показалась дикая черная вершина, но нависшие облака скрыли ее. Туман сгущается, воздух странно потемнел. Почему это? Проглянувшее солнце осветило группу гор. Амундсен называет их именами своих товарищей — Хансена, Вистинга, Бьолана и Хасселя. Нанеся на карту открытый в тот же день горный массив Нильсена с четырехкилометровой вершиной, начальник экспедиции увековечил имя капитана «Фрама».

Соорудив продовольственный склад, норвежцы двинулись по большому старому леднику, пересекавшему дорогу к югу. Положив лыжи на сани и связавшись альпийской веревкой, Амундсен и Хассель в густом тумане нащупывали путь, изредка разглядывая компас.

— Из этого лабиринта пропастей и трещин нелегко выбраться, лучше бы переждать, пока не прояснится, — робко предложил Хассель.

— Что?! Фрам!

Но через несколько минут пришлось остановиться всем: туман поднимался, обнажая белый хаос.

— Можно подумать, что тут сражались исполины, швыряя ледяные глыбы, — сказал Амундсен. — Пропасть на пропасти, торос на торосе — ступить некуда! Чертов ледник! А этот удивительный портал в белом хребте — не иначе, как врата ада…

Посветлело. Амундсен снова двинулся на разведку, ему сопутствовал Хансен. Вернулись они с невеселыми новостями.

— Бесконечные обходы и повороты! Чтобы продвинуться на шаг вперед, мы нередко делали крюк метров в десять. Дорога спускается. Наш лагерь расположен в 2400 метрах над уровнем моря. Шеклтон определил высоту антарктического плато в 3000 метров. Очевидно, нас ожидают новые подъемы.

— Но пройти можно?

— Да, хотя путь опасен.

— Выходит, зря мы оставили на Бойне ледовые кошки? — осклабился Бьолан и вздрогнул, увидев искаженное лицо Амундсена. Тот яростно ударил кулаком по ящику:

— Не прощу я себе этой оплошности!

Бьолан начал запинаясь объяснять, что и без кошек они пройдут, но Хансен двинул его локтем в бок: «Заткнись, Уле!» Не поднимая глаз, Бьолан выполз из палатки. Ушел и Хансен, он накинулся на друга:

— Какой дьявол дернул тебя полезть с идиотским вопросом?! Ты что, хотел вернуться на Бойню за кошками? Нет!.. Думалось мне, лучше ты знаешь Руала Амундсена! Случись это с любым из нас, начальник разделал бы виноватого и простил, а вот себя будет укорять до последнего дня… Ты не обижайся, Уле, а запомни: пошутить вовремя — милое дело, но пустых разговоров Амундсен не терпит.

«Чертов ледник» угостил норвежцев таким хаосом, какого они еще не видывали. По разведанной дороге двигались сравнительно легко, но дальше часами искали путь. Не раз брались они за топоры и вырубали лед. Прошли по мосту, до того узкому, что полозья едва не нависали над крутыми обрывами. Амундсену припомнился танец на канате, протянутом через Ниагарский водопад. «Хорошо, что никто из нас не страдает головокружением, а собаки, вероятно, не представляют себе, во что обойдется им неверный шаг», — размышлял полярник.

С трудом отыскали место для ночевки. Расположились на голом льду. Хассель пошел за снегом для котла. В двух шагах от палатки торчал снежный холмик, напоминавший небольшой стог сена. Хассель с размаху рубанул по нему топором, он ушел по самую рукоятку. Внутри холмик был пуст. Когда топор вытащили, вниз полетели куски льда и промерзшего снега.

— Темно, как в мешке, и дна не видать, — подмигнул Хассель, широко улыбаясь.

— А чего ты пасть разинул, словно акула? — удивился Вистинг.

— Приятное соседство, а?..

1 декабря, в шторм, осилили только четыре километра, но путешественники радовались: дорога по предательскому леднику кончается, можно будет снова встать на лыжи. Напоследок ледник-ветеран показал еще одно занятное местечко; Амундсен и ему подобрал прозвище: «Чертов танцевальный зал».

Жестокая пурга настигла отряд, закружились мириады снежинок, мельчайшие ледяные кристаллики больно били по лицу. «Хансен, пойдешь передовым!» — крикнул Амундсен. Лучший каюр повел собак вслепую сквозь метель и туман. За три дня норвежцы приблизились к цели на сто с лишним километров.

6 декабря пересекли 88-ю параллель и оказались в 3700 метрах над уровнем моря; это была наивысшая точка за весь поход. А на другой день отряд побил «рекорд» Шеклтона и прошел дальше достигнутого им южного предела. В эту торжественную минуту норвежцы остановились, на передних санях подняли национальный флаг. Слезы катились по исхудалому, морщинистому, кровоточащему лицу Амундсена, но, прежде чем подойти к товарищам и пожать им руки, он овладел собой. С изумленным выражением, будто после продолжительной разлуки, разглядывал начальник своих спутников. Что сделала с людьми пурга! Под ее ударами у Хансена, Вистинга, да и у него самого левая щека превратилась в изъязвленную лепешку, сочащуюся гноем и кровью. Вероятно, долгие недели пройдут, пока затянутся эти раны…

На ночевку устроились под широтой 88°25′. До полюса 176 километров, путь открыт. Амундсен забрался в палатку. Волнующий день! Да, мужество и воля творят чудеса. История исследований Антарктиды сохранит имя сэра Шеклтона, но мы уже прошли дальше!.. Норвежский полярник нахмурился: дорого бы он дал, чтобы узнать, где сейчас Скотт! Что впереди? Нетронутая целина, бесконечная равнина, которой еще не видел ничей глаз, где не ступала ничья нога? Или же… или?.. Нет, это невозможно, ведь они шли с рекордной скоростью! И все же…

«Туда, где есть хотя бы крошечная щелка, обязательно проберется сомнение и будет грызть», — раздумывал Амундсен. Норвежцы следили за собаками — казалось, будто они принюхиваются в южном направлении, что-то чуют.

Цель все ближе. Температура 28 градусов.

— Не мерзнете? — спросил Амундсен.

— Вот еще! Костюм греет, как печка, а легко в нем, точно на тебе ничего не надето.

Костюмы для участников экспедиции пошили из старых шерстяных одеял, служивших не одному поколению норвежских моряков. Хотя в красильне они приобрели довольно приличный синий цвет, найти портного было нелегко. «Костюмы из старых одеял?!» — заревел оскорбленный мастер. А в конечном счете идея, заимствованная Амундсеном из опыта зимовки «Бельжики», оказалась удачной.

Впрочем, холода стоят умеренные; со дня выхода из Фрамхейма температура ни разу не падала даже до 30 градусов. Дед Мороз определенно доброжелательствует норвежцам. Но начальник не сожалеет, что взял обильный запас обуви. Прежние полярные путешествия научили его: ноги надо особенно беречь; серьезное обморожение хотя бы одного пальца грозит смертельной гангреной, а, как известно, хирургической клиники в Антарктике нет. Амудсену вспоминается, что двадцать лет назад мать уговаривала его поступить на медицинский факультет, однако врачебная карьера не привлекала юношу. А вообще-то весьма полезно, если в полюсной партии есть человек с опытом хирурга. В первом походе Роберта Скотта участвовал доктор биологии Эдвард Уилсон, с Шеклтоном к полюсу шел врач Маршалл, да и сейчас Скотт пригласил своего старого друга. Где-то они теперь?..

14 декабря 1911 года Руал Амундсен проснулся с чувством взволнованного ожидания великой радости. Сегодня?! Да, сегодня свершится то, чему он в течение двух лет отдавал все силы своего разума, ради чего он и его товарищи боролись, переносили лишения, рисковали жизнью! Амундсен быстро выбрался из спального мешка, глянул в проем палатки. Солнце озаряло Великое плоскогорье. Ни облачка в небе, ни дуновения ветра, неправдоподобная тишина. Какое утро! Можно подумать, что стихии Южного полюса смилостивились и готовы встретить северян с достойным гостеприимством.

Наскоро позавтракали. Выстроились в обычном порядке: первым — дежурный разведчик, за ним — Хансен, Вистинг, Бьолан с упряжками и замыкающий. Проверили одометры.

Сомнение продолжало терзать Амундсена, омрачая его торжество: а вдруг англичане?.. Но это невероятно! Однако чего не бывает на свете!.. Он подошел к Хансену:

— Гляди в оба! Ясно?!

Тот понимающе кивнул.

— Фрам!

Собаки напряглись, рванули, понесли по хрусткому ковру. Все молчали и лишь иногда обменивались красноречивыми взглядами. Вытянув шею, Хансен добросовестно крутил головой. Ни одного пятнышка на белой равнине! Озирался и Амундсен, длинный, как жердь, и стройный. В полдень он поднял лыжную палку.

— Стоп! Сколько прошли?

Трое каюров взглянули на одометры.

— Восемь миль! — крикнул Хансен.

— И по моему счетчику восемь! Правильно! — подтвердили Вистинг и Бьолан.

Осталось только семь миль, последние тринадцать километров! Очень жаль, что солнце скрылось за облаками, нельзя проверить местонахождение астрономически… Амундсен взял короткий санный полоз с привязанным черным лагерным флагом и воткнул в снег.

— Фрам!

Каюры все чаще поглядывали на счетчик одометра. В три часа пополудни они дружно закричали:

— Стоп!

— Неужели приехали? — наивно спросил замыкающий Хассель.

Полюс! Правда, не тот, к которому Амундсен стремился еще подростком, не Северный… Но ведь указателей, что Южный полюс именно здесь, где-то рядом, никто не приготовил. Возможно, отряд ошибся, не дошел какой-нибудь километр или два? Завтра надо обойти это место, описать круг диаметром 10 миль, тогда совесть будет совершенно чиста.

— Поздравляю вас, друзья! — хриплым, взволнованным голосом произнес Амундсен.

Да, они настоящие друзья! Без этих скромных трудолюбивых храбрецов не было бы победы, все они подлинные герои! Пройдет немного времени, и мир узнает, что Южный полюс покорился человеку. «Рельсовый путь науки проложен, мы приобрели новые знания, и подвиг этот будет сиять во веки веков», — скажет Фритьоф Нансен.

Пять помороженных, огрубелых рук берутся за шест, вонзают его глубоко в снег, и над лагерем Южного полюса, над Пульхеймом, вздымается норвежский флаг.

Ужин не соответствовал праздничному настроению: ни шампанского, ни иных вин у них не было, все получили лишь по куску тюленины; обошлось без тостов.

Вистинг, оказавшийся искусным гравером, делал отметки на вещах товарищей: «Южный полюс». Амундсен протянул свою старую трубку с памятными надписями о посещенных им местах. Возвращая ее с новой пометкой, гравер вручил Амундсену несколько пачек табаку.

— Спасибо, Вистинг, за работу и подарок! Теперь я смогу после каждого ужина закуривать трубочку…

В полночь выглянуло солнце. Тщательное астрономическое определение показало широту 89°56′. Вистинг, Хассель и Бьолан ушли по трем направлениям с таким расчетом, чтобы создать вокруг полюса замкнутый круг. В одиннадцатом часу утра они вернулись. Теперь нет сомнений, что полюс находится внутри описанного кольца.

Норвежцы в течение суток ежечасно делали астрономические наблюдения. Амундсен отметил, что солнце все время передвигается на одной и той же высоте.

Три дня провели они на полюсе. Оставшихся шестнадцать собак поровну поделили Хансен и Вистинг. Сани Бьолана вертикально поставили в снег — как веху. Пищи достаточно на полмесяца, а за это время они, конечно, пополнят свои запасы из путевых складов.

17 декабря, готовясь в обратную дорогу, победители устанавливают коричнево-серую палатку, искусно сшитую парусным мастером Ронне. Ее бамбуковый шест наращивают еще одним стволом. На четырехметровой высоте ветер колышет норвежский флаг и вымпел с яркой надписью «Фрам».

Амундсен оставляет внутри палатки мешочек с отчетом экспедиции, адресованным Хокону VII, и короткое письмо Роберту Скотту, в котором просит передать свое донесение норвежскому королю. Вероятно, Скотт первый найдет это место…

Какая недобрая сила толкнула признанного миром полярника, считавшегося преемником Нансена, на поступок, столь обидный для английских исследователей и не возвышающий его самого?! Что надоумило Амундсена избрать такой способ выражения своего торжества над соперниками? Видимо, ему не свойственно было представлять себя на месте другого человека. А ведь самолюбивому и тщеславному норвежцу явно не пришлась бы по нраву роль посыльного; его, надо полагать, разъярило бы поручение доставить рапорт англичан в резиденцию их короля, если бы те раньше достигли полюса… Но дело сделано, и Амундсен выискивает соображения, чтобы предотвратить неприятную для него реакцию общественного мнения, а, быть может, заодно убаюкать свою совесть. Очень сомнительно, что он допускал вероятность гибели всей героической пятерки норвежцев на обратном пути, однако в книге «Южный полюс» Амундсен изложил именно такую версию: «Ведь дорога домой была далекая, и могло случиться много такого, что лишило бы нас возможности самим сообщить о своем походе».

Победители проводят последние часы в сердце Антарктиды. Поочередно входят они в маленькую палатку и расписываются на доске, прикрепленной к шесту. За обедом Бьолан произносит приветственную речь и вынимает туго набитый портсигар:

— Не угодно ли на полюсе сигару?

— Молодчага, Уле! Ну и хитрец! Всю дорогу молчал о таком сокровище!..

Бьолан отдает портсигар Амундсену:

— На память о полюсе…

Прощай, Пульхейм! В путь, на север, к Фрамхейму!

Собаки бегут резво, словно понимая, что возвращаются домой. От гурия к гурию отряд движется как бы вдоль километровых столбов европейского шоссе. Знакомые места: массив Нильсена, тесная компания гор Хансена, Вистинга, Хасселя и Бьолана, «Чертов танцевальный зал», который удается обойти… А вот и «Чертов ледник», отнявший у них немало сил, горы Нансена и Кристоферсена, ледник Хейберга с его уступами… Норвежцы опустошают путевые склады, на Бойне забирают все мясо, находят свое проветрившееся белье.

Снежная поверхность будто отполирована. Лыжники и собаки мчатся неутомимо, а ведь уже третий месяц они в походе. Передовым бежит Бьолан, подгоняемый упряжкой Хансена. Вистинг приладил к саням парус и не отстает от первого каюра. Амундсен и Хассель поспевают за товарищами.

Вершина Бэтти. Как и на других складах, здесь все в полном порядке; только пеммикан прогорк под солнцем. На сани переносят запасы продовольствия, геологические образцы; часть старых вещей бросают.

— Построим большой каменный гурий, оставим в нем короткую записку о нашем походе, керосин и спички, возможно, эти предметы кому-нибудь пригодятся, — предложил Амундсен[11].

Истекал январь 1912 года. Счастливые, радостные, торжествующие, пятеро норвежцев приближались к Фрамхейму. Путь до полюса занял пятьдесят шесть суток, а обратно они домчались за тридцать девять со средней скоростью около 35 километров в день.

Рано утром 25 января отряд остановился у дверей дома. Зимовщики крепко спали. Стубберуд, сквозь сон расслышав грузные шаги, вскочил с койки и вытаращил глаза. Они! С иссеченными лицами, грязные, обносившиеся… Проснулись остальные трое.

— Где «Фрам»? — спросил Амундсен.

— Прибыл к барьеру еще восьмого. А вы?.. Вы побывали там?..

Стоило ли спрашивать, если глаза пятерых убедительно говорили: да, мы победили!

ПРИШЕДШИЕ ИЗДАЛЕКА

Человек способен жить и терпеть ради будущего.

Роберт Фалькон Скотт

ИЧЕГО не ведая о положении соперников и не ожидая убийственного удара, англичане продолжали поход к центру Антарктиды. «Идти своим путем и трудиться по мере сил, не выказывая ни страха, ни смущения», — так писал Роберт Скотт в феврале 1911 года, узнав о внезапном появлении норвежцев; так и действовал благородный исследователь.

2 декабря. 83-я параллель. Два перехода до ледника Бирдмора, если стихии не проявят свое коварство. В глубоком снегу пони обессилели, их лыжи полопались, фураж кончается. Что ни день, одна из лошадей идет в пищу людям и собачьим упряжкам. Без особого сожаления застрелили «чертенка» Кристофера. Боуэрс молчаливо выслушал приговор, объявленный его пони Виктору, и безнадежно махнул рукой; товарищам странно было видеть Пташку нахмуренным. Мяса Виктора собакам хватило на пять кормежек.

— Я восторгаюсь работой упряжек, Мирз, они работают прекрасно, — сказал Скотт. — Но… можно ли хоть несколько увеличить их нагрузку?

— Уверенно! Собаки сыты. Только бы не подвела погода.

— Уайлд из шеклтонской партии писал в декабре, что впервые за месяц пути не может отметить хорошую погоду. А у нас наоборот, и все же мы не потеряли ни одного дня… Поглядите, как быстро тает падающий снег. Что в вашей палатке?

— Если не похолодает, у нас будет словно в половодье.

— Большая неурядица в атмосфере… Повторяю, Мирз, собаки — прелесть. Надеюсь, они хорошо помогут нам на Бирдморском леднике.

— Там шеклтонской партии крепко досталось!

— Да, им выпало немало тягот…

Дойти до ледника в намеченный срок не удалось: ночью на 5 декабря пурга, тормозившая отряд, залютовала с невиданной мощью. Завыл ветер, гоня клубящиеся тучи снежной пыли. Сугробы поднялись выше палаток, скрыли сани. Защитные валы не спасают жалких кляч; только головы, костистые спины и обледенелые хвоста торчат из снега. В двух шагах ничего не разглядеть.

— Бездна уныния! — сказал Скотт приунывшему Отсу, забираясь в спальный мешок, чтобы в привычном положении поведать горести дневнику. — Никто не ждал такой беды в декабре, лучшем месяце для путешествий в глубь материка. Но счастье еще может повернуться к нам.

— Фатальное невезение, — пожал плечами Титус. — Впрочем, не терплю я таких ходульных выражений ни в живой речи, ни в литературе.

Скотт улыбнулся. Своеобразный человек Отс, сколько в нем противоречий! Когда-то думалось, что это замкнутая, самодовольная личность с ограниченными интересами типичного кавалерийского офицера: лошади, парады, привилегированная армейская компания, скачки на Аскотском ипподроме и в Гудвуде, флирт в своем обществе, танцовщицы, покер… А экспедиция приобрела не только превосходного знатока лошадей, но — что несравнимо дороже — настоящего товарища, самоотверженного, с широким кругозором, маскирующего некоторую застенчивость напускным пессимизмом или бравадой. Скотт не забыл, как этот офицер шикарного драгунского полка и кто-то из зимовщиков развлекались чехардой, перескакивая через мебель в столовой. Помнит остроумные реплики и лекции Титуса, его афоризмы… Положительно, неинтересных людей нет. У самого заурядного, на первый взгляд, человека может раскрыться сверкающая, ослепительная душа…

Отс неосторожно задел стенку палатки, и по парусине тотчас заструилась вода.

Полулежа, Скотт записывал: «Есть над чем задуматься, если наша маленькая компания борется против всяких невзгод в одной местности, тогда как другие благополучно двигаются вперед под солнечными лучами. Много значит счастье, удача! Никакая предусмотрительность, никакое умение не могли подготовить нас к такому положению. Будь мы вдесятеро опытнее или увереннее в наших целях, мы и тогда не могли бы ожидать таких ударов судьбы».

Но Скотт ошибался, предполагая, что «другие благополучно двигаются вперед под солнечными лучами». Возможно, в районе ледника Бирдмора пурга особенно неистовствовала, но ее восточное крыло настигло и норвежцев, изранив лица Амундсена, Хансена и Вистинга.

На четверо суток задержала англичан непогода. Один градус тепла! В палатках все промокло насквозь. Выйдя наружу, люди возвращаются точно из-под ливня: с них течет, у ног образуются лужи. «Скверно, невыразимо скверно, — пишет Скотт. — Мы стоим лагерем в Бездне уныния! Пурга свирепствует с неослабевающей яростью… Снег поднимается все выше и выше вокруг палаток, саней и лошадей. Последние жалки донельзя. О, это ужасно!.. Чудовищное терпение нужно в таких условиях! На нас нитки нет сухой».

Только 9 декабря отряд покинул стоянку. Без отдыха, без еды, измученные пони к вечеру добрели до прохода Шеклтона. Их силы были вконец исчерпаны, лошади годились лишь на убой.

— Застрелить их — это милосердие, — сочувственно заметил Уилсон опечаленному Отсу.

— Выбора нет…

Множество снега пригнал ураган на Бирдморский ледник. Необходимо полное напряжение всех сил путешественников. Лыжникам, тянущим на лямках сани, дорога дается легче, чем пешеходам, которые волокут такой же груз. «Всем пригодились бы лыжи, но мои упрямые соотечественники настолько предубеждены против этого снаряжения, что далеко не все запаслись им», — досадует Скотт, сдерживая раздражение. Время научило его подавлять приступы ярости. То ли было в юные годы! В подобном случае он взорвался бы, как пороховая бочка, выложил бы спутникам все начистоту, а заодно не пощадил бы и себя, не понудившего своих подчиненных взять лыжи. А теперь? Бессмысленно сокрушаться о непоправимом… Надо подбодрить товарищей. Вспомогательная партия лейтенанта Эванса отстает: физик Райт выбился из сил, устал старшина кочегаров и моторист Лэшли. Чтобы пройти несколько сот метров, этой партии понадобилось чуть ли не полчаса. Упряжки Мирза и Герова пока бегут резво, у каждой 200 килограммов груза.

На крутом подъеме пришлось снять лыжи; без них люди сразу ощутили прелесть пешего хождения, проваливаясь до колен. По такой рыхлой поверхности невыносимо тяжело тащить сани. Они погружаются до поперечных перекладин и, словно плуг, пашут снег; Шеклтон же в этом месте проходил по твердому голубоватому льду.

Упряжки заметно утомились, и 11 декабря, когда отряд достиг нижней части Бирдморского ледника, Скотт решил отправить их обратно.

— Собаки хорошо работали и помогли нам, — сказал он, прощаясь с Мирзом и Геровым. — Думаю, вы скоро доберетесь домой, корма для упряжек по дороге оставлено достаточно. Передайте мою маленькую записку зимовщикам.

«Дела не в таком уж розовом свете, в каком могли бы быть, но мы не унываем и уверяем себя, что должен же быть поворот к лучшему, — писал Скотт. — Хочу только сказать вам, что я в состоянии по-прежнему не отставать от других».

Транспортных средств больше нет, все зависит от людей. Ни один еще не запросил отдыха. Двенадцать человек тащат трое тяжело нагруженных саней, взбираются с ними на обледенелые склоны, спускаются в низины и снова набирают высоту. На ночевках сверяются с путевым графиком Шеклтона: сколько времени заняла у него дорога сюда от острова Росса? Отряд Скотта уже запаздывает почти на шесть суток, четверо из них отняла Бездна уныния.

Середина месяца прошла в очередной борьбе с непогодой. Отмечая события минувших суток, Скотт 15 декабря записал: «Неужели мало еще мы натерпелись?» Никакие предчувствия не тревожили его, а ведь именно в эти дни норвежцы торжествовали победу на полюсе.

Англичане втянулись в работу, теперь они не испытывают голода, томившего их первое время, все довольны походными пайками. В пути жарко, одежда пропотела; сбросили верхние шерстяные фуфайки, кожа стала холодной и неприятно липкой. Мучает жажда, они откалывают и кладут в рот кусочки льда, на привалах поглощают много чая и воды. Губы растрескались, их покрывают мягким шелковым пластырем. Пятерых поразила снежная слепота, но страдают они неодинаково; как и девять лет назад, трудно переносит ее доктор Уилсон.

В средней части ледника Бирдмора соорудили склад. Эдгар Эванс подбил гвоздями сапоги товарищей и переделал лыжную обувь. Его от души благодарили, богатырь конфузился: «Простое дело, не за что хвалить».

20 декабря разбили лагерь на пологом и довольно гладком склоне. Закончив обычные расчеты, Скотт созвал всех:

— Меня радуют материалы, собранные в пути, можно будет составить отличную карту. В последнее время мы хорошо двигались, а сегодня особенно удачно: прошли почти двадцать географических миль, поднялись на двести сорок метров и по срокам опередили Шеклтона. Завтра вечером мы должны пересечь 85-ю параллель.

Дальше с полюсной партией отправятся только три человека, четверо должны вернуться. Мне нелегко было сделать выбор. Домой пойдут Аткинсон, Райт, Черри и Кэохэйн.

— Я очень огорчен, — смущенно проговорил физик Райт, сдвигая очки и глядя в сторону. — Были у меня неудачи, но теперь, когда я привык возить сани, возвращаться обидно.

— Как ни печально проститься с вами, друзья, иного выхода нет, — ответил Скотт и обратился к врачу Аткинсону, своему заместителю на зимовке: — Я надеялся, что в пути смогу более точно назвать срок возвращения полюсной партии, но ведь только теперь мы пойдем по графику. Поэтому срок не изменился — вероятно, мы вернемся во второй половине марта. У вас будет возможность несколько уточнить это, судя по времени, которое потребуется вспомогательным партиям на обратный путь. В Лагере одной тонны мы рассчитываем застать собачьи упряжки, посланные вами… Захватите, Аткинсон, мою весточку товарищам на зимовке…

Скотт писал: «Погода постоянно держит нас в тревожном состоянии… Мы снова угодили в район, изобилующий ужаснейшими трещинами. Эванс и Аткинсон сегодня провалились на всю длину своей упряжи, а наполовину проваливались все. Так как я иду впереди, то мне первому и достается. Сильно волнует, когда не знаешь, куда приведет следующий шаг. Но все это в самом деле может быть занимательно, если только есть возможность двигаться вперед».

Они выбрались из области трещин, туман поредел. Отдавая Аткинсону весточку, Скотт дописал: «Казалось бы, должны добраться до цели».

Четверо ушли обратно. Полюсную партию сопровождают лейтенант Эванс, старшина кочегаров Лэшли и унтер-офицер флота Томми Крин — большой приятель второго Эванса, богатыря. Восемь путешественников тянут двое саней. Крутые подъемы чередуются со спусками, но отряд забирается все выше. А скорость даже превосходит самые оптимистические расчеты. Неужели в их судьбе наступил долгожданный поворот? Только бы не ухудшилась погода! Дует пронизывающий ветер, но в теплой одежде и сытые они вынесут и не такие невзгоды. Одно неудобство — лица все время покрываются льдом…

Новую тетрадь дневника Скотт открыл записью возраста участников полюсной партии: ему 43 года, Уилсону — 39, Эдгару Эвансу — 37, Отсу — 32, Боуэрсу — 28; средний возраст 36 лет.

В рождественский вечер разбили лагерь раньше обычного и занялись стряпней.

— Вот это еда! — сказал Томми Крин после ужина. — Чего только не было у нас нынче!

— Можно сказать, наелись досыта, — поддержал своего друга Эдгар Эванс. — Ну и выспимся здорово нынешней ночью!..

Накануне нового, 1912 года прошли за 87-ю параллель. Остановились на длительный дневной привал. Эванс и Крин, работая озябшими руками на морозе и леденящем ветре, соорудили трехметровые сани.

— Бесценные люди, — с восхищением сказал Скотт доктору.

— В наших условиях это геройство.

За новогодним завтраком все получили по кусочку шоколада. Боуэрс измерил высоту: почти три километра над уровнем моря. В дороге увидели нежданного гостя — большого поморника, грозу пингвиньих гнездовий. Хищник то садился на снег, как бы с любопытством поджидая людей, то снова расправлял крылья и взлетал.

— Видимо, он голоден, — заметил доктор. — Но что вынудило его забраться так далеко от моря, где эти птицы добывают пищу?..

Ночь на 4 января восемь путешественников последний раз проводят вместе. До полюса 148 географических миль — 274 километра, пятая часть пути. Отсюда трое повернут к дому. Скотт, Уилсон, Боуэрс, Отс и Эдгар Эванс продолжат поход. Какое счастье, что они, наконец, одолели эти нескончаемые подъемы! Теперь путь лежит по пересеченному белыми гребнями, слегка отлогому плато.

Пришло время расстаться. Не надо затягивать минуты, когда даже у самых стойких размягчается сердце и глаза заволакивает какая-то пелена… Томми Крин ухватился за руку Эдгара Эванса и не может оторваться от друга. Чего ты плачешь, добрый Томми, британский моряк! Возьми пример с лейтенанта — он держится, как подобает мужчине. Лэшли, не отворачивайся, крепись!..

— Идите, друзья! Добрый путь!..

Трое скрываются на севере за снежными сугробами. Пятеро лыжников в лямках тянут единственные сани. Самое тяжелое уже осилили. Впереди — счастье заслуженной победы!

До полюса 250 километров — десять-двенадцать дней, если не помешает ветер, трудно переносимый в 30-градусный мороз. А сколько времени, сил, жизненной энергии отняла пурга, и все выстояли, ни один не сдал! Роберт Скотт гордится своими друзьями, каждый из них неоценим. Не преувеличил он, назвав маленького Боуэрса чудом природы: никогда не изменяет ему хорошее настроение. Пташка прекрасно справляется с интендантскими делами, не допустил ни единой ошибки в распределении припасов. Он обстоятельно ведет метеорологический журнал, занимается астрономическими определениями, фотографирует, не тяготится никакой работой. Его нелегко заманить в палатку. Когда другие давно уже отдыхают, Пташка, лежа в спальном мешке, анализирует свои наблюдения. А смекалистый Эдгар Эванс! Сани и приспособления к ним, упряжь, улучшенная обувь — все это дело его рук. Как быстро и ловко ставит он палатку, укладывает вещи! Многим обязаны ему товарищи. Титус неутомим, он всегда готов взяться за любое полезное дело и переносит лишения не хуже других. Уилсон в работе крепок, как сталь, до конца каждого перехода он не слабеет. Заботливый друг и искусный повар, Билл вечно придумывает, чем еще можно скрасить жизнь товарищей. Уилсон бережет их здоровье, облегчает и исцеляет недомогания, обычные в дальнем походе. Вот и сейчас он вошел в палатку с обеспокоенным лицом и ведет Эдгара Эванса, чем-то смущенного…

— Что приключилось? — спросил Скотт.

Уилсон достал свою аптечку и покосился.

— Взгляните, как Эванс порезал себе руку! Это было еще накануне нового года, когда он вместе с Томми Крином мастерил сани. Больше недели этот упрямец молчал, я случайно заметил его раны. Не знаю, сколько еще он мог бы вытерпеть…

— Так нельзя, Эванс! Ведь мы не в Англии, не на корабле или зимовке, в нашем походе с этим шутить опасно, — строго сказал Скотт.

— Поранил малость, думал, само по себе заживет…

— Жестокие раны для него малость, — проворчал доктор, подготовивший все для перевязки. — Ну, давайте вашу лапку…

Тянулись дни, однообразные, как эта белая равнина. Злая судьба преследует их, наносит удар за ударом. Придет ли конец неудачам?.. На привалах Скотт достает дневник.

«10 января. Весь путь покрыт снегом, сыпучим, как песок… Чтобы дойти туда и обратно, потребуется отчаянное напряжение сил…

11 января. Выдержим ли мы еще семь дней?.. Никто из нас не испытывал такой каторги…

12 января. Ночуем всего в 63 географических милях от полюса… Если бы только нам дорогу получше!..

13 января. Всего 51 миля… Если и не дойдем, то будем чертовски близко…

14 января. Осталось меньше 40 миль… О! Если бы дождаться нескольких погожих дней!..

15 января. Странно представить себе… Остается всего 27 миль… Теперь уж должны дойти…»

С радостным чувством покинули они 16 января ночевку. В полдень позавтракали. Бодро зашагали. Не сегодня — так завтра уж наверняка! Прошло часа два. Боуэрс замедлил шаг, приложил ладонь щитком ко лбу.

— Что там? Горизонт как будто чист, — спокойно сказал Уилсон.

— Вы ничего не различаете? Мне почудилось, что там… гурий…

Боуэрс не отрывает глаз от какой-то темной точки. Возможно, это мираж? Вот было бы счастье! Но если зрение его не обманывает?.. Минуты кажутся бесконечными. Скорее, скорее!..

Флаг! Зловещий черный флаг на полозе… Следы людей, собачьих лап, саней… Амундсен опередил!

Это остатки бивака, откуда норвежцы рванулись в последний переход к полюсу. Несомненно, они нашли более легкий путь. Конец всем мечтам!..

Томительная ночь. Никто не может заснуть. До утра проворочались в спальных мешках. Скотту мучительно больно за товарищей. Ничего не скажешь, они достойно приняли удар, и каждый, будто все благополучно, занят своим делом. Эванс и угрюмый Отс застывшими руками укладывают вещи, Боуэрс ухитряется делать наблюдения, Уилсон записывает. Но что у них в душе!

Весь день бредут люди по мертвой пустыне. Полюс! Какое ужасное место! И за свои труды они вознаграждены только обидным сознанием, что запоздали… Все же цель достигнута, и это событие исследователи отмечают на привале: после ужина съедают по кусочку шоколада, припасенного для торжественного дня, а добряк Уилсон преподносит друзьям сюрприз — все получают по папиросе… Двинулись дальше, но у Эванса так зябнут руки, что пришлось остановиться.

Вот палатка Амундсена. Внутри мешочек с его отчетом своему королю, письмо капитану Скотту от торжествующего норвежского полярника!.. Что ж, если пригубил горькую чашу, пей ее до дна… Обратный путь — это главное. Борьба будет отчаянная. Удастся ли победить? Надо выстоять!

Издалека пришли они в сердце Антарктиды. Их священная обязанность рассказать миру о виденном в этой стране, о пути, ведущем к полюсу, горных хребтах и вершинах, могучих ледниках. Все их наблюдения ценны для науки. Разве не замечательно, что полюс оказался на высоте 9500 футов, тогда как у 88-й параллели измерения показали около 10 500?!

Амундсен прибыл сюда неделей раньше срока, который Скотт еще в Лондоне называл идеальным. Капитан догадывается, что норвежцы шли при сравнительно небольшом морозе, и это было для них приятной неожиданностью. Они опередили на тридцать четыре дня…

«Мы воздвигли гурий, водрузили наш бедный обиженный английский флаг и сфотографировались, — записывает Скотт. — Итак, мы повернулись спиной к цели своих честолюбивых вожделений. Перед нами 800 миль неустанного пешего хождения с грузом. Прощайте, золотые грезы!»

День за днем движутся пятеро исследователей, волоча сани. На север! Там кров, пища, там они дадут отдых своим натруженным ногам и рукам, обогреются, расскажут друзьям о выстраданном. Кончается третий месяц их похода, а до острова Росса очень далеко. Какие еще испытания готовит им судьба?

К каждому складу, где оставлено на несколько дней продовольствия и топлива, подходят они голодные, со щемящим сердцем и неизбывной тоской. Истощенный организм властно требует пищи, но они не могут съесть даже сухарь сверх своего жалкого пайка. А энтузиазм исследователей, тружеников науки побуждает их задерживаться в пути, жертвовать для нее драгоценным временем, от которого, возможно, зависит жизнь пяти человек. Разве пройдут они через морены Бирдморского ледника, не собрав образцов горных пород! Почти целый день отряд проводит у горы Беклей, пополняя коллекцию.

— Не правда ли, геологи будут в восторге от этой находки? — говорит Уилсон, показывая товарищам кусок угля с отпечатками листьев.

Неужели наблюдательный и умный доктор не замечает, что сам он и его товарищи утрачивают остатки сил? Несомненно, Уилсону это понятно, все они сознают, какая страшная угроза нависла над ними, но чувство долга повелевает действовать только так.

Пятеро исследователей не сгибались под ударами и смело смотрели в глаза опасности. Но они уже не те, что были на пути туда. Роковое 16 января надломило волю стойких борцов. Их опередили, и этого им не простят. Научный подвиг оценят десятки, пусть даже сотни людей, но в глазах остальных первый — герой, заслуживающий триумфа, а отставший, второй — поверженный гладиатор, ему нет пощады, для публики он смешной неудачник… Вернуться домой, чтобы стать мишенью балаганных остряков, объектом упражнений газетных карикатуристов? О нем, Роберте Скотте, выше всего ставящем человеческое достоинство и честь, невежды и глупцы будут зубоскалить: «А, этот Скотт, которого обставили!» Что может быть унизительнее!.. Пренебречь? Презреть? Легко сказать — ведь они не манекены с витрин Пикадилли, а живые люди, наделенные человеческими страстями…

Нет, они уже не те. Лопнула внутренняя пружина, двигавшая их к цели, утрачен стимул, помогавший терпеть, переносить страдания. «Человек способен жить и терпеть ради будущего», — так мыслил и говорил он, Роберт Скотт. А какое у них будущее?!

Судьба посылает им одно за другим тягчайшие испытания, они до конца сопротивляются, борются за жизнь, не замечая, что давно уже лишены главного оружия.

Вероятно, у всех народов существует поговорка: «Беда не приходит одна». Бывает, что на человека ворохом сыплются несчастья; не успел он опомниться от одной беды, как в дверь стучится другая, а там еще и еще. Такое стечение обстоятельств называют фатальным, роковым.

«Есть же предел силам человеческим!» — думает Скотт, с тревогой глядя на Отса. Впервые за всю дорогу Титус пожаловался на холод и усталость, ноги его жестоко зябнут.

— Может, прохудились сапоги, надо бы смазать их салом, — сочувственно говорит Эванс.

Ему бы прежде всего о себе позаботиться! Со стороны виднее, как изнурен и переменился богатырь: он сам не свой, израненная рука не заживает, на пальцах вздулись пузыри.

В пути Уилсон заметил, что у Эванса отморожен нос — он побелел и затвердел. Остановились на ночевку раньше срока. Все забрались в спальные мешки, только Эванс, уставясь в одну точку, сидит у ящика с посудой и щупает спину.

— Почему не ложитесь? — спросил Уилсон.

— Поясница побаливает, верно, ушибся, когда утром попал в трещину. Сначала можно было терпеть, а к вечеру и шея заныла.

Самому доктору тоже плохо, у него приступ снежной слепоты.

— Только мы с вами пока держимся, Пташка, — шепнул Скотт.

Боуэрс чуть прикоснулся пальцами к его руке. Непривычная дружеская ласка потрясла капитана. «Не распускайся!» — приказал он себе.

Попутный ветер надувает парус, прикрепленный к саням, и заметает старые следы. Отряд забрел куда-то в сторону от очередного склада, долго ищет его. Дорожный продуктовый мешок пуст. Уилсон первый разглядел флаг над складом. Установили палатку, поели. Голод временно отступил, но он еще успеет вернуться, чтобы извести людей. У них постоянно одни и те же разговоры: кому-то хочется свежеиспеченного хлеба, другого соблазняет жареная тюленья печенка, третьего тянет к рисовой каше с молоком. Когда все это будет?..

Эвансу день ото дня хуже. Он снова угодил в трещину, его вытащили. Бледный, с помороженным лицом и гноящимися руками, Эванс бессмысленно озирался. Спит он тревожно, стонет, ворочается. Работать не может, идет в лямках, но саней не тащит. На привалах молча лежит и отупело разглядывает обезображенные пальцы руки — падая, он оборвал два ногтя. Уилсон растянул сухожилие ноги, она распухла. Отс совсем захандрил.

Только сон избавляет Скотта от убийственной тревоги за участь друзей. Утром доктор указал ему глазами на выход из палатки. Оба выбрались наружу и отошли в сторону.

— Эвансу очень худо, он не спал всю ночь, — сказал Уилсон.

— Мне кажется, он помешался. Можно ли чем-нибудь помочь ему?

Доктор отрицательно покачал головой:

— Безнадежно! У него признаки сотрясения мозга, это результат падения.

— Ужасно, что Эванс задерживает всех, но мы будем с ним до конца, Билл.

— Разумеется! Судьба каждого — общая судьба.

Утром 17 февраля Эванс бодро сказал:

— Сегодня мне, вроде, неплохо. Займу свое место в упряжке, совесть меня грызет: все работают, а я только мешаю.

— Лучше отдохнуть вам хотя бы еще денек, идите тихонько сзади, — мягко посоветовал доктор.

— Нет, я повезу сани.

Спустя полчаса у него свалились лыжи, он сбросил лямки и немного отстал. Позднее догнал товарищей, расположившихся на короткий привал. Пошли впятером, но Эванс опять задержался. Четверо продвинулись к скале Монумент.

Дальнозоркий Боуэрс беспокойно оглядывался.

— Эвансу плохо, он опустился на четвереньки…

Все поспешили на лыжах обратно. Эванс с блуждающим диким взором стоял на коленях, помороженные руки его были обнажены, одежда в беспорядке.

— Что с вами, дружище? — ласково спросил доктор.

— Сам… не знаю… знаю… верно… обмор… обморок, — запинаясь, бормотал больной.

Отс остался с ним, трое помчались за санями. Вернулись, уложили Эванса и отвезли к Монументу. На руках внесли в палатку.

Уилсон склонился над больным, обхватил пальцами его левое запястье. Пульс чуть прощупывался. Рука холодела.

— Он агонизирует, — прошептал доктор.

Лицо Эванса приняло строгое выражение, губы разомкнулись.

Уилсон бережно сложил его руки на груди.

— Скончался…

Скотт чувствовал, что самообладание покидает его. С невыразимым волнением смотрел он на покойного. Страшно так потерять товарища! Невероятно, что тот, кого все называли богатырем, мертв! Но судьба милостива: она унесла Эванса в самый критический момент, когда ради спасения остальных казалось необходимостью оставить его.

Два часа товарищи не отходили от охладевшего тела. Прощай, Эдгар Эванс!.. И они снова бредут, моля о сильном попутном ветре, тащат сани, на которые взвален тяжелый мешок с геологическими образцами.

— Наша коллекция поможет ученым разгадать прошлое Антарктиды, ведь это одна из главных целей экспедиции, — просящим тоном говорит Уилсон.

— Как ни тяжело, Билл, мы не бросим эти образцы, — твердо обещает Роберт Скотт.

Раннее мартовское утро. Мороз 40 градусов. Полтора часа понадобилось Отсу, чтобы обуться. На его ноги жутко смотреть. А дорога?! Шершавый кристаллический снег — как песок… Титус мучительно страдает. Положение крайне опасное, все складывается против них: запасы продовольствия ничтожны, почти во всех металлических банках с керосином, взятых на путевых складах, нехватка. Почему такая напасть? Недосмотр, оплошность?..[12]

Ветер терзает четырех путешественников. Помочь друг другу они уже не в состоянии. Доктору трудно вдвойне — он самоотверженно ухаживает за всеми. У Отса адски болят ноги, но он не жалуется и, пока остальные ищут дорогу, терпеливо сидит на санях. Титус понимает, что стал обузой для друзей.

Как и всегда, вечерами Скотт берется за дневник. «Левая нога бедного Отса никоим образом не дотянет, — пишет он 8 марта. — Титус спросил, есть ли у него какие-нибудь шансы. Уилсон, понятно, должен был сказать, что не знает. На самом деле их нет… Сомневаюсь, чтобы мы могли пробиться… Ясно, что Титус близок к концу».

Мужественный Отс просит совета: что ему делать? Только одно, Титус: идти, пока хватит сил!

С решимостью отчаяния Скотт приказывает:

— Достаньте свою аптечку, Уилсон, и раздайте всем яд.

Доктор с протестующим жестом отстранился:

— Кон, я не верю!

— Хотите, чтобы я повторил?! — резко бросил начальник.

— Вынужден подчиниться. Если я откажу, вы взломаете аптечку, отнимете силой…

Таблетки наркотиков, взятые доктором для обезболивания, разделили поровну. Скотт взглянул на свою смертельную дозу. Избавление? Нет, время еще не подошло…

— Мы не имеем права сдаваться, а обязаны бороться до конца, — произнес капитан и отчетливо договорил: — До естественного конца.

Очередной удар был так ужасен, что Скотт потерял счет числам. Было это 15 или 16 марта.

— Не могу идти, — сказал Лоуренс Отс утром. — Уложите меня в спальный мешок и оставьте.

— Этого не будет!

— Я в тягость всем. Не хочу, чтобы вы из-за меня погибли.

— Надо идти, Титус!

Боль была нестерпима, но он послушно встал и проковылял несколько километров.

Отс не позволял себе терять надежду и в то же время не желал пережить ночь. Она минула. Бесновалась пурга. Отс проснулся. Вспомнил полковых друзей — они одобрят его решимость… Заговорил о матери. Потом поднялся, сказал негромко, спокойно:

— Пойду пройдусь. Быть может, вернусь не скоро.

Он доплелся до выхода. На мгновение задержался.

Товарищи безмолвно глядели ему вслед. Вернется?.. Сдерживая стон и не оборачиваясь, он выбрался из палатки. Титус! Бесстрашная душа!..

Больше его не видели. Никто, никогда.

«Мы все надеемся так же встретить конец, а до конца, несомненно, недалеко», — писал Роберт Скотт.

19 марта Скотт, Уилсон и Боуэрс остановились на ночевку в двадцати километрах от спасительного Лагеря одной тонны. Там ждут друзья, там пища, топливо, теплая одежда — жизнь! До Лагеря лишь один переход, самое большее — два. Но остатков продовольствия и керосина вряд ли хватит до завтрашнего вечера.

Скотт больше не в состоянии идти: обмороженная нога погибла, только экстренная ампутация могла бы спасти его, да и то, пожалуй, уж поздно… Уилсон и Боуэрс утром двинутся в Лагерь за припасами…

Пурга! Дикая, нескончаемая, всю ночь, весь день. Выйти немыслимо. Скрывая гнетущую скорбь, Роберт Скотт исподволь наблюдает за товарищами. Одряхлевшее пергаментное лицо Уилсона пересечено глубокими морщинами, под глазами набухли мешки, костлявый подбородок заострился, страдальчески сжатые губы посинели. Сдает и маленький Боуэрс, самый выносливый, терпеливый, несокрушимый; его нос кажется огромным на иссохшем личике… Еще вчера друзья надеялись, что все они выберутся. Или старались убедить себя в этом? Сам-то он понимал, что шансы на спасение ничтожны, но так хотелось счастливого исхода для Билла, для Пташки. А сейчас, когда сохранилось четыре сухаря и нечем согреться?..

Скотта передернуло: будто в тисках сдавило обмороженную ногу.

— Вам худо, Кон? — кинулся к нему встревоженный Уилсон.

Пряча гримасу боли, Скотт опустил на голову капюшон спального мешка и молчал. Нет, он не скажет им, что смертельная гангрена распространяется. А чувства — на крепкий запор!

Уилсон взял его за плечо, но не смог заставить себя повторить вопрос. Жутко было сознавать, что старый друг приговорен.

— Думайте с Боуэрсом о своем спасении, — сурово произнес Скотт, но что-то понудило его смягчиться, он откинул капюшон. — Билл! Если даже упряжки находятся в Лагере, они не пойдут в такую пургу, да и договорились мы с Аткинсоном, что именно там нас будут дожидаться товарищи.

Доктор волновался, но не выказывал этого редкого для него состояния. Твердо и уверенно он ответил:

— Продукты и керосин зимовщики несомненно привезли, но и без того в Лагере много припасов, а буран должен же утихнуть! Боуэрс и я пойдем туда при малейшей возможности. Каждый из нас троих помнит о своих обязанностях перед обществом и вытерпит все ради будущего, ведь к этому вы постоянно призывали, Кон. Сдаваться недостойно.

— Правильно, Билл! Поговорим лучше о чем-нибудь веселом и забудем об этой проклятой пурге. Предлагаю поочередно рассказать хотя бы по одной занятной истории.

Они шутили, смеялись, доктор запел и даже пытался подражать звукам шотландской волынки, но мысль о неотвратимом сверлила настойчиво и все острее. Не на что им надеяться! Без пони и собачьих упряжек три с половиной месяца шли они, сознавая, что помощи ждать неоткуда, и рассчитывая только на свои силы. 1850 километров волочили сани от нижней части Бирдморского ледника к полюсу и обратно сюда, испытали столько мучений и бед, пережили горе невозвратимой утраты двух друзей, одолели все трудности, а теперь обречены на смерть в двух десятках километров от Лагеря, и никто, никто не в состоянии выручить трех замерзающих исследователей.

Сутки за сутками проводят они в палатке, прислушиваясь к яростному вою урагана. Так проходят полторы недели, и в эти дни умирающий Роберт Скотт, собирая все мужество и силу воли, пишет. Самым дорогим и близким, Друзьям. Послание обществу…

«Заинтересуй мальчика естественной историей, в некоторых школах это поощряется, — завещает он жене. — Знаю, ты будешь держать его на чистом воздухе. Больше всего он должен остерегаться лености, и ты должна охранять его от нее. Сделай из него человека деятельного. Как много я мог бы рассказать тебе об этом путешествии! Насколько оно было лучше спокойного сидения дома в условиях всяческого комфорта! Сколько у тебя было бы рассказов для мальчика! Но какую приходится платить за это цену!..»

От кого получит жена горестное известие? Пожалуй, первым делом ей скажут по телефону, что полюсный отряд не вернулся… Или она прочтет в «Таймсе» короткую телеграмму из Новой Зеландии?.. Родственники, друзья, начальники, сослуживцы приедут выразить соболезнование… Возможно, явится и сэр Клементс Маркем. Тяжелый удар для человека восьмидесяти двух лет! Почтенный ученый, предложивший назначить лейтенанта Скотта начальником экспедиции «Дискавери», чего доброго, сочтет себя косвенно виновным в роковом исходе: ведь тогда молодой моряк впервые попал в Антарктику и увлекся исследованиями ледниковой страны, полюбил этот замерзший мир… Но разве Уилсон и Боуэрс, хотя бы в душе, клянут своего начальника, пригласившего их совершить полярный поход, и возлагают на него какую-либо вину за злосчастную участь? Это исключено!..

На минуты Скотт перенесся в прошлое… Никогда не забывал он Маркема, его доверия, чуткости, добрых советов. А памятный апрельский день 1900 года, ставший переломным в жизни скромного морского офицера!.. Сэр Клементс, президент Географического общества, говорит об отважных исследователях, призванных проникнуть в тайны Антарктиды: «И на путях к открытиям падет не один герой, бесстрашный боец науки…» Вещие слова!.. Но ваш Кон не зарывался, сэр Клементс, постоянно твердил себе и товарищам: «Мужество и осторожность!» Злая судьба подсекла…

Заканчивая письмо жене, капитан поручает: «Скажи сэру Маркему, что я его часто вспоминал и ни разу не пожалел, что командовать „Дискавери“ он назначил меня».

Родным Скотт пишет, что счастье не улыбнулось участникам полярного путешествия, но снаряжение было правильным до самых мелочей. Он не будет страдать физически, покинет этот мир свободным от лямки и полным сил. Со всеми невзгодами они справились бы, не задержи их ужасный шторм…

Какое мучение — прощальные весточки!.. Держись, капитан, держись!.. «Когда это письмо дойдет до Вас, мы оба с Биллом уже давно окончим свое существование, — с преисполненным жалости сердцем пишет он миссис Уилсон. — Я бы хотел, чтобы Вы узнали, каким он был чудесным человеком до конца — неизменно бодрым и готовым принести себя в жертву ради других. Ни разу у него не вырвалось ни одного упрека за то, что я втянул его в эту скверную историю. Он не страдает, к счастью, и терпит только небольшие неудобства. В глазах его сияет синева утешительной надежды… Ничего не могу прибавить Вам в утешение, кроме того, что он умер так, как жил, — храбрым, истинным мужчиной и самым стойким из друзей…»

Полуживой, но с кристальным, ничем не затемненным сознанием, Роберт Скотт даже не знает, какой душевной красотой, каким величием перед лицом близкой смерти дышат его строки.

«Дорогая миссис Боуэрс! Это письмо Вы получите после того, как на Вас обрушится один из самых тяжелых ударов за всю жизнь… Мы очень близки к концу нашего путешествия, и я оканчиваю его в обществе двух доблестных и благородных джентельменов. Один из них — Ваш сын. Он стал одним из самых близких и верных моих друзей, и я ценю его удивительно прямую натуру, его ловкость и энергию. По мере того как росли затруднения, его неустрашимый дух сверкал все ярче, и он оставался бодрым, полным надежды и непоколебимым до конца. Пути провидения неисповедимы, но должны же быть какие-то причины, чтобы была отнята такая молодая, сильная и многообещающая жизнь… До конца он говорил о Вас и своих сестрах. Понимаешь, какой, должно быть, счастливой была его семья, и, возможно, хорошо, когда позади видишь только одну счастливую пору. Он остается несебялюбивым, самоотверженным и изумительно полным надежд».

Добрым друзьям, флотским начальникам… «Дорогой мой Бари! Мы помираем в очень безотрадном месте. Пишу Вам прощальное письмо в надежде, что оно будет найдено и отослано… Мы выполнили свое задание, достигнув полюса, и сделали все, вплоть до самопожертвования, чтобы спасти больных товарищей… Родина должна помочь тем, кого мы оставляем оплакивать нас. Я оставляю свою бедную девочку и вашего крестника, Уилсон оставляет вдову, а Эдгар Эванс тоже вдову в очень бедственном положении… Я совершенно не боюсь конца, но грустно утратить многие скромные радости, которые я планировал на будущее во время долгих переходов. Я не оказался великим исследователем, но мы проделали величайший поход, когда-либо совершенный, и подошли очень близко к крупному успеху… Мы в отчаянном состоянии… Но Вам было бы отрадно в нашей палатке слушать наши песни и веселую беседу о том, что станем мы делать, когда дойдем до дома на мысе Хижины…»

Пурга не прекращалась, и Скотт на пятый день дополнил письмо к Бари: «Мы намеревались покончить с собой, когда положение станет таким, как сейчас, но решили умереть естественной смертью на посту. Умирая, прошу Вас, дорогой мой друг, быть добрым к моей жене и ребенку. Окажите мальчику помощь в жизни, если государство не захочет этого сделать».

Уверенности, что родная страна обеспечит их близких, у Роберта Скотта не было, это волновало и угнетало его.

«Дорогой мой сэр Джордж! — пишет он вице-адмиралу Эджертону. — Надеюсь, что письма дойдут когда-нибудь по назначению. Побочные причины того, что нам не удалось вернуться, объясняются болезнью различных участников похода, но истинной причиной, задержавшей нас, является ужасная погода и неожиданный холод к концу путешествия. Этот переход был в три раза ужаснее, чем все, пережитое нами на плоскогорье… Пожалуйста, позаботьтесь, чтобы мою вдову обеспечили, поскольку это будет зависеть от морского ведомства».

Вице-адмиралу Фрэнсису Бриджмэну: «Я не был слишком стар для этой работы. Первыми сдали более молодые… Мы могли бы справиться, если бы бросили заболевших. Прощайте. Простите за почерк, сейчас — 40° и так было почти целый месяц».

Нельзя оставить без последнего привета Кинсея, верного друга, дважды снаряжавшего «Терра Нова» в Новой Зеландии… «Мысли мои о жене и сыне. Сделаете ли Вы для них, что сможете, если страна не сделает? Мне хочется, чтобы у мальчика была удача в жизни, но Вам достаточно хорошо известны мои обстоятельства. Если бы я знал, что жена и мальчик обеспечены, то не очень бы сожалел, оставляя мир этот; чувствую, что стране не приходится нас стыдиться — наше путешествие было величайшим из всех известных, и ничто, кроме совершенно исключительного невезения, не подвергло бы нас неудаче…»

С величественной простотой рассказывает Роберт Скотт в послании к английскому народу о невзгодах, успехах, борьбе. Пищевые. рационы, одежда, путевые склады — все решительно было продумано в совершенстве. Они вернулись бы в прекрасном состоянии и даже с излишками продовольствия, если бы не вышел из строя, к их изумлению, Эдгар Эванс, сильнейший человек в группе. Он умер от сотрясения мозга, оставив отряд в расстройстве, а осень неожиданно быстро надвигалась. На обратном пути не было ни единого дня хорошей погоды. По леднику Росса они шли при восточном ветре в тридцатиградусный мороз, ночами температура падала до 47; вряд ли кто-нибудь переживал столь жестокую погоду непрестанно. И все же они устояли бы против этой напасти, если бы не болезнь второго товарища — Лоуренса Отса, нехватка керосина на складах и, наконец, не буря, налетевшая на них вблизи Лагеря спасения. Он не жалеет об этом путешествии…

Писать тяжко, но надо же закончить послание… «Мы знали, что идем на риск. Обстоятельства повернулись против нас… Если мы пожелали отдать свои жизни за это дело, ради чести своей родины, то я взываю к своим соотечественникам с просьбой позаботиться о наших близких. Если бы мы остались в живых, то какую бы я поведал повесть о твердости, выносливости и отваге своих товарищей! Мои неровные строки и наши мертвые тела должны поведать эту повесть, но конечно, конечно же, наша великая и богатая страна позаботится, чтобы наши близкие были как следует обеспечены…»

Окоченевшими руками капитан достает тетради — летопись экспедиции. Шестнадцать месяцев изо дня в день рассказывал он на этих страницах о больших и скромных делах, драматических и трогательных событиях, делился сокровенным… «Перешлите этот дневник моей жене», — пишет Роберт Скотт. Жене? Увы… Он зачеркивает последние два слова и сверху дописывает: «Моей вдове».

Долго не открывал он дневника! Вот прошлая запись от 22–23 марта: «Метель не унимается. Уилсон и Боуэрс не могли идти. Завтра остается последняя возможность… Должно быть, конец близок… Пойдем с вещами или без них до склада и умрем в дороге…» Тогда еще поблескивал светлячок надежды. Кажется, прошло не шесть дней, а многие недели… Ветер не унимается, подсвистывает: «Не выскочить вам! Не выс-кочить!..»

Умирающий записывает — в последний раз:

«Четверг, 29 марта. Каждый день мы были готовы идти — до склада всего 11 миль, — но нет возможности выйти из палатки, так несет и крутит снег. Не думаю, чтобы мы могли еще на что-либо надеяться. Выдержим до конца. Мы, понятно, все слабеем, и конец не может быть далек. Жаль, но не думаю, чтобы я был в состоянии еще писать».

Пальцы омертвели. Тишина. Только вьюга стонет и ревет… А там, дома? Узнают ли? Мальчик мой!.. Еще, еще раз напомнить, просить! Неужели им не помогут?

Непослушной рукой он выводит все тем же твердым, округлым, ясным почерком: «Бога ради, не оставьте наших близких».

Теперь лишь… сунуть сумку… тетради… в спальный мешок… Ближе к изголовью… Вот так, так…

Рядом лежат Уилсон и Боуэрс, лица дорогих друзей закрыты капюшонами. Славный доктор, добрый Билл, Дядюшка… И Пташка, маленький, но великий духом… Ты не забыл, мой Билл, мыса Адэр, могилы норвежца Хансона? Верно, помнишь, дружище, как мы одновременно подумали: «Первая могила, но не последняя…»

Десять лет минуло, десять… Скотт протянул руку к груди недвижимого Уилсона. Уснул? Или уже…

И сам он… сейчас уснет… Тщеславие. Людская хвала. Триумф победителя. Сенсации… Вздор! Кто нашептывает эту чепуху?! Одно только и важно — долг, личная ответственность. Вы еще спрашиваете перед кем. Перед памятью о предшественниках. Перед современниками. Будущими поколениями исследователей. Перед человечеством и своей совестью. Все люди незримо связаны между собой, и каждый — частица огромного мира… Вас вдруг заинтересовали наши результаты, конечный итог экспедиции, мистер Обыватель? А вы желаете заглянуть в наш счет прибылей и убытков, преуспевающий Делец? Потерпите, надеюсь, узнаете… Фатальное невезение — так обмолвился однажды Отс. Бедный Титус! Давно же это было… Тени прошлого… Зачем, зачем?.. Понко, бегите от косаток!.. Вытаскивайте собак попарно, Мирз!.. Не бойся, Осман, я спасу тебя… Альпийскую веревку, скорее!.. Альпийскую веревку!..

Он очнулся от своего возгласа… Еще не конец? Забвения!.. Вечного забвения… О, пусть найдут их палатку!.. Письма… Тетради… Коллекции… Мы построились к расчету. А кто мы?.. Пришедшие издалека путники, усталые путники…

Снег заносит палатку, устилает равнину Великого ледника.

Белая-белая ночь.

В Новой Зеландии встретили «Терра Нова». Но вернулась лишь часть экспедиции. Судьба пяти полярников оставалась неведомой. Заместитель Скотта врач Аткинсон и группа исследователей зимовали в Антарктике второй год; весной они пойдут к югу и дознаются об участи друзей.

Прошло восемь месяцев. 12 ноября на подступах к 80-й параллели поисковая партия нашла палатку полярников. Занесенная снегом, она походила на гурий. Перед нею стояли лыжные палки и бамбуковый шест. Палатка находилась на линии путевых вех, установленных в предыдущем году.

Внутри покоились три друга. Спальные мешки Уилсона и Боуэрса были закрыты.

Скотт умер последним. Он отбросил отвороты своего спального мешка и расстегнул куртку. Сумка с тетрадями и письмами лежала у него под плечами. Одна рука откинута поперек тела Уилсона.

Аткинсон и его спутники узнали из дневника о причинах несчастья, о месте смерти Эдгара Эванса и гибели Лоуренса Отса. Откопали сани, на них было снаряжение и мешок с 15 килограммами геологических образцов.

Тело Отса найти не удалось.

Останки трех исследователей накрыли полотнищем и соорудили над ними огромный гурий с крестом, сделанным из пары лыж. По сторонам поставили двое саней. В бамбуковый шест вложили металлический цилиндр с памятной запиской:

«12 ноября 1912 года. Широта 79 градусов 50 минут. Юг. Этот крест и гурий воздвигнуты над телами капитана Скотта, кавалера ордена Виктории, офицера королевского флота; доктора Э. Уилсона, бакалавра медицины Кембриджского университета, и лейтенанта флота Г. Боуэрса — как слабый знак увековечения их успешной и доблестной попытки достигнуть полюса. Они совершили это 17 января 1912 года, после того, как норвежская экспедиция сделала то же самое. Жестокая непогода и недостаток топлива были причиной их смерти. Также в память их двух доблестных товарищей — капитана Иннискиллингского драгунского полка Л. Отса, который пошел на смерть в пургу приблизительно в восемнадцати милях к югу от этой точки, чтобы спасти своих товарищей, и матроса Эдгара Эванса, умершего у подножия ледника Бирдмора…»

Аткинсон сказал прощальное слово:

— Одинокие в своем величии, они будут лежать без всякого изменения, не подвергаясь телесному разложению, в самой подходящей для себя могиле на свете…

У мыса Хижины, где некогда стояло «Дискавери», водрузили трехметровый крест из красного дерева в память героев. На кресте — надпись из теннисонского «Улисса»:

БОРОТЬСЯ И ИСКАТЬ, НАЙТИ И НЕ СДАВАТЬСЯ.

В начале 1913 года «Терра Нова» в третий раз подошла к острову Росса и увезла экспедицию из Антарктиды. А позднее телеграф разнес во все концы весть о трагедии Роберта Скотта и его четырех товарищей; люди узнали подробности гибели английских исследователей на ледниках шестого континента.

Было это пятьдесят лет назад.

ПОЛВЕКА СПУСТЯ

ТОТ ГОД, когда Роберт Скотт и его друзья влачились к месту своего вечного успокоения, правители империалистических держав накапливали силы для смертельного и, как им казалось, решающего прыжка на соперников в переделе мира. Генеральные штабы и дипломаты втайне готовили мировую войну. Эхо пистолетного выстрела, сразившего в сербском городе Сараево наследника престола Австро-Венгрии, прокатилось по Европе и перенеслось на другие материки.

Над ночным Лондоном нависал, урча моторами, сигарообразный дирижабль «Граф Цеппелин», из его гондолы на столицу сыпались бомбы. Доктор Аткинсон, Реймонд Пристли и другие сподвижники Роберта Скотта вспоминали неожиданное замечание Лоуренса Отса о дирижаблях, неверии Титуса в прусское миролюбие.

В разгар войны скончался восьмидесятишестилетний сэр Клементс Маркем, на три с лишним года переживший капитана Скотта.

Два мировых побоища задержали изучение Великого белого материка. Судьбу его не столь давно решал выбор: быть этой земле тайн зоной мира и международного научного сотрудничества или не быть — превратиться в базу подготовки третьей мировой войны.

Хотя и не скоро, благоразумие и здравый смысл победили. Осенью 1959 года делегаты двенадцати государств — Советского Союза, США Великобритании, Франции, Норвегии, Австралии, Новой Зеландии, Аргентины, Чили, Бельгии, Японии и Южно-Африканского Союза — собрались в Вашингтоне на Первую международную конференцию, посвященную Антарктике. Все ее участники подписали договор. Первая, важнейшая статья его говорит, что Антарктика будет использована только в мирных целях, там запрещаются всякие милитаристские действия. Совместные усилия многих государств и международное научное сотрудничество дают возможность эффективно изучать огромные пространства материка при наибольшей экономии средств.

Антарктику официально признали зоной мира.

С начала XX века до середины 50-х годов высокие широты Юга посетило свыше 200 экспедиций, большинство их занималось только научными исследованиями. Борьбу за познание природы Антарктиды, сражение со стихийными силами, сгубившими Роберта Скотта и его героических товарищей, бесстрашно продолжали новые поколения ученых. А за недавние шесть-семь лет люди узнали о шестой части света больше, чем за всю предшествующую историю ее исследований.

Включить неизведанные области материка в сферу человеческих знаний, раскрыть загадки его прошлого и настоящего — с этой почетной миссией в начале 1956 года прибыла туда первая советская комплексная экспедиция. Командовал ею известный арктический исследователь Герой Советского Союза Михаил Михайлович Сомов, доктор географических наук. На полярном круге экспедиция построила главную базу — обсерваторию и научный городок Мирный. Советские люди проникли в никем не посещенные, глубинные области и создали на континенте одиннадцать научных станций.

Первых советских исследователей замерзшего мира сменили участники очередных экспедиций; во главе их стояли А. Ф. Трешников, Е. И. Толстиков и другие выдающиеся полярники.

Наши зимовщики живут в домах, названных иностранными учеными чудом инженерного искусства, владеют первоклассной техникой — авиацией, могучими тягачами, надежной радиосвязью. Об этом могли только мечтать доблестные предшественники. Но природа Антарктиды не изменилась. Неимоверные трудности выпали ученым, зимовавшим на глубинных станциях, в 3000–3500 метрах над уровнем моря: Восток, построенный в 1400 километрах от Мирного, Советская и Комсомольская. Роберт Скотт, Руал Амундсен и Эрнст Шеклтон никогда не наблюдали температуру ниже 60 градусов, но и этого при жестоких ветрах было более чем достаточно для путешественников. Полюсом холода до недавнего времени считали якутские районы Верхоянск и Оймякон, где термометр иногда показывал минус 70 градусов. А в действительности Полюс холода находится в Антарктиде: на станциях Восток, Советская и Комсомольская морозы достигают 80 градусов. Исследователи станции Восток зарегистрировали абсолютно минимальные температуры поверхности Земли: 87,4 и 88,3 градуса ниже нуля! В такие морозы горючее, смазочные масла, металлы, резина теряют обычные свойства, бензин не загорается, сталь делается хрупкой, как стекло.

Более двадцати тысяч километров прошли в труднейших условиях советские гусеничные поезда. В 1958 году они одолели путь от Мирного до геометрического центра материка — Полюса относительной недоступности, а годом позже — до Южного полюса. Участники дальних маршрутов двигались на снегоходах «Харьковчанка», могучих тягачах-лабораториях, с 500-сильным двигателем и гусеницами почти метровой ширины. На машине установлен кузов с восемью спальными местами, радиостанциями ближнего и дальнего действия, пеленгатором, помещением для научных работ, электрокухней. Двигатель снегохода можно ремонтировать, не выходя наружу и получая энергию от вспомогательного. Пятьдесят тысяч килограммов груза буксирует «Харьковчанка», заменяющая полтораста собачьих упряжек. И все же жестокие пурги, туманы, а особенно рыхлый снег, упорнейший враг антарктических путешественников, задерживают движение мощных тягачей; они проходили в среднем лишь 50 километров за день. Наши водители и ученые с пониманием и сочувствием вспоминали молодого инженера Бернарда Дэя, немало трудов положившего, чтобы в экспедиции Роберта Скотта впервые работали мотосани на гусеницах, предки современных тягачей.

Много дальних воздушных маршрутов легло на карту Антарктиды. Советские исследователи пролетели из Мирного к Южному полюсу, где построена американская станция Амундсен-Скотт, и взяли курс на север, к морю. Самолет мчался над высокогорным плато, над глетчером Бирдмора и Великим ледником Росса. Там, внизу, некогда брели к барьеру, мечтая о добавочном сухаре на привале, Роберт Скотт и его друзья, пришедшие издалека. В глубине ледового гиганта, теперь уже метрах в пятнадцати от поверхности, под новыми белыми напластованиями, покоятся тела героев, погибших в неравной схватке…

Осенью 1961 года М. М. Сомов ездил в Лондон по приглашению Британского королевского географического общества, где ему в торжественной обстановке вручили почетную золотую медаль. В его присутствии был избран новый президент Географического общества.

Вторично Сомов встретился с президентом на вечере в Антарктическом клубе, где, по традиции, ежегодно собираются участники походов в шестую часть света. Председательствующий говорил о заслугах исследователей Антарктиды и, провозглашая тосты за выдающиеся экспедиции XX века, просил их участников встать. «За первую экспедицию Роберта Фалькона Скотта 1901–1904 годов!» Поднялся глубокий старец, его горячо приветствовали. «За экспедицию Эрнста Генри Шеклтона!» Встают двое — один в зале и новый президент Географического общества. «За вторую экспедицию Роберта Фалькона Скотта!» Поднимаются уже трое, среди них — опять же президент; это был сэр Реймонд Пристли! Глядя на худощавого, седовласого, стройного ученого, Сомов пытался представить себе молоденького геолога, которого пятьдесят пять лет назад называли «юнцом»…

На глазах Реймонда Пристли ушли к Южному полюсу Роберт Скотт, Эдвард Уилсон, Генри Боуэрс, Лоуренс Отс и Эдгар Эванс…

Знамя науки развевается над Антарктидой. Ученые многих стран трудятся в обстановке товарищеской взаимопомощи. Поздравляя исследователей с новым, 1960 годом, глава Советского правительства Н. С. Хрущев писал: «Мы уверены, что наши дружные совместные усилия, направленные на раскрытие тайн Антарктики, позволят успешнее использовать силы природы на благо людей».

Международное научное сотрудничество на Великом белом материке — превосходный пример для объединенных исследований ради познания Вселенной, совместной подготовки межпланетных полетов, в покорении морских глубин, открытии загадок земных недр, в борьбе с тяжелыми болезнями.

Всеобщий мир и добрая воля народов могут проложить этот благородный светлый путь.

Примечания

1

«Дискавери» (англ.) — «Открытие».

2

Греческий ученый Клавдий Птолемей (87—150 годы нашей эры) составил атлас из 87 карт, погибший при пожаре Александрийской библиотеки и позднее восстановленный по копиям.

3

«Южная неведомая земля» — так с отдаленных времен называли огромный континент — Антарктиду.

4

«Ад» и «Ужас».

5

Шельфовый ледник Росса простирается вдоль моря на 950 километров, а с юга к северу — на 800 с лишним. Сотнями метров измеряется толщина исполина. Его площадь примерно равна территории Франции. Северную окраину этого гигантского ледника, нависшую над морем Росса, называют Великим барьером.

6

Роман В. Гюго «Человек, который смеется».

7

Норвежские китобои обнаружили в 1927 году айсберг длиною 170 километров, а в 1957 году американская пресса сообщила, будто экспедиция США встретила в море Росса плавучий ледяной остров протяжением 350 километров.

8

В 1820–1823 годах русская экспедиция под начальством лейтенанта П. Ф. Анжу использовала в Заполярье обыкновенных лошадей для передвижения по сибирскому побережью в летнее время (но не по льдам).

9

«Фрам» (норв.) — «Вперед».

10

Очевидно, ошибался не Шеклтон, а именно норвежец, «викинг двадцатого века». Исследования недавних лет показали, что шельфовый ледник Росса каждые сутки спускается к северу примерно на три метра. В 1929–1947 годах на Великом барьере, в нескольких километрах от Китовой бухты, провели четыре зимовки участники американских экспедиций Ричарда Берда. В первый же раз они не нашли никаких следов зимовки Амундсена, хотя прошло лишь семнадцать лет, как норвежцы покинули ее.

В 1955 году американские исследователи обнаружили огромные перемены: Китовой бухты не существует, сооружения первых трех зимовок Берда очутились у самой окраины барьера, а постройки четвертой и оставленные возле них самолеты унесены в море.

11

В начале 1930 года у подножия горы Бэтти группа американских геологов раскопала гурий. Внутри оказался бидон с керосином, пачки спичек и записка: «Достигли Южного полюса… Прошли этот склад на обратном пути, имея с собой провизии на 60 дней, двое саней и одиннадцать собак. Все здоровы. Руал Амундсен».

12

Позднее выяснилась причина беды: из-за низкой температуры кожаные прокладки сжались, герметичность банок нарушилась, и некоторое количество горючего испарилось. У Амундсена все бидоны с керосином, даже частично опорожненные, были постоянно запаяны.

Content

Лев Хват
ПРИШЕДШИЕ ИЗДАЛЕКА

НЕОЖИДАННОЕ ПРЕДЛОЖЕНИЕ

В ЗАМЕРЗШИЙ МИР

МУЖЕСТВО И ОСТОРОЖНОСТЬ

В ЗАГЛАВНОЙ РОЛИ — ШТУРМАН ШЕКЛТОН

НЕЗАВЕРШЕННЫЙ МАРШРУТ

ПО ПЯТАМ ИДЕТ ГОЛОДНАЯ СМЕРТЬ

ВТОРАЯ ЭКСПЕДИЦИЯ РОБЕРТА СКОТТА

ОШЕЛОМЛЯЮЩЕЕ ИЗВЕСТИЕ

НА АНГЛИЙСКОЙ ЗИМОВКЕ

НОРВЕЖЦЫ В ПУТИ

СХВАТКА НАЧАЛАСЬ

ПОХОД ПОБЕДИТЕЛЕЙ

ПРИШЕДШИЕ ИЗДАЛЕКА

ПОЛВЕКА СПУСТЯ

Примечания