Лидия Азарина

Чужие дочери

Да не судимы будете…

…ибо, какою мерою мерите, такою же отмерится и вам.

(Гл. 6. Библия — От Луки святое благовествование. Прит. 19, 17, от Матфея — 7. 2, от Марка — 4. 24.)

«Удалось! Отменили все!!! По краю балансировала почти безнадежно. Какая я умница! Даже не верится! Получите!» — и следа этих мыслей нельзя было заметить на уверенном и располагающем лице популярного в области адвоката Людмилы Борисовны Жемчужниковой. Строгое светло-зеленое платье с клетчатым галстуком, лацканами и отворотами рукавов подчеркивало подтянутую фигуру, отлично гармонировало с темно-рыжими локонами, свободно падавшими на плечи. В 43 года, как, впрочем, и в молодости, Жемчужникову нельзя было назвать красавицей: приятная, но не более, внешность. Ее гордостью были густые, крупно вьющиеся волосы и выразительные глаза редкого темно-зеленого цвета. В последний год она приобрела характерный лоск ухоженной женщины: сказался финансовый результат работы, дом был уже закончен, пришло время тратиться только на себя любимую. Жаль только, что времени по-прежнему не было.

Несколько минут назад закончилось заседание коллегии по гражданским делам областного суда. Сложнейший спор о разделе недвижимости между наследниками после года тяжб завершился полной победой клиента Жемчужниковой. Артистические выверты трех дорогих столичных адвокатов не спасли ответчика. Любимый девиз Жемчужниковой «закон и логика» снова сработал. Измученный клиент Жемчужниковой был даже не в состоянии оценить ситуацию, только спрашивал:

— А что теперь? А как теперь? Куда мне? А Вы куда?

— Николай Игнатьевич! Мы победили. Надзорной жалобы не будет. Все. Конец. Все устали, перенервничали, поезжайте сейчас домой, обрадуйте родных, завтра встретимся и все обговорим. Позвоните мне в 8 часов. Идите, идите, я на машине, доберусь сама.

Покатышев ушел, растерянно оглядываясь, запутался в вертушке на выходе и чуть не упал на крыльце.

«Господи! За год стал как родной: и выгнать жалко, и жить невозможно. И бывают же такие недотепы», — Жемчужникова вспомнила первое появление Покатышева у себя в кабинете и улыбнулась: на пути от входа в консультацию до стола в ее кабинете Покатышев толкнул троих, зацепился за ковер и выбил чашку с кофе из рук у помощницы, а усаживаясь, опрокинул монитор. Все последующие визиты носили почти такой же катастрофический характер.

О первом выступлении Покатышева в суде рассказывали анекдоты: усаживаясь, он упал со сломавшегося стула, чуть позже, выступая с обоснованием своей позиции, так эмоционально жестикулировал, что свалил трибуну свидетелей, шарахнулся от нее, зацепился за ступеньку перед столом судьи и, падая, опрокинул стол секретаря судебного заседания. В хорошую погоду Жемчужникова старалась работать с Покатышевым в парке: так было безопаснее.

При всей несуразности жестов и манер Покатышева его обожала красавица-жена, любили и помогали многочисленные родственники, поддерживали и сочувствовали друзья, коллеги, просто знакомые. Упорно преодолевая его кристальную правдивость, Жемчужникова за полгода с трудом смогла внушить своему клиенту, что не все следует рассказывать в зале суда, не нужно врать, но иногда следует промолчать. Основные усилия по этому делу ушли у нее на борьбу с характером и взглядами Покатышева. Таких клиентов в практике Жемчужниковой, слава богу, больше не было.

— Поздравляю, коллега! Вы всегда выступаете блестяще, но сегодня — просто фейерверк! Завидую и восхищаюсь! Пора Вам в столицу! — бархатный баритон Барсукова, известного московского адвоката представлявшего интересы ответчика, обволакивал, но взгляд оставался холодным и жестким.

— Ну что Вы, Николай Елизарович! Куда нам, провинциалам, до Вас! Какая столица! Мы уж тут, за сельской печкой, в провинции, посидим! — ответила Жемчужникова и направилась к выходу.

— Людмила Борисовна! Давайте вместе отметим Вашу победу, пообедайте с нами! Поговорим! — Елистратова, помощник Барсукова, придержала Жемчужникову за рукав.

— Да-да, уважаемая и несравненная! Пойдемте непременно, здесь напротив — очень хорошая кухня. Надо отдохнуть, перекусим, поговорим! — Барсуков и Нечитайло, второй адвокат-москвич, буквально обступили Жемчужникову. «Что-то им от меня нужно. Интересно, что? Надо соглашаться», — мелькнула мысль.

— При таком коллективном натиске невозможно отказаться! Пойдемте! Только просьба — давайте без обсуждений этого дела. Уже невмоготу, — сказала Жемчужникова.

— Да-да. Мы же не лесорубы, чтобы в лесу о женщинах, а с женщинами — о лесе, — попытался пошутить Нечитайло.

Хрустальный сентябрьский день был полон дымком сжигаемых листьев, речной прохладой и чем-то неуловимо грустным. Отшлифованная брусчатка на площади перед зданием суда поблескивала на солнце — за поворотом скрылись фонтанчики поливальной машины.

— Какой воздух! Просто родниковой свежести! — Барсуков чуть задыхался при ходьбе.

— Вот видите! А Вы говорите — в Москву! Там чем пахнет? Выхлопными газами и асфальтом! Причем круглый год! — ответила Жемчужникова.

— Ну, дорогая наша, сколько мы времени проводим на воздухе? 15 минут в день. А в помещениях — кондиционеры. Так что это не возражение, — парировал Барсуков.

Через площадь, напротив суда и слева от здания администрации, располагался ресторан. Еще в прошлом году он радовал глаз яркими витражами с золотыми рыбками, но кто-то из администрации вдруг счел их «нарушающими архитектурную целостность площади», и витражи заменили мрачными тонированными стеклами. Вместо броской вывески повесили табличку в официальном стиле, и фасад ресторана практически перестал отличаться от фасада здания администрации.

В ресторане «Золотая рыбка» Жемчужникову всегда встречали тепло: несколько лет назад она успешно защитила их интересы в хозяйственном суде, часто бывала здесь с приятельницами и коллегами. Метрдотель, приветливо улыбаясь, склонился в поклоне:

— Здравствуйте, Людмила Борисовна! Счастливы видеть Вас и Ваших гостей! Вы — в вип-зал?

— Да, пожалуй, — ответила Жемчужникова.

— Оказывается, Вас здесь хорошо знают, — отметил Барсуков.

— Да, еще одна «удобная» черта провинции — все всех знают, — улыбнулась Людмила Борисовна.

— Не только всех, но и обо всех, — подчеркнул Нечитайло, — а эта черта вряд ли удобна.

Вип-залом громко назывался небольшой кабинет на десять персон. Два больших вмонтированных в стену аквариума с золотыми рыбками, водопад с подсветкой, тихая музыка и журчание воды навевали спокойствие. Скатерти и салфетки с вышивкой, изящные столовые приборы (почти серебро), мерцающий хрусталь и нежный фарфор сразу создавали праздничное настроение. Жемчужникова любила бывать здесь: даже обычный обед в этой комнате приносил хорошую разрядку и отдых.

Свободно расселись: они втроем — слева, Барсуков — напротив. «Как на совещании или на допросе», — у Жемчужниковой возникло неприятное ощущение.

— Вчера мы здесь отлично пообедали и поужинали, правда, в общем зале. Чем сегодня накормят? — спросила Елистратова официанта.

— Советую попробовать тройную уху и фирменные блюда из речной рыбы, и здесь хорошие розовые массандровские вина, — сказала Жемчужникова.

— А что будете Вы? — поинтересовался Барсуков.

— Салат и раковый суп, без вина — я за рулем, — ответила Людмила Борисовна.

— Очень скромно. При Вашей внешности не нужно никаких диет, надо получать удовольствие от всего, и от пищи, главным образом. Это моя позиция, — заявил Барсуков.

— Позиция очень приятная, но явно ведет к одышке, — не удержалась от шпильки Жемчужникова.

Все с аппетитом принялись за закуски. Людмила Борисовна с интересом наблюдала, как Барсуков прямо-таки священнодействовал за столом. Официанта он отослал. Поднял на свет графинчик с водкой, полюбовался сверканием хрусталя, точным движением наполнил доверху тяжелые, с морозной гранью стопки. Кратко сказал: «Будем здоровы!» и, не дожидаясь коллег, выпил. Последний глоток задержал во рту, проглотил медленно и с удивлением отметил:

— Слушайте, это же анисовая водка… Я думал, уже никогда ее не попробую, рецепт утерян. Ну, порадовали…

— Ну, что теперь? Вы так вкусно выпили, чем закусите? Икра? — спросила Елизарова.

— Нет, дорогие дамы, под такую водочку можно только три вещи: залом[1] с картошечкой, мы его не заказывали, или малосольные огурчики, но теперь не сезон, или грибки маринованные, вот они у нас, с лучком и маслом. Ими и закусим… — Барсуков принялся за грибы. — Как говорится: первая колом, вторая соколом, — Николай Елизарович снова наполнил стопки. — Вторую мы под осетринку. Людмила Борисовна, а может, 20 граммов все-таки сделаете? Что-то у Вас аппетита совсем нет. Что это за закуска — салат? Для аппетита вкус почувствовать надо, а у травы какой вкус…

— Действительно, Николай Елизарович, Вы так аппетитно все это делаете — и не хочешь, а согрешишь. Давайте 20 граммов. Забудем про ГАИ, — Жемчужникова подвинула свою стопку.

— Ну, до греха нам пока далеко, но в обозримом будущем будем готовы… — многозначительно поглядывая на Елистратову, вклинился в разговор Нечитайло.

Глоток спиртного обжег, потом горячим шариком скатился вниз, в желудок. Стало тепло. Жемчужникова расслабилась, настороженность в отношении москвичей пропала. После пищевых ограничений последних недель она не удержалась: балык был хорош, нежный, с легким дымком, а после осетрины она с удовольствием съела маринованный перец и кусочек розовой ветчины.

Гости нахваливали уху. Людмиле Борисовне же заказанный раковый суп показался приторным, стало подташнивать. Она отодвинула тарелку.

После супа Барсуков встал, расслабленно-довольное выражение лица исчезло, глаза опять стали жесткими, холодными. Жемчужникова снова напряглась. Он поднял стопку за успех Жемчужниковой в закончившемся процессе и дальнейшие успехи в будущем, пригубил не смакуя и с торжественной интонацией перешел к делу:

— Людмила Борисовна! Как Вы, наверное, знаете, наша компания «Юстинус» — крупнейшая в столице и продолжает развиваться дальше. Нашими учредителями принято решение об открытии в Юго-Западном округе еще одного адвокатского бюро. Первоначальный штат — 10 адвокатов и 10 помощников — набирается самим руководителем из рекомендованного списка. Основное направление — корпоративное право. Перечень потенциальных клиентов, готовых работать, уже есть. Отмечу: очень и очень серьезных клиентов… Я уполномочен сделать Вам официальное предложение возглавить это бюро. Гарантированный размер оплаты Вы можете установить себе сами. Трехкомнатная служебная квартира ждет Вас. Отделка и меблировка по Вашим указаниям за счет компании. Служебный автомобиль с водителем по выбору, но надеемся, что не «ламборджини», — улыбкой дал понять, что пошутил. — Контракт на 5 лет с преимущественным правом продления. Хочу отметить, что таких условий за время существования компании не предлагали никому. Когда Вы сможете приступить к работе?

Жемчужникова изумленно уставилась на Барсукова и приоткрыла рот. Повисла пауза. Барсуков ждал. Она попыталась что-то сказать, горло свело, какие-то отрывистые звуки получались, но связной речью это нельзя было назвать.

— Я вижу, предложение поразило Людмилу Борисовну! Почему? Разве это необычно, что энергичному способному адвокату предлагают место в столице? Что Вас здесь держит? Вы одна, даже мы наслышаны о Вашем знаменитом доме. Конечно, дом — это хорошо, но Вы не приложение к нему, не принадлежность, так сказать, к главной вещи, — опять попытался пошутить Нечитайло.

— Людмила Борисовна! Что Вас так удивляет или смущает? Почему такая реакция? Мы работаем в Вашем городе, неоднократно наблюдали за Вами в процессах, наводили справки, это естественно для потенциального нанимателя. Какие у Вас здесь перспективы? Увеличить популярность и соответственно ставки? Популярность и так велика, ставки не увеличишь до бесконечности. Вы понимаете, что возможностей для результативной работы в Москве несоизмеримо больше? Новый коллектив, новые знакомства, глядишь, появятся перспективы в личной жизни. Да что там — глядишь, у такой красивой женщины их будет множество. Что скажете? Ну успокойтесь, выпейте водички, — Барсуков налил в бокал минеральной воды и подал Людмиле Борисовне. Она механически протянула руку, взяла бокал, но не удержала: тонкий хрусталь ударился о край супницы, брызнул яркими искрами, осколки утонули в остатках ухи. Все недоумевающе посмотрели на Жемчужникову: ее реакция была странной. Заглянули официанты. Один поставил принесенный поднос, ловко убрал супницу, другой тут же заменил скатерть и приборы.

— Простите мою неловкость, коллеги. Это очень неожиданно, спасибо за предложение, но я, к сожалению, уже опаздываю, Вы обедайте, я обязательно свяжусь с Вами буквально сегодня-завтра, и мы все обсудим, — Жемчужникова неожиданно поднялась, зацепив скатерть и сдвинув приборы, как-то неловко вылезла из-за стола и, не оборачиваясь, почти побежала к двери, затем повернулась к официанту: «Пусть Николай Антонович запишет все на мой счет, это мои гости», — и вышла так стремительно, что никто не успел ничего сказать.

— Что это за номер?! Какая муха ее укусила? Не девочка, кажется. Что за реакция? Ну и как это понимать? — Барсукова, все это знали, трудно было чем-то удивить, но сейчас он выглядел просто ошеломленным.

— Все-таки провинция — это как клеймо — на всю жизнь, — назидательно заметил Нечитайло, принимаясь за рыбу по-монастырски. — Чего Вы ожидали? Другая скорость восприятия, другой темп мышления. Это здесь незаметно. Вот посмотрите, как это будет бросаться в глаза в Москве. Ей полдня надо, чтобы в себя прийти и осмыслить предложение. Нет, это не лучший вариант, я уже говорил и повторю. И вот подтверждение…

— Ну да, лучший вариант — назначить тебя. Это ты всем уже месяц внушаешь. Ты вспомни свою скорость мышления при реорганизации «Костраса», ты бы и сейчас обдумывал и просчитывал варианты, вплоть до банкротства. Да если бы тогда случайно в разговоре с Васнецовым Жемчужникова не предложила свою схему, мы все сидели бы в дерьме по макушку. За пять минут разобралась, провинциалка, а мы, столичные, два месяца искали варианты! — раздраженно напомнил Барсуков.

— Коллеги! Зачем ссориться? Жемчужникова — блестящий юрист, это понятно. Она сдержанная, вести себя умеет. Но… у дам бывают такие моменты, совсем не имеющие отношения к делу, что не остается никакого выхода, кроме как сбежать, — заметила Елистратова.

— Это какие же? — хором спросили Барсуков и Нечитайло.

— Интимные, дамские, Вам говорить нельзя, а я знаю… — добавила она таинственно.

— Глупости говорите, Тамара Анатольевна. Колготки у нее, что ли, порвались или, простите, застежка в лифчике? Детский сад какой-то… — разозлился Барсуков.

— Ничего говорить больше не буду вообще, хоть и знаю, вернее, предполагаю, — обиделась Елистратова.

— Ну и что теперь делать? Билеты на вечерний поезд. Ждать — не ждать, звонить — не звонить? Ладно, еще не вечер, давайте есть, остывает, — раздраженно заметил Барсуков.

Жемчужникова, выйдя из вип-зала, бросилась в туалет. Ее долго, мучительно рвало. Запах рыбы снова и снова вызывал спазмы. Измученный, уже пустой желудок болезненно сокращался, и было непонятно, как остановить это. «Господи, хоть бы воды…» — Жемчужникова открыла кран. Вода пахла хлоркой и ржавчиной, пить ее было невозможно, один запах опять вызывал рвоту. Она отошла к окну, открыла створку и жадно вдохнула. Стало легче. Кружилась голова. Воротник от испарины стал мокрым, влажные волосы надо лбом повисли сосульками и неприятно касались щек. «Даже стула нет… Вот тебе и сервис», — подумала Жемчужникова и присела на подоконник. В дверь заглянула уборщица.

— Пожалуйста, мне нехорошо, принесите минеральной воды, — попросила Жемчужникова. Женщина осуждающе поджала губы, но вышла, принесла бутылку минеральной, брезгливо покосилась на загаженную раковину:

— Неужели до унитаза не могла дойти? Напьются и блюют куда ни попадя, а мне теперь убирать…

— Я не пьяная, у меня что-то с желудком, наверное, — пробормотала Жемчужникова.

— Раз с желудком, надо сидеть дома и пить чай с сухарями, а не по ресторанам осетрину трескать, — поставила точку женщина.

После минеральной воды стало легче.

— Я понимаю, что Вам неприятно, но я убрать это не могу, опять будет тошнить. Вот, возьмите, — Жемчужникова сунула ей в карман халата тысячную купюру. — Я тут на подоконнике посижу, голова кружится.

Уборщица вышла, вернулась, поставила пуфик:

— Садись, а то еще с подоконника свалишься, мало неприятностей…

Жемчужникова села, оперлась спиной о холодный кафель.

— А может, ты беременная?

— Нет, — покачала головой Жемчужникова.

— Все может быть. Ты еще не старая, думаешь, что климакс, а там климактереночек. Вот у меня сватья: все климакс, климакс, а потом в 50 родила, теперь дочка на 8 лет младше внучки. И так бывает. Сиди-сиди, я тут тряпкой пройдусь и пойду коридор мыть. Может, тебе позвать кого? Или такси пусть Антонович вызовет. Я тебя вспомнила, ты наша адвокатша, правильно?

— Правильно. Спасибо, звать никого не нужно, мне уже лучше. Я тоже пойду. У меня на стоянке машина.

— Ну, смотри сама…

Жемчужникова вышла из ресторана, медленно пересекла площадь, поморщилась: громкий стук набоек по булыжнику болезненно отдавался в висках, кружилась голов. «Вольво» на автостоянке приветливо мигнул фарами, она с облегчением упала на сиденье. Тошнота прошла. Машина тронулась с места, но, словно чувствуя состояние хозяйки, пошла рывками. «Опять сцепление или фильтр», — с досадой отметила Людмила Борисовна и притормозила: уже привычная тупая боль в левом подреберье вдруг резко усилилась, большой столовый нож вместо обычного перочинного стал мучительно поворачиваться слева. Пришлось вынуть из сумки флакон с обезболивающим. Через 10 минут боль стихла, привычно сменилась усталостью и апатией. Жемчужникова через силу завела машину, выехала на главную и направилась домой. «Господи, скорее бы лечь… Совсем нет сил… Хорошо бы заехать за результатом анализов, нет, лучше завтра, — пронеслось в голове. — А завтра в 8 — Покатышев, в 9 — в изолятор, в 11 — в суд, в 14 — опять в изолятор, кассационная Васькова не готова, завтра последний день, изменения в нормативной базе по налогам так и не проанализировала… Ничего не успеваю. Что успеешь, если полдня лежать? Так, надо взять себя в руки. Это обычная осенняя депрессия плюс начало климакса. Пройдет. Вот и рассматривай в таком состоянии предложение москвичей. Эх, если бы оно — да год назад! Как я не вовремя расклеилась! Ничего, сейчас возьму себя в руки», — мысли перегоняли друг друга, сбивались с предмета на предмет. Жемчужникова снова притормозила, вынула косметичку, подкрасила побледневшие губы, внимательно посмотрела в зеркало: вроде кожа на лице пожелтела и локоны потускнели. Подумала: «Нет, показалось».

Зазвонил мобильный. Высветился номер Польского, заведующего отделением областной больницы, где недавно обследовалась Жемчужникова. «Не буду поднимать, — решила она. — Съезжу позже, не завтра, так в четверг».

Из голосового ящика донеслось: «Людмила Борисовна! Вы второй день не берете трубку. Сегодня готов результат последнего анализа. Это очень срочно. Приезжайте немедленно. Я в отделении до 17 часов. Не вынуждайте меня ехать к Вам на работу!»

«Ну что там стряслось? Господи, как все надоели! Каждый прямо шантажирует, всем срочно, — раздраженная Жемчужникова как-то забыла, что это ей нужны результаты обследования. — Придется ехать, а то он со своей добросовестностью действительно попрется в консультацию», — зло подумала она и развернула машину в направлении к областной больнице на загородную трассу.

Отделение больницы располагалось чуть в стороне от основных корпусов, в центре лесной поляны. Золотая, пронизанная солнцем кленовая аллея вела от парковки ко входу в корпус. Пронзительно пахло опавшей листвой, паутинки оседали на лице. Настроение у Жемчужниковой улучшилось, лицо порозовело, усталость прошла. Сейчас ее мысли уже занимало московское предложение. Перебирая подробности, она больше всего огорчалась из-за своей реакции: «Разинула рот, как дура, вот позор, хорошо, кусок на стол не выпал. Какая дура! Ужас! Позор!»

В жизни ей только несколько раз было так стыдно. «Ладно, обдумаю позже, сейчас важно убедить этого великого медика не настаивать на стационаре, опять начнет давить заботой о здоровье и отдыхе. Если бы не Леша — дудки я бы пошла обследоваться, столько времени впустую. Одни разговоры и ужимки со значением…»

Симпатичная медсестричка улыбнулась из окошка регистратуры:

— Добрый день, Людмила Борисовна! Опять к нам?

— Добрый, добрый, — механически кивнула Жемчужникова, пытаясь вспомнить, откуда ее знает. «Старею, вот так склероз начинается…» — огорчила мысль.

Снова навалилась усталость. Третий этаж показался десятым, на площадке перед дверью в отделение пришлось остановиться и отдышаться, сердце колотилось, не хватало воздуха. «Совсем расклеилась. Может, действительно недельку передохнуть, попить успокоительное, отоспаться?.. Нет, не получится. В пятницу начинается процесс Буераки, в выходные — юбилей у Татьяны, это на два дня, потом целую неделю Буерака… Все проблемы от лени: бросила бегать, бросила велосипед, в бассейн не хожу, одним массажем здоровье не поддержишь. Дожила: поболеть захотелось…» Вдруг остро всплыло детское воспоминание: компресс греет больное горло, запах горчицы, крахмальное чистое белье, она одна, ждет врача. Температура упала, нос дышит свободно, ей тепло и спокойно, она чувствует себя счастливой. В школу не надо, впереди несколько дней чтения любимых книг, покоя, маминой заботы. А на белом — оранжевым солнышком большой пахучий апельсин…

В отделении недавно закончили ремонт. Теперь оно мало напоминало больницу, скорее, гостиницу: в коридоре дымчато-бежевый таркет[2], цветы в напольных вазах, акварели на стенах, шторы. Только запах остался больничным, тревожным. Вдруг вспомнилась мама, ее последние минуты, виноватые умоляющие глаза, прозрачные руки, быстро-быстро перебирающие серый больничный пододеяльник, хриплые, с паузами слова:

«Дочушенька, прости, что так получилось, я старалась, что могла — делала, а поставить тебя на ноги так и не успела. Как ты будешь одна? Старайся, учись, проживи лучше меня, проживи за меня, я так ничего и не увидела, кроме работы. Ничего, главное, что ты у меня есть, красавица и умница. Все у тебя будет. Бабе Вере скажи, чтобы…» — вздохнула судорожно и не успела закончить. Смотрела на дочь и уже не видела, взгляд шел сквозь, лицо разглаживалось, молодело. Мила потом долго и мучительно пыталась вспомнить именно эти минуты и слова, но их все время забивали в памяти резкий запах мочи и фекалий и голос санитарки: «Отмучилась. А что пахнет, так это фиктер расслабился, у покойников всегда и моча, и кал сразу отходят. Ничего, помоем». И свой истерический нелепый смех и крик: «Фиктер! Как вы говорите — фиктер?! Надо говорить — сфинктер!»

А сейчас почему-то всплыли ярко и четко, до спазма в горле, и мамины глаза, и руки, и ее слова, словно она умерла сейчас, здесь, за дверью… «Господи, да что со мной такое сегодня? Что за реакция! С ума сойти. Нужно собраться…» — Жемчужникова застегнула жакет, механически одернула его, как перед выступлением, и постучала в дверь кабинета заведующего отделением.

Олег Михайлович Польский, лет 50-ти, маленький, подвижный, активно лысеющий, в меру ироничный, заведовал отделением десятый год. Как он говорил: «Имею букет достоинств и веник недостатков». Но он был Врачом, врачом от Бога, по рождению, по характеру, по поведению, по интеллекту, по способностям и возможностям. Его жизнь проходила в отделении, для отделения, в интересах отделения и при этом в жесточайшей борьбе: Польский-врач боролся с Польским-администратором. Борьба шла с переменным успехом: полчаса назад Польский-администратор распорядился выписать безнадежную пенсионерку умирать дома, при сыне-алкоголике, а сейчас Польский-врач правдами и неправдами пытался устроить ее в хоспис вне очереди. Друзья и знакомые шутили, что он, в отличие от подавляющего большинства, постоянно использует личные отношения в служебных целях.

Две недели назад Жемчужникову лично привел на консультацию к Польскому заведующий областным здравотделом Алексей Николаевич Ксенофонтов:

— Посмотри, Олег Михайлович, мою половину. Что-то киснет, вянет, огонек пропал, под ребром побаливает — видно, что-то с желудком…

Польский хорошо знал жену Ксенофонтова, шумную и претенциозную 50-летнюю блондинку, и удивился. Потом вспомнил слухи о его скандальной связи с Жемчужниковой, промолчал. Сам Польский развелся, как он шутил, «триста лет тому назад». С бывшей женой в небольшом все-таки городе не встретился ни разу после развода. Женщин любил, восхищался стройными ножками или красивыми глазами, терпением или непредсказуемостью, женственностью или упорством — словом, в каждой находил черту, которой оправдывал преувеличенные комплименты. Ни одна из связей не длилась долго: партнерши чувствовали, что могут занять в его жизни только «последнее место в последнем ряду» и уходили сами, к большому облегчению Олега Михайловича.

Жемчужникова Олегу Михайловичу не понравилась. Он вообще не любил протекций, нервничал под начальственным контролем, раздражался от непрофессиональных указаний. Любимая фраза деда-хирурга «В болезни и смерти все равны» давно была не актуальна, но Польский всегда ощущал ее основой своей профессии.

Жемчужникова же вела себя так, как будто, проходя обследование, делала большое одолжение лично Польскому: кратко и скупо отвечала на вопросы, не напрягалась в воспоминаниях о травмах и детских болезнях, явно подчеркивая, что считает все это чепухой для придания важности процессу. Она иронически поднимала брови, выполняя назначения, дергала отказами и претензиями персонал, а предложение очистить кишечник перед процедурой восприняла с таким изумленно-брезгливым выражением лица, что Польский разозлился и подчеркнуто напомнил медсестре, что клизм должно быть минимум две.

Объективно тревожными были уже первые результаты анализов, но Польский, соблюдая план обследования, не хотел делать никаких преждевременных выводов. Сейчас последним фрагментом в картину болезни лег результат лапароскопии. Диагноз был клинически однозначным, как в учебнике по онкологии: рак поджелудочной железы 4-й степени с множественными метастазами в жизненно важные органы и лимфосистему. Обсеменение метастазами поверхности всей брюшины, расположение и размер основной опухоли исключали оперативное вмешательство. Метастазы в средостений вели к самой болезненной форме заболевания: в сосредоточии всех нервных узлов боль от давления разрастающихся опухолей нельзя будет купировать ничем.

«Боже мой, 40 лет, красавица, умница. Откуда? Ведь это не за один месяц. Она что, не бывала у врача вообще? А гинеколог? Она же интеллигентная женщина, ухоженная, явно следит за собой. Это невозможно, у нее уже должны быть сильные боли. Что сказать? Как сказать? Сказать, что диагноз неясен, есть определенные сложности и предложить повторное обследование в институте онкологии? Еще оттянуть все на месяц, когда она уже не сможет двигаться, и сразу уложить в стационар, а потом в хоспис? Или сказать родным? Или только Ксенофонтову?» — мысли мелькали, решение не приходило.

За годы работы, как ни изменялась по этим вопросам позиция официальной медицины, Польский осознал и убедился, что каждый больной в любом состоянии имеет право знать правду — кощунственно тешить умирающего надеждами на выздоровление. И вот ситуация, одна из немногих, когда сказать эту самую правду язык не поворачивается.

Несколько часов назад, еще до его последнего звонка Жемчужниковой, была надежда, что комплексной химиотерапией, если начать ее буквально сегодня, удастся затормозить процесс. Однокашник Польского из института онкологии очень убедительно рекомендовал курс нового препарата в разных сочетаниях. Польский, поколебавшись, позвонил другому сокурснику, который заведовал отделением в Москве, на Каширке[3], отправил результаты Жемчужниковой и сейчас в который раз перечитывал ответ на мониторе компьютера:

«Олежка! Ты на докторскую пошел? Будешь дамочку использовать вместо подопытного кролика? На тебя не похоже. Ты же видишь — ее уже нет, только остатки тела. Какая химия? Препарат используется неофициально, только подан на сертификацию. Эти новаторы просто имеют процент от реализации, если ты не понял. Здесь один выход: пусть перейдет на жесткие наркотики (найдет, если захочет) и уйдет из-за передозировки, зато под хорошим кайфом. Если надо изобразить лечение — дай витамины. Ты когда к нам? Сколько еще будешь радеть за провинциальных старушек? Я, тьфу-тьфу, чтоб не сглазить, через месяц перехожу замом главного. Подумай всерьез, время уходит, через пару лет предлагать не буду. На Рождество хочу с Мариной на зимнюю рыбалку к вам, примешь? Лобзаю. Костя».

Костя был циничен всегда, даже на первом курсе. Но при этом надежен, правдив, работоспособен 24 часа в сутки, а склонность к авантюрам и риску трансформировалась в его хирургической практике в операции такого уровня и такие методики, что его ежегодно приглашали оперировать в Германию, Швейцарию и Израиль. Он мог бы стать всемирно известным, блистать за рубежом, но старики родители, младшие братья, куча престарелых одиноких родственников, семья и вторая семья, дети в обеих — все это держало мертвым якорем[4].

Стук в дверь заставил Польского вздрогнуть.

— Входите… — голос у Польского неожиданно сорвался. — Входите! — повторил он громче.

Жемчужникова вошла в кабинет с привычным недовольно-утомленным выражением лица. Взгляд сверху, иронично-покровительственный:

— Здравствуйте, Олег Михайлович! Что у нас такого срочного случилось? Что за угрозы? Я не вижу причин для Ваших визитов ко мне на работу. Если нужно изобразить перед Алексеем Николаевичем повышенное ко мне внимание, то это лишнее. Он и так Вам очень благодарен за Вашу обстоятельность. — Последние слова Жемчужникова подчеркнула с сарказмом. — И каков же результат наших с вами двухнедельных усилий? Я подозреваю, что-то ужасное, например, гастрит.

— Садитесь, Людмила Борисовна! — Польский отвел глаза.

— Садятся в тюрьму, Олег Михайлович, я Вам как-то это уже говорила. Принято говорить: «Присаживайтесь». Спасибо, присяду.

Польский видел, как двигаются губы Жемчужниковой, слышал слова, но не понимал и не воспринимал их. Удивительной красоты глаза, темно-зеленые, огромные, с мерцающими коричнево-золотистыми крапинками по радужке, обрамленные густыми загибающимися ресницами. Как опахала — вверх-вниз, кажется, что по комнате проносится ветер. Морщинки в уголках глаз, правая стрельчатая бровь чуть выше и светлее левой. Чистый высокий лоб в обрамлении темно-рыжих кудрей.

Цветной снимок после лапароскопии: везде-везде — темно-красные, с синеватым отливом бляшки опухоли, яркие, растущие, агрессивно пожирающие все. И Костины слова: «Остатки тела». Внезапная острая жалость к этой малознакомой высокомерной умирающей женщине переполнила Польского, он почувствовал, что не может говорить.

— Ну, что Вы молчите? То было срочно, то теперь тянете. Что там такое? Сразу предупреждаю, Олег Михайлович, не нагнетайте обстановку — я в стационар не лягу ни при каких обстоятельствах. И не надо настраивать Алексея Николаевича. Усвойте, пожалуйста: в своей жизни я все решаю сама, — Жемчужникова говорила нетерпеливо, раздраженно, подчеркнула интонацией последние слова.

— Людмила Борисовна, я понял, что Вы все решаете сами, но хотел бы поговорить и с Вашими родственниками, чтобы обсудить дальнейшие пути.

— Какие пути? И при чем здесь родственники? Я абсолютно одна и вполне самодостаточна, если вы не поняли, — что-то дрогнуло в глазах Жемчужниковой, взгляд стал напряженным. — Что там такое с моими результатами? Вы установили какой-нибудь диагноз? Отвечайте внятно, не мямлите, — она в раздражении встала и подошла к столу.

— Мы диагностировали рак поджелудочной железы. К несчастью, — Олег Михайлович, больше ничего не объясняя, протянул ей заключение.

Жемчужникова села у стола, рассматривая заключение:

— Господи, какой почерк! Ничего не разобрать! — вынула из сумки очки, протерла, надела, тщательно поправила волосы, начала читать. Польский повернул лист обратной стороной:

— Вот здесь напечатан диагноз.

Она пробежала строчки глазами, потом прочитала медленнее, шевеля губами, потом третий раз вслух. Скользнула взглядом до конца страницы, подняла глаза в недоумении:

— Здесь не заполнено, что рекомендуется, какое лечение? «Не поняла, она просто не поняла…» — подумал Польский. Откашлялся и с ужасом услышал собственные слова:

— Людмила Борисовна, лечения нет. Любые назначения бесполезны. Потом, — Польский сглотнул, — позже, когда понадобится, Вам назначат обезболивающее и наркотики. Я ничем не могу помочь. Простите, — он встал, отвернулся, отошел к окну.

Жемчужникова сидела не шевелясь. Все сомнения, которые она больше года гнала от себя, все тревожные симптомы, на которые старалась не обращать внимания, все самоубеждения: «Я здорова», вся борьба с усталостью и слабостью последних месяцев четко вписались в три печатных строки заключения.

— То есть я умру? Уже умираю, правильно? — вопрос прозвучал дико.

Польский не ответил, подошел, коснулся плеча:

— Держитесь, миленькая… Мужайтесь… Подумайте, кто вам нужен из родных, с кем будет легче…

— У меня нет родных, — она подняла голову: глаза словно выцвели, пригасли. Слез не было. — Сколько… осталось? — выдохнула она.

— Этого не скажет никто… Немного…

— Сколько? — с неожиданной силой повторила Жемчужникова.

— Месяц, два… Уже есть сдавление кишечника. У Вас ведь проблемы с питанием и стулом, правда?

— Правда, — механически кивнула Жемчужникова.

— И еще… — Польский мучительно подбирал слова, — могут усилиться боли. Они ведь уже есть?

Жемчужникова снова кивнула.

— Не надо терпеть, мы выпишем Вам хорошие обезболивающие. В стационар ведь Вы не ляжете?

— Зачем?

— Да, Вы правы, — Польский поморщился, отвернулся.

— Спасибо. До свиданья…

Польскому показалось, что он ослышался. Потом понял: она механически произносит привычные в конце разговора слова. У двери она обернулась:

— Алексею Николаевичу говорить не надо. Скажите, что пока не закончили обследование. Я потом — сама…

Остался слабый запах духов и платочек у стола, которым она протирала очки. Польский поднял его, разгладил пальцами нежный батист, сжал в кулаке и застонал от бессилия и безнадежности.

Жемчужникова не помнила, как ехала домой, как парковала машину, как вошла в дом. Ни мыслей, ни ощущений. В висках выстукивало: «Я все сама… Я все сама…»

* * *

Дом встретил теплой тишиной и запахами мастики, воска, ванили. Щелкнул блокирующий замок на входной двери, защищая ее от мира в ее крепости. Заходящее солнце расстелило на паркете золотые квадраты. В столовой пробили часы. Любимые тапочки у двери. Привычное облегчение:

«Я дома». Ничего не изменилось.

10 лет труда, сил, творчества было вложено в этот дом. Бархатный пуфик на изящных кованых ножках — сколько эскизов, сколько вариантов, сколько огорчений и радостей… Старинное потемневшее зеркало в витой металлической раме на стене у входа — ее находка. Мелочи, живущие в воображении, постепенно занимали свое место, заполняли дом и делали мечту реальностью. Мечту всей жизни. Единственную.

Сдержанная, порой жесткая Жемчужникова, по мнению многих, трудоголик и «вобла», только дома могла быть собой — нежной женщиной в окружении изысканных вещей, комфорта, изящества. В каждую вещь, реставрированную, иногда многократно переделывавшуюся, была вложена часть души. Она никогда не приглашала сюда коллег, клиентов, знакомых. Только друзей. Редко. Очень редко.

Ксенофонтова она впервые привела в дом практически после года знакомства. Пораженный, он заявил, что не знает, в кого влюблен больше — в Людмилу или в ее дом. Даже теперь, через три года связи, каждую встречу здесь Алексей воспринимал как награду и праздник. Однажды вечером он без предупреждения явился с важным чиновником из Минздрава — в гости, на огонек. Гостеприимство Людмилы было настолько подчеркнуто сдержанным, что больше таких визитов Ксенофонтов не повторял.

Дом спасал их отношения. В тяжелой грязной тине чиновничьих интриг, аппаратной чехарды, коммерческих предложений, указаний, распоряжений, пожеланий, рекомендаций Людмила, юрист и отличный аналитик, была необходима Ксенофонтову как якорь. Оба понимали это. Но периодически нарастало мужское раздражение на ее независимость, ироничность, самодостаточность, злило чувство собственной обязанности, «моральных долгов», как говаривал Ксенофонтов.

А за порогом дома его встречала ласковая, ранимая женщина, заботливая, чаще молчаливая. Ее легко было обрадовать мелочью: цветком, осенним листом необычной окраски, новым диском. Она по-королевски сдержанно могла принять дорогой подарок или отказаться, умоляюще глядя огромными зелеными глазами: «Нет, Леша, не могу, не обижайся, это не мое». Ее хотелось оберегать и защищать, с ней, такой, Ксенофонтов чувствовал себя мужчиной и опорой.

В собственной семье становилось все хуже: вечно недовольная жена упрекала в «медленной» карьере, недостатке денег, связей… К тому же избалованный до крайности пасынок донимал, требуя отдельную квартиру.

Ксенофонтов давно развелся бы и переехал к Людмиле, он даже несколько раз пытался поговорить об этом, но милая, такая ласковая и домашняя в своей вязаной пуховой шали Люда мгновенно становилась Жемчужниковой, и было понятно, что разговор неуместен.

Ксенофонтов никогда не признался бы себе, как боится потерять эти редкие часы домашнего уюта и женской заботы, этот острый восторг желания и соединения, ощущение тяжелых шелковистых волос на руке и счастливый взгляд уже сонных зеленых глаз.

Он редко видел сны, но этот, несколько раз повторявшийся, запомнился ощущением счастья и облегчения: садится солнце, он открывает калитку плечом, потому что руки заняты какими-то пакетами, идет по дорожке к крыльцу, понимает, что возвращается домой с работы, в дверях Люда кого-то отчитывает строгим голосом и, улыбаясь ему, сбегает по ступенькам навстречу. Двое мальчишек съезжают по перилам крыльца, обгоняя ее, отнимают пакеты и тащат в дом. Он не может рассмотреть их, но знает, что это его сыновья.

Было ли это любовью? Он не задумывался. Днем он обсуждал безопасные схемы отката денег, проекты документов, позиции в переговорах с одной женщиной, которой доверял, умом, твердостью и профессионализмом которой восхищался, вечером, утонув босыми ногами в шелковистом ворсе ковра, баюкал как ребенка, на руках другую, нежную и беззащитную. В этом совпадении-несовпадении была какая-то неимоверная притягательность, необычность, цепляющая душу.

Зазвонил телефон на полочке у жардиньерки. Людмила обернулась: «Это Леша. Не хочу поднимать трубку. Не могу говорить. Меня нет». Телефон покорно замолк.

Она отключила мобильный и прошла в ванную. Синее с золотым на стенах, сверкающие краны, ажурная голубая шторка. Теплая вода, пена для рук, пушистое полотенце пахнет лавандой. Ни-че-го-не-из-ме-ни-лось.

Не было сил переодеться, подняться в спальню и лечь. Тяжело прошла к дивану в гостиной, уронила сумку, села, прислонившись виском к высокой спинке. Изменилось. Мягкая лайка показалась холодной и скользкой. Ворс ковра неприятно цеплялся за ступни — не сняла колготки.

«Почему?! Ну почему?! За что?! Это ошибка!!! Разве эти коновалы могут знать?! Надо в Москву, в институт, в самый лучший!!!» — билось в голове. Хлынули слезы, тяжелые, черные от туши, без облегчения. Тело сводило от рыданий. Она с трудом встала, судорожно всхлипывая, налила в чайную чашку какое-то спиртное из початой бутылки, выпила залпом, захлопнула дверцу бара. Стало тепло.

Зная, что через несколько минут нахлынет боль, поднялась в спальню, сдвинула тяжелое шелковое покрывало, легла, примостив под голову декоративную подушечку. Стелить постель уже не было времени: огромный кухонный нож мучительно начал ворочаться под левым ребром. Таблетки остались в сумке в гостиной, второй флакон был в кухне, внизу. Она повернулась на левый бок, подтянула повыше колени, подсунула под ребро правый кулак, стала водить по больному месту, нажимая изо всех сил. Боль резко усилилась в какой-то момент и стихла. Холодная липкая испарина опять выступила на спине, снова неимоверная усталость. Зазнобило. Она заставила себя встать. Чтобы вытащить ящик с одеялом и подушками, не хватило сил, дрожащими от слабости руками взяла из шкафа плед, разделась, легла. С трудом согрелась на шелковой простыне. Сна не было, боли тоже. В смутной полудреме почудился мамин голос: «Не спи на закате, а то заболеешь»…

Она уснула.

* * *

Они с Игорем шли по улице и ссорились, обсуждая, всех ли сокурсников приглашать на свадьбу. Мила смотрела на ситуацию практичнее:

— Ты понимаешь, какие это затраты для твоих? Это еще 90 человек. Разве подарки это покроют? И я никак не участвую в расходах. Была бы мама жива — другой разговор.

— Но с твоей стороны никаких родственников нет. Это экономия, — настаивал Игорь.

— Но даже платье мне покупают твои. А квартиру снять? Сколько можно из них тянуть?

— Ну, можно же твою квартиру в этом вашем Урюпинске продать. Хотя сколько за нее дадут…

— Правильно, давай продадим квартиру, чтобы пригласить 90 сокурсников повеселиться на нашей свадьбе… Молодец, умница…

— Ну зачем она нам нужна в этом захолустье?

— Ты забываешь, что я за счет квартирантов и подработки учусь и себя содержу.

— А теперь тебя буду содержать я.

— За родительский счет. Тебе самому еще полтора года учиться.

— Ничего, мои предки в шоколаде, пусть раскошелятся на внуков.

— Игорь, ты говорил маме, что я в положении?

— Да, говорил…

— И как она?

— Нормально она. Ты меня уже сто раз спрашивала.

— Не злись. Ты понимаешь, что я боюсь? Ни разу не виделись, не знакомы, вдруг — здрасьте, я ваша невестка и через пару месяцев у вас будет двое внуков!

— Боюсь, не боюсь. Ерунда это все. Мы их ставим перед фактом — и ничего они сделать не могут. Против фактов не попрешь…

— Подожди, ты так говоришь, будто они против, а мы на них собираемся давить…

— Слушай, ты меня достала. Еще невеста, а душишь, будто сто лет замужем. Я сказал, что с родителями все будет нормально. Они у меня классные.

— Тогда почему мы не можем поехать завтра вдвоем? Почему мне нужно ждать субботы?

— Господи, как ты не понимаешь, это неприлично. Без предупреждения, наскоком, так не делают. Надо дать людям пару дней подготовиться, просто прибраться, наконец, потом уже являться.

— Как прибраться? Ты же говорил, что у вас домработница, она что, не каждый день убирает?

— Я фигурально выразился «прибраться». В мозгах прибраться, привыкнуть к мысли…

— К какой мысли?

— Что я женюсь…

— Что ты несешь? Они же деньги на платье передали — значит, привыкли…

— Слушай, я сказал, поедешь в субботу, значит, в субботу. И кончим разговор. У нас в семье, выслушав твое мнение, решать буду я. Сказал, приглашаем сокурсников — значит, приглашаем. Сказал, едешь в субботу — значит, в субботу, а не в пятницу и не в воскресенье. И вообще, займись чем-нибудь, например, моим курсачом…

— Ты, кажется, забыл, что у меня криминалистика только на следующем курсе, что я в ней понимаю?

— Я тоже ничего не понимаю, так что почитай, разберись и вперед. На будущий год ты с малышами будешь сидеть, так что давай сейчас, авансом изучай…

— Игорь, мне неудобно спрашивать, но сколько родители дали на платье? Понимаешь, мне же надо на что-то ориентироваться по цене. Месяц остался.

— Много дали, сколько понадобится, столько и возьмешь. Ты найди платье, покажешь мне, и я оплачу.

— Игорь, нельзя, чтобы жених видел платье до свадьбы, примета плохая…

— Ты еще и в приметы веришь? А-а-а, я забыл, это в вашем Урюпинске принято. Проснись, старушка, ты в Саратове!

Раздраженно-снисходительный тон Игоря исчез, когда он увидел, как глаза Милы наполняются слезами:

— Чего же ты так хамишь, столичный житель? Это в Москве так принято?

— Ну прости, солнышко. Не обращай внимания. Я нервничаю, ты нервничаешь, курсовая эта висит, как меч, ты же принципы Ершова знаешь. Тут эта поездка, еще три дня пропусков, к сессии могут не допустить…

— Тогда поехали в субботу вместе, всего три пары пропустим. К понедельнику вернемся.

— Нет, решили — значит, решили. Не скучай без меня. — Игорь пригладил рыжие локоны, чмокнул ее в нос. — И вы ведите себя хорошо, не тревожьте маму, — он погладил Милин живот.

— Я тебя провожу завтра.

— Ни в коем случае, поезд в 6-30, это в 5 подниматься. Поспи лишних пару часов, тебе вредно недосыпать.

— Хорошо, — Миле действительно трудно было просыпаться рано. Вообще все прошедшие 6 месяцев беременности ей постоянно хотелось спать. Ходила она легко, чуть пополнела. Беременность даже красила ее. Когда на УЗИ обнаружили двойню, она растерялась, даже не знала, как реагировать. Но Игорь с такой радостью и легкостью воспринял это, что Мила успокоилась.

* * *

После смерти мамы она осталась совсем одна. Саратовский юридический институт, где она училась на третьем курсе, считался после московских самым сильным вузом этого профиля. Мила могла бы чаще приезжать домой, ее родной городок располагался всего в 200 километрах от Саратова, но и на эту короткую дорогу нужны были деньги. Отец ушел из семьи, когда Миле было восемь. Мать никогда его не искала, не требовала алиментов, не вспоминала.

Она работала экономистом в ЖРЭО, подрабатывала бухгалтером в жилищном кооперативе и уборщицей. Чтобы единственная дочь ни в чем не нуждалась, не чувствовала себя ущемленной без отца, чтобы одевалась и обувалась «не хуже других», имела, «как все», магнитофон, Антонина Федоровна с 4 до 7 утра ежедневно мыла лестницы в двух соседних домах, с 7 до 8 готовила и убирала дома, с 8-30 до 17–30 корпела над жировками и расчетами в ЖРЭО, с 18 до темноты работала на маленьком огороде под окнами квартиры, потом час-полтора занималась бухгалтерией кооператива и в 23 часа падала в мертвый 5-часовой сон. В выходные летом и осенью ждали ягоды и грибы, заготовки на зиму, так что спать больше все равно было невозможно. В зимние месяцы вместо работы на огороде она считала балансы для предпринимателей, ранней весной — налоговые декларации. Вместо отпуска старшая Жемчужникова брала компенсации. Сил оставалось все меньше, зато дочь радовала все больше. Красавица и умница, Милочка закончила школу с отличным аттестатом, с первого раза поступила в Саратовский юридический институт, успешно занималась и уверенно шла к диплому с отличием.

Одно беспокоило Антонину Федоровну: сумела бы дочь правильно выбрать мужа. Институт относился к системе МВД, в отличие от других вузов, мальчиков-студентов было много. Милочка явно пользовалась вниманием: в редкие ее приезды домой телефон не замолкал.

Милочка приезжала в субботу вечером, бросала сумки, красилась и бежала гулять. Антонина Федоровна разбирала вещи, штопала, стирала, чистила, готовила что-нибудь легкое и терпеливо ждала. И наступало самое счастливое время. Вернувшись, усталая голодная дочь жевала теплый пирожок с яблоками, пила малиновый чай и засыпала, едва коснувшись головой подушки. И тогда Антонина Федоровна могла сесть рядом и смотреть, сколько захочет, погладить локоны, поправить одеяло. Правда, Мила очень раздражалась, когда, просыпаясь, видела мать у кровати:

— Мам, ты опять? Сколько говорить, что я не люблю, когда на меня смотрят во сне. Иди ложись…

Раньше по утрам в воскресенье они вместе ходили на рынок, Мила радовалась обновкам, обнимала мать, чмокала ее в щеку и говорила: «Ты у меня самая лучшая мама». Но как-то она сказала, что в Саратове выбор больше, вещи лучше, поэтому походы прекратились: Милочка стала брать деньги на обновки с собой. К обеду в воскресенье вместе собирали сумки и вместе шли на вокзал, медленно, останавливаясь на минуту-другую со встретившимися знакомыми: Антонине Федоровне хотелось, чтобы все видели, какая у нее дочь. Не оставалось времени поговорить, но в следующий приезд…

Уже в поезде Мила вспоминала, что собиралась рассказать матери о новом знакомом — москвиче Игоре, который перевелся к ним с юрфака МГУ, потому что нужно было присматривать за дедом; про его деда, крепкого еще отставника-генерала, который после службы оставил Москву и вернулся на Волгу; и еще о многом. В следующий приезд…

В первые летние каникулы Мила уехала с однокурсниками в Крым и была дома меньше недели. На втором курсе стала приезжать реже. На третьем — очень редко. Ее стала раздражать мамина суетливость, мелочность, которых раньше она не замечала:

— Мама, ты как Плюшкин! Всякую ерунду собираешь. Ну зачем тебе эта старая кофта? Моль разводить? Давай выбросим!

— Нет, ты что?! Я ее распущу, нитки отпарю, выровняю, баба Вера свяжет тебе жакет. Это же чистая шерсть. Выбросим! Так все можно выбросить! С чем останешься?

— Не буду я его носить!

— Ну, не надо, не носи. Мне свяжет. Надо же мне тоже обновку.

— Господи, мама! Давай тебе купим новый жакет. Сейчас пойдем и купим.

— Доча, на какие деньги?

— Мама, ты же вчера получила компенсацию за отпуск!

— Их трогать нельзя! Это тебе на зимние сапоги. И потом, трубу в ванной надо менять, видишь, все время лужа…

Эти мелкие хлопоты, жизнь, где событием была замена трубы в ванной, оскорбляли Милу. Она видела, как другие, ровесницы ее матери, меняют работы, мужей, квартиры, стремятся к достатку и получают его. Мать же, как она теперь понимала, не умела устроиться лучше, боялась перемен, не следила за собой, старела и блекла с каждым днем. У нее стало прихватывать сердце, пришлось бросить уборку в подъездах. Росли цены, жить стало труднее. Мать все чаще жаловалась на усталость, ей уже нужно было прилечь после работы, чтобы вечером чувствовать себя нормально.

Как-то, уже перед сном, разбирая старые фотографии, они заговорили о замужестве.

— Мама, почему ты не вышла после развода замуж? Ты помнишь, к нам все приходил такой кругленький дядька с усами, у него еще машина была черная…

— Ты запомнила? Это Николай Кириллович. Хороший был человек.

— Почему — был? Умер?

— Типун тебе на язык! Почему умер? Жив… Недавно заходил к нам в ЖРЭО. У него теперь фирма, выкупает у нас площади под склады…

— И что?

— И ничего. Не узнал меня, я тоже промолчала.

— Ну, он же не просто так к нам ездил…

— Не просто. Он тогда развелся с женой. Стерва была еще та. Вот и ездил к нам…

— И что? Предложение не делал? Ты бы как-то сама ему намекнула, что ли…

— Нет, он сразу предлагал. Ну, подумай, дочуша, какой замуж, как бы ты себя чувствовала при отчиме? С родными отцами сколько скандалов. Это кажется, что просто, а начнет тобой командовать чужой человек, а я, мать, защитить уже не могу, потому что не только мать, но и жена. Сердце не выдержит. Зачем нам это? Разве мы плохо живем вдвоем?

Миле так хотелось ответить, что очень плохо, что это не жизнь, а существование на грани нищеты, и что совсем незачем было жертвовать собой ради такой жизни. Но взгляд матери был таким привычно-виноватым, что она сдержалась, сказала:

— Это сейчас вдвоем. А когда я выйду замуж? Я всегда говорила, что возвращаться сюда не буду. Как ты тогда одна?

— Ну, выйдешь и слава богу. Будете в гости приезжать. А я не одна… Мы тут с бабой Верой. Ничего, лишь бы за хорошего человека. Главное, чтоб был добрый и честный, чтобы тебя уважал и ценил. Может, есть кто-нибудь?

Миле вдруг расхотелось рассказывать матери об Игоре. Они никак не соединялись, будущие теща и зять.

— Нет, мама. Пока никого.

— Присматривайся, Милочка. Не торопись. Красивых много. Помни, не с красотой жить… Наш папа тоже был красавец, и я, дура сопливая, понеслась замуж не думая. А в нем, кроме красоты и самомнения, ничего и не было. Знаешь, от павлина, кроме яркого хвоста, никакой пользы. Так и у нас получилось. Уехал и слава богу. Хорошо, хватило совести, квартиру не делил. Давай завтра закончим, что-то меня в сон клонит…

Прибирая фотографии, Мила думала: «Нет, никогда так жить не буду. Не знаю, что сделаю, но так мизерно тратить свою жизнь не буду. Прав Игорь, нужно жить ярко, увидеть мир, кругом столько возможностей, столько интересного».

Антонина Федоровна умерла через два месяца от инфаркта. Последние сутки Мила была при ней.

— Знаете, и инфаркт был небольшой, и рубец хорошо сформировался. Просто организм был очень ослаблен, буквально все функции, особенно почек. Не было сил выздороветь, так бывает. Мы делали все, что могли. Соболезную. Справку Вам зарегистрируют в приемной, — молодой кардиолог сочувственным взглядом проводил красивую заплаканную девушку.

Похороны, поминки слились в один черный страшный кадр: скользкая обледеневшая дорога к кладбищу, не тающий на маминых волосах снег, какие-то пьяные мужики, плачущие дети, толстый, в черном костюме, мамин начальник, сующий ей конверт с деньгами, перешептывающиеся соседки, запах свечей, засохший хлеб на рюмке, который почему-то нельзя было выбрасывать…

Мила чувствовала, что жива, но реагирует только какая-то ее часть. Мама, как оказалось, была частью самой Милы, как палец или рука, незаметной, не ощущаемой, пока не потеряешь. Теперь этой части не было.

Надо было жить дальше. Денег после похорон не осталось совсем, даже на дорогу.

Приехал Игорь. Остался на несколько дней, такой чужой, неуместный в их квартире, среди маминых вещей. По ночам Мила чувствовала, как запах его дезодоранта заглушает домашний запах маминых простыней, и ей становилось почему-то обидно, неудержимо катились слезы. Ей не было дела до осуждающих взглядов бабы Веры, поджатых губ соседок, перешептываний за спиной: «У матери ноги не остыли, а она уже хахаля привела…»

Игорь о чем-то договаривался с бабой Верой, несколько раз давал ей деньги, потом приходили соседки, втолковывали ему, что что-то делается не так, — все это прошло мимо Милы. Только в поезде она поняла, что Игорь заказал службы на девять и сорок дней, оплатил поминальные столы в кафе, разрешил соседкам забрать вещи и мебель, сдал квартиру и даже получил аванс. А ей приезжать больше не нужно.

— Как? Это же мой дом… А мамина могила?.. — Мила не верила ушам.

— Я знаю, родная, тебе больно, трудно. Но лучше сразу… Солнышко мое, ты пойми, у тебя совсем другая жизнь. Та, старая, кончилась, и лучше о ней не вспоминать. Все начинается сначала… А на могилу мы, конечно, съездим. Весной. Надо будет памятник установить, ограду, наймем человека, чтобы ухаживал… Ты пойми, солнышко, у нас с тобой такое будущее впереди. А прошлое пусть так и останется в вашем Урюпинске.

— Балашове, — механически поправила Мила.

— Ну, тем более, в Балашове. Тебе надо сейчас отвлечься, а то ты как замороженная. Давай на недельку съездим в Сочи. Там и в ноябре еще можно купаться. Ты же не была у моря?

— Нет, не была.

— Вот, поедем завтра…

— Как завтра? А пары? Я и так много пропустила…

— Я уже оформил нам две справки по 10 дней, всего 100 баксов, так что все в порядке.

— Подожди, Игорь, какие справки, при чем здесь справки? Я говорю, что лекции пропустила…

— Я понял, возьмешь у Статищева конспекты, он все подробно пишет.

С Игорем все было легко, не было неразрешимых проблем. Нашлись места на какой-то чартерный полугрузовой рейс на Адлер. — Быстро и дешево, — сказал Игорь.

В круглосуточном бутике в аэропорту купили фирменные купальники, шорты, шапочки, ласты, синюю дорожную сумку и через шесть часов смотрели, как огромное красное солнце медленно погружается в море.

Море уже было холодным, галька на пляже чуть согревалась только после обеда, купаться было поздно. Но были длинные прогулки у прибоя, ласковые бирюзовые бассейны, сверкающие фонтаны, вяжущее молодое вино за столиками уличных кафе и пальмы над головой, которые смешно шуршали листьями, как целлофаном. Это была неделя такой непривычной сказочной жизни, что как-то отошли, потускнели и горе, и тревоги, и воспоминания, осталось одно нестерпимое, нереальное счастье.

Купаясь в нем, дыша им, Мила запылала как факел удивительной красотой любящей и любимой.

Незнакомые люди здоровались с ней и восхищенно оглядывались вслед, дарили цветы, присылали за их столик шампанское, а старый усатый шашлычник на перевале снял с шампуров весь шашлык и отдал им бесплатно: «Грех брать деньги с такой красавицы, я знаю, мне будет удача, когда ты ешь мой шашлык».

Засыпая на плече у Игоря, она строила планы будущей жизни, которые незаметно перетекали в сны, яркие, подробные, потом наступал новый день, снова наполненный любовью и Игорем.

В их последнее утро перед отъездом, благодарно целуя солоноватую от пота щеку Игоря, она почувствовала, нет, ощутила седьмым женским чувством, что уже не одна. Они предохранялись, невозможно было по срокам знать, беременна ли она, но это новое состояние полноты себя, завершенности и умиротворения появилось в то утро и не покидало до конца.

* * *

Милу, веселую, яркую, любили в группе и на факультете. Узнав о смерти Антонины Федоровны, пять человек, собрав деньги на курсе, приехали на похороны. Мила их приезда не помнила. По возвращении они много рассказывали, инстинктивно усиливая трагические моменты. Родители у всех были молоды и здоровы, поэтому первая смерть рядом как-то притушила бесшабашный молодой «пофигизм». Притихшая группа ждала Милу, была полна сочувствия и готовности помочь.

Такой, загорелой, счастливой, уверенной в себе, ее не ожидал увидеть никто. Мила шла к аудитории, ловила изумленные взгляды, здоровалась, улыбалась и не понимала общей реакции. Лучшая подруга Таня Шестакова бросилась к ней:

— Мила, мы… — и, замолчав, отступила.

— Привет, подруга!

— Привет… — ошеломленно протянула Шестакова.

— У нас сейчас Ершов?

— Нет, он на втором часу…

— Тогда пошли в буфет, пошепчемся, умираю с голоду… — Мила повернула на лестницу. Татьяна оглянулась, пожала плечами, заспешила следом.

Мила уже переставляла с подноса на стол тарелки с творогом, кашей, салатами.

— Мила, мне не надо, я завтракала.

— А я себе, я только с поезда, даже сумки в камере хранения. Не хотела Ершова пропускать.

— Мила, все тебя ждали, сочувствуют…

— Знаешь, Танька, ты скажи всем, не надо никакого сочувствия, я не хочу об этом вспоминать… Вообще… Там все кончилось. Я все начинаю сначала… Понятно?

— Не понятно. Что кончилось? Где ты была? Ты в солярий, что ли, ходила?

— У меня была депрессия, и я ее лечила в Сочи. Ясно?

— Так ты не дома была? А как же девять дней?

— На девять дней мы дали деньги, там все организовали без нас.

— Подожди, а на могилу сходить? И кто это — мы?

— На могилу мы потом съездим. Мы — это я и Игорь. Мы решили пожениться. Он приехал, все организовал и забрал меня в Сочи.

— Какой Игорь? Гладышев с 4-го курса?

— Да, какой же еще?

— Мила, ты с ума сошла? Я же говорила тебе, с ним пол-института переспало, а вторая половина готовится, и всем он обещает сходить в ЗАГС.

— Запомни, Татьяна, раз и навсегда: я — не все. Еще раз гадость о нем скажешь — ищи другую подругу. Ясно?

Таня вспыхнула, вскочила и побежала к выходу. Мила допила сок, аккуратно поставила пустую посуду на движущуюся ленту, поправила локоны и вышла. До конца часа оставалось 10 минут. Ей хотелось заглянуть в группу к Игорю.

— Нет, — остановила она себя, — пусть соскучится.

Подошла к окну. В конце коридора появился профессор Ершов:

— Что не в аудитории? Почему гуляем? А, это Вы, Жемчужникова… — наклонил седую голову. — Знаю, знаю о Вашем горе. Да, нет больше боли, чем по матери. Держитесь, Жемчужникова. Только время поможет.

Тестирование Мила провалила. Больше половины вопросов были абсолютно незнакомы. Ершов, проходя по рядам, морщился, заглядывая в ее опросный лист. Затем, не дожидаясь конца, сказал:

— Достаточно, Жемчужникова. Вы не готовы. Но учитывая Ваши обстоятельства, четвертую главу я Вам зачту. Нагоните. Идите, учите.

Результат теста зачли, кроме Милы, еще пятерым. Остальным двадцати — готовиться и приходить в следующий раз.

На лекции Мила слышала, как за спиной Аллочка Патрусева бубнит что-то девчонкам и передразнивает Ершова:

— Учитывая Вашу поездку в Сочи, я Вам зачту четвертую главу. Если бы вы съездили в Эмираты, я зачел бы и пятую. А если съездите в круиз — вообще зачту весь курс. Обожа-аю путешественниц… «Танька уже все разнесла! Она просто сплетница, как до меня раньше не доходило?» — подумала Мила. Только сейчас она заметила, что сидит в ряду одна и вспомнила, что в перерыве к ней никто не подошел. Было непривычно и обидно. «Не очень-то и нужно. Могли бы хоть соболезнования выразить, шарахнулись, как от чумной», — она уже забыла, о чем сама просила Татьяну утром.

После лекций ее ждал Игорь. Обедали в кафе.

— Понимаешь, солнышко, ты права по сути, но не права по результату, — ответил Игорь на ее жалобы.

— Это как?

— Тебе по сути нет до них дела, правильно?

— Да.

— Но неприятно, когда от тебя, как от тифозной, все шарахаются. Так?

— Так, просто я не привыкла.

— Вот, ты поступила нестандартно, и ты противопоставила себя коллективу. Они ждали тебя, несчастную, хотели пожалеть, проявить благородство. А ты ведешь себя и выглядишь, как королева. Им обидно.

— Почему?

— Ну как? Настраивались, ощущали себя благотворителями и раз — облом.

— Да, наверное.

— Вот. Чтобы комфортно доучиться с этой группой еще два года… Тебе ведь два осталось?

— Два с половиной.

— Вот, два с половиной, нужно с ними наладить нормальные отношения. Нужно дать им возможность тебя пожалеть…

— Не нужно, чтобы меня жалели…

— Это тебе не нужно, а им нужно. Кто там у тебя слабое передаточное звено? Татьяна, говоришь?

— Да. Но она сплетница, а я считала ее лучшей подругой.

— Вот, через пару дней подойди, начни разговор, покайся, скажи, что без нее скучаешь, поделись, что угрызаешься из-за поездки, это, мол, я тебя сбил. Я к ребятам подгребу, скажу, что чуть ли не из петли тебя вынул, не знал, что делать, психиатр посоветовал увезти тебя.

— Да, и на следующий день весь институт будет присматриваться, я совсем сумасшедшая или наполовину!

— Мила! Ты пойми, что будущее строим мы с тобой сегодня и сейчас. И эти разборки с группой, в смысле нормализации, тоже для будущего.

— Как это? Я, может, никого из них в жизни больше не встречу.

— А если встретишь? Вот представь, нашему сыну не хватило полбалла для поступления. Ты идешь к председателю приемной комиссии, а там сидит твоя Аллочка, как ее?..

— Патрусева.

— …Патрусева. Если взять сегодняшние отношения, что она сделает? Выставит тебя и будет злорадствовать. Так?

— Наверное.

— А если встретит бывшую любимую однокурсницу, как поступит?

— Посочувствует, наверное.

— Нет, кого-то выбросит из списков, а нашего сына пропихнет, чтоб продемонстрировать возможности, вспомнить приятное студенческое прошлое. Поняла? Учись каждого человека и каждую ситуацию рассматривать как ступеньку к будущему.

— Да. Какой ты умный, Игорь. Откуда ты все это знаешь?

— Читаю, думаю, а больше всего, конечно, от родителей. Ты бы с моей маман поговорила на эти темы… Просто блеск… Она и папахена в Московскую думу впихнула, и Егора в МИД.

— Игорь, я никогда не спрашивала, но кто твои родители? Чем они занимаются? Кто такой Егор?

— Егор — это мой старший брат. Маман — жена и наш ангел-хранитель. Отец — по призванию лоббист, по месту работы — в думской комиссии по законодательству и еще в одной — по инвестициям.

— А работает мама кем?

— Никем. Раньше это называлось — домохозяйка.

— То есть она сидит дома, занимается уборкой и готовкой?

— Занимается, именно уборкой и готовкой, только не дома, — захохотал Игорь.

— Что я сказала смешного? Сам сказал «называется домохозяйка». Если не дома, то где она убирает и готовит? У чужих, что ли?

— Бывает, что и у чужих. Она убирает одних людей и готовит других, если потребуется. Работает с информацией.

— Как это?

— Это длинно, секретно и очень интересно. Когда-нибудь расскажу…

— А если я им не понравлюсь?

— Солнышко, тут выбора нет: не можешь не понравиться. Ты умница, красавица, скромная, честная, хочешь в жизни большего, чем имеешь, но не жадина и меня любишь. Любишь?

— Да.

— Пойдем ко мне, я хочу проверить…

— Подожди, а Коля? Мне неудобно…

Игорь жил не с дедом, а снимал на двоих с другом двухкомнатную квартиру на набережной.

— А что Коля? Он большой мальчик, все понимает. И веду я тебя не к нему в комнату, а к себе…

— Но раньше ты звонил, и он уходил.

— Раньше было лето и теплая осень… А сейчас двухчасовая прогулка — гарантированное воспаление легких. Ты такая эгоистка?

— Нет. Но все-таки неловко. Может, ты скажешь, что мы собираемся пожениться?

— Я думал, что мы сделаем праздник для нас двоих — свечи, шампанское и кольцо в честь помолвки с большим изумрудом в цвет твоих глаз… Но если ты настаиваешь…

— Нет, что ты. Делай, как считаешь нужным.

— Вот такую я тебя обожаю: ласковую, послушную, милую Милу…

В тот вечер Мила впервые осталась у Игоря. Первую пару оба проспали, второй у Игоря не было, а Миле не хотелось идти в институт одной, к третьей, устав от ласк, оба уснули. Постепенно Мила все реже появлялась в общежитии, чаще пропускала лекции, являясь на практические занятия и семинары, чтобы избежать конфликтов. В группе ситуация более-менее уладилась — сработала инструкция Игоря, но прежних веселых перерывов, общих побегов с занятий уже не было. С Татьяной Мила тоже помирилась, хотя отношения постепенно сошли на нет, пропали общие темы. У Милы как-то незаметно интерес к учебе и молодой азарт соперничества сменило желание повкуснее накормить Игоря, поуютнее обустроить его комнату, порадовать чистотой и порядком. Рано утром она бежала на рынок за свежими продуктами и потом счастливыми глазами смотрела, как ребята едят ее запеканки. Она легко заменила обеды и ужины в кафе домашними солянками, борщами и котлетами, стирала и крахмалила постельное белье, перекладывая его, как мама, мешочками с сухой лавандой. Она стала активней и изобретательней в постели, вспоминая определение настоящей леди. Экспромт-мальчишники собирались у них все реже, а жизнь все больше стала походить на семейную.

Как-то Коля, осоловевший от обильного ужина, потягивая пиво, сказал:

— Это класс! Вот кому-то счастье привалит… Переезжала бы ты к нам, Людка, совсем… А то как приходящая мамаша. Игорь тебе один все равно предложение не сделает, не надейся, так давай мы вдвоем: будь нашей женой. Слабо?

Игорь встал, аккуратно поставил банку с пивом, сгреб его за свитер, вытащил из-за стола и одним ударом отправил ко входной двери:

— С моей невестой так разговаривать нельзя, усвоил?

— Ты что, свихнулся? Придурок, чуть зуб не выбил. Я же пошутил…

— Спрашиваю, усвоил?

— Усвоил, а ты психопат…

* * *

В воскресенье 10 декабря Игорь разбудил ее рано:

— Просыпайся, солнышко. Надо торопиться…

— Куда? Сегодня воскресенье. На рынок схожу позже… — Мила недовольно потянула на голову одеяло.

— Сегодня сороковой день по Антонине Федоровне. Вчера баба Вера звонила: надо заказать молебен и попасть в церковь на первую молитву, как она там называется, забыл.

Мила ахнула, вскочила, заторопилась, путаясь в рукавах.

— Она сказала, что в церковь женщинам обязательно нужен платок. Но ты же не носишь, так я вчера купил. Считается, что траур, поэтому черный. — Игорь раскинул на руках тонкую кружевную шаль.

…По пустым улицам кружила поземка. В выстывшей церкви почти никого не было. Мила сняла капюшон, расправила шаль. Батюшка у алтаря, одергивая облачение, перебирал какие-то бумажки.

— Нам нужно молебен на сорок дней.

— Панихиду. Молебен за здравие. Сегодня ранняя литургия. Запишите имя усопшего в поминальный синодик.

— А где его взять?

Подошел молодой служка, показал стопку нарезанных листочков. На одних от руки было написано «За здравие», на других — «За упокой». Подвел к двум ящикам, на одном под крестом — «молебные», на другом — «на ремонт храма». Игорь положил в оба по бумажке. Служка восторженно уставился на Милу, потом спохватился, прошептал:

— Еще свечки купите. Вон свечной ящик, — и сам подал ей зажженную тонкую свечу.

У Милы свело пальцы от холода. Игорь взял карандаш, крупно и четко вывел «Жемчужникова Антонина Федоровна» и передал служке.

— Фамилию и отчество не нужно. Господь каждую рабу свою знает по имени, — он протянул листок Миле: — Подайте батюшке своей рукой…

Мила вслушивалась, старалась различить слова, понять, чем они важны для мамы там, после смерти. Гудел бас дьякона:

— Об оставлении согрешений их, простите ему всякое согрешение, во-о-ольное или нево-о-ольное…

Но вступал хор, заглушая дьякона: «Господу помолимся, Господу помолимся, Господу по-о-омо-о-лимся…»

От напряжения разболелась голова. Было очень холодно, и Милу начала бить крупная дрожь, свеча затряслась в руке. Игорь молча забрал ее свечку, поставил вместе со своей в углубление возле иконы и повел ее из церкви.

— Ты совсем закоченела. Сейчас поедем к деду на завтрак. Знакомиться.

— Как? Так рано? И ты меня не предупредил, мне надо голову вымыть и переодеться…

— Нормально. Старик любит «жаворонков», всегда говорит: «Кто рано встает, тому Бог подает». В общежитие заедем: наденешь что-нибудь теплее этой куртки, декабрь все-таки…

— У меня теплее нет. Я, когда холодно, надеваю под куртку свитер.

— Зеленый?

— Да.

Игорь захохотал. Мила обиделась:

— И что смешного в зеленом свитере?

— Абсолютно ничего. Я тебя по свитеру в прошлом году заметил и потом отличал.

— Почему по свитеру? Не поняла…

— Иду по пустому коридору, опоздал на пару. Навстречу — незнакомый, мощный такой качок, косая сажень в плечах. Я присмотрелся, а у него ножки то-о-о-ненькие. И в зеленом свитере…

— Просто под него много чего влезает. Тогда отопление отключали, все ходили, как кочаны капусты.

— Но ты была особенно «капустная», зелененькая такая… Стоп, платок не снимай, — просто капюшон накинь сверху…

— Почему?

— У тебя в нем такое лицо…

— Какое?

— Офигительное! Хочу, чтобы дед посмотрел…

— Игорь, а почему мы идем к нему сегодня? Надо же как-то маму помянуть, посидеть… Когда бабушку поминали — блины пекли.

— Вот и помянем вместе, по-семейному… Дед у меня классный, старый, но приколист, такие «тараканы» в голове бывают… Гарантия, что в такой день он ничего не отколет…

— А сколько ему?

— 75 исполнилось месяц назад…

— О-о-о! А как отмечали? Ты ничего не говорил. Родители приезжали? У тебя тетки и дядьки есть?

— Родители были в Лондоне. Егор и сейчас в Оттаве. Дядя Егор был старше папахена на 15 лет, я его вообще не помню. Погиб в Кандагаре. Папахен рассказывал, что деда, контуженного, «вертушкой» забрали, а его не успели. Дед вообще об этом не говорит. А отмечали с «закидонами»: дед по-другому не может. Собрал пятерых «старперов[5]». Затарились пивом и воблой и в парадных мундирах со всеми регалиями поехали в Дом инвалидов войны. Представь, шесть генералов, упакованных в ордена, и — с воблой! Дед говорил, здорово погудели. Я их компании не удостоился: имидж не тот.

— Ты у него редко бываешь. Он скучает, наверное?

— Именно он — тот самый, который скучает… Ладно, сама увидишь.

…За обитой коричневым дерматином дверью кто-то орал голосом Игоря: «Утр-р-ро добр-р-рое! Утр-р-ро добр-р-рое!» — потом еще громче, раскатистым басом: «Стр-р-ройся!» Игорь открыл своим ключом, приложил палец к губам: «Заходи тихо! Сюрприз!» Сюрприз не удался. Огромный серый попугай с красным хвостом раскачивался на дверце шкафа и сразу громко обрадовался: «Ур-р-ра! Игор-реша! Пр-р-ришел, мер-р-р-завец! Ор-р-решки пр-р-ринес!!!» — и женским голосом жеманно добавил: «Подар-р-ри, кр-р-р-асавец, подар-р-ри!»

«Какой забавный!» — подумала Мила, повеселела, расслабилась. Из кухни, на ходу вытирая руки и снимая красный клеенчатый фартук, вышел высокий седой мужчина, представился:

— Петр Иосифович Гладышев, пенсионер, литератор, спортсмен, по совместительству — дед, — и неожиданно улыбнулся.

— Мила, вернее, Людмила. Людмила Жемчужникова… — краснея, сказала Мила и добавила: — …Борисовна. Можно без отчества…

— Дед, говорю сразу — это моя будущая жена. Мы с панихиды, по ее матери сорок дней… Пришли помянуть. У нее теперь остался только я, — сказал Игорь.

— Проходите. У меня по воскресеньям блины, вышло кстати… В гостиной накроем. Ты, Игорь, спустись в гастроном, пока мы с Милой похлопочем, кошелек в куртке. Возьми того-сего и вина хорошего, водка есть.

— Мы все уже купили, дед, — Игорь понес в кухню пакеты, Мила пошла за ним. В небольшой чистенькой кухне ощущалась женская рука: хлеб был прикрыт льняной вышитой салфеткой, в кашпо на подоконнике стоял сухой букет с колосьями и васильками, занавески на окнах были с аппликациями-земляничками и такие же алели на полотенцах и рукавичках-прихватках.

Позвонили в дверь. Было слышно, как Петра Иосифовича перебил звонкий женский голос, и в кухню быстро вошла маленькая полная женщина с кастрюлькой в руках, удивилась, замолчала, увидев Милу.

— Это Нина Алексеевна, помогает деду по хозяйству по-соседски, — пояснил Игорь.

— Кто кому по хозяйству помогает — большой вопрос. Мне Ниночка жить помогает. Тоже говорю сразу — это моя будущая жена, — Петр Иосифович подмигнул Миле.

— И не мечтай даже! Хватило мне хулиганов за 40 лет в школе. На старости еще генерала перевоспитывать — перебор. Вас как зовут?

— Мила… Я с Игорем.

— Я так и поняла. Для Пети Вы пока не по возрасту. Он больше старушек любит, — погрозила она Петру Иосифовичу.

Примолкший было попугай спикировал на плечо Нине Алексеевне, сверкнув красным хвостом, пожаловался трагическим голосом: «Огр-р-рабили! Ор-р-реш-ки сожр-р-рали! Кар-р-раул!»

— Пойдем, мой хороший, дам орешков, — Нина Алексеевна почесала серую шейку. Птица блаженно прикрыла глаза, но неожиданно встрепенулась, напомнила:

— Р-ро-р-ри хор-р-роший! — все рассмеялись.

Дружно накрыли стол, в торце поставили на блюдце рюмку с водкой, положили рядом поминальный блин и ломтик хлеба. Нина Алексеевна зажгла принесенную из дома свечку, спросила: «А фотографии с собой нет?» Фотографии были, но мало. Они лежали в чемодане в общежитии. Когда заезжали, забыли их взять… У Милы навернулись слезы от стыда, от раскаяния.

— Ты не плачь, ты ее отпусти. Вспоминай светло, только хорошее и счастливое, и ее душе там легче будет, — Нина Алексеевна погладила Милу по голове, как маленькую. И Мила неожиданно, обхватив руками эту совсем чужую женщину, разрыдалась, громко, некрасиво, размазывая рукавом косметику и сопли. Весь скопившийся стыд за себя, вся острая вина перед матерью, которую уже нельзя было загладить, ощущение неправильности и несправедливости происшедшего, невозможности хоть что-то исправить взорвались в ней, как нарыв, и ушли с этими слезами.

…Она проснулась, когда за окнами уже стемнело. Шершавый плед пах табаком и пылью. Не сразу вспомнила, где она, но в душе было тихо, спокойно. Из-за двери доносились негромкие голоса. Узнала: Игорь, его дед… Вроде о чем-то спорят. Подошла к двери и замерла.

— Это тебе не Ольга и не Настя… Ее защищать некому. Если ты, подлец, опять…

— Дед, ну что ты нудишь? Сколько ты мне будешь их вспоминать? Да и не любил я их никогда, ты же знаешь, это все маман…

— Чтоб я этого лакейского слова не слышал! Есть мать, мама… Она, что, тебя к ним в постель укладывала? Сам, сам полез!!! Шикарной жизни захотелось! Один жиголо в роду уже есть, ты вторым хотел стать?!

— Дед, не заводись. Тут ну никак меня этим не упрекнешь. Я ее люблю, хочу беречь, заботиться. Она умница, добрая, хозяйственная, котлеты готовит с таким выражением лица, будто уголовное право учит. Так забавно смотреть… Знаешь, она меня любит и понимает: поглядит — даже говорить не надо — и знает, что мне нужно. Я в самом деле жениться хочу. С ней можно всю жизнь жить. Наивная, манер никаких, но старается. Рюмку, видел, как держит? Пальчик оттопыривает, думает, так интеллигентней… Такая красивая, милая… Ты обратил внимание, какие волосы?

— Дурак ты, внук. И когда поумнеешь? «Волосы, пальчик оттопыривает, забавная…», — передразнил дед. — У нее глаза человеческие, живые — это ты не заметил?!

— Заметил, я все заметил. Ты, дед, лучше скажи, как мне предкам сказать и когда? Маман, прости, мать меня по субботам и воскресеньям желает на ярмарку невест, даже билеты на самолет каждую неделю готова оплачивать.

— Ты серьезно?

— Нет, шучу. Подумай сам, то говорила: «Сиди тихо, не маячь», а теперь вдруг волнуется, что мне скучно, надо бедному сыночку развеяться, желательно каждые выходные.

— А ты что?

— Я сижу и не маячу по-прежнему. Оправдываюсь то зачетами, то насморком, то сессией. Дед, а ты не мог бы с ними поговорить? Мы с Милой ведь и сейчас могли бы пожениться. Все равно живем почти вместе. Ей замуж хочется, я чувствую, она бы себя со штампом увереннее чувствовала, что ли.

— Ты же видишь, что после смерти матери она еще не в себе. Ей не замуж хочется и не штамп нужен, а прислониться к кому-нибудь надежному. Дай время. Траур недаром год длится. Пусть окрепнет, потому что она, такая, Анне — на один зуб. Та сожрет и не заметит. И ты не заметишь.

— Ты, дед, про мать вечно говоришь, как про вампира какого-то! Прямо графиня Дракула.

— Вампира — не вампира, но что говорю — знаю… Ладно, скоро девять, богатырски спит девочка, иди, буди свою спящую красавицу…

Мила едва успела лечь, натянуть плед. Колотилось сердце, мысли в голове путались: «Ольга, Настя… Мать-вампир… Ярмарка невест… Ничего нельзя спросить у Игоря, не скажешь, что подслушивала».

Ей не было стыдно, потому что она ощущала их обоих единым целым, когда уже не имеет никакого значения, кто, как и что узнал, потому что все тайны общие. А теперь оказалось, что есть еще часть Игоря, которая вне этого общего целого. И уже было невозможно признаться, откуда она об этом знает.

— Солнышко, просыпайся! Надо ехать… Дед устал, ему надо лечь… — шептал Игорь, зарывшись в ее волосы. — Поедем домой… Я так соскучился за день…

В такси она старательно придремывала у него на плече, потом настояла, что переночует в общежитии.

Уснуть ночью она не смогла. Только к утру, правильно, как ей казалось, отделив главное — «Он меня любит и хочет прожить со мной всю жизнь» от второстепенного — всего остального, кроме этого главного, она с облегчением задремала. Пришла мама, присела на край постели, как раньше, погладила ей волосы, поправила одеяло и, наклонив голову к плечу, смотрела, смотрела… А у нее за спиной стоял Игорь и говорил, ласково улыбаясь: «Пальчик не оттопыривай…»

* * *

С понедельника начинались зачеты. Утром Милу вызвала в деканат Андриевская, их куратор:

— Жемчужникова, что такое? У Вас за месяц 50 часов пропусков. Вас и сегодня не было на первой паре. Объясните, что происходит. Вы — лучшая студентка курса. Что такое?

— Татьяна Васильевна! Вы же знаете мою ситуацию… Очень тяжело… А вчера было по маме сорок дней, поэтому я сегодня не могла утром идти на пару…

— Я все понимаю, но и Вы подумайте, разве Ваша мама одобрила бы то, что Вы бросили учиться?

— Я не бросила…

— Нет, Жемчужникова, бросили. Вы даже на семинарах просто отсиживаете. Вы меня простите, я не вмешиваюсь в Вашу личную жизнь, но Вас во время первых пар видят на рынке, в мясных рядах… Говорят, Вы создали семью с одним студентом старшего курса, но семейные обязанности не должны мешать учебе. И поверьте моему опыту: лекция по гражданскому праву намного важнее сваренного борща, когда становишься на ноги, приобретаешь профессию, юриста особенно. А как Вы будете работать? 8-часовой рабочий день никто не отменял. Учитесь, как все женщины, планировать свое время и домашние хлопоты без ущерба для учебы.

— Я попробую, постараюсь. Простите меня…

— О Вас говорили вчера после заседания учебного совета. В феврале распределение по кафедрам. Не скрою, многие в вас разочарованы. Конечно, все будет зависеть от результатов сессии, пока ничего не решено, но, думаю, рассчитывать на гражданско-правовую и хозяйственную специализации, а значит, впоследствии и на адвокатуру Вам не следует. Идите, Жемчужникова, и подумайте над приоритетами.

На этом неприятности не закончились. К третьей паре выяснилось, что к защите не допущены две курсовые по гражданскому процессу, одна из них — Милы. В ведомости с зачетами-автоматами по гражданскому праву ее фамилии тоже не было. В три часа начиналось тестирование по пятой и шестой главам курса у Ершова. Оставалось меньше 2 часов. Она судорожно пролистывала кодекс и понимала, что никто не в состоянии даже прочитать за это время 200 страниц текста с комментариями.

Игорь встретил ее в коридоре с большим блестящим пакетом:

— Идем, солнышко, я тебя порадую…

— Спасибо, не надо. Меня через час Ершов порадует… Два раза. Сначала по пятой главе, а потом по шестой.

— Ты не хочешь идти на тесты?

— Ты с дуба рухнул! Я не могу! Я не готова!

— Тихо, тихо… Что за истерика? Не можешь — не ходи.

— И что, институт бросать? К сессии без зачетов не допустят…

— Если не сдал без уважительных причин…

— И какие у меня уважительные причины? Борщи и запеканки? Я маминой смертью больше спекулировать не буду…

— Ужас! Что ты несешь?! Уважительная причина — болезнь.

— Я здорова как лошадь, какая болезнь?

— Ну, во-первых, как лань…

— Что как лань?

— Не как лошадь, а как лань. Во-вторых, многие болезни не видны, на первый взгляд, но подтверждаются медсправкой и являются уважительной причиной.

— Какие это?

— В твоем случае, например, лучше обострение депрессии на фоне переутомления и стресса. Как звучит! Подойдет обострение синдрома хронической усталости.

— Ты спец в медицине? И кто это справкой подтвердит?

— Кому положено, тот и подтвердит. Главное — правильно рассчитать время на подготовку. Расписание зачетов с собой?

— Да.

— На тестирование не ходи, сейчас я скажу кому-нибудь из ребят, что тебе стало плохо, и повезу тебя домой…

— А завтра что? Зачеты сами нарисуются?

— Солнышко, ты тормозишь. Просчитаем, сколько тебе надо дней на подготовку, я съезжу за справкой, пойдешь сдавать, когда будешь готова. Ну, что? Больше нет проблем?

— А если справку не дадут? Там, наверное, надо результаты анализов.

— Дадут. Самый надежный результат анализов — зеленый, с портретом президента Гранта и фото Капитолия. Пойдем, я тебя все-таки порадую… — Игорь втолкнул ее в пустую аудиторию.

— Закрой глаза и немножко разведи руки в стороны и назад.

— Зачем?

— Делай, что говорю! — прикрикнул Игорь и захохотал. — А рот зачем открыла?

— Ну, ты же обычно или целуешь меня, или что-нибудь вкусненькое кладешь.

— И глаза, и рот закрой. А руки назад и в стороны.

Он зашуршал пакетом, и Мила почувствовала, как что-то шелковистое, легкое окутало ее. Она открыла глаза. Невесомая шубка спадала вниз белыми туманными складками, пышный воротник ласково облегал шею.

— Это мне? — вырвалось ошеломленно.

— Пока не знаю. У меня — дубленка, Нине Алексеевне по размеру не подойдет, Рори шуб не носит, а дед такой фасон не любит. Больше пристроить некому. Если войдешь в мое безвыходное положение — тебе. Эта штука теперь в моде, называется семь восьмых.

Теперь рассмеялась Мила:

— Это не название. Это длина. Видишь — до колена. — Она подхватила узлом волосы, запахнулась, чуть приподняла подбородок и медленно, как на подиуме, прошла к двери, величественно повернула голову и спросила: — И как я?

Игорь молчал, только смотрел восхищенно и чуть растерянно: такой он видел Милу впервые. «Женюсь! Какая девушка! Женюсь!» — восторженно пронеслось в голове.

— Вижу-вижу. Слов нет, одни мысли — и те, ну, о-о-чень неприличные… — лукаво улыбнулась Мила.

Обедали в кафе, считали дни на подготовку, довольный Игорь перехватывал чужие восхищенные Милой взгляды и прикидывал, что бы еще ей купить.

Вечером Мила сдала место в общежитии и переехала к нему…

Основные проблемы решились. После недели упорной работы дома она сдала положенные зачеты и с 25-го начала готовиться к сессии, хотя первый экзамен был назначен на 5 января. Игорь сначала подтрунивал над ее усердием, потом втянулся сам, как говорил, «от скуки» и к 29-му, удивляясь самому себе, впервые вовремя сдал все зачеты и «срубил» прошлогодний «хвост» по финансовому праву. Мила была счастлива: они строили свое будущее вместе и правильно.

Коля до первого экзамена уехал домой, и они, наконец, ощутили себя семьей. Мила затеяла большую предновогоднюю уборку, на плите с утра жирно булькал праздничный холодец, исходил ароматами специй и ждал завтрашнего визита в духовку желтый гусь. Игорь со слезами, но мужественно тер волокнистый корень хрена к столу (потому что это мужская работа, даже примета есть), а в шкафу на плечиках под Колиным плащом притаилось длинное бархатное вечернее платье (сюрприз, но Мила уже два раза его тихонько примерила). И все это счастье наполнял торжественный запах хвои. Не обсуждались никакие планы, но было понятно, что к деду они пойдут первого. Игорь несколько раз бегал на почту звонить родителям, потом они решили, что просто пошлют телеграмму, а позвонят потом.

А утром 31-го Игорь улетел в Москву, потому что всего на два дня приехал Егор, родители досрочно вернулись из санатория, а Новый год у них всегда было принято встречать дома всей семьей. Отупевшая и опухшая от слез Мила провожать его в аэропорт не поехала. Плакать она уже не могла, лежала в оцепенении и ощущала только одно: она, Мила, не в этой семье, никогда в ней не будет, 12 еще не пробило, а сказка уже разбилась вдребезги.

В шесть вечера в дверь позвонили. Сердце забилось и замерло: Игорь вернулся!

Через двадцать минут водитель такси, ожидавшего внизу Нину Алексеевну, удивленно заметил:

— Ну, денек! Красавицы и закуска множатся на глазах. Весь бы год так! Вроде собирались только отнести, а принесли в два раза больше.

Петр Иосифович, нарядный, с черной бархатной бабочкой, улыбаясь, открыл дверь. Взглянул на Нину Алексеевну, ничего не спрашивая, помог Миле раздеться, торжественно подал ей руку и проводил в комнату. Рори громко суетился в клетке: «Игор-ре-ша! Игор-ре-ша! Пр-р-ропал! Кар-р-раул!» На экране телевизора вечный Лукашин летел в Ленинград к своему счастью.

Роскошный новогодний стол увенчали по центру золотым жареным гусем. Проводили старый год. В полночь под звон бокалов и бой курантов пронзительно ворвался междугородный звонок. Петр Иосифович взял трубку, молчал, слушал, сухо ответил: «И вас всех тоже», потом добавил: «А где же ей быть?» — и протянул трубку Миле. Сквозь музыку, смех, чужие голоса пробился веселый голос Игоря: «Солнышко! С Новым годом тебя! С новым счастьем! Ты молодец, что не сидишь одна, пошла к деду… Я сразу… — Мила молча положила трубку на рычаг. До возвращения Игоря оставалось 20 часов. Или 32 — если возвращаться поездом…

Ночевала Мила у Нины Алексеевны. Квартира была однокомнатной, они расположились вдвоем на большом плюшевом диване. Подушка пахла лавандой, как дома. Спокойный голос старой учительницы убеждал-убаюкивал:

— Ты на него не обижайся. Ты его прости. Обида всегда больше вины. Конечно, он хотел встретить праздник с тобой… И подарок купил.

— Откуда Вы знаете?

— Платье вместе выбирали. Но там же мать, отец, брат. Вместе собираются раз в год, я-то знаю. Они ему родные всю жизнь, а ты еще только становишься. А прикинь, каково матери, когда любимый сын, с которым 4 месяца не виделись, скажет: «Я с девушкой останусь, мне с ней лучше». Приятно ей? Празднично? И что с собой тебя не взял — правильно. И Петя так считает. Сейчас ты ко всякому слову чувствительна, у тебя душа по матери не отболела. Анна, мать Игоря, тяжелый человек, сложный. Скажет не то слово, не тем тоном, а ты не так поймешь… Так сложилось, что в семью на праздник приводят только невесту. Раз привел знакомиться, значит, уже выбрал сам, родителей ни в грош не ставит. Хорошо это? Родителям не обидно? Ты будь мудрей. Не торопись, потихоньку-помаленьку… Анна привыкла, чтобы все по ней было. Но ей тоже хочется счастья сыну, чтоб его любили, чтоб рядом была преданная душа. Зачем ей в невестки вертихвостка, у которой только полный кошелек на уме? Ей важно сыну человека найти, но самой. Ты красавица, умница, душевная. Познакомитесь, поговорите раз-другой. Ты с ней не спорь, больше слушай, но там, где надо, свое мнение имей. Главное, чтобы ей было видно, что ты Игоря любишь, что он для тебя главное. Это ведь так?

— Да, люблю.

— И он тебя. Но он малец пока…

— Кто это?

— Подросток, озорник.

— Какой же он подросток, он на два года меня старше?!

— Ну, некоторые мужчины до самой смерти дети. Словом, имей терпение — все уладится. А сейчас спи, утро скоро. Гуся вот ничем не накрыли, обветреет, и корочка пересохнет. А гусь удался на редкость…

Про гуся Мила уже не слышала.

Ей приснилась большая лохматая собака, которая тыкалась в щеку холодным мокрым носом и декламировала Пушкина голосом Игоря:

— …Еще ты дремлешь, друг прелестный,

Пора, красавица, проснись…

Мила открыла глаза. Нос был настоящий, холодный и мокрый. Игоря. Она стряхнула тающий снег с воротника его дубленки и облегченно заплакала.

* * *

Анна Викторовна не любила сауну и считала ее вредной для кожи. Досадно было, что настоящих русских парных становилось все меньше, как и настоящих банщиков. Она лежала в горячем душистом мареве, чувствовала, как струйки пота сбегают на лоб из-под войлочной шапочки, втягивала носом запах нагретого липового полка и злилась — новый красавец-банщик, эффектно поигрывая мышцами, с оттяжкой хлестал ее веником по обнаженной спине. «Господи, и где они находят таких идиотов? Он же банный веник в руках не держал. Из дворников набирают, что ли?» Из далекого сибирского детства всплыло воспоминание: бабушка, большая, высокая, в длинной льняной сорочке, медленно, не касаясь, машет над их с Катькой спинами распаренным березовым веником, горячие, как терпеть, волны скользят по коже, и она уплывает, уплывает… «Достаточно, милый. Чудесно. Спасибо», — Анна Викторовна вышла из парной.

Когда стилизованный под русский терем оздоровительный комплекс остался позади, ей подумалось: «Сюда я больше не ходок», — и стало досадно.

Расслабившись, опустив длинные, еще густые ресницы, она, казалось, дремала на заднем сиденье «Лексуса». Водитель, поглядывая в зеркало, снизил скорость — дорога в строящийся поселок была не из лучших. «Не надо, Виктор», — негромко велела она, не открывая глаз. Водитель виновато кивнул и прибавил скорость.

Анна Викторовна анализировала все и всегда, наверное, даже во сне. В этом была ее сила и ее слабость. Сейчас она думала о трех вещах: о том, почему люди не учатся не только на чужих, но и на своих ошибках; о том, как был прав свекор, считая, что без армейской службы нельзя воспитать мужчину; и о том, что делать с Игорем. Когда пять лет назад выяснилась нетрадиционная ориентация старшего сына Егора, она блестяще разрешила ситуацию. Старый друг Лоуренс оценил проблему и, как всегда, помог. Удачная женитьба Егора на Джудит, ребенок, перспективная работа в Оттаве под началом лояльного в этих вопросах руководителя. Возможный шантаж в будущем? Это ее не беспокоило: Лоуренсу было за 80, и его волновали теперь проблемы собственного здоровья и долголетия. Как матери ей не в чем было себя упрекнуть, кроме, пожалуй, одного — в любовно-уважительном отношении к старшему сыну появилось чувство гадливости. С рождения настроенный на мать, понимающий ее с полуслова, с полужеста, Егор сразу почувствовал это. Она так и не смогла преодолеть в себе что-то, более глубокое и сильное, чем любовь к сыну, и, надо признаться себе честно, сына у нее не стало. Не стало и тайной, бережно лелеемой мечты — лет через двадцать-тридцать увидеть его президентом. Она чувствовала, что смогла бы, она была готова, она начала готовиться… Мучительно всплыло перед глазами: мускулистые, с силой двигающиеся ягодицы Берсенева, его запрокинутое жесткое лицо и жалобно-сладкий стон сына под ним. Ее передернуло. Нет Берсенева (по слухам, его изуродованное тело нашли в лесу через неделю), но нет и сына.

Игорь был слаб. Она была виновата в этом. Вкладывая все силы, мысли и стремления в старшего Егора, ежечасно, ежеминутно, как скульптор, отсекая лишнее и шлифуя необходимое, она создавала из старшего сына Мужчину. А Игорь был прелестным младенцем, потом забавным малышом, обаятельно-озорным подростком и, наконец, стал красивым, способным юношей. Он не требовал особого внимания, почти не доставлял хлопот, от него легко было откупиться игрушками и конфетами, компьютером и играми, машинами и деньгами.

Игорь был авантюрен. Он нравился женщинам и, не задумываясь, пользовался этим. Он спал почти публично с дочерью проректора, Настей, и при этом еще с десятком девочек на курсе. Он на спор совратил первокурсницу, дочь «солнцевского» авторитета, заключив пари на большие суммы с половиной студентов факультета. Холодея, она вспомнила пустые безжалостные глаза Некрасова, отца Ольги, себя, плачущую, ползущую на коленях, черный ствол «Беретты» над бровью Игоря и слова, как камни: «Живи, сучонок! Но чтоб я тебя в Москве не видел». И выплаченный миллион долларов, и перевод сына в Саратов вовсе не казались ей дорогой ценой.

Игорь был наивен и доверчив. Вся его саратовская жизнь была перед Анной Викторовной в еженедельных отчетах, а он ехал сейчас домой и мучился, наверное, как рассказать обо всем родителям. Девочка хорошо влияла на Игоря, он стал серьезнее, прекратил разбрасываться деньгами, начал заниматься, заботился о ней. Девочка была хороша. Упорная, терпеливая, честолюбивая, с явным настроем на лучшее будущее. Ни тени корыстности. Игорь, что важно, у нее первый и единственный пока. Пару месяцев назад Анна Викторовна стала подумывать о том, что такая, пожалуй, могла бы стать приемлемым вариантом невестки. Красавица-жена, поддержка и опора, на вторых после матери ролях — совсем неплохо. Из глухой провинции, но не вульгарна. Сирота. Преданность и никакого стороннего влияния. В перспективе Гарварда совсем неплохо — Игорь будет под присмотром и в заботливых руках. Даже когда ребята отнесли заявление в ЗАГС, Анна Викторовна не обеспокоилась: по ее опыту формальности всегда можно было устранить при необходимости.

И вот теперь, когда стоивший стольких усилий вариант с Гарвардом прошел, деньги перечислены, когда нужно было досрочно сдать летнюю сессию здесь и вклиниться в последний месяц занятий там, когда практически был согласован контракт Игоря на работу в престижном рекламном агентстве, девочка была беременна. Двойней. И не было времени ничего поправить. Неизвестно, как скажется на ее психике принудительный выкидыш на таком сроке (Анна Викторовна обдумывала и такой путь). Если допустить дальнейшее естественное развитие событий, то после родов фокус внимания обязательно перейдет с мужа на детей, это инстинкт, с которым ничего не поделаешь. Анна Викторовна понимала это. И это в первый, самый важный год брака, когда закладывается основа, инерция отношений. А во что может превратиться этот ребенок с двумя детьми через три-пять лет? В симпатичную наседку в лучшем случае? Анна Викторовна родила Егора в тридцать два, Игоря в тридцать пять. К этому времени они с Виктором были обеспеченными людьми, ее карьера и окружение сложились, а бытовые вопросы решал хорошо подобранный персонал. Но она до сих пор помнила то свое необъяснимое тревожное предчувствие, из-за которого она бросила подготовку к выборам в Красноярске, случайным военным бортом полетела в Москву и сутки сидела у кроватки задыхающегося 5-летнего Егора. А потом, когда наступил кризис и ее выгнали из палаты, молча билась головой о раму окна в коридоре и клялась себе, что бросит все и будет только растить сыновей. Выборы их кандидат тогда проиграл.

Да, в Америке семья укрепляет статус и усиливает доверие. Но в 23 года у русского студента в Гарварде семья усиливает только нищету. Как все не вовремя! Ребенок Гарриет не интересовал ее никогда, а этим внукам она, может быть, обрадовалась бы лет через 10… Нет, невозможно, немыслимо перечеркнуть все предстоящие перспективы, знакомства, будущее влияние и связи, карьеру Игоря, будущую нормальную жизнь в нормальной стране и, наконец, ее собственную достойную старость. Этого допустить она не может. Кандидатура не прошла. Девочка поторопилась.

Правда, предположительно выход был. Призрачный, неудобный, почти невозможный. Если убедить девочку. Стольких отказничков усыновляют. Если она действительно любит Игоря и умница, то может согласиться. Надо уговорить ее ничего не рассказывать ему. Это грамотно, у нее снимутся подсознательные опасения за его реакцию и оценку, а ему можно будет внушить, что только смена обстановки поможет ей пережить смерть детей, только Гарвард, только новая жизнь. Нужно будет проконтролировать семьи усыновителей. И тут же остановила себя: «Нет! Это может быть поводом для шантажа в будущем. Никаких контактов. Все под другой фамилией. Но сказать ей, что проконтролировали, можно, даже нужно. Детали и антураж додумаю потом. Если она действительно любит Игоря и умница… А если нет?»

Анализировать самый последний вариант ей не хотелось. Машина въехала во двор.

* * *

Виктор Петрович смотрел, как жена исправляет проект соглашения о намерениях с Правительством Москвы лоббируемого им инвестора Титорова, и думал о том, как ему повезло с Анной. Это родители считали тогда, что облагодетельствовали деревенскую простушку, допустив ее в дом секретаря обкома. Виктор Петрович улыбнулся воспоминаниям. Ярко, как вчера было, встала перед глазами высокая, вся в черном старуха на пороге их дома. Она легко отодвинула с дороги охранника («Самого давай в залу, мне с холуями не досуг!»), стуча сапогами по глянцу паркета, прошла в гостиную, втащила за собой за волосы заплаканную Аню («Цыц, бл…ща!») и рявкнула на весь дом: «Где кобель, что Аньку спортил?!» Бледная мама, одеревеневшее лицо отчима и свои невольно вырвавшиеся жалкие детские слова: «Извините, я больше не буду…». Старуха пристально посмотрела на него: «Ты, стало быть?!» Он попятился от этих страшных глаз к матери и повторил: «Извините…» Старуха толкнула Аню к нему и сказала, глядя в глаза отчиму: «Чтоб к субботе была бумага, что женился!»

Давно нет родителей, покоится на погосте заброшенной сибирской деревни Неонила Устиновна, нет обкомов, нет их дома, от той жизни не осталось даже обломков. Но именно Аннина сила, цепкость и ловкость спасли их от этих обломков тогда, во время крушения. Ее, как говорил, усмехаясь, отчим, «сермяжный подход» дал новые цели, пути и средства, фактически создал им новую жизнь, которая была несравнимо лучше старой.

Монитор погас, жена протянула распечатанный текст:

— Все. Отдашь Некрашевичу в конце дня. Утром предварительно посоветуйся, побольше сомнений и вопросов, пока их тебе будет разъяснять — почувствует, что это его родные мысли. За пару дней заучит, а потом и остальных убедит. Да, и не забудь тщательно записывать рекомендации, а то еще позавидует, что у тебя память лучше… — усмехнулась Анна.

— Но, Аннушка, Титорова пригласили на заседание. Он решит, что эти условия соглашения — заслуга Некрашевича. И чьи тогда денежки? Еще подумает, что ему дешевле работать с председателем комиссии.

— Не решит и не подумает. На той неделе прошла информация, что Некрашевич ненадежен. В отличие от тебя…

— Как ненадежен? Откуда информация?

— От верблюда…

— Ах, ты моя умница, ах, ты мой «серый кардинал»! ЦРУ отдыхает вместе с «Моссадом»! — Виктор Петрович крепко обнял жену, целуя нежное ушко. Думские интриги Анны почему-то всегда его возбуждали.

— Но-но… Не увлекайся. Лучше сядь и послушай…

— Что такое? Что-то случилось? Опять ФСБ?!

— Успокойся! Не ФСБ! («Господи, и почему он такой трус?») Витя, вопрос с Минкиным просто перезрел. От него надо избавляться, причем срочно. Ты и сам это понимаешь, но тянешь. Такой засланный казачок, да еще юрист — это не только бомба под задницей.

— Аня, я не тяну. Я все понимаю. Но это племянник Некрашевича. Он двадцать лет работает с ним, еще с министерства. Повысить его некуда. Компромата, как ни старались, нет. Пускать дезу[6] бесполезно, затратно, да и небезопасно: он как-то заявил, что у него на все 24 часа 365 дней в году документальное алиби…

— Та-а-к… Ты мне об этом не рассказывал. И когда он об этом предупредил? Ты был один?

— Он не предупредил, а пошутил. Мы как-то обедали с ним и с Некрашевичем, и в разговоре — не помню о чем — он так пошутил… Ну, что ты всполошилась?

— Витя! Вспомни, пожалуйста, тему разговора, напрягись… Когда это было?

— Месяца два назад, вроде в конце февраля — начале марта. Да, правильно, тогда он как раз Локтионова вводил в курс дел. Еще обсуждали, стоит ли его брать с собой на обед. Решили, что рано.

— И как зашел разговор?

— Вспомнили что-то про подмосковного прокурора, потом перешли к компромату, говорили о фальсификациях. Некрашевич стал обсуждать, как можно защититься. И Минкин сказал про алиби.

— Витя! Я сколько раз тебя просила рассказывать мне самое важное из ваших разговоров!

— Аннушка! Да что ж тут важного? Обычный треп за обедом.

— Треп! Ну, рассуди сам. Ты настоял на кандидатуре Локтионова как консультанта, у него 15 лет практики по корпоративному праву. Минкин — главный юрист комиссии и начальник юротдела. Число основных инвестпроектов стабильное, а значит, откатов — тоже. Чтобы их увеличить, надо каждого будущего инвестора превратить в трех. Для этого начальником отдела и главным юристом комиссии должен быть не юрист, сверяющий формулировки, как Минкин, а специалист по корпоративному праву…

— Поэтому ты и двигала Локтионова…

— Да. («Безнадежно! Дошло только сейчас. И этот крест — до конца. Господи, дай терпения!») А Минкин дал тебе понять, что он страхуется и убрать его будет нельзя. Локтионов без самостоятельных связей, голодный, умный. Лет 5 будет работать только на нас, а там посмотрим.

— Ты гений комбинаций! Что бы я без тебя делал? — Виктор Петрович снова потянулся к ушку жены.

— Подожди, Витя, — поморщилась она, — давай решать с Минкиным.

— Аннушка, ну что решать? Времени действительно нет. У него гипертония, сердце барахлит, диабет. Пусть нам Анна Семеновна еще раз поможет.

— Нет, это дорого, а главное, опасно. Второй случай. Нет.

— А как?

— Он в отпуск не собирается?

— После соглашения. Недели через две. Но ненадолго, дней на 5–7.

— Куда?

— На Оку. Он рыбалку любит.

— Отлично. Пусть отдохнет, порыбачит, рыбок прикормит… Или покормит… Ты проинформируй Шороха, когда этот отпуск начнется…

— Ладно. Ну, все? Пошли, а то так есть хочется. Антоновна там курник испекла. На кабачках, на кабачках! — быстро добавил он, увидев, как жена поджала губы.

Анна Викторовна с горечью подумала, что до ужина говорить об Игоре с мужем бесполезно: голодный, он не воспринимал информацию вообще. После ужина, пожалуй, тоже: будет слушать вполуха и дремать. Вечером он явно настроился на супружеские радости, а потом будет храпеть до утра. Вот и обсуди с любящим мужем и отцом семейные проблемы.

Поезд «Саратов — Москва» медленно подтягивался к платформе Павелецкого вокзала. Все 15 часов в дороге Игорь в разных вариантах представлял разговор с родителями, но так и не определился, как лучше сказать им о женитьбе и, главное, о будущих внуках… Конечно, учитывая глобалистские планы маман на его обучение то в Гарварде, то в Сорбонне, лучше было бы вообще ничего не говорить им до свадьбы. Но как объяснить это Миле, которой он соврал, что родители в курсе, и которая уже достала его вопросами о будущих свекре и свекрови? Да и дед, увидев, что вот-вот станет прадедом, взбеленился: «Езжай немедленно!»

Игорь подумал, что если родителей нет в Москве, то лучше передохнуть от тягостных вопросов в московской квартире, позвонить ребятам и хорошенько оттянуться. А на семейную казнь завтра, с новыми силами. Он повеселел и направился в метро.

Новых сил утром не было. Гул соковыжималки доламывал череп, а шум душа в ванной казался шуршанием земли, падающей на его могилу. Игорь попытался сесть, со стоном рухнул назад и потрясенно почувствовал, как чья-то нога больно пнула его в поясницу, а хриплый женский голос с угрозой произнес: «Отвали, урод!» Соковыжималка умолкла. Из кухни в отцовской парадной сорочке вышла бывшая сокурсница Танечка:

— На, поправь здоровье, — поставила у кровати поднос: текила, сок и «косячок». Игорь покосился на дверь ванной:

— А там кто?

— Ленка. Не трепетай: она у нас розовый фламинго, на тебя не претендует.

— А кто претендует?

— Мы с Томкой, — она кивнула на постель. — Конечно, ты вчера был в хлам, но ничего, нам понравилось. Погнали по второму кругу?

Щелкнул замок входной двери.

— Попандос! Это предки?! — дернулась Татьяна.

Игорь прислушался:

— Нет, Вельветовна, домработница, но тоже мало не покажется, так что сваливайте. Матери может позвонить.

Вельветовна, поджав губы, сухо процедила:

— Утром мне звонила Анна Викторовна и сказала, чтоб ты немедленно был дома. Виктор с машиной внизу. Скажи этой прошмандовке, чтоб отцовскую рубашку сняла, — и вышла.

* * *

Игорь остался вчера в Москве очень кстати. Сегодня утром схема действий сложилась практически безупречная.

Анна Викторовна на мгновение закрыла глаза, сосредоточилась и с ласковой «домашней» улыбкой пошла встречать сына:

— Здравствуй, родной. Как я соскучилась! — потянулась к колючей щеке, поцеловала. — Какая все-таки неопрятная мода, эта ваша «легкая небритость». Мне уже никак не понять, в чем тут шик. Старею.

Игорь «повелся», ответил правильно:

— Что ты, ма! Ты еще помолодела. — Заметил: — У тебя новая стрижка. Идет, но непривычно. Ma, там тебе Вельветовна будет «стучать», ты не вникай. Все нормально. Я вчера приехал — дома никого. Почти 10. Ехать сюда поздно, ну, мы с ребятами и оттянулись…

— Стены целы? Тогда все в порядке. Сынок, я понимаю, как тебе тяжело в этом Саратове — ни друзей, ни привычного общения.

— Да нормально мне в Саратове. Даже хорошо. Вот, зачетку привез похвастаться папахену — все зачеты сдал досрочно.

— Молодец, это очень кстати. Сколько в эту сессию экзаменов и насколько ты к ним готов?

— Три, но до сессии еще месяц, подготовлюсь.

— Можно ли договориться о досрочной сдаче?

— Не знаю, думаю, в принципе можно. Но зачем?

— Сын, у меня самый важный сюрприз в твоей жизни, — она прибавила торжественных интонаций. — С 20 июня Игорь Викторович Гладышев — студент Гарвардского университета!

Она не ошиблась. Она видела, как полыхнули радостью глаза сына. Теперь потихоньку. Не давить, лепить его решение на уровне чувств и подсознания, иначе она потеряет второго сына, он не простит.

— Я так счастлива, сын. — Она прослезилась. — Пока рассматривали твою заявку — я на десять лет постарела. Остались, конечно, нюансы, но ничего, откорректируем. А ты знаешь, что стало определяющим? Отчеты о твоей 5-летней, еще со школы, волонтерской работе в хосписах, в том числе в Саратовском.

— Где? — изумился Игорь.

— В хосписах, с умирающими.

— Ну, ма, слов нет… И откуда эти отчеты?

— От верблюда… Это при нашей тотальной подозрительности все проверяли бы… А там люди привыкли доверять друг другу. Менталитет другой, слава богу.

— И что я в этих хосписах делал?

— Работал санитаром, а главное, применял с самыми тяжелыми пациентами свой талант убеждения, который так необходим будущему юристу.

— С ума сойти! А какие нюансы?

— Мелкие и решаемые. Правда, есть одно существенное условие, вернее, пожелание. Наше с отцом. Ты можешь отказаться, сын, но это будет несправедливо по отношению к нам.

— Какое?

— Давай об этом поговорим вечером, когда отец приедет.

После ванны, плотно позавтракавший, утомленный подвигами прошлой ночи, Игорь уснул и проспал до вечера. Мелькнуло на краю ускользающего сознания «Мила…» и погасло.

Анна Викторовна обставила разговор торжественно: семейный совет в столовой. Над веджвудским фарфором витал аромат чая. В квадратном графине с бренди отражалось пламя свечей. Виктор Петрович в бархатной домашней куртке важно и значительно восседал во главе стола. Игорь смотрел на родителей во все глаза — такого он не помнил. Начал отец:

— Сын! Ты студент Гарварда! Это лучшее в мире образование, максимальные возможности и фантастические перспективы. Мы с матерью не станем говорить, чего нам это стоило. Лучшее вознаграждение для нас — твое успешное будущее. Я не упрекаю тебя, но за три предыдущих года, ты сам знаешь, ты своим безответственным поведением создал всем нам столько проблем, можно сказать, принес столько горя, сколько не у каждой семьи бывает за всю жизнь. Не будем вспоминать об этом больше. Мы с матерью счастливы, что ты повзрослел, стал серьезнее. Ты уезжаешь за границу на 5 лет. Как ты там изменишься, предсказать не может никто. Но ты изменишься. Нам нужны гарантии, что прошлое не повторится ни в каком варианте. Это наше условие.

— Но, отец, какие могут быть гарантии? Расписку я напишу, что ли? Ma, ну что он говорит?!

— Сын, он прав. Такая гарантия есть. — Анна Викторовна пристально посмотрела сыну в глаза. — Ты должен жениться. Родной мой, я знаю тебя с рождения, доверься мне, поверь, я права. Только преданная, любящая, умная женская рука сможет поддержать и удержать тебя. И это должна быть русская рука. Ты знаешь, как я отношусь к браку Егора, и согласись, что имею для этого основания. Мы никого тебе не навязываем и даже не предлагаем. Вспомни своих девушек сам. Я не говорю о тех, с кем, как ты выражаешься, «перепихивался». Но в тебя многие были серьезно влюблены. И не самые плохие. Не нужны ни связи, ни деньги, ни положение. Сейчас главное — это личная преданность тебе. Времени мало, с регистрацией и оформлением документов на выезд придется подсуетиться. Но даже если мы не успеем, если ты уедешь сейчас один, а она в сентябре или октябре, мы с отцом хотим, чтобы ты уехал женатым человеком.

Игорь не верил своим ушам, сердце билось облегченно и радостно: «Мила! Все сложилось! Господи, спасибо!»

Позже, рассматривая Милу на экране монитора, Анна Викторовна заинтересованно кивала сыну, задавала вопросы, изумлялась, улыбалась ласково и умиленно, а в голове четко звучало: «Второй этап — заставить забрать заявление и отправить его в Массачусетс».

* * *

Вечерний саратовский поезд прибывал в Москву утром. Не выспавшаяся, утомленная 15-часовой дорогой, Мила с трудом вышла на платформу. 7-й месяц беременности давался ей намного труднее: начали отекать ноги, она чувствовала себя грузной, неуклюжей, отупевшей, все время хотелось спать. Приступы голода так измучили ее, что, махнув рукой на предупреждения, она постоянно что-нибудь ела. Ей не хотелось видеть себя в зеркале: распухший рот, темные пятна над верхней губой, как усы, большое желтоватое пятно на щеке от виска, волосы, как пакля. Живот казался огромным, а что будет через два месяца? Май был жарким, и она сильно потела. От постоянной боли в спине и физического дискомфорта стала раздражительной и плаксивой.

При Игоре все эти мучения переносились намного легче. Его не было 3 дня. В дороге страх, волнение перед встречей с его родителями сменила мысль: «Могли бы и сами приехать, корона не упала бы. А он мог бы поехать со мной! Видел же, как мне плохо!» Она с ужасом подумала, что уже вечером придется снова сесть в душный вагон и трястись 15 часов до Саратова, чтобы успеть завтра на занятия. Понравится ли она будущим родственникам, ее больше не волновало.

* * *

Радостно-взволнованный, с огромным букетом роз, бежал навстречу, рассекая толпу, Игорь. За ним спешила высокая стройная женщина в белом спортивном платье. Они оба были такими чистыми, свежими, красивыми, такими другими, что Мила заплакала от обиды и отвращения к себе.

В сверкающей черной машине работал кондиционер, и ей стало легче. Анна Викторовна с неожиданной ревностью наблюдала, как бережно ее сын обнимает это неухоженное, мало похожее на женщину, плаксивое существо, и с трудом скрывала брезгливость. Да, интуитивно она решила правильно. Будут у ее сына впереди преданные и любящие — другие. Она понимала, что последние месяцы беременности тяжелы для всех, но так распускаться, так скулить… Ничего не было в этой — она даже не могла подобрать определение — от той девочки из отчетов и фотографий, которую она представляла. «Поласковее, поласковее, — уговаривала она себя. — Сначала нужно поговорить с Игорем».

— Мила, Игорь говорил, что вы не были в Москве. Мы хотели бы показать Вам город, но, думаю, Вам лучше сейчас освежиться и отдохнуть. Поэтому сразу поедем домой.

— Да, спасибо, — благодарно посмотрела на нее Мила. — Ехать долго?

— Нет, час-полтора, в зависимости от транспорта. Но, думаю, в воскресенье пробок не будет. Почему Вы спрашиваете? Вам что-нибудь нужно?

— Да, я очень хочу есть. И в туалет. По дороге не будет «Мак-Дональдса»?

Анна Викторовна подняла брови, но ничего не сказала. Через пятнадцать минут повеселевшая Мила жадно доедала жареную картошку с гамбургером.

— Мила! Разве врач не рассказывал, каким должно быть Ваше питание? От этого зависит здоровье и развитие детей. Ты, Игорь, должен следить за этим.

— А, ерунда, организм сам знает, что ему надо. Хочется есть — значит, надо есть. — Мила открыла стакан пепси-колы. — Мы успеем к завтраку? — спросила она озабоченно. — Игорь говорил, что у вас едят по часам.

* * *

Через три часа Виктор Петрович бегал по кабинету и кричал на Игоря:

— Боже! Сын! Где были твои глаза? Кого ты привел в дом?! Я понимаю, беременность, разные странности, твоя мать медную ступку тайком лизала, но эта… Должны же быть пределы! Она моется хотя бы иногда? Такая жара! С ней стоять рядом невозможно. Мать ей предлагает сходить в душ, хотя бы руки вымыть с дороги, а она бегом к столу. А манеры! Зразы — ножом, желе — ножом! Она что, раньше ножей вообще не видела? Дорвалась на радостях? Я все ждал, когда она хлеб ножом начнет резать. Спасибо, соус с тарелки не облизала. Объелась и завалилась спать, зачем ей душ? Душ ей не нужен. Очнись! Какой Гарвард! Ты представляешь ЕЕ — в Гарварде?! Они от стыда через два дня закроются! Или после первого обеда депортируют обоих!

Красный, расстроенный, Игорь не поднимал глаз.

— Виктор! Прекрати! Она носит двух твоих внуков! Ей в два раза тяжелее! В конце концов это будущая жена нашего сына и невестка. Потрудись замолчать, если уж не можешь говорить о ней с уважением, — вмешалась Анна.

— Нет, Аня, ты объясни, за что я должен ее уважать? За то, что не сумела воспользоваться противозачаточными, как всякая нормальная женщина? Ведь не собиралась же она рожать двоих в 20 лет и сломать себе жизнь?! Или она планировала повесить их на нас?!

— Перестань, отец! Ничего такого она не планировала! Она не такая, — не сдержался Игорь.

— Так, прекращаем бесполезные вопли. Виктор, отправляйся на свой теннис. Если в таком настроении не продержишься с Тайковым 10 сетов — можешь домой не возвращаться. Иди, сынок, скажи Виктору, пусть едет с отцом, но нам приготовит вторую машину, нам с тобой надо в город. Я сейчас.

Игорь вышел.

— И как я? Справился, уважаемая публика? — театрально поклонился Виктор Петрович.

— Витя! — поцеловала его жена. — У меня в душе бурные аплодисменты, переходящие в длительные овации. Не тем ты занялся 30 лет назад. Жаль, что я это поняла так поздно… Продолжаем. Дозированная критика и работа на контрасте «плохой-хороший». Ну, все, ракетку не забудь…

За рулем Анна Викторовна сочувственно говорила сыну:

— Мы должны ей помочь. В конце концов, это мать твоих детей. К сожалению, отец прав в том, что в Гарвард ей рано, даже вне зависимости от ее положения. Как у нее с языком?

— Нормально. Экзамен сдала на 5.

— В Саратовском институте?! То есть ее вариант — «читаю со словарем». Ты когда-нибудь слышал ее разговорный, общался?

— Нет, слышал, как читает. Произношение урюпинское.

— Ясно, нужны два репетитора.

— Почему два?

— Разговорный английский и профессиональный плюс деловой. Плюс имиджмейкер, плюс стилист, плюс косметолог, плюс массажист, плюс тренер. Сколько всего?

— Семь.

— Да одеть-обуть, да няня, да кормилица, да ползунки-памперсы. Пятнадцать тысяч в месяц минимум, шестьдесят за четыре. И плакала моя соболья шуба. Твой Гарвард обойдется много дешевле, там за целый год всего пятьдесят.

— Мама! Прости меня.

— За что? Поторопились вы, ну, да что теперь говорить. Как теперь выражаются, прорвемся. Главное, чтобы она сама понимала, зачем все это, и старалась. Беременность, тяжело, я понимаю, но она должна зубы стиснуть и работать над собой, работать… Конечно, двоих вас в Гарварде учить будет трудно, все-таки сто тысяч плюс на жизнь. Но другого выхода нет. Сейчас, сын, надо срочно купить ей нормальное белье для беременных, бандаж, чтобы легче было спине, несколько натуральных платьев и пару сарафанов. Да, и напомни про обувь. Как же ты допустил, что она в синтетике в такую жару ходит? Здоровая женщина потом изойдет, не то, что беременная. И контролируй питание. Нельзя же столько есть, она не разродится!

Вечером Мила не уехала. Отдохнувшая, посвежевшая, в легчайшем батистовом сарафане, сидя на скамейке в саду, она внимательно слушала Игоря о планах Анны Викторовны и чувствовала, как благодарность к этой женщине, которая будет ей второй матерью, переполняет ее.

* * *

Через 2 дня Игорь улетел в Саратов досрочно сдавать экзамены и оформлять документы. 15 июня он должен был вылететь в Массачусетс. Консультировавшие Милу по просьбе Анны Викторовны специалисты однозначно не рекомендовали смену часовых поясов, длинные переезды и перелеты до родов. Без штампа о браке Мила могла бы претендовать на бесплатное обучение в Гарварде и даже финансовую помощь как сирота, поэтому регистрацию брака отложили.

Решили, что Мила спокойно сдаст сессию в Саратове, оформит заявку в Гарвард, заберет документы из института и переедет в Москву к Гладышевым. Роды ожидались в середине июля. По приезде она начнет усердно работать над собой, а осенью, когда дети окрепнут и будет известен результат ее заявки, полетит к Игорю. До отлета она даже будет получать пособие на себя и детей как мать-одиночка по месту регистрации у Гладышевых. Квартиру в Балашове решили не продавать, а сдавать, как раньше, в аренду.

Было немножко неудобно перед сокурсниками, которых широко оповестили о свадьбе, но перед кем и почему они с Игорем должны были оправдываться? Они строили свое будущее.

* * *

Мила считала дни до отъезда Игоря. Все складывалось так, как она и мечтать не могла. Впереди были Америка, лучшее в мире образование и Игорь. Конечно, будет много сложностей. Главное, чтобы дети были здоровы. У нее почему-то не было сомнений, что ее заявка пройдет.

Но почему же было так тяжело? Может быть, потому, что Петр Иосифович, которому они по приезде так радостно рассказывали о своих планах, ничего не сказал, только посмотрел на Милу странно, холодно, как на чужую, а на Игоря не взглянул вообще. Или оттого, что Нина Алексеевна, которую она встретила в поликлинике, только кивнула ей и заторопилась к выходу?

Она писала Игорю шпаргалки, кормила его холодником, изо всех сил терпела голод и возмущенные тумаки изнутри, обманывая желудок йогуртами и яблоками, пыталась сидеть над английским, но все время парализующе-больно чувствовала только одно: 20, 19, 18… 15 дней до отъезда. Словно каждый день от сердца отщипывали по кусочку, его оставалось все меньше, а тяжесть становилась все больше.

1 июня Игорь сдал последний экзамен. Он бегал, сдавал учебники в библиотеку, искал замену утерянным, подписывал обходной лист, раздавал диски, оформлял документы — он был уже весь там, нетерпеливый в предвкушении новой жизни в Гарварде. Он пытался растормошить Милу, погулять с ней, но стояла 35-градусная жара, ей было трудно двигаться, и она больше лежала, обложившись конспектами и учебниками. Он много рассказывал о Гарварде, иногда по-английски, но Мила почти не понимала его и тогда начинала плакать. Он готов был уехать сразу, но остался до ее первого экзамена. На 3 дня.

А Мила вдруг осознала, что это последняя возможность съездить к маме на кладбище. Она не сумеет одна до отъезда в Москву, а потом до отъезда в Штаты вряд ли сможет вернуться, даже на день. Да, они были на кладбище в апреле, установили скромный памятник с оградкой, оставили бабе Вере деньги на цветы и велели брать еще из оплаты за сданную квартиру. Но сейчас эта поездка казалась ей такой необходимой и важной. Она сказала об этом Игорю. Он представил себе 3 часа туда и 3 часа назад в вонючей электричке в такую жару, на сквозняках, представил пыльный и грязный Балашов, суетливо-подозрительную бабу Веру с ее липкими чашками и мятным чаем, заросшее, какое-то неопрятное кладбище, плачущую потную на солнцепеке Милу в ее огромном белом сарафане, который непременно испачкается по дороге, и жестко ответил, что это каприз и блажь, опасные для нее и детей.

— У тебя все съедят мыши, — тихо сказала Мила.

— Что ты сказала? — ему показалось, что он ослышался.

— Беременным нельзя отказывать в просьбах, иначе в доме все съедят мыши. Примета такая, — пояснила она. — Уезжай, пожалуйста, сейчас. При тебе мне в голову лезут одни глупости, ты меня отвлекаешь.

Он понимал, что она обиделась, что вовсе не хочет, чтобы он уезжал сейчас, напротив, согласившись уехать, он еще усугубит обиду. Но так захотелось сократить эти 72 тягостных часа, избежать слез, несчастного неотрывного взгляда вслед, что он сказал:

— Ты права, солнышко. Зайду на минутку к деду и еще успею на вечернюю лошадь. Извинись за меня перед ребятами, что не проставил «отвальную». Веди себя хорошо, не балуй без меня наследников! — наклонился, поцеловал выпирающий живот. И уехал.

* * *

Петр Иосифович молча стоял на пороге кабинета и смотрел, как с ним прощается его единственный внук, который «заскочил на минутку» перед отъездом навсегда. Он понимал, что видятся они, вероятно, в последний раз, смотрел, как молодой, статный, полный сил и жизни, так похожий на погибшего сына Егора чужой человек никак не может снять с тугого кольца ключ от его квартиры и что-то говорит, говорит… А Рори внимательно слушает на дверце шкафа, наклоняя голову то в одну, то в другую сторону.

Ничто не отозвалось в сердце. Ключ звякнул о металлический крючок над полкой. Донеслись последние слова: «…мы с ней сразу прилетим. Прощай, дед». Захлопнулась входная дверь. Спохватившийся Рори прокричал вдогонку: «Пр-р-рощай! Кр-р-асавец! Пр-р-ро-щай!» — и после паузы, потише: «Мер-р-р-завец…» Петр Иосифович усмехнулся.

* * *

Анна Викторовна ехала на вокзал встречать Милу и думала, что все-таки недооценила девочку. «В такую жару в ее состоянии за неделю-полторы решить все проблемы мало кто сумел бы. Слава богу, Игорь уже улетел. Конечно, держать ее в доме три лишних недели — большая нагрузка для нервов, но выхода нет: надо, чтобы сын был спокоен, успел втянуться, прочувствовал элитарность окружения, оценил атмосферу, ощутил перспективы, не рвался вернуться. Его тщеславие и беспечность, которые всегда так огорчали ее, теперь были во благо. Теперь главное — не допустить ненужных контактов.

А как все хорошо, последовательно складывалось: к приезду Милы в конце июня Виктор улетел бы с Локтионовым в Бахрейн на месяц, она сама — на две недели на Кипр, все три недели до родов Семишникова душила бы девочку занятиями, а перед родами ситуация разрешилась бы по любому из вариантов.

Стоп! Как же она раньше не сообразила! Никакого дома, никакой Семишниковой! Она отвезет девочку на московскую квартиру. Их дубровицкого адреса у нее нет, знакомых в Москве тоже, интернет отключен. Подышать и на балконе можно. Если правильно сориентировать Вельветовну… А через недельку можно и поговорить. Вот уж, действительно, нет худа без добра…»

Начался последний этап.

* * *

Мила пыталась собраться с мыслями, сидя на стульчике в самой прохладной комнате квартиры — в ванной. Живот, казалось, отдельно лежал на коленях, как огромный тяжелый мяч. С ее приезда все шло совсем не так, как представлялось еще месяц назад. Все ее усилия, все унижения впустую…

Проснувшись утром, после отъезда Игоря, она вдруг сообразила, что не увидит его до осени, целых 5 месяцев, потому что к ее приезду в Москву он уже будет в своем Массачусетсе. Это осознание наполнило ее таким ужасом и паникой, что она бросилась собирать вещи. Остановила острая пронизывающая боль в животе, пришлось прилечь. Когда через полчаса девочки (а она уже знала об этом после УЗИ в апреле) успокоились, пришло единственно правильное решение: сделать все, что планировалось здесь на этот месяц, быстро, за неделю и тогда можно будет уехать в Москву 10-го июня, тогда она будет с Игорем еще целых пять дней.

Она скандально заставила Колю с его девицей разбирать вещи и учебники, шантажируя декана преждевременными родами, заставила подписать ей ведомости на досрочную сдачу экзаменов и сразу свое заявление и приказ об отчислении, она, спекулируя прежними отличными оценками и своим плохим самочувствием, бесстыдно выклянчила у всех четверых преподавателей-предметников тройки по экзаменам, не сдавая их вообще, а в выходной день, тратя на такси последние деньги, искала и нашла на дачах, на берегу Волги, в пансионате членов экзаменационных комиссий по каждому предмету и, рыдая, выпросила их подписи в ведомостях.

Любимая песцовая шубка — подарок Игоря — была продана по дешевке бывшей лучшей подруге Танечке Шестаковой. Она же должна была запаковать все оставшиеся вещи Милы и отправить их в Подольск ближайшим попутным рейсом с отцом-дальнобойщиком, а Анна Викторовна или сама Мила потом забрали бы их в дом Гладышевых, который был недалеко от Подольска.

10-го в понедельник все было готово. И, главное, обменная карта была на руках. До отхода поезда оставалось еще 3 часа, и Мила, блаженно приподняв на подушку отекшие ноги, рассказывала Татьяне и вездесущей Аллочке Патрусевой о своих планах на будущее и возможностях работы над собой, которые ей уже предоставила будущая свекровь.

Ей не нужно было больше экономить, поэтому билет она купила в купейный вагон.

Сутками раньше самолет Игоря Москва — Бостон по расписанию приземлился в международном аэропорту Логан…

По-прежнему ласковая, но чем-то очень озабоченная, даже расстроенная Анна Викторовна привезла Милу в московскую квартиру Гладышевых и не появлялась. 3-й день с утра до вечера злобная Вельветовна бубнила про наволочь[7], тех, которые разевают рот на чужое богатство, про шлюх, что раздвигают ноги, лишь бы зацепиться в Москве, про гадюк, вползающих в чужие семьи, и при этом так посматривала на Милу, словно говорила о ней. В огромной, богато обставленной квартире было интересно, но душно. Помогать по дому Вельветовна не позволила, даже альбом «Кембридж» на английском, который Мила взяла в книжном шкафу в кабинете, забрала, мол, не было разрешения брать чужие вещи без спроса. Выходить на улицу Мила не решалась, а на балконе было так жарко, что сидеть там можно было только ночью.

Терпеть дольше эту неизвестность она не будет. Оставалось одно: потребовать у старой карги телефон Анны Викторовны.

* * *

Девочка надвигалась на нее своим огромным животом и кричала:

— Вы подлая! Подлая! Вы хуже суки! Та своих щенков не бросает! Это же Ваши внучки! Это дочки Игоря! Я ему все расскажу! Сейчас же! Давайте его телефон немедленно! Я сейчас милицию вызову и покажу им этот паспорт! В тюрьму сядете за подделку документов!

На кухне Вельветовна злорадно прислушивалась к крикам Милы («Во режет девка!») и прикидывала, что хозяйка сделает с ней после таких слов.

— Выкричалась? А теперь послушай, — Анна Викторовна мягко толкнула замолкшую Милу в кресло:

— Ты мать и я мать! Ты своих детей защищаешь, а они ведь и не родились еще, а я своего. Это кажется, что если матери, то на равных. Нет, мы на равных будем, когда ты, девочка, своих через 23 года вырастишь. Тебе никто ничего не должен. Почему я должна о тебе и твоих байстрюках заботиться? Потому что ты под Игорем удовольствие получала? Чем ты тогда думала? Головой или другим местом? — спохватилась и продолжила спокойнее: — Ты мне понравилась, я говорю правду. Игоря ты любишь. Но знаешь, сколько в тебя надо вложить, а главное, сколько тебе работать нужно, чтобы ты стала на человека похожа, на женщину, чтоб могла помочь ему, а не виснуть камнем на шее? Ты думаешь, что тебя Игорь и такой любит? Так он вообще таких много любил и любит, пока других не видел. Вельветовна не даст соврать. Когда там последняя была, а, Вельветовна? — крикнула она в кухню.

— В мае, когда на День Победы приезжал. Две сразу были. Одна утром Виктора Петровича рубашку напялила и потом чуть не сперла.

— Это когда он на следующий день нас с тобой познакомил, — напомнила Анна Викторовна, села в кресло рядом и повернулась к Миле: — Нам жена для сына нужна, а не мать его детей. Поняла разницу? Я свое слово держу и что обещала — выполню. Хочешь вперед и вверх, с Игорем вместе — начинай работать. Это очень тяжелая жизнь, малышам в ней места нет. Я, заметь, на аборте не настаивала. Я не убийца. И родителей им подберем самых лучших. У вас дети будут, но позже. И Игорь с этим согласен. Или рожаешь по чужому паспорту и подписываешь отказные, или вот тебе пятьдесят тысяч и доброго пути. Думай, девочка. До утра. Да, хочу предупредить. Мысли — если будут возникать — об установлении отцовства, экспертизах ты из головы выброси, эти экспертизы очень вредны для здоровья и мам, и детей. Бывает, до летального исхода. Я точно знаю… — Анна Викторовна тяжело поднялась и вышла.

Мир рухнул. «Игорь согласен… У него таких много… И сейчас две были… Летальный исход… Игорь согласен… Значит, он знает и согласился, чтобы я отдала наших детей чужим людям… Согласен. Самому сказать было стыдно. Поэтому и уехал раньше…» — мысли вспыхивали, гасли в надвигающейся темноте. Из кухни доносилось как сквозь вату:

— Как бы не родила до срока от переживаний… Или руки на себя не наложила…

— Да нет, не должна. Но ты лучше останься на ночь, пригляди. А что, действительно, рубашку Вити эта девица надевала? И куда ты ее потом?

— Простирнула да накрахмалила.

— Выброси. Не хватало заразы в доме…

— Вам все выброси… Рубашка-то выходная, воротник с такими кончиками, ну, та, что под бабочку. Небось, дорогая.

— Дорогая. Не дороже денег. А деньги не дороже нас с тобой… Поеду. Утром позвонишь… — мягко стукнула входная дверь.

Вельветовна подошла к застывшей в кресле Миле:

— Ты, девка, давай вставай. Нечего рассиживаться, из пустого в порожнее лить. Пошли, поможешь мне.

— Я не могу. Не трогайте меня.

— Кто ж тебя трогает? Ты сама тут всех вон как тронула. Пошли-пошли. Чайку с лимоном попьем холодненького, перекусим…

— Не могу. Я лучше лягу…

— Ложись… Я тебе вентилятор включу… — Вельветовна не ушла. Присела на край кровати: — Отчаянная ты, это мыслимо, чтобы самой сказать, что она сука? И ничего, проглотила…

— Я не говорила «сука», я сказала «хуже суки». Хуже и есть.

— Хуже, не хуже… Не нам судить, не тебе… Ты сначала того же добейся, а потом суди. У нее сегодня все, а у тебя что?

— Добьюсь, и у меня все будет.

— Дай бог. Я ваш разговор не сильно слушала, но она тебе велела до утра подумать. Думать-то думай, да не сильно. Больше на себя надейся…

— Отчего же? Она обещала, что все у меня будет, буду вся в шоколаде. В Америку поеду к Игорю. Только надо от дочек отказаться и другим людям отдать.

— Как отказаться?! Так они ж Гладышевы, ее внучки! Ну, Анна Викторовна… И язык повернулся… Да, она такая. Если решила — нет ни своих, ни чужих. Но Виктор же — депутат, на хлебном месте, да его газеты с дерьмом смешают, как узнают, что невестка от внучек отказалась…

— Не узнают. Она фальшивый паспорт принесла, чтобы я рожала под чужой фамилией. И Игорь согласен. Скажите, может такое быть?

— Господи, прости-сохрани! Чего ж не может? Может. Ты и сама чувствуешь, так ведь? Игорь с матерью во всем согласен. Особенно в последние годы.

— Почему в последние?

— А она его у бандитов вымолила. Говорят, от калитки через весь двор ползла на коленях. Такое ей было условие. Да еще миллион долларов потом заплатила. Половину картин продали. Его застрелить тогда хотели.

— За что?

— Тебе это зачем? Жив и слава богу, — помолчала, потом не удержалась. — Все за то же — за грехи по женской части. У них в институте дочка главного бандита училась. Такая, говорили, фифа — на всех ноль внимания, фунт презрения. А Игорь на большие деньги поспорил, что ее обработает. Ну, и обработал. Да еще сфотографировал, чтоб, значит, доказательства представить, ну, с кем спорил. Девка, как узнала, напилась таблеток, слава богу, что откачали. Батя ее сначала Игоря вообще застрелить хотел, а потом сказал, пусть живет, но чтоб в Москве ноги его не было.

— Так он же говорил, что в Саратов перевелся за Петром Иосифовичем присматривать…

— Ты его больше слушай. Господи, чего за Петром присматривать?.. В прошлом году приезжал договариваться, что и как с Игорем, так лучше Вити. 75, а волос как щетка, зубы все свои. Ему жениться впору, такой молодец…

— Он раньше здесь жил?

— Нет, тут его жена жила с Витей. Это по-настоящему квартира Овсянниковых. Я сначала у них работала. Потом Ада Игнатьевна, жена Овсянникова, умерла. Он женился на разведенке Петра Иосифовича, Витиной матери, Анниной свекрови, значит. Старший их сын, Егор, после суворовского к отцу переехал, а Витя был маленький совсем, остался с матерью и отчимом. Она за Овсянникова вышла в тот же год после развода. Георгий Константинович, хоть и отчим, но был Вите лучше родного отца. Петр Иосифович за год раз или два навестит сына, да позвонит пару-тройку раз. Вот и весь отец. Но фамилию Вите мать оставила, Гладышев он.

Овсянникова потом вторым секретарем обкома назначили на Алтай, но квартиру в Москве сохранили. Ее временно Дукаревым дали, я потом у них работала. Когда партийцев отовсюду выкинули, Овсянниковы вернулись, да не одни, а с невесткой, Анной, значит, Викторовной. И я опять при них. Так всю жизнь в этой квартире и работаю. Э-э-э, да ты спишь, девонька. Ну, спи… — Вельветовна выключила вентилятор, вышла.

Мила не спала. Она думала о том, что была права: все, что было с ней после маминой смерти — Сочи, море, голубые бассейны, шашлычник на перевале, счастье с Игорем в Саратове, белая шубка, Рори с красным хвостом, запах расцветающей сирени на скамейке в саду у Гладышевых, разговоры о Гарварде, обтянутые вишневым бархатом сиденья в купе, такие же бархатные кресла в московской квартире — все было интересным ярким сном, похожим на фильм о красивой, но чужой жизни. Самым обидным было то, что она всегда знала, чувствовала, что это сон. Вдруг вспомнилась мамина присказка «Каждый сверчок знай свой шесток» и то, как она, 14-летняя, возмущенно кричала:

— Глупости! Ерунда! Кто эти шестки распределяет?!

И мамин тихий ответ:

— Жизнь.

Она так привыкла советоваться обо всем с Игорем, с которым не было неразрешимых проблем, так привыкла ощущать себя «за мужем», что самыми невыносимыми сейчас были полное одиночество и необходимость принимать решение самой. У нее и мысли не возникло согласиться с диким, нечеловеческим условием Анны Викторовны. С такими людьми она не смогла бы жить никогда. Игорь согласился — значит, он был с ними.

Утром нужно было уходить, а сейчас решить, что делать дальше. Москвы она боялась. Возвращаться в Саратов было немыслимо, да и незачем. Квартира в Балашове была сдана до конца года. Деваться было некуда. У нее оставались сумка с документами и фотографиями, целлофановый мешок с летними платьями и сменой белья и ее неродившиеся дочери.

Светало. Заглянула Вельветовна. Постояла, посмотрела. Вышла.

Мила думала о том, что никому, кроме своих девочек, не нужна, что им никто ничего не должен. Не должен, но может помочь. Вот! Ключевое слово «помочь». Кто может помочь? Выходило — только баба Вера и мамины подруги. Значит, Балашов. Аванс за квартиру наверняка не потрачен, его можно будет вернуть, и у них будет крыша над головой. Она вспомнила, что был утренний прямой поезд Москва — Балашов. Денег на билет должно хватить.

Вельветовна сидела на стуле у двери:

— Ну, решила?

— Решила. Поеду домой. Рожу. Дочки вырастут, пусть тогда Игорь с его мамочкой за нами побегают. Тогда посмотрим…

— Ну-ну. Вот, деньги возьми.

— Вы что?! Я тут воды не попрошу, а Вы — деньги… Не надо, не нуждаемся.

— Дело твое. Как на вокзал ехать, знаешь? Тебе на какой?

— На Павелецкий.

— Налево за углом через дорогу — автобусная остановка. Любым проедешь две остановки. На третьей выйдешь — сразу вход в метро. Там по прямой до остановки «Павелецкая». Бывай здорова!

Вельветовна накинула на дверь цепочку. Аккуратно выровняла стопку купюр, помедлила, завернула их в носовой платок и положила себе в лифчик.

* * *

— Вика, там на шестнадцатом месте беременная, поперек себя шире, видно, двойня. Села до Балашова. Не нравится она мне: глаза стеклянные, молчит, и руки дергаются. Полдня в дороге, а она даже чаю не взяла. Ты посматривай, не хватало еще, чтоб тут разродилась, — озабоченно предупредила напарницу пожилая проводница.

— Я не гуляю, билеты, вон, надо раздать, туалеты проверить — скоро Пенза! — огрызнулась младшая. — Прутся дуры в такую жару, да еще в плацкартном, а ты посматривай!

* * *

Прохладный голубоватый туман так приятно наполнял голову, тело, плавно покачиваясь, скользил вверх… Но кто-то больно бил ее по щекам, дергал за нос, противно кричал в ухо «Просыпайся, просыпайся, милая!», и плыть в этом голубоватом покое больше не было возможности. Мила открыла глаза. Вокруг были незнакомые лица, белые халаты.

— Вот, глазки открыла, умница, молодец, — умилилась полная женщина в белой шапочке. — Как нас зовут?

— Не знаю. А разве мы знакомы? — удивилась Мила. Все рассмеялись.

— Инна Францевна спрашивает, как тебя зовут, — пояснил кто-то сбоку.

— Мила Жемчужникова. Где я?

— В больнице. Сейчас все в порядке, но задала ты нам работы.

— Я в Балашове?

— Нет, это Пенза. Тебя сняли с поезда и очень вовремя.

— А что со мной было?

— Жара. Разве можно на таком сроке одной пускаться в такую дорогу? Лежи спокойно. Тебя надо понаблюдать, витаминчики поколоть, малышам полезно. Все будет в порядке. — Врач повернулся к медсестре: — Покормите, стол общий, дайте легкое успокоительное, пусть отдыхает.

Мила тихонько погладила живот и закрыла глаза.

* * *

В кабинете заведующего отделением Александра Яковлевича Поплавского немолодой грузный мужчина, прикрыв тяжелые веки, с отчаянием слушал соболезнующий голос врача и думал, за что так наказан. Пять лет назад умерла в родах его Катя, их ребенок, сын, не выжил. Он понимал, что таких любви и радости, как были в первой семье, у него, скорее всего, не будет, но хотелось теплоты, домашнего уюта и, главное, детей. И три года назад Бразгун женился снова на молодой, красивой и неглупой женщине, Наталье Лебедевой, оба с радостной надеждой ждали малыша, и вот сейчас, почти накануне родов, выяснилось, что у ребенка синдром Эдвардса. Маленький уродец. И проживет он не больше года, каждодневно мучаясь. И лечения нет. Как и надежды на здоровых детей от Наташи, это проблема ее генома. Перед этим меркло все — новые проекты и планы, фирмы за границей, предстоящий переход в кресло заместителя губернатора. Для чего и для кого все это?

Поплавский виновато-сочувственно смотрел на Бразгуна и думал, сумеет ли тот сейчас, в таком состоянии, правильно оценить возможный выход, который он собирался предложить. Его не смущали сплетни о криминальном прошлом Бразгуна: после спортивной карьеры тот сколачивал первоначальный капитал жестокими методами, впоследствии сумел легализовать и развить свой бизнес, стал депутатом областной думы. Он уважал сегодняшнего Бразгуна и был ему благодарен: добрая половина нового импортного оборудования была передана отделению именно им. Безвозмездно.

— Анатолий Николаевич! Внимательно выслушайте меня. Вы с Натальей Григорьевной могли бы усыновить новорожденного.

— Нет. Этого не скроешь. В изоляции ребенка не вырастишь, а я не хочу, чтобы невинному человечку каждая дрянь на улице тыкала, что он не родной. Уехать, все бросить, начинать сначала — возраст не тот. Да и я широко известен, — горько пошутил Бразгун, — в узких кругах России. Не за границей же скрываться… Мы обсуждали это с женой после ее первого выкидыша. Она вообще не уверена, что смогла бы полюбить чужого ребенка, как своего. Нет.

— Погодите-погодите… То есть если бы ваша жена ничего не знала, если бы окружающие были уверены, что это Ваш ребенок, Вы согласились бы?

— Что говорить впустую, — поморщился Бразгун, — если нельзя сделать.

— Не спешите. Кажется, есть вполне реальный вариант. Три дня назад к нам с московского поезда доставили студентку на восьмом месяце. У нее двойня. Был угрожающий инсульт. Сейчас состояние стабильное и у нее, и у детей. Мы связались с милицией в Балашове по месту постоянной регистрации, чтоб разыскать и известить родственников. Участковый сообщил, что она сирота, квартиру продала, училась и жила в Саратове, единственная то ли родственница, то ли соседка умерла две недели назад. Так что у нее никого нет. В документах — приказ об отчислении из института по собственному желанию и академическая справка за 3 курса. Отметки о браке нет. Куда она пойдет с двумя детьми? Что-то мне подсказывает, что у нас будет минимум одна девочка-отказничок, а то и две. Но говорить с ней до разговора с вами я не стал. Ну, как, поговорить?

— Подождите, а как же Наташа?

— Анатолий Николаевич! Зачем ей знать? Вовсе необязательно. Даты родоразрешения у обеих примерно совпадают, что-то недели через три. Принимать роды и заполнять карты буду я сам. Проследить что-то по документам будет невозможно, так как официального удочерения не будет. Главное, чтобы девушка подписала заявление об отказе. Его я потом отдам вам.

— А если и ее не ставить в известность?

— Как? Нет, Анатолий Николаевич, это уже сверх возможного. Вы поймите меня правильно. Как объяснить, почему один ребенок здоров, а второй мертв и с синдромом Эдвардса? Девушка — будущий юрист и, видимо, неглупая. Поднимет шум, любая акушерка ей объяснит, что такого не бывает. Вы представляете, что будет, если все вскроется? Меня дисквалифицируют, но и у Вас какие проблемы будут, Вы представляете? Нет. На это я при всем к Вам уважении и сочувствии не пойду.

— А вдруг у нее какое-нибудь осложнение после родов будет? С летальным исходом? Шум поднимать будет некому.

— Какое осложнение? Она здоровая молодая девушка… Вы имеете в виду…

Поплавский замолчал и с ужасом посмотрел на Бразгуна.

— Да нет, это я так, глупость ляпнул… В смысле, что разные случаи бывают. Не пугайтесь Вы так.

— Да-да… — растерянно кивнул Поплавский и обессиленно опустился на стул. Он вдруг вспомнил свое искреннее возмущение разговорами о прежних методах Бразгуна и подумал, что совсем не знает этого человека, которого уважал и которому был так благодарен за помощь.

* * *

Бразгун, если было возможно по обстоятельствам, никогда не принимал решений сразу. Он попросил у Поплавского три дня, чтобы собрать информацию и просчитать возможные варианты. Сейчас он внимательно слушал только вернувшегося из Балашова начальника охраны Колоса и перебирал привезенные им бумаги и фото. «Мать Жемчужниковой — дешевый памятник из мраморной крошки, могила ухожена. На фото в молодости — симпатичная женщина. Сирота. Родных не установлено. Без вредных привычек, хронических заболеваний. Финансовый техникум. Экономист. А 15 лет мыла подъезды, странно… Отец. Копия решения суда 7-летней давности о признании умершим. На фото в молодости — красавец. Место рождения — г. Рига. Родных не установлено. Жемчужникова Людмила — средняя школа с золотой медалью. Победительница двух областных олимпиад — по математике, истории. Школьные характеристики: активная, целеустремленная. Копия амбулаторной карты трехлетней давности, из архива. Здорова. Без вредных привычек. Осмотр гинеколога. 16 лет, девственница… Странно…

Счета в банках отсутствуют. Кредиты не оформляла. К уголовной и административной ответственности не привлекалась. За границу не выезжала. Загранпаспорт и действующие визы отсутствуют.

Квартира. Приватизирована матерью. Гендоверенность на представление интересов в качестве наследницы и на распоряжение всем имуществом выдана Гладышеву Игорю Викторовичу, удостоверена через 3 дня после смерти матери. В апреле от ее имени вступил в права наследства, квартиру продал на следующий день, оплата в рассрочку. Странно… И фамилия такая знакомая, на слуху. Нет, не вспомнить. Так, договор. Право пользования не сохраняется. Регистрацию добровольно не прекратила. Решение суда о прекращении регистрации вступило в силу в мае.

Сведения о близких друзьях отсутствуют. Последние приезды в Балашов — август, сентябрь, конец октября — начало ноября, апрель.

Саратовский юридический институт МВД РФ. Внебюджетный факультет. Юристы в систему таможни, налоговых, банков. Да, не курсанткой бесплатно на судмедэксперта. Вот зачем мама лесенки мыла. Лучшая студентка курса два года подряд. Полставки лаборанткой на кафедре. Студенческое научное общество. Так, 5 опубликованных работ. Непростая девушка. Общежитие выделено в виде исключения. Выселилась зимой. Куда?

В мае отчислена по собственному желанию. Средний балл — 4,9. Последняя сессия досрочно: 4 экзамена сданы за 2 дня — тройки.

Состояние здоровья. За три года 2 справки на 12 и 7 дней по поводу депрессии после смерти матери. Данные о склонности к суициду отсутствуют. В психоневрологический диспансер на обследование не направлялась. Справки выданы в институтском здравпункте. Встала на учет в консультации по поводу беременности сроком в 26 недель. Течение нормальное. Результаты УЗИ в конце апреля — два нормально развивающихся плода, пол женский.

Информация без официального документального подтверждения. 6 месяцев с ноября прошлого года по май нынешнего сожительствовала с Гладышевым Игорем Викторовичем, который после досрочно сданной сессии за 4-й курс отчислен по собственному желанию. Он же предположительно — отец детей. 2 июня выехал по месту постоянного жительства в г. Москву. 4 июня вылетел в США (штат Массачусетс) для дальнейшего обучения за рубежом. Студент Гарвардской юридической школы. Тест SAT — 260, три профильных теста SAT — 250, тест GRE — 270. В течение 5 лет волонтерская деятельность в хосписах г. Москвы и г. Саратова».

Бразгун поднял голову:

— Что это за х…я, Игорь? Он что, за доходягами горшки выносил 5 лет? Мне это зачем?

— Вы просили максимально полную информацию. Он ничего не выносил. И тесты, если судить по результатам, за него написали. Добавили две рекомендации выпускников, полагаю, за большие деньги, и парнишку-мажора по этой чистой «липе» приняли в Гарвард. Они там все сдвинутые на гуманности и общественной работе. Между прочим, год обучения стоит 50 тысяч зелени. Да на жизнь нужно 10–15 тысяч как минимум. Так что эта Жемчужникова поймала очень правильного кадра, только он сорвался и свалил в США. А сведения о парнишке обошлись мне очень и очень недешево, — обиженно пояснил Колос.

— Ладно. Что дальше?

— Дальше эта будущая мамаша все бросила, даже вещи, понеслась в Москву. Подругам перед отъездом рассказывала, что свекровь ей организовала занятия с репетиторами и другими крутыми спецами и к зиме она тоже будет в Гарварде.

— Бред какой-то. Тебе ничего не переврали? Это же бабы — лишь бы друг друга укусить.

— Я же указал, что без документального подтверждения. Вы обратите внимание, там внизу пометочка в дополнение: они подавали документы в ЗАГС, паспорта вовремя не сдали и на регистрацию брака 2 июня не явились.

— И что дальше?

— Все, мрак неизвестности. В Москве мы задействовали два агентства. У Гладышевых дом в Дубровицах, под Подольском, там ее не было. В московской квартире — тоже. В гостиницах не регистрировалась. За временной регистрацией не обращалась, в морги и больницы в эти дни ни в Москве, ни по ходу саратовского поезда с такими данными беременные или роженицы не поступали. Органами не задерживалась. В московский поезд она села точно, провожали подруги, но доехала ли до Москвы — непонятно. Вагон купейный. Проводники работают по неделям. Их смена через два дня. Дешевле подождать. После проводников будем проверять отходившие поезда за эти дни.

— Ну, и что ты думаешь?

— А что мне думать, вы сказали искать — будем искать. Знали бы мы, что она отколола — было бы проще. Последний раз мы так искали Лялю Кости Жирного, если помните. Как раз за такие деньги.

— А ты, Игорь, стареешь, слышать стал хуже. Или умней меня начал себя чувствовать? Мои указания поправляешь?

— ?!

— Я ведь, Игорь, просил информацию собрать, заметь, а не искать, как ты выразился, будущую мамашу. Разницу чувствуешь, старательный мой?

— Чувствую.

— Выводы?

— Это случай, когда лучше недобдеть, чем перебдеть.

— Понял правильно. Закончили. Всем спасибо.

Бразгун снова надел очки и вдруг остановил выходящего Колоса:

— Да, забыл. Тебе фамилия Гладышева ни о чем не говорит? Вроде на слуху, а не могу вспомнить.

— Ну как же… Депутат Московской городской думы, в комитете по инвестициям. Помните, два года назад пытался пролезть к нам. Мы его тогда вежливо предупредили.

— Да, вспомнил. Спасибо.

Колос вышел.

Бразгун откинулся на спинку кресла, закрыл глаза и задумался.

* * *

Утром Милу перевели в одноместную палату с отдельным санузлом, телевизором и холодильником. Удобная высокая кровать с регулируемым изголовьем: повернешь ручку — и можно сидеть, опираясь спиной; пол с подогревом — о таком она только слышала; жалюзи на окне, дернул — и темно. После обхода незнакомый врач подключил что-то к телевизору, пояснил: «Видик» — и вышел.

Мила щелкнула пультом. На экране появился большой двухэтажный дом. Это был удивительный дом. Такого Мила не видела никогда. Его нельзя было даже сравнивать с домом Гладышевых. На втором этаже над входом виднелась открытая терраса с белой мебелью. По ограждению из навесных ящиков спадали вниз розы, белые, кремовые, совсем без стеблей, как свечки на темной зелени листьев. Открылась резная входная дверь с золотистой изогнутой ручкой. Огромная прихожая казалась бесконечной — ее увеличивали зеркальные шкафы по обе стороны. Большой овальный ковер в центре окружало несколько поменьше, каждый у кресла или пуфика.

Кресла были обтянуты чем-то бледно-розовым и были похожи на большие воздушные зефирины. Центром прихожей был стол. Черные, изогнутые в сложном узоре ножки просвечивали сквозь прозрачную столешницу и, соединяясь под столешницей, казалось, сливались в высокую черную вазу с единственной розой в ней.

Арка из двух легких симметричных лестниц с парящими в воздухе ступенями вела наверх. Перед шкафами слева и справа были полуоткрыты две вишневых двери с витражами — цветущие ветви яблонь.

За левой дверью располагалась столовая: строгая темная мебель, похожий на витрину, высокий и широкий, наверное, буфет с посудой. Крохотные белые чашечки в ряд светились в шоколадной глубине, как ландыши. Ниже на полке сверкающим каскадом выстроились рюмки, бокалы, еще что-то, чему Мила даже не знала названия. Она не знала и как называется длинный на всю стену, но невысокий, до пояса, то ли шкаф, то ли комод на витых ножках со многими створками. Над этим шкафом в тяжелых золотых рамах висели натюрморты.

Длинный овальный стол окружали стулья с высокими резными спинками и подлокотниками. И бархат обивки тоже отливал золотом. На столе в хрустальной корзинке с ручкой и на таком же хрустальном подносе (или плоском блюде?) смешались темно-синие, розовые и золотисто-зеленые кисти винограда. И по тому, как сверкали на них капельки воды, Мила поняла, что виноград настоящий.

Слева от входа — огромные напольные часы с длинным, медленно движущимся маятником. От тяжелых шелковых штор в комнате полумрак.

Дверь справа вела в гостиную. Зеленый радостный свет из сада заполнял ее через огромные французские окна, заменявшие две стены, справа и в торце. Двустворчатые двери были распахнуты на террасу. У дальнего окна стоял рояль, настоящий, белый. И по тому, каким небольшим он казался, воспринимались размеры комнаты. Кресла, диваны, еще длинные диваны без спинок, кресла-качалки, столики, большие и маленькие, в каком-то веселом беспорядке заполняли гостиную. Слева перед бело-голубым камином располагалось огромное кожаное кресло, темное, массивное, но оно не нарушало, а, скорее, подчеркивало радостный легкий дух этой комнаты. Телевизора в комнате не было. Вместо него на стене за камином висел огромный экран, Мила никогда не видела такого. «Счастливые люди, построили такой дом и живут в нем», — подумалось Миле, и она задремала. Во сне они с мамой, молодой, веселой, бродили по дому, любовались им и знали, что это их дом.

Прошло три дня. До родов оставалось две недели. Мила втянулась в просмотр кассеты как в наркотик. Она досадовала, когда приходилось отвлекаться на осмотр, уколы, капельницы. Она смотрела кассету от начала и до конца и включала отрывки: сад, беседка, бассейн, кухня, библиотека, тренажерный зал, ванная, вторая ванная, джакузи, спальни наверху, терраса в сад, терраса с розами наверху.

Самым любимым отрывком была детская. Голубой потолок с мерцающими звездами и веселой круглой луной, на стенах под зелеными пальмами львята, тигрята, обезьянки, разноцветные птицы и бабочки. Слева — синее море и кораблик. В стену вмонтирован большой аквариум с цветными рыбками. Игрушки в широких мягких корзинах из бархатного жгута, висящих на стойке в углу: дергаешь за ручку-шарик — и корзина опускается на пол. Кружевное одеяльце в детской кроватке похоже на кукольное. Пеленальный столик. Рядом на открытой полке — стопки ярких ползунков, распашонок, чепчиков. Слева от аквариума — зеленый в ромашках и подсолнухах комод с пинетками, башмачками побольше и красными резиновыми сапожками величиной в пол-ладони. В верхнем ящике — пушистый меховой спальный мешок с рукавами, капюшоном и кулиской. Рядом у двери на балкон — ванная. Нагреватель с регулятором температуры. Ванночки, тазики, лейки. В длинной, во всю стену, необычно узкой ванне с широкими бортиками — крохотный надувной жилетик и красный резиновый круг, на бортиках — лягушата, утята, рыбки…

— К тебе гости, Жемчужникова, — заглянула в палату медсестра. Мила с досадой нажала «стоп». В палату с пакетом и корзинкой клубники вошел незнакомый пожилой мужчина:

— Здравствуй, Людмила, — поставил клубнику на столик у кровати, по-хозяйски выложил в холодильник какие-то свертки.

— Здравствуйте. Простите, но вы кто? Вы точно ко мне? — Мила встревожилась.

— К тебе. Мы незнакомы, вернее, ты меня не знаешь. Меня зовут Анатолий Николаевич, и я к тебе по делу.

— Если вы от Анны Викторовны, то можете уходить сразу и клубнику свою заберите!

— Я не от Анны Викторовны и даже не знаю, о ком ты говоришь. Так что выслушай сначала, — он приспустил жалюзи, подвинул стул к окну, сел. Мила молчала.

— Ты меня не знаешь, — повторил он, — а я знаю о тебе многое, если не сказать, все, — гость наклонился, опершись локтями о колени, опустил голову и обхватил ее руками. — Даже не знаю, с чего начать, — он поднял голову и пристально посмотрел Миле в глаза.

— Вы от моего отца?! — ахнула Мила.

— Нет. Ваш Балашовский суд признал твоего отца умершим 7 лет назад. По заявлению твоей матери. — Он торопливо вытащил из пластиковой папки файл, протянул Миле и пояснил: — Это было перед приватизацией вашей квартиры. Она, видимо, беспокоилась, чтобы потом не было претензий.

Мила взяла документ, молча прочитала.

— Там второе решение. Посмотри внимательно.

Мила вынула второй лист, также внимательно прочитала, возмущенно воскликнула:

— Но я не продавала нашу квартиру. Я сдала ее до конца года! И квартплату получала! Что это за ерунда?

— Нет. Вот копия договора купли-продажи. Ее от твоего имени по выданной тобой генеральной доверенности продал Гладышев Игорь Викторович. Ты ведь выдала ему доверенность?

— Кажется, да, — смутно припомнилось: по дороге с кладбища (какой это был день — второй, третий, четвертый?) Игорь привел ее в нотариальную контору, сказал, что до отъезда нужно оформить заявление о вступлении в права наследства. В кабинете нотариуса она отказалась: казалось кощунственным тогда думать и говорить о наследстве. Нотариус (или Игорь?) предложил подписать доверенность, чтобы ей не нужно было заниматься всем этим самой. И она с облегчением подписала.

Мила с ужасом прочитала договор:

— А что за Стрелкова? Почему указано, что выплата в ее пользу?

— Это ваша соседка.

— Баба Вера. Да, я забыла. И она согласилась?! — ахнула Мила.

— Погоди-погоди. Оплата-то частями. Это такой юридический фокус, чтобы она могла получать деньги. Платеж в пользу третьего лица. Да что я тебе объясняю, ты же сама юрист. Она ведь тебе деньги отдавала?

— Да, — подняла глаза Мила, — пока не все, но остальные отдаст, когда приеду. Значит, это была не квартплата. Но Игорь мне даже ничего не сказал… Но тогда получается, что у меня нет квартиры… Только деньги?

— Боюсь, что дела еще хуже. Твоя соседка умерла три недели назад. Есть копия свидетельства о смерти. Что там с твоими деньгами и у кого они, неизвестно. Их могут включить в состав наследства, и тебе трудно будет доказать, что они твои.

Мила с подозрением посмотрела на Бразгуна:

— А Вы для чего эти документы собирали? Что Вы хотите?

В палату вошла пожилая медсестра со штативом:

— Все, пора, загостились. Милочка, давай, детка, поставим капельницу…

Бразгун поднялся:

— Я подожду.

— У нас после капельницы отдых, потом обед, потом тихий час — не натерпитесь ждать, — предупредила сестра и стала перетягивать руку Милы жгутом. — Ну и гости тебя проведывают! Да еще с такой клубникой! — она плотно прикрыла дверь. — Понятно, почему тебя в отдельную палату перевели.

— А кто это?

— Своих гостей не знаешь? Это друг нашего губернатора. Все время при нем. Говорят, скоро назначат заместителем. У нас его жена лежит, тоже скоро рожать, так он еще зимой почти все оборудование в отделении поменял на свои деньги. Вот как жен надо любить и жалеть. А твой и не навестил ни разу.

— Он не знает, что я в больнице, он за границей сейчас.

— Да, они все такие, мужики. Сделал свое дело — и за границу, а ты расхлебывайся, как сумеешь.

* * *

В это время Бразгун в кабинете Поплавского раздраженно втолковывал недоумевающему Александру Яковлевичу:

— Да поймите Вы, никогда она не откажется от одной. У нее на лице это написано. Даже если откажется, то потом сгрызет себя из-за выбора и ринется отыскивать. Срочно нужна вторая семья. Только так ее можно будет убедить…

— Ну, Анатолий Николаевич! Побойтесь бога! Я к Вам со всем уважением и благодарностью, но нельзя же так! Все списки потенциальных усыновителей у представителя банка данных о детях. Чтобы выдали предложение, данные о ребенке нужно внести в банк, о рожденном уже ребенке, заметьте. После его будут предлагать желающим, а не наоборот. А Вы хотите, чтобы мы до родов предоставили усыновителей. Вы даже не представляете, какая это волокита с чиновниками — усыновление. Святые люди, герои, кто это выдержал и не отказался. Вы, конечно, можете ускорить процесс…

— Да не могу! Нельзя, чтобы даже имя мое у кого-то в памяти было связано с этими вопросами. Вы что, не понимаете?

— Вы перестраховываетесь. Вы известны своей благотворительностью. Ничего удивительного, что, расчувствовавшись с появлением своей дочери, хотите помочь другим, — Поплавский даже руки прижал к груди.

— Ладно. Подумаю. Пойду, наверное, они уже закончили. Да, Александр Яковлевич, там постоянно крутится такая пожилая сестра с цветком на шапочке. Любопытная до крайности, и лицо знакомое. Нельзя ли ее куда-нибудь на день-другой перевести?

* * *

Слова вбивали ей в голову медленно, равномерно, и никуда нельзя было спрятаться от этой боли, потому что они были правдой:

— Какое ты имеешь право обрекать девочек на такую жизнь? Только то, что ты их родишь? По недосмотру, по ошибке? В 20 лет ты можешь калечить свою жизнь, как посчитаешь нужным: твоя мать умерла, и у тебя уже нет долгов перед ней. А они-то беззащитны. И будут жить так, как ты выберешь. Ты хочешь, чтобы через 15 лет твоей работы уборщицей в трех местах для них самой большой радостью была одна пара китайских сапог на двоих? Или чтобы, завидуя другим, они пошли на панель зарабатывать на тряпки? Что ты им можешь дать, скажи? Материнскую любовь? Я скажу тебе: ни один твой расчет не оправдался, потому что ты по молодости не умеешь оценивать людей и себя. Ты уверена, что твоя материнская любовь останется? Не уйдет со слезами, усталостью и озлоблением от ежеминутной борьбы за кусок хлеба? И ты не возненавидишь их, потому что будешь считать причиной такой своей жизни? Их, а не себя?

— Вы говорите так, чтобы меня запугать.

— Нет. И ты это знаешь. Давай конкретно. Допустим, тебя завтра выписывают. Ничего для малышек у тебя нет. Даже завернуть не во что. Из жалости тебе дадут списанные пеленки и пару одеял. Куда дальше? В Балашов? Где деньги на билет? В лучшем случае выклянчишь на вокзале, если милиция не задержит. А если не выклянчишь? Пойдешь в пакгаузы к бомжам? Туда так просто тоже не попасть. Надо платить деньгами, продуктами или, прости, одним местом. Кто тебя ждет в Балашове? Школьные подруги, которые завидовали тебе, а теперь будут злорадствовать? Или их родители? Им нужна на шею бывшая одноклассница их детей с двумя незаконнорожденными? Как ты сможешь отсудить свою квартиру, если договор был законно оформлен? Где возьмешь деньги на госпошлину в суд? Пособие могут оформить только по месту регистрации. Ответь себе честно, где вы будете жить, где зарегистрируетесь?

— Я буду работать, получу общежитие.

— Когда? На следующий день после выписки из роддома? На кого ты их оставишь, пока будешь искать работу и потом, работая? Няню наймешь? На какие деньги? Твоя мать имела специальность, образование, работала экономистом. А подрабатывала мытьем лестниц, потому что другой подработки в вашем Балашове не было. Кстати, чтобы ты получила образование и жила лучше. У тебя три курса института. Ты даже не пол-юриста. Какую работу ты сможешь получить? Как будешь заниматься, пусть заочно? Кто будет за это платить? Я скажу прямо, не обижайся. Кажется, ты все время на кого-то рассчитываешь или не думаешь ни о чем вообще. Но ты же не дура. Твой Игорь, судя по всему, их папа, пролез в Гарвард по фальшивым документам и чужим тестам. Его задача на ближайшие пять лет — удержаться там зубами, подтвердить, что может, что соответствует, чтоб никому не пришло в голову копаться, проверять. Ему там не до твоих проблем. Да и чем он мог бы помочь? Он зависит от родителей, а они, как я предполагаю, выбросили тебя за дверь. Будешь устанавливать отцовство и требовать деньги? Ты знаешь, сколько стоит генетическая экспертиза? А услуги адвоката? У тебя есть гарантия, что эксперту не оплатят отрицательное заключение? Это Москва. Там многое, если не все, можно за деньги. Да, есть еще вариант. Оставить их в доме ребенка, но не писать отказ. Подождите, доченьки, пока мама найдет работу, выучится, построит квартиру, материально обеспечит пристойную жизнь, тогда она вас заберет к себе. Денег и связей нет, все надо нарабатывать, поэтому лет через двадцать. А пока пусть усыновляют других. У них же будут приемные родители, но, так сказать, второго сорта, а у вас все-таки родная мама… На пленке — мой дом. Я знаю, он тебе понравился. Но чтобы построить его и свою жизнь такой, как она есть, мне понадобилось 15 лет. Я мужчина, и мне помогали друзья. Но наш ребенок умер. Больше детей не будет. Мы с женой решили, что примем и полюбим отказничка, сделаем для него все, что сделали бы для родного, он фактически и будет нашим родным. То, что мы предлагаем удочерить именно твоих девочек, это или случайность, или бог так решил, не знаю. Все сошлось в нужном месте и в нужное время. Отказывая нам, ты лишаешь их всего, что сама не можешь дать: нормального детства в этом доме с двумя любящими родителями, развития способностей, отличного образования, здоровья, воспитания, достойных друзей, удачного брака, защиты, наконец. До этого все у тебя случалось само собой или за тебя решали другие, ведь правда? И на тебе никогда никакой ответственности. Будь человеком хоть в этот раз, включи мозги и подумай. Не только о себе, но и о дочерях. О нашем разговоре не надо никому рассказывать. Если что-то надумаешь, позовешь заведующего отделением. Он меня вызовет.

Бразгун вышел. На душе было пакостно.

* * *

Мила лежала и привычно поглаживала живот. Девочки притихли. Подумала: «Чувствуют что-то, наверное».

Слова Бразгуна сложились в высокие прочные стены вокруг нее, и только впереди слабо брезжил свет, наверное, выход. Она пыталась сосредоточиться, как на экзамене по логике, найти аргументы против, рассматривать ситуацию как задачу, которую нужно решить, искала брешь, потом щелочку в этих стенах. Напрасно.

Она действительно никогда не просчитывала возможные варианты и мало задумывалась о последствиях. Она жила, как жилось, и поступала, как поступалось. Все, на что ее хватало, — фантазировать и строить планы, как выяснилось, несбыточные. Да, даже за три недели здесь, в отделении, она ни разу не подумала, как доберется до Балашова сразу после роддома с двумя недельными грудничками на руках, как сумеет сесть с ними в поезд, как они вынесут дорогу, на сквозняках, в такую жару, где их можно будет перепеленать в поезде. Ей было комфортно в отдельной палате и с пультом в руках так приятно было любоваться красивой детской и представлять себя в ней изящной молодой мамой с прелестными дочками.

Отвращение к себе и раскаяние заполнили ее. Она вспомнила свое раздражение маминой мелочностью, как ей казалось, тщательно скрываемый стыд за то, что мать моет лестницы (скрываемый ли, ведь она ни разу не предложила помочь). Представилось, как ее дочери, так же скрывая это, будут стыдиться ее.

Получалось, что она, не отдавая себе в этом отчета, все время на кого-нибудь рассчитывала: на маму, на Игоря, на его родителей, на бабу Веру, на маминых подруг — и никогда на себя. Она так гордо отказалась от денег Гладышевой, а надо было брать их и требовать еще. Вот тогда она защищала бы своих детей. Грозить газетами, забрать тот фальшивый паспорт и грозить милицией. И требовать, требовать. Не из-за того, что кровь Игоря была в их детях, а потому что он принимал решения, дал ей с детьми почувствовать себя защищенной и в безопасности, обещал нормальное будущее, а потом предал. Пусть платили бы за предательство его родители, раз воспитали такого. А она на эти деньги растила бы детей. Получается, она опять рассчитывает, но уже на деньги родителей Игоря. Нет, невозможно. Эта тварь сказала, что и у нее, и у детей может быть летальный исход. Такая ни перед чем не остановится, а заказное убийство — дешевое и надежное решение проблем, которые могла бы создать Мила.

Всю беременность, особенно в последние месяцы, она была убеждена (хотя непонятно, почему), что у ее девочек будет все самое лучшее. Это подразумевалось, в этом не было сомнений. Слова Бразгуна, чужого и неприятного человека, разбили этот защитный экран: она не только не может дать своим детям все самое лучшее, она не может дать им ничего, кроме любви и чувства своей вины.

Особенно больно было сознавать то, о чем знала только она: из-за бездумности она сама упустила все возможности, которые были, были!

Чтобы побыть лишние дни с Игорем, она ушла из института, променяла на эти несколько дней свой будущий диплом, образование, профессию, наконец, все, что дало бы шансы прокормить себя и детей. Ей с ее оценками и положением можно было перевестись на бюджетный курсанткой, получить стипендию, бесплатное общежитие, обмундирование. Можно было оформить академический. Можно было…

Ничто не мешало ей приехать в январе, феврале, марте и самой подписать это злосчастное заявление о вступлении в права наследства, не выдавая никакой доверенности. Самой, а не Игорю, договориться о сдаче квартиры, заключить арендный договор и получить аванс. Но она была так занята своими переживаниями, ей так хотелось (незачем скрывать от себя) выглядеть в глазах Игоря бескорыстной и непрактичной, нуждающейся в заботе и защите, что она своими руками отдала чужому человеку все, что мама сохранила и создала для нее тяжким трудом, что могло бы обеспечить ей и девочкам крышу над головой и кусок хлеба на первое время. Она вспомнила, как легко и быстро Игорь раздавал соседкам мамину мебель и вещи, а она в это время отбирала мамины фотографии и ощущала себя такой красиво-печальной, такой трогательно-беззащитной, какой хотел ее видеть Игорь.

А теперь за все ее ошибки и глупости будут расплачиваться ее дети. И если отбросить образ мужественной матери-одиночки, потому что никакого другого у нее сейчас и в будущем не могло быть, что она должна сделать для них?

Лепестки (или шелуха?) прежних ощущений, мечтаний, эмоций облетали, облетали, и открывалась некрасивая и жестокая реальность.

Утром Мила попросила вызвать Бразгуна.

* * *

Через несколько дней на соседних столах в «родилке» почти одновременно разрешились младенцами Жемчужникова Людмила Борисовна и Бразгун Наталья Григорьевна. У обоих стимулировал родовую деятельность и принимал роды Поплавский, ассистировали две акушерки-практикантки из медучилища, поставленные на дежурство вне очереди и принимавшие роды впервые.

На двух собственноручно написанных накануне Людмилой Жемчужниковой заявлениях об отказе от родительских прав через день были проставлены даты. Одно вручено Бразгуну, который тут же его уничтожил, другое зарегистрировано и подшито в историю родов Жемчужниковой Светланы Александровны, биологическая мать которой отказалась от дочери, отец неизвестен, впоследствии направленной в Дом ребенка г. Пензы с изменением фамилии на Иванову. Тело второго из близнецов Жемчужниковой Людмилы Борисовны — мертворожденного мальчика с синдромом Эдвардса — для похорон матерью истребовано не было.

Счастливая чета Бразгунов через неделю увезла домой долгожданную дочь Оленьку. Жемчужникова Людмила Борисовна выписалась двумя днями раньше, твердо зная, что обе ее дочери будут официально удочерены в течение месяца семьей Бразгунов.

В последний день перед выпиской Бразгун отдал Жемчужниковой конверт с 10 тысячами долларов США (на кусок хлеба на первое время), билет и путевку в Гурзуф на 21 день (восстановить силы), координаты человека, который обеспечит ее восстановление на 4-м курсе бюджетного отделения юридического факультета Санкт-Петербургского университета в августе.

До 1 ноября текущего года Бразгун также обязался выслать Жемчужниковой до востребования на Главпочтамт г. Санкт-Петербурга подробную документально подтвержденную информацию о действиях семьи Гладышевых, в результате которых Гладышев Игорь Викторович прошел конкурс и был зачислен в Гарвардскую юридическую школу, с тем, чтобы Жемчужникова использовала информацию по своему усмотрению без ссылки на источники получения.

Бразгун обещал также извещать Жемчужникову электронной почтой обо всех случаях заболеваний либо травм ее дочерей, угрожающих жизни.

Жемчужникова, в свою очередь, обязалась в случаях угрозы жизни дочерей при необходимости использования биологического материала предоставить таковой по первому требованию, извещая с этой целью Бразгуна электронной почтой о своем местонахождении всякий раз в случае изменения места проживания либо выезда в длительные командировки.

Мила исчезла в прошлом. Первый цикл замкнулся, урок усвоен: рассчитывай на себя. Соразмерна ли цена?

* * *

Это было другое море. Голубое, бирюзовое, серое. Не синее, как в Сочи в прошлом ноябре.

Пыльный, поблекший, усталый Крым. Прилепившийся на склоне Гурзуф, узкие крутые улочки, жесткая галька на переполненных пляжах. Белые катера: Коктебель, Феодосия, Алупка… Домик Грина, галерея Айвазовского, развалины Генуэзской крепости, Никитский ботанический сад (какие огромные розы!), зеленый полумрак царской тропы в Ливадии, неаполитанский вид с террасы дворца (я не была в Италии), Ласточкино гнездо, парящее над прибоем (пропахло шашлыками), Большой и малый хаос Воронцовского парка (зачем-то тащили сюда эти валуны). Солнце, солнце… Дети, дети, дети… Никуда не деться от их смеха, вопросов, обид, плача…

Никто не спросит, соразмерной ли была цена.

* * *

Бразгун выполнил обещание. Ценная бандероль на имя Жемчужниковой с документами и заверенными объяснениями участников аферы с поступлением Игоря в Гарвард была бомбой, которая уничтожит Гладышевых — депутата и студента школы права, и тогда ангел-хранитель, обеспечивший им такое надежное, светлое будущее, станет ангелом смерти. «Пусть платят», — подумала Людмила и заполнила адреса на двух конвертах: «Криминальный Следственный Отдел ФБР», «Декану Гарвардской школы права».

Бабочка села на другой цветок — процесс пошел по другому пути.

* * *

Людмила Жемчужникова, получив диплом с отличием и более выгодные предложения при распределении, обдуманно выбрала место помощника адвоката первой городской коллегии в Туле. Два года учебы в северной столице дались трудно, но помогли понять, что без средств, поддержки, связей, рассчитывая только на знания, упорство и трудолюбие, войти в число первых можно только в провинции. И только в исключительных случаях. Она была готова стать таким исключительным случаем.

Она им стала. Не опускаясь до мелких профессиональных интриг, перехвата выгодных клиентов, заискивания и подарков руководству, не расслабляясь, она работала с обвиняемыми, подсудимыми, свидетелями, прокуратурой и милицией, чиновниками и коммерсантами, просчитывала варианты возможного развития дел, профилактировала проблемы с судьями и присяжными, знакомилась и поддерживала служебные, профессиональные связи, при необходимости незаметно переводила их в личные и выигрывала, выигрывала, выигрывала. Смыслом и оправданием была работа на профессиональный успех. По 10–12 часов ежедневно, практически без выходных. Каждое дело вбрасывало адреналин в кровь, каждая победа давала энергию и силы для следующей.

Через 5 лет пришло громкое признание, а с ним — деньги и возможность увидеть мир. Но по странной случайности салфетки в клеточку в парижском кафе оказались похожими на те, саратовские, синий прибой на Сардинии оставлял на берегу такую же пену, как в Сочи, пальмы в Коста-Рике так же «целофанно» шуршали листьями, мучительно-неподвижная жара в пустыне у вечных сфинксов очень напоминала тягучую плацкартную духоту поезда, а жалюзи в бунгало на Таити постукивали от ветра, совсем как в той больничной палате. Мир оказался довольно блеклым, как выяснилось.

В привычных устоявшихся рабочих рамках месяцами ничто не напоминало ей о тех июльских днях. Все произошедшее безопасно хранилось в прочном свинцовом баллоне внутри. Он даже снился ей иногда, такой серый, надежный, заваренный наглухо. Перестала проверять электронный ящик, когда поняла, что никто никогда ей не напишет, что бы ни случилось. За все годы она сорвалась однажды: впереди, в толпе у старых торговых рядов быстро шел Бразгун. Расталкивая прохожих, спотыкаясь, она догнала его и развернула за плечо. Незнакомый человек раздраженно рявкнул: «Тебе чего?!» Она извинилась и, чувствуя, как бешено завертелась земля, села на бордюр.

Все шло обычно, спокойно, без серьезных проблем и больших радостей. Людмила бывала на вечеринках, выслушивала женские секреты близкой подруги Татьяны (вот совпадение!), встречалась и расставалась с приятными и не очень, молодыми и немолодыми мужчинами, иногда возилась с детьми приятельниц — ничто, кроме работы, не волновало. Она понимала, что это неправильно, ненормально, много читала о профессиональном «выгорании» и боялась его. Хотелось оживить душу мечтой, нужна была цель.

* * *

Воскресным июньским утром она ждала у себя Николая Ивановича, очередного подобранного Татьяной кандидата в мужья. Сдержать матримониальный азарт подруги было невозможно, все время приходилось искать убедительные поводы для расставаний с несостоявшимися женихами, и Людмила прикидывала, может ли сейчас быть таким поводом непунктуальность кавалера: Николай Иванович ей не нравился. Решила, что может, и, повеселевшая, отправилась в гастроном за продуктами на неделю, предвкушая абсолютно свободный день. Обрадовалась она рано: в арку медленно въезжал огромный джип, которым бывший (пока не знающий об этом) потенциальный жених очень гордился. Людмила в легкой панике (хоть бы не заметил!) прыгнула на ступеньку отходящего автобуса, створки сомкнулись, и она с облегчением спросила: «Куда едем?» Молодой улыбчивый водитель произнес в микрофон: «Автобус № 114 следует на конечную остановку «Музейный комплекс “Ясная поляна”» — и, подмигнув Людмиле, спросил без микрофона:

— Ну что, рыжая, рискнешь или выбросить по дороге?

— Рискну! — она подумала, что за столько лет жизни в Туле так и не была в Старом Заказе, на могиле Толстого. Она с детства любила «Холстомера», часто в разные годы перечитывала отрывками «Войну и мир», но осознала личность Толстого, только открыв для себя «Исповедь. В чем моя вера?» и «Критику догматического богословия». Такой новый Толстой оказался для нее значительнее, понятнее и ближе Толстого-писателя. Никогда и ни с кем она не говорила об этом, оберегая возникшее ощущение.

До открытия музея оставалось больше двух часов. Людмила побродила по усадьбе, обошла дворовые службы. От флигеля Кузьминских было хорошо видно, как по Косой поляне ровным рядом двигались косцы. Подумалось, что и при жизни Толстого так же падали под косами тяжелые травы, так же пыхтели шмели на клумбах, и вдруг почудилось, что с балкона усадьбы вот-вот послышится голос Софьи Андреевны, созывающей домашних к завтраку.

В усадебном доме заканчивали уборку. Людмила сунула в руку уборщице тысячную купюру и та тихо заперла за ней входную дверь:

— Выпущу через час. Хватит?

— Хватит. Спасибо Вам. Очень хочется одной посмотреть…

— Понятно. Только не трогай ничего, там на каждом ящике — сигнализация, чуть что — воет на всю усадьбу…

Дом с любовью восстанавливали талантливые люди. Домотканые полосатые дорожки-половики на влажных еще, некрашеных половицах.

В простом книжном шкафу — вразнобой потрепанные корешки томов, на старом, в царапинах бюро — желтоватые листы с заметками и небрежно оставленный карандаш, вот-вот свалится. Круглые очки с подвязанной темными нитками дужкой. Распахнутые окна, кисея парусит на сквозняке. Черный кожаный диван с твердой высокой спинкой (наследник знаменитого?). Прочная, чуть поскрипывающая лестница на второй этаж. С балкона видны разноцветные пятна клумб. Открытый рояль слева у противоположной стены. Небрежная стопка нот на закрытой крышке. Вспомнилось, что Толстой выучился играть после сорока и играл лучше Софьи Андреевны, занимавшейся музыкой всю жизнь. Старинные пожелтевшие чашки выстроились в ряд на зеленой шелковой скатерти. Узкие настенные часы с римскими цифрами чуть слышно мирно тикают в такт движениям маятника. У двери на полукресле оставлено шитье (или вязание), тонкая белая нить сбегает к закатившемуся клубку через подлокотник. В маленькой спальне на двух узких железных кроватях небеленые холстинные покрывала, небольшие подушки в таких же холстинных наволочках с прошвами. В изголовье на гвозде — блуза, поверх — тонкий поясок с истрепавшимися кончиками. На высоком восьмиугольном столике между кроватями — керосиновая лампа из сине-голубого стекла, и внутри виден обожженный кнот.

Дом был полон покоя, основательности, простоты. Она остро почувствовала, что хозяева здесь, но вышли на время, и неловко, неприлично слоняться по комнатам без них. Дом был полон жизни.

По дороге в Старый Заказ, пытаясь разобраться в странном, все еще сохранявшемся впечатлении, она поняла, что по существу у нее никогда не было дома. Общежитие и комната в Саратове, гостиницы, съемные комнаты и квартиры, общежитие в Питере, новая тульская квартира, даже квартира в Балашове, где она прожила 17 лет, всегда были только местом жительства, но не местом жизни. Дом, обустроенный для себя, без учета чужих желаний и мнений, где каждая мелочь будет поддерживать и помогать, дом — личная крепость, без посторонних влияний, живой, меняющийся, дом — принадлежность к главному — к хозяйке. И впервые неожиданно поймала себя на мысли, что хотела бы умереть в таком доме.

И сразу все сложилось и стало происходить в нужное время и в нужном месте. В то же воскресенье вечером она поехала к автослесарю, жившему на окраине города. Пока он проверял двигатель и менял масло, Людмила, прогуливаясь, спустилась по тропинке, повернула направо и на другой стороне озера на пригорке увидела несколько десятков домов в обрамлении крохотных рощиц в пять-десять деревьев. Справа к деревне вела узкая асфальтированная дорога. Антон, автомеханик, объяснил, что место планировалось под жилую застройку, строительство начали, частично подвели коммуникации, разделили на участки, даже хотели включить в городскую черту, но уже года два как все забросили. Многие участки продаются, потому что денег на строительство у народа нет. Деревенька ласково называлась Алешня.

Людмила стала просыпаться по утрам с ожиданием предстоящей удачи. Все шло стремительно. Уже через неделю два смежных участка, опоясанные с трех сторон лентами лесопосадок, были выкуплены и оформлены. Она сидела на пригорке, трогала ладонью теплую от солнца траву и прислушивалась к возникшему внутри ощущению уверенности и покоя. Подумала: «Чувство собственницы», — и впервые улыбнулась сама себе. Это ее место жизни. И смерти.

* * *

Она строила дом. И оказалось, что бутылка дешевого вина иногда решает больше, чем деньги и связи, что близкая подруга, проверенная и надежная, может позавидовать и погубить из-за этого многолетнюю дружбу, что почти любимые мужчины, признанные профессионалы-строители, на деле слабо отличают бетон от цемента.

Процесс был чрезвычайно познавательным не только в сфере строительства. Перед Людмилой открылись такие практические стороны жизни, обозначились такие вопросы и проблемы, что и предположить было невозможно. Иногда ей казалось, что ввязаться в эту авантюру она могла исключительно по наивности. Трудности мужчины, строящего дом, десяти-, двадцатикратно множились для нее, женщины, никогда не сталкивавшейся со стройкой как с процессом. Ей разъясняли и обещали. Она верила и соглашалась. Ее обманывали с доверительно-заботливым выражением лица. Получив решение суда о взыскании ущерба, штрафа, убытков, меняли выражение на оскорбленно-возмущенное. Платили. Делали, как положено. Начинался новый этап, и все повторялось.

Она приучилась все обещания и заверения фиксировать в жестких договорах. Она считала сроки и штрафы, число ее личных исков стало сопоставимым с числом профессиональных. Она почти утонула в специальной литературе и технических нормативах, выплыла и смогла контролировать качество жестче, чем технадзор. Она изменяла детали проекта и оплачивала переделки. До зимы «коробка» была под крышей, коммуникации подведены, окна закрыты щитами, тяжелая входная дверь навешена. Отмечая на крылечке с последней бригадой «отходную до весны», после стакана водки на голодный желудок Людмила произнесла речь:

— Этот дом — мой. Я его строю. Все строители мне лучшие друзья. А вы — вообще. Я всех вас люблю и уважаю. Я теперь столько всего знаю про строительство, что перейду к вам в бригаду. Весной. Досижу зиму адвокатом, потом пойду. На зиму вас тоже нужно посадить. Адвокатами. Чтобы не удрали! — и закончила как на митинге: — Это стройка открыла мне новые горизонты. И еще откроет. Ура!

Придя в себя в воскресенье к обеду, взялась за подсчеты. Взысканные по искам суммы штрафов уже удешевили стоимость строительства в два раза. Это тоже был профессиональный успех.

* * *

Следующим летом дом был закончен. Он был пуст и гулок пока. Дубовый паркет ласкал босые ступни, розовато-желтые двери из ясеня предупредительно открывались при приближении, ступени пологой лестницы парили и возносили на второй этаж. Августовский ветер приносил с террасы в кабинет через распахнутое французское окно запах травы и, притворяясь январским, гудел в девственно-чистой каминной трубе.

Впереди ждало упоительное для каждой женщины созидание: выбор мебели, штор, ковров, цветов и растений, посуды, постельного и столового белья, ваз, статуэток и еще тысячи других, незаметных, но необходимых мелочей, которые наполнят дом и сделают его уютным и неповторимым.

Людмила смотрела с террасы, как рабочие внизу закончили стричь газон и собирают инструменты, прислушивалась к себе и ощущала, что работа, гонка, азарт, трудности, движение к цели, которыми два года эта стройка заполняла ее жизнь до отказа, закончились. И неизвестно, вытеснит ли обустройство дома возвращающуюся опустошенность…

* * *

Жемчужникова проснулась только вечером, почувствовала себя отдохнувшей. Ничего не болело. Голова была ясной. Мысль об одном оставшемся месяце разместилась в сознании. Паника и отчаяние аккуратно спрятаны в том самом сером защитном баллоне внутри.

В доме было тихо и прохладно. Щелкнула пультом — включила отопление. Стала под контрастный душ. Привычные утренние действия — но другие вечером… Запах лаванды скользнул мимо не радуя. Полотенце не приласкало кожу. Крем не освежил, а размазался по лицу липкой пленкой.

Она завернулась в махровый халат, набросила капюшон и прошла в кабинет. Часы пробили восемь. Она спала три часа. Из широкого французского окна видны были дорожка в темном саду, подсвеченная снизу боковыми фонарями, подстриженный ряд туй, лента зеленой изгороди, маскирующая внешнюю ограду, отсюда казалась черной. Вдруг подумала, что все эти годы она никогда не боялась оставаться одна, хотя посадки по сторонам практически изолировали ее от соседей. И вспомнилось, с какой радостью она лет 10 назад осознала, что этот дом будет местом ее жизни и смерти. Это было так смешно сейчас, что она почти улыбнулась.

Включила компьютер (монитор с преданным ожиданием уставился голубыми глазами — такой была заставка), но не села к столу, а опустилась в кресло-качалку у пустого камина. Захотелось живого тепла, огня, но спускаться за дровами было лень. Вспомнила об отключенных телефонах — и отогнала эту мысль. Минуты текли. Часы пробили половину девятого. Ей нужно было думать и решить. Простая задача на логическое мышление — что нужно сделать в последний месяц жизни.

* * *

Заведующий консультацией Натан Осипович Люборевич смотрел в наглые зеленые глаза Жемчужниковой и думал, как он был прав, когда не доверял ей с самого начала, и как ошибся, когда несколько лет назад стал считать хорошим адвокатом и приличным человеком. Сейчас эта «звезда» адвокатуры вопреки всем нормам адвокатской этики и здравому смыслу за день до процесса отказывается от защиты отличного денежного клиента в выгодном процессе, бесстыдно врет прямо в глаза про тяжелые личные обстоятельства и требует отпуск с сегодняшнего дня. Как будто он не знает, что эти «тяжелые обстоятельства» — предложение московских хищников?! Разве она не в курсе, что за 5 лет в Москву они утащили из коллегии трех лучших адвокатов, как вампиры, высосали из них все соки и выбросили? Она просто дура! Кто-то должен сказать ей об этом. Но не он. Он должен беречь свои потрясенные нервы. Он еще нужен коллегии и консультации. Пусть берет свой отпуск, но передаст ему защиту Буераки. Скатертью дорога этой выскочке! В консультации спокойнее будет.

Жемчужникова к утру закончила кассационную жалобу осужденного Васькова и сейчас, отдавая ее Леночке в рассылку, отстраненно отметила, что это ее последняя кассационная жалоба. Она с облегчением передала Люборевичу материалы по защите Буераки: за две недели работы с ним перед процессом этот самодовольный жулик надоел ей до судорог мозга. При защите Люборевичем он все-таки получит сверх ожидаемого год-другой. В изолятор вместо нее сходит Семенов, слушание на 11 часов очень кстати отменили, и дело она тоже передала Семенову. Осталось еще что-то. Да, Покатышев не позвонил, видно, проспал на радостях. Ну и пусть. Не станет она его дергать, оформлять доплату гонорара тоже не будет — такой маленький подарок на прощание, пусть вспомнит добрым словом. Компьютер очищен, в письменном столе порядок, ее бумаг не осталось. Прощаю вам мелкие займы, коллеги, но вы об этом не знаете. Все. Почти 20 лет истекли. Меня здесь больше нет.

* * *

Непривычное чувство полного освобождения охватило Жемчужникову на крыльце консультации. Она ничего никому не должна. Она одна. Ничем и никем не связана. Теперь она может все. С ней ничего не может случиться, ничто и нигде ее не держит. Свободное парение. Или свободное падение.

Единственной саднящей царапиной в душе был Ксенофонтов, но и то где-то на самом дальнем краю восприятия. Заменитель любви, иллюзия близости и заботы. Как хорошо, что она не позволила себе пойти дальше.

Ему просто нужно соврать, что нашлись родственники, и она едет к ним знакомиться. Смешно, что этот обман, по сути, правда.

Сейчас и до конца самым важным человеком должен был стать для нее Олег Михайлович Польский. Она со стыдом вспомнила свои барские интонации, дурацкие гримасы, назидательный тон. Но, может быть, он поймет, что ей больше нечем было прикрыть свой страх? Знать бы, где упадешь — соломки подстелила бы.

В сумочке лежал конверт с пятью тысячами долларов. Наверное, достаточная плата за консультации по телефону в любое время суток в течение всего месяца. И за законные рецепты на стимуляторы, чтобы ей хватило сил на месяц, и обезболивающие.

Она поедет увидеть своих дочерей. Им по 23 года сейчас. Не тревожить правдой, просто увидеть. Они могут быть замужем. У них могут быть свои дети… Если останутся силы, она слетает в Сочи, на один день. И если сможет и успеет — вернется домой.

* * *

«Бразгун Анатолий Николаевич в г. Пенза не зарегистрирован». Жемчужникова не могла поверить написанному и успокаивала себя: «Ничего страшного. Вряд ли они переехали из такого дома. Нужно сосредоточиться. Уже тогда он был не молод. Мог умереть. Не знаю имя и отчество его жены — запрос на нее не оформишь. Не знаю, как они назвали дочерей, — запрос на них не оформишь. Должен быть выход! Есть! Списки пациентов родильного отделения в архиве».

Через пять часов (какое счастье, что в этой стране за деньги можно все!) Людмила Борисовна просматривала данные июльских рожениц и пациентов. Вот она сама: Жемчужникова Людмила Борисовна, время начала родов, время окончания родов. Близнецы, девочка — 52 см, вес 3100, мальчик — 48 см, вес 2500, мертворожденный. «Так это был сын?! Но ей не сказали, что это был сын! Они не сказали, что он умер! Но почему?!» — из серого защитного баллона просочились смутные воспоминания: сквозь затихающую после схваток боль громкий детский плач и чьи-то слова: «Хорошая крепкая девочка!» Новая волна схваток (чудовищная рвущая боль еще раз). И снова плач, и тот же мужской голос: «А вот и вторая!» Ее укололи — и все погасло. Стоп! Она писала два заявления! Два! Но почему-то до родов. В документах — только одно. Потому что мальчик умер?! Она писала заявления об отказе от девочек. Ничего не складывается, никакой логики, бред! Никто не пишет заявление об отказе от ребенка до его рождения. Она написала, потому что тогда заведующий отделением сказал ей, что положено именно так. Боже мой! Так, роды принимал заведующий отделением Поплавский. Она вспомнила: на соседнем столе тоже была роженица. А он все время ходил туда-сюда и все время почему-то менял перчатки. Он должен знать!

Она спохватилась, что не нашла Бразгун. Вот. Бразгун Наталья Григорьевна, время начала родов, время окончания родов. Девочка — 51 см, вес 3050.

Мысли путались: «Бразгун сказал, что у них не может быть детей, поэтому они должны были удочерить двух моих девочек. Но у них родилась своя. Зачем им были нужны мои дети? Что это за чудовищная афера?! Что они с ними сделали? Где они?!»

Жемчужникова застонала от бессильной ярости и ужаса.

* * *

Она нашла Поплавского: он с женой жил в загородном доме в 20 км от Пензы. Александр Яковлевич вышел на пенсию после работы в облздравотделе и уже год чувствовал себя счастливым. Никакие комплексы «выпавшего из обоймы», «пожилого возраста» и прочие его не мучали. Он ничего никому не был должен, не обещал, не опаздывал, не нарушал. Как он шутил, «вышел в отставку от ответственности и обязательств». Время замедлилось, никуда не нужно было спешить, и это было чудесно.

Они с женой, горожане по рождению, воспитанию и жизни, с азартом принялись налаживать образцовое сельское хозяйство на одном отдельно взятом подворье. Оба увлеклись новаторской идеей — выращиванием вьетнамских свиней. Уход и кормление их были проще, мясо нежнее, плодовитость выше, скорость роста фантастическая. Только извечной крестьянской косностью можно было объяснить, почему при таких данных этой породы в хлевах и на фермах по-прежнему холят украинских белых.

Основную часть газона перед домом пришлось отделить и засеять кормовыми травами, за счет участка под бассейн и внутреннего дворика расширить огород, но в целом процесс пошел. Сын с невесткой и двое внуков-подростков сначала всячески уклонялись от любого участия, а потом и вовсе перестали приезжать. Поплавские-старшие с досадой осознали, каких лентяев-снобов вырастили, махнули рукой и теперь вдвоем лелеяли 40 поросят от двух первых опоросов Ли Но и Ли Ну.

То ли препараты, прописанные Польским, эффективно действовали, то ли цель настолько мобилизовала Людмилу Борисовну, но уже четвертый день у нее не было ни болей, ни слабости. От прежнего состояния остались только отсутствие аппетита и болезненная чувствительность к запахам. По дороге к дому Поплавских, сидя за рулем арендованного «Пежо», она настраивала себя на жесткий разговор со старой сволочью-врачом, готовясь к любому давлению, вплоть до шантажа.

Оставила машину у глухого длинного забора и сейчас с яростью и ненавистью давила на кнопку звонка на резном столбике ворот — никто не открывал. Потом послышались шаркающие шаги, из калитки выглянул старик в замызганном свитере и с головастиком-поросенком на руках. Едко понесло вонью свинарника. Жемчужникова открыла калитку шире, обошла старика и направилась к дому.

— Эй, что вам надо? Вы кто?! — спросил старик и засеменил вдогонку.

— Мне нужен ваш хозяин, — на ходу бросила Жемчужникова.

— Какой хозяин? Здесь никого нет. Мы хозяева. Осторожно, замок сломаете — этим входом мы не пользуемся, — он увидел, как Жемчужникова дергает ручку входной двери.

— Мне нужен Поплавский, и я знаю, что он здесь. Пусть не прячется.

— Я Поплавский. И я не прячусь. Вы кто? Что вам от меня надо?! — повторил он уже с тревогой и попятился по крыльцу к ступенькам.

Жемчужникова пораженно повернулась и вгляделась в поблекшие глаза: «Этот старик — Поплавский?!» — она бы не смогла узнать его сама.

— Где Бразгун и мои дети? Не врать! Что за аферу вы провернули?! Скажешь правду — будешь жить. Соврешь — пристрелю! — она демонстративно щелкнула застежкой сумки. Она блефовала — пистолета у нее не было. «Какие дети? Какая афера?! Бразгуна застрелили сто лет назад… Она сумасшедшая! Надо со всем соглашаться… Хоть бы Надя не вышла. Надо соглашаться, и она успокоится», — пронеслись обрывки мыслей у Поплавского. Он опустился на ступеньку и прижал к груди поросенка. Тот заверещал. Жемчужникова, брезгливо морщась, выдернула его у Поплавского и швырнула вниз. Это убедило Александра Яковлевича, что женщина не шутит.

— Зачем Вы так безвинное существо?! Он же живой… — и добавил, глядя на неподвижное тельце: — …был…

— Слушай, жалостливая сволочь! Если не вспомнил — вспоминай. Я — Жемчужникова, студентка с поезда. 23 года назад родила в твоем отделении двух дочерей. Вы с Бразгуном обманули меня, убедили, что у Бразгунов нет и не будет детей, что они удочерят моих девочек и жизнь с ними у детей будет лучше, чем со мной. И ты, лично ты, соврал мне, что заявления об отказе надо писать до родов. Я написала. В документах — только одно мое заявление. Второго нет. У Бразгунов родилась собственная дочь. Мои дети были им не нужны. Повторяю вопрос: где мои дети? Зачем вы все это сделали?! — Жемчужникова снова щелкнула застежкой.

— Оставьте вы свой пистолет. Не нужно. Я все вспомнил, но все было не так… — он поднял голову, взглянул виновато и опустил глаза: смотреть на Жемчужникову он не мог.

* * *

Фирменный поезд «Беларусь» прибывал из Москвы на станцию «Минск-Пассажирский» по расписанию через 1 час и 21 минуту.

«18-й день», — вяло подумала Жемчужникова. Сумасшедшее напряжение предыдущих 10 дней схлынуло, вернулась слабость. Каждый вечер она звонила Польскому, он корректировал дозы, что-то менял в схеме приема. Стимуляторы помогали плохо. Прием пищи стал тяжелой процедурой. Она сильно похудела, обтянуло лицо, кожа стала сухой, с серовато-землистым оттенком. Вчера перед ее отъездом в Минск Олег Михайлович настаивал на отдыхе и перерыве, даже пытался кричать на нее по телефону. Он прав, конечно, надо отдохнуть.

Подумалось, как выручила в этом тяжелом поиске студенческая дружба, а ведь больше 20 лет прошло. Что она смогла бы без Толика Аввакумова, и однокашников из МВД России, и детективов частного агентства Лидочки Рукавишниковой? 9 дней к ней в номер московской гостиницы стекались сведения ото всех, кто помогал ей. Она отбирала существенное, корректировала направления поисков, разбирала документы и анализировала полученную информацию. Звонки, звонки, звонки — пока не сел голос. Все закончилось вчера. Остался выбор — два адреса. Бразгун Ольга Анатольевна, гражданка Республики Беларусь, жила с матерью и теткой в Минске. Иванова Светлана Ивановна, гражданка РФ, зарегистрирована в Белгороде, но по месту регистрации не проживает. Сердце рвалось в Белгород — искать. Остановила мысль, что, если поиски затянутся, она может не увидеть Ольгу, если не хватит сил и времени…

Ночью в купе она не смогла уснуть, при свете ночника еще раз просматривала документы, отчеты детективов, фотокопии из дела по обвинению Бразгуна в хищениях и неуплате налогов и второго дела о его убийстве, переданные ей по запросу ребят из ФСБ. Первое дело, на профессиональный взгляд, было явно сфабрикованным. Следствие топталось на месте полтора года, как нарочно, допуская все мыслимые и немыслимые процессуальные нарушения. Единственным результатом было то, что Бразгун так и не стал вице-губернатором. Возможно, фальсифицируя документы, кто-то этого и добивался, потому что в суде такое дело, как это, безусловно, развалилось бы.

Обвинительное заключение по первому делу еще готовилось, когда машину Бразгуна расстреляли в упор. Водитель и Бразгун погибли сразу, выживший начальник охраны Колос остался инвалидом. Единственная версия, которую рассматривало следствие, — коммерческие конфликты, закончившиеся криминальной разборкой. Открытку с надписью «Привет из Гарварда», найденную у машины, посчитали не имеющей отношения к делу.

Людмила отслеживала ситуацию с депутатом Гладышевым, но никаких разоблачений не последовало, просто через полгода фамилия Гладышева исчезла из состава обеих комиссий в Думе, а затем из списка депутатов. Неужели Анна Викторовна два года лелеяла злобу, выяснила источник и все-таки отомстила? Похоже. Но почему не ей, Людмиле? Колос никак не связал происшедшее с собранным им двумя годами ранее компроматом против семьи Гладышевых, в показаниях о нем даже не упомянул. Машина с фальшивыми номерами растворилась на российских просторах, найти ее не смогли, поскольку ее, такой, и не было. Дело приостановили.

Жемчужникова закрыла и отодвинула папку. Мелькнуло: «Если бы я не отправила тогда эти письма? Был бы жив Бразгун? Да. Но Гладышевы так и не были бы наказаны. Это несправедливо. У меня было право их наказать. Или не было? Бразгун чудовищно виноват передо мной, нет, не передо мной — перед Светланой. А может быть, это вовсе не Анна Викторовна?» Она отогнала мысль о своей возможной причастности и вине. Взяла другую папку.

Прах Бразгуна после кремации передали жене, которая вернулась к родителям в Минск, где его и захоронила. Олечке было 2 годика. Наталья Григорьевна вначале проживала с родителями в двухкомнатной квартире в Серебрянке, затем выкупила две квартиры — трех- и двухкомнатную — на одной площадке в доме сталинской застройки в центре города. В трехкомнатной проживает сама с дочерью, в двухкомнатной — ее старшая сестра, ранее — директор одной из минских гимназий, теперь пенсионерка. Фамилию не меняла, данные о личной жизни не устанавливались. 19 лет работает учительницей английского в специализированной гимназии, с прошлого года получает пенсию по возрасту, продолжает работу по контракту. Оля закончила эту же гимназию, в нынешнем году — бюджетное отделение лингвистического университета с отличием, распределена и приступила к работе полтора месяца назад преподавателем английского и испанского языков в той же гимназии. Классный руководитель. Адрес места жительства, номер телефона. Адрес места работы, номер телефона. За строчками отчета — радости, тревоги, успехи, болезни, проблемы взросления — общая жизнь матери и дочери, о которой она, Жемчужникова, ничего никогда не узнает. Не тревожить правдой, только увидеть…

* * *

Этот город был хорош даже в утренний час пик. Бабье лето вспыхивало золотым и красным на просторных улицах. Спокойные сосредоточенные мужские лица, красивые (практически все, вот удивительно!) и улыбчивые женские. Разноцветный поток машин спокойно остановился, пропуская стайку школьников на переходе. Чистота, нереальная чистота везде… Ни мата, ни выкриков раздраженных водителей, ни синюшных харь, ни бомжей, ни плевков на тротуарах — составляющих московского утра. Другой темп, другая жизнь…

Она приняла этот город сердцем сразу. Наверное, потому, что здесь жила ее дочь.

* * *

Обратный поезд отправлялся в половине второго ночи. Выдержать 17 часов без отдыха она не сумеет. Пришлось остановиться в гостинице. Боли не было. Только усталость и нетерпение. Она заставила себя прилечь. Не сумела выдержать положенный час, вскочила, приняла душ. Приняла стимуляторы. Не стала рисковать с завтраком. Горничная принесла любимый велюровый костюм, уже выглаженный, с перешитыми пуговицами. Жемчужникова спустилась в парикмахерскую при гостинице: она не решила, покажется ли Ольге или только посмотрит на нее со стороны, но чувствовала, как должна выглядеть в самый важный свой день. Мастер хлопотал, усаживая ее, а Людмила потрясенно застыла, увидев в зеркале измученную больную старуху с затравленным взглядом.

* * *

Оля Бразгун с детства больше всего любила два семейных праздника — Новый год и День учителя. Дед, бабушка, мама, обе любимых тетки, двоюродные братья и сестры — почти все в большой родне Лебедевых преподавали, поэтому День учителя был таким же семейным праздником, как Новый год. Оля всегда знала, что тоже будет учительницей. Сегодня ее впервые поздравляли с праздником как учительницу (без слова «будущую») ученики и родители. Уроки в ее 5-м «В» закончились, она стояла на крыльце гимназии и смотрела, как дети несутся по ступенькам через двор к родителям, бабушкам, дедушкам. Сережа Четвертаков обернулся, помахал ей рукой и крикнул: «Пока-пока, Ольга Анатольевна!» На что Костя Ильин (вот поросенок!) тут же завопил: «Четвертаков покакал!» «Так, сейчас начнут тузить друг друга! Надо спускаться». Они подоспели вовремя: двое моложавых дедушек и учительница. Ильин получил от деда заслуженный подзатыльник, быстренько извинился, тут же забыл об этом и поскакал на воображаемой лошади к воротам с оглушительным воплем «Ура!!! Уроки кончились!»

Оля засмеялась и направилась к скамейке поправить огромную, уже расползающуюся в руках охапку цветов. Чья-то бабушка в дорогущем велюровом костюме и с явными претензиями на молодость подвинулась к краю скамейки, уступая место. Оля облегченно свалила охапку на сиденье и стала разбирать ее, высвобождая розы. Почувствовала чужой пристальный взгляд, подняла голову, подумала: «Кошмарный макияж, совсем не по возрасту. Такая бледная. И странная». Женщина, глядя на нее в упор, тихо сказала пересохшими непослушными губами:

— Давайте помогу, — и протянула к цветам дрожащие пальцы.

— Нет, спасибо, я только розы отложила. Остальное разберем дома. У меня мама тоже учительница, у нее не охапка будет, а целый стог, — ответила Ольга.

— А с чем Вас поздравляли? — женщина положила руки на колени.

— С Днем учителя. А Вы разве не ученика гимназии ждете? — удивленно взглянула на нее Ольга.

— Да, ученика, вернее, ученицу, — женщина по-прежнему внимательно смотрела на нее.

— Привет, солнышко! — неслышно подошедший Игорь поцеловал Ольгу в макушку. — Ну, повезем это сено домой сейчас или подождем стожок будущей тещи?

— Игорь, не смей! С ума сошел! Тут же ученики! И это не сено, а поздравления с Днем учителя! — Ольга отступила на шаг и возмущенно посмотрела на него.

— Самую красивую учительницу страны нельзя поздравлять такими чахлыми букетами. Вы согласны? — обратился он к женщине. Та кивнула, по-прежнему не сводя с Ольги глаз. — Она заслуживает только лучшего, — Игорь протянул девушке большую коробку с пятью камелиями. — С профессиональным и семейным праздником, уважаемая и любимая, единственная и неповторимая Ольга Анатольевна! Мое солнышко, а не каких-то там учеников! — он сдвинул брови и грозно огляделся.

— Какая прелесть! Спасибо! — Ольга растроганно и благодарно посмотрела на него. И тут же спохватилась: — В тебе гибнет великий клоун! Единственный выход — в цирк и срочно! Поехали, тут недалеко!

— За тобой — даже под купол! — Игорь уже собрал цветы со скамейки и сделал руку «крендельком». — Пошли, а то место займут. Везде, знаешь, сколько клоунов!

Ольга, неожиданно для себя, повернулась и протянула женщине три больших желтых розы в фиолетовой праздничной упаковке:

— Это Вам. Чтобы помнили День учителя, — улыбнулась открыто и взяла Игоря под руку.

— Спасибо. Буду помнить. И Вас поздравляю. И Вы тоже… — Жемчужникова смешалась и замолчала. Но Ольга не услышала, она уже что-то на ходу говорила Игорю.

Позже, в машине по дороге домой, она сказала вслух:

— Очень странная бабуся…

— Почему? — тут же отозвался Игорь, как будто они думали об одном.

— Ждет ученика из гимназии и не знает, что День учителя. И потом, таращилась на меня целый час. Очень странная! — повторила она.

— Ты такая красавица, что ничего удивительного. Она просто лесбиянка на пенсии, вот и вспомнила молодость.

— Дурак и пошляк! Машешь языком, как помелом, — Ольга отвернулась.

— А я знаю, что в ней странного, но не скажу, пока не простишь, — Игорь сделал умоляющее виноватое лицо.

— Простила. А что? Ну, скажи, — Ольга серьезно и выжидающе посмотрела на него.

— У нее абсолютно такие же глаза, как у тебя, темно-зеленые в крапинку. Я-то думал, что такие одни в мире, и прямо чуть не выпал в осадок.

— И когда ты их успел рассмотреть?! Опять треплешься! У меня глаза по наследству от папиной матери. Только она умерла давно, тогда не было цветных фотографий. Поэтому не видно. Все, приехали. Сначала зайдем поздравить тетю Лену…

* * *

Жемчужникова сидела на той же скамейке во дворе гимназии, не имея сил подняться. Слезы, которых она не замечала, безостановочно катились, катились, чертили тонкие извилистые дорожки по слою крем-пудры на щеках, и казалось, что лицо на глазах покрывается трещинами и вот-вот рассыплется. Судорожно сжимая в левой руке подаренные розы, она не чувствовала, как толстые острые шипы пробили ладонь и кровь мгновенно впитывается в зеленоватый велюр.

Девочка с розовым бантом и в розовых туфельках подошла поближе, посмотрела внимательно, спросила:

— Бабушка, Вам плохо?

— Нет, детка. Мне не плохо… Нет. Не беспокойся…

— Нет, Вам плохо, я вижу. Пойду позову Ольгу Трофимовну! — она побежала по дорожке к крыльцу, и котенок на ранце смешно запрыгал на спине.

Жемчужникова встала и, прижимая к себе розы, старческой шаркающей походкой пошла к воротам.

* * *

Польский положил трубку телефона и подумал, что немыслимо бросить отделение, больных, три плановых операции и Славикова, которого неделю вытаскивали с того света, и было непонятно пока, прочно ли он закрепился на этом. Потом подумал, как одинока умирающая на гостиничной койке в другой стране женщина, если ей некому позвонить, кроме него, в общем, чужого человека.

Процесс пошел быстрее и хуже, чем он предполагал. Она сказала, что закончились и стимуляторы, и обезболивающие — значит, увеличивала дозы. Никто ничего не продаст ей в другой стране из этого списка. Он не спрашивал о причинах, по которым она в ее состоянии ездила то в Пензу, то в Москву, то в Минск, но понимал, что они были, наверное, единственно важными, если она сознательно тратила на них крохотный остаток жизни.

Их ежевечерние разговоры всегда касались только ее самочувствия и лекарств. Но он научился по интонациям, голосу, скорости ответов понимать, как обстоят дела, удалось ли то, что она планировала, расстроена ли или устала. Непроизвольно он стал все вечера проводить дома, ждал звонков, тревожился опозданиями, вспоминал ее приходы в отделение, глаза, волосы, характерный поворот головы. Жалость, желание помочь и бессилие, уважение к ее мужеству, ответственность врача и сострадание человека слились за эти дни в странное острое чувство общности с ней.

Олег Михайлович, как и обещал, ничего не сказал о ситуации Ксенофонтову. Зная по опыту, как быстро и страшно меняет человека болезнь, как непредсказуемо иногда реагируют на это даже очень близкие люди, он, скрывая от Ксенофонтова правду, инстинктивно оберегал Жемчужникову от возможного последнего женского унижения.

Ее друзей и подруг он не знал. И вообще не знал никого, кто мог бы и захотел помочь ей сейчас. Выбора не оставалось — нужно было ехать и привезти ее домой.

* * *

Людмила Борисовна соврала Польскому. Она не нарушала его рекомендации, и стимуляторы, и обезболивающие у нее еще были. Не было сил, и пропала уверенность, что она успеет найти Светлану. Она боялась ехать одна, боялась одна умереть в дороге, в гостинице, в Белгороде. Ей нужен был человек-поддержка, человек-опора. До конца. Лучше врач, услуги которого она оплатит.

Третий день, практически не поднимаясь, Жемчужникова лежала в номере минской гостиницы, стараясь восстановить силы. Как рекомендовал Польский, ела часто, дробными, не более полустакана, порциями, сократила обезболивающие, вместо стимуляторов принимала снотворное и спала, тоже мало и часто. Мысли и тоска по Оле, воспоминания о двух часах на скамейке школьного двора, голосе дочери, рыжей прядке, улыбке больше не отвлекали ее. Остались позади. Потому что вся оставшаяся в ней жизнь сосредоточилась в одном-единственном последнем желании — найти Светлану.

Польский позвонил на следующий день утром, перед посадкой на поезд Москва — Минск. Она с облегчением забронировала ему номер на три дня.

* * *

Людмила Борисовна в который раз напряженно перечитывала три странички в дрожащей руке. Буквы расплывались сквозь слезы, сердце колотилось где-то в горле и готово было разорваться от боли. Весь ужас, беззащитность и горе ее дочери, сконцентрированные в сухих официальных строчках, обрушились на Жемчужникову, и невозможно было жить дальше с осознанием этого! Впервые в жизни она молилась: «Господи! Если ты есть, прости меня и дай перед смертью все искупить! Вразуми меня и помоги ей, моей девочке, Господи!»

1. Из свидетельства о рождении Ивановой Светланы Ивановны. Отец — Иванов Иван Иванович, мать — Иванова Марья Ивановна (информация из отдела ЗАГС Железнодорожного района г. Пензы).

…Три месяца в казенных кроватках акушерского стационара, некого узнавать и некому улыбаться, потому что все время меняются лица и руки. И уже не услышать стука маминого сердца, а на плач ночью никто не придет. От мокрых и грязных пеленок, которые меняют 4 раза в сутки, облезает кожа, это больно, но никто не заменит их чаще, потому что такой распорядок. Вместо счастливо-ликующего: «Смотри, она уже держит головку!» это просто отметят на обходе и велят медсестре выкладывать на животик почаще. Но никому не нужна лишняя работа, и все три месяца приходится лежать на спине, пока не научишься поворачиваться на бок. Хуже всего, когда хочется пить. Тогда нужно кричать долго, до рези в животе, но и то вместо бутылочки с водой часто суют бутылку со смесью, потому что никому не приходит в голову, что хочется пить, а не есть. Некому вывезти на улицу на прогулку.

Отделение часто обрабатывают хлоркой, и всю жизнь этот запах будет ассоциироваться с болью, беспомощностью и слезами.

…Мама в Гурзуфе медленно идет у кромки прибоя, где пахнет морем и теплой степной пылью. Она старается забыть тебя, но мешают другие дети…

2. Иванова Светлана Ивановна в возрасте 3 месяцев передана из акушерского стационара в Дом ребенка г. Пензы. Заявление биологической матери об отказе от родительских прав имеется (информация из архива отделения акушерского стационара больницы г. Пензы).

Первый дом, где живешь всю жизнь — почти два года. Здесь по часам заботятся, кормят, моют, учат сидеть, ползать, делают массаж, слушают легкие и щекочут животик. Дают погрызть колечко, когда чешутся режущиеся зубки, выносят на свежий воздух на 15 минут в день: детей много. Иногда разговаривают и улыбаются. Иногда громко кричат, если ничего не сделала, отсидев на горшке положенное время. Место жизни — кроватка — отграничено деревянными рейками. Сквозь них все видно. Если просунуть между ними голову — рейки закроют со всех сторон одеялами, закрепят, чтобы не сдергивала, и ничего больше не увидишь, можешь плакать и возмущаться, но место жизни сократится до квадрата между одеялами. Останутся только игрушки — два колечка и погремушка. Есть еще собственные руки и ноги. И можно пожевать платье. Одеяло не нужно, потому что оно колючее. Потом, попозже, повзрослев, можно вставать на ноги и топать тихонько по кругу вдоль реек, опираясь о них руками — тогда видно много интересного. Иногда вынимают из кроватки и усаживают на пол. Там нет реек и не за что держаться, поэтому трудно стоять и совсем нельзя ходить — все время падаешь. Приходят взрослые, другие, не в белых халатах, улыбаются, берут на руки, разговаривают, гладят по голове или чешут пальцем живот. Потом снова усаживают в кроватку, сколько бы ни плакала и ни просилась на руки — не обращают внимания. Только говорят друг другу одинаковые слова: «Почти два года — и плохо ходит, не говорит, даже на горшок не просится. Явно замедлено развитие. Очень жаль, такая хорошенькая девочка». И оставляют новые яркие игрушки. Потом их тоже забирают…

Та, что была мамой, учится в университете в Питере, по вечерам подрабатывает уборщицей в двух фирмах. У нее есть деньги, которые она бережет. Живет в общежитии с двумя сокурсницами, ни с кем не дружит, в свободное время гуляет по улицам удивительной красоты, ходит в музеи, иногда обедает в кафе. Одна. Летом работает в пригородном колхозе под Тихвином на прополке, на уборке, на элеваторе. Живет у одной и той же старушки бесплатно, за помощь по хозяйству. О тебе научилась не вспоминать.

3. Иванова Светлана Ивановна передана в приемную семью Кузнецовых в возрасте 2 лет по договору (информация из архива Дома ребенка г. Пензы).

Наконец-то! Другая, настоящая, мама пришла, взяла на руки и забрала домой. Есть два старших брата, Коля и Жора. Есть папа, который бывает дома редко, потому что далеко ездит на большой синей машине. И, главное, есть мама, светловолосая, голубоглазая, красивая, как принцесса из сказки, и самая веселая и ласковая. И есть еще много такого, чего ты никогда не видела и не знала. Ты любопытна и любознательна, поэтому быстро учишься. Всю свою настоящую жизнь — целых четыре года. С особой внимательностью изначально одинокого ребенка ты все замечаешь и обдумываешь в меру своих шести лет. У тебя прекрасная память, отличная речь, а тетки, к которым вы ходили с мамой, сказали, что есть большие способности к музыке и отличный слух. Это правда, потому что ты каждое утро старательно моешь уши. И тебе уже купили пианино. Ты всегда помогаешь маме по дому, потому что интересно и потому что любишь, когда хвалят. У тебя много друзей. Когда был день рождения, то все даже не поместились за столом. А в сентябре (остался всего месяц!) ты пойдешь в 1-й класс и сразу в музыкальную школу.

Завтра вернется папа и вы всей семьей пойдете покупать все новое к школе тебе и братьям.

Завтра не наступает, потому что мама ушла на небо. Это непонятно, потому что ты сама видела, как она лежала в новом незнакомом платье в красивом ящике с ручками, который потом закопали в ямку и засыпали песком, а сверху положили венки и букеты. И как она потом сумела оттуда выбраться и зачем полезла на небо, если можно было пойти домой? Кто-то из взрослых, как обычно, что-то врет, считая, что ты маленькая. Папы тоже нет, потому что его забрала милиция. Тетя Катя, которая так похожа на маму, потому что ее сестра, сказала, что его не будет очень долго, потому что он убил того дядьку, который наехал на маму своей машиной. Коля и Жора поедут с тетей Катей и будут жить у нее, а тебя она взять не может, говорит, что ты чужая. Вы в три голоса объясняете, что ты своя, просите и плачете, но тетя Катя и ее толстый муж ничего не хотят слушать. Утром соседка тетя Люба берет две сумки с твоими вещами и игрушками и ведет тебя в Дом ребенка, потому что тетя Катя ушла раньше, они опаздывали на поезд. Ты видела в окно, как Колю и Жору тянули за руки к машине, они плакали и упирались, и тогда толстый муж тети Кати схватил их обоих зауши и затолкал внутрь. Их было очень жалко, и ты обрадовалась, что тебя оставили.

…Людмила Борисовна Жемчужникова, закончив с «красным» дипломом юридический факультет, работает в Тульской областной коллегии адвокатов и успешно идет к цели — стать лучшей среди коллег. Она занята по десять-двенадцать часов в сутки, практически без выходных и отпусков, блестяще выигрывает самые сложные дела и в своем движении к цели вполне удовлетворена собой.

4. Иванова Светлана Ивановна направлена из приемной семьи Кузнецовых в Дом ребенка г. Пензы в возрасте 6 лет в связи с досрочным расторжением договора из-за прекращения приемной семьи вследствие смерти матери и осуждения отца на длительный срок (информация из архива Дома ребенка г. Пензы).

Ничего хорошего больше не будет. Они все-таки заставили тебя сказать, что ты Иванова, а не Кузнецова.

Ты не жадная, в первый же день подарила девочкам все свои вещи из дома и игрушки. Оставила себе только полосатого плюшевого котенка — мамин подарок ко дню рождения. Но они все равно ненавидят тебя и издеваются, потому что у тебя был дом, семья, мама. У них не было и не будет. Как все смеялись в первый же день, когда врунья Лилия Павловна, знакомя тебя, сказала, что ты Иванова, а не Кузнецова. А когда ты отказалась повторить — поставила тебя в угол. И как все дразнили тебя «Вруша — гнилая груша», когда ты рассказывала о доме. Не надо ничего вспоминать и нельзя ничего никому никогда рассказывать. А котенка кто-то украл, пока ты была в школе. Скоро кончится год, ты переедешь в другой детский дом, и там все будет по-другому. Жалко только тетю Любу, соседку, которая навещает тебя, и бабу Клару, что работает на кухне. Она знала маму, жалеет тебя и даже иногда по вечерам дает тихонько что-нибудь вкусное, потому что есть хочется всегда.

…Людмила Борисовна Жемчужникова приобрела популярность как блестящий адвокат по корпоративному праву и имущественным спорам. Личная жизнь не складывается, но и необходимости в этом она не чувствует. Меняются мужчины, но близкого человека рядом по-прежнему нет.

5. Иванова Светлана Ивановна в возрасте 7 лет переведена в Яснопольский детский дом для детей-сирот и детей, оставшихся без попечения родителей (информация из архива Дома ребенка г. Пензы).

Младшим здесь было хуже всех. Днем, на глазах воспитателей, все было как полагается: послушные дети занимались развивающими играми по возрастным группам, изредка ссорились (как без конфликтов в семье?), готовили уроки, посещали кружки по интересам. Довольные образцовым порядком спонсоры любили навещать этот детдом, запоминали самых успешных, устраивали праздники и привозили подарки.

Когда вечером наступало личное время и два дежурных воспитателя, убедившись, что все спокойно, занимались своими делами, детдом начинал жить в реальности, созданной старшими воспитанниками. Главным был Саша Извольский, красивый 9-классник, отличник, садист и психопат. Он был намного главнее директора детдома. Ему нужно было подчиняться беспрекословно. Сказал облизать унитаз — значит, лучше облизать, все равно заставят. Ослушавшихся не били, они просто пропадали куда-то ночью, а утром дежурный сообщал директору, что воспитанник (воспитанница) ушел в «бега». Однажды ночью Света сама видела, как Тому, ее соседку, которая отказалась сосать у Извольского его мужской краник, двое старших завернули в простыню и унесли куда-то, зажимая рот. А утром на линейке объявили, что Тома убежала. Светлана молча дрожала от страха: вдруг кто-то видел, что она не спала. Этот страх поселился в ней прочно и надолго, лишал сна, в темноте спальни все время чудилось, что пришли за ней. Позже она сообразила, что нужно подружиться со старшими любым путем, это гарантия безопасности. И она первая на глазах заинтересовавшегося Извольского, сама, без указаний, ударила кулаком Лилю Генешеву, с которой дружила, когда та отказалась отдать Петьке-Репе подаренный ей накануне набор красок. Краски все равно забрали, Лилю предупредили, чтобы не смела жаловаться, а Свету, еще совсем малявку, единственную из младших, допустили в «команду» Извольского. Она научилась драться кулаками, ногами, бить головой в лицо, тыкать пальцами в глаза, ногтями рвать уши противника. В вечерних драках в подвале, которые так любили устраивать и смотреть старшие, она побеждала почти всегда, даже мальчишек старше себя, хоть ей было всего десять, потому что единственная из детей твердо усвоила и прочувствовала: если не ты, то тебя… Ей многое было противно, но, стиснув зубы, она не просто молчала, но и участвовала, потому что хотела выжить.

Жемчужникова, наконец, получила возможность посмотреть мир. Первой и самой лучшей ее поездкой была экскурсия во Францию «Замки Луары».

Пленительная и светлая французская весна была изысканным фоном для ограненных веками стен Блуа. Поздняя готика сквозь столетия так органично слилась с итальянским ренессансом и барокко, что замок, огромный, разноплановый, издали казался изящной миниатюрой. Ажурные винтовые лестницы Да Винчи, казалось, созданные из облаков, а не из камня, парили в воздухе. Роскошные и строгие покои хранили память о Медичи и Гизах, Гастоне Орлеанском и Бурбонах. В этих стенах оживала история, ее можно было коснуться и ощутить.

Строгая простота башен Анжера была особенно величественной в обрамлении бушующих красками, геометрически выверенных цветников и газонов. Неожиданное единство стен, выстоявших тысячу лет, и ярко-озорных петуний, красующихся всего несколько недель, удивляло и запоминалось, как и французское чудо — 144-метровое полотно «Апокалипсиса».

Потом были роскошные сады Вилландри; карамельно-розовый Кло-Люсе, где была создана Мона Лиза; самый древний и самый скромный Ланжэ, хранящий память о своем первом хозяине — Ричарде Львиное сердце; изящный и романтичный Сомюр, скрывающий в себе одну из самых страшных тюрем средневековой Франции; огромный и величественный Шамбор, памятник любви Франциска I; по-домашнему уютный Шато-де-Рео. Громкие имена, величие и трагедии, смерть и любовь, победы и поражения — десять столетий хранили память и время для каждого следующего поколения камни крепостных стен. Душа переполнилась.

И в часовне замка Амбуаз в почтительном молчании у останков великого Да Винчи пришло осознание единства времени и жизни, когда нет разделения на нации и страны, отрезки истории и заслуги, а есть общая человеческая жизнь во времени, частица которой — каждый.

6. Иванова Светлана Ивановна в возрасте 11 лет передана в патронатную семью Щербак по договору (информация из архива Яснопольского детского дома для детей-сирот и детей, оставшихся без попечения родителей).

Все кончилось! Ее берут на патронирование! Пусть в семье еще двое приемных, она все будет делать, стараться, только бы не возвращаться сюда!

…Они были чем-то похожи, супруги Щербак: голубоглазые, румяные, добродушные, оба одного роста, с круглыми животиками. Радостно встретили Светлану, домой шли, держа ее за руки. Ей было немножко неловко, не маленькая уже, но, чувствуя тепло надежных взрослых ладоней, рук она не выдернула. Знала, что за окнами детдома — завистливые взгляды оставшихся.

Дом был старый, маленький, всего две небольших, но очень чистеньких комнаты и кухня, она же прихожая. Одну комнату занимают тетя Аня и дядя Витя, в другой разместились Таня и Лера, а теперь будет жить и Светлана. Девочки были в школе. Как поняла Светлана, спали они на большом раскладном диване вместе, ей же между дверью и печкой поставили кресло-кровать.

Тетя Аня работала проводником на железной дороге, по графику — три дня через три, дядя Витя — кладовщиком на базе. Семье должны были скоро выделить большую 4-комнатную квартиру.

В будке у крыльца вилял хвостом огромный лохматый Дик, в сарае жили куры и два поросенка, в кухне на печке развалился и недовольно приоткрыл зеленый глаз серый пушистый кот.

Вернулись из школы Таня и Лера (Таня училась в 7-м классе, Лера — в 8-м в той же школе, что и Света), познакомились, сели обедать. Светлана попробовала необыкновенно вкусный густой борщ («В печке готовлю, потому такой наваристый, кушай, не стесняйся», — ласково улыбнулась тетя Аня), вспомнила, как все вместе обедали дома, когда отец возвращался из рейса, и… заплакала. Все засуетились, тетя Аня крепко прижала ее к себе и гладила по голове, пока Светлана не успокоилась. И было еще два дня счастья, до субботы, пока тетя Аня была дома. Она уехала рано утром и должна была вернуться во вторник. Девочки разбудили Свету, тащили с собой в школу, но она решила идти в понедельник, все равно уже пропустила три дня, и отказалась. Сквозь дремоту слышала, как они ушли, как дядя Витя чем-то стучал во дворе, нужно было вставать, но было так уютно в чистой постели у теплой печки, что она снова уснула.

Пробуждение было страшным. Как она, полусонная, худенькая 11-летняя девочка могла справиться с грузным 40-летним распаленным похотью педофилом? Она пыталась высвободить руки, ударить его головой, укусить жесткую ладонь, зажимающую рот, но чудовищная боль нахлынула на нее изнутри и погасила сознание.

Очнулась через несколько часов от того, что Лера хлопала ее по щекам: «Очнись, ну очнись же ты!» Рядом стояла и плакала Таня. Болело все тело, попыталась сесть, боль с новой силой вспыхнула внизу, в животе. Она застонала и опять потеряла сознание. Второй раз очнулась, когда за окнами уже было темно. Таня и Лера сидели за столом, о чем-то тихо говорили. Она попросила воды. Таня подхватилась, принесла попить.

Девочки пересели к ней. Заговорили. Все было так плохо, что нельзя было даже представить. Они жили в семье Щербаков почти год. Щербаки хотели получить большую квартиру, потом продать ее и купить меньшую, на двоих. Потом на разницу — открыть магазин. Им нужно было трое патронируемых детей. Своих не было, потому что тетя Аня была серьезно больна по-женски и муж ее не трогал. И Таню, и Леру он насиловал с самого первого дня. Тетя Аня знала об этом, но мужа не останавливала. На жалобы девочек сказала, что им, детдомовским, никто не поверит, потому что в милиции есть знакомые. Хотят жить — пусть живут, не хотят — пусть возвращаются в детдом.

В дверь заглянул как ни в чем не бывало дядя Витя: «Ну что, оклемалась? Ничего страшного. Сама потом спасибо скажешь. Поболит — перестанет. Я тебя пару-тройку дней не трону. Полежи. Но чтобы к понедельнику была как штык, в школу пойдешь… Белье, девчата, смените и постирайте. Вода в печке. На, вот, ешь…» — и бросил на одеяло в засохших потеках крови большой оранжевый апельсин. Больше никогда в жизни она не сможет есть апельсины.

Ночью она лежала без сна и думала, думала… К утру уже знала, что сделает. Она пойдет и все расскажет Саше Извольскому. И ребята за нее отомстят.

В воскресенье после обеда дядя Витя ушел в баню. Света, сжав зубы от боли, пошла в детдом. Ей показалось, что повезло: все были в кино на дневном сеансе, а Извольский со своими что-то обсуждал в подвале. Захлебываясь слезами, она рассказала им все. Они ржали и матерно комментировали ее рассказ. А Извольский, ухмыляясь, предложил вернуться в детдом, мол, раз она теперь не целка, то зачем ей старый хрен, когда тут у всех молодые. Еще на что-то надеясь, она все-таки спросила:

— Если я вернусь, вы его убьете?

И получила в ответ:

— Ты давай, начинай отрабатывать, а там посмотрим… Волоки ее, Репа!

Ее спасли раздраженные голоса воспитателей, спускавшихся по лестнице: «Опять они в этом подвале! Как медом им тут намазано! Сколько замков попортили! Всех до одного к директору!» Чтобы ни с кем не столкнуться, она бросилась в боковой проход между трубами отопления и выскочила во двор через запасную дверь, потом через дыру в ограде — в переулок. Возвращаться в детдом было нельзя. Придется идти к Щербакам… Она больше не плакала.

…Людмиле Борисовне из мокрого холодного предзимья хотелось к теплому морю и солнцу. Уже в третьем турагентстве она рассматривала варианты поездок на Бали, в Коста-Рику и в Израиль.

7. Иванова Светлана Ивановна в возрасте 11 лет 10 месяцев передана из патронатной семьи Щербак в Яснопольский детский дом в связи с расторжением договора по инициативе главы семьи (информация из архива Яснопольского детского дома для детей-сирот и детей, оставшихся без попечения родителей).

В понедельник, вернувшись из школы, она выбрала в ящике кухонного стола нож с длинным тонким лезвием и небольшой рукояткой. В левой половине сарая, где хранились разные инструменты, нашла круглый точильный камень, насаженный на ручку и закрепленный в подставке. Очень удобно: крутишь ручку — камень вращается, водишь лезвием вдоль — и оно быстро натачивается. За полчаса работы она наточила нож с обеих сторон. Положила на место точильный камень, сверху разложила инструменты, как раньше.

Таня и Лера уже накрыли на стол. Пообедали, сели за уроки. Когда закончили, дружно отклеили уже заклеенные на зиму оба окна, вынули подвойные рамы, чтобы можно было открыть окно сразу, на всякий случай. Под стол на кухне поставили бутылку из-под шампанского, налитую водой.

Дядя Витя задержался на работе, пришел только в 7 вечера, злой и нетрезвый. Цыкнул, чтоб собирали ужин, ушел мыть руки на улицу к рукомойнику. Вернулся, молча поужинали. Настроение у него улучшилось:

— Ну что, девчата, завтра на работу рано, чего тянуть, давайте, раздевайтесь… Чья там очередь? Тебя, Светка, не трону сегодня… Смотри, учись. Давай, Лера, снимай свою сбрую, проверим, а вдруг сисечки подросли… — и замолк, натолкнувшись на взгляд Светланы, жесткий, совсем не детский. Не поверил собственным ушам, когда услышал слова этой соплюшки:

— Никто не будет раздеваться. Ни теперь, ни потом. Ты сейчас тихо ляжешь и до утра не шевельнешься.

Это было так смешно, что он захохотал:

— А то что ты мне сделаешь? Ну-ка, давай первая, раз такая говорливая… — и не обратил внимания, что Лера поднялась и зашла ему за спину.

Он даже не успел среагировать — так быстро Света метнулась через стол, взмахнув рукой над его лежащими на столе ладонями — только с ужасом увидел, как на их тыльной стороне расходятся, заплывают струйками крови разрезы, а на клеенке растекается темно-красная лужа. Вскочил в ярости:

— Ты ж мне, сука, вены порезала… — и не успел закончить, потому что в голове что-то больно взорвалось, погас свет.

Очнулся, не понимая, что с ним и где он. Вроде сидит на стуле. В кухне. В окне виден фонарь. Попробовал встать — ноги привязаны, потянул за собой стул. Руки тоже были связаны и обмотаны бинтами. Все вспомнил и заревел:

— Ну, суки сопливые, вы сейчас мне ответите!

Открылась дверь из комнаты. Вспыхнул свет. Они вышли втроем, в ночных рубашках. Таня занавесила окна. Сели напротив, через стол. Лера почему-то с бутылкой шампанского в руках, Светка, эта малявка… с ножом! Пересохло в горле. Он попробовал откашляться, просипел:

— Послушайте, вы чего? Вы с ума сошли! Положи нож, дура… Я вас завтра в милицию сдам, в тюрьме сгниете…

Ответила старшая, Лера:

— Это ты послушай, козел! Ни в какой тюрьме мы не будем, потому что малолетние, это все знают, понял? Пока ты тут валялся, мы вообще могли тебе твой вонючий х…й отрезать. Если еще раз к нам полезешь — точно отрежем, потому что ножи у всех. Тетя Аня утром приедет, пусть тебя и отвязывает. А пока сиди так. Нам в школу, надо выспаться. Рыпнешься — опять получишь бутылкой по мозгам, — она встала, за ней — остальные.

— Развяжите, мне поссать надо.

— Ничего, можешь в штаны. Тетя Аня уберет… — и они ушли к себе в комнату, погасив по дороге свет.

Утром он все так же сидел на стуле. Онемела спина. Действительно не смог удержаться — помочился в брюки. Смотрел, как они собираются, завтракают. Попросил воды — не дали. Хлопнула входная дверь. В голове не укладывалось, что его, взрослого сильного мужика, связали три девчонки-школьницы и он сидит, связанный, обмочившийся, уже полсуток. И где эта гребаная Анька?! И кричать нельзя, вряд ли кто услышит, а если услышит и придет — смеху и сплетен будет на весь город. Сейчас его хватятся на работе, у него ключи от склада. Что делать?! Хлопнула входная дверь, вернулась жена…

Когда они пришли из школы, Щербаков не было. Пообедали, сели за уроки. Договорились держаться вместе, не отходя друг от друга ни на шаг. В кухонном ящике не осталось ни одного ножа. Опоздали… Бутылка из-под шампанского тоже пропала, пришлось взять из поленницы дров толстую короткую палку.

Щербаки вернулись вечером после консультации и разговора со знакомым из милиции, молча прошли к себе в комнату. Все оказалось не так просто. Это не удочерение. Договоры патроната как платные, тем более на троих, постоянно контролировал отдел опеки. Этих сопливых щенят нельзя было ни сунуть в погреб, ни прибить до смерти. Их нельзя было даже отравить, потому что их было трое. В таком случае не обошлось бы без вскрытия, а это тюрьма за изнасилования. Отправлять их обратно в детдом не хотелось, было жаль терять будущую квартиру и вожделенный магазин.

Оставалось одно — договориться. Щербак боялся не сдержаться, и переговоры вела жена.

Что ж, они втроем останутся, пока Щербаки получат свою квартиру. Все будет, как положено по договору: обувь, еда, одежда. В дверь их комнаты вставят два замка, ключи от которых будут только у них, и стальную пластину-задвижку изнутри. Есть они будут в разное со Щербаками время, заниматься уборкой по очереди с тетей Аней, стиркой — каждый себе. А Щербак не будет подходить к ним ближе, чем на два метра. После получения квартиры они уйдут в детский дом, но не в Яснопольский, а в другой, который выберут, а Щербаки помогут им туда устроиться.

И еще Лера потребовала деньги на электрошокер. На третий день, вернувшись из школы, они нашли на кухонном столе коробку с электрошокером, чек, паспорт и гарантийный талон…

Щербаки расторгли договоры патроната через два дня после получения квартиры и остальных своих обещаний не выполнили. Светлане пришлось вернуться в Яснопольский детдом, Тане и Лере — в Алексинский.

Жемчужникова после кругосветного морского круиза разочаровалась в поездках, потому что мир оказался довольно блеклым, как выяснилось.

8. Иванова Светлана Ивановна выбыла из Яснопольского детского дома в возрасте 12 лет в связи с побегом. Объявлена в федеральный розыск. Место нахождения устанавливается (информация из архива Яснопольского детского дома для детей-сирот и детей, оставшихся без попечения родителей).

Первым, с кем она встретилась прямо у входа, был Извольский! Проводил молча злым взглядом, протопал по ступенькам мимо. Света словно раздвоилась: одна отвечала на вопросы, улыбалась, раскладывала вещи, заправляла постель, обедала вместе со всеми, потом смотрела новые компьютеры. Мысли другой были только о том, что нельзя оставаться в спальне даже на ближайшую ночь. Притворяться больной бесполезно, потому что в изоляторе будет еще хуже. Решение пришло само, дикое, страшное, единственно правильное. Необходимо, чтобы ее забрали в настоящую больницу еще до отбоя. Потом оттуда ей будет легче сбежать.

В туалете на счастье никого не было. Спиной прижала входную дверь (ни задвижек, ни дверей на кабинках не положено), вытащила из рукава спрятанный щербаковский нож. Высоко на внутренней стороне бедра, почти у промежности, нашла пульсирующую жилку, прижала ее пальцем левой руки, приложила лезвие у самого пальца, чуть помедлила (не было страха боли, только боязнь, что не получится), нажала на рукоятку ножа и протянула его вверх к бедру. Боли почти не почувствовала, удовлетворенно глядя, как кровь толчками струится по ноге и собирается в лужу на полу. Четко помнила, что нож нужно сразу забросить на шкаф у входа, куда никто никогда не заглядывал. Сил хватило только на это…

Посовещавшись, заведующие трех отделений Пензенской областной больницы — хирургического, гинекологии, педиатрии — поставили в известность правоохранительные органы, что поступившая в реанимацию по поводу травматического артериального кровотечения воспитанница Яснопольского детдома Иванова Светлана Ивановна, двенадцати лет, имеет множественные неправильно сросшиеся разрывы малых и больших половых губ, промежности, посттравматические инфильтраты ануса, прямой кишки, зарубцевавшийся разрыв сфинктера, множественные спайки слева во влагалище, хронический эндометрит матки и запущенную инфекцию мочевыводящих путей, что предположительно является результатом изнасилований, в том числе в извращенной форме, примерно годичной давности. УВД области по полученной информации возбудило уголовное дело.

Гены Анны Викторовны Гладышевой с блеском проявились в ее 12-летней внучке. Светлане предстояли несколько месяцев в больнице и минимум две, как ей объяснили, операции, чтобы потом она была, как все женщины, и могла родить ребенка. Если за это время Извольского и его компанию уберут из детдома, она сможет вернуться. Поэтому в первом же разговоре со следователем в присутствии врача и психолога она, глядя испуганными детскими глазами, полными слез, чуть слышно прошептала имена виновных — старших воспитанников этого же детдома Александра Извольского и Петра Репнина. И фамилии еще трех девочек, подвергшихся насилию. И утверждала, что таких было много больше.

Вечером того же дня Извольский и Репнин были помещены в изолятор временного содержания. Следствие велось под пристальным вниманием срочно сформированной специальной комиссии областной думы. Позже информация о положении в детдоме просочилась в СМИ и к делу подключились федералы. Всплыли данные о якобы сбежавших воспитанниках, и к обвинениям добавили статьи о похищении малолетних.

Светлана выздоравливала, все это было ей неинтересно. Главного она добилась — ни Извольского, ни Репнина в детдоме не будет.

Людмила Борисовна Жемчужникова осознала, чего ей не хватает в жизни, и начала строить свой дом.

9. Иванова Светлана Ивановна в возрасте 13 лет 4 месяцев задержана в г. Белгороде отделом транспортной милиции и направлена в Старооскольский «Социально-реабилитационный центр для несовершеннолетних» (информация из архива ССПЦ для несовершеннолетних Белгородской области).

Ее выписали через два месяца практически здоровой после трех операций. В детдоме не было ни Извольского, ни его компании. Но не было также ни прежнего директора, ни старых воспитателей. Пришедшие на их место новые сотрудники жестко контролировали каждый шаг воспитанников все 24 часа в сутки. Жить так, под микроскопом, было очень тяжело. Плохой ли, хороший ли, но свой, устоявшийся мир детдома разрушили. Все понимали, что причиной была Светлана. Все знали, что она соврала про Извольского и Репнина. Ее не били ночью, накрыв одеялом, потому что в каждой из спален теперь дежурил по ночам воспитатель, ее не подстерегали в укромных уголках, потому что таких не было больше в доме, ее не подкарауливали по дороге в школу или обратно, потому что каждую группу тоже сопровождал теперь воспитатель. Светлане объявили бойкот. С ней не разговаривали, ее не замечали. Можно было отвечать на насмешки еще более жестко, можно было отвечать на удары более сильными, можно было воевать, если кругом враги. Ничего нельзя сделать, если ничего нет. Ее не было в этом доме. Ее не было в их жизни. К такому одиночеству и бездействию она не могла приспособиться. И жить так еще 5 лет не могла.

Через месяц во время очередного планового осмотра у гинеколога она попросила медсестру отвести ее в туалет. Анатолий Иванович, сопровождающий воспитатель, остался ждать у двери кабинета. На обратном пути молоденькая сестричка разрешила ей на 5 минут зайти в стационар к соседке по палате, с которой она якобы подружилась. Светлана пошла по галерее между корпусами, не доходя до отделения гинекологии, спустилась к выходу через отделение физиотерапии и через две минуты стояла за воротами больницы. С собой был рюкзак с учебниками и щербаковским ножом на дне под подкладкой, одежда, что на ней, и два пирожка из школьной столовой. Впереди полчаса времени, пока ее начнут искать. До железнодорожных путей — всего пять минут через дворы. Длиннющий грузовой состав медленно ускорял ход. Она выждала вагон с подножкой и площадкой, подтянулась, уцепившись за поручень, и взобралась на первую ступеньку.

Ей было почти тринадцать. Поезд медленно полз на юг. Впереди ждала самостоятельная жизнь, в которой она никому не будет подчиняться и никого не будет бояться.

Того, что, кроме сочных июльских персиков, теплого моря, веселых людей, солнца и свободы, в ней намного больше будет стылого асфальта зимних вокзалов, влажной вони подвалов, полусгнившего хлеба из мусорных ящиков, грязи, боли и синяков от милицейских дубинок, постоянного голода, жадных лапающих рук, облав, побегов, ночлегов в канализационных коллекторах, она не знала и не могла знать. Ей было всего двенадцать.

…Людмила Борисовна Жемчужникова закончила строить свой дом. Прислушиваясь к себе, пыталась понять, вытеснят ли хлопоты по его обустройству привычную опустошенность. О дочерях она, наконец, научилась не вспоминать.

10. Иванова Светлана Ивановна в возрасте 14 лет направлена по истечении срока реабилитации в Старооскольский детский дом Белгородской области (информация из архива ССРЦ для несовершеннолетних Белгородской области).

Наслаждаясь ощущением чистого тела, она даже закрыла глаза. Конечно, жалко, что пришлось сбрить волосы под ноль, но иначе ничего нельзя было сделать со сбившимися колтунами. Плевать, вырастут. Интересно, как в этом центре с шамовкой[8]. Через 10 минут она ошеломленно смотрела на тарелку с горкой гречневой каши, накрытой сверху большой румяной отбивной из на-сто-я-ще-го (!) мяса, и думала, что Центр ей нравится.

Заведующую Центром социальной реабилитации подростков Людмилу Никитичну Загальскую все — и воспитанники, и сотрудники — за глаза и в глаза называли «Наша мама», а впоследствии невольно сократили до «Нашмамы». Ее заместитель по хозчасти — прапорщик-пенсионер Арсентьев — соответственно был «Нашпапой». На 50–60 не самых послушных подростков были еще два воспитателя и повар. 5 любящих и жалеющих детей взрослых сделали невозможное: из места временного пребывания, где малолетних бомжей должны были всего лишь вымыть, накормить и вылечить чесотку, они создали дом, где заброшенные, никому не нужные, по сути, без вины обездоленные судьбой дети чувствовали искренний интерес к себе, заботу и внимание. Вместо установленного инструкцией месяца-другого пребывания их правдами и неправдами оставляли на полгода, год, пока сквозь обиду, злобу и ожесточенность, искалечившие душу, не начинали проклевываться ростки нормальных человеческих чувств: любопытства, удивления, уверенности, юмора, благодарности. Здесь приучали к труду и искали способности, здесь главным во всех отношениях, ситуациях, проблемах, вопросах и планах было понятие справедливости. Несправедливо, если Колька будет мыть пол, а ты — рисовать. Мойте вдвоем и рисуйте вдвоем. Справедливо, если все на всех поровну — работа, забота, отдых, еда, удовольствия. Им не говорили, что в жизни справедливости почти не осталось, им внушали — каждый должен быть справедливым, и тогда жизнь станет лучше. Не бойся — и все сможешь. Загальская была убеждена: чтобы помочь подростку вырасти человеком — нужно вложить в его характер и душу стержень-сплав из любви, понимания справедливости и уверенности в себе. И для многих, почти для всех, эти 6–8 месяцев в Центре становились фундаментом будущей судьбы.

Через 8 месяцев Светлана Иванова, отпраздновав накануне свой 14-й день рождения, уезжала из Центра в Старооскольский детдом, где директорствовал ученик и воспитанник Загальской, в сущности, другим человеком: у нее была цель — учиться и получить профессию, у нее были друзья, которых она не потеряет при любом географическом расстоянии между ними, она уже понимала, что не только мир должен ей, но и она — миру, она научилась заботиться не только о себе, но и сопереживать чужой боли. Она была уверена: все в жизни получится. И больше ничего не боялась.

Жемчужникова гладила тонкими пальцами потемневшее старинное зеркало в треснувшей дубовой раме, недавно купленное у антиквара, и пыталась представить, сохранятся ли этот таинственный полумрак и легкая нечеткость изображения в новой раме, кованой из металла, ажурной и строгой. Она обустраивала свой Дом.

11. Иванова Светлана Ивановна в возрасте 15 лет выбыла из Старооскольского детского дома в связи с зачислением учащейся 1 курса Белгородского строительного колледжа по специальности «штукатур-отделочник» (информация из архива Старооскольского детского дома Белгородской области).

В доме шел ремонт. В нем участвовали все, вплоть до малышей, потому что это был не детдом, а их общий Дом.

Светлана, задумавшись, безотчетно грызла ручку малярной кисти, желтая краска капала на рабочий фартук: «Чего же тут не хватает? Нет, что-то не то!» Она расписывала стену в игровой для младших: ярко-зеленый луг, большие ромашки там-сям, вверху — кудрявые улыбающиеся облака. Она тряхнула рыжеватыми волнистыми прядками и уверенной рукой дописала в центре луга круглого белого в черный горошек теленка с большими глазами и длиннющими ресницами. Все завершилось. Но теленка не было в утвержденном эскизе, и подглядывавший из-за двери Шибздик тут же понесся ябедничать директору, вопя на весь коридор: «Толя Романыч! Толя Романыч! А Светка корову в горошек пририсовала! Без эскиза!» И что?! Она — Главный маляр в этом ремонте и была вправе это сделать! «Вот же ябеда! Хоть ты побей его за углом! Нет, лучше надрать уши!»

Кончался август. Таяли ее последние дни дома. 31-го она уезжала учиться в Белгород в строительный колледж. Волнения и боязни не было, только немножко грустно. Ей было здесь хорошо этот год. Она была своей и любимой. Она собрала в ящик банки с краской, скатала от стены целлофан и ахнула, увидев потеки желтой краски на фартуке: «Вот раззява! Ну каждый раз так!» Впереди ждали рыбы и водоросли на стене в раздевалке душевой.

…Жемчужникова с сомнением смотрела на кованые ножки пуфика для прихожей: «Нет, не вписывается!» Кованая рама старинного зеркала и ажурные решетки жардиньерки были прекрасным единым целым. А вот пуфик — нет, он был красивым, но отдельным, хотя мотивы ковки повторялись.

Она по-прежнему обустраивала свой Дом…

12. Иванова Светлана Ивановна в возрасте 18 лет 6 месяцев с отличием закончила Белгородский строительный колледж, специальность — «штукатур-отделочник, маляр». Направлена по распределению в Специализированное строительное управление M 4 г. Белгорода маляром (информация из архива Белгородского строительного колледжа).

…Света Иванова, яркая и очень красивая в зеленоватом выпускном платье, протянула Анатолию Романовичу только что полученный диплом с отличием: «Пусть побудет у Вас! Спасибо!» — чмокнула его в щеку и унеслась в гущу танцующих. «Молодость-молодость!» — мелькнула мысль, и директор детдома иронично улыбнулся самому себе: слишком старческой была эта мысль, слишком грустной. Вокруг звенел смехом и музыкой выпускной бал. Леночка Сорокина, тоже с этой минуты уже бывшая его воспитанница, подошла и с надеждой спросила-попросила: «Толь Романыч! Ну, сегодня уже можно? Ну пожалуйста…» Вешенцев озорно тряхнул седыми прядями: «Сегодня все можно!» — и, выжидая такт, придержал рукой нетерпеливую партнершу…

…Проснувшись утром одна в гостиничном номере, Людмила Борисовна Жемчужникова с недоумением разглядывала на соседней подушке, еще хранившей, казалось, очертания мужской головы, две купюры по сто долларов. Вдруг сообразила: «Двести долларов! Как же он говорил? Точно, вспомнила: «…родство душ, единство мировосприятия, слияние жизней…». И все с придыханием! С придыханием! Такого класса лапша — и всего двести долларов?!» — она захохотала, понимая, что скатывается к истерике, но остановиться уже не могла. Еще одна тщетная попытка найти близкую душу…

13. Иванова Светлана Ивановна была принята на работу в ССУ M 4 маляром 3-го разряда. Вне очереди как воспитаннице детского дома выделена отдельная изолированная комната (1-квартирный жилой блок) в общежитии семейного типа стройтреста M 2 г. Белгорода. Уволена через 6 месяцев работы за прогулы. Выселению из занимаемого жилого помещения не подлежит (информация из архива отдела кадров стройтреста M 2 г. Белгорода).

Светлана уже почти час стояла под обжигающими струями и яростно терла, терла себя мочалкой. Но тошнотворный, гнусный запах Лигдорова, его пота и спермы, казалось, пропитал кожу насквозь. Всплыло в памяти, как он смешивался несколько часов назад с пресным запахом мокрой штукатурки, и ее опять затошнило.

Лигдоров, их прораб, преследовал ее с первого дня, все шесть месяцев. И работа, и жизнь превратились в кошмар. Она вспомнила, как на прошлой неделе Безрядин, начальник участка, сказал ей, когда она не выдержала и пожаловалась на Лигдорова: «Так дай ему и забудь! От тебя не убудет. Чего упираешься? А может, ждешь начальника повыше? — и приосанился, ощупывая ее взглядом. — Смотри, доупираешься! Нам такие строптивые молодые специалисты не нужны! Квартиру, вон, тебе выделили вне очереди, материальную помощь на мебель, а от тебя никакой благодарности! Иди, Иванова, работай и думай над своим поведением!» — и вытер потный лоб. Светлана подумала, захватила с собой во вторую смену электрошокер и старый верный щербаковский нож (а ведь думала, что не пригодится) и показала их при всех прорабу. Лигдоров притих.

Сегодня не помогли ни нож, забытый в шкафчике в кармане куртки, ни шокер, который чья-то рука сорвала у нее с пояса… Но ведь кто-то все это видел! Кто-то ему помогал!

Она с трудом уснула к утру. Вместо работы пошла в милицию, где ей объяснили, что, во-первых, она сама уничтожила, смыла все доказательства, во-вторых, ссадины и синяки она могла получить любым другим образом в любом другом месте, в-третьих, Лигдоров — уважаемый работник, семейный человек, он на такое не способен. А вот о том, что она плохо работает и ему приходится делать ей замечания, он уже сообщил сам, когда принес жалобу на ее угрозы ножом.

А как же справедливость, Нашмама? Она будет бороться!

…Людмила Борисовна познакомилась с Ксенофонтовым и впервые почувствовала, что может привязаться к этому человеку…

14. Информация из УВД г. Белгорода:

Иванова Светлана Ивановна зарегистрирована по адресу г. Белгород, ул. 2-я Полевая, д. 11, блок 5. Неоднократно привлекалась к административной ответственности по:

ст. 20.26. — за самовольное прекращение работы в качестве средства разрешения индивидуального трудового спора;

ст. 20.29. — за производство и распространение экстремистских материалов в отношении администрации ССУ M 4;

ст. 19.1. — за самоуправство;

ст. 19.2. — за умышленный срыв печати (пломбы);

ст. 19.3. — за неповиновение законному распоряжению сотрудника полиции.

На работу Светлана больше не вышла. Три дня рисовала плакаты со злыми непристойными карикатурами на Лигдорова и Безрядина. На четвертый рано утром развесила их по всей стройке и на близлежащих улицах. Ее задержали и доставили в полицию в 9 утра, ровно через час после начала смены. Дали 7 суток и заставили убирать строительный мусор там же, на их участке, на глазах у всех к радости Лигдорова. Слава богу, под конвоем, так что Лигдоров к ней больше не приставал.

Вернувшись домой, она сорвала бумажки с печатями с дверей и пошла в душ. Через два часа приехавшие полицейские потребовали, чтобы она покинула квартиру, которую они опять опечатают, и написала заявление на имя начальника, чтобы печати сняли официально, как положено. Она откровенно объяснила, что думает об умственных способностях людей, которые предлагают такую дурость, и вытолкала их на лестницу. Вечером к ней попытался зайти Лигдоров. Она открыла и без лишнего трепа сразу ударила его по голове килограммовой гантелей. Не сильно, стараясь не проломить череп. Но он все-таки упал и с грохотом катился по лестнице до площадки между этажами.

Вечером на нее напали и, если бы не Саша Кабан, наверное, убили бы.

Саша был «смотрящим» по городу и быстро восстановил справедливость в отношении Лигдорова. И дальше все сложилось, как сложилось…

Жизнь Жемчужниковой с появлением в ней Алексея Николаевича Ксенофонтова приобрела почти семейную упорядоченность…

По данным УВД г. Белгорода Иванова Светлана Ивановна по месту регистрации не проживает. Место пребывания не установлено…

Где ты, моя девочка?!

* * *

В Белгороде в номере гостиницы «Владимирская» Польский с бессильной злостью наблюдал, как Жемчужникова работает. Администрация гостиницы по ее требованию установила в номере второй телефон-факс. В диком, невозможном, 12-часовом марафоне Людмила Борисовна позволяла себе минутные перерывы только для приема лекарств. Она не ела. Офисный стул, который ей тоже предоставила администрация, катался от столика с факсом к монитору с ящиком электронной почты, опять к телефону — скрип его колесиков распиливал мозг Польского и парализовывал его. Сейчас Польский был мебелью и значил для нее много меньше этого скрипящего стула. Она ничего не объяснила. Видимо, не сочла нужным. Он был наемной сиделкой, которой заплатили еще 5 тысяч долларов. Просто сунули в карман.

Какие-то люди постоянно приходили в номер. Полицейские в чинах от полковника до сержанта, бомжи, старухи, лощеные мальчики-мажоры, два типичных бандита, женщина-наркоманка — все они что-то рассказывали, понизив голос (а он и не прислушивался!), Жемчужникова записывала, собирала документы, записки, бумажки и платила. Ночью из Москвы, как он понял, прилетели два невзрачных молодых человека — частные детективы и уже в 7 утра ушли по указанию Жемчужниковой. Показалось, с их уходом сумасшествие кончилось. Наступила пауза и тишина. Людмила Борисовна не раздеваясь прилегла и виновато посмотрела на Польского:

— Олег Михайлович! Простите меня. Я не могла отвлекаться ни на что, поэтому ничего не объяснила Вам. Но Вы поняли? Я ищу свою дочь. Теперь практически нашла. Вы самый близкий мне человек, я расскажу Вам все позже… — и уснула.

Польский долго смотрел на осунувшееся прозрачно-серое лицо, длинные и все еще густые ресницы, на примятый щекой, рыжий, с нитями седины локон. Проверил пульс на невесомой руке. Наполнение слабое, почти нитевидный. Плохо. Тихонько накрыл ее покрывалом. Тихонько сел рядом. И заплакал.

* * *

В 23 года Светлана Иванова больше не напрягала себя раздумьями о справедливости, жила, как живется, но твердо усвоила, что жизнь — бешеная сука, ласкается, чтобы цапнуть, люди — скоты, всегда врут, чтобы вырвать у других что-нибудь для себя, а бить всегда надо первым, чтобы не получить в морду…

В 23 года Светлана Иванова была красавицей. Могла бы стать валютной проституткой, столько было возможностей, попробовала, но не стала: было противно раздвигать ноги для каждой мрази подряд.

В 23 года Светлана Иванова была любовницей крутого местного криминального авторитета с «погонялом» Кабан, которого все побаивались, а значит, и Светлану.

В 23 года у Светланы Ивановой был единственный старый преданный друг, еще с детского дома — Костя Иванов по прозвищу Шибздик, но скоро не будет, потому что он подсел на «герыч», кругом должен и скоро умрет или его закопают за долги.

В 23 года у Светланы Ивановой было только одно счастливое воспоминание: она в новом платье задувает шесть свечек на пироге, соседские дети ждут, но мама не режет пирог, а подхватывает ее на руки, целует и кружит.

В 23 года Светлана Иванова аккуратно приторговывала «колесами», ни от кого не зависела, никому не разрешала собой командовать и все решала сама.

Светлане на фиг не упала какая-то бева бацильная[9], чтоб с ней базарить, но Кабана попросили за нее авторитетные люди, пришлось идти, чтоб не напрягать обстановку. Шибздик плелся следом, ныл про подстраховку и клянчил копеечку на дозу.

Польский видел и понимал, что предел сил у Людмилы Борисовны уже наступил, но после того, что она рассказала ему вчера вечером, не считал себя вправе останавливать ее и только со страхом думал, хватит ли оставшегося времени, чтобы вернуться с ней домой, в Тулу.

Людмила Борисовна хорошо проспала ночь и, проснувшись, утром тоже чувствовала себя хорошо. Она позавтракала с позабытым аппетитом, оделась сразу, без перерывов на отдых. Выждала положенный час — тошноты не было, болей тоже.

— Может быть, радость меня лечит? — выжидающе посмотрела на Польского. Тот кивнул, хотя знал, что иногда тяжелобольных за сутки-двое до конца «отпускало».

На встречу в Центральный парк пошли вдвоем. Эта маленькая прогулка тоже прибавила Жемчужниковой оживления, и она, элегантная в своем замшевом пальто, с маленьким коричневым «дипломатом», твердо и легко ступающая рядом, на миг показалась Польскому здоровой. И глупое сердце дрогнуло от пустой надежды.

Он расположился на соседней скамейке метрах в ста-ста пятидесяти и поглядывал на них поверх газеты. Яркая высокая девушка с короткой рыжей стрижкой в распахнутом кожаном плаще, стояла у скамейки, где сидела Жемчужникова, слушала и нетерпеливо постукивала носком сапожка о бордюр. Жемчужникова, прижав сжатые ладони к груди, смотрела на нее виновато, просительно и говорила что-то быстро, умоляюще. Раскрыла дипломат, попыталась показать бумаги, потом вытащила и протянула банковские упаковки денег. Девушка рассердилась, повысила голос, и до Польского донесся обрывок ее фразы: «…а теперь г…но за тобой выносить?! Кому ты нужна, старая сука?!» — и быстро пошла к выходу. Обернулась и крикнула уже на ходу:

— Моя мама погибла в аварии, так что не свисти со своими бумажками… Тоже мне — «мама»! Вали на х…, бикса[10] бацильная!

Польский оцепенел. Он видел, как Жемчужникова привстала, потянулась вслед, прижав руки к горлу, затем откинулась назад и начала медленно сползать по спинке на сиденье, видел медленно соскользнувшую со скамейки ее руку, видел, как из кустов к скамейке метнулся кто-то, схватил падающий дипломат, захлопнул и бросился через дорожку вниз по лестнице. И не мог двинуться с места: сердце, казалось, остановилось. Подошел нетвердыми шагами, заглянул в открытые потухшие глаза, коснулся нежной, еще теплой шеи — пульса не было.

* * *

Чем воздалось тебе за радости и страдания? Чем за жизнь свою воздала ты? В чем суть и смысл жизни твоей, женщина?

* * *

Шибздик сидел в пустой котельной у Вороныча, которого иногда подменял, если не был под «кайфом», трясущимися руками считал пачки долларов и купюры из кошелька, сбивался, начинал сначала. Выходило примерно 15 тысяч. Бумаги и документы он сразу кинул в топку, дипломат потом разрежет и отнесет на свалку. Он никому ничего не скажет, даже Светке. Его не закопают, потому что он отдаст долги. И ему еще хватит на много-много доз. Он был счастлив.

* * *

Через 5 месяцев.

Светлана водила столовым ножом по туго накрахмаленной скатерти и не отрываясь следила, как на лоснящейся поверхности продавливаются тонкие ровные линии и зигзаги — скатерть из простой становилась ажурной. Она не хотела видеть холеную Сашкину морду, поэтому не поднимала глаз, но заткнуть уши не могла, и его слова больно и неожиданно обидно ввинчивались в сознание:

— Ты, Светка, конечно, баба классная. И с мозгой. Блатуешь по понятиям и налево не косишь. Как мне, так в самый раз. И я с тобой по понятиям. Все у нас столько времени нормалек, братва ссыт от зависти. Чего тебе крышу снесло, не пойму? Какой ребенок? Ты ж понтовая! Посмотри на себя — будешь с пеленками возиться?

— Памперсы куплю, — Светлана обожгла его взглядом.

— Ты на меня не зыркай! Не зыркай! — начал злиться Кабан. — Зыркает она! Сама виновата! Я в ваши бабские дела не лезу, залетела — значит, сама виновата, сама расхлебывайся! На хрена мне все это знать?!

— Ты хлебало закрой и на меня не ори, пока не за что! Я тебя как человека, как отца хотела порадовать! А тебе, как скотине, все равно: будут щенки — не будут, лишь бы свой х… вовремя почесать! Кабан, он и есть Кабан! Вали отсюда! Если сын будет в тебя — сразу придушу! Дочку оставлю! Понял, скот долбаный?! Канай ползком по плинтусу, пока вилку в глаз не захерачила!

Под дверью оцепеневший от ужаса официант не верил собственным ушам: никто не смел так разговаривать с самим Кабаном, «державшим» город. Но Кабан сдал назад:

— Светусечек, ну не нагнетай… С чего ты завелась? Я все понял, я рад. Давай обкашляем спокойно. Ну, посуди сама, куда нам ребенок? Я каждый день то ли жив, то ли пристрелят. Ты — то ли на воле, то ли на зоне. И куда тогда спиногрыз денется? Что ж ему по приютам или по чужим людям мучиться? Бабло не проблема, ты знаешь, я не чмо! Ну, как ему расти без родителей?! Или ей? Тебе понянчиться хочется, а дитю из-за этого жизнь-чернуху готовишь? Не по понятиям. Иди, Светка, сделай аборт и забудем. Лет через пять наберем бабла и свалим за бугор — тогда рожай хоть сто. Если доживем… Короче, ты поняла? — Сашка смотрел на нее неожиданно просительно и виновато.

— Да…

Светлана понимала, что он прав по сути, но все внутри кипело протестом. Правильно она всегда рассчитывала только на себя! И не надо было этому козлу вообще говорить о беременности. Но Шибздика уже два месяца как похоронили, она совсем одна, вот и повелась: показалось, что Сашка не чужой человек. А вот как вышло!

— Ладно, Пятачок, не стремайся, я все поняла. Иди, я еще посижу… — она опустила голову.

— Так я погребу? Завтра тебя Колян завезет и подождет.

— Не надо. Я сама. Все равно на сутки оставят. В среду заберешь сам. Я буду в областной.

— Понял, не дурак. Вот и ладушки. А я тебе цацку новую подгоню. Что хочешь, браслетку или в ушки брюлики?

— Все равно.

— Ладно, решим. Так я погреб?

— Давай.

Щелкнула дверь. Светлана осталась одна. Нет, не одна… Они теперь вдвоем — она и ребенок. Ее ребенок, родной, собственный. И она уже никогда не будет одна!

Вдруг вспомнились обрывки разговора в парке с той бабой: она вроде родила одна и оставила дочку в роддоме, потому что не могла вырастить и обеспечить. Ну, нет, она, Светка, землю будет грызть, полгорода положит, но бабки найдет и своего ребенка вырастит и обеспечит! И каждый год будет справлять ему дни рождения с пирогами, как тогда у нее, в детстве! Она встала и решительно направилась к выходу.

Мелкий снежок оседал на капюшоне песцовой шубки и таял от дыхания. Воздух, чуть морозный и свежий, пьянил и радовал. Светлана поскользнулась, мягко шлепнулась на ледяной дорожке и рассмеялась. Тут же мелькнуло: «Надо осторожнее. К черту шпильки. Я тебя буду беречь…» И от этого первого разговора с малышом стало радостно и спокойно.

— Иванова! Иванова! Стой, Иванова! — она обернулась. Ильичев, их участковый, догонял ее, торопясь и скользя. — Не докричишься! Оглохла ты, Иванова, что ли?

— А что я сделала?

— Почему сразу сделала? Или сделала все-таки? — он хитро прищурился.

— Ничего я не сделала. Что надо? — Светлана нахмурилась, не ожидая от Ильичева ничего хорошего.

— Хочу узнать, когда проставляться будешь, — Ильичев улыбался, — тебя нотариус из первой городской второй месяц ищет. По месту регистрации не живешь. Вот уже участковых по городу напрягли.

— А что случилось?

— Бумага тебе серьезная у нотариуса. Говорят, миллионное наследство из-за кордона. Неслабые у тебя родственнички обнаружились. Вроде крутая фазенда то ли в Америке, то ли в Австралии. Иди. Давай, а то там сроки какие-то кончаются, я не понял. Ты бы кидала свои дела с Кабаном, ведь сядешь. А тут совсем другой расклад может выйти. Подумай. И проставиться не забудь…

Ошеломленная Светлана даже не нашлась, что сказать. Она не верила ни в Бога, ни в черта, не была крещена, никогда не думала о религии, но вдруг в душе возникла уверенность, что все правильно, что какая-то высшая сила дает им обоим — ей и ребенку — шанс.

За полчаса в очереди под дверью нотариуса Светлана обдумала все: если наследство — правда, она уедет, тихо и незаметно. И будет новая, нормальная жизнь… Только бы братки не узнали…

Пожилая усталая женщина-нотариус долго изучала паспорт Светланы, подозрительно рассматривала ее шубку и рыжую стрижку, потом разъяснила, что Светлана по завещанию Жемчужниковой Людмилы Борисовны наследует ее имущество и денежные средства. Она долго и нудно читала статьи кодекса, потом уведомление из Тульской нотариальной конторы № 2, потом перечень наследуемого. Светлана поняла и четко запомнила последнее: она наследует жилой дом с хозяйственными постройками в д. Алешня в 10 км от Тулы площадью 350 кв. м, с мебелью, утварью и предметами обихода, земельный участок в частной собственности площадью 0,8 га, денежные вклады в валюте на общую сумму 67 тысяч долларов и полтора миллиона российских рублей, автомобиль «Вольво» 2007 года выпуска, драгоценности общей стоимостью 900 000 российских рублей.

Потом они долго (Светлана, волнуясь, все время делала ошибки) заполняли заявление о вступлении в права наследства, потом нотариус также долго и нудно объясняла последующие необходимые действия и выжидательно заглядывала Светлане в глаза. Наконец, все закончилось.

Через два часа Светлана была дома, вернее, на съемной квартире, где она жила уже больше года, — чужой квартире. А что у нее было своего за всю жизнь? Несколько шмоток, теперь еще цацки, подаренные Кабаном. Даже мамину фотографию забрала в детдоме лживая сука-воспитательница. Опять всплыли ее слова из ночных кошмаров: «Она не твоя мать! Не выдумывай! Ты Иванова, а не Кузнецова! Она только взяла тебя на воспитание. По договору. Ей за это деньги платили. Но не смогла его выполнить, потому что попала под машину. Теперь тебя вернули. Бывает, вообще возвращают, потому что ребенок не понравился. Будешь, как все, расти в детдоме. Не надо плакать, ничего страшного…»

С облегчением подумалось: «Ничего, малыш, теперь у нас есть свой дом, настоящий». Не хотелось ничего узнавать: кто такая эта Жемчужникова, почему она оставила столько всего именно Светлане, была ли это та баба, из парка. Она — не она, была — не была, ну и Бог с ней. Надо просто радоваться.

Светлана подошла к зеркалу и всмотрелась в свое сияющее лицо, темно-зеленые с крапинкой глаза. Где-то она видела их, причем недавно. Забавно, а вспомнить не может.

* * *

Такси выехало за город. Справа в бело-розовой пене цветущих яблонь нежилось встающее солнце. От этой легкой и праздничной красоты перехватывало дыхание. Ожидание и напряжение становились мучительными: Светлана ехала в Алешню, в дом этой женщины, нет, вернее, уже в свой. Она опустила стекло. Ворвавшийся ветерок тут же спутал волосы, наполнил салон запахом цветов и свежей травы. А сидящая рядом Наталья Леонидовна, адвокат, сопровождавшая ее, не замечая ни этой красоты майского утра, ни состояния Светланы, все говорила, говорила…

— Адвоката лучше Людмилы Борисовны вообще не было ни в одной консультации. Люди на очередь записывались, из других городов приезжали. Ее даже в Москву приглашали, в самую крутую юридическую фирму, причем с открытой зарплатой. Ну, Вы, наверное, слышали, это когда работник сам себе устанавливает зарплату. Вы даже не представляете, какая у нее была популярность. На похоронах был весь город, без преувеличения. Так жалко, так жалко… Такая молодая, а сгорела за два месяца. Так странно. Уехала, никто даже не знал, куда. А потом гроб привезли… Представляете? А она Вам кто была?

Светлана вздохнула, ответила после паузы:

— Родственница…

— А мы считали, что она одинокая. Ну, в смысле, был у нее типа гражданский муж, заведующий нашим здравотделом, но они жили как-то непостоянно, да он и не разведен был. А больше никого. А вы, оказывается, родственница, да еще наследница. Не понимаю, зачем Вам такой дом продавать. Я, конечно, не уговариваю, наоборот, мне же комиссионные пойдут, но я думаю, что это Вы его просто не видели. Жемчужникова его десять лет строила и обустраивала. Гостей не часто приглашала, но кто внутри бывал — говорили, просто сказка. Такого другого нигде в округе нет.

Такси повернуло у указателя «Алешня». Узкая асфальтированная дорога была обсажена в два ряда березками. Слева внизу серебрилось-мерцало озеро. Под сердцем забеспокоился-завозился сын. Светлана положила руку на живот: «Тихо, малыш. Не торопись, все посмотрим… Тихо…»

— Малыша ждете? Уже знаете, кто?

— Да, сын.

— Ну, ему тут было бы раздолье. Участок почти гектар. Подъезжаем. Вон, зеленая изгородь. Смотрите, какая красота!

Такси остановилось. Светлана вышла из машины, осмотрелась: над длинной зеленой изгородью из боярышника виднелись кованые ажурные решетки основной ограды. Прислушалась к Наталье Леонидовне, отпиравшей калитку:

— Это Людмила Борисовна сначала кованое ограждение поставила, а потом уже зеленую изгородь посадила от улицы, а внутри — низкую, из можжевельника.

— Да… — кивнула Светлана.

Адвокат, наконец, отперла калитку и пояснила:

— Тут сенсорный датчик стоит, можно с брелока открыть, тогда ворота для въезда машины сами открываются и закрываются. Видите, как все продумано. А вот вторая зеленая изгородь, внутренняя, вернее, получается, третья. Видите, как овалами подстрижена, как арки. Красиво и необычно, правда?

Светлана снова кивнула, присматриваясь к разноцветной мозаике дорожек в траве газона.

— Тут, говорят, сначала была просто фигурная плитка, тоже красиво было. А потом она поменяла на эту, радужную. Правда, смотрится? Веселая, как детская мозаика. Просто настроение поднимает.

Наталья Леонидовна поднялась по ступеням лестницы, провела по резным боковым решеткам крыльца:

— Видите, ковка, восточный мотив. А это — подставки для вазонов с цветами. Как чудесно сочетается с дорожками! Кстати, когда темнеет, идешь по дорожке — впереди на три шага загораются прямо по бокам цветные фонарики, тоже на датчиках.

Сердце билось болезненными толчками в ожидании и волнении, стало трудно дышать. Светлана почувствовала, что больше не выдержит:

— Знаете, Вы мне потом все покажете и объясните, а сейчас пойдемте в дом.

— Да, конечно, простите… — адвокат, наконец, замолчала, отперла дверь и пропустила Светлану вперед.

Ничего не изменилось за 7 месяцев: мягко золотящийся паркет просторного коридора, ажурная рама зеркала на стене (не занавешено, но пыли нет), темно-коричневый пуфик на кованых ножках слева у стены, чуть уловимый запах воска и ванили, плащ на вешалке, бархатные домашние туфельки у двери. Время застыло 7 месяцев назад, ничего не изменилось — только дом никого больше не ждал.

Светлана коснулась рукой плаща на вешалке: почудился чуть уловимый запах духов. Медленно окинула взглядом зеркало, телефон на полочке у сиротливо пустой жардиньерки, потом стену в глубине коридора и… замерла, не веря глазам: на стене висел ее собственный портрет. Чуть наклонив голову к плечу, она улыбалась приветливо, немножко иронично, так, как никогда не улыбалась в реальной жизни. Стрижка была другой, такой, как Светлана помнила, она никогда не носила. Чужим было платье, серьги, но, без сомнения, это была все-таки она, Светлана!

Наталья Леонидовна, пройдя вперед, все тем же самодовольно-уверенным голосом экскурсовода пояснила:

— Это портрет Жемчужниковой в молодости, кстати, кисти очень известного художника. Потрясающая работа, хотя и в не характерной для него манере. Даже было два предложения о покупке от Музея современной живописи из Москвы и от Галереи современного искусства из Франции. Представляете, какие это деньги? Она здесь такая красавица, правда? — адвокат оглянулась на Светлану, перевела взгляд на портрет, потом, удивленная, снова на Светлану: — Ой, Вы так… — и замолкла, прикрыв рот рукой.

Светлана, вдруг обессилев, опустилась на пуфик, прижала руку к горлу и, вглядываясь в портрет несчастными растерянными глазами, прошептала чуть слышно: «Мама…»

Круг замкнулся.

* * *

Бабочка села на другой цветок — процесс пошел по другому пути.

* * *

…Людмила Борисовна Жемчужникова не любила Москву. Здесь даже ее любимое бабье лето пахло бензином и какой-то гадостью. Она сидела на скамейке на Воробьевых горах, ждала дочерей. До конца занятий было еще полчаса. Прошло всего три недели, как они уехали, но как же она соскучилась! И как удачно случилась эта командировка. Конечно, ей, начальнику юридического управления такого концерна, вовсе не обязательно было ехать самой. Но генеральный все правильно понял: у самого сын-студент в Англии. Впереди ждали три тяжелых дня свар с партнерами и поставщиками, два арбитражных процесса и «кучка бумаг с хвостиком», как говаривал Петр Иосифович, прадед ее девочек. Но сейчас совсем не хотелось об этом думать. По какой-то неуловимой ассоциации вспомнились кресла в московской квартире Гладышевых, родителей Игоря, тяжелые, под старину (или старинные?), обитые темно-вишневым бархатом. Надо же, а думала, что все стерлось из памяти за ненадобностью…

В последние годы она нет-нет да и задумывалась, следует ли рассказать дочерям все. Такой необходимости в общем-то не было. Да и они никогда не спрашивали об отце. Может быть, потому, что Петр Иосифович заменял им и отца, и деда, и всех родственников мужского пола, как сам шутил, был «един во всех ипостасях». Раньше они каждый вечер перед сном требовали рассказать, как они родились. Была в семье такая домашняя сказка о том, что феи прилетели к ним, когда они родились, играли на арфах и дарили волшебные колокольчики и разные подарки. Давно это было… Уже лет десять, как не звучит старая сказка.

И что, собственно, рассказывать? Как через неделю после родов она уже работала санитаркой в акушерском, где они родились, чтобы заработать на пеленки и проезд, пока их согласились не выписывать из родильного? Или о том, как они втроем вернулись в Саратов, потому что больше некуда было деться? Как тот мужик, что предлагал ей подписать отказные (как же была его фамилия? Драгун, Брагун? Это склероз…) ни с того ни с сего подарил коляску для двойни, привез прямо к саратовскому поезду? Как месяц они втроем по сути прятались в студенческом общежитии, а потом их забрал к себе Петр Иосифович, дед Игоря? Как Танечка, ее подруга, вернула ей проданную перед отъездом в Москву шубу и не взяла денег? А потом ее отец, ничего никому не говоря, поехал воспитывать монтировкой то ли Игоря, то ли его родителей? Или как они втроем с 2-годовалыми дочками пошли на выпускной и профессор Ершов танцевал с ними обеими на руках вальс? Господи, сколько было всего, и тяжелого, и смешного! Какая она уже старая, целых 40 лет! Сидит вот, вспоминает прожитое, как старушка, впору мемуары писать. А может, нужно сказать о главном: что все 20 лет их и ее жизни им всегда помогали и поддерживали хорошие люди, которых оказалось много больше, чем плохих, как бы эту жизнь ни ругали. И о том, что плохим уже воздалось. Или все равно воздастся. Она поймала себя на том, что произнесла последнюю фразу вслух! Вот, дожила, «…тихо сам с собою я веду беседу…» — верный признак маразма…

Жемчужникова вгляделась в высыпавших из массивных дверей студентов, привстала со скамейки и помахала рукой: «Я тут!» Тоня и Вера, улыбаясь, бежали к ней, такие красивые, такие родные, что комок встал в горле. Упали сверху (не легонькие уже!): «Мамусечка! Приехала! — чмок-чмок — и сразу полезли в неподъемные сумки: «А что ты нам привезла?» Ну, совершенно не повзрослели! Как маленькие!

Для чего мы приходим в этот мир, живем в нем и умираем? Кто-то мучается этим вопросом всю жизнь, кто-то живет, не задумываясь о смысле и цели. Но в любой миг жизни у каждого есть возможность выбора, которая называется свободой. И как бы ты ни оправдывался перед собой обстоятельствами — всегда выбираешь сам. Правильно или нет, кто вправе судить, кроме тебя самого? Важно только помнить, что от твоего выбора зависит не только твое будущее.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Залом — название одного из видов крупной каспийской сельди, соленой или копченой.

2

Напольное покрытие известной фирмы.

3

Каширское шоссе в Москве, где расположен Российский онкологический научный центр им. Н.Н. Блохина.

4

Навсегда.

5

Старпер — вульг., пренебр. или фам. сокр. от «старый пердун».

6

Деза (жарг.) — дезинформация, заведомо ложная информация.

7

Иногородние.

8

Шамовка (прост. вульг. из воров. жарг.) — пища, еда.

9

Пожилая больная женщина.

10

Девушка с претензиями, к которой относятся насмешливо.

Content

Лидия Азарина
Чужие дочери

Примечания