Медина Мирай

Воскресни за 40 дней

Когда летишь с моста, понимаешь, что все твои проблемы решаемы. Кроме одной. Ты уже летишь с моста.

Выживший самоубийца

1

– Ты думал удивить меня этим? – презрительно спрашивал он, сжимая в руках мою открытку.

Я делал ее со всей любовью, вложил в нее частичку себя, а теперь эту частичку растоптали, просто уничтожили. Вместе со мной.

Парни вокруг злорадно захохотали. Они показывали на меня пальцами, словно я был с ног до головы облит грязью.

Мне было больно смотреть на него. На его светлом лице растянулась ухмылка, от которой в горле встал ком, а его ни с чем не сравнимые голубые глаза были полны презрения.

И на что я надеялся? Будь на моем месте милая симпатичная девушка, на его лице была бы благодарная улыбка, а не злобная усмешка. Но перед ним сидел на земле низкорослый парень с растрепанными каштановыми волосами. Этот неудачник был больше похож на дошкольника. Он уродлив для себя, одноклассников и всех окружающих. Несмотря на все старания, он всегда выделялся на фоне других туповатостью, непониманием школьных предметов и неуклюжестью. Сверстников раздражало в нем все, начиная от школьной формы, которую в классе больше никто не носил, и заканчивая поступками.

И этим неудачником был именно я, четырнадцатилетний паренек по имени Даан.

– А давайте выльем на него голубую краску? – предложил один из недалеких громил. Один его неряшливый вид вызывал тошноту. У него были ужасная внешность и скверный характер. Казалось, запах перегара и чипсов достался ему с рождения – это зловоние следовало за ним повсюду.

– Нет, для него это будет слишком просто, – отозвался пацан в зеленой кепке, известный в школе как «красавчик». Он действительно был привлекательным. Мне нравились его волосы, зачесанные назад, одежда от известных нидерландских модельеров. Но характером он напоминал типичного бабника из дешевого сериала. Его звали Джесси.

– Предлагаю рассказать об этом всему классу… Да что уж там – школе.

Я стоял, не поднимая глаз. Лишь изредка посматривал на выпирающие костяшки кулаков.

Я не смел взглянуть на него, не смел больше думать о любви к нему, пусть и чувствовал, что она все еще жива во мне. Будучи униженным другими, я унижал себя еще сильнее.

Как же глупо было решиться на этот поступок! На что я надеялся, если даже ни разу не говорил с ним? Как вообще мог подумать, что люблю его? Разве возможна любовь в таком раннем возрасте?

Каждый раз, когда я видел его в окружении кокетливых девушек, меня сжирала ревность. В моменты, когда очередная подружка протягивала ему новую сигарету, мне хотелось вырвать ее из рук и растоптать.

Я осознавал, что болен им. Болен настолько, что даже имя старался не произносить, потому что в такие моменты все мое тело деревенело. Алексис…

В груди защемило от обиды. Стыд, казалось, материализовался, придавил к земле, повис грузом на шее. Я не мог поднять полные слез глаза. Хотелось зарыдать, но каждый раз приходилось останавливать себя огромным усилием воли. Несколько слезинок дали себе волю и разбились о сжатые кулаки. Я захныкал. Прикрыл лицо руками, скрывая свое и без того уродливое лицо, которое теперь казалось в разы уродливее из-за прилившей к мокрым щекам крови.

– Смотрите, он плачет! – закричал кто-то, и вслед за ним все начали громко смеяться.

Это добило меня окончательно. В оглушительном хохоте я не различил лишь его голоса. Меня распирало желание взглянуть на него, но страх увидеть исказившиеся в смехе лица кучки балбесов не давал этого сделать.

Что-то упало прямо передо мной. Я разжал пальцы. Возле меня лежал смятый комок из плотной бумаги цвета хаки.

– Мне это не нужно, – холодно произнес Алексис.

Слова подействовали как электрошок. Я позабыл о том, как уродливо выгляжу, и убрал руки от лица.

В его глазах невозможно было что-то прочесть. Они были безжизненно пустыми, ничего не выражающими, будто перед ним не человек, а какой-то бесполезный предмет. Или вещь. Никогда не замечал, чтобы он проявлял ко мне хоть какие-то человеческие чувства.

Я убежал. Бегство казалось единственным решением всех проблем, но осознание того, что от такой грязи мне никогда не отмыться, не проходило.

2

С тех пор прошло ровно четыре года. Я почти забыл о жизни в Амстердаме.

Моя депрессия после того позора стала плодородной почвой для новых родительских ссор. Они и без этого кричали друг на друга почти каждый вечер. Порой у меня складывалось впечатление, что мама с папой делают это специально, пытаясь найти какой-нибудь предлог для развода.

И этим живым предлогом стал именно я: мое поведение, мужское воспитание, которое в меня не заложил постоянно работающий отец Джимбо, отсутствие характера и прочие минусы.

Папа приходил после работы уставшим, а на кухне, помимо холодного ужина, ждала раздраженная мама, готовая обложить его матом с ног до головы из-за того, что тот заявился слишком поздно. Я видел в его потухших глазах проблески сожаления о том, что он позволил надеть на себя это ярмо. Он был заложником семейных уз, и однажды я дал себе обещание, что никогда не подпишусь на такие страдания.

Инициатором большинства склок становилась моя мама, Христа. «Женщина на иголках». Порой она и на мне срывалась. Раздувала из мелочи проблему галактического масштаба. Должен признаться, иногда я специально не поднимал трубку, когда она звонила. Делал все, лишь бы не слышать ее истеричный голос.

Родители все же добились развода. Счастливый отец остался в Амстердаме в просторном доме. Без хлопот, каких-то сосунков вроде меня и истеричек типа мамы. Мы же с ней переехали в Фризенвейн – маленький уютный городок в Нидерландах.

Люди тут, стоит отметить, очень приветливые и добрые. Атмосфера в городке помогла мне раскрыться: я взялся за учебу, читал книги запоем, засыпал с ними, подолгу не ел, в очередной раз выучивая формулы. Делал все, лишь бы оправдать надежды мамы. Но она не обращала внимания. В старой школе меня считали умственно отсталым, но за четыре года усердных занятий я вышел на уровень, превосходивший все ожидания моих нынешних учителей. Они пророчили мне большое будущее, а я все не видел маминой улыбки. Она была единственным человеком, в чьей поддержке я нуждался.

В новой школе я впервые заметил обращенные ко мне лица сверстников, полные дружелюбия. Общение с одноклассниками не пробуждало во мне букета комплексов. Впервые внимание на меня обратили девушки. Особо востребованным я стал ближе к семнадцати годам. Бывшие одноклассники уже никогда не смогли бы узнать во мне того забитого трусливого простачка. Перед ними возник бы образ по-прежнему стеснительного, высокого стройного парня с густыми взъерошенными каштановыми волосами и все теми же синими глазами.

Все чаще и чаще я слышал, как девушки шепотом обсуждали меня за спиной. Такое внимание с их стороны вводило в ступор.

Безусловно, очень приятно нравиться кому-то, чувствовать, что ты нужен, знать, что кто-то думает о тебе днями и ночами, но… я гей. И об этом не знал никто. Тяжело видеть расстроенные взгляды девчонок, которым ты только что беспричинно отказал. Они уходили, оставляя меня гадать: о чем они думают, сильно ли страдают и что будут делать теперь.

После случая с Алексисом я убеждал себя: гомосексуальность – болезнь. Собирался в ближайшем будущем исправить эту «ошибку» в себе. Да, Нидерланды – страна, где правительство спокойно относится к представителям ЛГБТ, но кто сказал, что все люди здесь будут так толерантны? Вокруг полно гомофобов. Они загрызут меня спустя секунду после признания.

Так или иначе, я убедил себя, что это ненормально. Всего лишь генетический сбой.

Глубоко в душе было понимание, что это неправда. Я такой, какой есть. Родился таким. Я не ошибка природы, но как же сложно доказать это людям, головы которых забиты стереотипами. Мне приходилось подстраиваться под окружающих и их вкусы, чтобы не стать изгоем.

Однажды я увидел записку у себя на парте.

«Жду тебя сегодня на крыше после занятий».

Мне впервые приходилось получать подобное послание, но горький привкус предстоящего разговора был хорошо знаком. Складывая записку пополам и быстро пряча ее в карман джинсов подальше от любопытных одноклассников, я уже знал, что меня ждет.

Возле перил, ограждающих крышу, стояла невысокая стройная девушка. На ветру развевались ее каштановые волосы, трепетала юбка до колен, а черные колготки обтягивали тонкие ноги. Пусть я и не разглядел черт ее лица из-за плохого зрения, но откуда-то точно знал – она улыбается.

– Ты догадываешься, зачем я позвала тебя сюда? – спросила она нежным голосом.

– Да.

– Я красивая?

В ее вопросе явно слышалось желание услышать «да».

И оно исполнилось.

– Да.

Она подбежала к перилам и повернулась к ним спиной.

– Скажи, Даан, что ты обо мне думаешь? Ты ведь наверняка никогда не видел меня в школе, поэтому я хочу услышать твое первое впечатление.

– Ты кажешься очень милой… – И это было правдой, пусть я и не мог рассмотреть ее в лучах закатного солнца. – Скромной, воспитанной…

– Тебе нравятся такие, как я?

Повисла пауза ровно в три секунды, за которые родилась короткая ложь:

– Да.

Она впилась в перила пальцами. Мною завладело острое желание развернуться и уйти, лишь бы не чувствовать на себе ее пристальный взгляд. Девушка будто сканировала меня глазами с ног до головы. Они все так делали. Как же я ненавидел такие моменты! Складывалось впечатление, что сам себе не принадлежишь и все твои мысли, сущность и желания выставляются напоказ.

– А ты бы стал встречаться с такой, как я?

Мне стоило усилий сохранить выражение приветливости на лице. Но это было ошибкой. Я привык к тому, что хотя бы четко вижу тех, кто мне признается и выражает желание встречаться. Отказывать им было куда легче. Нужно просто показать свою задумчивость, опустить печальный взгляд и помолчать секунд десять, а потом ответить отрицательно. Но в этот раз все было не как обычно. Все же я смог разомкнуть губы и ответить.

– Нет, – слетело с моих уст.

Она повернулась лицом к перилам и, как умелая воровка, пролезла между прутьями.

– Стой! – Слова летели впустую.

Я никогда не мог точно передать голосом эмоции. В сердце втыкались иглы, а слова звучали равнодушно.

Девушка запустила руку в карман. Вытащила оттуда, кажется, телефон. Несколько секунд он был в ее руках, а потом она медленно вернула его обратно.

Ее руки обхватили перила. Пятками она уперлась в край крыши и запрокинула голову назад.

Она молчала. Глотала воздух, а я стоял, не смея шевельнуться, боясь даже лишний раз громко вздохнуть.

Она резко наклонила голову вперед. Волосы упали на лицо, ломая образ прилежной ученицы.

– Ты был моей последней надеждой…

И скрылась за перилами. Слова растворились в шуме листьев.

Я бросился вперед.

Она выглядела как сломанная кукла. У нее были прикрыты глаза, точно у спящей; вокруг головы растекалась лужа крови, а на лице виднелась едва заметная улыбка.

Меня душили слезы. Я хотел прыгнуть вслед за ней, лишь бы избавиться от чувства вины.

Еще никогда за восемнадцать лет я не думал, что могу поломать чью-то жизнь. Вот так легко, просто сказав слово «нет».

Казалось, что вся эта история с крышей, запиской и разговором на расстоянии – ее план по завладению моим сердцем, ведь еще никто до нее не делал мне таких признаний. А люди обычно запоминают тех, кто сделал что-то не как все.

Быть может, даже ее смерть в случае отказа была частью плана, и прямо тогда, когда я смотрел на ее сломанное тело, она все еще ждала, что я отвечу ей «да».

«Если я скажу тебе эту ложь, вернешься ли ты назад?»

Элана. Элана. Элана. Имя несчастной доносилось из-за каждого угла школьного коридора.

С тех пор я просыпался и засыпал с мыслью, что погубил человека. Ее последние слова эхом проносились в ушах. Она являлась мне в кошмарах в крови и пыталась сбросить меня с крыши. Однажды, увидев подобный сон, я не мог заснуть до самого утра.

Ближе к пяти, когда солнце начало осыпать город розовыми лучами, мне захотелось выйти на улицу. Округа спала. Лишь изредка можно было услышать вдалеке шорох автомобильных шин.

Ноги сами привели меня на невысокий пригорок за городом, откуда я мог наблюдать за рассветом. Здесь царила тишина.

Я лег на холодную землю. Тело расслабилось, глаза закрывались сами собой. Где-то неподалеку пели птицы, встречая прохладное утро. Шелестела трава, щекотавшая мне уши и лицо. Все это постепенно заставило позабыть о проблемах и подумать о жизни. Я оглянулся вокруг. Заметил, насколько необъятен мир вокруг. Насколько прекрасен пейзаж, который в это утро видел лишь я. Мой восхищенный взгляд упал на ветхий домик у подножья пригорка. Любопытство взяло верх. Я направился туда.

Внутри меня ждал уют в стиле прошлого века. Но место было явно заброшено. Доски пронзительно скрипели, навевая страх. Ветхие двери могли слететь с петель от каждого движения. Света не было. На столе в коридорчике стояла ржавая лампа. Окна, прикрытые дырявыми занавесками, были в желтых пятнах. Но я нигде не заметил пыли.

Узкий проход привел меня в небольшую спальню. Кровать стояла напротив окна, и лучи пробудившегося солнца не смогли бы потревожить меня. Я улегся в прохладную постель и, не успев натянуть на себя одеяло, провалился в сон. Его сюжет стерся из памяти, но впервые за долгое время сон оставил в душе приятный осадок.

Но не это удивило меня, когда я проснулся, а то, что кто-то укрыл меня теплым одеялом.

3

– Ну и где ты был?! – именно этой фразой встретила меня раздраженная мама.

Ее волосы еще не успели высохнуть, и плечи салатового халата пропитывались влагой. Она уперла руки в бока и слегка сгорбилась, как важная старушенция. Мама преследовала меня до самой комнаты, одновременно ругая за все существующие на свете грехи, вспоминая мои давние промахи и не забывая изрядно их преувеличивать.

– Я был на пригорке и уснул там…

– Что за бред ты несешь?

Конечно, можно было рассказать ей правду, но разве могут еще современные взрослые, потерявшие всякую человечность из-за кучи проблем и вечной нехватки времени, понять то, что испытывал я в тот момент на природе?

Порой мне кажется, что взрослые – бесчувственные существа. Они не живут, а просто существуют. Я презираю их. Жизнь этих людей такая однообразная и скучная. Меня тянет расплакаться и пожалеть их, как бездомных котят. Маленьких, грязных, жестоких зверьков, которые потеряли радость жизни и думают только о том, как выжить. Они – рабы системы. Я рад, что, кроме них, есть еще те, кто действительно живет. Для кого каждый день – это новая жизнь.

Где-то еще полчаса мама читала лекцию о том, что я ее сын и она обязана знать чуть ли не о каждом моем вздохе. Как же это эгоистично и цинично!

– Нужно говорить, когда ты уходишь из дома.

Да-да, причитает так, будто она пустила бы меня куда-нибудь в пять утра. Взрослые часто говорят нам не делать то, чем сами тайно промышляют. Несправедливо, не правда ли?

– Вчера нам поступил заказ: нужно отнести большую корзину цветов по этому адресу. – Она протянула мне мятый листочек.

Я едва смог разобрать написанное. Почерк как у пьяного врача. Хотя доктора и без спиртного пишут как алкоголики. Пора им уже придумать азбуку или ввести их язык в гугл-переводчик, чтобы можно было сфотографировать через программу и рядом увидеть расшифровку.

– Я немного знаю этих людей. Очень хорошие и вежливые. Недавно у них произошло несчастье, и они заказали цветы.

Мама работала флористом. Очень приятная профессия. В доме всегда пахло свежестью, но порой смесь цветочных запахов доводила до тошноты. Магазинчик находился здесь же.

Плотно позавтракав бутербродами со стаканом молока, я начал одеваться. Погода могла поменяться за считаные секунды, что типично для Нидерландов. Я выбрал не слишком теплую толстовку, джинсы и кеды.

– Только не потрать полученные деньги! – крикнула мне вслед мама.

Она говорила это каждый раз, когда я доставлял заказ. Для меня это было оскорбительно. Неужели она считала, что ее восемнадцатилетний сын способен растратить деньги, которых в семье и так немного, на какую-нибудь ерунду? Тем более я не пил и не курил. Скверно, если так.

Корзина была завернута в несколько слоев целлофановой пленки. Под ней я едва мог разглядеть детали букета.

Дом заказчика находился в четырех кварталах от моего. За то время, пока я проходил это небольшое расстояние, погода успела поменяться раз пять. Сначала полил грибной дождик, на смену пришел ветер, потом солнце выглянуло из-за облаков, вновь немного поморосило, и опять подуло.

Я добрался до места назначения. Через большие окна были видно, что дом полон людей.

Постучал. Услышал за дверями несколько не самых приятных выражений в адрес «незваного гостя». Вслед за этим послышался топот ног. Я сделал шаг назад – вдруг мне врежут по носу. В дверной проем протиснулась красная мужская рожа.

– Что надо? – глухо спросил хозяин, распространяя вокруг вонь спиртного.

Похоже, у бедолаги в доме шумно похмеляются после ночной вечеринки. Не сказать, что у него панихида.

Мужчина вызывал неприязнь: на этой розовой, как у свиньи, морде росла жесткая щетина, кожа поблескивала от пота, губы в жире, узкий лоб зарос волосами, густые брови и волосы на голове сально блестели.

Господи, это ужасно.

– В-вы Дональд Грех? – Уверенность в моем голосе всегда угасала при виде незнакомых неопрятных людей.

– Я, а че надо-то?

– Вы заказывали корзину цветов…

– Точно! – вдруг вскрикнул мужчина и отклонил голову в сторону. – Эй, Лина! Я же говорил, мне должны принести цветы памяти Абигейл! А я все думал, о чем забыл! А ты мне… Лина, блин, для кого я горло деру?!

– Она в туалете, – послышался чей-то ленивый женский голос.

– Вот сука, – улыбнулся мужчина и обратил на меня грозный взор: – Заходи, пацан.

Приглашение вызвало рвотный позыв. Мне хотелось поскорее получить деньги и уйти подальше от этого дома, и это желание возросло в разы, когда я очутился внутри. Дом насквозь пропитался зловонием алкоголя, сигарет и пота. Стоило сделать даже маленький вдох, как сразу же накатывала тошнота.

Я боялся испачкаться воздухом. Едва-едва дышал ртом, наблюдая за тем, как мужчина не в лучшей физической форме и в одних поношенных трусах копошился в карманах потрепанных джинсов, что висели на стуле. За его спиной на стене расплывалось что-то зеленое и блестящее, больше похожее на… От этой мысли я сглотнул, подавляя желание блевануть.

Для меня вид подобной жизни в Фризенвейне стал настоящим шоком. Мне казалось, люди в этом городке, все до единого, опрятны и плохо относятся к вредным привычкам. Интересно, какие еще темные уголки здесь таятся?

– Держи. – Мужчина сжал мою руку.

Он явно не хотел расставаться с деньгами. Скомканная купюра лежала на моей ладони. Даже в полутемной комнате я разглядел что-то мокрое, что после себя оставила рука заказчика. Без капельки стеснения я вытер ладонь о штанину, уже планируя дома закинуть джинсы в стиральную машину.

Я вышел на улицу и будто очутился в другой реальности после ужасного жилища мистера Греха. С чувством выполненного долга аккуратно положил деньги в карман толстовки и направился в сторону дома.

Пройдя квартал, я приблизился к темному переулку, как вдруг сзади послышались шаги. Сначала я не обращал на них внимания, но с каждой секундой они становились все громче и громче. Так продолжалось до тех пор, пока некто в капюшоне не прошел мимо меня. Я случайно заметил его лицо. Вернее, часть черной маски.

Он ускорил шаг. Завернул за угол и спустя пару секунд бесследно исчез.

На душе у меня стало тревожно. В поисках успокоения я засунул руку в карман, где лежали деньги. Сердце мое пропустило удар от страха – деньги пропали.

4

Я медленно вошел в дом. Темно. Все лампы выключены. Не работал даже телевизор. Сгущающиеся тучи заволокли небо, и от этого внутри было сумрачно.

– Даан, это ты? – донесся голос мамы из гостиной.

Я не мог выдавить из себя ответ. Руки дрожали от страха и ожидания предстоящего разговора.

Радостная мама выбежала из гостиной и включила свет в коридоре. При виде моего подавленного состояния с ее лица исчезла улыбка.

– Ну что? – сказала она. – Давай.

И протянула руку.

Я отвел взгляд в сторону. Она скрестила руки на груди и оперлась о косяк двери головой. Пронизывающий взгляд серых глаз испепелил меня прежде, чем в ход вступили резкие слова:

– Где деньги?

– Мама, клянусь, я правда отнес цветы, получил деньги, но по дороге домой у меня их украли! Какой-то парень прошел мимо и…

– Что? – загробным голосом спросила она. Казалось, ее глаза вот-вот выскочат из орбит. Тонкие губы сложились в бледный бантик. – Что ты сейчас сказал? – Вопрос прозвучал очень грозно. Она сжала кулаки так, что ногти впились в ладонь.

– У меня украли деньги.

Я сделал шаг назад. Все тело окоченело от шока и пылало огнем одновременно. От волнения закружилась голова, я оперся о стену.

– Даан, да ты врунишка!

Мама разжала руки, резкими шагами подошла ко мне и застыла, принюхиваясь, как собака-ищейка. Глаза ее загорелись безумным пламенем.

– От тебя несет…

– В доме у заказчика пахло сигаретным дымом, и, пока я стоял там, одежда пропиталась им!

– Что ты врешь?! Просто скажи, что потратил деньги! Наверняка ошивался в какой-то компашке!

– Но это неправда! Ты ведь знаешь. Это все…

– Да ни за что в жизни не поверю, что семья Грехов устроила такое!

– Но это именно так.

– Не ври мне!

Я зажмурился от крика.

Вены на шее мамы вздулись до предела. Руки дрожали, готовые влепить мне пощечину. И готов поклясться, что я хотел получить ее в тот момент.

– Боже, ну что за наказание, – провыла мама, – что за урода себе на беду я родила?

Эти слова резали как острый нож. Я почувствовал, как сердце обливается кровью от горя, а в душе образуется пустота. Она продолжала разливаться внутри, когда в голове всплывали все наши ссоры и скандалы по пустякам. И в гуще этих событий я не мог найти ни одного момента, когда мама искренне мне улыбалась и говорила добрые слова.

Сейчас она ходила из стороны в сторону, прикрыв глаза. Дрожащей рукой обхватила лоб и направилась в гостиную. По дороге она случайно зацепила салфетку на тумбе, и стеклянная статуэтка ангела разбилась вдребезги. От испуга мы оба подпрыгнули. Эту фигурку подарила покойная бабушка в день моего рождения. Это была последняя сохранившаяся память о ней.

– Это все ты виноват! – закричала она.

Мама опустилась на колени и начала нервно собирать осколки. Один из них ранил ее ладонь. Стекло окрасилось кровью. Она тихо заплакала, нагнувшись над разбитым ангелом.

– Ненавижу тебя… – прошептала мама. – Это из-за тебя моя жизнь пошла наперекосяк.

Она забивала в меня эти обидные слова, как гвозди. В груди защемило, глаза застила пелена слез.

«Почему мама меня ненавидит? Что я сделал? Почему слышу подобное от самого близкого человека?»

– Ты как камень на пути, который мешает проехать! Зачем мне такой сын?! Из-за тебя я тут! Из-за тебя я потеряла любимую работу! Из-за тебя выгляжу старше своих лет. Мною не интересуются мужчины! У меня нет подруг! Взгляни, как я себя извела из-за тебя! Ты не должен был рождаться! Твое появление на свет – ошибка. Ошибка, которую легко можно исправить, и мне уже все равно, каким образом. Если ты не исчезнешь из моей жизни, я убью тебя!

После каждой выкрикнутой фразы она всхлипывала. Глотала слезы и продолжала собирать острые осколки. Потом закрыла лицо окровавленными руками.

Я хотел умереть. Еще ни разу в жизни это желание не было настолько сильным. Нет, это даже не желание. Это необходимость.

Не было другого выхода. Лишь сейчас до меня дошло: с самого рождения я был одинок. Меня воспитывали только по необходимости, меня не окружала настоящая родительская ласка, в моей жизни не было ни дня без семейных сор. У сверстников была совсем другая, нормальная жизнь, и это единственное, в чем я им завидовал.

Я всего лишь обуза.

Все улыбки фальшивы, слова – обман, поступки наиграны, существование после осознания этого… бессмысленно.

Я выбежал из дома. Не оглядываясь назад. Думая только о смерти. Лишь она могла заглушить горечь от утраты веры в жизнь.

Я не чувствовал ног. Бежал так, как никогда в жизни. Меня едва не сбила машина – ну и пусть! Все равно не успел бы пожалеть о содеянном. Мне было все равно, что меня ждет там, откуда никто никогда не возвращался. Точно одно – там не будет лжи.

Я добежал до кладбища на обрыве. Дождь омывал надгробия, поил траву и усугублял чувство одиночества. Одежда пропиталась холодной водой, ледяной ветер бил прямо в лицо. Покалывало в спине, жжение в мышцах ног от бега дало о себе знать лишь сейчас. Острые камни внизу будто целились в меня своими колючими вершинами. Капли дождя, казалось, точили их, делая еще более смертоносными. Перед глазами пролетала жизнь, и не было момента, ради которого можно было бы остановиться и сказать: «Хочу жить дальше».

Я не был любим, но любил сам. Любил того, кто отверг меня. Он никогда не узнает о моей смерти, никогда не задумается, почему я так поступил. Он уже давно забыл обо мне. Все обо мне забыли.

Я сделал шаг вперед. Темно-серые краски сменялись густо-синими. Поток ветра дарил мне последнюю ласку, будто провожая в неизведанную реальность: лишь он был нежен со мной в тот момент.

Я включил в наушниках нейросессии. Эти треки всегда помогали мне справиться с собой и своими эмоциями.

5

Черная пелена ночи содрогнулась от громкого женского плача. Казалось, он звучал отовсюду. Эхом отражался от невидимых скал и вновь возвращался ко мне троекратно усиленным. Голос казался знакомым, и подсознательно я понимал, кому он принадлежит, но из-за помутненного сознания меня не пробрал тот ужас, который должен был.

Я увидел перед собой проблески света. Они, подобно инею на стекле, обрамляли тьму. Спустя мгновение передо мной открылось небо, скрытое за тяжелыми тучами.

К женскому плачу присоединились и другие звуки. Наконец-то пришло осознание происходящего: я лежал на сырой земле, сзади стояла небольшая плита, меня окружали люди в черной одежде. Кто-то из них держал платочки и зонты, кто-то вытирал слезы.

– Это я во всем виновата-а-а-а-а-а!

Передо мной на коленях, сгорбившись над букетами цветов, сидела мама. Черная юбка, черный пиджак, черные перчатки, пропитавшиеся ее слезами, и черная шляпа, которую она так не любила.

Почему она плачет? Почему они все плачут? Неужели они не видят, что я сижу перед ними живой… живой ли? Разве я не умер или то был дурной сон?

– Мама, почему ты плачешь? – Я постарался улыбнуться, но голос был грустным.

Я положил ей руку на плечо, но… та прошла сквозь него. Мама продолжала сидеть и плакать.

Я содрогнулся от ужаса.

– Мама! Ты слышишь меня, мама?!

Но она лишь сильнее разрыдалась, продолжая повторять:

– Это я его убила! Я… он… он сделал это из-за меня!

Я продолжал отчаянные попытки обнять ее. Кричал ей в ухо, но она словно не чувствовала, не слышала, не видела меня. Никто не видел меня.

Сзади к ней подошел мужчина и положил руку на плечо. Я увидел его лицо, и к глазам подступили слезы.

– Дорогая, пожалуйста, идем, – прошептал ей папа.

Его взгляд был полон печали и сочувствия, которых я никогда не видел, когда мы жили вместе. Сейчас он нежнее и бережнее относился к маме. Она ласково взяла его руку и поднесла к мокрым щекам. Папа стер с них слезы и обнял ее крепко, будто этим объятием хотел снять с нее груз вины. Мама ответила на его объятия и спрятала лицо на плече, озябшими пальцами комкая пиджак на отцовской спине.

Я впервые видел столь открытые проявления чувств между ними. Меня душили обида и злость, что в этот момент нельзя быть с ними.

– Стойте, а я? А как же я? – продолжало срываться с моих дрожащих губ.

Но окружающие были глухи к моим словам. Они отвернулись и медленно поплелись вдаль. Я кричал им вслед и лил слезы. Бежал за ними и пытался схватить, но руки проходили словно сквозь воздух.

Я поскользнулся, упал, едва не врезавшись в надгробную плиту, и, стоя на коленях, наблюдал за удаляющимися фигурами. Из груди вырвался протяжный рев, и стаи птиц на деревьях взмыли в небо.

Разве так выглядит жизнь после смерти? Где раскаленные котлы? Где лава, омывающая грешные души? Где пламя, не щадящее тело? Разве не это называется адом – местом, где мне должно пребывать после трусливого побега от жизни на земле? Нет, для таких, как я, приготовили ад страшнее – вечное одиночество.

Я обречен на скитания и отчаяние. Разве это не мучительнее ада со всеми его пытками?

На надгробной плите стояла дата: «23.01.17» – день моей смерти. Когда я посмотрел на эти цифры, в душе образовалась пустота. Жизнь среди людей закончена, но существование на земле продолжается.

Я не знал, куда идти. Не было пристанища, где хотя бы на мгновение можно было обрести покой. Но тут в памяти высветился заброшенный домик, в котором мне довелось побывать накануне. Я направился туда.

Внутри тепло и сухо. Уют царит в каждом уголке. В моих глазах этот затхлый домик превратился в роскошный дворец. Я прошел в комнату, в которой некогда испытал долгожданные покой и уединение.

Однако одеяло, которым я был укрыт наутро… было аккуратно сложено на краю кровати. Я подошел к столику возле окна и провел пальцем – ни пылинки. Тень сомнения, что здесь кто-то живет, исчезла без следа.

6

Я услышал скрип открывающейся двери и топот чьих-то ног. Шаги устремились в сторону моей комнаты, но неожиданно затихли в соседней.

Сердце бешено колотилось. Любопытство перевесило страх, и я пошел на звук. Все равно я призрак. Пол подо мной заскрипел. Шум в соседней комнате резко прекратился. Я прижался к стенке возле дверного проема и осторожно посмотрел в коридор.

И закричал от неожиданности, когда увидел перед собой девушку, выглядывающую из дверного проема так же, как и я. Судя по ее расширившимся карим глазам, она испугалась не меньше и завизжала в унисон со мной.

Неужели она видит меня?

– Ты меня видишь? – спросил я.

– А ты меня? – откликнулась она.

Я не успел отреагировать. Девушка подошла ко мне и стала с подозрением разглядывать.

– Ты живой?

– Э-э-э-э… – Я все еще не мог поверить в происходящее. – И да, и нет.

– То есть ты тоже призрак? – с ужасом в голосе произнесла она и отшатнулась назад. Я был удивлен ее реакцией. В такой ситуации вроде нужно радоваться появлению собрата по несчастью.

– Да, – на моем лице засветилась улыбка, но она резко испарилась, когда незнакомка состроила разочарованное лицо, – что-то не так?

– Мы умерли, но все не так, как представлялось.

Эти слова заставили меня вновь вспомнить о посмертном проклятии. Забрезжившая было надежда на то, что все прояснится, испарилась.

– Как тебя зовут? – спросила она тоненьким голоском. – Прости, я не представилась первой. Меня зовут Диана.

– Даан, – произнес я еле слышно.

У Дианы были красиво очерченные брови, необычайно большие карие глаза, маленький ровный нос, тонкие пепельно-розовые губы и пухлые щеки – совсем как у хомячка, – к которым так хотелось прикоснуться. Каштановые волосы, плавно переходившие в светлые ближе к концам, свисали чуть выше груди и скрывали узкие плечи. Она сложила тонкие пальцы в замок. Взгляд мой спустился сначала на светло-бежевую вязаную кофту, затем на немного потрепанную фиолетовую юбку, стройные ноги, которые облегали черные колготки, и ботинки на высокой платформе того же цвета, что и юбка.

Я был очарован ее красотой. Может, за четыре года моя ориентация все-таки сменилась?

«Геем нельзя стать. Им можно только родиться», – напомнил я себе. Ни разу в жизни я не пытался встречаться с девушкой, чувствовал дискомфорт, представляя себя с ней, и не испытывал к этому интереса. При воспоминании об Алексисе сердце мое вновь болезненно затрепетало.

– Скажи, Диана, – я невольно произносил ее имя с нежностью, ибо оно само уже заключало в себе немалую ее толику, равно как и его обладательница, – однажды мне довелось побывать в этом домике. Тогда я заснул на кровати в соседней комнате, а наутро обнаружил…

– Да, это была я.

– Спасибо…

– Не стоит. Давай пройдем в комнату и поговорим. В коридоре стоять не очень удобно.

Мы уселись за невысокий столик и продолжили разговор.

– Какое сегодня число? – спросил я.

– Двадцать пятое.

«Моя смерть наступила двадцать третьего января. Получается, прошло уже два дня? Я очнулся, когда меня похоронили. Неужели целых два дня мое мертвое, бледное, сломанное тело не предавалось земле?»

– Ты хотела о чем-то поговорить?

– Как ты умер? – спросила она.

И я рассказал ей все. Когда дошел до момента на кладбище, пришлось брать короткие паузы. Мои нервы были не из железа, и в конце концов я расплакался, словно ребенок, сложив руки на столе и спрятав в них лицо. Судорожно вздыхал, вытирал мокрые щеки о рукава толстовки. Со стороны это выглядело жалко и глупо, но об этом я думал в последнюю очередь. Мне казалось, слезы будут литься до тех пор, пока боль не исчерпает себя. Рыдания перешли во всхлипы, уже не кололо в груди, внутри царило опустошение. Все это время я ни разу не посмотрел на Диану, словно забыл о ее существовании рядом и не ждал жалости.

Она провела рукой по моим волосам и прошептала:

– Кто, кроме меня, поймет тебя… Сейчас я осознаю, что причина для моей смерти была смехотворно глупа, а проблема, которая к ней привела, – легко поправима. На свете нет ничего, из-за чего стоит уходить из жизни.

Ее слова могли показаться суровыми, но для моей души они стали целебным эликсиром, и я осмелился спросить:

– А ты, если не секрет, из-за чего решилась на это?

Диана улыбнулась уголком рта, а затем ухмыльнулась, но во взгляде ее были лишь боль и разочарование.

– Из-за школьных издевательств. Тогда это казалось тяжелым испытанием, которое мне не суждено пройти никогда. Но сейчас, сидя здесь рядом с тобой, я вдруг задумалась, какого черта велась на мнение окружающих, почему не встала в позу и не сказала: «А не пойти ли вам, господа, куда-нибудь от меня подальше и оставить в покое?» – Она состроила серьезное и одновременно смешное лицо специально, чтобы сгладить грубость последней фразы. И ей это удалось: я и не заметил, как улыбнулся сквозь слезы.

«А что мне мешало упасть перед мамой на колени, обнять ее и извиняться до тех пор, пока она не примет мое раскаяние?»

– Не все потеряно, Даан, – неожиданно холодно произнесла Диана.

– Что? – только и вымолвил я, когда все же решился посмотреть на нее. – О чем ты?

– Предыдущий хозяин этого заброшенного дома тоже был самоубийцей. Мне довелось его встретить, пока он не исчез.

– Но разве мы не будем существовать так до конца света?

– Нет, иначе земля заполнилась бы душами самоубийц.

– Сколько же тогда нам мучиться?

– Я бы не назвала эту жизнь мучительной. Отчасти. После самоубийства человеку дается сорок дней для того, чтобы все исправить.

– Исправить? – Былое отчаяние улетучилось, словно его и не было. – О чем ты? Пожалуйста, говори как есть.

Диана закинула ногу на ногу и продолжила, пристально вглядываясь в мои глаза:

– Человек, живший здесь до нас, считал дни после своей смерти. Он исчез на сороковой, но успел рассказать кое-что. Воскрешение самоубийцы возможно, если тот сумеет спасти живого человека.

Ее слова казались правдивыми, но смысл их – невероятным.

– Правда? – радостно воскликнул я. – Но ведь… – тут же сбавил обороты, – мы ведь не можем касаться живых людей. Они не видят нас и не слышат. Как можно спасти того, с кем не имеешь никакого контакта?

– Скажи, почему на свете бывают дружеские и даже любовные пары, которые живут душа в душу до конца своих дней?

У меня было слабое представление об этом. В плане объяснения подобных вещей я полный ноль.

– Потому что они родственные души. У каждого человека на земле есть тот, с кем у него с рождения заключена связь. Они могут жить в тысячах километров друг от друга, но если когда-нибудь встретятся, то уже никогда не расстанутся.

«В тысячах километров» – это было то самое «но», присутствующее во всех положительных моментах. Ложка дегтя в сладком меду.

– Но где же его найти? Как понять, что он твой человек?

– Он сможет увидеть, услышать и прикоснуться к тебе.

– Стой, Диана, – я взял ее за руку, и она вздрогнула, – если не секрет, сколько дней прошло с момента твоей смерти?

В ответ девушка отдернула руку и отвернулась. Вопрос так и остался без ответа. Мне стало стыдно перед ней.

Теперь во мне вновь зародилась надежда. Внутри все ожило. Слова Дианы подействовали на меня как живительная вода на засыхающий цветок в знойный день.

Я окончательно осознал свою слепоту при жизни, раз не увидел ее красоты. Все проблемы человека преодолимы, но порой пути решения кажутся либо невозможными, так как требуют много времени, либо просто невыгодными нам. Но они есть.

Я жалел о самоубийстве. Жалел так, что был готов променять половину жизни на пару секунд перед прыжком, чтобы уберечься от страшной ошибки.

Да, на земле больше семи миллиардов человек. Да, обойти весь земной шар за эти дни нереально. Да, найти «того самого» фактически невозможно, но лучше я проведу эти тридцать восемь дней в его поисках, чем поддамся отчаянию.

7

Первые три дня поисков были полны моим наигранным энтузиазмом. С самого утра и до позднего вечера я разгуливал по городу и делал то, что могло привлечь внимание окружающих: стучал в двери магазинов и домов, обращался к людям, намеренно задевал их.

Но все было без толку. Никто меня не видел. Шел уже пятый день, и надежда потихоньку угасала. От депрессии меня спасали животные. Они видели меня, слышали и чувствовали. Иногда пять минут, проведенные в играх с бездомной собакой, компенсировали час уныния.

Удивительным для меня стало и поведение Дианы. Целые дни она проводила либо в домике, либо за городом на природе. С момента нашего первого разговора я не пытался узнать, каков ее срок на данный момент. Пересиливая себя, она улыбалась каждый раз при моем возвращении.

Еще один необычный факт о призраках моего типа: мы нуждались в еде и воде. Конечно, денег у нас не было, а если даже и были, то продавцы вряд ли смогли бы обслужить невидимку с витающими в воздухе купюрами. Поэтому приходилось воровать продукты. Это было ужасно неприятно. Невольно ставил себя на место жертвы и вспоминал, как обокрали меня.

Каждый день я ходил к своему дому и наблюдал за родителями. Они проводили все время вместе. Мама выглядела вялой, потухшей, а отец старался вселить в нее уверенность. Пару раз мне хотелось заявить о себе, написав им записку. Но к чему это? Придется рассказать и о сорока днях, и о «том самом человеке», и о последствиях, если я его не найду. А потом родители начнут его поиски, подключат полицию и друзей, их примут за сумасшедших и посадят в психушку. Нет уж, только лишняя нервотрепка.

Меня мучила тоска. Ну почему мы раньше не могли так мирно жить? Люди объединяются лишь тогда, когда все плохо, а если все хорошо, о тебе даже не вспомнят.

– Помогите! – послышался женский голос.

Я увидел, как некто в черной маске пытается отнять у женщины сумку.

Маска… стойте, это же тот самый человек, забравший у меня деньги!

Сумка выскользнула из рук женщины. Вор помчался прочь. Не знаю почему, но я решил вернуть украденное. В этом человеке мне виделся враг: тот, из-за кого я поссорился с мамой, узнал горькую правду и покончил с собой! Нет, мы с ней не виноваты в произошедшем – он, и только он!

Вор двигался довольно быстро. Я едва поспевал за ним. Со стороны выглядело, словно для него это обычная пробежка, а мои силы были на исходе. Большая их часть расходовалась на гнев. Я уже почти настиг преступника. Протянул руку к украденному, как вдруг он увернулся и отдернул сумку.

Мы забежали в длинный переулок. Расстояние между домами было минимальным. На ходу я подхватил с земли осколок стекла. Когда вор оказался в тупике, мне удалось ранить его в руку, в которой была сумка. Он выронил ее. Мы услышали шум приближающейся толпы. Я протянул руку к сумке, но тут вор сбил меня с ног и понесся на улицу. И исчез за углом.

Я был ошарашен. Нет, не может быть. Мне показалось, я сам споткнулся, но… я почувствовал прикосновение. Он пробежал мимо и задел меня плечом.

Думать о случившемся не было времени. Увидев следы крови на земле, я направился по ним. В переулок забежала пострадавшая женщина с каким-то мужчиной и удивленно подобрала пропажу.

Едва заметные капли крови тянулись вдоль всей улицы, пока не привели меня к большому двухэтажному дому. На удивление, шторы в нем были задернуты. Я перелез через невысокий забор и оказался в ухоженном дворике, где в каждом уголке стояли вазоны с цветами, а по краям дорожки зеленел газон. Справа находилась маленькая веранда с куполом.

– Скоро должен приехать папа! – услышал я женский голос за дверью.

– Да знаю я! – недовольно произнес кто-то.

Это был явно он.

– Если узнает, чем ты занимаешься, то получит инфаркт.

– Мне плевать на этого козла.

– Не говори так, он же твой отец. Когда же ты прекратишь промышлять воровством? Рано или поздно все узнают, кто под маской, и тогда нам не отмыться от позора.

– Тсс, погоди… – прошептал парень.

Ко входу стал приближаться звук шагов. Я успел перепрыгнуть через забор и спрятаться. Входная дверь открылась.

– Ну что там такое? – спросила девушка.

– Мне показалось, за нами наблюдают.

– Вот именно, что показалось. Иди уже есть.

И дверь захлопнулась.

Все это время я не смел даже вздохнуть. Сердцебиение участилось настолько, что его должно было быть слышно на весь квартал.

Теперь уже не оставалось сомнений – это он, тот самый человек. Боже, я не мог поверить в происходящее! Такой шанс выпадает раз в тысячу лет: встретить «того самого» в своем городе, да еще и так быстро! Я, случайно, не сплю? Какая удача!

Меня распирало желание рассказать об этом Диане.

– Это невероятно! – воскликнула она и хлопнула в ладоши.

Я сиял от радости, щеки уже болели от улыбки. Однако на лице Дианы промелькнули сомнения. Она улыбалась, радуясь моему счастью, но ее грустные глаза выражали обратное.

– Я так рада за тебя! – В ее голосе так и сквозили нотки неуверенности.

Она мне не верит? Или же…

– Что-то не так?

– Что? Да нет же! Это просто отличная новость! Такая редкость! – В глазах заиграл огонек, но он не убедил меня в искренности ее слов. Она не завидует и действительно радуется, но ее что-то тревожит.

– Все правда в порядке? – вновь спросил я.

– Да… – вяло ответила Диана, – просто… это… удивительно.

Что-то мне подсказывало: не эти слова должны были слететь с ее губ. И необычная реакция девушки заставила меня вспомнить о ее не менее странном поведении несколькими днями ранее.

Выпытывать правду не было смысла. Мне не хотелось расстраивать ее. Я видел, сколько боли девчушка прячет за улыбками каждый день, стараясь вселить в меня надежду, а сама, наверное, тихо плачет по ночам. И в лесу она уединяется лишь для успокоения.

День близился к концу. На завтра я уже выстраивал планы знакомства с «ним», но для начала мне хотелось заглянуть на кладбище и на обрыв, ставший для меня роковым.

Я все еще не верил, что человек, загубивший мою жизнь, одновременно является моим спасителем.

8

Дорога к кладбищу была длинная и извилистая. Обрыв находился сравнительно недалеко от города и нашего с Дианой домика. Вокруг ни души – даже птиц не было видно. С тех пор как я умер, мрачное небо ни разу не озарилось солнечными лучами, но думать, что эти события как-то связаны, глупо.

Я дошел до кладбища. Там мне открылся вид на многочисленные симметрично расположенные памятники. Большинство из них не было огорожено. Когда я проходил мимо могил в поисках своего захоронения, меня пробирала дрожь от осознания: под моими ногами находятся иссохшие трупы незнакомых людей. А где-то здесь и мое тело.

Я ориентировался по датам и добрался до умерших в 2016 году.

Мое внимание привлек кое-кто в черной куртке. Его голову скрывал кожаный капюшон. Он сидел на коленях перед могилой, кулаки его сжимали стриженую влажную траву. Я взглянул на надгробную плиту. На ней стояла дата 23.01.2016. Выходит, этот человек умер ровно за год до моей смерти.

Чтобы разглядеть имя покойного, я сделал шаг в сторону могилы. Незнакомец вздрогнул и обернулся. Мы оба застыли от удивления. Передо мной сидел тот самый вор в маске!

Он попытался убежать, но на этот раз я оказался проворнее: мигом вцепился в его руку и повалил на землю, придавливая всем весом. Воришка сделал несколько отчаянных попыток сбросить меня, но я лишь сильнее свел его руки над головой. Парень оказался не таким сильным. Второй рукой я сдернул с него маску. Резинка соскользнула с его волос.

Я не мог поверить своим глазам. То, что я увидел, заставило меня ослабить хватку, но при этом сильнее придавить его к земле. Внутри все вспыхнуло, как спичка, пропитанная керосином. Голова закружилась. Складывалось впечатление, будто меня чем-то ударили, и я все никак не мог прийти в себя. Передо мной, крепко стиснув зубы, лежал парень, чье имя я старался не произносить даже мысленно, ибо в такие моменты мои тело и разум застывали. Алексис…

– Да встань же, придурок! Мне нечем дышать! – вскрикнул он. На меня посыпался град ударов.

Я слегка приподнялся, и Алексис задышал полной грудью.

– Молодой человек, – вдруг обратилась к нему пожилая женщина. Я даже не заметил, как она подошла. – С вами все хорошо?

Если подумать, со стороны это выглядело нелепо: Алексис борется с воздухом. Он недоуменно посмотрел на бабушку и еле сдержался, чтобы не обругать ее.

– Какого черта?

– Ну, вы лежите и… размахиваете руками.

– Неужели вы не видите, я пытаюсь сбросить с себя этого болвана?

Женщина тяжело вздохнула и закатила глаза.

– Молодой человек, вам нужно немного полечиться. – С этими словами она развернулась и ушла.

Обеспокоенный взор Алексиса переметнулся на меня. Кажется, он хотел что-то сказать и уже открыл было рот, но остановился и тихо, с подозрением в голосе, произнес:

– Что ты такое?

Взгляд его передавал не столько удивление, сколько страх. Я понял, что теперь Алексис не убежит, и отпустил его. Пока я вставал, он не сводил с меня глаз. Капюшон опустился на плечи, и мне открылось его лицо: все те же светлые волосы, зачесанные вправо, но на затылке гораздо короче, нежели на макушке; густые темные брови, длинные ресницы, большие голубые глаза, прямой нос, бледная кожа и алые губы.

Уже сложно было мыслить здраво. Ожили чувства, которые я когда-то испытывал к Алексису. Но теперь у них присутствовал горький привкус. Происходящее взбудоражило меня – настолько неожиданна и приятна оказалась встреча с ним. За четыре года он не сильно изменился внешне: только вытянулся, а черты лица остались теми же. В голосе слышалась хрипота, но меня, парня, в котором всколыхнулись былые чувства, это очаровывало.

Еще четыре года назад я боялся посмотреть ему в глаза, а теперь он сам смотрел на меня снизу вверх. Все-таки я обогнал его по росту.

– Спрашиваю еще раз: что ты такое? – грозно повторил Алексис.

Что я такое? Неужели он меня не помнит? Ха, ну конечно.

– Меня зовут Даан.

– Алексис. Так кто ты такой?

– Я… Это очень сложно объяснить, и ты мне наверняка не поверишь.

Алексис лишь приподнял правую бровь и скрестил руки на груди.

– Я мертв… Дослушай меня до конца, пожалуйста! Двадцать третьего января я покончил с собой. Моя душа будет находиться на земле еще сорок дней. За этот срок я должен найти человека, который увидит меня, призрака, и спасти его. Тогда смогу вернуться к жизни. Так вышло, что этот самый человек – ты, и, выходит, я должен спасти тебя!

Ответом была лишь тишина.

Алексис вытаращил на меня глаза. Он стоял неподвижно, пораженный моим рассказом.

– Ты гонишь.

– Тогда как объяснить то, что эта женщина не увидела меня?

– Этого недостаточно, чтобы доказать…

– Я сброшусь с обрыва и не умру. Могу сделать это прямо сейчас.

Алексиса передернуло. В его глазах, на удивление, я прочел беспокойство.

Если призрак причинит себе смертельный для человека вред, он не умрет, ибо уже мертв. Я приготовился бежать к обрыву.

– Стой! – прокричал Алексис. Его пальцы вцепились в мою руку.

По телу пробежали мурашки, и я обернулся. На его лице отобразились жалость и сомнение. Это меня приятно удивило, я не мог сопоставить нынешнего Алексиса с ним же из прошлого. Или я его плохо знал?

– Я верю тебе. Не нужно этого делать.

Ответ поразил меня сильнее, чем выражение его лица.

– Верю, но меня не от чего спасать.

– Я вижу, ты чем-то обеспокоен. Может, могу помочь?

– Идем со мной.

Он провел меня к могиле, у которой недавно стоял на коленях. Я наконец-то смог разглядеть имя, выгравированное на ней: Адриана Йохансон. 1.01.1979 – 23.01.2016.

Ей было всего тридцать семь лет.

– Если вернешь ее, спасешь и меня.

Холод, сменяющийся жаром, охватил все мое тело. Алексис смотрел на меня пристально. Я хотел отвернуться, но этот взгляд был угрожающим и манящим одновременно. Уйти от него означало совершить преступление.

Я понимал его желание вернуть маму, но разве он не осознает, насколько это нереально? Неужели настолько отчаялся, что просит совершить невозможное у первого встречного?

Опустив взгляд, я ответил:

– Я не могу этого сделать, прости.

Алексис подошел ко мне. Я чувствовал, как он пристально разглядывает меня и выдыхает клубы пара.

Он приблизился ко мне еще и, обжигая мое замерзшее ухо горячим дыханием, тихо произнес слова, убившие во мне надежду вернуться к жизни:

– Тогда ты обречен.

9

После нашего разговора Алексис убежал. Я хотел догнать его, но зачем? Продолжая стоять возле могилы его мамы, представлял, как он сейчас плачет или злится, ведь мир не может вернуть ему самого дорогого человека. И я не могу.

Я вернулся домой, чувствуя себя полным неудачником. Даже встретив «своего человека», не мог ничего сделать для того, чтобы спасти его. Все годы, пока мы жили в Амстердаме, он был у меня под носом, но мы оба не замечали между нами связь, красную нить, которой соединила наши жизни сама судьба.

Диана говорила, что связанные люди могут быть как друзьями, так и возлюбленными. Что ж, здесь определенно первое. Мне придется не только похоронить свои чувства под обломками надежды, но и попытаться хотя бы восстановить с Алексисом контакт после встречи на кладбище.

Он не помнил меня. И это было мне даже на пользу.

Вдруг мне в голову пришел вопрос: «Как я должен его спасти: духовно или физически?»

Из комнаты вышла Диана и набросилась на меня с расспросами:

– Ну что, ты встретил его? Как он отреагировал? Наверное, в шоке, ведь такое не каждый день происходит! Очень рада, что вы…

– Диана, пожалуйста, успокойся, – устало попросил я, обхватив ее за плечи. С милого личика исчезла воодушевленная улыбка, и она непонимающе захлопала ресницами.

– Что-то случилось?

– Тот человек под маской оказался… парнем, в которого я был влюблен четыре года назад…

Диана раскрыла рот и нервно засмеялась.

– Прости, это панический смех. – Она откинула выбившуюся прядь волос, облизнула губы и продолжила уже тише: – Я не знаю, что сказать. Узнать о том, что «твой человек» все это время был практически рядом с тобой, это… – Она затихла, не смея продолжать.

Меня вновь наполнило чувство тревоги, которое появлялось каждый раз, когда она радовалась за меня. Это не была зависть, а что-то другое, чего никак не получалось понять.

Я продолжал стоять и улыбаться ей в ответ: меня немного позабавил ее внешний вид.

– Так, прости, я тебя перебила. Продолжай.

Мы прошли в комнату и уселись за стол.

Мне пришлось приступить к самой болезненной части рассказа. Даже сейчас я ощущал переживания Алексиса. Мы будто являлись частями единого целого. Пусть абсолютно разные, пусть он младше меня на месяц, пусть у нас непохожие судьбы – невидимая нить связывала нас.

– Оказалось, что его мама умерла. Он сказал, если я верну ее, то спасу и его.

– Это ведь невозможно, Даан! Он считает, мертвые способны воскрешать или договариваться с высшими силами?

– Для него иного спасения, видимо, нет. К тому же он не узнал меня.

– А как его зовут? – Девушка обхватила щеки руками и уперлась локтями в колени. – И вообще, расскажи о нем, о ваших отношениях.

Ее заинтересованность удивила меня. Она первый человек, кому я осмелился поведать свою историю. И был благодарен ей за это.

– Его зовут Алексис.

Диана заметила, с какой нежностью и любовью было произнесено это имя, и улыбнулась.

– Нельзя сказать, что мы были в отношениях. – Я усмехнулся, глядя в горящие любопытством глаза Дианы. При свете камина они казались медовыми. – Мы учились в параллельных классах. Я был двоечником, а он – хулиганом-отличником. О нем слагали легенды. Не было в школе человека, который не слышал бы о нем.

– А чем он тебе понравился?

– Дело не в его красоте и обаянии. Если честно, я до сих пор не знаю, из-за чего так сильно полюбил его. Первый раз увидел Алексиса, когда он подрался с каким-то пацаном. У него под глазом наливался синяк, нос был ободран, волосы растрепались, и в тот момент он выглядел абсолютно непривлекательным оборванцем. Но, несмотря на это, мое сердце замерло при взгляде на него. С тех пор не проходило и часа без мысли о нем. Я был словно болен, каждый раз искал встречи с ним, хотя он не знал моего имени и вряд ли даже подозревал о моем существовании. За два года мы встретились взглядами раз пять, и каждый раз мне хотелось спрятаться.

– Два года? Тебе ведь сейчас восемнадцать. Выходит, что ты любил его с двенадцати?

– Именно так. Однажды я не выдержал и решил на День святого Валентина подарить ему открытку. Он отверг мои чувства. Сейчас я понимаю, это было ужасно глупо, ведь он не знал меня. Когда мне признавались в своих чувствах незнакомые девушки, я старался как можно вежливее им отказать.

– Думаю, что ты поступил правильно, – негромко начала Диана. – Сомневаюсь, что были еще парни, которые признавались ему в любви.

– Будь я покрасивее, он бы, может, и смягчил тон. – Я ухмыльнулся, вспоминая равнодушные лица сверстников, глядящих на меня – уродливого мальчишку со взъерошенными волосами и в больших очках.

– А ты был некрасивым?

– Да, я порвал все детские фотографии с девяти лет. Мама устроила мне взбучку за это.

– Ты ошибаешься. Некрасивых людей не бывает. Бывают разные мнения и видения, – вдруг взбудоражилась Диана. – Если честно, я раньше тоже считала себя страшной. Я никому не нравилась, а если кто-то и обращал на меня внимание, то только бабники. Но после смерти узнала, что давно нравилась парню из параллельного класса. Он даже приходил ко мне на могилу.

– Так ты покончила с собой из-за этого? – Я был готов иронично захохотать.

– На то были и другие причины. Более веские.

На этом наш разговор закончился.

Диана отправилась в свою комнатку, оставив меня сидеть возле камина и размышлять о пережитом: самоубийстве, воскрешении и Алексисе.

Когда я вновь его встретил, то уже не мог сидеть на месте и думать о чем-нибудь другом. Все мои мысли были заняты только им. Даже в сплетении ветвей за окном на фоне пылающего заката я видел его лицо и вспоминал прошлое.

Сегодня Алексис открылся для меня с новой стороны. Раньше я вспоминал о нем как о самодовольном парне. Жил надеждами, что он умеет испытывать жалость и сострадание. Теперь мои чаяния оправдались – характер Алексиса не ограничивался одним лишь эгоизмом. Я не мог предположить, что еще нового узнаю о нем, но сам процесс раскрытия его настоящей личности доставлял удовольствие.

10

Рано утром, когда Диана мирно посапывала в своей теплой постели и солнце только-только начинало озарять городок, я направился к дому Алексиса.

Весь город спал.

Я почти бесшумно перелез через забор и оказался во дворике. Теперь оставалось самое сложное – войти в дом. Призраки моего типа могли касаться неодушевленных предметов и животных, поэтому ни о каком прохождении сквозь стены не было и речи.

Мой взгляд упал на небольшую крытую деревянным куполом веранду. По своему дизайну она напоминала один из проектов в передачах об обустройстве загородных домов. В детстве я любил смотреть такие выпуски, с интересом наблюдая за тем, как преображается старый коттедж или заброшенный двор.

Я заметил движение на веранде и подошел ближе. Алексис лежал в круглом плетеном кресле-качалке, завернувшись в мягкое вязаное одеяло кремового цвета. Я не смог сдержать широкую улыбку. Он спал, словно маленький ребенок.

На улице еще было прохладно. Я проверил плотность одеяла: слишком тонкое, чтобы спать под ним в такую погоду. Рядом на стуле лежала стопка пледов. Я взял самый теплый и укрыл им Алексиса. Тот сквозь сон почувствовал это и медленно открыл глаза.

– Что ты здесь делаешь? – спросил он, слегка приподняв голову.

– Э-э-э-э, – я правда не знал, что ответить, – пришел проведать тебя.

Алексис недовольно замычал и укрылся одеялом с головой.

– Идиот, не мог подождать до утра?

– Но ведь уже утро. Шесть часов.

– Я говорю про нормальное утро, часов так с десяти. – Алексис высунул голову из «кокона».

– Тебе нравится спать на улице?

– Не то чтобы… – Парень сжал губы и потянулся. – Мама очень любила. И иногда, когда мы приезжали сюда из Амстердама отдохнуть, обязательно спали тут вместе. – Он закрыл глаза и, казалось, вновь задремал.

Я сел рядом с ним, кресло-качалка подо мной скрипнуло.

– Кажется, я просил дать мне поспать, – недовольно пробубнил Алексис.

Ответить я не успел. Свет в доме зажегся. Из окна послышался шум, и на фоне задернутых занавесок проскользнула тень.

– Бли-и-ин, – Алексис был готов расплакаться, – эта недотепа сейчас включит свою идиотскую музыку и обязательно поставит магнитофон на подоконник!

Так и произошло. Бодрая смуглая шатенка выглянула в окно и включила «No Control» One Direction. Песня, к несчастью Алексиса, оказалась громкой и энергичной. Заснуть под такое не представлялось возможным, даже если бодрствовать до этого пять дней. Идеальная пытка.

Сначала Алексис сопротивлялся, пытался скрыться под одеялом, ворочался, затем затихал, лежа неподвижно. Но уже спустя полминуты он выглянул наружу и повернулся в сторону окна. Такого злобного взгляда я не видел еще ни разу в жизни.

– Пора вставать! – Уж не знаю, как эта девушка умудрилась перекричать песню. – Папа приедет с минуты на минуту уставший и голодный!

– Выруби это сейчас же! – огрызнулся парень.

Она не расслышала его и скрылась в комнате.

Мне стало жаль Алексиса. Только представьте: вы спите, и тут кто-то в шесть часов утра прямо над ухом врубает музыку на полную. Я возненавидел бы весь мир за свой прерванный сон и весь день и вечер ходил и огрызался бы. Может, поэтому Алексис такой грубый?

Я продолжал сидеть и выслушивать его ругань из-под одеяла.

– Ты воплощение самого дьявола, черт тебя подери! – То была самая приличная фраза из всех мной услышанных.

– А кто она тебе? – решился спросить я.

– Сестра, Мона.

Преодолевая себя, борясь с усталостью, слипающимися веками и состоянием, когда готов завалиться спать в любом месте, Алексис все же встал, не забывая заодно проклинать всех, кого только можно.

– Я разогрею пиццу! – радостно объявила Мона. Она вытирала мокрую голову полотенцем и была только в обтягивающих лосинах и майке.

После душа невыспавшийся Алексис сел за стол на кухне и опустил голову, пока сестра грела завтрак. Я стоял рядом с ним.

– Садись уже, – вслух обратился ко мне Алексис и отодвинул стул.

Мне стало очень приятно.

– Ты что-то сказал? – Мона обернулась.

В дверь позвонили, когда засвистел вскипевший чайник. Девушка сняла его с плиты и босиком пошла в коридор.

Открылась дверь, зашуршали пакеты, раздались женский и мужской голоса, от которых Алексис недовольно замычал.

– Мона, ты так похорошела за этот год! – восторженно заявил высокий мужчина, проходя с тяжелой ношей на кухню. – Можно смело выдавать замуж!

В ответ девушка обняла отца и забрала у него пакеты.

Папа Алексиса был крепким мужчиной с зачесанными назад светлыми волосами, идеально выбритым подбородком, яркими голубыми глазами и выразительными скулами. На вид ему примерно сорок пять, не больше, но черный шелковый костюм скостил года три.

– Ну, здравствуй, сын.

Широкой сильной рукой мужчина отодвинул стул и сел напротив Алексиса. Я с интересом стал наблюдать за отношениями отца и сына.

– Зачем ты приехал? – Алексис даже не поднял голову, чтобы посмотреть на папу.

Тот озадаченно сложил руки.

– Хотел увидеть вас.

– Целый год нормально сидел в Амстердаме, а тут неожиданно захотел?

– Не разговаривай так с… – только начала Мона, но отец молча прервал ее взмахом руки.

Он выпрямил спину и прочистил горло.

– Послушайте, вы уже год живете здесь одни. Вернее, Мона и раньше жила, она уже взрослая. А вот ты, Алексис, еще несовершеннолетний. Ты должен жить со мной…

– Я ничего тебе не должен после того, что ты сделал.

– Ты ведь понимаешь, что это был несчастный случай. Нельзя же всегда жить прошлым.

– А ты понимаешь, что этого можно было избежать? – Алексис повысил голос, но отец продолжал говорить все так же спокойно.

– Я не заставляю навсегда уезжать из Фризенвейна, просто в Амстердаме смогу дать тебе достойное образование. Я приглядел тут участок для ведения бизнеса. Это мой подарок на твое восемнадцатилетие. К тому моменту, как это место обустроят, ты повзрослеешь и прочувствуешь вкус работы. Тогда и переедешь обратно.

– А ты не слышал, что дарить подарки заранее нельзя?

– Все будет оформлено на тебя в день рождения. Сразу после завтрака, хочешь того или нет, я отвезу тебя туда.

Вены на шее Алексиса вздулись от злости. Он вцепился в край стола, словно собираясь опрокинуть его на отца. Мона поставила разогретую пиццу, салат, молоко и сэндвичи. Отец поблагодарил дочь и положил себе всего понемногу.

– Ешь, почему ты сидишь? – спросил он заботливо.

– Да пошел ты!

Он выскочил из-за стола и, не оглядываясь, убежал. Мужчина так и остался сидеть с поднятой вилкой.

Алексис лежал на кровати в своей комнате, уткнувшись лицом в большую мягкую подушку, и этим напоминал мне диснеевскую принцессу. Я начал разглядывать комнату: разбросанные диски, книги, одежда, рваные плакаты на стенах, куски которых валялись на полу; задернутые шторы и неубранная постель. Комната настоящего меланхолика. Просто в голове не укладывалось: меланхолия и Алексис.

– У тебя такой бардак.

– Ну, спасибо, Капитан Очевидность.

Он отвернулся.

Из-за беспорядка я не мог усидеть на месте: мысли метались, и ни одну из них было не поймать. Моя мама говорила: что у человека в комнате, то у него и на душе. Но это было правдой лишь отчасти. В моей комнате всегда царил порядок, но в душе властвовал хаос.

Я начал раскладывать все по местам. По крайней мере, поднимать вещи с пола. Здесь были и школьные учебники, и диски с «Голодными играми» и «Гарри Поттером». Ничего удивительного для Алексиса, ведь это одни из самых популярных фильмов за всю историю человечества. А вот наличие этого фильма в «скромной» коллекции дисков ввело меня в легкий ступор.

– Тебе нравится «Титаник»?

Я обернулся к парню. Он лежал на кровати и наблюдал за мной, опершись на подушку.

– Нет, сопливая драма. Но мне нравится момент, когда все умирают.

– Зачем же тебе тогда диск?

– Это Моны.

Ну да, конечно. Я не смог сдержать ухмылку и положил диск в стопочку на столе.

– А ты смотрел? – заинтересованно спросил Алексис.

– Нет, не смотрел.

– Хо-хо! Серьезно?

– Отец не разрешал мне смотреть этот фильм.

Я с горечью вспомнил былые дни. Они были серыми и скучными. В сериалах у детей бурная жизнь, но в реальности все подростковое бытие состоит из школы, колледжа, ора родителей из-за неубранной комнаты и проблем с учебой. А, и еще несчастная любовь. Как же я мог забыть о ней?

– Когда по телевизору показывали «Титаник», папа сразу переключал на спортивные телеканалы, а возвращался к фильму ближе к концу, когда все умирали. Помню один случай. Я не смог сдержать слез и спрятался за диваном, чтобы поплакать, папа сидел и равнодушно продолжал смотреть, а потом переключил на политическую передачу.

Короткая исповедь вызвала ощущение опустошенности. Один из черных гробиков моих воспоминаний, которые я так тщательно старался захоронить, вдруг раскрылся. Теперь он растворился, а вместе с ним часть груза, что лежал на сердце.

Взгляд Алексиса стал задумчивым.

– А почему ты прятался за диваном?

– Мне не разрешали плакать. Мама ругала за это постоянно. Я был очень сентиментальным и ранимым ребенком.

– У тебя жуткие родители.

– Знаю. По крайней мере они старались быть такими. – Я продолжил маленькую уборку. – Кстати, а как зовут твоего отца?

– Бертольд…

Мы услышали приближающиеся к комнате шаги. Возле дверей стояла Мона. Волосы уже заплетены в косу, а вместо халата – серое домашнее платье.

– Ты собрался?

– Дверь закрой, – сквозь зубы процедил ее брат.

Мона молча вышла.

Алексис вскочил с кровати и подошел к шкафу. Он стянул с себя футболку и бросил ее в сторону. Я машинально потянулся к его одежде и поднял с пола. От нее веяло теплом, пахло чем-то особенным и необычным – это был запах тела Алексиса. Резкий, но приятный. Он стоял отвернувшись, словно поддразнивал меня, демонстрируя свою оголенную спину и бедра, плотно обтянутые серыми джинсами. Падающий свет очерчивал каждый мускул на его теле. Придавал коже нежно-бежевый оттенок, а волосам – цвет пшеницы.

Я был не в силах отвести восхищенный взгляд от Алексиса. Прошла всего пара секунд, но для меня они, наполненные любованием, растянулись на несколько часов. И я был готов смотреть дальше.

Алексис нашел в шкафчике подходящую кофту. Вид парня в ней заставил что-то внутри меня всколыхнуться. Подобные чувства я испытывал ранее, только когда фантазировал о наших отношениях.

Вещичку эту и кофтой-то назвать сложно: рукава до локтя из сетчатой ткани, как и часть, начинавшаяся чуть ниже сосков. Лишь грудь прикрыта квадратным куском бледно-голубой ткани. Торс фактически оголен.

– Ты пойдешь со мной? – вывел меня из раздумий голос Алексиса.

– Да, конечно.

Мы спустились. Возле ворот уже ждало такси. Алексис пропустил меня в машину первым. Я почувствовал себя девчонкой, каких у него был миллион.

Минут десять машина двигалась по знакомым улицам, проехала мимо моего дома и свернула направо. Дальше я уже не наблюдал за происходящим снаружи. Ранний подъем дал о себе знать – мы сидели и зевали.

Не знаю, сколько прошло времени. Я был на грани сна и уже не мог мыслить ясно.

– Приехали, – выдернул из дремы голос водителя.

Мистер Бертольд протянул ему деньги и попросил подождать. Взмахом руки он повелел сыну выйти.

– Вот и это место. Отличный вид!

Мы вышли. Я еще долго протирал глаза, не веря тому, что видел. Это мой любимый пригорок!

Бертольд не упустил возможность пофантазировать перед сыном, чтобы пробудить в нем интерес:

– Здесь мы построим большую двухэтажную гостиницу для приезжих, установим фонтан, сделаем ресторан…

Я чувствовал себя так, словно меня ограбили. Опять. Приятные воспоминания и эмоции, испытанные тут, медленно покрылись трещинами, готовые разлететься на тысячу осколков. И каждый раз, когда отец Алексиса гордо перечислял, что он собирается здесь построить, эти трещины разрастались все сильнее.

Алексис без капельки заинтересованности слушал Бертольда и смотрел под ноги – даже слегка колыхающаяся на ветру трава была для него занятнее отцовских планов.

– И в итоге… – не мог угомониться мужчина.

– Я все понял! Эх… спасибо тебе за этот чудный подарок, папа! – Явный сарказм.

Отец постарался проигнорировать тон сына:

– Строительство займет полгода, не меньше. Это если говорить о проекте и его частичной реализации, без внутреннего обустройства.

– Зачем ты решил построить эту махину в такой глуши? Сюда не так много гостей приезжает.

– Неправда, сын. Я заранее изучил спрос на номера в местной гостинице и поспрашивал жителей по поводу приезжих и их отношения к новым местам для отдыха. Результат превзошел все ожидания. Плюс я договорился с рекламными компаниями.

Меня поражали настойчивость и предусмотрительность отца Алексиса. О таком папе мечтают все! Не каждый год родитель дарит тебе бизнес, стоимостью превосходящий пожизненную среднестатистическую зарплату в Амстердаме. Мой отец фиг что оставил бы мне в наследство. Да и подарков мне не дарил, как и мама. За эту заботу я и начал уважать мистера Бертольда. Но! Реализовать его планы на моем любимом месте казалось дикостью не только по отношению ко мне, но и к пригорку в первую очередь. Это преступление против природы!

– Ты доволен, сын мой? – радостно спросил мужчина с чувством выполненного долга, а на лице так и читалось: «Какой же я отличный папочка! Теперь он точно станет относиться ко мне хорошо».

– Нормально.

Ответ убил меня второй раз. Такие планы, и всего лишь «нормально»? Да Алексис просто не ценит, что имеет.

«Кто бы говорил».

Выражение уверенности на лице мужчины треснуло, как банка с кипятком. Он поправил воротник и направился к машине договариваться с водителем.

Алексис подошел ко мне и спросил:

– Тебя что-то беспокоит?

– Это место… Я очень люблю его.

– И ты, естественно, не хочешь, чтобы его осквернили? – заинтересованно спросил он.

– Конечно же, не хочу! Только представь: этот пригорок так прекрасен. Идеальное место для того, чтобы остаться наедине с собой. А его хотят испортить, построив большое здание! Зачем?

Я так эмоционально и громко высказал свое мнение, что меня должны были услышать мистер Бертольд с водителем. Алексис даже не дрогнул.

– И как же ты собираешься остановить стройку?

– Я не знаю…

– А я знаю. – Алексис улыбнулся, и в моей душе зародилось сомнение. – Если тебе так сильно хочется спасти пригорок, я могу попросить отца построить здание в другом месте.

– Правда?

– Но! – Ах, вот то, что меня ждало, когда речь шла о чем-то нужном! – Я ничего не делаю просто так.

– И чего же ты хочешь?

Хитрая улыбка на лице Алексиса стала шире. Он показал мне три пальца.

– Три желания. Три действия, и твое любимое местечко спасено.

– А в чем же заключаются эти действия?

– Они довольно легкие, так что ты справишься. Можешь приступить к ним прямо сейчас.

– Но я же не знаю, что делать.

– А у тебя есть выбор? Откажешься – твое местечко погибнет. Согласишься – оно спасено. Ты просто должен сделать для меня три вещи.

Выхода нет. Алексис искусно играл на эмоциях и говорил до ужаса сладким, но в то же время ядовитым голосом. И я поддался его чарам.

– Хорошо, согласен.

11

Мы доехали до центра города.

Долгожданное солнце наконец поднялось над Фризенвейном. Горожане повалили на улицу, чтобы встретить его. Люди в городке отличались от жителей Амстердама: никуда не спешили, постоянно улыбались, ценили каждый прожитый день и всегда были приветливы. Конечно, не без исключений.

Всю дорогу Алексис молчал, даже не смотрел в мою сторону. Он попросил отца высадить его на безлюдной улице, и тот нехотя отпустил сына. Я вышел следом.

Знакомый район. Где-то недалеко находился мой дом. Вдоль улицы расположились небольшие лавки, вроде той, которой владела моя мама: парикмахерская, кофейня, булочная, магазин одежды и сувениров. Последний принадлежал знакомому нашей семьи. Он помогал нам обжиться в городе и всегда был добр. Несмотря на довольно высокие цены, в его магазине толпились покупатели. Их хорошо было видно за большими витринами.

– Сюда.

Мы прошли в узкий переулок. На душе у меня внезапно стало тяжело.

– Что ж, начнем первое задание. – И снова эта соблазняющая улыбка. – В последнее время я не промышляю воровством, как ты заметил. Просить помощи у отца и сестры я не собираюсь. Мне просто неудобно брать деньги у девушки.

– Однако ту женщину ты решился ограбить! – не сдержал я язвительного комментария.

Черт возьми, до сих пор в голове не укладывалось: Алексис и вор, укравший мои деньги, – один и тот же человек! Когда я думал о нем, внутри кипели романтические чувства, но стоило вспомнить о его поступке, из-за которого я оказался одной ногой на том свете, как сразу хотелось возненавидеть его. Странное состояние: привязанность и отторжение одновременно.

– У меня была безвыходная ситуация: понадобились деньги на сигареты. Давай уже перейдем к делу. Ты должен украсть для меня деньги отсюда. – Он пальцем указал на стенку, за которой находился магазинчик моего знакомого.

– Нет, ты серьезно? – Мой голос стал жалким. – Он помогал мне и маме, когда мы…

– Мне все равно, Даан. Если не украдешь, твой пригорок погибнет.

Равнодушие Алексиса будило во мне злость. Какой все-таки подлец! И все же мне казалось, он не так плох. Вернее, я хотел в это верить. Отсутствие нормального воспитания сделало его таким, а смерть матери добавила обиды на весь мир.

У Алексиса очень странный характер. Он менялся на глазах, и только бог знал, что в его голове.

– Хорошо, я сделаю это.

Душу терзала совесть. Я чувствовал себя неблагодарной скотиной. Отплачу за добро злом. Предатель!

– Сколько тебе нужно?

– Все, что в кассе.

– Ты издеваешься?

– Думаю, мне хватит на первое время.

– Но я ведь не знаю пароль от кассы.

– Зато я знаю. Каждый раз, когда владелец открывал ее, я наблюдал.

– То есть ты давно планировал ограбление?

– Да, но это очень рискованно. Такое проделывать мне еще не приходилось.

Он засунул руку в карман и вытащил маленький блокнот. Пролистав несколько страниц, вырвал листок и вручил его мне.

– Хозяин сейчас уйдет на перерыв на десять минут. Это твой шанс.

– Но ведь он закроет магазин, а значит, я останусь внутри.

– Десять минут – не такое большое время, ты все успеешь к открытию.

Мы вышли на улицу и увидели, как пожилая женщина выходит из нужного магазина. Я воспользовался моментом и пробрался внутрь. Теперь пути назад нет.

Мистер Фрейн больше походил на владельца пекарни. Он был крупного телосложения, невысокого роста, с густыми седыми усами и в кепке, прятавшей его белые кудри.

Он снял с себя фартук и вышел через черный ход.

На часах было 11:50. Время пошло.

Я подбежал к кассе. Одной рукой придержал крышку, чтобы она не издала шума при открытии, а другой набрал пароль из четырех цифр. Секунда – и пачки денег у меня перед глазами.

Совесть атаковала с новой силой. Я десятки раз ставил себя на место Фрейна: какой была бы моя реакция на пропажу денег, заработанных кропотливым трудом? Конечно, шок! Тем более денег немало. Рука долго металась из стороны в сторону, от одной пачки денег к другой. В конце концов я нашел золотую середину. Вытащил одну пачку банкнот номиналом десять евро. И Алексису вполне хватит, и мистер Фрейн не претерпит сильного убытка.

12:00.

Хозяин вошел через черный ход. Я уже стоял возле дверей в ожидании, когда он их отомкнет. Потирая пухлый живот, мужчина перевернул табличку «Закрыто» на «Открыто» и подошел к стойке с кассой. Сердце сжалось в тот момент, когда он разблокировал ее и удивленно выпучил глаза. Мистер Фрейн одной рукой шарил в купюрах в поисках недостающей пачки, а другой потирал затылок. Он в недоумении свел брови и скривил губы, наконец-то осознав: деньги пропали. Стыдно было настолько, что казалось, меня облили раскаленной лавой. Я сжал кулак с деньгами в кармане до хруста.

Такова была моя благодарность за доброту. Решено: если я вернусь к жизни, то обязательно верну ему деньги.

Вошла женщина, и я едва успел проскочить в открытую дверь. За углом меня уже ждал Алексис, и мы отошли от магазина как можно дальше, в самое безлюдное место.

– Ну что? – спросил он, протягивая руку.

Я медленно вытащил из кармана мятую пачку денег и еще медленнее протянул ее Алексису. Тот не выдержал и выхватил купюры. Как человек, неоднократно перебиравший деньги, Алексис разложил их в руках, как карты, и начал считать. Спустя какое-то время он, как я и ожидал, удивленно вскинул бровь и ухмыльнулся:

– Не густо.

– Тебе вполне хватит.

– На первое время да. – Он засунул деньги в передний карман джинсов и похлопал по нему. Несколько купюр положил в правый карман. – А ты, как я понял, пожалел старика.

Врать не было смысла, и я промолчал.

– Куда теперь?

– В магазин, конечно же. Ты ведь наверняка проголодался.

– Не верю, что ты волнуешься обо мне.

– Сразу раскусил, ха! Конечно, не волнуюсь. Кто ты такой, чтобы я о тебе волновался? Но я все-таки поделюсь.

Он направил меня в продуктовый супермаркет, что был в квартале от магазина мистера Фрейна.

– Подожди здесь.

Алексис вошел внутрь. Через витрину я заметил, как он ведет разговоры с пышногрудой девушкой за стойкой. Ворот расстегнут, контуры ее грудей отчетливо видны. Она манерно поправляла локоны накрученных обесцвеченных волос и хитро улыбалась. Я знал, что Алексис смотрит на ее бюст. И злился на них обоих. Во мне зарождалось щекотливое чувство ревности.

Как его может привлекать эта искусственная красота? О чем он вообще думает, когда смотрит на нее? Вспоминая школьные годы, я знал примерные ответы на эти вопросы. Это жутко бесило.

Ревность – вообще интересная штука. В моменты ее проявления ты желаешь насильно привязать к себе человека и убить незнакомцев, которые тоже хотят быть с ним. Потому что он должен принадлежать только тебе. Ревность – доказательство истинной любви, безумия и жадности. К ревности больше склонны люди, которые ее ненавидят. А ненавидят потому, что это чувство невыносимо. Оно распирает изнутри.

Алексис вышел из магазина с пакетом. Сквозь белый целлофан я разглядел бутылки. Мы спрятались в темном переулке возле продуктового.

– Ну, и о чем вы там так долго разговаривали? – Мой тон был больше похож на тон жены, обвиняющей мужа в измене.

– Пригласил ее на свидание.

Я выпал в осадок. Ревность окатила меня волной с ног до головы. От мысли, что какая-то кикимора будет с Алексисом, меня душила злость… Нет, не так: с моим Алексисом.

– Чего ты такое лицо сделал?

Алексис достал из пакета бутылку спиртного.

– И что она тебе сказала? – Я едва смог разомкнуть стиснутые до боли зубы.

– Занята в ближайшие недели две. – Алексис произнес это с таким сожалением, словно потерял награбленные деньги.

– Ты ведь ее не знаешь.

– Разве на свидания ходят не для того, чтобы как раз и узнать друг друга поближе?

Боже, как же мне хотелось истерически засмеяться в тот момент. В какого же беспринципного бабника и мразь я втрескался!

Он легко открыл бутылку и принюхался.

– Отлично, она не обманула. – Алексис сделал глоток, после которого тут же отпрянул от бутылки. Лицо порозовело, он сжал губы. – Блин, такое, конечно, залпом не выпьешь.

Алексис заметил мой пристальный взгляд:

– Что такое?

– Зачем ты это пьешь?

Как это, черт подери, банально ни звучит, но алкоголь вредит здоровью. Когда я увидел, как Алексис делает глоток этой смертельной жидкости, по моему телу словно прошел электрический разряд.

– Мне нравится. – Парень ехидно заулыбался, поднес горлышко к губам, но я схватил бутылку и потянул к себе. Жидкость чуть не пролилась.

Алексис бросил на меня шокированный взгляд, но тут же смягчился.

– Что, тоже хочешь, да?

– Не пей. – Мне жутко хотелось вылить содержимое бутылки на асфальт.

– Почему?

– Алкоголь может навредить тебе…

Я услышал довольный смех. Алексис даже зажмурился и закрыл глаза руками.

– Ха-ха-ха! Какой же ты все-таки смешной и глупый, Даан! Ты действительно Капитан Очевидность!

– Это не смешно! Ты убиваешь себя.

Смех стих. Алексис обхватил лоб рукой и искоса посмотрел на меня.

– А может, я хочу себя убить. Медленно. Чтобы не знать, какая секунда станет последней.

– Почему ты так говоришь?

– Потому что жизнь – дерьмо. Ты рождаешься невинным человеком, а потом встречаешь кучу порочных людей и становишься как они, впитывая все похлеще губки. Это ужасное чувство на самом деле – быть частью стада. Но без этого никак.

– Не говори так! В мире есть вещи, ради которых стоит жить.

– И это мне говорит самоубийца! Твои действия противоречат словам. Если все так мило, почему ты решился на то, чтобы самому уйти из жизни?

– Это тебя не касается.

Я почувствовал превосходство над Алексисом и убедил себя в неверности его слов. Отчасти.

Ему это не понравилось. Ухмылка исчезла с его лица. Парень почувствовал себя оскорбленным.

– Отдай бутылку, – велел он мне холодно.

– Нет!

– Ты бесишь меня уже!

– Не отдам, даже если это будет одним из желаний.

– Тогда я пожелаю кое-что другое, раз уж ты так волнуешься обо мне. Сделай глоток, и я сам вылью остатки из бутылки и, собственно, не буду пить.

Сказать, что предложение меня удивило, ничего не сказать. Оно шокировало! Для меня спиртное – субстанция, уничтожающая организм. Вопрос: зачем пить, если знаешь о ее вреде? А вот просто делать нечего! Хочу показаться крутым и набить себе цену! Такие выводы я делал каждый раз, когда видел пьющих в школе. У них был такой важный, гордый вид. Меня всегда тянуло рассмеяться.

– Ладно, один глоток – не смертельно.

– Ты и так мертв, на тебя точно никак не повлияет.

Собрав всю волю в кулак и стараясь не обращать внимания на вкус, я все же сделал быстрый глоток и ощутил горечь. Меня будто ударили по голове. Я зажмурился, чтобы заглушить отвратный вкус, и услышал аплодисменты Алексиса.

– Браво, – провозгласил он, – молодец, Даан. Теперь я исполню обещанное. – Он выхватил бутылку и отбросил ее в сторону. Стекло разлетелось вдребезги, на стене расплылось темное пятно.

Мне стало не по себе. Это первый раз, когда я попробовал подобное. Не думал, что алкоголь произведет на меня такой эффект. Горечь спустилась по горлу и пробудила рвотный рефлекс. Я зажал рот одной рукой, а вторую прижал к животу. Чувствуя, что в любой момент из меня выйдет все съеденное утром, забился в угол подальше от Алексиса, чтобы он не увидел моего позора, в котором сам и был виноват. Зеленая масса, обжигая мое нутро, выплеснулась наружу.

– Держи. – Алексис протянул мне салфетку и бутылку воды. Я тут же вытер рот и залпом выпил половину.

– Не думал, что решишься.

Алексис выглядел виноватым, что было неожиданно. Качался из стороны в сторону, даже старался не смотреть мне в глаза.

– Я просто хотел поскорее выполнить все твои желания.

– Пф-ф-ф-ф, да ладно?

– Что там с последним?

– Оно самое интересное. – Алексис прислонился к стенке рядом со мной.

После всего случившегося я был готов к любому исходу.

– Скажи, Даан, только честно… ты гей?

Нет, все-таки не к любому. Я всегда боялся этого вопроса. Алексис пристально смотрел на меня, невидимыми клещами стараясь вытянуть ответ.

– Я не…

– Заметил, как ты смотрел на меня, когда я переодевался. Отпираться бессмысленно.

Как же мне было стыдно. Меня спалили со всеми потрохами практически с самого начала. От Алексиса ничего не скроешь.

– И что с того? – Я старался сохранить спокойствие, но дергающийся глаз сразу выдавал.

– Давай немного отложим озвучивание третьего желания, окей? Почему ты решил, что ты такой? Тебе захотелось кого-нибудь…

– Я влюбился.

– Что? – Алексис захлопал ресницами, будто не понимал сути этих слов.

– Я… влюбился…

– В кого?

– Я не хочу об этом говорить.

Он усмехнулся:

– Тебе настолько сложно об этом рассказывать?

– Да, сложно! Сложно, потому что этот человек растоптал мои чувства. Посмеялся. Поиздевался. Унизил. Оскорбил. Как тебе еще сказать?! – Мои эмоции лились через край.

Это был долго сдерживаемый крик души, ждавший своей свободы четыре года. Как же давно хотелось его выпустить. В каждое слово я вложил частичку своего израненного сердца. Теперь внутри образовалась новая пустота, в несколько раз шире возникшей после моего признания Диане.

– Прости… – сорвалось с языка Алексиса. Он отвернул голову в сторону.

– Что ты сказал? – Я не мог поверить своим ушам.

– Прости. Прости.

Боже, я сплю? Он правда извинился? Это казалось еще невероятнее из-за искренности его слов – в них была жизнь.

– Ничего, это я вспылил.

Мы сидели молча минут пять. Алексис нервно похлопывал по коленям. Я запрокинул голову кверху и наблюдал за серым небом. Как же мне надоел этот цвет. Напоминал мне о такой же серой жизни, в которую хотелось вернуться. Я вновь окунулся в раздумья о невозможности исполнить эту мечту. Видел Алексиса, чувствовал, мог говорить с ним, но спасти его не представлялось возможным.

– Итак, ты исполнил два с половиной желания.

– Почему с половиной?

– На последний вопрос толком не ответил, половинка остается за тобой. Ты должен исполнить его прежде, чем настанет мой день рождения. Тогда будет поздно.

– А когда он?

– Тринадцатого февраля. А у тебя?

– Тринадцатого января…

Мы переглянулись. При виде моего глуповато-удивленного выражения Алексис засмеялся.

– Значит, ты старше меня всего на месяц?

– Выходит, так.

– Ми-и-и-и-ило!

Тринадцатое февраля. Значит, почти через две недели. Сегодня двадцать девятое января, прошло ровно шесть дней после моей смерти. В день его рождения останется еще девятнадцать до моего исчезновения.

– Эй, Алексис!

Перед нами стоял высокий брюнет. Черты его лица и фигура были мне до боли знакомы: зализанные назад темно-каштановые волосы, высокий лоб, узкие хитрые глаза, улыбка, тянущаяся от уха до уха, и манерная поза. Это был Джесси.

– Чего тебе? – грубо спросил Алексис.

– Бухаешь без меня? – Джесси изобразил обиду и продефилировал к нам, словно модель.

Я с интересом наблюдал за этими двоими. Первое впечатление от их взаимоотношений складывалось не самое радужное.

– Мне сначала показалось, что ты со стенкой говоришь.

– Уж лучше стенка, чем ты.

– В последний год ты сам не свой. Друзьям это не нравится. Я переехал сюда из-за тебя, а ты так ко мне относишься?

Я не чувствовал в голосе Джесси обиды, которая была бы уместна при таких словах. Парень, однако, великолепный актер, любящий играть на публику. Так заигрался, что уже забыл о себе настоящем.

– Можешь валить обратно, я тебя не звал.

– Грубо…

Джесси наклонился и схватил парня за горло. Я видел его белые костяшки и вздувшиеся вены. Алексис не ждал такого. Он в ужасе выпучил глаза и вцепился в его твердые, как дерево, руки. Брыкался, стараясь сбить бывшего друга, но бесполезно. Хватка мертвая.

– Алексис! – вырвалось у меня из груди.

От страха я совсем забыл, что не могу касаться людей, и отчаянно пытался оттолкнуть Джесси. Лицо Алексиса покраснело от прилившей крови. Он прищурился и гневно свел брови. Я не мог смотреть на это. Схватил друга за руку и попытался оттащить в сторону, но хватка Джесси лишь усилилась.

– Пусти… придурок! – хрипло произнес Алексис.

– Я к тебе как лучше, а ты как всегда!

Джесси резко отпустил его. Без сил тот упал на колени и схватился за горло. Сухой кашель перемежался с жадными глотками воздуха. Дрожащими руками я обхватил плечи Алексиса, пока тот, склонив голову, пытался отдышаться.

– Нет, а что? – невинно спросил Джесси, как ни в чем не бывало, и развел руками. – Фильтруй свои слова, и проблем не будет.

Алексис взглянул на него и крикнул:

– Да пошел ты!

Я не успел опомниться, когда Джесси с размаху врезал ногой ему в живот, как по футбольному мячу. Мир перед глазами содрогнулся. Алексис корчился на земле от боли, мучительно стараясь сделать вдох.

– Что ты делаешь?! – Джесси не слышал моего крика.

– В следующий раз огребешь по полной, слабак.

Он последний раз презрительно оглядел бывшего товарища и ушел.

Алексис продолжал мучительно кашлять, вздрагивать от боли в животе и гневно смотреть ему вслед.

– Сволочь!

Произнести это слово стоило ему больших усилий. Он пылал ненавистью, стиснув зубы и царапая пальцами живот.

– Успокойся! – Я попытался посадить Алексиса возле стенки. Он лишь сильнее замычал от боли.

Осознание полной беспомощности накатило тяжелой волной. Мое тело тряслось от страха. Я чувствовал боль, какую испытывал он сейчас, и сам готов был лезть от нее на стенку.

Нужно подождать, пока она утихнет, но мучения Алексиса все продолжались, а мычание становилось громче.

Что если Джесси повредил ему какой-то орган?

– Все хорошо. – Алексис будто прочел мои мысли. – Кажется, боль проходит.

С сердца свалился камень весом миллион килограммов. Постепенно дыхание парня стало ровным. Я больше не слышал болезненных стонов при вдохах. Спустя минуту Алексису удалось сесть и выпрямить спину.

Я был счастлив. Счастлив, что дорогой мне человек жив и невредим. Эмоции было не передать словами, я чувствовал душевное и физическое облегчение.

– Со мной все хорошо. – В голосе слышалась слабость.

Алексис оперся на стену и сделал попытку встать, но она не увенчалась успехом. Я подхватил парня и забросил его руку себе на плечо.

Наши лица оказались близки. Мы встретились взглядами. Голубые глаза Алексиса будто потухли, по ним нельзя было определить, о чем он думал; губы пересохли и потрескались, рот едва приоткрыт; кровь схлынула с лица, его залила бледность, на ее фоне резко выступали скулы; ресницы дрожали от моего дыхания.

Даже сейчас невозможно было отвести от него глаз. Он завораживал меня все сильнее. Мне не совладать с чувствами – нужна воля, а в тот момент она покинула меня. Я обхватил его за бок дрожащей от неуверенности рукой. Левое плечо парня упиралось мне в грудь, голова была повернута в мою сторону.

Я не мог сдержаться. За секунду до того, как наши губы соприкоснулись бы в первом поцелуе, Алексис прошептал:

– Желание номер три: не делай этого.

Я замер. Влечение было невыносимым. Хотелось забыть обо всех условиях. Во мне проснулся эгоизм, и я готовился променять спасение любимого места хотя бы на пару секунд слияния наших губ. Пусть он ничего ко мне не испытывает, пусть я больше не смогу смотреть ему в глаза, пусть он будет считать меня сумасшедшим – в тот миг я хотел этого больше всего на свете. Я в самом деле сошел с ума – снова заболел им.

– Не совершай ошибку.

Слова, похожие на просьбу. В них звучали невинность, беспомощность, настолько не подходящие Алексису.

Он слабо отстранился от моих объятий, и я был тронут его нежеланием. Мне пришлось покориться. Алексис отпрянул и вжался в стену, пытаясь скрыться.

Он уже невзлюбил меня? Презирает? Боится? Что он сейчас думает обо мне?

Я не мог смотреть ему в глаза – взгляд опускался в землю от стыда, терзавшего мои тело и душу. Находиться рядом с Алексисом стало невыносимо. Захотелось убежать, и это желание воплотилось в реальность в следующую же секунду.

Не знаю, каким взглядом меня провожал Алексис. Позже я сильно жалел, что не посмотрел на него тогда.

12

Прошло два мучительно долгих дня, наполненных депрессивными мыслями о том, что все мои попытки вернуться к жизни тщетны.

Я не видел Алексиса. Боялся показаться ему на глаза, поэтому все время проводил дома вместе с Дианой. Она была светлым пятнышком на темном полотне моей жизни (или смерти?). Эта девушка всегда старалась поднять мне настроение, рассказывая милые и интересные истории из своего прошлого. Они были настолько захватывающие! Я даже почувствовал укол зависти.

Меня поражало ее послесмертное жизнелюбие. Я не понимал, как такие выдержка и смелость умещались в этом хрупком тельце. Ее объятия – мощный щит, плащ, под которыми я прятался от жестокого мира. От нее веяло неведомой мне любовью, чем-то средним между материнской и сестринской. Я влюбился в нее как в друга. Влюбился в ее сильную душу, которой мне так не хватало. Я был готов поведать ей все про себя. Жаль, она не могла сделать того же. Порой подолгу смотрела в телефон, а когда я интересовался, мигом его выключала и просила оставить ее.

– Может, тебе все же стоит встретиться с Алексисом? – предложила она, опускаясь рядом на кровать.

Я поджал ноги и спрятал голову под подушкой. Старался погрузиться в сон и скрыться ото всех в забвении. Диана не знала о произошедшем. Я стыдился рассказывать об этом даже ей.

– Мне надо отдохнуть.

– Сегодня уже первое февраля, осталось не так долго до…

– Диана, – я наконец-то повернулся к ней лицом, – почему ты не рассказываешь мне, сколько дней тебе осталось?

– Не хочу. Только не смей ходить на кладбище и узнавать там.

«И как я раньше сам не додумался?»

– Но почему?

– Пообещай, Даан, – ее голос стал тверже, – пообещай, что не посмотришь.

– Хорошо.

Буду верен своим словам, пусть меня и снедало любопытство.

Признаюсь, из-за разлуки с Алексисом эти дни тянулись мучительно медленно. Мне нужно было хотя бы увидеть его. Это стало бы новым зарядом для продолжения жизни. Ее маленьким смыслом. Без этого я изнемогал, как наркоман без дозы. Я закрывал глаза, представлял его образ и засыпал с мыслями о нем. На второй день меня накрыла «ломка»: потребность увидеть его достигла предела.

Ближе к вечеру, когда город стал окрашиваться в розоватые тона, я предупредил Диану и пошел навестить Алексиса. На улице было прохладно. Я быстрым бегом добрался до его дома. Там горел свет, просачивавшийся через закрытые шторы. Но в комнате Алексиса он почему-то был потушен, а окно открыто.

Я едва не постучал в дверь. Только представьте: к вам постучались, вы открываете, а там никого. Ваша реакция? Вот и я решил не делать этого и забраться по сточной трубе, но пожалел об этом: она громко скрипела, и мне пришлось ускориться. Чувствовал себя тем парнем из «Рапунцель», вот только карабкался не по волосам и не к принцессе, а к… принцу. Избалованному, эгоистичному и очень наглому принцу, которого мне нужно было вытащить из башни его самолюбия и грез.

Я добрался до окна и поставил ноги на подоконник, оттолкнулся от трубы и запрыгнул в комнату.

– Ты все-таки пришел, – прошептал Алексис из дальнего угла.

Он сидел на полу возле кровати. Я чувствовал на себе его пристальный взгляд. Свет фонарей с улицы размывал его очертания.

– Ты меня напугал, – только начал я, когда вспомнил о своих приставаниях, – Алексис, прости меня за тот… случай.

– Не стоит, – парень махнул рукой, – я уже привык.

«Привык?»

– Э-э-э-э… – мне стало неловко перед ним. Уж не подумал ли он чего? – Почему ты сидишь в углу? И почему не включишь свет?

Алексис встал прямо передо мной. Он смотрел снизу вверх, приоткрыв губы и намереваясь сказать что-то.

– А тебе не нравится быть наедине с собой?

Невозможно было смотреть ему в глаза. Они были наполнены вызовом, который я не желал принимать.

– Знаешь, Даан, я кое-что давно собирался тебе сказать.

Мое сердце на секунду замерло. Я был заинтригован. Голос, которым он произнес эти слова, манил. Он был как у умелой обольстительницы из борделя.

– Тебе совсем не идет эта прическа.

– Что? – Я обомлел от услышанного, пока Алексис задумчиво разглядывал меня.

– К твоему типу лица не идет, когда челка на лбу, пусть даже зачесанная на сторону, – продолжал он тихо. Его пальцы коснулись моего лица, ладонь приникла к щеке. Я стоял, словно завороженный, и не мог отвести глаз от Алексиса. – Тебе больше пойдет кое-что другое.

Он подошел к столу и взял расческу. Мягкими движениями руки Алексис провел ею по моим волосам, стараясь направить их кверху. Челка исчезла с лица, и я почувствовал облегчение.

– Так ты выглядишь мужественнее.

Я наконец увидел его дружелюбную улыбку. Под ней не скрывалось ничего подозрительного, но все же меня не покидало чувство тревоги.

Алексис не был похож на того, которого я знал. Не было хитрых ноток в его голосе и подозрительности в глазах.

Его движения были вялыми и усталыми.

– Тебе нехорошо? – спросил я, на что он отвел взгляд.

– Все нормально. – И отошел от меня. В этот момент при свете фонарей я разглядел на его предплечье длинные полосы.

– Что это? – я схватил его за руку.

Он пытался вырваться, но слабость не позволила ему вырваться. Я развернул руку венами вверх и обомлел от увиденного.

– Алексис… зачем?

Сердце обливалось кровью. Пять свежих шрамов от ножа. Моя хватка тут же ослабла, и я держал руку так, чтобы не задеть порезы.

– Зачем ты это сделал?!

– А что с того?

– Это… дико.

Алексис вырвался и спрятал шрамы в рукаве. Он отвернулся, не желая говорить со мной и полминуты стоял неподвижно, глядя на кровать.

– Я так борюсь со стрессом, – прошептал он. – Когда выпускаю кровь, мне кажется, что из меня уходит негатив.

– Это не выход. Резать, причинять себе боль – это не тот метод, которым можно заглушить боль в душе. Почему каждый раз, когда плохо, люди делают себе только хуже?

– Сказал самоубийца.

Я помолчал и продолжил:

– Что произошло? Почему ты сделал это?

– Тебе не нужно знать об этом. Пожалуйста, оставь меня в покое.

Он направился к выходу из комнаты.

– Постарайся не шуметь, когда будешь спускаться по водосточной трубе.

Дверь захлопнулась.

И он туда же: как и Диана, не хочет поведать мне свою тайну.

Я сделал то, что хотел – увидел Алексиса. Доза успокоения была получена, но вместе с ней бонусом шли новые волнения.

– Алексис, я должна с тобой поговорить.

Слова, произнесенные Моной, заставили меня застыть и прислушаться к разговору.

– Чего тебе? – В тоне Алексиса явно слышалось недовольство.

Я решил подойти к двери поближе, чтобы не упустить ни единого слова.

– Сядь, пожалуйста.

Шум от двигающихся стульев. Повисла тишина.

– Что это? – вдруг спросила Мона.

– Откуда у тебя? – ответил Алексис не своим голосом.

– Нашла, когда убиралась в твоей комнате.

– Только не говори мне, что ты его прочитала…

Искорки любопытства разожгли пламя, все сильнее охватывавшее мое сознание. Я даже старался реже дышать, чтобы ничего не упустить.

– Еще как, Алексис! И перечитывала не один раз!

– Отдай дневник!

– Алексис, пожалуйста, успокойся!

Со стороны кухни донесся шум потасовки, словно шла ожесточенная борьба за вещицу. Боже, какие тайны там сокрыты, из-за которых Алексис полез в драку с родной сестрой?

– Сядь на место, иначе я позову отца!

Возня на кухне тут же стихла. На смену ей пришла напряженная тишина, от которой сердце колотилось еще сильнее.

– Послушай, Алексис. То, что я прочитала, шокировало меня, – тише обратилась к брату Мона, явно стараясь погасить его гнев. – Я понимаю, тебе, возможно, нелегко, но ведь нельзя быть таким…

– Но я родился таким! Я такой столько, сколько себя помню.

– Наверное, с тобой произошла какая-то ошибка…

– Я не ошибка!

– Это ведь противоречит всем заветам церкви и принципам морали…

– Да плевать я хотел на эти правила! Я не изменюсь. Пусть меня лучше убьют!

– Алексис! – наконец сорвалась Мона, и меня передернуло, ибо голос ее был звонким и твердым. – ты столько лет жил и скрывал от нас это! Ведь ты…

– Гей! Да, я гей. Что с того?! От этого я перестаю быть человеком?! – Голос Алексиса прогрохотал в разы громче. Его можно было услышать даже на улице.

У меня закружилась голова. Услышанное не укладывалось в голове. Меня переполняли радость и растерянность. Стало жарко. Невыносимо жарко. Эмоции такие, будто это я только что сделал каминг-аут перед сестрой и отстаиваю право на существование.

– Но ты ведь встречался исключительно с девушками.

– Я делал это из-за вас, идиоты.

– У меня просто в голове не укладывается. Как можно вообще…

– Ты сама никому никогда не была нужна и осталась в этом городке одна.

– Моя личная жизнь не должна тебя касаться!

– Тогда какого хрена ты лезешь в мою?

– Я бы не лезла, будь ты нормальным.

– А почему ты считаешь, что быть геем – это ненормально? Почему вы думаете, что таких, как я, стоит ненавидеть больше, чем убийц, и чуть ли не сжигать живьем? Ответь!

По моему телу бегали мурашки, оставлявшие после себя холодный пот. Слова Алексиса звучали искренне. В них был крик души, будто птица, томившаяся в клетке, сплетенной из страхов, наконец вырвалась на волю. Вместе с тем мне полегчало: в такого Алексиса, откровенного, открытого и искреннего, невозможно было не влюбиться. Хотя мое сердце принадлежало ему и до этого.

Мона не нашла, что ответить. Я понимал ее рвение защитить религиозные устои, ведь родители с детства наверняка закладывали ей их в голову, и теперь, когда она лицом к лицу столкнулась с «живой проблемой» в виде брата, растерялась и испугалась.

– Боже, – едва слышно произнесла она, – как же отреагирует отец? Конечно, я не расскажу ему, иначе это будет скандал века. Вы и без того почти не общаетесь.

– Я ненавижу его за то, что он сделал. Вернее, за то, чего не сделал.

– Сколько раз повторять: он не виноват.

– Тебе легко говорить, это не твоя мама умерла!

Стоп. Выходит, у Моны и Алексиса общий отец, но разные мамы?

– Прости, – смиренно произнесла девушка.

– Если бы только он успел схватить ее за руку… Если бы только она не поскользнулась и не… упала с обрыва… она была бы жива… – все тише шептал Алексис.

Я чувствовал его душевную боль. Его голос заставлял сердце сжиматься от жалости. В голове всплыло воспоминание: Алексис попросил меня не прыгать с обрыва в качестве доказательства моей смерти.

Теперь я мог понять, что он испытал в тот момент. Перед глазами развернулась картина: мама неловко поскальзывается на мокрой траве, скрывается за краем обрыва и летит в бездну. Я представил на ее месте свою мать. И сильно пожалел об этом. Помолился Богу, чтобы он сохранил жизнь моим близким.

– Нужно уничтожить дневник. Это прошлое, о котором я хочу забыть.

– Завтра же выброшу его.

– Хорошо. Спокойной ночи.

Послышались приближающиеся шаги. Я был в абсолютном замешательстве: теперь уходить поздно. Дверь приоткрылась, и на уставшем лице Алексиса отобразилось удивление.

– Что ты тут делаешь?

– Я, э-э-э…

– Ты все слышал? – с ужасом спросил Алексис и отшатнулся назад. Пусть я не видел, но был уверен, что он побледнел.

Мы не смели сдвинуться с места. Алексис продолжал стоять возле двери, закрыв лицо руками. Меня терзало чувство вины перед ним. Я подслушал разговор, а теперь как идиот стоял и не мог найти оправдания.

– Забудь услышанное, – загробным голосом сказал он.

Когда мне говорят забыть о чем-то, я лишь сильнее запоминаю, поэтому решил ответить Алексису молчанием.

– Знаешь, если честно, я немного обрадовался, когда узнал правду.

Алексис посмотрел на меня как на сумасшедшего, который только что выдал гениальную идею.

– Так ты с рождения чувствовал себя таким?

– Кажется, я просил замять эту тему.

Последовала короткая пауза, после которой парень продолжил:

– Да, но в моей жизни открытые геи не встречались. Хотя… – Алексис сел на кровать и задумчиво скрестил руки. – Был один парень. Он жил в Амстердаме. Мы учились в одной школе.

– Был?

– Да. Недавно мне рассказали, что он покончил с собой.

На мгновение я почти лишился чувств. В глазах потемнело, уши заложило. Связь с реальным миром прервалась. Услышанное казалось невероятным. Мне хотелось переспросить, раскрыть свои карты, но Алексис продолжил:

– Четыре года назад этот парень признался мне в любви и сделал подарок. Я был тронут, но… отнесся к нему плохо.

– Ты поглумился над ним?

Я хотел узнать, как он видел ту ситуацию, что думал в тот момент.

– Да. Меня одолели тщеславие и эгоизм, желание в очередной раз показать свою важность перед другими. Я получил то, чего хотел, но поплатился чувствами другого человека.

– А как его звали?

– Не знаю, я так и не узнал его имени. Каждый раз, когда друзья поднимали эту тему, я старался сменить ее. Мне было очень сложно изображать равнодушие. Возможно, будь на его месте девушка, мне было бы все равно. Но он был первым парнем, который признался мне. Первым и единственным.

Боже, как же мне хотелось заплакать в тот момент. Разрыдаться, как четыре года назад. Меня душила обида за свою смерть. Все мои жалкие надежды оправдались спустя столько лет. Но поздно!

Иногда под давлением окружающих мы совершаем непоправимые ошибки и меняемся ради людей, которым на нас плевать. И даже Алексис стал жертвой слов каких-то недоносков, которым на самом деле был безразличен.

– Как думаешь, из-за чего он это сделал?

– Из-за одиночества, полагаю. Одиночество, недопонимание, учеба, невозможность быть собой. Сейчас именно из-за этого подростки уходят из жизни. Этот парень не выглядел так, как будто ошивался в дурной компании. Говорят, у него не было друзей.

– А если бы у тебя появился второй шанс, то как бы ты отнесся к нему?

– Поблагодарил бы, предложил дружбу, а потом… быть может, мы бы стали больше, чем просто друзьями. Тем более что он не был так уродлив, как все говорили. Обладал специфичной красотой, которая еще не успела распуститься и показать себя миру. Она была зеленым бутоном и ждала своего часа. Каждый человек с рождения красив по-своему, и нельзя говорить: «Он уродливый, некрасивый, не очень». Не бывает некрасивых людей – бывают разные мнения и вкусы. Раз уж на то пошло, лучше быть неприятным внешне, но в душе светлым и искренним, чем красивым, но с гнилым сердцем.

– А к какой группе относишься ты?

Алексис пристально посмотрел на меня и ответил:

– Второй, конечно же.

– Неправда…

– Ты думаешь, если я сейчас говорю красивые вещи, то в душе так же прекрасен? Человек может говорить что угодно, слепить из себя куклу, которую хотят видеть окружающие. Запомни, Даан: я очень плохой человек. И сделал в разы больше зла, чем добра. Тебе лучше не знать, какие гадости я вытворял, иначе ты окончательно разочаруешься в людях.

– Но не бывает плохих людей. Просто есть те, кто добр не со всеми.

– Это зависит от мнения большинства.

– Если ты считаешь себя плохим, это значит, ты понимаешь свои ошибки. Тебя мучает совесть в моменты, когда поступаешь неправильно. Я верю: ты хороший человек!

Алексис улыбнулся, но в этой улыбке не чувствовалось искренности. Она была фальшива, наиграна. Алексис насмехался над моей наивностью.

– Чуть больше года назад я встречался с девушкой. Ее звали Рийзен. Наивная, но очень красивая глупышка. Поначалу я строил из себя заботливого парня, но потом мне стало ее жаль. Она жила во лжи. Я расстался с ней, не думая, что тем самым убью. Она сделала это сама, но подтолкнул ее на это именно я. А знаешь, что самое ужасное? Мне было все равно. Когда знакомые рассказали об этом, ни одна мурашка не пробежала по моему телу, ни один нерв не дрогнул. Я был равнодушен к этому тогда и равнодушен сейчас. Такое ощущение, словно моя душа в толстом коконе, и ни одна игла вины не способна его пронзить.

В голове творился настоящий хаос: принятие нового образа Алексиса и правды о нем. Он фактически убил человека ровно так же, как и я ту девушку. Но наши реакции были абсолютно разными. Я не испытывал к Алексису злости или отвращения из-за этого действительно гнусного поступка. Не ненавидел его за черствость в момент, когда он узнал о смерти девушки, которая просто хотела быть счастливой с ним.

– Теперь ты считаешь меня плохим человеком?

– Нет.

– Но почему?

– Потому что я не понимаю твоего стремления казаться плохим. Ты привел в качестве доказательства случай с Рийзен, но при этом сам осознаешь свою ответственность. Если человек понимает, в чем ему стоит повиниться, его уже нельзя считать плохим.

– Но я же не повинился!

– Повинился, но очень глубоко в душе. Настолько глубоко, что верхняя оболочка твоей души покрылась «коконом». Это произошло из-за твоей замкнутости и страхов. Ты не использовал душу на все сто процентов, и большая ее часть оказалась тебе просто не нужна. Она заморозилась…

– Тебе, наверное, пора идти, уже поздно, – резко сменил тему Алексис и подошел к окну. – Если ты спрыгнешь, то не разобьешься, так?

– Не разобьюсь. – Я немного удивился предложению Алексиса.

– Тогда прыгай. – Он показал пальцем вниз.

Я молча подошел к окну и сел на подоконник, вот-вот собираясь бесшумно спрыгнуть.

– Кстати, а почему ты не интересуешься своим любимым местечком?

Я еле успел затормозить, ибо был уже обеими ногами снаружи. Меня привлек интригующий взгляд Алексиса. Его глаза горели хитрым огнем, руки были манерно скрещены, голова наклонена в сторону.

– Мне было неудобно спрашивать у тебя, – тихо промолвил я.

– Почему? Это твое право, ведь ты выполнил все желания.

– И все же мне пришлось бы вспомнить об этом.

– О чем?

– Блин, Алексис, а то ты не знаешь!

– Ладно-ладно, не кипятись. Я договорился с отцом, и он решил подарить мне что-то другое.

– И что же?

– Пока не знаю.

Сейчас Алексис выглядел расслабленным. Мне не хотелось разрушать этот приятный образ. Желание остаться, продлить момент, когда я мог беспрепятственно любоваться красотой Алексиса, распирало. Но время поджимало. Мы не произносили ни слова. Я, наверное, наскучил ему.

– Слушай, может, останешься?

У меня закружилась голова. Предложение парня звучало заманчиво, я бы даже сказал, немного пошло. Но долго раздумывать не стал:

– С удовольствием, а где я буду спать?

– На полу.

– Как мило с твоей стороны!

13

Когда я проснулся, то не увидел Алексиса на кровати. Она была аккуратно заправлена, а окно раскрыто нараспашку. За ночь комната выхолодилась, одеяло уже не спасало. Я оделся и бесшумно вышел. Где-то внизу работал телевизор, слышались торопливые шаги и голоса:

– Опять опаздываешь!

– Да плевать.

Из кухни показался Алексис с рюкзаком ядерно-зеленого цвета. Такого, что его без труда можно было увидеть за километр.

– Как спалось? – неожиданно воодушевленно спросил он, и от этого приятного, даже немного звонкого голоса на душе у меня потеплело.

– Хорошо, спасибо.

Тут из кухни выглянула изумленная сестра с мокрой тарелкой и полотенцем в руках.

– С кем ты разговариваешь?

– Со стеной.

Я аккуратными шажками поплелся за ним, чтобы ни одна доска на лестнице не скрипнула подо мной. Алексис достал из шкафа черное пальто до колен, которое безумно шло его образу: серый свитшот с широким горлом, обтягивающие темно-серые джинсы с дырками и черно- серые кеды. Опять почти все серое. Да, я обречен по жизни натыкаться на этот цвет!

Алексис пристально посмотрел на меня и открыл дверь. Намек понят – я вышел из дома первым, а следующим – Алексис, провожаемый бесконечными наказами заботливой сестры.

– Ты в школу? – начал я разговор, когда мы оказались за пределами двора.

– Да, в этот гадюшник. Ненавижу его!

– А где твой отец сейчас?

– Не знаю, с утра уехал куда-то.

И тут произошло то, чего мы так стесняемся, когда оно случается, допустим, на уроке в гробовой тишине, – у меня заурчало в животе. Мне вдруг стало так стыдно, что лицо запылало. И этот звук только усилился от ухмылки Алексиса.

Он остановился. Пошарил в рюкзаке и вытащил что-то, завернутое в плотную пищевую бумагу.

– Бутерброд. Он свежий, так что ешь.

– Но ведь…

– Ешь.

– Спасибо.

Признаюсь, я даже не собирался отказываться от такого предложения. Единственное, что меня волновало, так это то, как выглядело поедание бутерброда со стороны, пусть здесь никого и не было. Я представил маленькую бабушку, выходящую из-за угла, а мимо нее пролетает откусанный бутерброд. Была старушка – и нет старушки.

Мы дошли до частной старшей школы «Мишниль». При жизни я всегда старался обходить стороной это заведение. Дело даже не в учениках, которые спокойно курили за углом и торговали наркотиками, а в отталкивающей энергетике самого здания. Оно настолько вобрало дух своих детишек, что учащиеся из других школ и близко не желали к нему подходить.

Сейчас за воротами царил беспредел: двое подростков набросились на третьего и пинали его ногами на земле, пока тот закрывал лицо руками; три девушки стояли в сторонке и курили, пуская дым; где-то у стенки целовалась пара.

Алексис заметил, как сильно изменилось выражение моего лица при виде всего этого. Я стоял, слегка прищурив глаза, нахмурив брови, и даже не заметил, как бешено оскалился.

– Это школа для детишек богачей, которые живут не во Фризенвейне, поэтому здесь все вольны делать, что вздумается.

– А учителя?

– Они даже боятся заходить в класс. Пусть им и платят гораздо больше, чем в других школах, некоторые уходят. Сложно выдержать такое.

– Какое?

– Так, сегодня должно быть кое-что особенное на уроке английского…

Прозвенел звонок. Ни один ученик даже не шелохнулся, не двинулся на занятия. Все продолжали заниматься своими делами. Мы с Алексисом первыми зашли в здание. Девушки заинтересованно оглядывались ему вслед.

В классе все было обустроено так, что первая парта начиналась не от уровня дверей, а с середины помещения, гораздо дальше от учительского стола, чем обычно. На доску, которая занимала полстены, был выведен слайд с текстом с проектора у потолка. Алексис сел за предпоследнюю парту у окна и сразу закинул ноги на стол. Я встал рядом.

В кабинет зашла высокая девушка в черной юбке-карандаше и белой блузке. Волосы собраны сзади в маленький пучок. Она старалась вести себя спокойно, даже когда парни начали свистеть и в голос восхищаться ею. Было видно, что она немного нервничает.

– Здравствуйте, класс!

В ответ посыпались неразборчивые слова, из которых я разобрал только «Доброе утро».

– Вижу, все на месте…

– Мисс Абида, а у вас есть парень? – заигрывая, спросил какой-то ученик. Класс дружно захихикал, пока девушка не ответила:

– Я обязательно отвечу тебе на родительском собрании.

– Какая вы дерзкая, – отозвался Джесси… Стоп, Джесси? Почему я раньше его не заметил? – Мы знаем, вы одиноки.

– Моя личная жизнь вас не касается. Зато меня интересует, выполнили ли вы домашнее задание, – сдержанно продолжала она.

Джесси встал из-за стола. Походкой решительного мужчины он двинулся с тетрадкой в руке к мисс Абиде. Парень небрежно бросил ее на стол. Она проглотила это и как ни в чем не бывало взяла тетрадь.

Мне было искренне жаль эту девушку. Она была красива, скромна и явно умна. И не заслуживала подобной жизни, работы и отношения к себе.

Алексис продолжал сидеть с ногами на парте. По его равнодушному взгляду я понял, что такое происходит не в первый раз.

– У тебя тут сделано не все, – заметила Абида.

– Я единственный в классе, кто вообще что-то делает, – прошептал ей Джесси в самое ухо.

Послышались смешки.

– Да я знаю, что вы все… не учите, – наверное, перед последними словами должно было следовать «идиоты», ибо это определение подходило идеально.

– Какой у вас красивый кулончик… – Джесси протянул руку якобы к украшению, но я увидел, как пальцы цепляются за воротник.

– Что ты делаешь?! – вскрикнула девушка.

Абида вскочила. Пуговицы полетели с блузки в разные стороны, а ворот распахнулся. Девушка постаралась прикрыться, но за ту малую секунду все, даже я, успели разглядеть ее серый, с серебряным отливом бюстгальтер.

Все засмеялись. Так громко, что гогот слышался во дворе и за его пределами. Уверенное выражение на лице Абиды разбилось, как фарфоровая статуэтка о каменный пол – вдребезги.

– Замолчите!

Я мог представить, что она испытывала. Ей пришлось спрятаться за столом, прикрывая руками грудь. Девушки и парни подбегали к ней и делали фото, кто-то снимал видео.

В тот момент я испытал самый сильный приступ ненависти в своей жизни. Злился не столько на этих уродов, сколько на себя и свою слабость. Если бы я мог касаться других, то, не раздумывая, впечатал бы Джесси в стенку.

Алексис продолжал сидеть на своем месте, не проронив ни слова. Джесси вытащил из-под стола Абиду и начал отрывать ее руки от груди. Одобрительная улыбка засветилась на лице Алексиса.

Абида кричала, умоляла их остановиться. Она плакала, пыталась вырваться, а хватка Джесси становилась сильнее.

Неужели никто, кроме этих тварей, не слышит ее? Неужели никто не хочет помочь ей? Или все намеренно не вмешиваются, давая подросткам оторваться по полной, чтобы они от скуки не ушли вместе с деньгами?

– Ну, и как тебе зрелище? – довольно спросил меня Алексис.

– Почему ты не остановишь их?!

– Потому что мне нравится наблюдать за этим.

Что-то в моей душе сломалось. Этим чем-то была надежда на нормального Алексиса. Того, кто не стал бы сидеть сейчас сложа руки. Его ужасный характер сменялся ежеминутно. Двуличность – самое страшное, что может быть в человеке. От такого можно ожидать чего угодно.

– Ты… – Не вспомни я о любви к Алексису, даже к такому гнусному, просто ужасному, высказал бы ему все, что думал.

Но решил приберечь силы для другого. Я подбежал к толпе со смартфонами, на которых уже запечатлелись мучения Абиды. Ее черные волосы распустились, локоны лежали на груди. Один парень схватил ее за волосы, и Абида вскрикнула от боли.

Все стояли, увлеченные зрелищем. Они не видели, что происходило за их спинами. А там был я. Со стулом в руках. Мне уже плевать, что они подумают. Я прошел сквозь одну девушку, чтобы встать поближе к парню, таскавшему Абиду за волосы. Кто-то успел закричать: «Что это?!».

Поздно. Я с размаха ударил стулом обидчика по голове. Он отлетел к доске и упал без сознания. Девушки завизжали, увидев, как по лицу парня побежала кровь. Джесси испугался не меньше и отбежал к окну. Все кинулись врассыпную, пока Абида оправлялась после пережитого. Я стоял возле нее и теперь отчетливо видел заплаканное, перемазанное тушью лицо. Абида решила, что моей следующей жертвой станет она, и поспешила отползти подальше. Я поставил стул на пол и заметил, как на меня смотрит Алексис. В его взгляде читался восторг. Восхищение тем, что я наплевал на правила и показал себя людям. Но это было еще не все. Я взял со стола маркер и подошел к доске.

Все видели, как на ней слово за словом появляется: «Больше никогда не трогайте своих учителей и людей, которые не сделали вам ничего плохого, иначе вас настигнет та же участь, что и его». Стрелкой я указал на парня, лежавшего у доски в крови.

Я слышал за спиной шум и перешептывания. И гордился своим поступком. Намеренно делая громкие шаги, дабы усилить эффект, подошел к окну и выпрыгнул из него. Приземление оказалось таким, словно я просто сделал очередной шаг.

Лишь сейчас в голову пришло осознание произошедшего, но меня не мучило чувство вины ни перед кем. Я не жалел о содеянном. Этот парень заслужил свою участь. Выходит, и Алексис заслуживает того же?..

– Даан!

Я отбежал от школы уже на квартал и наблюдал за тем, как ко мне приближается Алексис.

– Это было что-то! – воскликнул он, расплывшись в улыбке.

– Ты мог сделать это и сам. – Я отвернулся и продолжил путь. Сейчас у меня не было ни малейшего желания общаться с ним.

– Стой-стой! – Алексис загородил мне путь. – Ты произвел такой фурор! После того как ты ушел, все стали извиняться перед Абидой. Кто-то даже на колени перед ней упал.

Я еще никогда не видел Алексиса таким воодушевленным, радостным и эмоциональным.

– Почему ты ей не помог?

– В смысле?

– Ты сидел и наблюдал за тем, как над ней издеваются.

– И что с того? Они все равно не сделали бы с ней ничего плохого, наверное. Зато получилось отличное зрелище!

Меня трясло от злости. Алексис выглядел настоящим негодяем, и этот образ сводил на нет всю мою любовь к нему. Она рассыпалась на тысячи крупинок, стремительно иссякала, как песок сквозь пальцы. Алексис, как человек, умирал у меня на глазах. Место любви заняло закономерное отвращение. Даже смотреть на него стало противно.

– Отойди, – рявкнул я, оттолкнув его.

На мгновение в глазах Алексиса промелькнула обида. Улыбка исчезла с лица. Он снова догнал меня.

– Вау, не думал, что такой неудачник, как ты, способен на дерзость. Мои дружки никогда не сделали бы ей ничего плохого, а вот я – вполне, поэтому и сидел сложа руки. Поверь, если бы начал действовать…

Договорить Алексис не успел. Я врезал ему по лицу. Он не удержался на ногах, упал на землю и схватился за голову. Терпение достигло своего предела, и лишь где-то в уголке сознания тихий голос разума шептал: «Что ты наделал?». Но он был в сотни раз слабее того ощущения свободы и облегчения, которое я испытал при ударе.

– Аха-ха-ха-ха! – безумно смеялся Алексис, увидев на ладони кровь, шедшую из носа. – Вот это да. Неожиданная эволюция в развитии Даана, ха-ха!

Я вытащил из кармана платок и бросил его Алексису.

– Надеюсь, когда ты успокоишься, поймешь свою ошибку и чувство вины вновь настигнет тебя. Сегодня ты доказал, что являешься ужасным человеком. Твой поступок затмил все хорошее, что ты сделал.

Алексис словно не дышал, вслушиваясь в каждое слово. С широко распахнутыми глазами он смотрел на меня, не обращая внимания на кровь, стекающую к губам. Я склонился перед ним, бесчувственно всмотрелся в его глаза, сквозь которые видел отражение все того же восхищения. Но теперь оно смешалось с испугом.

– Ты плохой человек, Алексис. Просто отвратительный.

С этими словами я ушел, оставив его сидеть на земле.

14

Я достал кружку из ветхого шкафчика и заварил себе свежий кофе. Несколько глотков пробудили мой организм, сознание и все то, о чем я так старался забыть.

За два дня после произошедшего я отдалился не только от Алексиса, но и от Дианы. Отчетливо помню вечер, когда вернулся в домик после случая с Абидой. Она встретила меня с широкой улыбкой, а я испортил ей настроение серьезной миной. Диана ходила за мной, старалась выведать хоть что-то о произошедшем, но в ответ получила лишь равнодушную просьбу:

– Выйди. Пожалуйста.

После этого мы не разговаривали даже за едой. Мой организм не требовал пищи – все мое естество было поглощено раздумьями.

Как-то за ужином я разбил тарелку с едой, которую так долго и старательно готовила Диана.

– Ничего, – прошептала девушка и опустилась на колени, чтобы собрать осколки. Волосы скрывали ее лицо, а пальцы аккуратно подхватывали кусочки дешевого фарфора.

Звон разбитой посуды пробудил меня от депрессивного сна. Наконец проснулась и моя совесть. Какой же я идиот, что так пренебрежительно отношусь к ней. Эгоист, подобный Алексису.

Я упал перед ней на колени и взял за руку. Маленькие осколки высыпались из ее ладоней. Она испуганно подняла на меня глаза. В свете камина стали видны подступившие слезы. Мы смотрели друг на друга несколько секунд. Лишь потрескивание дров наполняло эти мгновения звуком. Я обнял Диану так сильно, как только мог. Почувствовал, как к моим глазам тоже подступают слезы. Сердце разрывалось на части. В памяти всплывали осколки воспоминаний, связанные с неприятным прошлым, настоящим и будущим. Меня терзали угрызения совести. Диана дрожала в моих руках и тихо хныкала на плече.

– Прости, что был так груб с тобой, – горько раскаялся я. – Ты единственный человек, с которым мне действительно уютно и приятно находиться рядом. Еще ни с кем я не чувствовал себя таким свободным.

– Я тоже. – Она улыбнулась, и по щеке скатилась слезинка. Я тут же подхватил ее и, сам того не замечая, накрыл ладонью нежную щеку девушки.

– Все хорошо, – сказала она и высвободилась из моих объятий.

Мы приняли невозмутимый вид. По крайней мере постарались, и вместе собрали осколки.

Я воспрял духом, освободившись от негативных эмоций. Решил на время позабыть обо всех проблемах: о том, что предстояло сделать, чтобы вернуться к жизни. Во мне зародилось острое желание посвятить Диане хоть немного времени. Но что же сделать для нее? Как осчастливить?

– Диана, давай сходим куда-нибудь? – Банально, но уже начало.

– Куда? – заинтересованно спросила девушка.

– Какие места тебе нравятся?

– Я бы хотела сходить в одно место…

В какое именно место, я не знал, пока мы не оказались там.

Это была церковь. Просторная, обложенная коричневым кирпичом. Дыхание Дианы участилось, когда она ступила на крыльцо. Она не отводила взгляда от дверей и остановилась, прежде чем схватить ручку. Я понимал ее чувства.

Диана открыла двери. Внутри стояло множество скамеечек. Царила странная атмосфера, в глаза бил сине-желтый свет, исходивший от витражей с библейскими сюжетами.

Диана медленно проходила между скамеек, разглядывая каждый предмет. Она дошла до центра зала и остановилась. Опустилась на колени и склонила голову в молитве.

Я не желал закрывать дверь, настолько боялся скрипом разрушить эту идиллию. Мне никогда не приходилось ходить в церковь. Я верил в Бога, но не настолько, чтобы куда-то ходить и молиться перед иконами. Просто верил в существование высшего разума, который и создал этот мир. Порой я обращался к нему с молитвами, чтобы мое существование закончилось и началась жизнь. Но ничего не происходило. Моя вера растворялась с каждым днем до тех пор, пока я не понял, что сам ничего не делал для осуществления мечты. Бог не может сделать все за нас, но он может нам помочь.

Диана подняла голову и встала с колен. Я подошел к ней.

– Я никогда не верила в Бога. Сейчас же, когда умерла, когда беспомощна, то вспомнила, что есть тот, кто может избавить меня от страданий. Но сама ничего не могу сделать, ибо потеряла веру в жизнь. Однако… – Диана обернулась ко мне, и я увидел ее светлую улыбку. – Есть тот, кто не потерял эту веру и двигается вперед. Все это время лишь ты не давал мне отчаяться.

– Я считал так же, только наоборот. Ты давала мне надежду, вселяла уверенность. Если бы тебя не было, я давно сошел бы с ума от одиночества и пустоты в душе.

Все это время, все эти дни мы дарили друг другу то, чего нам так не хватало. Когда мы обнялись здесь, стоя посреди церкви, я почувствовал между нами связь. И решил, что, если мы сейчас прервем объятья, она разрушится. Но нет, теперь эта связь существовала в наших сердцах.

Мы шли по людной улице. Ничто не могло привлечь нашего внимания, оторвать от раздумий, от недолгого счастья, которое мы разделяли друг с другом.

Мы стали едины. Я не видел преград на пути слияния наших сердец, и даже грозящая вскорости смерть казалась сущим пустяком. Мы забыли о ее существовании, растягивая каждую секунду душевного покоя.

Не было конца у нашей дороги, но не опьяненная мечтами часть меня видела ее – конечную черту. Ничто прекрасное не может длиться вечно. Ловите моменты, они неповторимы. Никогда вновь не испытать те же чувства, когда вам впервые сделали подарок, когда вас впервые обнял человек, от которого так ждали этого. И даже грусть неповторима и потрясающа в каком-то отношении. Когда грустно и депрессия тащит вас в свои чертоги, вы не можете думать о чем-то ином. Но потом перерождаетесь и смотрите на все иначе. Грусть необходима. Боль необходима. Отчаяние необходимо. Безысходность необходима. Только эти испытания помогут вам преобразиться.

Мы дошли до небольшого дома. Возле него столпилось люди, и это насторожило нас.

Из дома вынесли на носилках скорой помощи женщину. Она выглядела измученной, лежала неподвижно. Взгляд ее был прикован к небу, но в нем была пустота.

Диана побледнела. Она приблизилась к карете скорой помощи. К женщине подбежал мужчина.

– Не волнуйся, дорогая, тебя вылечат. – Слова звучали по-разному: уверенно и в то же время жалобно. Он сжимал ее руку, смотрел ей в глаза, слабо улыбаясь. Но женщина даже не повернула головы.

Диана подошла к ней. Ее глаза наполнились любовью. Она улыбалась, но губы дрожали.

– Мама…

Я вздрогнул, не веря своим ушам. Наблюдал, с какой заботой и лаской, нежностью и болью она отчаянно пыталась прикоснуться к застывшему лицу, привлечь к себе внимание. И огонек этой ласки постепенно гас. На смену ему пришло осознание, что все попытки бесполезны. Мама, папа, никто ее не видит.

– Мама… мама… мамочка! – Тонкий голосок срывался.

Я услышал разговоры из толпы: мать Дианы была больна с тех пор, как той не стало. Она потеряла сон, не могла съесть ни крошки от мысли, что ее дочери больше нет. Отец переносил потерю легче – мужчины всегда в самом отдаленном уголке своего сердца отчасти равнодушны, но расплачиваются за это физической чувствительностью. А женщинам куда сложнее. Только представьте, что вас лишили рук и ног – части вашей плоти. Как ощущения? Больно? Но и это чувство не сравнится с чувством потери ребенка. Его ни с чем не сопоставить.

Теперь же мать Дианы пребывала в забытье. Этой женщины уже не было в этом мире, и никто не мог найти ключей от двери в темную обитель ее души. Ей никто не был нужен.

Женщину увезли. Мы с Дианой остались стоять и смотреть вслед отдаляющейся машине. Что теперь ждет ее маму? Психиатрическая больница? Сеансы психотерапии? Куча таблеток? Все бесполезно.

Диана больше не плакала – слез не осталось. Раскрыв припухшие губы, она смотрела на место, где некогда лежала мать. Ее взгляд перешел на дом, ворота, землю, покрытую короткой травой, небо. Она искала успокоения. Нет в мире лекарства от вины – она преследует до конца дней. Уверен, будь такое, оно стало бы хитом продаж.

В голове девушки, вероятно, проскальзывали мысли: «А что, если бы я подумала о маме в момент суицида? А что, если бы я иначе смотрела на мир, открывая его с конца? А что, если бы я была сильнее? А что, если бы…»

– Даан, это все из-за меня?

Я оторопел от неожиданности. Привык к тишине, ее давящей атмосфере, приковавшей меня к тому месту, где сейчас стоял. Я не видел лица Дианы, она стояла впереди. Ей не нужны были снисхождение, жалость, нет. Суровая реальность. Суровые слова. Сказать все так, как есть, без светлых красок. Жестко ткнуть ее лицом в содеянное и его последствия, всего лишь сказав: «Да, ты виновата в этом, Диана!» – и сделать акцент на имени, чтобы пробудить в ней второе «я». И пусть расплачется, пусть будет злиться на себя, пусть. Она переродится. Увидит пределы дозволенного, невидимые ранее. Ведь лучше поздно, чем никогда. Лучше уйти просветленным.

Но я не смог ей этого сказать. Это было выше моих сил. Я не был столь жесток к людям, потому что сам ставил себя на их место и думал: «А как бы я повел себя?» Я испытал бы жалость, потом ненависть, потом снова жалость и снова ненависть! И все по одной причине – неведение, вызванное страхом. Мне не суждено было пройти это испытание. Я слишком труслив.

Диана не дождалась ответа. Она пошла вдоль по улице. Молча, не оглядываясь, не замерев ни на миг. Она стремилась к маме. Сейчас мое присутствие рядом стало лишним.

После смерти мое мировоззрение в корне поменялось. Я увидел жизнь под другим углом. Понял, что мир никогда не будет тебя жалеть, давать второй шанс, делать поблажки. Встретить людей, желающих тебе добра, – огромное везение!

Если бы нам давали вторые шансы, то все на свете были бы счастливы. Но кому-то наверху так неинтересно.

15

На следующий день я узнал, что мои родители уехали из города. Когда пришел к дому, увидел на нем большой замок.

Ни звука. Магазинчик закрыт, цветы сняты с полок. Я больше не чувствовал уюта рядом с домом, зато появилось ощущение одиночества. Мне вновь хотелось заплакать. Я представлял, как мои родители вместе проводят время, живут вдвоем и радуются жизни. А я был лишним. Этот отъезд стал шоком для меня. Я ощущал себя брошенным.

Диана не появлялась целый день, но вернулась на второй. На ней не было лица. Кожа бледная, губы потрескавшиеся, волосы и одежда растрепанные. Точно кубарем катилась с горки. Я так и не дождался от нее ни слова о случившемся.

Алексис… В груди щемило каждый раз, когда я мысленно произносил его имя. Дабы заглушить эту неприятную боль, я вспоминал о его равнодушии к Абиде. Но это не помогало. Наоборот, я изнывал по нему, изнемогал, как по глотку холодной воды в жаркий день. Не мог прожить и часа без него, не страдая. Когда эмоции достигли высшей точки, я решился на то, что обещал себе не делать, – сходить к нему в школу.

Там как раз была перемена, вторая смена. Во дворе не так много людей, если сравнивать с увиденным во время моего первого визита. Наверное, многие ушли после моего поступка. Интересно, тот пацан выжил?

Я стоял возле ворот так, чтобы, на случай, если внутри окажется Алексис, он меня не заметил. Но его нигде не было.

Все лица незнакомы. Я вошел во двор и заглянул за угол. Боже, лучше бы я этого не делал! Знай, что мне придется увидеть, я ни за что туда бы не полез. Не представляю, как можно заниматься этим прямо на улице.

Я решил заглянуть за другой угол школы, но уже не так беспардонно, дабы не повредить свою психику. Я прижался к стенке и прислушался.

– Ну же, Алексис, что ты ломаешься? – доносился оттуда жалобный, манящий женский голос, сразу вызвавший отвращение к ее обладательнице.

Я аккуратно выглянул. Невысокая рыжая девушка с распущенными волосами закуривала сигарету и дымила в сторону Алексиса.

– Блин, вот ты стал скучный в последнее время, – недовольно сказала она и протянула свою сигарету.

Алексис отвел голову. Лишь то, что он смотрел вниз, спасло меня от разоблачения. В его взгляде читалась печаль, парень пребывал в своих раздумьях и даже не обращал внимания на происходящее.

– Что с тобой? – спросила рыжая. – Какая-то мадам украла твое сердечко?

– Нет же, Аня, – слабо улыбнулся Алексис, так и не посмотрев собеседнице в глаза. – Просто я не хочу.

– Почему? Ты уже год ни с кем не встречаешься.

– Потому что я перестал видеть в этом смысл. Надоело встречаться с кем-то просто чтобы убить время.

– Да ладно, не узнаю того Алексиса!

– Какого?

– Ну-у-у… – задумчиво протянула Аня, потирая подбородок свободной рукой. – Смелого, саркастичного…

– Эгоистичного бабника, – продолжил за нее Алексис и усмехнулся.

– Тебе нужно срочно повышать самооценку, друг мой. – Она выбросила окурок и растоптала его на асфальте. – На вписку сходить тебе, что ли?

– Да нет же.

– Уже целый год, как твоя мамаша в гробу лежит, почему ты…

– Не смей. – Алексис изменился в лице так сильно, что Аня дернулась. – Не смей так о ней говорить.

– П-ф-ф-ф! И что с того? Она же мертвая. Чего ей уже, а ты из-за нее…

Алексис схватил бывшую подругу за горло и прижал к стене. Аня отчаянно пыталась оттолкнуть его. Все произошло настолько быстро, что ни я, ни девушка не успели среагировать.

– Пусти, – прохрипела она.

– Тебя не должны касаться мои личные дела. Лучше подумай о себе, о будущем, которого у тебя нет.

– Дебил, я сейчас закричу! Джесси убьет тебя, если узнает…

– Что именно? Что ты получила по заслугам, или то, что мы…

– Сволочь! – сквозь зубы процедила она.

Алексис довольно усмехнулся. Рука разжала шею. Он развернулся, чтобы уйти, когда вдруг его остановила Аня:

– Знаешь, мне кажется… я знаю, почему ты такой.

Алексис застыл на месте. Кровь в моих жилах кипела. Я чувствовал напряжение накаляющейся обстановки не меньше Алексиса, но тот, кажется, наоборот, получал удовольствие.

– Ты голубой? – голос девушки вот-вот перешел бы в смех, но она еще восстанавливала дыхание.

Алексис молчал. Он стоял, обратившись лицом в сторону выхода, и я боролся с любопытством посмотреть, как он выглядел.

– Даже если так, то что с того?

– Ты что, серьезно? А как же все…

– Какие же вы идиоты! – усмехнулся парень и вновь обернулся к растерянной девушке. – Неужели вы не понимаете, что это было для отвлечения внимания? Вы меня как люди не интересуете. Вас только использовать, как вещь, и выбросить. Кто-нибудь да подберет.

– Мразь! – Уверенность в голосе Ани поутихла. – Ты и правда эгоист!

– А вы – хуже. Сама знаешь почему.

С этими словами он направился в сторону двора. Я не знал, куда себя деть. Было уже поздно прятаться, поэтому оставалось лишь сильнее вжаться в стенку.

Алексис дошел до выхода и увидел меня. Мы смотрели друг на друга.

– Ты что тут…

– Джесси! – вдруг закричала на весь двор Аня. – А ты знал, что Алексис на самом деле любит мальчиков?!

Слова эхом прокатились по округе. Голос настолько звонкий, что его нельзя не услышать. Алексис испуганно уставился на бывшую подругу. Она победно улыбалась, и эта довольная улыбка бесила.

– Что? – донесся откуда-то со двора голос Джесси. – Алексис – гей?

– Ва-а-а-ау! – вскрикнул кто-то.

– Я догадывался!

– А почему же он раньше с девушками встречался? Типа скрывал себя?

Вопросы и хихиканья сыпались градом. Внимание окружающих теперь было приковано к Алексису. Они разглядывали его, как диковинку, ничего о нем не зная, но уже вовсю распуская сплетни.

Тело пылало от жара. Казалось, меня варили живьем. Я был уверен, Алексис испытывал то же самое, но во сто крат сильнее. Как бы он ни старался сохранить невозмутимый вид, бегающие, неуверенные глаза выдавали его смятение. Чувство наготы перед окружающими. Страх перед их мнением. Всего за долю секунды пара слов уничтожила образ, который он выстраивал годами.

Мне вспомнился случай четырехлетней давности, и я вновь окунулся в неприятное прошлое. Глубинная часть меня пыталась связать его с действительностью.

Заинтересованные подростки все подходили к Алексису. Они были похожи на охотников, старавшихся загнать жертву в угол. Им это удалось. Они окружили Алексиса со всех сторон. Парень пытался не обращать на это внимание, но все знали – он напуган.

– И давно ты такой? – спросил Джесси.

– Достаточно, чтобы наконец-то в этом признаться, – твердо ответил Алексис.

– Какие мы смелые!

Как же хотелось врезать Джесси по его наглой морде и выбить пару зубов. Он быль столь высокомерен. Еще бы! Рядом с ним находились с десяток его дружков, не считая девушек.

Не успел я оглянуться – напарники Джесси схватили Алексиса, завернули ему руки за спину и наклонили головой вниз. Он гневно испепелял бывшего друга взглядом.

– Встряхни его, – повелел Джесси.

Парень с татуировкой на запястье кивнул головой и невозмутимо ударил Алексиса коленом по животу.

– Алексис! – вскрикнул я на всю округу.

Парень делал короткие вдохи, корчился и дрожал, но гнев не гас в его глазах. Наоборот, разгорался.

– Эй! Невидимый рыцарь, – обратился ко мне Джесси, – ты же весь такой благородный! Спас Абиду, но почему не спасаешь Алексиса?

Вопрос эхом пронесся по всему двору. Наступила короткая пауза, прерывавшаяся лишь смешками подростков.

Я не знал, чем ответить. Внутри образовался барьер, который не давал спасти Алексиса. Перед глазами плыла картина издевательств надо мной четыре года назад. Издевательств, зачинщиком которых был именно он. А теперь пришла расплата.

Что делать?

Меня сковывал страх. Я лицом к лицу столкнулся с тем, о чем так отчаянно старался забыть.

– Похоже, он не хочет тебе помогать. – Джесси с широкой улыбкой ударил Алексиса кулаком по лицу, потом локтем по спине и снова кулаком.

После каждого удара сердце у меня падало и разбивалось вдребезги. Я чувствовал себя как в шипастой клетке. Меня бросали от одной стороны к другой, и после каждого удара на моем теле оставались глубокие раны. Я обливался кровью. Клетка, собранная из страхов, осколков прожитого, внутренней обиды на Алексиса и даже гнева за его издевательства, не давала мне вырваться наружу и помочь ему.

Он не сводил с меня глаз, изучающе разглядывал и хотел уловить ход моих мыслей. Даже когда удары сыпались один за другим, он смотрел только на меня. Я не видел в этом взгляде мольбы о помощи. Только печаль. Куда она направлена? На то, что я не спасал его, или же на нечто иное? Внезапно в его голубых глазах я увидел озарение. Он приоткрыл рот в намерении что-то сказать, ему не дали это сделать.

– Куда ты смотришь?! – Джесси грубо схватил Алексиса за волосы и поднял его голову.

По губам Алексиса сочилась кровь, на щеке растекался синяк, нос покраснел. Он оскалился, когда Джесси сильнее сжал его волосы в кулаке и схватил за горло. Ногти впились в шею парня.

– Ты такой слаба-а-а-ак! Я могу сломать тебе шею, и мне за это ничего не будет. Но для начала я хотел бы тебе кое-что показать…

К нему подошла девушка и вручила рюкзак. Джесси вытащил оттуда то, из-за чего и я, и Алексис оторопели от ужаса.

– Откуда?! – закричал он.

– Добрый человек дал, – дразнил Джесси парня и размахивал перед ним его дневником. – Кое-кто очень хотел твоего позора.

Алексис покраснел не столько от гнева, сколько от обиды. Сестра подставила его. Вместо того чтобы выбросить дневник, она отдала его ненавистникам брата. Алексис опустил голову, осознав свое поражение. Он разочаровался в человеке, которому доверял.

– А теперь давай почитаем, тут столько всего интересного! – Джесси пролистал пару страниц. – Вот мой самый любимый момент: «Я устал притворяться тем, кем не являюсь. Иногда мне хочется признаться в своей ориентации. Но некому. Все окружающие меня люди испытывают отвращение к таким, как я. Но почему? Почему люди считают, что геи – это отвратительные существа? Почему они ненавидят их? Я – гей. Пусть никогда не целовался с парнями, не встречался или еще что-то. Я не встретил человека, которому смог бы открыться, показать себя настоящего».

Двор наполнился пронзительным смехом подростков. Алексис опустил голову насколько возможно. Дружки Джесси отпустили его, и теперь он сидел, сжимая колени, пылая от стыда, скрывая красное лицо руками и проклиная всех гомофобов мира за их ненависть к таким, как он.

Я узнал в нем себя, но не видел, что происходило за плотно сомкнутыми руками. Плакал ли он? Был ли способен на такое?

После увиденного и услышанного я наконец-то вырвался из «клетки»… Но поздно. Алексис уже убит морально. Раздавлен. Уничтожен. Его слова уже ничего не значили. За пару минут он искромсал свое прошлое, настоящее и будущее, просто признавшись всем в том, что он гей.

Он повернул ко мне лицо. Сквозь пальцы пронзил меня пустым и в то же время заинтересованным взглядом. Ему было любопытно, смотрел ли я на него так, как смотрели окружающие. Нет, это было не так! Из меня рвались тысячи слов покаяния перед ним, но все они, как назло, застряли в горле. Я боялся произнести их безразлично, для галочки, а потому молчал, стараясь не смотреть ему в глаза, ибо был уверен, что расплачусь и упаду перед ним на колени.

«Прости меня, Алексис. Пожалуйста, прости…»

– Ты у нас, однако, ранимая душонка! – продолжал насмехаться Джесси. – Ответь, пожалуйста, на один вопрос: а папа знает?

– Ха-ха. – Смешок Алексиса заставил всех замолчать. Он убрал руки от лица и, блестя хитрыми глазами, спросил:

– А твой о тебе?

Джесси пришел в бешенство. Дружки едва удерживали его, когда он набросился на Алексиса с тяжелыми кулаками, как разъяренный хищник на добычу.

К школе подъехала машина. Из нее вышел перепуганный мужчина и прокричал на весь двор:

– Что здесь происходит?! Алексис! – позвал мужчина парня. – Боже, что вы с ним сделали?!

Мистер Бертольд, точно перепуганная птица, увидевшая опасность над своим гнездом, кинулся в нашу сторону. Подростки тут же отступили, как бы говоря: «Мы просто в сторонке стояли!»

Крепкими руками мужчина ощупал вялого сына, обхватил его испачканное кровью лицо и поднял на ноги. Алексис дрожал. Он мог упасть в любой момент и изо всех сил вцепился в кожаную куртку отца. Тяжелый взор мистера Бертольда упал на обидчиков сына.

– Кто это сделал?! – грозно спрашивал он басом, да таким, что все, считая меня, затряслись и попятились назад.

Никто не желал признаваться. Равно как и не нашлось желающих испытать на себе гнев разъяренного отца.

– Алексис, кто тебя избивал?

Парень посмотрел в мою сторону. В мою! Я лишь сильнее почувствовал себя виноватым. Выходит, Алексис действительно стал ненавидеть меня за то, что я не помог ему? Или же он просто повернулся в мою сторону? Как же сложно уловить ход его мыслей.

– Это неважно. Все закончилось. Папа, я хотел сказать тебе кое-что… Я согласен уехать в Амстердам. Здесь мне нечего делать. Пора уже отпустить маму.

– Наконец-то ты образумился! Мы сейчас же едем домой.

Он шутит? Говорит это, обращаясь ко мне, чтобы я… Какой реакции он ждет от меня?

Этими словами он разрушил мою надежду на жизнь, но что хуже – возможность искупить вину перед ним. Он обрек меня на страдания. Я умру без него.

Своим выбором он вовсе не собирался сделать лучше для себя. Он хотел отомстить мне, зная о моих чувствах.

Они направились в сторону ворот. Когда Алексис проходил мимо, с моего языка сорвалось:

– Алексис! Пожалуйста, подожди!

Парень сразу остановился, но не повернулся ко мне лицом.

– П… п… – Всего одно заветное слово не желало дать себе волю. Не желало, ибо я сам не знал, как меня можно простить.

Алексис не дождался признания. Он ушел, послушно следуя за отцом. Не оглядываясь, не произнеся ни слова.

Это то, чего я заслуживал.

16

Если раньше я не показывался Алексису из-за того, что испытывал к нему неприязнь из-за случая с учительницей, то теперь просто сгорал от стыда, как комета в атмосфере.

Бывают такие моменты, которыми хочешь поделиться с другими. Выплеснуть свои эмоции и получить от собеседника хотя бы сочувствие. У меня не было человека, которому я смог бы излить душу. Диана? Я старался не трогать ее. Наши отношения испортились.

А время все текло. Время моего пребывания на Земле. Время, отведенное на исправление ошибки, стоившей жизни. Чем больше дней проходило, тем сильнее я убеждался в недостижимости цели. Алексис стал слишком далеким для меня. Он и раньше был неизведанным, как планета у далекой звезды. Я навоображал всего о нем, даже толком не узнав ближе. В какой-то момент мне захотелось, чтобы Алексис уехал отсюда навсегда и увез мою надежду на спасение, но… я умру от тоски по нему прежде, чем настанет сороковой день.

Однажды Диана пропала. Без следа. Без слов. Без намеков. Забрала телефон, ушла и не вернулась к вечеру. Меня одолевала тревога. Она не просто хотела побыть наедине с собой. Что если ее час настал и она убежала, дабы тихо уйти, как это делают кошки?

Я бросился в город. Всю ночь скитался по улицам в поисках Дианы. Луна едва-едва обрамляла уголки зданий, фонари горели вдоль тротуаров, но сам Фризенвейн был мертв.

Я пробежал мимо своего дома. Ночью он выглядел более зловещим, нежели днем.

Самое вероятное объяснение происходящего – Диана исчезла. Ее сорок дней прошли. Но почему же она не попрощалась со мной? Она не посчитала меня достойным узнать об этом или же просто не хотела устраивать трагедию? Но ведь вся жизнь человека – это трагедия, как ни взгляни. Чтобы стать счастливым, нужно делать то, что приведет к этому счастью. Чтобы стать несчастным, достаточно вообще ничего не делать.

Рассвет приближался. Надежда найти Диану умирала во мне быстрее, чем солнце вставало над городом. Я проходил мимо своей школы. Она еще спала под розоватым небом.

Небо… крыша… Диана!

Я бросился к лестнице на стене здания и начал подниматься наверх. Руки пачкались в ржавчине, скользкие подошвы кед несколько раз подводили. Я забрался на крышу. На краю напротив меня стояла Диана. Она держала в руках телефон и не сводила с него взгляда.

– Когда-то одной девушке понравился парень. Он был красив, симпатичен всем, потому что у него была чистая душа и рядом с ним было легко. Она плакала по ночам, боясь к нему подойти и услышать отказ. Она занималась вокалом, учителя пророчили ей большое будущее, родители поддерживали, но она пропускала мимо ушей их слова. Считала, что они говорят это из жалости. Она зависела от мнения окружающих. Завистниц. Верила их критике. Однажды эта девушка решила дать им отпор, за что ее опозорили перед всем классом, поведав о ее сокровенных секретах. Девушка рассказала обо всем родителям. Они не поверили. С тех пор она была одна, но в ней жила любовь к самому прекрасному человеку. Девушка записала прощальное видео, пошла навстречу судьбе и… услышала отказ. Этот парень был ее последней надеждой на жизнь.

– Нет, Диана, я…

– Мое настоящее имя – Элана. – Она сделала несколько шагов ко мне навстречу. – Я не виню тебя за то, что ты не испытывал ко мне того же, Даан. Ты – не моя «вторая половинка». Им был тот самый парень, приходивший на могилу. Он заметил меня, но мне удалось убежать.

– Почему же? Ведь у тебя был шанс спастись.

– Ценой его жизни? – Диана повысила голос и тут же замолчала.

– Что?

Она отвернулась. Я подошел к ней и развернул к себе лицом. Она плакала. По красным щекам стекали слезы, губы и подбородок дрожали.

– Диана, что случилось? – тихо спросил я, придерживая ее за плечи.

– Прости, Даан, – жалобно обратилась она. – Я… я врала тебе!

Диана разрыдалась сильнее. Она склонила голову и спрятала лицо в ладонях, а ее волосы липли к мокрым щекам.

Во мне разгоралась тревога. Чем дольше тянула Диана, тем жарче она становилась.

– В чем? В чем ты мне наврала? – Я повысил голос.

– Нельзя… – прерывисто произнесла она. – Нельзя спасти «вторую половинку» и воскреснуть за сорок дней.

– Что?.. – Мое сознание рухнуло.

– Для того чтобы воскреснуть, нужно не спасти человека, а… а… убить его! – Она бросилась мне в объятия и громко закричала. Ее дрожь передалась мне, взбудоражила мозг.

Я должен убить Алексиса. Убить, чтобы спастись самому.

К глазам подступили слезы. В горле уже встал ком, лицо искривила гримаса. Я не выдержал. Зарыдал Диане в плечо, крепко обнимая ее за спину. Мы стояли на краю крыши и плакали. Кричали и завывали от досады, от отчаяния, утопившего нас в своих пучинах.

Я обречен на исчезновение. Убийство Алексиса – больше, чем убийство человека. Если я сделаю это, то, воскреснув, вновь покончу с собой, не выдержав угрызений совести.

Слезы отступали. Мы успокоились, чувствуя пустоту. Смотрели друг другу в глаза, ловили каждый момент, прожитый вместе, старались растянуть его до бесконечности, пусть и осознавали – конец близок.

– Мое время пришло, – прошептала Диана.

Я понимающе кивнул в ответ. Вновь безумно захотелось плакать, но она остановила меня:

– Даан, я хочу, чтобы ты был счастлив. Не знаю, какое решение примешь в итоге, но… если вдруг сможешь сделать то, чего не смогла сделать я, знай: всегда поступай так, как считаешь нужным. Ты особенный. Не слушай других. Не поддавайся их мнению. В мире всегда найдутся те, кому ты не понравишься, кто будет завидовать. Лишь после смерти я поняла, насколько была глупа, слушая других, поступая так, как им выгодно.

Она прикусила губу и подняла мокрые глаза к небу.

– Мне стоило бы сказать: «Я всегда буду с тобой».

– Так скажи, пожалуйста.

– Я не хочу врать.

С каждой секундой небо освещалось тысячами светлых лучиков, которые превращали его из темно-синего в розовое. За спиной Дианы показалось солнце. Наши объятия становились крепче. Я наивно надеялся, что тем самым удержу ее, сломаю правила и оставлю с собой.

Но Диана исчезала. Ее образ переливался при свете, как журчащая вода на камнях. С каждой секундой от меня медленно отрывали нечто важное. Адская боль. Я чувствовал ее телом и душой. Из-за нее тряслись руки, кружилась голова. Я никогда не испытывал подобного, и врагу не пожелаю испытать – ужаснее пытки не существует.

Диана отпрянула от меня, нежно погладила по щеке и поднялась на носочки. Наши губы едва соприкоснулись, но она остановилась и медленно опустилась.

– Твое сердце принадлежит другому человеку, но все же сделай правильный выбор и… воскресни за сорок дней.

Она улыбнулась и исчезла у меня на глазах.

Я упал на колени. Потеря близкого человека раздавила меня окончательно. Весь мир, все обстоятельства против меня. Я никому не нужен. Я опять не ценил то, что имел. Опять не сделал ничего из того, что намеревался сделать. Опять совершил роковую ошибку.

Не знаю, сколько просидел там на коленях. Ноги онемели, стали ватными. Я открыл глаза и увидел то, от чего сердце облилось кровью. Белая роза. Она осталась после Дианы. Белый – цвет красоты души, ее чистоты. Такая молодая роза, только-только распустившая белоснежные лепестки. Без колючих шипов, с пышными листьями, со свежими корнями.

Я прижал эту розу к себе и вновь заплакал.

17

Теперь, когда Дианы не стало, я мог пойти к ней на могилу и возложить тот цветок. Последние мысли покинули меня, когда я оказался на месте. Цветок был так прекрасен и свеж. В нем заключалась жизнь Дианы. Так мне казалось. Она никому не навредит, не причинит боль. Обрекать ее на увядание не было сил, и я посадил розу прямо на могиле девушки. Подумывал и о том, чтобы отнести цветок маме Дианы, но та уже покинула город. Ее должны были отправить на лечение. Я надеялся на это.

Вдруг сквозь меня прошел парень вместе со своей матерью. Он был невысок, не сказать, что привлекателен в моем понимании, но от его пронизывающих голубых глаз было сложно оторвать взгляд. Казалось, этот парень может видеть насквозь, но по его лицу, немного неуклюжим движениям и тому, как он переставляет ногу, я мог понять, что незнакомец не уверен в себе и одинок. Это было очевидно для меня, так как я сам был таким.

– Красивое имя – Элана, – говорила его мать. Невысоким ростом и каштановыми волосами сын, похоже, пошел в нее.

– Да, – сдавленно отвечал он.

Женщина осторожно оглянулась на сына, чей взгляд был прикован к все еще свежей могиле Эланы. Она взяла его руку и тихо спросила, кажется, не ожидая ответа:

– Она… была тебе дорога, Уилл?

В ответ сын втянул голову в плечи. Я видел, как сжались его кулаки, а кадык заходил вниз-вверх.

– Наверное, ей было очень плохо, – шептал он. – Если бы я знал, если бы вовремя заметил, может, решился бы сказать ей это.

Не знаю почему, но его ответ поразил меня настолько, что я не устоял на ногах и качнулся в сторону. Уилл винил себя в смерти девушки, с которой никогда не водил дружбу; девушки, которая, возможно, никогда не думала сказать ему даже слово.

Знаете, а ведь он в чем-то прав. Неуверенность и равнодушие убивают не только нас, но и дорогих нам людей. Мы думаем, что никому не нужны, уверяем себя, что наша поддержка ничего не стоит. И даже не догадываемся, что есть люди, чьи жизни зависят от наших улыбок.

Алексис, если верить школьным слухам, должен уехать сегодня.

Это мой шанс.

Я добрался до его дома. Мистер Бертольд поспешно грузил чемоданы в багажник. В дверях дома стояла негодующая сестра. Мимо нее прошел Алексис с сумкой. Он был бледнее обычного, я заметил круги под глазами и непривычную худобу.

– Стой! – Мона схватила его за руку. – Я должна кое-что сказать.

– Мне кажется, ты уже все сказала. – Алексис отмахнулся от нее презрительно, как это делали императоры со своими рабами, которые цеплялись за подол их одеяний.

– Все не так, как ты думаешь!

– Мона, хватит его задерживать, – пригрозил ей Бертольд, и девушка отшатнулась от Алексиса.

Отец бросил на нее тяжелый взгляд. Брат не обратил на это внимания, погрузил вещи в багажник и еще за чем-то вернулся в дом.

Мона сделала несколько быстрых шагов навстречу отцу и заговорила жалобным голосом:

– Папа, зачем ты это делаешь?

– Я поступаю по воле Алексиса, не мешай. – Бертольд закрыл багажник и направился к пассажирской двери. За рулем уже был водитель.

– Ты ведь понимаешь, что обрекаешь его на страдания?

– Какие еще страдания? Мона, – он понизил голос, – как только мы окажемся в Амстердаме, я отведу Алексиса к психологу… Нет, лучше сразу к психиатру, чтобы он вылечил его.

– От чего?

– От гомосексуализма, конечно же!

– Но, папа, это ведь не болезнь. Алексис такой, какой есть.

– Раньше ты считала иначе.

– Я поменяла свое мнение, потому что была слишком жестока к нему, подчиняясь твоей воле. В глубине души я никогда не считала так, как говорила.

– Как думаешь, почему я вытащил дневник из мусорного пакета и отдал его тем слюнтяям?

– Ты хотел, чтобы Алексис опозорился перед всеми и вернулся в Амстердам?

– Верно, но и для того, чтобы он понял ошибочность своих предпочтений.

– Но ведь нельзя любить его меньше из-за того, что он – гей! Он остается твоим сыном и моим братом. Ты просто узнал, что ему нравятся парни. Нельзя из-за этого относиться к человеку иначе.

– Я люблю его, Мона, а потому хочу спасти от этого недуга, пока не поздно. – Мужчина тяжело вздохнул и продолжил шепотом: – Такие люди, доченька, – ошибки. Ошибки природы, ведь это неестественно. Бог создал мужчину и женщину не для того, чтобы те спали с себе подобными, а для того, чтобы сохранять баланс в мире. Представители ЛГБТ этот баланс нарушают, уничтожают закон Божий. Этому миру такое не нужно.

– Откуда тебе знать, что ему нужно? Все мы рождены разными, и ты не имеешь права менять Алексиса по своему усмотрению.

– Имею, ведь я его отец. Такие люди – ошибки, которые необходимо исправлять. И я исправлю Алексиса любой ценой.

Тут хлопнула дверь. Перед Моной и мистером Бертольдом стоял Алексис. Его трясло от услышанной правды. Он покачал головой и с горечью произнес:

– Я не ошибка.

Алексис убежал в сторону выезда из города. Рванул так быстро, что ни Мона, ни отец, ни я не успели среагировать.

– С-стой, Алексис! – Перепуганный Бертольд, заикаясь, неуклюже запрыгнул в машину и долго не мог разобраться с водителем.

От ужаса Мона прикрыла рот рукой. Она попятилась назад на несколько шагов и споткнулась о ступеньки дома. Девушка ударилась затылком и лежала без сознания, пока к ней не подбежал отец. Он облегченно вздохнул, когда нащупал пульс девушки.

Я бросился вслед за Алексисом. Можно было представить, что он испытывал в тот момент: боль от предательства родного человека, обман, безысходность. Я не видел выхода из этой проблемы – Алексис окружен изменниками, готовыми манипулировать им, врать, направлять по ложному пути. На что способен человек после череды несчастных случаев и спектаклей, которые ему навязывала судьба через близких людей?

Ответ на этот вопрос уже был в моей голове. Мозг отключился, и я просто доверился сердцу и душе. Сделал так, как мне и говорила Диана. Они привели меня на кладбище. Сгорбленная человеческая фигура виднелась возле обрыва и смотрела вниз.

Это был Алексис. Я замер. Между нами три-четыре метра.

– Алексис, пожалуйста, не делай этого!

– А что мне тогда делать?

Он повернулся. Его глаза покраснели, веки и губы дрожали. Алексис хмурил брови от злости, но я видел, каких неимоверных усилий это ему стоит.

– В этом мире меня понимал только один человек – мама. А теперь ее нет. Она упала с этого обрыва и разбилась насмерть. Когда ее не стало, умерла и какая-то часть меня.

– Уверен, твоя мама была прекрасным человеком!

– Поэтому я хочу быть с ней.

Он отвернулся и сделал шаг вперед. Я хотел вскрикнуть, но вдруг Алексис отшагнул в сторону и спросил:

– Скажи, Даан, ты не хотел меня спасать, потому что я не помог тогда Абиде или… потому что я издевался над тобой четыре года назад?

На миг у меня перед глазами потемнело. В голове разгорался огромный костер из недоверия и отрицания происходящего.

– Я тебя вспомнил. Когда ты стоял и смотрел на меня, пока надо мной издевались, в твоих глазах промелькнуло что-то знакомое. Мне показалось, я уже видел этот взгляд. Тогда я вспомнил события четырехлетней давности.

– Алексис, я не злюсь на тебя! И сделал это не из-за того, что хотел тебе отомстить! Меня просто… просто… – Я опустил голову, как побитая собака. – Меня просто перемкнуло в тот момент. Я сам вспомнил те издевательства. Во мне проснулся страх, потом растерянность. Я не знал, что делать.

– Я не виню тебя. И заслужил все это. – Алексис отвернулся. – На самом деле я слишком труслив, чтобы спрыгнуть. Поэтому… сбрось меня… пожалуйста.

Где-то глубоко во мне проснулось чувство радости и облегчения, но вместе с тем – сомнения и отвращение к самому себе. В голову лезли мысли: «Вот оно, мое спасение! Один шаг, и я воскресну».

В меня будто вселился сам черт и шептал под ухом: «Сделай это, и твои проблемы решены». Я пришел в ужас от самого себя. От этих манящих мыслей, от своего подсознательного одобрения, от того, что руки и ноги двигались сами собой, чтобы довести меня до Алексиса и сбросить его с обрыва. Мне приходилось бороться с ними. Выбирать между своей жизнью и жизнью любимого человека.

Быть может, люби я Алексиса по-настоящему, мне бы и в голову не пришли такие мысли? Тогда почему же я страдаю? Это совесть? Чувство вины? Что?! Что мне не дает просто подойти и столкнуть с обрыва человека, который на моем месте сделал бы это без колебаний?

Тело не слушалось. Я двинулся вперед. Не мог приказать ему стоять на месте. Не мог сказать что-нибудь, что остановило бы Алексиса. Мной управлял эгоизм, желание поскорее вернуться к жизни.

Я стоял напротив Алексиса. Между нами был всего шаг. Он улыбнулся мне, словно говоря: «Все хорошо».

Я перестал понимать происходящее.

Почему Алексис даже не пытается бороться за свободу «себя настоящего»? Почему так легко расстается с тем, чего никогда не вернет? Почему он не ценит жизнь? Потому что ему все легко доставалось и никогда не приходилось самому добиваться чего-то стоящего? Потому что считал жизнь бесполезной? Или потому что в душе пусто и никто не мог заполнить эту пустоту?

Руки потянулись к Алексису, чтобы низвергнуть его туда, откуда нет пути назад. Это конечная остановка. Кто-то считает смерть прекрасной и слагает о ней поэмы, а кто-то ищет секрет вечной жизни и цепляется за любую возможность туда не попасть.

Алексис закрыл глаза, вдохнул больше воздуха, расправил руки подобно птице перед полетом.

Разум решил все за меня. Сердце предпринимало слабые попытки ему противостоять.

Вдруг мое воображение изобразило радостного Алексиса. Такого, каким мне хотелось его увидеть. Меня наполнило приятное, но одновременно тягостное чувство. Оно было прекрасно, его невозможно с чем-то сравнить, и все мое естество заныло от одной только мысли: «Как я буду жить без Алексиса?»

Я заключил его в крепкие объятья. Почувствовал, как из-за противоречивых чувств меня начинают душить слезы. Парень не двигался, стоя неподвижно и нервно дыша мне в плечо.

– Что ты делаешь?! – закричал он на все кладбище не своим голосом.

Алексис вырывался из моей хватки, пытался оттолкнуть меня и делал выпады в сторону обрыва. Я сжал его так сильно, как только мог, заламывал ему руки, закрывая глаза на то, что он уже кричал от боли.

– Пожалуйста, пусти-и-и-и! – горько умолял он, осыпая мою грудь слабыми ударами.

Я схватил его за запястья и заметил, насколько у него тонкие руки и хрупкие пальцы. Пришлось ослабить хватку. Алексис выбился из сил, едва держась на ногах. Я вновь обнял его, и на этот раз он не сопротивлялся. Меня одолевало желание заплакать, но если бы я сделал это тогда, то уже не смог бы сказать важные слова:

– Я тоже один! У меня тоже был человек, который понимал меня, и я тоже потерял его! Мы оба одиноки, и почему тогда не можем быть вместе, когда все против нас?

Алексис замер. Дыхание его остановилось, тело обмякло. Меня это напугало.

– Алексис?

Я немного отстранился. Он плакал, крепко стиснув зубы и покусывая дрожащие губы. Слезы стекали по румяным щекам, глаза блестели, и их голубой цвет казался таким глубоким и ярким, что еще секунда, и я бы утонул в них.

Алексис дергался, все еще борясь со своими чувствами, пытался молчать, но изредка я слышал короткие отголоски крика, который он сдерживал. В нем происходила борьба между «искусственным» и «настоящим» Алексисом. Я придерживал его за плечи, боясь, что он вот-вот упадет на колени. Я вытер слезы с его щек, и напуганные, невинные глаза уставились на меня.

– Никого не слушай. Всегда найдутся недовольные, но… я буду с тобой. Я все еще люблю тебя.

И вновь принял Алексиса в объятья. Он плакал так громко, что слышно было за пределами кладбища.

Он звал маму. Называл ее всеми ласковыми именами, и этот голос, этот безответный зов вновь заставил меня плакать.

Не знаю, сколько мы так стояли, крепко обнявшись, под открытым небом назло надвигающейся непогоде, сильному ветру и всем, кто отказывался нас принимать.

18

Холодный ливень бил по крыше домика. Он создавал волшебную, дивную музыку. Ветер за окном гнул деревья, заставлял их склониться перед ним и рвал непокорные листья. Странно, непогода не тревожила нас, обходя стороной эту безмятежную обитель, где тишину могли нарушить лишь треск горящих дров, шорох одеяла и стук чашек с горячим чаем о стол.

– Давно ты здесь обитаешь?

Алексис укутался в одеяло, я подал ему кружку, и он благодарно качнул головой.

– Не так уж и давно… Однажды я нашел это место при жизни. Когда умер, вернулся сюда и встретил здесь Диану.

– Ту самую, о которой ты упоминал? – Алексис понизил голос, когда различил тоску в моем голосе.

– Именно. Если бы не она, я бы давно умер второй раз от горя. Эта девушка скрашивала мои серые будни своей улыбкой и добрыми глазами. Я благодарен ей так, как никому в этом мире.

Я сел на кровать рядом с Алексисом. Взгляд его был опущен. Лишь изредка, словно стесняясь, он поднимал глаза на меня. Алексис все еще чувствовал себя не в своей тарелке: тарабанил пальцами по кружке в раздумье, ерзал на месте, переводил якобы заинтересованный взгляд на камин и окно, где уже мало что было видно из-за водной пелены.

– Прошу, чувствуй себя как дома, – попросил его я.

– Дома я как раз чувствую себя неуютно, – лицо Алексиса озарилось милой улыбкой, – а здесь так… хорошо и спокойно, что мне непривычно.

Мы замолчали. Бессмысленно говорить о каких-то жизненных происшествиях. Тогда на кладбище мы выплеснули все свои эмоции, слова, слезы и теперь были опустошены. Наши тела устали и требовали покоя, но нахождение наедине друг с другом будоражило и не давало даже дышать спокойно. Особенно мне. Теперь Алексис знал о моих чувствах. Знал, кто я такой, но его мысли по этому поводу оставались тайной. Да, он принял мои объятья в тот момент и раскрылся, но стой тогда рядом с ним другой человек, не сделал бы он то же самое?

– Который час?

– Уже восемь. – Об этом говорили старые настенные часы. – В это время, ровно месяц и восемнадцать лет назад, родился я. К несчастью, а может быть, и к счастью своих… Стой, так ведь сегодня твой день рождения!

– Да, – сонно произнес Алексис, – я родился в это время ровно восемнадцать лет назад к великому счастью своих родителей.

– Прости, Алексис, я забыл! – Растерянность было не передать словами. Как будто я нагишом стоял перед огромной толпой.

Признаться честно, с десяти лет я не радовался дню рождения. Название этого праздника немного некорректно: день приближения смерти – так будет правильнее. А испытывать радость от того, что тебе на год меньше осталось жить – это странно. Но если размышлять в том же духе, то и все остальные праздники абсурдны. Какой смысл ждать целый год, чтобы сделать подарок, когда его можно вручить в любой другой день? Так будет даже приятнее и неожиданнее! А еще я давно не испытывал новогоднего настроения. Не успел распрощаться с одним новым годом, как уже готовишься к другому. А жизнь летит и летит. Новый год для большинства взрослых – повод лишний раз напиться, а все эти пламенные речи про объединение близких и так далее – бред. Такое чувство, словно люди ждут двенадцать месяцев, чтобы на день объединиться, а в остальное время быть одинокими.

Однако это лишь мои взгляды. Мне все равно, поздравят меня или нет, но другим наверняка важно. Тем более Алексису. Тем более сейчас, когда он скрывался от всех и рядом с ним был лишь я. Возможно, отец с сестрой и поздравили его, но вряд ли он обрадовался.

– Алексис, тебе уже восемнадцать. Это важный возраст – рассвет твоей жизни, и кто знает, когда будет ее закат…

– А-а-а-а, какой ты романтик!

– Я реалист.

– И романтик! Мне не нужны слова типа «Поздравляю с днем рождения!». Они кажутся глупыми и бессмысленными.

– Прости, – виновато произнес я, – мне нечего тебе подарить.

– Мне хватает того, что ты рядом…

– Что?

– Ничего, – тут же пробубнил Алексис. Пусть и сказал он это достаточно уверенно, я расслышал в его голосе нотки растерянности. – Давай уже спать.

Утром Алексис ушел не попрощавшись.

19

Я заметил кое-что необычное в розе Дианы.

Помимо ее неестественной, не присущей другим цветам красоты и благоухания, своей свежестью она заражала и растительность вокруг. Трава в двух метрах от розы, прибитая дождем, покрылась грязью и пятнами и склонилась к земле. Вблизи же она благоухала и тянулась ввысь к цветку, как подсолнух к солнцу. Чудесная картина!

Как же хотелось поделиться ею с кем-нибудь. Это приятно, когда показываешь близкому что-то дорогое сердцу, надеясь, что он разделит твое мнение. В моей жизни это происходило крайне редко, и я ценил и помнил каждый такой момент. Дело не в том, что мои вкусы не совпадали со вкусами родных, а в том, что они были недостаточно близки мне. Маму и папу не особо интересовало, что я читаю, слушаю или смотрю. Такая мелочь – обратить внимание, а сколько радости она приносит человеку. И так хотелось в тот момент показать розу Дианы Алексису!

Теперь я один. Мне не с кем поговорить, а те последние дни существования Дианы были потрачены глупо. Я не ценил каждый прожитый с ней миг и поплатился за это угрызениями совести, сводящими меня с ума каждый час.

А теперь я терял Алексиса. Во всех смыслах.

Мне осталось немного времени. Я уже решил для себя, что не подниму руки на Алексиса. Моя жизнь уже потеряна, так почему он должен терять свою ради меня? Почему он должен искупать мою глупость ценой своей жизни?

Меня волновало, чем он сейчас занимается. Вернулся ли домой к отцу и сестрице, поговорил ли с ними обо всем? «Папа, прости, что я – гей» – идеальное извинение. Порой мне кажется, именно этих слов так ждут родители от своих ЛГБТ-детей. Обвинять гея в том, что он рожден геем, все равно, что обвинять альбиноса в бледности кожи.

С усмешкой я представил себе такую картину: параллельная вселенная, в какой-то семье парень делает каминг-аут перед родителями:

– Папа и папа, я – гетеро.

– И как же тебе не стыдно! Это болезнь, от нее нужно лечить! Что же скажут наши родственники и твои друзья? Мы опозорены!

Смешно и грустно, не правда ли?

Кто имеет право указывать, кому существовать в мире открыто, а кому прятаться от ненавистников? Кто установил эти глупые правила? Все люди равны, вне зависимости от их пола, происхождения, ориентации, цвета кожи и религии, ибо всему придет один конец. Богат ты будешь или беден, гей или гетеро, злодей или альтруист, верующий или атеист. У всех одна судьба – смерть. Она делает нас равными.

В таких раздумьях я дошел до дома Алексиса.

За окнами царила тишина, но звон чашек мгновенно ее растворил. Шоркали чьи-то тапочки о пол, скрипели ножки стула, и кто-то шумно опустился на сиденье.

– Бессмысленно искать его, он не объявится, – грустно говорила Мона. – Мы испугали Алексиса, отец.

Так он еще не вернулся? Где же тогда блудный сын? Я думал, он дома.

Я навострил уши и внимал теперь каждому шороху, вздоху и кашлю мистера Бертольда.

– Я знаю, что был не прав, но и ты меня пойми. Ты бесплодна, внуков от тебя мне не видать, а единственный сын оказался геем.

– То, что он гей, не лишает его права заводить семью и детей.

– Думаешь, он согласится связать себя узами брака с девушкой? Думаешь, девушка будет терпеть его ради ребенка, пока он со своим любимым? Чушь!

– Я имела в виду, если бы он связал себя узами брака с любимым человеком. В конце концов, еще никто не отменял детские дома.

– Как ты представляешь себе воспитание ребенка однополой семьей, да еще и мужчинами? Как два человека одного пола могут усыновлять или удочерять? Просто в голове не укладывается!

– Ну да. Я, конечно, понимаю, что в детских домах еще полно мест для детей-сирот…

– Мона, ребенку нужна мать! Да и вообще… Это будет не наша кровь.

– Суррогатное материнство?

– Довериться какой-то незнакомке?

Последовала пауза. Отец и дочь подняли чашки и сделали по паре глотков.

Я испытывал симпатию к Моне – она говорила о том, о чем другие обычно молчали. Девушка признала свои ошибки и сейчас, даже когда Алексис не видел этого, защищала его и всех представителей ЛГБТ. Она, будучи явной гетеросексуалкой, вступалась за таких, как я. Алексис, как добра и гуманна твоя сестра!

– Как быть дальше? – спросила Мона.

– Ждать. Ждать, пока Алексис созреет для разговора с нами.

– Если ты при встрече будешь относиться к нему как обычно, то большего и не надо.

– Почему это?

– Потому что Алексис поймет, что его ориентация не повлияла на твое отношение к нему… Вернее, ты исправился после его побега и осознал свою ошибку. Он вправе любить того, кого велит ему любить его сердце…

Но Алексис никого не любил. Вообще, как люди узнают о своих предпочтениях? Их гениталии ведут себя естественным образом при виде какого-то человека? А что же чувствует сердце в тот момент? Человек должен влюбляться в другого. Если он действительно полюбил душу, то не будет смотреть на оболочку. Если она его останавливает, эта любовь ненастоящая. Но если так рассуждать, то выпадает такое понятие, как ориентация.

– Мона, я должен с тобой поговорить, – тяжело начал мистер Бертольд. Его голос дрожал, слова произносились через силу.

– Да, отец?

– Мне уже нужно возвращаться обратно на лечение. Врачи названивают чуть ли не каждый час. Я бы решил, что им поскорее хочется перекачать деньги из моих карманов в свои, но дело не в этом. Мое самочувствие действительно ухудшается.

– Почему ты не расскажешь об этом Алексису?

– Тогда мне придется рассказать правду о смерти его матери. Я приехал сюда лишь для того, чтобы забрать его и отписать часть дела ему, оплатить его престижное образование на годы вперед. А потом он сможет унаследовать бизнес.

– Папа, да о чем ты? – Я слышал горечь в голосе Моны. – Зачем ты все так распланировал? Почему не можешь просто рассказать Алексису о проблемах с сердцем, не затрагивая тему мамы?

– Потому что тогда я умру не от порока сердца, а от угрызений совести.

Он помолчал, собираясь с мыслями. Дышал редко, но в полную грудь.

Угнетающая атмосфера в комнате чувствовалась даже сквозь стекло. Я представлял, как они сидят поникшие, опустив голову над столом, не смея даже взглянуть друг другу в глаза. Такое могло длиться долго.

Я уже знал, что мне делать. Как спасти ситуацию, как спасти заботливого отца Алексиса. Добродушного, сильного, понимающего, вникающего… живого, даже когда жизнь идет наперекосяк. Такого, о каком я мечтал. Алексис видит его, но не понимает, а значит, его видение равнозначно слепоте. Он не замечает постоянную вездесущую заботу отца, как будто не осознает, что однажды наступит день, когда сам начнет ее искать. Но будет поздно.

В кухне зазвонил телефон. Недолго прозвучав, он стих, и на смену ему пришел внезапно оживленный голос мистера Бертольда.

– Да-да, алло?

Кто-то резко поднялся из-за стола, следом поднялся второй.

– Что случилось? – спросила Мона.

– А за что? За что? – продолжал беседу мужчина. – Понял, я уже выезжаю. Не навредите ему, я вас умоляю!

От нетерпения я заглянул в окно и увидел, как отец Алексиса небрежно бросает телефон в карман рубашки и, прихватив пиджак, выбегает в коридор.

– Алексис в полиции, – обратился он к Моне. – Полицейский не говорит за что, но его вопрос: «А что вы так удивляетесь?» меня возмутил невообразимо!

Мона замялась и застыла на месте, широко раскрытыми глазами глядя на собирающегося отца. Она знала о проделках Алексиса и утаивала их от папы долгое время.

– Отец, я должна тебе кое-что рассказать…

20

В полицейский участок я зашел последним. Впереди меня, делая один резкий шаг за другим, уверенно шел мистер Бертольд. Он был зол и растерян одновременно. Не знал, как себя вести: отругать сына за содеянные грехи или отнестись с пониманием. Заметными стали морщины на напряженном лбу, брови нахмурены, губы заметно побледнели. Со стороны казалось, что вот-вот он остановится и врежет первому встречному. Но глаза искали решетку, за которой находился сын.

– Папа, пожалуйста, только не кричи на него! Ты сделаешь только хуже! – лепетала ему вдогонку Мона. Бедная девушка в спешке забыла о виде, в котором и показала себя свету: домашние джинсы и растянутая футболка. На голове – метла.

Но отец ее не слушал.

Навстречу им вышел нерасторопный мужчина в форме.

– О, вы пришли. Так быстро…

– Где он? – процедил сквозь зубы мистер Бертольд.

– Идемте за мной. Мы поместили его в конце коридора.

Меня одолевало желание взглянуть Алексису в глаза. Наблюдать за тем, как он будет вести себя за решеткой перед отцом, узнавшим несладкую правду. Она убила в мужчине надежду на единственного достойного наследника. Пусть ворам в бизнесе всегда рады, мистер Бертольд – не из этих людей. В то же время я не желал слышать их разборки – после такого всегда остается неприятный осадок.

Мы дошли до конца недлинного, но хорошо освещенного коридора. На скамейке сидел Алексис. Он сжимал кулаки и кривил губы в негодовании.

Как же он мог попасться в лапы полиции?

– Алексис! – грозно позвал его отец. – Посмотри на меня сейчас же!

– Ну что-о-о? – лениво протянул парень, соизволив лишь поднять голову.

Их взгляды встретились. Пыл мужчины резко спал при виде сына.

– Я же… высылал тебе деньги все это время…

– Мне не нужны твои бумажки!

– Но почему? Почему ты так ко мне относишься? Потому что я не смог спасти твою маму?

Алексис вздрогнул. Он лишь сильнее согнулся над коленями, и теперь мы видели лишь его затылок.

Продолжать разговор было бессмысленно. Для обеих сторон он принес бы только новую порцию боли. Мне стало тоскливо. Я не знал, на чью сторону встать, пусть и понимал: когда-то и Алексис, и Бертольд были на одной волне – волне понимания и любви. Сейчас между краями их одиночества, сомнений и непонимания образовалась пропасть. И даже если отец пытался возвести мост к сыну, тот всегда его разрушал. Алексис отгородился от реальности, казавшейся чужой и опасной. Он жил в своем мирке, как и миллионы других подростков, отвергающих действительность.

Отец с трудом отошел от решетки. Он перевел жалостливый взгляд с сына на полицейского.

– Как вы его поймали?

– Прохожая узнала в его руках свой телефон. Она рассказала, что два месяца назад его украл некто в маске. Этот некто и Алексис – один и тот же человек. Раз так, то сюда можно приплести еще с десяток дел…

– Прошу, не надо.

В ответ полицейский Хагрид, как было написано на его бейдже, поправил фуражку и скрестил руки на подтянутом животе. Полицейские мне представлялись мужчинами не лучших форм, однако этот выглядел атлетом.

– Я вас давно знаю, но, поверьте, даже несмотря на это, вытащить вашего сына сложно. На это потребуется время. Уже очень много потерпевших. Если мы сейчас устроим обыск в вашем доме, точно найдем какие-нибудь улики.

– Сколько вам нужно?

Глаза Хагрида заблестели радостным огоньком. Его хитрый взгляд заскользил по коридору, проверяя, нет ли там любопытных ушей. Напарники стояли где-то в стороне, но не особо вслушивались в разговор. Губы Хагрида растянулись в ехидной улыбке, и взору Бертольду явились белоснежные зубы.

– Знаете, если бы дело было одно или хоть два-три, я смог бы замять все за небольшую плату…

– Но? – насторожился мистер Бертольд.

– Но дел здесь о-о-о-очень много.

– Вы хотите больше?

– Я веду к тому, что даже взятка вам не поможет. Приберегите деньги для судьи, чтобы тот максимально смягчил наказание. Сейчас я отпускаю его под подписку о невыезде. Ничем больше помочь не могу.

Хагрид в знак фальшивой поддержки слегка хлопнул отца Алексиса по плечу и удалился.

Мистер Бертольд так и стоял спиной к решетке, за которой сидел сын. На глазах Моны сверкнули слезы, и в следующий миг одна из них скатилась по ее румяным щекам прямо к приоткрытым губам. Она едва коснулась прутьев решетки и задержала взгляд на брате. Мона хотела, чтобы он повернулся к ним лицом. Хотела увидеть его сейчас. Но Алексис не двигался.

Мистера Бертольда трясло. Я догадывался, что это было: крушение надежд, мечт, осознание правды и беспомощности. Никто не мог разглядеть выход из этого черного тоннеля заблуждений. А он был. Он есть всегда, но порой страхи, гордыня и нетерпимость затуманивают взор человека, и тому выход кажется таким же черным, как и сам тоннель. Сбросьте эту пелену! Не будьте слепы! Ведь даже самое слабое объятье после или во время ссоры способно оживить окаменевшее сердце человека. Одно объятье, одно слово, одно прикосновение, один взгляд способны на многое. Люди зря их не ценят.

Я понял это лишь после смерти. При жизни был слепее крота. А что, если бы в тот момент, когда мама сидела с окровавленными руками и плакала, я вместо своего трусливого побега просто обнял бы ее? Поцеловал в лоб, стер слезы со щек и прижал к груди. Она бы расплакалась сильнее, да, но ей стало бы легче.

Слезы – воды тающих сердечных ледников.

И почему же я молчал в тот момент? Почему не кричал Алексису: «Папа любит тебя, отбрось гордыню!»? Потому что эти слова должны принадлежать не мне, а его отцу. Но тот, похоже, счел их бессмысленными. Решил, что люди больше не ценят этих мелочей. Ценят. Еще как ценят. Особенно когда они одиноки.

Напарник Хагрида открыл камеру. Кессинджер Вуаль – так было написано на бейдже второго полицейского. Это был темноволосый мужчина – это стало единственным, что я в нем отметил. Он задержал взгляд на Алексисе, и тот нехотя вышел. Третьего полицейского звали Байкорт. Его образ растворился в памяти, как только я отвел от него глаза.

Мона под руку увела отца. Тот плелся медленно. Казалось, ноги его вот-вот откажут.

Я догнал Алексиса уже на улице.

– Алексис! Алексис, твоему отцу сейчас плохо! Он скрывает от тебя тот факт, что он при смерти. Он приехал сюда, повременив с лечением, для того, чтобы забрать тебя домой и дать достойную жизнь, пока не поздно. Алексис, пожалуйста, одумайся!

– Он при смерти? – еле слышно произнес он. Я ожидал более бурной реакции. – Откуда ты все это знаешь?

– Я слышал его разговор с Моной. Она тоже очень любит тебя и переживает за ваши отношения с отцом.

– А почему он при смерти? – продолжал парень мрачно.

– Проблемы с сердцем.

На миг лицо Алексиса замерло.

– Идем со мной. Я расскажу тебе кое о чем.

21

Народу на дороге было мало, и все плелись куда-то, из одного магазинчика в другой или просто «плыли» по улице с телефонами в руках, абсолютно не страшась машин. Как люди раньше жили без гаджетов? Иногда я представлял, если бы у всех в наше время забрали технику. Как стали бы мы жить?

Алексис провел меня в переулок. Тот самый, где впервые в жизни он дал мне попробовать спиртное, где Джесси побил его и где я хотел подарить ему поцелуй…

В самом конце слева находилась железная дверь. Алексис открыл ее ключом. Невольно я вспомнил эпизоды из фильмов с такими незамысловатыми, на первый взгляд, местечками. В итоге они оказывались барами, закрытыми кафе, клубами и все в этом духе. Но казалось подозрительным, что дверь была заперта.

Не было никаких песен и голосов, смеха. За дверью оказалась железная, поросшая ржавчиной лестница, окончание ее растворялось во тьме. Алексис закрыл створку сразу, как только мы зашли. Каждый шаг отдавался эхом от голых кирпичных стен. Лестница была крутой – упасть с нее легко, за перила браться противно – их не вытирали лет эдак пять, не меньше. Внизу, где холод пробирал до дрожи, ждала еще одна дверь. На этот раз деревянная, без ручки. Алексис толкнул ее, и та с гро-о-о-омким протя-я-я-яжным устраша-а-а-ающим скри-и-и-ипом отошла в сторону.

Заброшенная комната. Просторная, почти пустая, с парой больших стареньких диванчиков. Из-под дырявых занавесок, намертво прибитых к стенам, выглядывали непристойные фразы и «шедевры» искусства того же характера. А на полу – паркет из прошлого века: потемневший от грязи и съеденный плесенью.

– Ну вот мы и пришли! – радостно объявил Алексис, будто представлял мне роскошные хоромы. – Располагайся.

Я упал на диван и с удовольствием растянулся на нем. Мышцы расслабились, тело пробирала приятная дрожь. И все же… меня волновало спокойствие Алексиса. Он как ни в чем не бывало уселся на диванчик напротив, откинул голову на спинку и прикрыл глаза. Однако кое-что мне оставалось непонятным.

– Почему ты не вернулся к отцу? Я думал, сразу побежишь к нему и…

– И что? – Язвительный ответ и колкий взгляд в мою сторону. – Брошусь перед ним на колени? Как у бога, начну вымаливать прощение? Может, мне еще разрыдаться или хотя бы выдавить из себя пару скупых слезинок?

– Но он ведь болен. – В свои слова я пытался вложить как можно больше чувств. Хотел, чтобы они звучали четко, могли добраться до Алексиса. Но он был словно глухая стена!

– И что? Ему абсолютно ничегошеньки не мешает собрать манатки и уехать.

Я не выдержал дерзости Алексиса. Это верх бесчувственности. Неужели даже самый дальний уголок его души не всколыхнулся, когда он услышал о болезни отца? Я просто не понимал, как можно быть таким безучастным, как можно настолько отказаться от чувств, влюбиться лишь в себя и позабыть о близких, когда они нуждаются в твоей помощи.

– Он ведь столько сделал ради тебя! Он ведь твой отец, родная кровь!

– А вот тут я бы поспорил…

После этих слов я ждал очередную довольную улыбку или ухмылку. Но нет. Алексис был серьезен. Неожиданно для меня он нахмурился, слегка приоткрыл рот в явном намерении о чем-то рассказать, но почти сразу сомкнул губы. Похоже, сомнения все еще не отпускали его.

– Он мне не родной отец.

Нет, не может этого быть. Внешне они так похожи! Похожи, но абсолютно разные одновременно. Я с самого начала, как только увидел их вместе, почувствовал какую- то пропасть между ними. Дело было не в проблемах, иных интересах и вкусах, нет… Тогда я не мог объяснить испытываемых мной чувств, не мог даже мысленно озвучить их: слова разбегались, как напуганные крысы. Сейчас мои опасения оправдались.

– Моя мама была простой девушкой, родилась в обычной семье, – продолжил Алексис мрачно, но сам он будто ожил, вспоминая свою мать. – С деньгами были большие проблемы. Она подрабатывала редактором в местной газете. После смерти бабушки маленький домик перешел к ней, и она его продала, выкупила контору, в которой работала, ибо та находилась на грани разорения. Мама целыми днями только и занималась поднятием бизнеса, и спустя год о газете заговорили. Она набирала обороты, вложения окупались, мама узнавала все новых и новых людей.

Однажды контору сожгли. Жизнь мамы вновь началась с чистого листа. И тут она познакомилась с одним человеком. Криминальный авторитет, вор и убийца. Но… все сложилось так, что мама и он полюбили друг друга. И родился я. Отец не хотел, чтобы сын узнал о его занятиях. Я никогда не видел его вживую. Мама рассказывала, что папа занимается благотворительностью, работает на совесть и из-за постоянного загруза не может приехать. Первые шесть лет моей жизни ей удавалось все хранить в тайне, а потом… его убили в перестрелке. Тогда в слезах мама рассказала мне правду. В тот день умерла часть меня… даже не так: она почернела, прогнила насквозь и въелась в душу так, что ее не отлепить, не оторвать, не вырезать!

Отец оставил нам письмо, в котором признался, что именно он поджег мамину контору, так как накануне должна была выйти разоблачительная статья о нем. Мама плакала днями и ночами. Но тут на пороге нашего дома появился странный худощавый человек в черном и оставил нам сумку. Там были деньги. Много денег. И записка: «Это на возрождение бизнеса. Прости». Мама сделала все именно так. И вновь подъем – у нее, а у меня – престижная школа. Я наконец ни в чем не нуждался.

А потом появился он, мой нынешний «отец». Помню, как он заигрывал с мамой, подошел с бокалом шампанского на каком-то мероприятии. Тогда он показался мне отвратительным. После этого он начал приходить к нам домой, и уже вскоре мама вышла за него замуж. Я был вне себя от ужаса, злости и обиды. Какой-то мужчина будет вершить мою судьбу! Пусть он был обеспечен, но именно таких людей стоит бояться.

Мама погибла у него на глазах, хотя ее можно было спасти. И вся эта забота – полнейшая ложь. Я не верю ему! Он просто хочет опровергнуть череду слухов, что бросил сына, вот и все. Так что меня ни капельки не волнуют его проблемы.

Все гораздо хуже, чем я предполагал. Алексис – сын криминального авторитета. Саркастическая часть меня подумала: ясно, в кого он пошел.

Теперь я отчасти мог понять чувства Алексиса и причины его неприязни к отцу.

– Но ты не видел его тогда, за решеткой. Не видел выражения его лица. Если бы он хотел просто отмазаться от грязных слухов, то сделал бы это хладнокровно, не задумываясь о твоих чувствах, не затрагивая свои.

Алексис внимал каждому моему слову. Это удивило меня и прибавило уверенности. Я сел рядом с ним и начал говорить решительнее. Он не сводил с меня глаз. Было страшно потерять верную мысль, ибо, когда Алексис смотрел мне в глаза, я забывал обо всем на свете.

Бледная кожа, ярко-голубые глаза, губы цвета молодой гвоздики, пшеничные волосы, темные брови и круги под глазами – какое прелестное сочетание! Алексис был красив, словно сам Бог лепил его лицо и тело, вкладывая в свое творение сил больше, чем в остальных. Но это было не совсем так, ведь, даровав Алексису редкую внешнюю красоту, о которой мечтают многие, он забрал у него часть красоты внутренней. А есть те, кто симпатичен далеко не каждому, но за этой неприглядной оболочкой скрывается необъятный и прекрасный внутренний мир.

Ну вот, я все же стал жертвой его чар.

– Отец пытается остаться с тобой. Будь у него личная цель, стал бы он подвергать себя опасности? Давно вернулся бы в Амстердам и рассказал всем, какой ты плохой сын. Но он не делает этого. Раскрой глаза, Алексис: папа любит тебя как родного! Ты должен ему помочь хотя бы из чисто человеческих побуждений.

– Ты такой моралфаг, Даан, – устало ответил Алексис. Он закатил глаза, закрыл лицо руками, будто мои слова были полнейшим бредом. Как же с ним сложно! – Если он не дурак, то вернется в Амстердам как можно скорее. Меня он все равно не найдет, нет смысла зря терять время.

– Ты невыносимый эгоист!

– Только сейчас это заметил?

– Мне казалось, ты изменился после издевательств в школе. – Я вскочил с места, теперь смотря на Алексиса сверху вниз.

Сделал несколько демонстративных громких вдохов, дабы показать Алексису, как бурлят во мне чувства. Но, кажется, он и без этого все понимал. Парень становился невыносимым, мне было сложно даже разговаривать с ним.

Я не знал путей отступления ровно так же, как и наступления, чувствуя дискомфорт рядом с этим человеком.

Наши интересы не сходились ни в чем. Мировоззрения были абсолютно диаметральны. Мы – противоположности. Я и раньше осознавал это, особенно после его реакции на случай с учительницей. Но сейчас, когда столкнулся с откровенным эгоизмом Алексиса… Мне стало плохо. Ужасно обидно. Я разочаровался. Мои надежды были уничтожены. Еще хуже становилось при мысли: «Так за что же я люблю его? За что?».

– И что же ты собираешься делать? – наконец спросил я.

– Ждать, пока он уедет.

Быть рядом с Алексисом сейчас бессмысленно. Я ушел сразу же после его холодного ответа.

На улице я пришел в себя. Свежий воздух остудил мой пыл, и в голову начали приходить здравые мысли. Одна из них выделялась особенно четко, она так и просила своего воплощения в жизнь.

Я вернулся в домик. Нашел бумажку, ручку и принялся писать. Рука дрожала. Я все еще сомневался, стоит ли мне делать это, но иного пути не было. Этот поступок решит все.

22

Утро. Не сказать, что холодное, ведь я не особо обращал внимание на температуру. На мне были обычные джинсы, кеды и толстовка, в то время как все горожане расхаживали в куртках, пряча румяные щеки и носы в шарфах и воротниках.

Рука сжимала листок бумаги. Так сильно, что тот хрустел.

Я подошел к дому Алексиса. Шаг, два, три. Почему я считаю их? Почему дрожу, не от холода ли? Нет, тело покрылось мурашками и дрожало от страха. Страха неизвестности. Что если все пойдет не так?

Входная дверь в доме Алексиса открывается. На пороге стоит мистер Бертольд в модном дорогом пальто, черных брюках и кожаных лакированных ботинках.

Я стою за забором. Сейчас или никогда!

Я опускаю листочек в почтовый ящик и как можно громче стучу по нему. Мужчина мгновенно оборачивается, второпях спускается по ступенькам. Теперь он стоит рядом со мной и оглядывается по сторонам.

Небо заполонили тяжелые черные тучи. Они не предвещали непогоды, но все равно не желали уступать место солнцу. Из-за них город погрузился в сумрак, все казалось таким серым… Черт, опять серый!

Светлые волосы мистера Бертольда уже не были такими яркими и привлекательными. Лицо выдавало усталость – он наверняка не спал всю ночь в поисках сына. Морщины на веках, полузакрытые глаза и омертвевшие губы, давно не окрашивавшиеся улыбкой, – яркое тому доказательство.

Он достал листочек из ящика. Сердце колотилось все быстрее и быстрее, пока оживший взгляд мужчины бегал по строкам на бумаге. Бертольд бросился в дом.

У меня получилось. Не было времени даже понаблюдать за ним дальше – нужно мчаться как можно быстрее к цели. К месту встречи, где наконец-то все закончится.

Я добежал до переулка и попытался открыть дверь. Заперта.

– Алексис, открой срочно! – начал тарабанить по двери. Грохот отражался от грязных стен. Главное, чтобы шум не привлек внимание окружающих. Алексис не отвечал. – Ты тут?

Я уже слышал шум приближающегося авто, скорее всего, мистера Бертольда. Выбежал на улицу и увидел, как в квартале в ожидании зеленого светофора стояла знакомая машина.

Где же Алексис?

Оглядевшись по сторонам, я был готов рвать волосы на голове. От переизбытка эмоций, ощущения краха ожиданий мне хотелось разбить стену кулаком. Вернее, кулак об нее.

Ну как же так?! В моем представлении они должны были встретиться, взглянуть друг другу в глаза и расплакаться, а потом пойти домой, попить чайку и поговорить по душам. Лишь сейчас сквозь черные очки реальности я разглядел глупость и нереальность своих ожиданий.

– Даан, что ты тут делаешь?

Я моментально обернулся. Передо мной стоял Алексис в наушниках. Один из них он нехотя вынул, чтобы услышать мой ответ, – высшая степень уважения!

– Алексис, я хотел, чтобы вы с отцом…

Слова приглушил протяжный визг колес. Удар. Женские крики. Я боялся обернуться – тело окоченело. Окружающие звуки пропали, уши заложило.

Алексис смотрел куда-то вдаль, позади меня, приоткрыв рот и широко раскрыв глаза. Из его рук выпал телефон, но он словно не заметил этого, даже когда тот со звоном разбился об асфальт. Тело его тряслось, плечи вздрагивали при каждом болезненном вздохе.

Все звуки исчезли. Мой разум темнел при малейшей мысли о том, что произошло у меня за спиной. Все происходило как в замедленной съемке. Мир перед глазами потерял краски, поблек. Но из этого состояния меня вытянул дикий, горестный крик:

– Папа!

23

Вечная кладбищенская слякоть расступилась вокруг моих стоп. Подошва, вся обувь заляпана ею. Я чувствовал влагу внутри ботинок – ужасное, просто омерзительное ощущение. Под кофту пробрался ветер. Его холодные руки ласкали мое тело: тут же появились болезненные мурашки. Боль от них помогла мне прийти в себя после забытья вчерашнего дня.

Люди вокруг плакали. Наверное. Где-то были слышны всхлипывания, кто-то просто прикрыл лицо руками. Кто-то, не размыкая губ, смотрел под ноги пустым взглядом, сжимал кулаки. Почти никого из присутствующих я не знал, но отметил, что полицейских Хагрида и Байкорта нигде нет. Зато заметил Кессинджера. Он не проронил ни слова. Стоял, уставившись в землю, но иногда оглядывался в поисках кого-то.

Одна девушка рыдала без умолку. Ее трясло. В глазах читалось понимание, что ничего уже не будет как прежде. Она кричала, сжимала кулаки. Кожаные перчатки натягивались на костяшках, слезы текли бесконечным ручьем, лицо багровело все сильнее. Это была Мона.

Когда рядом кто-то искренне рыдает, тоже хочется заплакать. Особенно на похоронах. Особенно родного человека. И ты испытываешь облегчение при понимании, что всех ждет та же участь. Это единственное, что произойдет с каждым, каким бы ты ни был: богатым или бедным, геем или гетеро, черным или белым, атеистом или верующим, инвалидом или здоровым человеком. Все мы умрем, и неважно, как и когда. Это стало ясно как никогда прежде.

Я опустился на колени перед могильной плитой. И в ужасе осознал, что под моими ногами находилось мертвое, холодное, бледное, уже начавшее разлагаться тело.

Самая ужасная вещь – недосказанность. Когда самое важное замалчивают. Однако когда хочешь, но так и не успеваешь рассказать, это еще хуже. Быть может, твои слова могли бы изменить мировоззрение и жизни людей, что будут окружать тебя в момент смерти.

Но ему некому было о чем-то рассказать в тот момент. Он даже не успел ничего сделать. Никто не видел выражения его лица. Интересно, о чем он успел подумать? О чем думает человек в те секунды, когда умирает? Жалеет о несовершенном, недосказанном, об упущениях? Именно поэтому смерть во сне считается лучшей: не успеваешь о чем-то пожалеть.

Некто сзади прошептал:

– А где Алексис?

Кессинджер вновь оглянулся по сторонам. Его глаза виднелись из-под черной шляпы.

Я ответил, хотя никто меня не слышал. Ответил сам себе, ибо меня этот вопрос интересовал не меньше:

– Когда узнал причину смерти – сердечный приступ, – убежал неизвестно куда, словно хотел скрыться от реальности. Наивность и в то же время… безысходность овладели им.

Алексис не появлялся весь день. Мона просила не устраивать его поиски, приняв правильное решение оставить его в покое на некоторое время.

Быть может, сын считал, что прийти на кладбище к отцу – значит, смириться с его смертью. Но именно так он смог бы начать новый лист жизни, перевернув старый.

Я хотел найти Алексиса. В том подвале его не было. В голове не осталось ни единого предположения, где он, где ночевал в такой холод, где сидит сейчас, о чем думает.

Панихида закончилась к двум часам. По ощущениям – будто вечер. Мона увела людей, а я оставался на месте. Появилось странное предчувствие – на этот раз я решил к нему прислушаться. Прошло какое-то время, быть может, полчаса. Я услышал шаги, но намеренно не оборачивался. Их звук был настолько знаком, что сразу выдал хозяина.

Рядом со мной оказался Алексис. Он опустился перед плитой на колени, но я не смел взглянуть на него.

– Давно ты тут? – спросил я.

– С утра.

– Все это время ты ждал?

– Я не хотел видеть Мону снова в слезах. Мне хватило вчерашнего и позавчерашнего.

Наступила тишина. Я бросил на Алексиса якобы случайный взгляд, мне хотелось сделать это снова и снова. Просто смотреть на него, вглядываться в черты его лица, выражение, угадывая эмоции.

Считал ли он себя виноватым в смерти отца? Но разве он повинен в том, что в момент сердечного приступа мистер Бертольд оказался за рулем?

– Это я виноват, Алексис. Если бы тогда я не решил взять все в свои руки, этого бы не произошло.

– Если бы я поговорил с ним по душам до этого… – Тяжелый глубокий вдох. – Ничего того, что было после… никогда бы не произошло.

– Ты все же…

– Да, это я виноват во всем! – Алексис вскочил с места и проголосил на все кладбище: – Я и только я! Я и мой эгоизм, моя гордыня! Я сволочь, я мразь, я козел, каких свет не видел. Я совершил столько грехов, что даже если в сию секунду начну заниматься благими делами, они их не покроют! Я ставил мнение каких-то куряг и пьянчуг выше мнения родных лишь для того, чтобы сравняться с «элитой», потому что считал это единственным способом стать особенным. Я обманывал и бросал искренних, доверявших мне девушек! Я принимал наркотики, но благодаря Моне вовремя смог завязать. Я воровал, напивался, втягивал в грязные компании чистых людей, порочил их! Я понимал, что не возвышаюсь на олимпе общества, а спускаюсь в болото, на самое его дно. Чтобы не быть одиноким, уверял других в верности их проступков! В конце концов, из-за меня погиб мой отец! Мой! Мой! Мой! Мой отец, который желал мне лишь добра… совсем… совсем как моя мама…

– Какую искреннюю речь ты, однако, толкаешь, – услышали мы знакомый мужской голос.

Хагрид, тот самый полицейский. С букетом. Алексис сделал несколько неуверенных шагов подальше от него.

– Да не бойся, не бойся.

Он бережно положил букет на другие цветы и обернулся к Алексису.

– Мне жаль говорить об этом, но закон не делает поблажки преступникам, которые только-только потеряли родного человека.

– Хочешь меня арестовать? – язвительно спросил Алексис.

Он уверенно вытянул руки вперед. В его глазах, направленных на Хагрида, читалась твердость. Он уже все решил. Уже смирился со своей судьбой. Изменился.

– Пожалуйста, вытаскивай наручники. Мне нечего терять.

– Я бы так не сказал. Если твои дела передать в суд, тебя упекут надолго. Старшая сестра вряд ли совладает с бизнесом отца. У Бертольда много конкурентов. Поверь, парень, они будут распускать такие слухи о тебе, твоих преступлениях и смерти отца, что вы все в один прекрасный день окажетесь на улице. Даю гарантию.

Алексис опустил руки. Его изумленный взгляд припечатался к Хагриду.

– Предлагаю другой путь. – Мы увидели довольную улыбку на лице полицейского. – Но для этого мне нужно будет побеседовать с твоей сестрой тоже. Приходите ко мне завтра вечером. Мой дом находится…

24

Эту ночь Алексис провел со мной. Вернее, в домике, на отдельной постели, в отдельной комнате. Он еще не решился заглянуть к себе в дом: к воротам продолжали подъезжать машины. Выходившие из них девушки закрывали дверцы и шагали к дверям изящнее любой модели. Наверняка не местные.

Я уже не обращал внимания на приближение скорой даты кончины. Даже не смел думать об этом – голова была забита другим. Алексисом.

День близился к завершению.

Алексис лежал в постели на спине. Иногда я наблюдал за ним из коридора. Он выглядел точно больной в ожидании смерти. Находился в глубоких тяжких раздумьях и молчал. За весь день я не услышал от него ни слова. Даже когда я опускался на кровать к нему, чтобы начать разговор, Алексис смотрел в потолок стеклянными глазами. Пустыми, словно мертвыми.

И вот лучи заката коснулись нашего домика, прошли сквозь окна и легли на пол. Из соседней комнаты я услышал шевеления, затем и топот ног.

– Ты уже вышла? – разговаривал Алексис с кем-то. – Тогда встретимся у него.

Я затаил дыхание, прикинулся, что сплю: укутался в одеяло на полу и повернулся спиной к коридору. Шаги приблизились к моей комнате и сразу стихли. Я чувствовал на себе взгляд Алексиса. Он держал в напряжении, как бы дразня и пытаясь раскусить меня. Я боялся даже шевельнуться.

Вновь услышал шаги. На этот раз направленные в сторону выхода. Заскрипели дверные петли. Алексис вышел из домика.

Когда звук шагов с улицы начал затихать, я встал и тоже направился к двери. Обулся за считаные секунды, не стал завязывать шнурки и медленно открыл дверь. Алексис был уже далеко.

Я начал слежку. Старался выдерживать дистанцию и молился, чтобы в один прекрасный момент он не обернулся. Но Алексис даже головой не повел, продолжая уверенно шагать по улицам сонного Фризенвейна. С каждым тихим шагом сердце стучало сильнее.

Мы дошли до небольшого двухэтажного дома на окраине городка. Я бывал тут лишь дважды, и теперь казалось, что от каждого здания веяло мрачной неизведанностью. Алексис остановился возле двери, поднял руку, собираясь постучать, но остановил ее на уровне груди. Заметил меня? Нет, мгновение спустя он уверенно постучал в дверь и сделал шаг назад на секунду раньше, чем та открылась. Он быстро зашел внутрь. Послышался щелчок замка.

Ох, черт!

Я подбежал к двери и прижался к ней ухом: были еле слышны какие-то шорохи. Деревянные ступеньки жалобно скрипели какое-то время, пока все не стихло.

Они на втором этаже.

Я попытался открыть дверь – бесполезно. Мне стало нехорошо.

Окно на кухне было открыто. Я решил не обращать внимания на производимый мной шум и полез внутрь. Миленько: посуда убрана по полкам, на столе – вазочка с засохшими цветами и мужские журналы. Я побежал в сторону лестницы, поднялся на второй этаж. Передо мной открылся маленький коридорчик со стенами из массива. Слева находился столик с полицейскими причиндалами, справа – приоткрытая дверь. Я заглянул в комнату.

За столом сидели Мона, Алексис и Хагрид.

– О чем вы хотели поговорить с нами, мистер Хагрид? – вежливо поинтересовалась Мона. Она была одета весьма скромно: длинная серая юбка и черная водолазка.

– Знаете, я давно догадывался, что именно Алексис промышляет воровством в Фризенвейне, – важным тоном начал Хагрид.

Встав со своего места, он принялся ходить по комнате, задерживая взгляд на предметах интерьера, но не прерывая разговора.

– Правда, мне о нем говорили другое. Что он принц на белом коне! Раскрасивейший, распрекраснейший Алексис. Вор не только ценностей, но и дамских сердец. Хотя, что может быть ценнее них? Девичье сердце довольно хрупкое. Разве не это делает девушку привлекательной? Правда, со временем девичье сердце закаляется как сталь. А потом заостряется лучше любого лезвия. Само может кого-то ранить. Что ж, мужчины сами довели их до подобного состояния. Уже могу напророчить, что скоро женщины станут сильным полом. Эра мужчин уходит.

Я был полностью согласен со словами Хагрида. Он прав. Как бы ни хотелось это отрицать, мужчины слабеют. На плечи женщин переваливается больше ответственности. Если в былые времена в ее обязанности входили забота о детях и поддержание дома, то сейчас она должна работать, не переставая исполнять первые два пункта. В это время мужчина может вообще ничего не делать. И семью тянет одна женщина. А еще это дурацкое кредо «Я тут хозяин, я глава семейства! Мое слово – закон». А все потому, что женщина признана полом слабым, мужчина же – сильным. В последнее время мужчины свой статус не оправдывают. Хорошо, что хотя бы у однополых пар не существует разделения «Я здесь царь и бог, а ты женщина».

– К чему вы все это говорите? – Алексис напрягся.

Но Хагрид будто и не заметил вопроса:

– Далеко не все девушки способны обороняться. Их сердца открыты. Они принимают все, что получают. И боль, естественно, тоже.

– Однако вы говорите правильные вещи, – восхитилась Мона, но уголки ее рта не дрогнули даже в слабой улыбке. – Не думала, что хоть кто-то из мужчин способен поддерживать женщин так, как это делаете вы.

– Я рад, что смог вас удивить, – улыбнулся Хагрид.

– Так зачем нам это все? – не выдержал Алексис. – Разве вы не хотели поговорить по поводу моего ареста?

Хагрид остановился позади Моны. Алексис сидел напротив.

– Я медленно клоню к этому, – процедил он сквозь зубы и облокотился о спинку стула девушки. Та лишь подалась вперед, застыв в неудобной позе. Покрытый щетиной подбородок Хагрида чуть не касался макушки девушки. – Я знаю способ, как тебе, Алексис, избежать правосудия.

– Правда? – На лице Моны ожила надежда. – Вы действительно нам поможете?

– Конечно, помогу. – Мужчина деланно расхохотался, сочтя эмоции Моны забавными.

Но тут он помрачнел. Улыбка Моны растаяла, будто ее и не было. Вместо нее появился страх. Ужас, отобразившийся на ее лице, заставил меня судорожно искать его причины. Я посмотрел туда, куда был направлен взгляд девушки. Холодные мурашки покрыли мое тело при виде того, что находилось в руке полицейского. В ней был пистолет.

– Алексис, беги! – прокричала Мона.

Она вскочила со стула и вцепилась в руку Хагрида. Мужчина с легкостью оттолкнул ее от себя и направил на нее оружие. Алексис только и успел, что ужаснуться.

– Ты меня, видать, не помнишь? – обратился к нему Хагрид.

– Зачем ты это делаешь?! – Руки Алексиса дергались, точно он хотел наброситься на полицейского. Но он был безоружным, физически слабее взрослого мужчины. Застрелить Алексиса – дело пустяковое.

– Ты правда меня не помнишь? – Хагрид удивленно вскинул бровь, но вместе с тем на его лице читалась обида. – Ну да, конечно. С чего тебе вдруг помнить родителя девушки, которую сам и погубил?

– О чем ты? – Голос Алексиса дрожал. – Пожалуйста, опусти пистолет. Мона здесь ни при чем!

– Рийзен Баккер. Рийзен… – Голос Хагрида дрожал от сдерживаемых эмоций. Рука с пистолетом тряслась. – Это имя тебе ни о чем не говорит?

Алексис изменился в лице. Он вспомнил обладательницу этого имени. Шумно сглотнул.

Рийзен. Я вспомнил наш разговор с Алексисом. В качестве доказательства своего ужасного характера он привел в пример смерть девушки. Несчастной влюбленной, покончившей с жизнью после разрыва с ним.

– Она моя дочь, – тяжело выговорил Хагрид. Эти слова стоили ему больших сил. Его дыхание участилось, когда он, душимый гневом, резал взглядом Алексиса – виновника этой трагедии.

Парень не знал, что сказать. Он растерялся, и это чувство я разделял с ним. Мне стало жаль Хагрида.

Я задумался над тем, кого же винили родители Дианы в ее смерти? Подруг? Учителей? Никто не знал о ее чувствах ко мне. Не знал, насколько моя взаимность была ей важна. От нее зависела жизнь Дианы. Узнай об этом ее родители, и я бы умер до самоубийства.

– Рийзен. Моя милая Рийзен… Это ты убил ее!

Выстрел. Он гулко разнесся по комнате и смешался с женским криком. Пуля попала Моне в плечо. Она корчилась от жгучей боли, крепко стиснув зубы и зажимая рану. Сквозь ее пальцы сочилась кровь.

– Что тебе от нее нужно?! – испуганно закричал Алексис. Я впервые видел его таким. – Если кто и виноват в смерти Рийзен, так это я! Не трогай Мону!

– Это зависит от тебя.

– Что? – Взгляд парня скакал с Моны на Хагрида и обратно.

– Открой шкатулку, что стоит у тебя за спиной.

Алексис неуверенно повиновался. Он открыл крышку шкатулки и застыл.

– Возьми в руки, – жестче повелел Хагрид. – Живо!

Мона с сощуренными, полными слез глазами наблюдала, как ее брат достает из шкатулки пистолет. Он повернулся к Хагриду. Держал оружие в руках, словно готовясь бросить его на пол в любой момент. Алексис вопросительно уставился на мужчину.

– Если бы ты только видел, как Рийзен сияла, когда говорила о тебе. Такой счастливой я не видел ее никогда. Она призналась в любви, а ты использовал ее и выбросил, словно изношенную вещь. Но моя дочь не была вещью. Для меня… она… – Хагрид всхлипывал при каждом последующем слове, – для меня Рийзен была целым миром, который ты уничтожил! Она страдала. Долгое время пыталась покончить с собой, и в итоге… ей это удалось… Из-за тебя!

– Я не желал ей зла! Да, бросил ее, но не из плохих побуждений. Я не хотел ее дурачить, потому что не любил ее. Я ответил ей взаимностью из жалости, но, когда понял, что это заходит слишком далеко, решил все прекратить.

– Жалость по отношению к человеку, для которого ты – часть жизни, но который тебе равнодушен – наивысшая степень жестокости! – Хагрид вновь направил пистолет в сторону Моны.

Я хотел вмешаться. Вот-вот могло произойти нечто непоправимое. Но меня опередили. Алексис направил ствол оружия в сторону Хагрида. Его глаза пылали огнем. Руки дрожали, и я слышал, как палец тарабанит по курку.

Хагрид залился хохотом. Устрашающим и звонким. Смывающим с Алексиса последние капли уверенности.

– Ты правда решил меня убить? – Хагрид взглянул на него с усмешкой и презрением. – Забыл о Моне? Я заберу ее жизнь прежде, чем ты – мою.

– Чего ты от меня хочешь?

Я знал ответ на этот вопрос. Три жизни. Два пистолета. Один выбор.

– Убей себя. Сделай то, что сделала моя дочь из-за тебя.

– Нет! – вскрикнула Мона. – Алексис, не слушай его! Стреляй!

– Ты можешь послушаться свою сестренку. Но при таком раскладе вы погибнете вместе: сначала ты, затем она. При другом – этот мир покинешь лишь ты. Обещаю, я оставлю Мону в живых.

Это не могло быть правдой. Мона – свидетель полицейской вседозволенности. Она в любом случае умрет. Алексис это понимал. Два пути, но один конец.

– Решай же, Алексис Йохансон! – торжественно провозгласил Хагрид. – Было бы справедливо убить Мону на твоих глазах. Жизнь моей дочери в обмен на жизнь твоей сестры. Рийзен будет отомщена.

Алексис опустил руки. Он задумался. По его глазам я понял, что он наверняка выберет второй вариант. У него оставалась надежда на жизнь Моны. Постепенно решимость в его взгляде потухла, плечи опустились. Он поник головой.

Алексис сделал свой выбор.

– Я не желал ей смерти, – глухо начал он. – Я никогда бы ее не тронул. Правда. В ней было столько искренности, что я порой удивлялся – неужели такие люди еще существуют? Признаюсь, после ее смерти я ничего не почувствовал, будто никаких отношений между нами и не было. Но сейчас я понял свою ошибку. Говорю это не потому, что боюсь вас, а потому, что это действительно так. Мне очень жаль, мистер Хагрид.

На секунду Хагрид замер, пораженный словами виновника смерти дочери. Взгляд смягчился, мышцы расслабились. Но лишь на жалкую и в то же время значимую секунду.

Алексис не ждал его ответа. Он молча поднял пистолет и упер ствол в висок. Улыбнулся Моне, но от этой улыбки она разрыдалась лишь сильнее. Она молила Хагрида остановиться, взывала к Алексису, но это было бесполезно.

– Пообещайте, что не тронете ее. Пожалуйста, я очень вас прошу. Мона – последняя, кто у меня остался. Просто пообещайте.

– Обещаю, – твердо ответил Хагрид.

Алексис закрыл глаза. Он пытался игнорировать рыдания сестры.

– Алексис, пожалуйста, остановись! Алекси-и-и-и-ис!

Схватив со столика в коридоре пистолет, я ворвался в комнату. Едва увидев напуганное лицо Хагрида, мгновенно выстрелил в него. Сначала один выстрел, второй. Каждую секунду его тело сотрясалось, принимая в себя одну пулю за другой. Вот он уже лежит на полу. Мертвый взгляд устремлен в потолок, грудь окрашивается алым.

Я не мог остановиться. Стрелял до тех пор, пока при нажатии на курок не услышал щелчки.

Гнев отступил. Я взглянул на труп мужчины, и пистолет выпал из рук. Посмотрел на свои трясущиеся ладони, которыми только что отправил на тот свет человека, желавшего отомстить за смерть дочери.

Подобно маленькому ребенку, я зарыдал, испытывая противоречивые чувства: жалость, гнев, облегчение, вину и сомнения в том, правильно ли я поступил.

В комнату забежал мистер Кессинджер.

25

Хотелось стереть память. Умереть снова. Забыться, утонуть в реке и провести последние дни своей «жизни» в ее ледяных объятьях. Застыть. Сломаться, зарыдать, завыть.

Алексис сидел в комнате для допросов. Возле дверей топталась Мона с перебинтованным плечом. После пережитого она не до конца пришла в себя: я уже не видел огонька в ее глазах – особенности, возвышавшей девушку над другими. К нам приближался Кессинджер. Теперь, когда этот мужчина прочно занял место в нашей жизни, я обратил на него должное внимание.

Звуки его шагов отдавались от стен. Уверенные, твердые, короткие. Он предстал перед нами во всей своей мужской красе. Он был высок. Ткань рубашки облегала твердые мышцы. Черные, коротко подстриженные волосы были частично скрыты под фуражкой; темные и густые брови слегка напряжены, и над ними пролегли две тонкие морщины; нос прямой. Обветренные губы, налившиеся кровью, и мощный подбородок, именно он и придавал выразительность его овальному лицу. Глаза темнее дна озера, почти сливались со зрачками.

– Как вы? – спрашивает он Мону, и та нервно вздрагивает.

– Что будет с Алексисом? Он ведь ни в чем не виноват! – Она хватает его за грудки, но не в порыве ненависти. Слабость. Она сдерживает слезы, но надтреснутый голос выдает ее. – Я хочу присутствовать на допросе!

– Мне жаль, но вам туда нельзя.

Мона не сразу отпустила его. Как за ускользающую последнюю надежду, она цеплялась за его куртку.

Мы зашли в комнату. Я не обратил особого внимания на ее вид – к черту. Но общая мрачность бросалась в глаза. Здесь было не так тепло, и стены, казалось, вот-вот сомкнут всех в своих тисках и раздавят.

Алексис сидел за столом. Кессинджер медлил. Стоял возле двери и не спускал с него печальных глаз. Он тянул, боялся начать допрос. Хотел отдалиться от него настолько, насколько мог. Но час пробил. Кессинджер сел за стол.

– Алексис?

Стены поглотили его глухие слова.

Парень поднял взгляд. Заметил меня и тут же отвернулся.

Убийство Хагрида пало на плечи Алексиса. Он того и не отрицал. Смирился со всем, отчаялся настолько, что принял грех, к которому не имел никакого отношения.

– Послушай, я понимаю тебя. Ты защищался, спасал себя и сестру. Любой на твоем месте поступил бы так же, но… это убийство. За него придется понести наказание.

Алексис молчал. Теперь он даже не смотрел на Кессинджера, и от этого взгляд мужчины потускнел. Он метался между чувством долга и состраданием, ведь законы не предусматривали всего на свете.

– Я вижу, ты неплохой парень, а потому сделаю тебе скидку. Двойную. Во-первых, закрою все твои дела по кражам. Во-вторых, дам тебе время на свободе. Знаю, ты никуда не убежишь, а когда придет час, придешь с повинной. Тебе хорошо скостят срок.

– Что будет с Моной?

– Не знаю. Это уже как она решит.

– Вы не слишком ко мне добры?

– Я слышал, тут умерла твоя мама… Адриана, да? – Слова Кессинджера были полны искренности. Звонкий, плавный, но в то же время грубоватый голос успокаивал, и от этого я невольно испытал к нему симпатию. Кессинджер был яркой личностью, о чем говорили не только его вид, голос, легкие и в то же время резкие движения рук, совсем как у дирижера. Нет, его окутывала таинственная аура, и чем больше я наблюдал за поведением мужчины, тем больше хотелось узнать о его жизни.

– Да, Адриана.

– Прекрасное имя.

– Вы жалеете меня? Можете не врать. Это так.

Молчание длиною в минуту. Кессинджер тяжело вздохнул.

– Какой была твоя мать?

– Заботливой. Нежной. Доброй. Искренней. Понимающей. Милой. Красивой.

– А давно она познакомилась с Бертольдом? Он ведь не твой родной отец.

– Это входит в часть допроса?

– Нет, стало интересно.

– Я предпочту промолчать.

Тут в комнату ввалился Байкорт. Он был зол, и не успели мы даже разглядеть его, как он закричал:

– Что значит «дашь ему время на свободе»? Он убийца! Он убил моего брата, Кесси! Да я сам прикончу его до суда! Сначала моя племянница, а потом и брат! Ты хоть понимаешь, что творишь?!

Алексис не смотрел на него. Он закрыл лицо руками.

Мне стало досадно, что его посадят вместо меня. Ведь это именно я убил Хагрида! Я!

Отпираться Алексису не имело никакого смысла. Все было против него. И он смирился. Мона жива, ей ничего не грозит. Большего счастья ему и не нужно. Из-за всего этого меня съедала совесть. Извиняться в этой ситуации глупо – что бы я ни говорил, никакие слова не искупят моего поступка. Они выйдут жалкими и оставят после себя неприятный осадок.

Алексис рассказал, как все было еще там, в доме. Соврал лишь с убийцей. Но Кессинджер все равно решил устроить допрос и после криков Байкорта остался с ним наедине. Они сидели в молчании. Кессинджер разглядывал Алексиса с беспокойством, словно всей душой переживал за него, и, кажется, пару раз еле сдержал себя от желания похлопать его по плечу. По-дружески. По-приятельски.

26

Я сидел за столом с Алексисом. Мы провели весь вечер в тишине. После допроса не перекинулись ни словом. Мы были истощены. Духовно и физически.

Мону забрали в больницу. Врачи даже не пытались прислушиваться к ее словам, что с ней все хорошо. Порой мне казалось, эту девушку вообще никто никогда не слушает.

Перед сном Алексис выпил лишь стакан воды, а я не смог взять в рот даже крошки. Меня тошнило. Я снова видел труп мужчины, кровь, застывшее в испуге лицо, темные глаза, приоткрытый рот, откуда ручейком струилась кровь, стекая по щеке и подбородку. Ужасно. Страшно. Тошно. Больно.

Так прошло два дня. Мы не выходили в город из дома и не открывали окна. Сидели, насыщаясь печалью. Но так ведь не могло длиться вечно.

Я забывал о первом в жизни убийстве лишь тогда, когда видел Алексиса. Что он был рядом со мной, что его не было – одно и то же.

Молчание. Я устал от него уже давно, но лишь оно тогда было для нас спасением.

Утро. Казалось бы, третий день забвения, вроде панихиды по Хагриду. Но Алексиса не оказалось дома.

Я испугался. Что, если все эти дни, все время, проведенное со мной в молчании, он раздумывал о своем исчезновении? Уходе из жизни.

Я выбежал из убежища. Чистый воздух мгновенно опьянил, заключил в свои объятья. Голова закружилась от этой свежести. И еще страха. В поисках спасения я побежал на кладбище – куда же еще? Подумать только: все потрясения происходили на нем, и все решения я находил там же.

Обрыв. Смотрю на реку. Алексис… Неужели она забрала его?

– Алекси-и-ис!

И вдруг вдали на берегу увидел его. Я был счастлив. Он обернулся ко мне и, увидев, встал с места.

– Я сейчас к тебе спущусь!

Я так разволновался, что в голове бушевал ураган. Я спрыгнул.

Показалось на секунду, что сейчас вновь умру. Я снова чувствовал холод, восхитительное ощущение невесомости, душевную свободу. Я был заворожен, и воспоминания о собственной смерти завладели мной. Слышал голоса мамы и папы, их плач и ругательства. Они эхом проносились мимо. Я прекратил сопротивляться реке – чем ближе ко дну, тем больше ощущал себя живым.

Я чувствовал себя так уютно в воде, что не хотелось из нее выходить. Она стала моей могилой. Я слышал ее рокот, шепот течения, дивный, похожий на девичий голос. Она казалась живой.

Я хотел быть похоронен здесь, а не в сырой земле с кучей червей. Моя душа должна покоиться тут до конца дней.

Я должен забыться.

Внезапно меня потянуло вверх. Я не осознавал происходящего, все еще находясь под волшебным гипнозом реки. Меня силой выдирали из ее чар.

Всплеск. Слабый солнечный свет. Шум волн и запах сосен.

Глаза слиплись от воды. Меня вытянули на берег.

– Ты феноменальный идиот! Идиотная идиотина! Не просто идиот, а идиотище! – сыпались в мой адрес ругательства Алексиса. Услышав их, услышав долгожданный голос, я почувствовал себя таким счастливым! – Ты хоть понимал, что творишь?!

Я протер глаза и наконец судорожно раскрыл их. Передо мной расплывалось лицо Алексиса. Парень сидел на корточках и восстанавливал дыхание.

– Я… хотел побыстрее…

– Умереть еще раз?!

– Нет, прийти к тебе.

– Да черт возьми! – прокричал он не своим голосом. – Спуститься сюда с кладбища – максимум пять минут. Я бы подождал!

– Я все равно не смог бы умереть.

– Я знаю, но ты не выплывал. Я испугался, что что-то пошло не так и…

– Испугался?

Алексис выпучил глаза, как сова, как лемур, как кот, поднесенный к воде. После пятисекундной паузы он произнес:

– Забей. – И рухнул спиной на камни, распластавшись на них подобно морской звезде.

Я устроился рядом с ним. Он лежал, прикрыв глаза. Мокрая грудь медленно поднималась при каждом вдохе, волосы слиплись и потемнели от влаги. Так, на теплых камнях мы пролежали минут десять.

Забавно и даже иронично, но я позабыл обо всех проблемах. На эти короткие минуты удалось вырваться из цепких когтей реальности, наслаждаясь тем, чего я не ценил при жизни, – самой жизнью.

– Как ты? – Очередная глупость сорвалась с моих губ.

Алексис улыбнулся, не раскрывая глаз. Он зажмурился и растянул губы в еще одной легкой улыбке. Точно птица, с сердца моего слетел камень.

Вода остудила наш пыл и, кажется, унесла мрачные мысли вместе с течением. Как же я был ей благодарен. Но чувство вины она унести не смогла. Слишком тяжелая ноша. С ним я проживу свои последние дни, его унесу с собой на тот свет. Интересно, встречусь ли там с Хагридом? Вряд ли. А что ждет меня там? Тьма ли? Ад? Ведь я гей, покончивший с собой, доведший девушку до суицида и убивший человека.

Лишь после смерти я понял, что моя жизнь мне не принадлежала, а самоубийство равносильно убийству постороннего человека. И наказание должно быть аналогичным. Значит, все-таки ад?

– Давай исчезнем вместе? – с усмешкой предложил Алексис. – Ты мертв и скоро исчезнешь. Я подожду. Моне бояться нечего, мне жить не для чего, а тебе, наверное, будет страшно умирать одному.

– Ты дурак? – Я принял предложение насмешливо. – И кто тут из нас идиот?

Я ткнул его кулаком в плечо по-дружески, он ткнул меня в ответ. Мы начали смеяться, как будто не было тех потрясений, убийства, трехдневного молчания. Мы хотели обо всем забыть. Ему хотелось умереть, а мне – жить и дальше с ним. Ради него.

Никто не нужен, только бы он был рядом. Алексис. Счастливые мгновения!

– Ты заболеешь. – Какая мелочь в нашем положении, но не приметить я ее не мог. – Ты жив. Ты должен жить, познать этот мир. Сделать то, чего я не успел сделать.

– А я не хочу познавать его в одиночку. – И снова милая улыбка, его теплый взгляд. – Мне будет ужасно скучно.

– Давай тогда познаем этот мир вместе? – Надежда в моем голосе затрепетала, словно бабочка.

И тут минутная радость подошла к концу. Улыбка Алексиса померкла, он посмотрел на меня задумчиво, затем отвел взгляд. Что ж, плохое – плата за хорошее. Иногда как предоплата, иногда – наложенный платеж.

– Ты знаешь, это невозможно. Много времени прошло, ты столько раз меня спасал, а все бесполезно.

– Я врал тебе. Чтобы воскреснуть, мне нужно не спасти тебя… а… убить.

Я отвел взгляд. Не желал видеть его возмущенные напуганные глаза, но тут почувствовал прикосновение его рук на щеке. Мы встретились взглядами. Он улыбался и смотрел на меня добродушно.

– Тогда на обрыве, когда я хотел спрыгнуть в реку, ты тянул ко мне руки, чтобы… убить?

– Д-да…

– А потом остановился.

– Да…

– И обнял меня.

– Да-да! Зачем ты напоминаешь?

– Затем, что не понимаю, почему не покончил с этим тогда. Ведь все так красиво сходилось: я желал смерти, ты – жизни, а путь к этому один – через мой труп.

Он знал ответ на свой вопрос, но предпочел меня помучить.

– Я… люблю тебя.

– То есть любил меня тогда? Ты сказал: «Я все еще люблю тебя».

– Нет… Я все еще все еще люблю тебя.

– Ха-ха! Опять?

– До последней секунды моей жизни.

Алексис умолк и облокотился об усыпанную камнями землю. Он уже не улыбался, но его рот был слегка открыт. Парень смотрел на меня сверху вниз. Всматривался в очертания моего лица, а я вдыхал его запах. Он наклонился ближе, и я почувствовал его вкус. Пьянящий. Наши губы слились в поцелуе. В моем первом поцелуе. Я обхватил его голову сзади и притянул к себе. Он навис надо мной. Я задыхался, но не желал прерывать поцелуй. Его прекратил Алексис. Мы дышали рот в рот, не переставая смотреть друг другу в глаза.

Он холодно прошептал:

– Подумай над своим воскрешением.

27

Я стирал пыль с подоконника, и тряпка серела мгновенно. Протирал окна, и появлялись разводы. Давненько я не прибирался. Прямо стыдно за себя.

Порой уборка – способ выйти из депрессии. Погружаешься в заботы, они увлекают тебя подальше от реальности, и ты забываешь обо всем. При жизни я всегда перед уборкой напяливал наушники, окунался в мечтания, что дарила мне музыка. Я воображал себя успешным. Фантазировал, как поднимаю свою самооценку. И представлял Алексиса, с которым хотел встретиться.

Мечты сбылись отчасти. Бог помогает тем, кто хоть как-то карабкается в гору к своим целям. А я и к подножию не подходил. Стоял вдали, среди лесов, прятался под ветвями могучих деревьев, сидел в кустах и сквозь колючие ветви наблюдал за счастливчиками, удачливыми, работягами и умницами, наглыми и смелыми, что уверенно шли вперед и вверх.

Сейчас без музыки спокойнее. Гораздо приятнее звуки шарканья ног и шелеста бумаги, скрипов пола и ветра, свистящего на чердаке. Все это стало мне дороже музыки. Такие моменты неповторимы. Где бы еще сошлись все эти прелестные звуки, как не в этом шатком домике? А музыку можно послушать где угодно, и всегда она будет одна и та же.

Я добрался до книжной полки. Порой я перелистывал по паре страниц из какой-нибудь книги, сути не улавливал и ставил обратно. Но здесь никогда не прибирался. Взял в охапку все книжки, поставил на стол, уже предполагая вновь протереть его потом. Поднял руку с тряпкой и… заметил конверт. Он лежал в уголке, весь пыльный, но цвет был виден и завораживал. Хаки.

Я бережно взял его в руки, он не был запечатан. Сел за стол и аккуратно вытряхнул содержимое. Письма? Нет, скорее, записочки. Датированные двумя месяцами ранее. Вряд ли это Дианы. Быть может, того, кто жил тут до нее?

«Я устал. Завидую тем, кто жив.

Утопающий всегда тянет за собой спасающего. Я утопаю в одиночестве. Когда уже придет моя кончина? И половинку не найти. И не убить, и не спасти. Безысходность. Сижу и плачу. Я, взрослый мужчина. Говорят, нам не присущи слезы. Ложь.

Если бы я только смог найти ту половинку… Я не погубил бы ее ради своего блага, а, наоборот, отдал бы ей свои непрожитые дни. Дни, что заморожены. Те жалкие, быть может, двадцать лет, которые предстояло прожить. Или пережить».

Мною завладел ужас.

Теперь его, конечно, нет. Надеюсь, Диане удалось скрасить его последние дни.

Открылась входная дверь. В сиянии ослепительного солнца, осчастливившего этот домик своим присутствием, я увидел фигуру Алексиса.

– Идем, – только и сказал он.

Мы вышли на улицу, вразвалку зашагали по траве в сторону реки. Алексис крепко сжимал букет белых роз.

– Надеюсь, ты их не…

– Купил. Не переживай.

И вот река открылась перед нами. Стремительным потоком бежала она по каменным глыбам, точила их до блеска, перекатывалась через них и разбивалась о берег, превращаясь в шипящую пену. За рекою был лес.

Мы сели подальше от воды.

– Держи, – Алексис вручил мне девять белых роз без шипов, – плети венок.

Планировалось так: я сплету одну половинку, а он – вторую. Потом соединим их. Признаться, я удивился согласию Алексиса помянуть Диану. Он не видел ее, не слышал, никогда не говорил с ней. Единственное, о чем он знал – о моей привязанности к ней.

Я принялся плести. Руки мои неумелы, как грабли, к таким изысканным и тонким работам не приучены.

– Давай сюда. – Алексис протянул руку, и я не без стеснения отдал ему помятые розы.

Наблюдаю за тем, как ловко и быстро парень закручивает стебельки цветов, выставляет напоказ невинные бутоны, которым не суждено распуститься ровно так же, как не распустилась наша с Дианой юность. И не распустится уже никогда.

– Где ты научился так плести? – восхитился я. Тонкие, немного костлявые длинные пальцы Алексиса были пригодны не только для краж.

– Меня научила мама, – с нежностью в голосе ответил он. – Раньше в Амстердаме она частенько устраивала мне мастер-классы.

– А куда же вы девали потом венки?

– Пускали их по воде. Они никогда не тонули, предвещая счастливую жизнь… Ха, как я был наивен.

Венок готов. Размером с небольшую корону, он идеально подошел бы Диане. На ее маленькую светлую голову.

Я представил, как ослепительно она бы выглядела в белом. Воображение остановилось на белоснежном платьице до колен, с пышной юбкой, длинным пояском, завязанным бантом сбоку; а грудь и плечи очерчивал бы шелк того же цвета. Вообразил, как с восторгом опускаю этот венок на ее макушку. Глаза ее смеются, губы расплываются в улыбке. Она нежно обхватывает этот венок и… спускает его на глаза. Теперь она хохочет. И кружится под руку с ветром, и юбка плывет по его волнам, оголяются тонкие ноги. И я смеюсь и плачу. Хочу ее обнять. Боже, так хочу. Почувствовать дыхание родной души, ее прикосновение. Господи, хочу к Диане. Так сильно хочу…

– Цвет розы олицетворяет человека, так? – неожиданно спросил Алексис.

– Да.

– А какой цвет был бы у тебя?

И тут я призадумался. Действительно, какой? Ведь я этого увидеть уже не смогу.

– Я читал об этом в интернете, – продолжил Алексис. – Мне кажется, твоя роза была бы оранжевой.

– Оранжевой? – Я удивился, что он этим заинтересовался. Настолько, что даже в сети посмотрел.

– Ну да, – он улыбнулся, – оранжевый означает теплые чувства, любовь и энтузиазм.

– Ну, с последним я бы поспорил.

– А еще я тут подумал, – Алексис оторвался от готового венка, – глаза – зеркало души, а ваше зеркало – еще и роза. Что, если сплести венок из роз того цвета, который тебе соответствует, и… спустить его на глаза?

Я вспомнил свои фантазии о Диане. Тот момент, когда она прикрыла глаза венком.

– Пора пускать его по реке, – едва слышно прошептал Алексис.

И я, уже влюбившись в творение рук близкого человека, посвященное памяти другого такого же, прижал его к груди. Мне было больно расставаться. Конечно, это обычные белые розы, какие можно купить еще, но! Он уникален, и цветы эти неповторимы. Они кажутся одинаковыми до тех пор, пока не привяжешься к ним. Тогда начинаешь их различать, любить. А в эту работу вложена душа. Наши души. Пора их отпускать. В дальнее плавание.

Венок коснулся воды. Он устремился в путь, и мы побежали за ним. Я был рад, что отдал дань памяти Диане, и, кажется, Алексис тоже казался довольным. Он улыбался, лицо его как будто расцвело.

Венок пошел под воду, а вместе с ним – моя радость. Я бросился к реке, Алексис звал меня. Руками я раздвигал тяжелые потоки, еще сильнее отталкивая от себя венок.

– Даан! – Громкий зов и всплеск воды позади.

Венка нигде не было видно, и я погрузился в воду. Он шел ко дну. Я протянул руки. Так близко! Почти коснулся! Но меня унесло от него… или его от меня.

Хотелось кричать. Я уже не боролся ни с чем, надежда умерла. Внутри лишь полное опустошение. Темнело дно, темнела синяя вода, а я был как будто в трансе, шоке, онемении.

Глаза мои закрылись. Я провалился в глубокий сон.

28

В камине трещали дрова. Черные разводы перед глазами сливались со светлыми. Я чувствовал тепло, наверно, меня укрыли чем-то. Стремительным потоком ворвались в сознание воспоминания о случае у реки. От этой внезапности мне хотелось вскочить с места, ходить по дому, размышляя и терзаясь. Но на это не было сил.

Я сонно потянулся. Лишь сейчас расплывчатая картина перед глазами обрела резкость. Алексис сидел за столом. Он что-то читал. Записки из конверта?

– Как ты себя чувствуешь? – услышал я его бархатный убаюкивающий голос.

Я не ответил. Вместо этого недоумевающее промычал.

– Ты спал довольно долго. – Алексис опустился рядом со мной на кровать.

Я чувствовал себя совершенно разбитым. Казалось, будто проваливаюсь в пропасть – подобные ощущения всегда охватывали меня при болезни. Однажды я валялся в бреду, прикованный к кровати, и сутками лежал не вставая. Повернуть голову к окну было серьезным испытанием. Тогда я провалился в загадочный сон. Слов не найти, чтобы его описать, но странное чувство сохранилось, хотя нить смысла и была потеряна.

Проснулся я от тряски: родители будили меня за плечи и спрашивали, что со мной. Свои видения я мог описать лишь одной фразой: «Я съел японский язык».

«У него бред. Звони в скорую».

Сейчас я испытывал подобное, но силы прибывали с каждой минутой.

– Выпей. – Алексис протянул мне кружку.

Во рту пересохло, я испытывал сильную жажду, поэтому без вопросов принял этот подарок и сделал большой глоток. Изнутри меня объяла мерзкая горечь и, проникнув в самые дальние уголки моих вкусовых рецепторов, разбудила окончательно.

Алексиса позабавила резкая смена моего настроения. Теперь я был взбудоражен и просил воды. Парень был готов к такому повороту и на этот раз протянул мне стакан. Я сразу осушил его, и неприятный вкус растворился.

– Что это было? – Я отдал Алексису стакан.

– Кофе. Четыре ложки на чашку. Без сахара.

Забавно, даже смешно.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил Алексис.

«Такое чувство, будто я съел японский язык» – хотелось сказать, но решил придержать эти слова.

– Ты переживаешь из-за венка?

Молчание в ответ. Алексис сделался обеспокоенным и сел ко мне поближе.

– Послушай, все это ерунда. Сделаем еще и пустим по реке…

– Почему ты согласился сделать это со мной? – глухо спрашиваю я. – Почему решил помочь мне пустить венок в память о Диане? Ты ведь даже ее не знаешь.

– Ну, так расскажи о ней.

– Почему ты согласился помянуть девушку, которую не знал? – Я не мог угомониться.

– Разве она не дорога тебе?

– Вот именно, что дорога она мне, а тебе какое было дело?

Алексис отвел взгляд и тихо прошептал:

– Расскажи мне о Диане. Я хочу узнать о ней.

Я успокоился. Выдержав паузу в несколько секунд, ответил:

– Она покончила с собой по той же причине, по которой ты хотел умереть: непонимание, страх перед окружающими. При жизни она была влюблена в меня, но я отказал ей, и она покончила с собой в ту же минуту.

После смерти я встретил ее и даже не узнал. Правда всплыла наружу перед ее исчезновением… Перед тем, как спрыгнуть с крыши, она выложила в сеть видео, на котором пела.

– А как исчезают самоубийцы?

– Их души растворяются на рассвете. Умирающая ночь забирает их с собой, а они оставляют после себя розы. Одна роза на одного самоубийцу.

– Подожди-ка. – Алексис взял телефон и погрузился в него.

Я сидел, склонив голову над коленями. Этот разговор и тягостные воспоминания заставили меня задуматься: а не пытаюсь ли я с его помощью заполнить душевную пустоту, оставленную Дианой? Не собираюсь ли использовать его вместо нее? Мне стало неловко, стыдно перед самим собой. В последнее время меня терзали пороки, неведомые раньше. Казалось, происходит раздвоение личности, что я борюсь с кем-то за руль своей жизни и порой отдаю победу этому «злодею». Злодею, который живет в каждом из нас.

По комнате разлилась чудесная музыка.

«Here we are

Midair off of the cliff…»

Это был голос Дианы.

С первых слов он завладел мной, и вся моя сущность замерла, впитывая каждый звук этого пьянящего голоса. Я слышал в нем нежные, искренние нотки, где-то он дрожал, лишь сильнее влюбляя в себя. Жизнь чувствовалась в каждом произнесенном слове, такая, словно Диана сама пережила события из песни, словно она написала ее и исполняла, адресуя всему миру, оставляя после себя нестираемый след.

Музыка вызывала болезненную эйфорию. Весьма болезненную, ибо с каждой секундой я все больше чувствовал близость с Дианой, будто она была жива и пела песню здесь и сейчас, смотрела на меня, улыбалась, скрывая печальный предсмертный блеск в глазах…

«The last song! O-o-o-o-o-o!

The last song! O-o-o-o-o-o!..»

Я задрожал от горя. Выжимал из себя последние капли сожалений о ее смерти. Пальцы вцепились в горло – невидимые ножи кромсали его изнутри.

– Даан. – Алексис выключил песню сразу после припева. Зашуршало одеяло, он приблизился ко мне, и я ощутил его теплое дыхание на своей щеке. – Прости, я не должен был включать, но… решил, что тебе этого не хватало.

– Алексис, послушай… – Я взглянул ему в глаза. – Не хочу, чтобы ты думал, будто я собираюсь заменить ее тобой. Вы оба дороги мне, и я любил Диану как человека. Тебя же… – и замолчал в тот же миг.

На этом я пожелал бы закончить наш разговор, убежать в соседнюю комнату и спрятаться под одеялом, где наедине с собой сгорел бы от стыда.

– Меня же?.. – переспросил Алексис с милой улыбкой.

– Э-э-э-э-э…

И пусть я уже признался Алексису, пусть он знал о моих чувствах, произнести «люблю» было сложно.

– Постой, я сейчас.

Алексис встал с постели и направился к стулу, на котором лежал его рюкзак. Недолго пошарив в нем, он достал что-то похожее на свернутую бумагу. Нечто цвета хаки.

– Это, эм… – Алексис сел рядом со мной и немного смущенно смотрел на открытку.

Боже, неужели это… Мое сердце екнуло, но когда он показал, что у него в руке, я был готов рухнуть без сознания.

– Моя… моя открытка… – Дрожащими руками я взял ее и с интересом разглядывал со всех сторон. – Ты ведь скомкал ее… Я думал, ты ее выбросил.

Алексис не отвечал. С неловкой улыбкой и потупленным взором он наблюдал, как я раскрываю потрепанную открытку и всматриваюсь в написанное. Мой почерк не сильно изменился с тех пор.

– Я не смог ее выбросить, – наконец-то произнес Алексис. – Разгладил и хранил у себя.

Мне словно раскрыли глаза. Я ведь давно позабыл о ней, даже запамятовал, что там писал!

«Алексис, наверняка ты меня не знаешь. Но сам я наблюдаю за тобой уже который год.

Мне радостно видеть тебя, но каждый раз я отвожу взгляд. Еще давно я понял, что ты мне нравишься. Сейчас же понимаю, что влюблен.

Не знаю, примешь ли ты мои чувства, как вообще к этому отнесешься. Надеюсь, я тебя не разозлил».

Боже, каким я был наивным… С теплой улыбкой вновь и вновь перечитывал эти слова.

Мой взгляд опустился на руки Алексиса. И тут при свете я заметил порезы с внутренней стороны руки. Их стало больше.

– Ты… опять резал вены?

Алексис лишь опустил взгляд. Он немного медлил, словно собирался сказать нечто, что давно терзало его душу.

– Даан, ты действительно меня любишь?

– Конечно, – улыбнулся я.

– Для тебя важно быть рядом со мной?

– Да, я хочу быть с тобой.

– Но… ведь я не люблю тебя.

И я разбился после этих слов. На моих глазах мгновенно выступили слезы.

– Пойми меня правильно. Не люблю, потому что не вижу в этом смысла. Нельзя привязываться к тому, кто обречен на смерть. Ты даже сам отказываешься от спасения ради меня. Благородно. Если бы ты спас себя, тогда бы я умер и не смог тебя любить. Но ты спас меня, обрекая себя на смерть. Ты продолжаешь любить меня, чего я сделать не могу. Кто-то из нас умрет. Одна жизнь на двоих. Ты это понимаешь.

– Ты лжешь. – Мне хотелось в это верить. – Ты боишься. Но чего?

– Я не люблю тебя, Даан, – произнес Алексис. Четко. Уверенно. Нет ни единой лазейки, сквозь которую можно разглядеть правду. Нет никакого подвоха. Настоящая, голая правда в его безжалостных словах. – Я не вижу смысла в такой любви.

– Разве в любви должен быть смысл?

– Конечно. Если ты знаешь, что она обречена, зачем ее начинать?

– Но любовь нельзя просто начать. Она сама приходит…

– И уходит. Всему есть конец, и зачастую он болезненный. Ты хочешь страдать?

– Но я в любом случае обречен на страдания. Этого не изменить!

– Мне жаль, Даан. Но ты сам выбрал такую судьбу.

Я не знал, что ответить. Не мог ничего сказать.

Идиот. Принял желаемое за действительное. Нет. Подменил действительность желаемым. Оно затмило мой взор, создало иллюзии слишком прекрасные, чтобы быть реальными. Полотна нашей душевной близости. Я позабыл обо всех сложностях и преградах. Ушел от реальности. Наплевал на главный закон жизни: проблемы будут всегда.

А у вас бывало такое? Когда ваш крохотный мир, выстраиваемый из сомнительных надежд, рушится на глазах? Всего за один миг.

Алексис завернулся в одеяло, как в кокон, и отвернулся к стенке. Мы сидели молча.

Обратились в прах все картины пред глазами, забылись тайные желания. Осталась пустота. Пора бы с нею уже смириться, но как привыкнуть к тому, что яро ненавидишь? И не любить ее нельзя: она позволяет заполнить себя заново, избежав ошибок, начать все сначала. Иногда человеку просто необходимо испытывать разочарования, трагедии в жизни, ведь это единственное, что напоминает ему о беспомощности.

– Алексис… – произнес я, не собираясь продолжать.

Его имя такое звучное. Каждый раз, когда я решался произнести его вслух, вспоминал о любви к нему…

Любви? Можно ли назвать любовью то, что не взаимно? Скорее, это болезнь. Неизлечимая болезнь. От нее нет лекарства. Ее нельзя излечить, выпив какую-нибудь таблетку. Она необъяснима! Если бы кто-то изобрел средство от безответной любви, это был бы самый продаваемый товар за всю историю человечества.

– Спокойной ночи, – шепнул он, и я был рад услышать от него хоть это. Вновь и вновь, раз за разом воспроизводил в голове эти два слова в его неповторимом исполнении.

Я ушел к себе. Как минимум час ворочался в постели на полу, душимый неведомыми мне доселе чувствами. Разочаровываться я просто устал и теперь не знал, как реагировать на эту ситуацию.

В какой-то миг мне стало все равно, буду ли я жить или уйду в забвение. Все равно меня нет среди людей, никто меня не ждет, не ищет, не надеется. Никто даже не подозревает, что я все еще здесь. Все попрощались со мной, так какой смысл возвращаться?

Я забылся сном. От истощения воображение не тешило меня картинками, и даже не удосужились посетить кошмары. Я просто был измучен. Измучен духовно.

Утром, когда разум мой еще не окреп, над ухом послышался шепот:

– Ты спас меня дважды. За это я благодарен. Ты тот, перед кем я раскрылся, и все же… Мы не можем быть вместе, и ты об этом прекрасно знаешь. Нам лучше больше не видеться, Даан. Прости…

29

В последнее время я все чаще задумывался о значении любви. Одинакова ли она для всех полов или существуют ограничения? Если верить религии, существуют. Но я не подался ни в одну из них. Долгое время искал истинное учение, правдивые законы, заветы и пришел к выводу: не буду никуда подаваться. Можно просто верить в Бога и не нарушать лишь правила, совпадающие с учениями всех религий. А если им верить, гомосексуальность – грех, мерзость. Это огорчало меня.

В то же время ни в одном писании нет такого определения, как ориентация. Только естественное влечение мужчины и женщины и мужеложство. Примеры, направленные против последнего, действительно омерзительны: когда мужчина, не задумываясь о чувствах своего партнера и морали, утоляет свои похоть и страсть. Ни слова о любви.

Чего стоит пример Содома и Гоморры? Он ужасен! Но если представить на месте «жертвы-мужчины» женщину, то он будет столь же омерзителен.

Иными словами, похоть, которую человек выплескивает на другого изощренными способами, сулит наказание.

И опять ни слова о любви. Ни слова.

В религии наивысшая степень любви – не любовь человека к человеку, а любовь человека к Богу.

Посмотрим правде в глаза: мы рождены для размножения, а чувства и удовольствие от этого процесса даны, дабы напомнить нам о своем предназначении.

Любовь придумали мы сами.

Но мнения расходятся. Так же, как и в том, что одни ученые твердят: геями рождаются, другие же, напротив: геями становятся, а третьи и вовсе: и то, и другое. Я склонен к последнему. Иногда жизнь ставит перед нами преграды, способные обновить наше мышление. Именно тогда в нас что-то ломается, и мы меняем свои интересы. Если подумать, в писаниях Бога нет упоминаний о любви духовной между мужчинами. Но любая духовная любовь приводит к плотской. Против этого он и выступает.

Но что же делать мне? Я – гей, люблю парня, но верю в Бога, а он не принимает подобных мне.

Я вспоминаю рассказы родителей и родственников в возрасте. Были времена, когда расизм считался нормой. Сейчас нам стыдно. Теперь гомофобия считается нормой. Потом нам будет совестно и за это.

Как жаль, что я не атеист! Им куда легче! Но было бы глупо становиться им, веря, что высшие силы есть. И даже ученые это доказали. У каждого есть свое мнение, и я останусь при своем. Никто этого не запрещает.

30

Я хотел спрыгнуть. Кануть в водах реки, ибо делать мне в мире живых было нечего. Я стоял у обрыва, вдыхая запахи леса.

Мне было все равно. Сегодня ровно месяц с тех пор, как я ушел из мира людей. Родителей уже никогда не увижу, но оно и к лучшему. Так зачем дожидаться этого несчастного сорокового дня в старом домике? Не лучший выбор для последних часов существования.

Диана. Алексис. Они были там. Они оставили после себя болезненный след, по которому я боялся пройти, а потому меня тянуло подальше от него.

В голове царила пустота. Ушли все мои размышления, нет больше места новым – я старательно отторгал их.

И вдруг чье-то прикосновение. Тонкие пальцы, нежные, женские. Я обернулся.

– Диана? – произнес едва слышно, ибо голос пропал, тело онемело, и нутро трепетало от вида живой девушки.

Она стояла передо мной. Бледная, совсем как снег. Как труп. Губы, их уголочки не содрогнутся, не явят мне улыбки. А глаза печальные. Она хочет оторвать взгляд от меня, но продолжает осматривать, не опуская руку, не приближаясь ни на шаг.

– Ты забыл о моей просьбе, Даан? – Безжизненный голос подобен эху под куполом.

Он сокрушил меня окончательно. Он был жутким, пробирал до дрожи и впивался в душу. Как вампир. Высасывал уверенность в том, была ли эта девушка Дианой.

– П-просьбе? – Я едва нашел силы переспросить.

– Сколько раз за всю жизнь ты думал о себе, а не о других?

– Не помню…

– Не помнишь, потому что это бывало неоднократно? Или потому что этого не было? Скорее, тут второе. Даже сейчас ты думаешь об этом наглом Алексисе! – Она схватила меня за плечи. Даже сквозь куртку я чувствовал впивающиеся ногти. – Даан, он не изменится. Люди никогда не меняются.

Ты зря так поступаешь. Зря вновь не думаешь о себе. Зря ставишь на себе крест. Твоя жизнь дороже его жизни, пойми! Я знаю, ты любишь его, но он такой любви не достоин. Он не достоин тебя даже на один процент!

Так подумай же о себе, Даан! Забудь об Алексисе, как бы больно тебе ни было. У тебя еще есть шанс спастись. Ты знаешь какой, так прими же его!

Я проснулся в холодном поту посреди ночи. Оглядывался по сторонам, не стоит ли кто рядом. Привычка с детства.

Горизонт очертила тонкая розовая полоса. На темном небе поблескивали угасающие звезды.

Это был всего лишь кошмар… Всего лишь? Когда мертвец является во сне, пора идти на кладбище его проведать. Так я и поступил. Накинул на себя первые попавшиеся вещи и выбежал из домика. Клубы пара окутывали мое лицо при каждом выдохе. Меня тут же объял холод, все тело покрылось мурашками.

Я добежал до кладбища. Нашел могилу, и сердце содрогнулось от увиденного.

Белая роза Дианы завяла.

31

Чем больше погружаешься в пороки, тем слаще они становятся. Тем больше ты жаждешь познать запретное, тем больше ты будоражишь, волнуешь, критикуешь, ругаешь себя, а значит – живешь. Рене Декарт считал, что пока сомневаешься, ты существуешь. Без сомнений нет плодов для размышления.

Сегодня Алексис и Мона, а также другие жители города Фризенвейн должны явиться в церковь помянуть Хагрида.

Погода стояла ясная, такая неестественная для дня панихиды. Где серые краски? Где дождь и ветер, что не щадят ни одного существа, скрывают их под своими покровами, погружают в уныние и тоску? Их так не хватало сегодня!

11:55.

Церковь была забита до отказа. Вдалеке я увидел мужчину преклонного возраста в светлом одеянии. Он стоял, сложив перед собою руки, печально оглядывая весь зал. Густые брови скрывали его глаза, а седые волосы на макушке казались белоснежными при свете. Знал бы он, что нечестивый мерзавец, убивший Хагрида, находится перед ним, а жертва его рук на заднем сиденье прячется от глаз Господа.

Алексис уперся лбом в спинку переднего сиденья и уткнулся в телефон. Сидел, не замечая людской гул, не видя черных одежд, не вдыхая запаха роз. А Мона была рядом. Она застыла, как будто во сне, убаюканная человеческим говором. Сидела словно статуя.

Вот пришел Кессинджер. Остановился возле Алексиса, качнул головой в знак приветствия и прошел в передние ряды, где его ждал Байкорт.

Начался процесс. И пусть тело Хагрида уже упокоено рядом с моим, церковный обряд не совершен. Среди слов, каких здесь можно было услышать немало, я различил кое-что: «Говорят, когда нашли тело Хагрида, оно уже воняло трупным запахом, и рядом с ним невозможно было находиться, поэтому его тут же похоронили от греха подальше». И все это было сказано отвратительным заговорщицким тоном! Какие злые люди!

Священник читал молитву. Признаюсь, меня клонило в сон, когда он своим гармоничным голосом четко, но в то же время монотонно произносил каждое слово. Те отталкивались от стен, а к посетителям приходили уже глубокими и звонкими, проникали в их разум и нагоняли дрему.

Я не смел взглянуть на Алексиса. Разве что раз, два… пять. Я сбился со счета. А он меня будто не замечал.

«Нам лучше больше не видеться, Даан. Прости…»

После этих слов я долгое время не мог успокоиться, а погрузившись в сон, увидел кошмар, где Хагрид стискивал мою шею колючей проволокой. Кровь из порезов бежала по груди бесконечным потоком, и перед глазами расплывалась его безумная улыбка, а потом все потемнело. Я потерял сознание и очнулся в пелене ночной тьмы. Луна беспомощно плыла за темными облаками, и комната как будто оказалась залита чернилами. Мне было так страшно.

Священник заканчивал молитву. Все сидели в молчании. Мое сердце колотилось с каждым словом чаще, будто готовясь к чему-то волнующему.

– Да прибудет с ним Господь. Аминь, – наконец провозгласил священник.

Едва люди подняли руки в намерении перекреститься, как вдруг…

– Я должен кое-что сказать в память о Хагриде.

Это был Алексис. Его голос приковал внимание каждого, и десятки глаз обратились к нему.

– Не так давно Хагрид потерял дочь. Она покончила с собой после разрыва с парнем, которого любила всей душой. Он встречался с ней из жалости. Хагрид долго мучился угрызениями совести, что недоглядел за дочерью. И решил отомстить. Смерть за смерть. Уверен, на его месте любой отец поступил бы так же. Парень, из-за которого погибла его дочь, не хотел смириться со своей смертью и… убил Хагрида.

По залу пронеслась волна возгласов. Мона смотрела на брата, словно хотела броситься на него и закрыть ему рот. Но было поздно:

– Это был я. – Алексис опустил взгляд.

Он не заметил благодарного взгляда Кессинджера. Не заметил и Байкорта, распухшего от злости и обиды за потерю брата. Но наверняка чувствовал на себе взоры остальных людей – они смотрели на Алексиса как на чудовище.

Общество вновь отвергло его. Поднялся недовольный гул, слышались выкрики: «Убийца! Гореть тебе в аду!». А престарелые женщины крестились и пятились назад.

Священник онемел. Он растерялся. Стоял как вкопанный, с поднятой рукой, взмахом которой хотел утихомирить зал.

Кессинджер подошел к Алексису и хлопнул его по плечу.

– Ты молодец.

Он достал наручники, и эти украшения для заключенных защелкнулись на его запястьях. Он слабо улыбнулся и, кажется… нет, готов поклясться, он хотел посмотреть на меня! Чуть двинул голову в мою сторону, но отдернул ее в последнее мгновение.

Сердце мое заныло. Я хотел вырвать Алексиса из лап разъяренного общества и правосудия, которое несправедливо отнеслось к нему.

– Алексис! – позвал его на весь зал.

Но он не услышал. Пропустил мимо ушей мои слова, но заметно вздрогнул. Господи, неужели от противоречивых чувств я вновь спутал желаемое с действительным? Неужели он уже вычеркнул меня из жизни, похоронив в своем сердце?

Хотелось подбежать к нему, обнять, прижать к груди. Нужно было всего ничего, лишь руку протянуть!

«Забудь об Алексисе, как бы больно тебе ни было. У тебя еще есть шанс спастись. Ты знаешь какой, так прими же его!»

И я остановился. Алексис вышел из зала в сопровождении Кессинджера и Байкорта.

32

Кессинджер питал к Алексису нечто большее, чем уважение, с примесью жалости из-за нелегкой судьбы, павшей на плечи молодого парня. Мужчина хотел заменить ему сразу двух отцов, один из которых – преступник, чье имя и образ никогда не явятся Алексису; второй – человек широкой души, которую парень так опрометчиво отвергал, пока не стало слишком поздно. Все это наводило меня на смутные подозрения и абсурдные догадки.

Кессинджер в моих глазах являлся символом бесконечной доброты и правосудия, граничащего с милосердием к тем, кто переступил черту дозволенного.

Но Байкорт был тираном. Полной противоположностью. И пусть он ходил под щитом правосудия, мне казалось, что к нему мужчина не имел никакого отношения. Он не слишком отличался от своего брата. Смерть Хагрида лишь усилила его озлобленность на весь мир. Неприязнь, быть может, зародившуюся в самом детстве, ибо пусть и редко, но я подмечал неожиданную смену настроения на его мужественном, обросшем жесткой щетиной лице: от грозного к обиженному. Совсем как у ребенка.

Сегодня последний день пребывания Алексиса в Фризенвейне. Ходят слухи, что его уже завтра перевезут в Амстердам.

Байкорт дежурил сейчас в участке. Мужчина, потерявший брата якобы по вине восемнадцатилетнего парня, который сидел в камере совсем рядом с ним. Мне стало страшно.

Вечерело. Я зажег настольную лампу. Схватил первый попавшийся измазанный чернилами желтый листок бумаги и ручку. Принялся писать. Изливать душу на этой затхлой бумажонке, обреченной на сожжение, дабы вместе с ней превратились в пепел и мои переживания. А их становилось больше с каждым днем.

Я боялся наступления своего конца. Каким же он будет?

Вышла одна страница. Я поставил подпись и потянулся к спичкам, когда вдруг в лицо мне ударил закатный свет солнца. Я зажмурился, выставив руку перед собой, и закрыл окно дырявыми шторами. Взглянул на листок бумаги и неожиданно для себя забыл о спичках. В голову мне пришла другая идея.

Взяв новый лист, принялся писать.

Через час я добрался до полицейского участка. Дверь, к моему великому счастью, оказалась открыта, будто сама судьба благоволила мне, а удача повернулась лицом.

Я осторожно зашел внутрь. Байкорта не было на месте.

– Уже завтра на рассвете ты отправишься в Амстердам. До утра потерпишь, – услышал я его хриплый голос в коридоре, где некогда в камере сидел Алексис, и… о боже, он действительно был там!

– Но… – Во мне обострились все чувства, когда послышался его голос. – Я хочу пить. Дай сумку, бутылка там.

– Смертную казнь бы тебе, а не воду! Жаль только, что этот добряк Кесси не даст тебе попасть за решетку надолго, уж я бы тебя убил, окажись вместо него на месте тогда! Не жди от меня сочувствия, сопляк.

Но не было в словах Байкорта злобы или обиды за смерть брата. Издевка. Он потешался над Алексисом, отказывая ему в необходимом. Держал в руках бутылку и болтал ею. Он открыл крышку и с усмешкой вылил воду на пол прямо перед решеткой. Животное.

– Пей. – И он разразился смехом, швырнув бутылку в камеру. Та отскочила от прутьев, приземлившись прямо у его ног. – Вернее, слизывай.

– У тебя длинный язык. Эта работа как раз по твоей части.

Смех затих. Байкорт приблизился к решетке вплотную, и за его широченной спиной я не видел Алексиса, стоявшего прямо перед ним.

– Слушай внимательно, ублюдок, – мужчина задыхался от гнева, – еще одно слово, и будешь спать в комнате для допросов. Без койки, стола, свежего воздуха. В наручниках. На холодном полу. В абсолютной тьме. Ты меня понял?!

Байкорт ушел к себе за стол. Я испытывал к нему жгучую ненависть. Хотел наброситься на эту наодеколоненную потную тушу, но меня отвлек Алексис. На столе Хагрида стояла еще одна бутылка воды. Я спрятал ее под кофтой, присел за углом и стал наблюдать за Алексисом.

Я не мог решиться подойти к нему, и от этого с каждой секундой сердце ныло все сильнее.

Алексис повернулся к решетке спиной, сел на пол. Вот мой шанс.

Шагая как можно бесшумнее, я подошел к камере и вдруг услышал:

– Зачем ты здесь?

Я замер. Он смотрел на меня боковым зрением… Нет, не так: резал взглядом, пытаясь вспороть меня и вытащить ответ.

– Принес тебе попить. – Как глупо это прозвучало, и чтобы скрыть свою неловкость, я протянул ему бутылку воды.

Он окинул меня оценивающим взглядом, будто я был чужим. Неужели он действительно вычеркнул меня из своей жизни?

– Я не просил.

– Н-но ведь ты хотел…

– Я не просил, – произнес он четче, отошел от железных прутьев и повернулся ко мне спиной.

Это ранило меня. Убило мою уверенность и призрачные надежды на разговор. Заставило забыть слова, которые так тщательно были отрепетированы по дороге сюда. И, наконец, вынудило понять: я ему не нужен. Я для него умер.

От досады хотелось провалиться сквозь землю. Отвергнутый, забытый, одинокий. Зачем пришел сюда? Увидеть его в последний раз. Хотя бы случайно прикоснуться к нему, пусть даже вскользь.

Ноги подкашивались. Я опустился на колени и уперся спиной в прутья решетки. Так сильно, что плоть начала ныть от боли. Ком стоял в горле. Хотелось произнести слова, те самые, что я принес сюда с содроганием сердца, но не получалось. Было больно отрывать их от себя. Больно осознать, что все именно так. К глазам подступили слезы, но плакать не входило в мои планы.

– Завтра… завтра я исчезну.

До боли стиснул зубы, в ушах стоял шум. Я закрыл глаза. Слышались голоса родных, детский смех. На заднем фоне пролетала моя жизнь, все события, приключившиеся за эти несчастные восемнадцать лет. Я прощался со своим существованием. Испытывал облегчение, что вот-вот мои мучения закончатся и придет конец одиночеству, угрызениям совести. И тогда мне стало страшно. Действительно страшно.

Чем завершится для меня этот путь? Что ждет впереди? Что если это лишь начало моих мучений? Но ведь нет ничего страшнее душевных страданий. Разве не они привели меня к такому концу?

Но размышления мои прервались. Дрожащая ладонь коснулась моей щеки. Прикосновение было знакомо, но я не мог поверить в это. Алексис. Зачем?

Я обернулся. Мы сидели бок о бок, разделенные лишь решеткой. Его рука вцепилась в прутья, побелела от напряжения. Глаза смотрели в пол, губы чуть приоткрыты. Прикосновение, след которого остался на моей щеке, отчасти утолило печаль. Но вместе с тем меня объял испуг. Я боялся его прикосновений. Они заманивали меня, пробуждали к жизни любовь. Я поддался соблазну, зная, что чем больше подчинюсь чувствам, тем сильнее буду страдать после. Но в чем смысл? Я все равно исчезну, зачем же сдерживать себя?

Ладонью я прикрыл его впившуюся в прутья руку, и, чудо, он посмотрел на меня! Напуганно. Невинно. Я поцеловал его. И был счастлив в то мгновение. Быть может, это последней светлый момент в моей жизни. И не было в этом слиянии губ ни страсти, ни похоти. Лишь нежность, порожденная страхом потерять то самое, чего лишишься наверняка. Оттого этот поцелуй становился еще чувственнее. Я не знал мотивов Алексиса: быть может, дело в его сокрытой душе? В хладнокровности, граничившей с нежностью и лаской? Мир под ногами, вокруг меня исчез. Кружилась голова. Алексис…

Он оторвался от меня. Наши губы, кончики носов и лбы касались друг друга. Я благодарил Бога за эти секунды. Маленькие дары, которые он преподнес мне, несмотря на все мои грехи и проступки. Боже, спасибо.

– Нам осталось недолго мучиться, – прошептал он.

«Нам»?

– Эй, сосунок, что у тебя там за шум?

Из коридора послышались приближающиеся шаги.

Осталось немного времени, но мы не обращали на это внимания. Я был заворожен, опьянен этим парнем. Боль пронзала меня при мысли о расставании. Он сжал мой затылок, будто не хотел отпускать, учащенно дыша и прикрыв глаза, сжимая губы и болезненно сглатывая.

– Прощай.

Алексис оттолкнул меня от клетки и подскочил сам. Мы отступали шаг за шагом, не сводя друг с друга глаз. Я видел его в последний раз.

Я убежал. На улице было уже темно.

Я в последний раз видел здание, в котором находился Алексис. В последний раз в жизни смотрел на зарешеченное окно его камеры. В руке сжимал исписанную бумагу, где были все мои откровения, вся правда обо мне, которую невозможно выразить словами. Теперь я должен был с ними распрощаться. Бросил бумажный комок в окно и убежал прочь.

Завтра я исчезну. Прости, Диана. Я не смог сдержать обещание.

33

Пусть в последние дни я невзлюбил домик из-за роковых встреч и событий, произошедших в его ветхих стенах, мне стало тоскливо, когда, оглядев его уютные, но в то же время мрачные комнаты, подумал: «Так больно с тобой расставаться». Для меня этот домишко, построенный неумелыми руками, – груды досок, со стороны выглядевшие слишком заброшенными, чтобы сделать хотя бы шаг к ним, – стал живым. Совсем как люди.

Страшно было даже подумать, что ждало его после моего исчезновения. Он станет одиноким и пыльным, сгниет под дождем, и уже скоро случайный ветерок сорвет с него крышу. Он будет отталкивать людей, если хоть в ком-то сможет пробудить интерес, если хоть чей-то взгляд на нем задержится дольше, чем на две секунды.

А вещи, обреченные на заточение под слоями пыли? Их было жалко не меньше. Я привязался к этой кровати, камину, скрипу половиц и дверных петель, к дырявым шторам, книжной полке, столику, за которым еще несколько недель назад сидели мы с Дианой и ужинали в тишине. Я привязался к ним больше, чем к людям. Вы считаете это глупым?

Люди подобны вещам. Теряются, если не обращать на них внимания. Ломаются, если бездумно их использовать. Но люди не умеют быть преданными тем, кто отдается им со всей душой. А вещи могут, животные могут. В них нет эгоизма. Они верны даже тем, кто их уничтожает, а мы не можем быть верными друг другу.

Скоро рассвет. Я знаю, где проведу последние минуты на земле. Не хотелось терять их тут, в тоске, и пусть я любил это окружение… но река звала меня. И я пошел туда.

Небо уже не было столь темным: сгущались голубые краски, блекли звезды, чувствовался утренний морозец. Но я радовался этому. Мне еще никогда не было так хорошо.

В тишине я чувствовал, как становлюсь частью этого мира. Я всегда был ею, но заметил это лишь сейчас. Наедине с собой. Наедине с природой. Наедине с миром. За несколько минут до собственной смерти.

Это отрадно и в то же время печально – вот-вот этому придет конец. Я не смогу больше встретить рассвет, мои стопы не пощекочет трава, не заставит дрожать холодный ветер, не спрячет под своим покровом ночь, не осыплет лучами солнце, не ослепит закат, не омоет дождь.

Я дошел до реки. Она журчала, пела, будто ребенок. Эта песня успокаивала, ибо была посвящена мне.

«Не бойся, Даан. Все хорошо. Я не причиню тебе вреда. Я заберу тебя отсюда – из мира, где тебе не были рады. Иди же ко мне, Даан».

И я пошел. Хотел исчезнуть… нет, раствориться в реке, стать ее частью, будто всегда ею и являлся. Будто это было моим предназначением. Пара сантиметров, и я коснусь ее глади. Она затянет меня к себе на дно. Мне уже совсем не страшно…

– Даан!

Крик раздался как выстрел. Короткий, громкий, разносящийся эхом вновь и вновь.

Я замер. На обрыве стоял Алексис. Едва наши взгляды встретились, как он начал торопливо спускаться по крутому склону. Он делал шаг за шагом и быстро добрался до берега. Восстанавливая дыхание, парень пристально смотрел на меня, словно собираясь с духом. Вдруг, едва ступив вперед, я услышал зов Кессинджера:

– Не стреляй!

Уши заложило. Кровь пульсировала в висках, а сердце разрывалось на мелкие кусочки.

Алексис вздрогнул, потерял равновесие и… упал.

– Зачем ты это сделал? – Вопрос Кессинджера эхом разносился где-то сверху.

– Он сбежал. Я исполнял свой долг! – Грубый голос Байкорта.

– Ты застрелил моего сына!

Меня трясло. Не переставая лепетать имя Алексиса, я опустился перед ним на колени и, придерживая за спину, пытался увидеть жизнь в его глазах. Она гасла. Голубой цвет его глаз тускнел. Он смотрел как будто сквозь меня, слегка приоткрыв рот. Я не замечал слез, струившихся по щекам, своих криков и воя. Лишь прижимал его к груди.

– Даан…

Я почувствовал слабое дыхание и взглянул на него.

– Прости меня.

Он уперся кулаком мне в грудь, и лишь тогда я заметил в нем скомканную желтую бумажку. Моя записка. На его глазах выступили слезы, но он слабо мне улыбнулся. Тонкая алая струйка бежала по его подбородку.

Алексис умирал.

– Я так боялся полюбить тебя, Даан. Предлагал тебе убить меня, чтобы потом не мучиться после твоего исчезновения. Лучше я, чем ты. Твоя жизнь значимее моей. Мне будет больно жить в мире, где не будет… не будет тебя.

– Нет, Алексис! Кессинджер… Кессинджер – твой настоящий отец. Он спасет тебя! Ты должен жить.

– Мне все равно…

Алексис закашлялся. Он прикрыл рот рукой, и ладонь вся испачкалась в крови. Затем потянулся к карману и вытащил оттуда раскладной нож.

– Я все равно умру. Убей меня, пока еще не поздно. Так мы умрем вместе, но, если ты возьмешь нож и оборвешь мои мучения… ты будешь жить. Пути… назад… нет.

И он отдал мне этот нож. С лезвием, испачканным в собственной крови. Сам сжимал его в моей ладони, ибо я был не в силах сделать этого.

Я должен его убить. Всего один взмах, одно движение, и я снова смогу встретить день и ночь, почувствовать холод и жару, дождь и зной, снег и песок. Я увижу родителей, они увидят меня – живого и невредимого. Можно начать жизнь с чистого листа ценой жизни человека, которого я любил больше всех. Оно того стоит?

Алексис смотрел на меня с надеждой, обжигая мою кожу редким дыханием.

Я не мог даже сглотнуть. Меня вынуждали это сделать. Невидимые тиски сковали мою волю. Мной овладели одновременно твердость и смятение. Рука уверенно обвила рукоятку. Лезвие блеснуло, приняв удар первых лучей солнца, когда я поднял руку, замахнувшись на Алексиса. Не из желания воскреснуть – оно мне уже не было нужно. Моя жизнь не дороже жизни Алексиса. Я любил его больше себя и не верил, что такая любовь возможна. Я делал это ради него. Исполнял его предсмертное желание. В последний раз смотрел на любимого человека, который лежал передо мной. В следующие секунды это будет безжизненный труп, одеревеневшее лицо с застывшей на нем улыбкой и глазами, сверкающими от слез.

– Прощай, Алексис.

И лезвие легко вошло в плоть. Рассекло ее, выпуская горячую кровь. Я вытащил нож, и взгляд Алексиса застыл. Погладил его по щеке и прижал к себе так крепко, как только мог.

– Даан, что ты наделал?

Я не ответил. Молчал, растягивая последние мгновения рядом с ним, но вновь услышал:

– Зачем ты это сделал?!

Алексис оттолкнул меня и с ужасом посмотрел на растущее пятно крови на моей груди. Теперь улыбался я.

– Смешение крови, – произнес едва слышно, – теперь ты будешь жить. Ты будешь жить, Алексис.

– Нет. Нет. Нет!

Он плакал, тряс меня за плечи и кричал, не в состоянии понять, зачем я так поступил. Зачем упустил шанс выжить? Зачем отдал ему непрожитые годы. Зачем?

– Я сам распрощался со своей жизнью по глупости. И сам вершу свою судьбу. Не хочу никого в это впутывать. Тем более тебя. Я люблю тебя.

Он качал головой, не принимая услышанное.

Рассвет. Мои силы иссякали. Я должен был идти к воде, но Алексис держал меня, обнимал и молил:

– Не оставляй меня! Пожалуйста!

Мы оказались в воде по пояс. Он не желал меня отпускать, будто хотел исчезнуть вместе со мной. Словно думал изменить судьбу. Я обнял его так крепко, как только мог. Плакал от досады, что не получилось уйти тихо, что никогда больше его не увижу и он не увидит меня.

Веки закрылись сами собой. Я погружался во тьму, но чувствовал тепло объятий Алексиса, его дрожь.

Вот и тьма. Я слышал зов Алексиса, его мольбы вернуться. Он плакал так жалобно. Он звал меня по имени вновь и вновь. Хныкал, как ребенок. Алексис…

Больше всего я боялся после смерти найти то самое, из-за чего мне было бы досадно исчезать и прощаться с этим светом навсегда. То самое… нет, того самого, ради кого захочется жить, пусть это и будет невозможно. Это произошло со мной, но все же… лучше полюбить того, расставание с кем будет смертельным, чем не испытать это прекрасное чувство никогда.

Лишь после смерти я обрел смысл жизни. И не дай бог кому-то такой же участи.

Алексису от Даана

Я никогда не устану повторять, что люблю тебя. Отрицай, игнорируй, считай глупым, но знай: я люблю тебя. Люблю. Я счастлив, что встретил тебя. Счастлив, что мне довелось увидеть тебя после долгого расставания.

Признаюсь, порой мне хотелось задушить тебя за твои проступки и наглость. Но я не мог, ты знаешь почему. Я задавался вопросом, за что полюбил тебя, ведь было же что-то, что приковало меня к тебе до самого конца. Невзирая ни на что.

Я был близок к истине в некоторых моментах. Ты, вор и хулиган, бабник, издевающийся над чувствами девушек, сидел на каменистом берегу и с нежной улыбкой рассказывал о маме, с такой заботой плел венок из белоснежных роз в память о девушке, которая желала тебе смерти. Девушке, которую ты не знал и никогда не видел. Ты знал лишь то, что она была дорога мне. И этого тебе было достаточно.

Я так и не нашел причин этой любви. Я просто любил. Оно само так вышло. Мне радостно. Любовь беспричинная – любовь настоящая.

Иногда мне кажется, что слово «любовь» не способно передать то, что я испытываю к тебе. Это нечто большее, что выходит за рамки короткого слова, что не может уместиться в нем.

За эти сорок дней с тобой и Дианой я прожил жизнь более насыщенную, чем за восемнадцать лет. С вами я познал то, чего при жизни уяснить не смог.

Общество сделало нас теми, кем мы не являемся. Вы сделали меня тем, кем я всегда был. Я полюбил жизнь благодаря Диане. Я полюбил жизнь благодаря тебе. Но тебя я любил больше, а потому не исполню своего обещания, данного ей.

Прощай, Алексис.

Больше мы с тобой никогда не встретимся.

Мне вечно восемнадцать.

Я люблю тебя.

Даан де Фриз

Content

Медина Мирай
Воскресни за 40 дней

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33