Анатолий Гордиенко

Из огня да в полымя

Документальная повесть

Девятое мая. Накрапывает дождь. С утра гремит музыка в школе, что на нашей улице. Вот и у Дома офицеров запели медные трубы. Народ — и стар и млад — потянулся в центр города. Собрался и я. Как обычно, иду к Неизвестному Солдату. По дороге размышляю, кого встречу у Дома офицеров, у Вечного огня. Мысленно вернулся к утреннему телефонному звонку.

— Это Мария Васильевна Бультякова. Поздравляю вас…

Голос необычный, взволнованный, прерывистый.

— Не вы, а я вас должен поздравлять. Вы бывшая подпольщица, вы, как никто другой…

— Ой, спасибо, — перебила меня Мария Васильевна. — Только не привыкла я к поздравлениям. Забыта я. Никто не вспоминает. Никто. Ни открытки поздравительной, ни приглашения на собрание ветеранов, ни цветочка аленького. Давненько и вы не заходили. Болею вот. Помру и всю горькую правду унесу с собой. Хочу побеседовать. Хочу вам отдать кое-какие записи мои, копии документов, переписку с Куприяновым и Андроповым. Придёте?

— Хоть завтра. Я совершенно свободный человек — на пенсию вышел.

— Завтра? Приходите завтра. Буду ждать.

В большой квартире — большая семья: дочь, внучка, правнуки. Детский смех, громкая музыка. В комнатке Марии Васильевны на широком подоконнике дремлет огромный белый кот. Мой приход ему навряд ли нравится. Мария Васильевна не знает, куда меня посадить. Она явно волнуется, речь ее тороплива, сбивчива, а лицо по-прежнему хранит следы былой красоты. Вот только руки… Темные, толстые вены проступили так отчётливо, как это бывает у крестьян. Натрудились руки славной Марии Васильевны за восемь десятков лет непростой жизни. И сегодня она опора в доме. Обед приготовит и правнуков в школу отправит и встретит, накормит. Барсику молочка свежего в чистую мисочку нальет — он ее любит пуще всех жильцов.

Скромная узкая кровать. Над кроватью на цветной салфетке приколоты ордена и медали. У окна — столик. В его ящиках — письма, папки с грамотами. Грамот я насчитал более двадцати. Там же, в столе, большой черный кожаный довоенный портфель о двух замках. В нем — все главное: фотографии, документы.

— Вот самый главный, — вздохнув, подает мне Мария Васильевна изрядно потрепанный лист. — Это копия, а оригинал не так давно в наш краеведческий музей забрали. Зачем он им понадобился? Надо, говорят, для истории. Неужто надо, спросила я молодую девушку, сотрудницу музея. Надо, говорит, чтобы люди знали, какое бесправие творилось…

Справка

Уголовное дело по обвинению Мосиной Марии Васильевны, 1923 года рождения, уроженки д. Ерши Кондопожского района Карельской АССР, пересмотрено в порядке надзора Военным трибуналом Северного военного округа 25 декабря 1954 года. Приговор военного трибунала войск МГБ КФССР от 22 марта 1952 года в отношении Мосиной М. В. отменен, и дело о ней на основании п. 5 ст. 4 УПК РСФСР, т. е. за отсутствием в ее действиях состава преступления в уголовном порядке, производством прекращено.

И. о. председателя военного трибунала

Северного военного округа

полковник юстиции

Абрамычев

Вкладывает в папку этот памятный листок Мария Васильевна, а руки никак ее не слушаются. И словечка не может вымолвить — на глазах слезы, губы дрожат. Дабы как-то переключить разговор, беру со стола старые, на фирменном картоне царского времени, фотографии. Бородатый крепкий мужчина в черном сюртуке и сапогах сидит, а рядом, положив руку на его левое плечо, стоит красивая молодая женщина в сарафане.

— Это мои родители, — едва справившись с собой, говорит Мария Васильевна. — Отец Василий Иванович и матушка Анна Михайловна. Крестьяне потомственные, труженики вечные. Кулаками их объявили. Корова да лошадь — вот и кулаки. А то, что в семье шестеро детей, в расчет не брали.

Жили мы в деревеньке Ерши, это в сторону Тивдии, может, слыхали про каменные разработки? Тивдийский мрамор добывали, шел он для украшения Петербурга, для Исаакиевского собора.

Тридцать крепких изб стояло в Ершах. Не много, но и не мало. Истинно карельское село. Все по-карельски у нас говорили. Дом моего деда сгорел. Тогда отец в Питер подался, русскому языку научился, был вначале мальчиком на посылках. Потом плотничал. Денег заработал, вернулся в Ерши, дом хороший поставил с братьями.

Отец и мать в один год родились, в 1883-м. Какие работящие были! Никогда не сидели сложа руки. Мама рано померла, в сорок шесть лет. Вместе с дочерьми, сестрами моими, лен на поле убирала. Подняла три копенки льна и надорвалась. Верующая была, добрая. Грамоты не знала, очень печалилась от этого. Со слезами помирала, причитала: на кого детей, девочек моих ненаглядных, покину. Меня, пятилетнюю, бывало, прижмет к сердцу и не отпускает. Я на нее лицом похожа, а может, даже и характером. Покладистая она была, никогда не перечила никому.

Сестра старшая, Анастасия, тогда училась в Ленинграде, в институте советского строительства — послал сельский совет и комсомол толковую девушку. Забрала она меня к себе в чудо-город на Неве. Пожила я в общежитии у нее, потом у ее подруги, а уж потом передали меня в детдом. Два годочка в детдоме пробыла.

Сестра окончила институт, получила направление в Петрозаводск. Вдвоем они приехали: она и Павел Прокконен, у него тогда другая фамилия была — Прокофьев. В одночасье они институт окончили.

Мою Анастасию в Петрозаводске оставляют, а Прокофьева в Ругозеро посылают. Он уже семью имел в Петрозаводске. Упросил Анастасию поменяться. Та, конечно, согласилась, коль дело такое, семейное. Поехала в Ругозеро. Работала в райисполкоме, райкоме партии. Инициативная, умная, трудолюбивая. Всегда с людьми, всегда поможет, утешит. Позже избрали ее первым секретарем Ругозерского райкома партии. Обосновалась, обжилась. Анастасия носила фамилию мужа — Коллиева, замуж вышла еще до института. Отец присоветовал этого Коллиева, а он оказался пустым человеком. Настенька и разошлась с ним, детей у них не было, а фамилию не захотела менять, может, ей больше нравилась Коллиева, чем наша Бультяковы. «Будто из бутылки наливают — буль-буль-буль, — сказала она как-то. И добавила еще: — Какая-то не карельская у нас фамилия. А вот Коллиева — истинно карельская, северная. „Kolea“ — по-фински „холодный“. Холод я люблю, снег люблю, лыжи»…

В Ругозере под присмотром дорогой Настеньки, уважаемой Анастасии Васильевны, я училась с пятого по десятый классы. Десять классов окончила в памятном 1941 году.

Вечер выпускной помню хорошо. Радостные, молодые. «Счастье нас ждет впереди», — сказала я своей подружке Клаве Леоновой, когда мы пошли к фотомастеру на карточку сниматься. У меня еще косички были в десятом классе. С Клавой я крепко дружила, вместе в комсомол вступили, обе активные девушки были. Меня выбрали председателем ученического комитета. Хлопотное дело, конечно, но я старалась как могла. На сестру равнялась.

Весной из ЦК комсомола Карелии приехал в Ругозеро инструктор Ваня Павлов, приехал проводить обмен комсомольских билетов. Меня и Клаву определили ему в помощники, выписывать билеты. Учителя хвалили мой почерк, он и теперь еще неплохой, всё разобрать можно. С Ваней ездили по деревням, по лесопунктам. Как-то Ваня сказал моей Анастасии, что я готовый работник сектора учета.

Помню, как сейчас, были мы в Черном Пороге, билеты заполняли. Возвращаемся домой, и тут какие-то люди встречные едут на телеге, кричат нам: «Война! Война началась!» Я не поверила. Как же так? Ведь совсем недавно было в газетах заявление ТАСС, где подтверждалась наша дружба с Германией.

Приехали в Ругозеро, побежали в райком комсомола. Верно — война. Ну да ничего, мы им покажем, этим фашистам. Я окончила трехмесячные курсы сандружинниц при школе. Мне нравилась учеба на курсах, я во все вникала, многому научилась: и как перевязки делать, и как шину наложить, и как шприцем пользоваться.

А война все разгорается. Анастасия говорила на митинге слова товарища Ворошилова: «Будем бить фашистов на вражеской территории и разобьем их в пух и прах за пару месяцев».

Давно во мне родилась мечта — изучать реки и озера, болота и протоки. Откуда они берутся, как влияют на климат? Часто думала: почему в одних странах много воды, а в других нету даже кружки водицы, скажем, в той же жаркой пустыне Каракум? Значит, надо поделиться. Устранить несправедливость. Я занималась в школьной самодеятельности и читала со сцены такие стихи. Минуточку, вспомню:

Разносятся песни все шире,

И слава гремит в вышине

О нашей единственной в мире

Великой Советской стране.

По полюсу гордо шагает,

Меняет движение рек,

Высокие горы сдвигает

Советский простой человек.

Вот и я так думала — надо менять движение рек. Дать воду тем, кто в ней нуждается: и людям, и полям. Потому и решила подать документы на гидрологический факультет Ленинградского университета. Сестра меня поддержала. Твердила Настя: «Нужное дело. К тому же будешь жить в городе-музее, в городе Октября». Отослала я документы. Отослала и как бы забыла, ибо война уже и к нашему Ругозеру подступилась. Войска у нас появились, и бомбили нас финны.

В Беломорск начали уезжать разные организации, потом людей, семьи отправляли. Моя Анастасия Васильевна с ног сбилась. Сна лишилась, голос потеряла: создавали истребительный батальон, строили оборонительный рубеж, обучали молодых военному делу.

Я на последней машине выехала. Добралась в Беломорск, оттуда увезли нас в Выгостров. Месяц жили там. Туда и письмо мне переслали, пришедшее из университета. Писали, что документы, аттестат об окончании десятилетки у них останутся, что война скоро кончится и чтоб я сразу в Ленинград приезжала сдавать вступительные экзамены.

Помню, бомбили шлюзы, впервые видела, как низко-низко летели чужие самолеты.

Приехали за нами, повезли в Архангельскую область. Перед Нюхчей, не доезжая четырех километров, два паровоза нашего поезда сошли с рельсов. Эшелон был длинный, потому два паровоза дали, сцепили друг за дружкой. Паровозы скатились под откос. Видимо, был бомбой поврежден путь. Погибло много людей. Наш вагон очутился сверху, на других вагонах. Вот этот мой черный портфель каким-то образом слетел с полки, помешал вагонной двери захлопнуться, и благодаря этому мы выбрались.

Я нашла врачей, стала помогать им, перевязывала раны. Впервые увидела убитых, покалеченных, впервые мои руки были по локоть в крови.

Мы повезли раненых в Нюхчу. Там жили месяц. Наконец отправили нас в город Вельск Архангельской области. Старинный деревянный городок. Два дома кирпичных — клуб и школа. Устроилась я кассиром на строительстве железной дороги.

Мирно, тихо. Будто нет никакой войны. Пошла я в военкомат. Там глянули в мои документы: 7 июля 1941 года мне исполнилось 16 лет. Не стали даже разговаривать. В военкомате полно народу. Решила зайти вечером. Придумала: зайду со двора. Пришла, людей нету. Хожу по коридорам, в одном кабинете свет. Там военный сидит.

— Сейчас, когда наша великая страна в огне, — начала я бойко говорить, — я как комсомолка прошу отправить меня на фронт.

— Сколько тебе лет? — спросил военный.

— Шестнадцать, то есть восемнадцать, — прошептала я.

— Все ясно. Отправим, отправим. Прямо сейчас и отправлю. Покажи, как ты сюда вошла?

Повела я его коридорами, пришли к черному выходу. Он открыл дверь, взял меня за плечи, повернул и легонько толкнул:

— Отправляйся к своим куклам. Дорогу в военкомат забудь!

Стала я писать жалостливые письма сестре Анастасии. Обращалась к ней как к военному человеку, ее назначили комиссаром госпиталя, а потом уже официально как к депутату Верховного Совета Карело-Финской ССР. В письмах моих одно и то же: «Хочу на фронт. Хочу боевой работы».

Была у меня подружка Мотя Середина, ходили мы с ней в горком комсомола несколько раз. Ответ один и тот же:

— Вы у нас в списке. Очередь ваша еще не подошла…

Сестра прислала фотокарточку. Стоит в лесу, в шапке, шинель на ней ладно сидит, а на петлицах — три кубика: старший лейтенант. Пишет, что, вняв моим просьбам, она кое с кем переговорила, и, возможно, меня скоро вызовут в Беломорск.

И точно: приходит девушка из местного горкома комсомола. Идем с ней в горком, там подают мне телеграмму. Читаю ленты телеграфные, наклеенные на бланк, буквы прыгают: «Вызываются в Беломорск в распоряжение ЦК ЛКСМ на армейскую работу комсомолки Бультякова, Середина, Леонова. Секретарь ЦК ЛКСМ КФССР Андропов».

Поехали мы. Только вместо Леоновой с нами паренек один увязался, Витя Арсентьев, тоже шестнадцатилетний. Клава Леонова, не дождавшись вызова, добилась каким-то образом отправки на фронт, уехала из Вельска.

Добирались с приключениями. У нас ведь не было пропуска в прифронтовую зону. Правда, телеграмма помогала. Добирались пять суток до Беломорска.

Андропов встретил очень радушно. Накормили нас, чай у него в кабинете пили. В кабинете Андропова было прохладно. Видимо, от того, что форточка была открыта, но он так любил, как мне потом сказали. Юрий Владимирович азартно грыз крепкими зубами коричневые кубики ржаных сухарей, посыпанные мелкой солью, запивал жиденьким чаем. Распорядился выдать нам продуктовые карточки. Рассказывали о себе.

ЦК комсомола находился в небольшом домике, недалеко от центра города. Помню, что снег уже растаял. Шла весна 1942-го. Солнышко пригревало, на душе светло и радостно. Юрий Владимирович оказался простым, участливым и очень любознательным человеком. Все спрашивал, как живут люди в Вельске, что говорят, о чем судачат в очередях, как работает горком комсомола, какая работа у меня была там.

Только вот костюм как-то мешковато на нём сидел — черный, залоснившийся на локтях. По всей видимости, хозяин его сильно похудел. Щеки ввалились, под глазами сквозь очки просматривались синеватые круги. Хотя глаза веселые, волосы волнистые, шея крепкая. Под пиджаком — светлая чистая рубашка, на ней еще джемпер с вырезом.

На следующий день Андропов подробно, подолгу беседовал с каждым из нас отдельно. Потом объявил свое решение: Виктор и Мотя идут в спецшколу.

— А Бультякову мы берем в наш коллектив. Берём мы тебя, Марийка, инструктором по работе с подрастающим поколением, инструктором по школам и детским садам. Ты уже себя показала на этом поприще, возглавляла в школе ученический комитет, помогала нашему Ване Павлову в важном деле — обмене комсомольских билетов. Он тебя очень нахваливает…

И еще Андропов как-то намекнул, что, мол, тебе, Марийка, надо подрасти. Очевидно, он узнал, что я себе прибавила еще в Ругозере два года. Возможно, это Коллиева моя проговорилась. Был у них разговор где-то о моей персоне.

Секретарь ЦК по школам Федор Кузнецов подсказал мне, чем надо заниматься в первую очередь. Идти в школы, организовывать военно-спортивные кроссы, проверять, как идет сдача норм ГТО, поднимать школьников на сбор металлолома, пустых бутылок — они нужны для противотанковой горючей жидкости. Но больше мне нравилось тимуровское движение. В школах мы создавали летучие отряды тимуровцев, которые помогали старикам, вдовам, женам красноармейцев. Мы и воду носили, и дрова пилили. Я самая молодая была в коллективе. Многое не понимала, не умела. Мне все старались помочь: Королев, Зуев, Павлов, Ульянова, Рягоева, Ростовская.

Летом в Сосновце организовали пионерский лагерь. Работали там вдвоем: я и Таня, жена Андропова, добрая, отзывчивая молодая женщина. У нее на руках сынок маленький, я его частенько нянчила.

Дел навалилось — не рассказать сколько. Но мне эта работа не шибко нравилась. Не этого я хотела. В телеграмме ведь было четко написано: «вызываетесь на армейскую работу». Где она? А тут… детвора несмышленая.

Выбрала я момент, зашла в кабинет к Андропову. Дескать, так и так, Юрий Владимирович, хочу на фронт, хочу настоящего боевого дела. Он шутил, посмеивался. Юмор у него был на первом месте. Потом голос его стал тверже, о комсомольской дисциплине заговорил. Глаза будто стальные сделались…

Прошло время, и я отправилась в военкомат. Спросили, где работаю. Когда узнали, сразу отказали. Тогда я написала несколько заявлений Андропову. Он складывал их в стол. Однажды сказала ему, что пойду на прием к товарищу Куприянову, первому секретарю ЦК партии Карелии.

И вдруг через неделю меня вызвал Андропов. Стал спрашивать: согласна ли я пойти на подпольную работу, стать подпольщицей, стать разведчицей. Я не раздумывая согласилась.

— Тогда никому ни слова. Будем тебя готовить, учить. Ты ведь пойдешь на территорию, занятую врагом. Откроешь дверь, а за ней ледяной ветер. Ветер смерти. Не боишься?

— Не боюсь. Для защиты родной земли готова на всё.

Андропов поглядел на меня долгим взглядом, пожал руку.

Мария Бультякова (справа). 1941 г.

Стали меня готовить в подпольщики. Прикрепили к молодой женщине, Ксении Даниевой. Ее предполагали послать секретарем горкома комсомола в Петрозаводск. Ксения проверяла, как я знаю финский язык. А экзамены принимал лично Петр Ихалайнен, секретарь ЦК комсомола по пропаганде, отлично знавший финский. Я ведь шесть лет училась в Ругозере на финском языке. Потом мне втолковывали, как ходить по карте, ориентироваться в лесу, маскироваться.

По вечерам мы часто ходили с Андроповым по городу. Выбирали тихие улочки, сидели на скамейке и говорили, говорили. Андропов придумывал мне легенду на тот случай, если меня задержат финские патрули. Легенда простая и правдоподобная.

— Ты — обыкновенная сельская девушка, — говорил Юрий Владимирович. — Возвращаешься с оборонных работ, рыла окопы. Отстала тайно, незаметно от своих, с тем, чтобы разыскать сестру, которая живет в Медвежьегорском районе. Отвечай уверенно, спокойно. Иногда в голосе твоем могут быть заискивающие нотки: проси отпустить бедную, голодную девушку. Враги обычно любят, когда их просят. Они начинают думать, что стали настоящими завоевателями, повелителями всего живого.

Как-то, гуляя, мы встретили пожилого человека.

— Это видный деятель компартии Финляндии Адольф Тайми. Финны его освободили по нашему требованию весной 1940 года вместе с Тойво Антикайненом. Вот это подпольщик! Ему есть что вспомнить! Когда-нибудь и ты будешь такой, внукам будешь рассказывать, как ходила в тыл врага, как выполняла задания Родины…

На пустынном острове занимались физической подготовкой. Я быстро бегала, хорошо стреляла, дважды прыгала с самолета на парашюте.

Федор Тимоскайнен, он отвечал в нашем ЦК комсомола за военно-физкультурную работу, хвалил меня.

— У тебя значительные успехи, — подбадривал меня Андропов, когда мы сидели в очередной раз на нашей скамейке, недалеко от реки. — Будет из тебя хороший подпольщик. Ты еще и орден получишь. Но ты, Марийка, должна помнить, что тебя могут схватить и мучить.

— Я не дамся живой, — отвечала. — У меня будет револьвер, я умею с ним обращаться.

— Не надо умирать, надо выжить и бороться с захватчиками. У тебя, скорее всего, не будет ни револьвера, ни документов. Хорошо бы тебе попасть в больницу. Сказать, что боли справа, внизу живота. Ты наведешь врачей на то, что у тебя аппендицит. Врачи сделают небольшой разрез, но, увы, там ничего не обнаружат. Ты лежишь в больнице, поправляешься, и тут наступает главный момент — тебе дают справку, настоящую справку, что ты находилась на лечении. У тебя окажется подлинный документ. С ним ты и будешь жить без всяких опасений. Веди себя скромно, чтобы не было у соседей подозрений. Ходи в церковь, да-да, в церковь, прислушивайся там к разговорам, знакомься с молодежью.

Очень часто Андропов говорил мне:

— Помни, Марийка! Если тебя схватят, бросят в тюрьму или в лагерь, ищи верных людей, поднимай боевой дух, пропагандируй великий сталинский наказ: «Наше дело правое, победа будет за нами!» Всегда и везде помни, что ты комсомолка, что мы с тобой.

Андропов всегда был занят, всегда в своих мыслях. Раздражался редко. Если сердился, то губы его делались тонкими и бледными, глаза становились холодными, чужими. Но случались и минуты веселья. Тогда его словно подменяли. Смеялся он заразительно, хотя и тихо, снимал очки, и глаза его тоже смеялись. Иногда он пел под гитару. Наши девушки всегда просили спеть романс «Я встретил Вас, и всё былое…». Слушали, забыв обо всём на свете. Витали в облаках.

Юрий Владимирович предполагал послать меня одну. Я просила дать мне оружие.

— Какое оружие? Ты ведь идешь с рытья окопов. У тебя руки должны быть в мозолях, вот об этом думай. Руби дрова, греби на веслах…

Но всё вдруг изменилось. Андропов сообщил, что я пойду в составе группы. Через пару дней прояснил задачу: в Паданах создается подпольный Сегозерский райком партии и райком комсомола. Назвал фамилии: Игнатьева — первый секретарь райкома партии, Няттиев — второй секретарь, Матвеев — третий секретарь райкома, Бультякова — секретарь райкома комсомола. Артемьева Мария — радистка. И еще будут двое со специальным заданием, но они появятся позже.

В августе нас всех собрали в кабинете Куприянова. Геннадий Николаевич поздоровался с каждым за руку. Сказал, что Москва требует активных действий. По тылам врага двинулись партизанские отряды, во всех районах будут работать подпольные райкомы, звать людей к борьбе с захватчиками. Наша задача — вселять веру в людей, находить верных товарищей, создавать актив и всем говорить, что Красная Армия победит и оккупанты будут разбиты, если не сегодня, то завтра.

10 августа 1942 года мы выехали на станцию Кочкома. Оттуда на полуторке в сторону фронта. Нас сопровождали красноармейцы, помогли нести наши сидора. Тяжелые мешки у нас получились. Такие, что мы еле отрывали их от земли. У Марии Артемьевой к тому же еще радиостанция, батареи питания Дали сопровождающего Макарова. Особняком держались те двое, со спецзаданием: Стаппуев от НКВД и Терентьев от госбезопасности.

Шли ночами. Днем спали. На вырубках собирали малину, чернику. Иногда ловили рыбу. Варили уху.

Вскоре начались неприятности: Терентьев и Стаппуев при переправе каким-то образом загубили мешок с сухарями. Им поручили нести этот мешок. Ом сказали, что уронили мешок в речку и он уплыл. Игнатьева возмутилась, принялась укорять Терентьева. Тогда он ей ответил: у меня особое задание, и я могу идти сам, в одиночку. Вы мне не указ, дескать. Мы все это слышали. На меня сильно подействовал слова Терентьева. Как это «пойду один»? Ты обязан найти людей в Паданах, которые приютят Игнатьеву. А какое такое особое задание у него было, нам не говорил. То ли мост должен взорвать, то ли дорогу минировать. Он толовые шашки в мешке нес. Хвастался перед Артемьевой. Вначале он за ней стал ухлестывать, Маша его отшила. Как можно шашни заводить, когда идем на боевое задание? Неприятный тип. Не умывался. Ногти длинные отрастил, финкой выковыривал грязь из-под ногтей на привале. Когда ели из общего котла, он быстрее всех работал ложкой. По бороде текло. Не жуя глотал, даже как-то костью рыбьей подавился. А сам — высокий, мощный. Руки как грабли, любого за шкирку поднимет. Взгляд только неприятный, недобрый какой-то. Сразу сообщил мне и Артемьевой, что неженатый. Всё надо мной насмехался. Цыпленком обзывал. Я и впрямь была тощая, шея тоненькая. Однако не я, а он уронил в реку мешок с сухарями.

Перешли широкую дорогу, за которой уже были финны, напоролись на мины. Ранило Макарова: задел в густой траве проволочку тонкую, мина и взорвалась. Я обработала раны на ногах, перевязала. Игнатьева отправила его назад, в Беломорск. Почему я перевязывала? Это входило в мои обязанности. Помимо основного моего задания, я была назначена медсестрой группы, при мне была сумка с бинтами, с лекарствами. Перед этим прошла инструктаж в госпитале.

Замечаю, что Игнатьева хромает. Спрашиваю, не оступилась ли, не натерла ли пальцы? Оказывается, у нее давно болят ноги. Как же она пошла в такую трудную дороженьку, что думала? Как могли ее отправить?

Однажды вечером, когда Стаппуев и Терентьев ушли на рыбалку, она нам рассказала об этих парнях. Оказывается, у Терентьева в Паданах живет сестра. Он идет к ней, и они вместе ищут для нас квартиру, ищут людей, у которых мы можем поселиться. Лука Стаппуев жил до войны тоже в Паданах, там у него жена и малое дитя. Терентьев ищет квартиру для Гликерии Дмитриевны Игнатьевой и Федора Петровича Няттиева, а Стаппуев должен поселить меня и Артемьеву у кого-нибудь в Сельгах. Игнатьеву мы по ее просьбе звали Хельми.

Шли несколько дней, то и дело сверяя наш путь по карте. Стаппуев и Терентьев — друзья не разлей вода. Едят вместе, спят рядышком, и разговоры у них какие-то свои. Я сказала про это Игнатьевой, та посмеялась надо мной, добавила, что ей как старшей группы характеризовали их с самой лучшей стороны — крепкие, надежные парни. Они устроят нас в лучшем виде. Помогут обжиться в Паданах и Сельгах. Деньги финские ей, Игнатьевой, выданы на расходы немалые. Есть и колечки золотые для обмена на продукты.

Идем, наблюдаем за дорогами. Если видим финнов, повозки, машины замечаем, то тогда вечером Артемьева отбивает ключом шифровки по рации в Беломорск.

Наконец вышли к какой-то развилке. У большого камня расстались. Терентьев и Стаппуев подались в Паданы. Здесь, у камня, они должны будут появиться через неделю. Потом прийти в лагерь, забрать нас и отвести в села к хозяевам.

Игнатьева, Няттиев, Матвеев, Маша-радистка и я свернули в лес. Вышли к горушке, обосновались. Сделали простенькие шалаши у огромной валежины. Иногда ночевку меняли. Дали радиограмму: «Всё в порядке. Добрались благополучно. Продукты кончаются».

Осталось немного сухарей, консервов. Ловили рыбу, варили грибы, собирали чернику. Уже на полянах закраснела брусника. Ночью холодно. На мне — осеннее пальтецо, юбка, беретик. Сапоги от долгого пути по бездорожью совсем развалились.

У секретарей — наганы, у меня — только сумка санитарная. Страшно было костер разжигать, боялись, что дым будет виден. Драли бересту, сухостой искали, чтоб не дымил.

Ходили в разведку к Сельгам. Посчитали, сколько видели солдат, сколько машин военных там стояло. Передали эти данные в Беломорск.

С каждой ночью все холоднее. Игнатьева уже еле ходит, больше лежит. Она старше всех нас. Ей уже за сорок. Ждем самолет. Сообщили, что на днях ночью вылетят, продукты сбросят, а мне персонально — какую-то одежку и сапоги. День наметили, когда ночью костерки нам зажечь. Так случилось, что в этот же день должны к нам в лагерь явиться Терентьев и Стаппуев.

Пообедали. Я и Артемьева пошли мыть посуду. До реки меньше километра. Радистка тоже карелка, родная душа, мы с ней по-карельски говорим, хотя она и малоразговорчивая девушка. И она худая, как я, кожа да кости, кашлять начала.

Только помыли посуду, только воды в котелки набрали, как вдалеке, там, в лагере, выстрелы раздались. Мы переглянулись. Неужто Терентьев пришел и лося увидел? Но ведь Игнатьева строго-настрого предупредила всех не стрелять, не охотиться. Нельзя обнаруживать себя!

Мы побежали к лагерю. На секундочку затихло, а потом снова. Стреляют уже из автомата. Одна очередь, другая. Вот винтовочный выстрел. Опять автомат стрекочет, да не один. Пуля рядом просвистела. Вторая мой берет пробила. Значит, нас увидели. Мы упали. Поползли в кусты. Тишина наступила. Мы с Машей лежим, замерли, понимаем — беда пришла. Боимся к лагерю подступиться. А что, если там засада, нас ждут? Побежали мы в лес. Ночь кое-как отмучались. Утречком переплыли речку, пошли крадучись на запасную стоянку, так было условлено, ежели что произойдет. День прождали — никого. Все на нас мокрое: пальто, юбка.

Закопала я шифровальную книжку, мне Игнатьева поручала зашифровывать телеграммы. Решили с Марией податься на восток, к своим, пробираться к линии фронта, хотя нет у нас ни карты, ни компаса. Спичек нет, обогреться не можем. Идем мокрые. Холодно.

Два дня шли. Рот сводит от ягод. Повторяем друг дружке легенды. Мы идем с окопов. Я ищу свою родню, которая живет под Медгорой. Артемьева попадает в Ведлозерский район, у нее там мать, сестра. Уговорила якобы и меня идти с ней в Ведлозеро.

Идем, идем. Поднялись на горушку. Увидели озеро внизу, несколько деревенских изб. Пошли осторожно туда. Вышли на край поля. Хлеб убран. Принялись искать колоски. Мяли в ладонях, ели сухие зерна. Долго ждали в поле, думали, вдруг кто-то из колхозников появится.

Подошли к избе, что стояла ближе к полю. Послушали под окнами. Ничего не слышно. Постояли мы. Думаем, отчего такая тишина? Побрели ко второй избе. Вдруг из нее выходит финский офицер, поманил пальцем. В другой руке пистолет. Крикнул:

— Стой! Ни с места!

Мы стали тараторить по-карельски, рассказывать, что пробираемся к своей родне, заблудились. Финн завел в дом, спросил документы. Говорим ему: нет у нас документов. Обыскали нас. В избе было несколько солдат. Потом офицер позвонил по телефону из соседней комнаты. Слышу, говорит: «Медведи ходят. Двое. Завтра привезем».

Дали нам супу солдаты. Хлебаю суп, а мысль одна — о завтрашнем дне. Финны посмеиваются над нами. И есть над чем: пальто грязное, сапоги каши просят, подметка отстала, я ее обрывком телефонного кабеля подвязала, чулки в дырках, берет пулей разорван.

Командир финский говорит:

— Завтра утром отвезем вас к родным. Тебя в Медгору, а тебя в Ведлозеро.

Завели нас в малую комнатку, часового приставили. Командир дал приказ солдатам не подходить к нам, не трогать нас. Улеглись мы на пол с Марией. Стали шептаться — может, бежать нам? А Мария говорит: сил нету, живот сильно ноет. А мне показалось, она поверила, что в Ведлозеро ее отвезут. Утром поехали. Посадили нас в кузов крытой машины. Двух солдат приставили. Едем, едем. А куда?

Привезли нас в Паданы и сразу в штаб финский повели. Солдаты стоят у крыльца, смеются над нами. Обзывают «рюсся», «перкеле». Строят гримасы. Показывают, что они с нами, женщинами, сделают. Гогочут, бесстыжие морды. Мы стоим перед штабом. На нас из окон второго этажа военные в кителях смотрят, разглядывают. Стоим в окружении солдат. Наконец вышел офицер, махнул часовому, заводят нас в штаб.

Марию-радистку повели первой на допрос. Допрашивал майор, но совсем недолго. Вышла от него Мария, шепнула мимоходом: «Нас выдали. Терентьев сдался финнам».

Майор взялся меня расспрашивать. Я одно повторяю: иду к сестре, с оборонных работ сбежала. Майор как стукнет кулаком по столу:

— Хватит врать! Мы всё знаем. Терентьев ваш всё нам рассказал. А ваша начальница, Игнатьева, и ее помощник лежат мертвые в сарае. И ты будешь лежать вместе с ними, если не признаешься во всём.

— Не знаю Игнатьевой, не знаю Терентьева, — твердила я. — Этот Терентьев нас с кем-то спутал. Первый раз слышу про Терентьева.

— Ладно. Иди на кухню, там тебя покормят, и, может, память появится. Но помни — нам всё известно. Терентьев стоял рядом со мной у окна, когда вас привезли. Он сказал мне: «Эти. Маленькая — радистка, а та, повыше, в рваных сапогах, — главная комсомолка». Видите, нам всё известно. И то, что твоя фамилия не Сергеева, как ты нам тут талдычишь, а Бультякова.

Я молчу. Тогда майор совсем разозлился, вытащил пистолет, махал им передо мной, кричал, что застрелит. Я опустила голову, молчу.

Держали нас под охраной, в солдатском карцере. Терентьев ходил свободно по штабу, я это сама видела, когда меня вели в карцер.

Вечером приходила к зарешеченному окну жена Стаппуева, показывала нам малого ребенка, плакала, искала мужа, сказала, что его тоже финны арестовали.

Повезли нас в Медгору. Когда сажали в машину, завязали нам глаза, мне и Марии. Через полчаса повязку сняли. Подъезжая к Медгоре, снова завязали глаза. Поместили нас за городом в бывшем нашем советском лагере для заключенных. Там теперь содержались пленные красноармейцы. Забор, колючая проволока, сторожевые вышки.

Ночью очнулась от страшного крика в коридоре. Видимо, раненого привезли. Кричал по-русски. Помощи просил, чтоб перевязку ему сделали. Может, это наш секретарь райкома Матвеев? Он куда-то пропал. Живой ли? А Няттиев живой? Майор говорил, что один из них убит в перестрелке вместе с Игнатьевой.

Начались допросы. Водил нас к следователю солдат по имени Эйнари. Допрашивал меня офицер средних лет. Не кричал, не насмехался. Говорил, что им все известно и напрасно я запираюсь, напрасно рассказываю глупую легенду про какие-то оборонные работы, про сестру.

Меня не били, не издевались. Предъявили показания Терентьева. Там было сказано, что я послана по заданию ЦК комсомола Карелии на подпольную работу.

Я же твердила уже новую легенду: шла искать сестру, давно хотела ее найти. Сестра осталась на территории, занятой вами, финнами. И тут мои знакомые в Беломорске предложили пойти к финнам через линию фронта, быть в группе медсестрой. Дали сумку санитарную, дали продукты. Оружия мне никто никакого не давал. Я думала так, что когда приду в Паданы, то убегу от своей группы и пойду искать сестру. Да, я комсомолка, не скрываю этого, и если бы меня попросили выполнить какое-то задание, я бы его выполнила.

Финны не стали особенно допытываться, что за задание я имела в виду. Они, конечно, поняли, что я шла в Паданы как секретарь подпольного райкома комсомола, их интересовало другое:

— Покажи по карте, как вы шли сюда? Какой дорогой? — спросил офицер.

Я ответила, что не понимаю карты, не знаю, как ею пользоваться.

Меня перевели в одиночную камеру. А позже вообще поместили в лагерную тюрьму.

— Обучали тебя работать на рации? — добивался все тот же офицер.

— Не обучали. Не умею.

— Какая книга использовалась для шифровки радиограмм?

— Не знаю. Книга была без обложки.

На последнем допросе офицер сказал: «Накемин тайвасса» — «До встречи на небесах»…

Однажды мне подбросили записку. Написана по-русски на клочке бумаги. Записка такого содержания: «Нам известно, что Вы неоднократно переходили линию фронта и знаете все лазейки, где можно перейти к нашим, к своим. Помогите нам. Мы готовимся к побегу и полностью Вам доверяем. Нарисуйте план, как нам бежать. Ждем ответа».

Подпись из трех больших букв «ДИМ».

Как понять эту записку? Как понять «неоднократно переходила линию фронта»? Я впервой шла в тыл к финнам! Решила, что это провокация финских тюремщиков, ловушка. Кто-то хочет усложнить мое дело. Я понимала: если отзовусь, если отвечу — меня тут же поймают и уж точно расстреляют. А кому выгодна моя смерть? Изменникам: Терентьеву и Стаппуеву. Потом стала уже грешить на Машу Артемьеву. Вдруг это финны ее подговорили?

Помню сочувствие военнопленных. Когда ведут с допроса, словечко мне кинут: «Держись, Галочка!» Почему-то в лагере звали меня Галочкой. Истопник, военнопленный по фамилии Морозов, тоже утешал.

Суд был не в зоне. В отдельном доме. Привезли нас всех: Терентьева, Стаппуева, Артемьеву и меня. Мы подождали в приемной. Терентьев сидел отвернувшись, Стаппуев обхватил голову руками.

Завели нас в большую комнату. За столом — четверо офицеров. Сказали: будет заседание военно-полевого суда.

Первым подняли Терентьева. Он потребовал, чтобы нас убрали из комнаты. Вывели нас с Артемьевой часовые. Что он говорил судьям — неведомо. Снова завели нас. Дали судьи последнее слово Стаппуеву. Он принялся просить суд, чтобы ему сохранили жизнь, поскольку у него жена и ребенок маленький:

— Я еще могу быть полезным для финских властей. Я докажу вам это, господа судьи, докажу свою преданность.

А о нас с Артемьевой судья сказал, что мы схвачены в деревне Кузнаволок. Пользовались заранее придуманными легендами, хотя, действительно, у Артемьевой живут родственники в Ведлозере. Это было проверено. О Стаппуеве и Терентьеве было сказано, что их задержали в Паданах у своих родственников. Они сдались солдатам, предъявив, как положено при сдаче в плен, финские листовки. Эти листовки прилагались к делу.

И тут я вспомнила, как Стаппуев и Терентьев подбирали эти листовки на дороге. Их много там валялось.

Затем судья прочитал, в чем каждый персонально обвинялся. Меня и Артемьеву обвинили в шпионаже. Позже, в коридоре, Стаппуев шептал мне, что он скрывался в поле. Домой пошел поесть, на ребенка поглядеть. Ночевал несколько раз в собственном доме, прятался в погребе. Однажды жена сказала ему, что Терентьев сдался финнам, его видели в Паданах, ходит свободно по улицам.

Горько все это было слышать. Горько было осознавать, что соратники оказались трусами и предателями. Они ведь нас погубили, эти двое! Их и людьми не хочется называть. Трусы, спасающие свои вонючие шкуры. Поставили нас под мушку финской винтовки.

Артемьева отказалась от последнего слова. Маша понимала: финнам известно — она радистка, она передавала радиограммы. Маша ведь была подготовлена в специальной разведывательной части Карельского фронта.

Я тоже отказалась от последнего слова. Произнесла только: «Воля ваша».

Вывели нас. Судьи совещались не очень долго. Завели, приказали стоять, прочитали приговор:

Терентьева и Стаппуева — к пожизненному заключению,

Бультякову и Артемьеву — к расстрелу…

…Мария Васильевна осеклась, умолкла. Нет, она не рыдала, не лила слезы. Только руки выдавали ее состояние, они дрожали мелкой дрожью, вены вздулись больше обычного и стали почти черными.

Мы прервали нашу беседу…

На следующий день я снова стоял у ее двери. Мария Васильевна улыбнулась какой-то вымученной улыбкой; мне показалось, что согнулась она как-то еще больше.

— Не станете ли вы сердиться, если мы сегодня отменим нашу встречу? — спросила она виновато. — Давление у меня поднялось. Плохая ночь была. Не сердитесь, пожалуйста.

— Да что вы, голубушка, Мария Васильевна! Разумеется, отдыхайте.

— А чтоб вам было чем заняться, чтоб у нас не было простоя, я дам вам свою переписку с Геннадием Николаевичем Куприяновым. Читайте. Письмами можете воспользоваться, в них ничего нет личного и секретного. Вот вам еще и книжка его «От Баренцева моря до Ладоги», там, на триста пятидесятой странице, есть и обо мне.

Придя домой, я тут же открыл книгу, нашел названную страницу, где Куприянов описывает день своего возвращения в Петрозаводск 29 июня 1944 года, приход его в ЦК Компартии республики, который размещался в старинном полукруглом, всем известном, здании на площади Ленина.

«…Первыми ко мне пришли комсомолки А. М. Артемьева и М. В. Бультякова. Это были наши подпольщицы, посланные в тыл врага еще в 1942 году. Они хорошо выполняли полученное задание, но обеих выследила финская охранка и арестовала. М. В. Бультякову сначала приговорили к расстрелу, затем этот приговор заменили пожизненной каторгой. Девушек долго возили по территории республики, устраивали много очных ставок, хотели узнать наших агентов и подпольщиков. Но никого не выдали мужественные подпольщицы, несмотря на угрозы и пытки. За пять дней до ухода из города финские власти привезли их из Киндасовского лагеря в Петрозаводск и хотели отправить в Финляндию. Но опоздали!

Комсомолки рассказали, как выполняли задание, как их арестовали и судили, как они жили в лагере. Обе были счастливы, что вышли на свободу. На меня эта встреча произвела глубокое впечатление. Передо мной сидели еще совсем юные девушки. Они только начинали жить, а так много уже испытали!»

Писем Куприянова много. Почерк какой-то школьный, очень разборчивый. Да и пишет он на листах, вырванных из школьной тетради. В письмах можно найти теплоту и сердечность, особенно когда речь заходит о дочери Марии Васильевны, которая собирается замуж.

«Мария Васильевна!

Я получил Ваше письмо! Оно для меня очень ценно. Я пишу книгу о войне на Карельском фронте. Сейчас как раз заканчиваю главу о работе подпольщиков. И мне очень важно знать подробности, детали той огромной, полной опасности и лишений, работы, которую проводили в тылу врага наши славные комсомольцы и комсомолки — верные сыны и дочери нашего советского народа. Многие пали смертью храбрых в схватке с врагами, защищаясь, пока в руках было оружие (и если оно было). Некоторые были схвачены и расстреляны. Некоторым пришлось пережить ужасы тюрем и допросов. Я склоняю свою седую голову перед памятью павших. И бесконечно рад за тех, кто, пройдя через многие муки и страдания, остался жив и, несмотря ни на что, остался верен своей социалистической Родине.

Когда мы посылали в тыл врага Вас и многих других, у меня лично не было никаких сомнений в честности и преданности Родине каждого из тех, кто пошел на эту трудную и опасную работу по заданию ЦК Компартии и ЦК комсомола. Это мнение, которое было у меня и в начале войны, и после ее окончания.

Я знаю лишь два факта предательства, это Т., о котором Вы пишете, и Ш., бывший комиссар одного из партизанских отрядов. Но оба они были работниками МГБ.

В конце 1949 года перед моим арестом по заданию Маленкова приезжала целая бригада искать материалы по обвинению меня. И одним из пунктов обвинения было то, что я и И. В. Власов восстановили в правах членов партии и комсомола тех, кто живыми вернулись из тылов врага, что всех устроили на руководящую работу. К сожалению, некоторые работники из ЦК комсомола республики, приспособляясь к обстановке, соглашались с огульным подозрением на всех, кто был в тылу.

И после моего ареста, очевидно, начали сочинять-выдумывать обвинения, относясь с подозрением к каждому подпольщику. Я до сих пор не знал, что Вы в 1951 году были арестованы. И когда я видел Вашу сестру — спрашивал о Вас. Она мне про арест ничего не сказала, очевидно, полагая, что я знаю об этом.

Но теперь все позади. Будем надеяться, что страшные годы бериевского произвола никогда не повторятся.

И в связи с этим новым для меня фактом я бы просил ответить мне:

1. Кто еще, кроме Вас, из подпольщиков был в 1950-51 годах арестован (если Вы знаете)?

2. О ком Вас спрашивали на допросах в 1951 году?

3. Где, в каких тюрьмах и лагерях Вы были эти годы, с 1951-го?

4. Когда Вас освободили?

Теперь, если Вас не затруднит, несколько вопросов по Сегозерскому подполью:

1. Когда Вы были в лесу у Сельги, то где в это время были Игнатьева и Няттиев?

2. Известно ли Вам что о их судьбе?

3. Были ли Вы знакомы с Марией Мелентьевой — она ведь тоже была схвачена где-то в Сегозерском р-не. Или она пошла туда после Вас? Мне помнится, что послали ее узнать о Вашей судьбе, о судьбе Игнатьевой и Няттиева.

4. Что Вам удалось сделать в Сегозерском районе?

5. Если можно, то хотя бы коротко Вашу легенду и кто ее Вам давал.

Как видите, я назадавал Вам много вопросов. Ответы на них займут порядочно времени. Но я очень прошу Вас выкроить время и ответить на них. Мне хочется написать о подпольщиках подробней. Показать всю сложность условий их работы. Все трудности, которые Вам пришлось переживать. Это, по-моему, очень важно. Важно показать нашей молодежи, на какие жертвы шло ваше поколение, какие трудности и лишения переносило во имя защиты Родины.

Прошу передать мой сердечный привет Вашей дочери. И мое пожелание, чтобы она выросла такой же мужественной, бесстрашной и честной, как и Вы — ее мать.

Г. Куприянов

8/VI-64 г.»

«Уважаемая Мария Васильевна!

Очень прошу. Срочно, вне очереди сообщите мне, пожалуйста:

1). Имя и отчество Артемьевой, вашей радистки.

2). Как ее фамилия сейчас?

3). Где она сейчас живет и работает? Ведь она вместе с Вами была осуждена финнами. И вас мы освободили 29 июня 1944 года.

С уважением Г. Куприянов».

«Уважаемая Мария Васильевна!

Мне нужны некоторые сведения о Вашей сестре Анастасии Васильевне Коллиевой. Я буду писать о ней в воспоминаниях о 1938-41 годах. Я запросил архив, но они что-то долго не отвечают. Вопросы прилагаю.

Г. Куприянов».

«Мария Васильевна!

Посылаю Вам две фотокарточки, которые вы мне давали. С одной из них я снял три копии. Одну копию посылаю Вам, одну оставил себе и одну послал в редакцию, где будет печататься моя статья „Герои подполья“.

Большое спасибо Вам за помощь, которую мне оказали.

Прошу передать привет Вашей дочери и мою просьбу — пусть она нарвет букет полевых цветов и положит от меня на могилу Анастасии Васильевны Коллиевой.

Желаю Вам доброго здоровья и успехов во всех делах.

С уважением Г. Куприянов».

«Уважаемая Мария Васильевна!

Письмо Ваше получил. Спасибо за сообщения. Рад, что Вам удалось многое посмотреть в Москве. Ведь это всё радует еще и потому, что за всё это дрались наши люди. Погибли миллионы лучших сынов и дочерей. И нам всем, кому судьба даровала жизнь, после того, как мы прошли по краю пропасти, особенно приятно и радостно это видеть.

С Марией Артемьевой мне связаться не удалось. Наверное, ее фамилия сейчас другая, как и у всех вас — девушек. Ей ведь тогда тоже было не больше двадцати.

Мой привет и поздравления с 50-летием Октября Вашим молодым людям. Я от всей души желаю им счастливой безоблачной жизни.

Уважающий Вас Г. Куприянов».

«Уважаемая Мария Васильевна! Ваша фотография отправлена в Москву. Очень прошу Вас, сообщите, что случилось с Павлом Удальцовым, подпольщиком. Мне прислали телеграмму, что он умер. Правда ли это? Не хочется верить.

С уважением Г. Куприянов.

7.08.67».

«Уважаемая Мария Васильевна!

Получил Ваше письмо. Большое спасибо за сообщение о Павле Ивановиче Удальцове. Мне очень жаль его. Это был умный и мужественный человек, подлинный коммунист. И если бы в Карелии по-партийному относились к бывшим подпольщикам, то он давно бы уж работал на большой партийной работе и не чувствовал бы этого постоянного унизительного морально гнета подозрения, ничем не оправданного и вредного для дела партии и страны.

Он долго сидел у меня в гостинице перед моим отъездом из Петрозаводска и высказал всё, что наболело, сказав на прощание, что „вот теперь как-то легче стало“.

Рад за Вашу дочь!

От всего сердца поздравляю ее и желаю большого человеческого счастья.

Надеюсь, что им и их детям не придется переживать всех ужасов нашего времени.

Мы, наше поколение, сделали всё, что могли, чтобы жизнь наших детей и внуков была счастливой и небо над их головами всегда было чистым. А Вы не горюйте, что дочь рано выходит замуж. Ведь все равно это должно было случиться.

Спасибо ей и Вам за то, что выполнили мою просьбу. Если знаете адреса Насоновой, Артемьевой и других подпольщиц, то очень прошу Вас, черкните мне.

В Москве, если моя статья будет опубликована, то Ваша фамилия будет напечатана, несмотря ни на что.

Ведь кой-кто очень хотел бы, чтобы я не появлялся в Петрозаводске и чтобы моя фамилия не появлялась в печати. И кой-кто из самодуров делает всё, чтобы продолжать клеветать на меня. Но самодуры приходят и уходят, а народ остается. И тот, кто жил и работал для народа, для его блага, того не облить грязью и не запугать никакими самодурами. Есть закон страны, устав партии, моральный кодекс строителей коммунизма, и они защитят любого из нас от пакостей любого полицейского самодура. Мой бывший друг П. С. Прокконен и еще два-три человека из кожи лезут вон, чтобы продолжать клевету. Но кроме мелких пакостей им ничего уже не сделать. Я еще хотел спросить Вас: говорят, до войны Иван Ильич Сенькин работал в Ругозерском райкоме. Если работал, то Вы должны были знать его еще до войны по Ругозеру. Одна из Ваших фотографий осталась у меня на память, и я посылаю Вам за это свою фотографию.

С уважением Г. Куприянов

20/XII-67 г.»

Здесь, в этом месте, я хотел бы привести еще одно важное письмо, но другого человека. Дело в том, что не так давно меня разыскала дочь Федора Петровича Няттиева. Она с семьей долгое время жила в Кировске Мурманской области, преподавала русский язык в школе, и вот, на склоне лет, вернулась в Карелию, на родину предков. Живет в Петрозаводске, на Древлянке.

Мы встретились, я рассказал ей всё, что знал о ее отце, подарил свою книжку «На пути к рассвету». Перед этим я свел ее с Марией Васильевной Бультяковой, они подружились, чему я несказанно рад, ибо Мария Васильевна — последняя, кто видел живого Федора Петровича Няттиева: видела она его перед самым боем на кряжике.

При встрече Евгения Федоровна показала мне бережно хранящееся в семейном архиве письмо. Эта ответ Стаппуева сразу после войны на просьбу жены Няттиева Анастасии Андреевны, матери Евгении Федоровны. Анастасия Андреевна разыскала Стаппуева в Паданах и попросила его подробно написать ей о гибели мужа.

Письмо Стаппуева датировано 28 сентября 1949 года. Вот оно.

Няттиевой А. А.

С получением Вашего письма сообщаю о Вашем муже Няттиеве Фёдоре Петровиче нижеследующее. В ночь с 24 на 25 августа 1942 года мы с ним отправились от станции Кочкома в поход по выполнению правительственного задания в тыл противника в район Сегозера. Шли вместе, спали под одно (так было в письме) пальто. Шли с 24 августа по 8 сентября. 8 сентября я, как его подчинённый, отправился на разведку в с. Паданы. Фёдор Петрович остался с группой в лесу в 30 километрах от Падан, близ посёлка Тумба, где был когда-то лесопункт. Вернуться к группе я должен был 14 — 15 сентября.

В Паданы со мной был направлен некий Терентьев К., он не имел отношения к нашему подполью. Дошли до Падан благополучно. Ночью разделились: Терентьев на Погост курсировал, а я в деревню Терманы. Уговорились, что 14 сентября мы должны встретиться у пристани. Договорились так, что если попадём в руки врага, группу не выдавать.

12 сентября я прятался в доме своей жены. Утром к нам пришла гражданка Готчиева Анна и рассказала моей жене, что Терентьев К. сдался в плен.

Через некоторое время к нам подъехала машина с жандармами — полицейскими. Я в это время с полным вооружением скрылся в подпол. Жандармы спрашивают мою жену: «Где муж?» Она ничуть не растерялась, ответила: «Где-то в России». Они стали стучать ногами, говорили: «Он дома. Об этом нам рассказал Терентьев. Твой муж притащил группу русских шпионов». Жена отказывалась. Я сидел под полом и всё слышал. Жандармы сделали обыск, но меня не нашли. Жену с ребёнком арестовали.

Я не выходил из подпола до 14 сентября, рыл подкоп под фундаментом дома. В ночь с 14 на 15 сентября убежал из дома, помчался через реку к месту назначения, к Вашему мужу, к группе. Обшарил все места. Не нашёл группу. Если бы я раньше смог вырваться, то судьба группы, может, была бы иной.

Забыл сказать, что с Фёдором мы вместе ели и спали. Ещё забыл написать, что вместе с Федей погибла женщина, фамилия Игнатьева, лет пятидесяти, — первый секретарь Сегозерского подпольного райкома партии. Они за скалой приняли бой.

Если мне будет возможность, то приеду в Сегежу и зайду к Вам, чтобы подробнее рассказать, а если Вам будет отпуск, приезжайте к нам и мы Вас тепло встретим.

С приветом Л. Стаппуев. 28.09.49 г.

Продолжение

Объясняю, что из подпола нельзя было выйти — в доме была охрана. Рыл проход под фундаментом двое суток.

Терентьев после сдачи противнику рассказал белофиннам, что я неоднократно приходил в тыл противника, за что получил правительственную награду. Он имел карту и знал местонахождение группы. 14 сентября в 4 часа дня противник сделал налёт на нашу группу. Под внезапным огнём Ваш муж Фёдор Петрович был ранен. Несмотря на это, он сделал сопротивление из бельгийского браунинга. Враг был вооружён до зубов по рассказам неких Бультяковой и Артемьевой. Ваш муж не в силе был сопротивляться и докончил себя пулей в грудь. Так кончилась судьба Фёдора Петровича, моего верного друга, которого я знал с 1934 года. Слава храброму подпольщику, погибшему за родину Ленина — Сталина.

Когда я 17 сентября в 6 часов утра попал на место назначения, то заметил костёр разбросанный, лежали батареи от радио и кое-какие вещи от группы.

Это письмо следует прочитать очень внимательно, прочитать не раз, не два и проанализировать, разложив всё по полочкам. Попробуем сделать это.

Хорошо, что Стаппуев помнит все даты.

Стаппуев считает себя другом Федора Петровича Няттиева с 1934 года.

Стаппуев подтверждает измену Константина Терентьева. Терентьев выдал место нахождения группы, ведь у него имелась карта. Однако не ясно, был ли сам Терентьев в финской группе захвата. Скорее всего, финны не взяли его с собой.

Далее — самое главное. Стаппуев приходит к себе домой. Встреча с женой и малым ребенком. Конечно же, встреча радостная и тревожная. А через некоторое время финские «жандармы» окружают дом Стаппуева, делают обыск, допрашивают жену. Жена бодро отрицает появление мужа. Стаппуев скрылся здесь же, в подполе, «с полным вооружением». И что, финны не заглядывают в этот подпол? Ведь первое, что обыскивает патруль, спецкоманда, — это подпол, погреб, чердак.

Стаппуев начинает подкоп. Роет несколько дней и никак не может преодолеть фундамент. Какой? Из бетона, из валунов или из обыкновенных бревен? Наконец подкоп завершен, закончен. Стаппуев приходит на место базирования группы 17 сентября в шесть утра и видит погасший костер, батареи к рации, разбросанные вещи подпольщиков. Это было через два дня после разгрома группы. И что, там финны не устроили засаду? А к какому «месту назначения» помчался Стаппуев 15 сентября?

А что стало дальше со Стаппуевым? Как и когда его арестовали финны? К какому сроку приговорили? Был ли Стаппуев арестован карельскими органами НКВД после войны? Об этом он не пишет. А жаль…

Мария Васильевна к этому письму отнеслась с большим недоверием. Ей кажется, что Стаппуев не точно называет даты, а главное, она предполагает, что Стаппуев сдался и тоже сотрудничал с финнами. В коридоре перед допросом в Паданах он говорил Бультяковой, что свой автомат забросил в озеро, однако этот же новенький автомат с рожковым магазином как вещественное доказательство лежал на столе у финских офицеров при допросе подпольщиков.

Бультякова навсегда запомнила, как на суде Стаппуев просил финнов сохранить ему жизнь и что он-де готов служить военным властям Финляндии.

А как же случилась измена Константина Михайловича Терентьева? Меня это занимало с первого моего знакомства с делом Бультяковой.

Вот что мне рассказала уроженка Падан Лидия Анатольевна Падур:

— Костя Терентьев пришел в родительский дом. Изба их большая; если въезжаешь в Паданы из Медгоры, то по правую руку, у входа в залив, этот угол звали у нас Погостом. Костя пришел ночью. Тайно повидал родителей. Помимо него еще были четыре сестры и три брата. Они о том, что пришел брат, не знали. Им родители не говорили, боялись, что разболтают, разнесут по селу.

В тот злополучный день отец и мать Константина пошли на строительство дороги. Финны тогда гоняли людей на работы. Константин спрятался на сеновале.

Девчушки остались одни. Сеня, младшая сестренка Кости, играла с подружками в прятки. (Сейчас Феодосия Михайловна живет в Сегеже. Ныне, конечно, пенсионерка, раньше работала медсестрой в Паданской больнице.) Играли, значит, дети в прятки. Сеня спряталась на сеновале и неожиданно увидела там спящего бородатого мужика. Она очень испугалась, выскочила из сарая и стала кричать во все горло: «Домовой! Домовой! Помогите!»

Недалеко были финские солдаты. У них там на краю села был сторожевой пост. Они мигом прибежали на крик девочки и схватили Костю Терентьева. Пытали ли его финны или он сам сразу во всем сознался, не ведаю.

В Паданах многие тогда знали, что он сотрудничал с финскими властями, однако знали и то, что Терентьев сидел в финских концлагерях, в том же Медвежьегорске, поэтому у земляков о Терентьеве разные мнения.

Когда пришла Красная Армия, Константина судил наш военный суд. Говорят, что сидел он не очень долго. В Паданах больше никогда уже не появлялся.

Вскоре семья Терентьевых прославилась по-настоящему. Федор Терентьев, брат Константина, стал Олимпийским чемпионом по лыжам в Италии в 1956 году. Кажется, он был первым карелом, кто завоевал золотую медаль всемирной Олимпиады…

…Именно здесь мне хотелось бы поделиться с читателями одной догадкой. Работая над этой повестью, я опросил своих давних друзей, почтенных ветеранов карельской журналистики, тех, кто много писал о спорте. Все они, разумеется, знали Фёдора Терентьева, знаменитого спортсмена Карело-Финской ССР 1950-х годов. Они говорили, что в послевоенные годы Федор успешно занимался в спортивном обществе ЦСКА велосипедными гонками.

Хорошо известно, что сын Сталина Василий был ярым фанатом спорта. При помощи своих подручных, друзей и тренеров он искал спортивные таланты по всей стране, и ему не стоило особого труда забрать Федора Терентьева из Петрозаводска в Москву в свою команду Военно-Воздушных Сил.

Приезжая на побывку из Москвы, да часто и потом, Терентьев с гордостью рассказывал, что у него с Василием Иосифовичем Сталиным сложились крепкие дружеские отношения.

Этому вполне можно верить. Известно, что своим спортсменам Василий устроил райскую жизнь. Он лелеял их, защищал, помогал, выручал из различных передряг — не говоря уже о традиционных попойках по поводу и без повода.

А если так, если была дружба, то не мог ли Фёдор попросить сына Сталина облегчить участь своего родного брата Константина? Такая услуга ничего не стоила всемогущему удалому летному генералу, перед которым вытягивались в струнку фронтовые маршалы. Тем более что «дядю Лаврентия», Лаврентия Павловича Берию, Василий знал с самого детства.

Конечно, Василий видел в анкетных данных Фёдора Терентьева, что брат его осужден. И ему, разумеется, не хотелось иметь среди своих видных спортсменов парня с запятнанной биографией.

Да, он мог попросить товарища Берию проявить снисхождение к Константину Терентьеву, к человеку из его чекистского ведомства.

Возможно, здесь таится ответ — почему Константин Терентьев отсидел небольшой срок.

…Через неделю наши беседы с Марией Васильевной возобновились. Повеселевшая, она встретила меня новостью:

— Нашла давние свои записи. Долго искала. Много лет на свет божий не вынимала их. Хорошо, однако, что фамилии добрых людей записала. Впрочем, я и так их помню. Плохих людей я старалась вычеркивать из памяти, а хорошие всегда живут в моем натруженном сердце.

Так на чем же мы остановились? Ага, вспомнила: свершился суд. Финский военно-полевой трибунал сказал свое страшное слово.

Не помню, как мы с Артемьевой вернулись в зону после суда. Не помню, о чем говорили в кузове машины. Однако отчетливо помню — не плакали. Наступило какое-то отупение, безразличие.

Из камеры вечером нас выпустили погреться у буржуйки в коридоре. Тут мысль родилась такая: надо достойно умереть. Я ухожу из жизни спокойно: у меня нет детей, нет отца и матери. Тужить некому. Сестра Анастасия? Погорюет и успокоится. Гордиться мной не будет. И правильно — я ничего не сделала, не успела.

Не успела! Вот это было обидно. Эта мысль не давала покоя.

Нас успокаивали, утешали истопники-военнопленные. Потом внимание наше переключилось — в мужском лагере ребята военнопленные совершили побег. Значит, все-таки сбежали. Может, это они, горемычные, записку мне писали?

Финны обозлились, выезжали каждый день с собаками. Весь лагерь ждал: найдут? не найдут? Радовались, что бежали. И вдруг горькая весточка пришла через колючую проволоку — поймали финны наших ребят. Били их страшно. Перед нашими окнами били, чтобы мы видели. Издевались хуже некуда.

Снова к своим невеселым мыслям возвращаюсь. Каждый день жду утра. С рассветом обычно на расстрел выводили.

Шел день за днем. Почему нас не везут в темный лес? Сказывали, что яма там большая есть. Тут надежда затеплилась — а вдруг…

Наступил ноябрь 1942 года. Утром пришли за нами. Я накинула пальто, готовая идти.

— Берет надень, — сказал охранник.

— Не надо мне, не понадобится. Какая разница, одетой или раздетой лежать в холодной могильной яме.

Пока вели по коридору, крикнула несколько раз: «Прощайте, товарищи!»

Вывели за зону. Тот же дом, те же судьи за столом. Они сказали приблизительно следующее: «Вам повезло, вам правительство Финляндии сохранило жизнь. В Хельсинки учли, что вы не нанесли вреда финской армии, что вы одурачены советской пропагандой, а главное — вы, Бультякова, и вы, Артемьева, являетесь карелами, младшими братьями финнов. Смертная казнь заменяется вам на пожизненную каторгу. Отбытие наказания в каторжной тюрьме города Хямеенлинна».

Терентьеву и Стаппуеву тоже вышло снисхождение, им дали по несколько лет заключения.

Вернулись мы в барак, там все обрадовались, «ура» даже кричали.

Везли нас в Финляндию поездом, в товарняке. Часовой всё меня расспрашивал. Кто мои родители, как жила до войны. Откуда знаю финский язык. Уже в летах был солдат. Как-то близко он принял мою судьбу, сказал шепотом:

— Я бы в вас не стал стрелять. Я не палач. Пусть бы меня судили, но вас, таких молоденьких, пальцем бы не тронул…

Привезли в город Миккели. Там пробыли двое суток. Регистрировали, куда-то что-то записывали. Потом повезли в Хямеенлинна. Вот и тюрьма. Старинная, похожая на крепость. За нами восемь замков защелкнулось.

Сводили в баню. Уходить из парной не хотелось: теплая вода, мыло — как во сне. Выдали нижнее белье. Необычное какое-то — серое в полоску. Гляжу на верхнюю одежду: кофта полосатая, юбка полосатая, платок на голову — и тот в полоску. Только ботинки не догадались разрисовать. Бушлаты — тоже полосатые. «Ничего смешного нет. Настоящая арестантская одежка», — сказала надзирательница.

В камере — я и Артемьева. Ночами Маша не спит. Иногда слышу: плачет, скулит, как больное дитя малое. Днем больше молчит. Однажды говорит: «Отцветет в темнице наша молодость. Не будет у нас ни мужа, ни ребеночка».

Режим дня помню, будто вчера там была. Утро в тюрьме начиналось в шесть часов с молитвенных песен. На финском языке, конечно. Псалмы пели. Час давали на уборку, умывание. Завтрак — в семь часов. Еда одна и та же: кружка кипятка, кусочек маргарина, три-четыре ложки овсяной каши и ломтик хлеба. В двенадцать часов — обед. На обед — суп, рыба. На ужин, он проходил всегда в шесть вечера, — ложка картошки, рыба соленая или кусочек мяса. Забыла сказать о самом главном: в девять часов утра — прогулка в тюремном дворе. Сорок пять минут вольного воздуха. Вечером, в восемь часов, пел в коридоре женский хор, пели дежурные, уборщицы, кухонные работницы. Исполняли церковные псалмы.

В воскресенье — выходной. Утром водили нас в церковь. В лютеранскую финскую церковь. Она была во дворе тюрьмы. Двухэтажная, с органом. Затем начальники поняли, что там, в церкви, у нас происходят знакомства, разговоры. Тогда они вот что придумали: открывали двери камер, в коридоре ставили динамик и службу передавали нам по местному тюремному радио.

В первый же день зашла к нам старшая надзирательница, спросила, что мы умеем делать. Можем ли вязать носки, штопать одежду. Сразу сказала, что она не из общества «Лотта-Свярд». Добрая, разговорчивая. Сообщила, что ниже этажом сидят две русские девушки. Языка не знают, с ними трудно, а с нами, карелками, ей просто и интересно. Позже мы стали просить ее узнать, как зовут русских девушек, откуда они, передать привет, подбодрить их, но надзирательница покачала головой: «Это запрещено. Я на службе закона».

Однажды сообщила, что до нас в нашей камере сидела тоже карелка, посланная нашими в Финляндию на разведку. Фамилия ее Полина Саванайнен. Ее родители давно живут в Финляндии. Отец будто бы военный. Куда потом перевели Полину, она не знает. Знает только то, что Полина придерживалась и в тюрьме большевистских взглядов. Так и сказала: «большевистских». Молодец, Полина, подумала я, не сломила ее тюрьма.

На двери нашей камеры висела номерная дощечка. На ней — наши фамилии и за что сидим. Против наших фамилий стояло слово «vakooja». Я не знала, что это. Хилья Валкома, финка, сидевшая в тюрьме из-за сына-дезертира, перевела мне, когда мы возвращались с прогулки: «шпионка», на что я Хилье ответила: «Я не шпионка, я разведчица».

Потихоньку стали оживать. Стали учиться улыбаться. Работу дали нам нетяжёлую: чинить стираную арестантскую одежду, штопать тюремные носки — они тоже были полосатые. Охранница принесёт в камеру два-три здоровенных мешка — это наша норма на неделю.

Начала я присматриваться. Тюрьма огромная, четырехэтажная. В ней не только женщины, но и мужчины сидели. Охранницы разные: одна хорошая, слово доброе скажет, а другая зубами скрежещет — выяснилось, мужа у нее убили на войне.

Снова по воскресеньям нас водят в церковь. Народу много приводили — полная церковь набивалась. Женщины молодые, пожилые, даже старушки. За что они, финки, сюда попали? Но в церкви запрещалось разговаривать.

Перед Рождеством устроили баню. Вот там разговорились. Оказалось, что многие женщины осуждены за то, что муж или сын не захотели воевать, ушли в лес. А женщины эти носили им еду, зимнюю одежду, одним словом, укрывали дезертиров. Сидели, конечно, и мошенницы, спекулянтки. Очень много воровок. Никогда не думала, что в Финляндии так сильно развито воровство.

В Рождество дали нам по три конфетки, ватрушку и кружку чая на настоящей заварке.

На прогулке ходим по кругу. Тут можно немножко поговорить. Я рассказывала о себе, о том, что получила расстрел, который заменили на вечную каторгу. Многие, слушая, сочувствовали. Слух обо мне разлетелся по камерам. Однажды мне передали письмо со словами поддержки. «Россия победит!» — писали мне финки. Передали и половинку карандаша.

Тут началась моя активная работа. Я всегда помнила слова Андропова: нести людям свет правды, рассказывать о нашей стране, о борьбе с немецким фашизмом. Приступила к делу. Подружилась с одной женщиной, имя ее и сейчас помню — Хильма Риихимяки. У нее сын сбежал в лес. С ней беседовали на прогулке. Хильма была настроена против Германии, ругала Гитлера за то, что втянул Финляндию в войну. Ее подруга Хилья Валкома высмеивала финских командиров, которыми немецкие генералы вертят, словно куклами.

Мы стали переписываться. Кто-то пошутил: «Небо в клеточку, а друзья в полосочку». Финским женщинам-заключенным охранники приносили газеты, а нам — только книги, в основном церковные. Хилья Валкома внимательно читала газеты и писала мне, что делается на фронте. Потом завязалась переписка и с другими узницами. Так мы с Марией Артемьевой узнали об окружении немецких дивизий под Сталинградом.

Надзирательница по труду, одна из тех, что приносили нам одежду для починки, оказалась женщиной доброй. Она передала на волю письма Артемьевой в Ведлозеро, оно тогда было под финнами. Письма дошли, и Артемьева получила даже посылку с сухарями и сущиком.

Постепенно я осмелела, и вот уже мои письма стали походить на листовки. В каждом письме, в конце, я приписывала: «Наше дело правое. Победа будет за нами!» Письма я, в основном, передавала в бане.

Но сколько веревочке ни виться… Ночью подъем. Обыск. Вывели нас из камеры. Уходя, я успела бросить написанное письмо под тумбочку. Однако нашли его там. Повели к самому начальнику тюрьмы.

— Кто писал?

Начальник злой. Толстый. Кричит:

— Кто писал?

— Я писала.

— Ты ведешь коммунистическую пропаганду. Зачем писала?

— Писала, дабы не забыть финский язык. Баловалась. От тоски писала.

— Тебя надо было тогда расстрелять. Где взяла карандаш?

— Нашла во дворе, во время прогулки.

Как он кричал, как стучал кулаками! Думала — крепкий массивный стол расколется.

— В карцер ее! На десять суток!

Карцер находился в подвале тюрьмы. Темнота, сырость. Раздели. Оставили на мне только ночную сорочку. Матрасик бросили на пол. На день — двести граммов хлеба и две кружки воды. Всё! Ложиться на матрац можно лишь после отбоя. Свернусь калачиком, на ноги рубашку натяну, но заснуть не получается — холодно, ноги стынут. Днем хожу как зверь в клетке, согреваюсь, надписи нацарапанные, написанные на стенах разбираю. Там были забавные стишки про тюремную жизнь: высмеивали злого начальника тюрьмы. Охранниц из «Лотты» называли тюремными крысами. Отыскала одну запись на политическую тему: «Свобода! Мир! Долой войну!»

Тогда и я решила внести свою лепту. Но как? Обшарила пол карцера сантиметр за сантиметром и в щели нашла огрызок карандаша. Ура! Написала по-фински: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!», «Да здравствует мир!», «Конец войне!», «Да здравствует братство, равенство и свобода!» Писала и радовалась: вот кто-то прочтет эти пламенные слова и передаст их другим.

Стараюсь больше ходить, двигаться, совсем озябла. На прогулку не водили. Хочется есть. Хожу, читаю свои надписи и радуюсь. Молодая была, наивная. Не подумала, что надзирательница может прочитать.

Прошло десять дней. Вернули меня в камеру. Но не в свою, а в крохотную одиночку, без окон. Не успела умыться, одеться, как пришли за мной.

Снова стою перед начальником тюрьмы. Рядом с ним две надзирательницы. Они тексты мои переписали и ему принесли, на стол положили. Начальник сверлит меня глазами, кричит:

— В карцер, в подвал! На пять суток!

Новый карцер оказался пострашнее. Из-под нар дует — холод жуткий. Вода, хлеб. Хлеб круглый, разделенный на шесть частей. Каждая частичка, каждый кусочек — сто грамм. Давали два кусочка на сутки. Но самое страшное — холод. Оказывается, под нарами имелись отверстия, и оттуда так тянуло — будто вентилятор работал. И постоянный шум какой-то, изнуряющий, так что не заснуть.

Заболела я там. На веках появились нарывы. Начался жар. Кашель беспрерывный. Фурункулы пошли. Большие, как спелая клюква. На руках и ногах живого места не было.

А меня опять на допрос, назад в камеру вели под руки две охранницы. В камере упала на койку, руками подушку обняла. А под подушкой — сухари, хлеб, пакетик с сахаром. Поняла — финские женщины, подруги по несчастью, прислали. Вот так… Как тут не заплакать?

Всё-таки поднялась я с койки. Пошла на прогулку, небо захотелось увидеть, воздуха свежего глотнуть. Женщины меня окружили плотным кольцом, так что надзирательнице ничего не видно. Одна пожилая финка распахнула бушлат, вынула из внутреннего кармана фляжку: «Быстрее пей! Это молоко. Пей, поправляйся».

Повели как-то половики трясти. Подходят ко мне Риихимяки и Валкома, пакетик с продуктами под мой бушлат суют: «Это наша камера тебе собрала. Выздоравливай! Ваша победа будет, немцы отступают…»

Кормежка в одиночной камере гораздо хуже. Надзирательницы тоже соответственно подбирались, строгие. Одна пожилая тетя всё ко мне цеплялась. Старая дева, все звали ее Neitsut — девственница. Лет ей под шестьдесят. Остановила меня как-то. И с таким презрением начала упрекать:

— Моих родственников в сороковом русские угнали из Сортавалы в Сибирь. За что? Сколько им пришлось из-за вас, русских, выстрадать! Наверное, их уже нет в живых…

Я раньше никогда не отвечала на ее грубости, всегда молчала, а тут не вытерпела:

— Напрасно вы так говорите. Сибирь — край богатый. Если ваши родственники действительно туда попали, если они настоящие труженики, то уверяю вас, госпожа Neitsut, они сейчас лучше вас живут.

— Закрой рот! — закричала старая дева.

— Я всегда говорю правду, — сказала я.

Прошло дня три. Снова Neitsut заговаривает со мной.

— Послушай. Ты правду говоришь, что Сибирь — богатый край?

— Истинно говорю.

Потом еще несколько раз она просила рассказать про Сибирь.

Разные охранники служили в тюрьме. Когда я болела, одна надзирательница принесла мне таблетки жаропонижающие и бутылочку с какой-то целительной жидкостью. Велела смазывать фурункулы два раза в день.

Другая же шипела, как змея, смотрела сверху на меня, лежащую, со злорадством, смотрела, как я корчусь на тощем матраце.

— Ты, русская шпионка, надеешься на мою помощь? Не будет этого! Ни одна финская женщина здесь тебе не поможет. Вас всех нужно расстреливать!

Еще раньше по переписке Валкома мне сообщила, что на первом этаже сидят две русские девушки из Ленинграда: Лидия и Екатерина. Я написала им записку. Позже за какие-то провинности их перевели в одиночные камеры на наш этаж. Потом мы сидели вместе. Обрадовались, веселее стало. Не поймешь этих финских тюремщиков: то в одиночки затолкали, то теперь вот вчетвером мы оказались. Девушки рассказывали свои судьбы, радовались новым победам Красной Армии. Новости о боях мне сообщали Валкома и Риихимяки, причем сообщали регулярно.

Катерина — ингерманландка, знала финский и шведский. Работала в советском посольстве, в Хельсинки. Не сумела выехать перед войной в Союз. А может, как мне показалось, специально оставили наши с заданием. В общем, посадили ее финны.

Потом познакомились еще с одной девушкой, Александрой Смирновой, тоже из Ленинграда. Я и Катерина начали учить ее финскому языку, простой разговорной речи.

Вот история Шуры. Наши ее готовили как разведчицу. Шура должна была сдаться финнам в плен, попасть в лагерь военнопленных в каком-то городе, в каком, она не сказала. Там, в лагере, ей надо было найти человека большой важности, тоже не сказала кого. Итак, Шуру наши послали после боя якобы проверить, нет ли среди убитых раненых красноармейцев. Смирнова была в военной форме, по легенде, будто военный медик. Оттуда, с поля боя, ей удалось перебежать к финнам. Однако финны не поверили ее легенде. Издевались, допытывались, били. И Шура Смирнова не выдержала пыток, призналась. Военно-полевой трибунал дал ей пожизненное тюремное заключение.

…Наступила осень 1943-го. Однажды утром заходит начальник тюрьмы:

— Собирайтесь. Чтоб вашим большевистским духом тут у нас не пахло!

Маше Артемьевой выдали ее одежду, а мою рвань не нашли. Поехала я в полосатом. Повезли нас поездом. Ехали в тюремном вагоне: нас двое и четверо финских женщин. Куда едем? Куда везут? Лес ли валить или камень молотом бить? И вдруг финские женщины говорят: «Нас высадят в Йоэнсуу, а вас повезут в Яанислинна», в Петрозаводск, значит. Обрадовались. Слезы подступили.

Привезли в Петрозаводск ночью. Недели две держали нас в главной тюрьме, в той, что и ныне действует, в центре, около рынка. Там встретили Анну Артемьеву, однофамилицу Маши, тоже радистку, ее финны разоблачили. Она сообщила, что в тюрьме служит Марта Отс — провокатор, хитрая, умная женщина. Она, как змея, вползает в души. Заводит приблизительно такую песню: сгубила война вашу молодость, сгубила советская власть, позабыла она вас, позабросила. Пути у вас иного нету, как помогать финскому начальству.

Так она облапошила Ксению Даниеву. Сообщила той, что муж Даниевой находится в плену у финнов и его могут выпустить, если Ксения будет вести себя по-умному. И вот пущен слух, будто Даниеву финны хотят освободить.

Пришла и ко мне эта Марта:

— Привет тебе от Даниевой. Она моя подруга. Она ведет себя разумно. И ты, Мария Бультякова, подумай о себе.

— За меня уже подумали. Дали вечную каторгу, — отрезала я.

Наконец повезли нас на машине с брезентовым верхом. Везли долго. Привезли в село Киндасово. Маша Артемьева шепчет: «Подружка милая, говорят, это самая страшная тюрьма у финнов для особых преступников. Там такой строгий порядок…»

И точно, строгий. Вышки, забор, колючая проволока, везде охрана. Через речку от нас — лагерь, там, говорят, получше, почти нет охраны. Отобрали у меня полосатую одежду. Стали гонять на работу, картошку копать. К концу дня закоченела совсем. Ноги одеревенели, ботинки-то отобрали, босиком пошла. Так и ходила. Из какого-то куска ткани носки себе пошила. Кто-то чунями их назвал.

Но новые подруги выручили. Шура Егорова жакетку отдала, Клава Колмачева — мужские кальсоны. Порылись в мусорной яме, один сапог нашли. А потом кто-то второй принес, правда, огромный, сорок пятого размера, да еще красного цвета. У большого каблук мы оторвали. Так и ходила: один сапог черный, маленький, другой красный, огромный. Меня такой многие в тюрьме и запомнили. Да еще кто-то принёс юбочку и платье зеленое. Живем!

Гоняли нас на заготовку дров. Неподалеку лагерники валили хороший лес, добротный, толстый, к себе его финны увозили. А на дрова для нашей тюрьмы шли береза, осина да сосновые сушины. Работа эта — не приведи господь.

В лесу стала рождаться мысль о побеге. Но финны это предусмотрели, охрана была очень сильная.

Жили мы в тюремном доме, разделенном на две половины. В правой — воры, в левой — мы, политические. Но воровки да мошенницы нас не обижали. В левой половине нас как сельдей в бочке, человек тридцать. Нары двухъярусные, а кому места не было на нарах, на полу спали.

Распорядок такой в нашей тюрьме существовал. Подъем в шесть тридцать. Уборка, умывание. А какое там умывание, если умывальник один? Спеши, поворачивайся… Дежурные шли за чаем на кухню. Чай, конечно, одно название. На завтрак — кусок хлеба, картошка вареная. В семь тридцать — построение и строем на работу, в лес. Охранники — мужчины и женщины. Гоняли нас в сторону Пряжи. Лес, который мы валили, вывозили две лошади. Обед привозили нам на делянку. Смешно сказать — обед: баланда из муки, у нас ее звали загуста, жидкая, как супчик. Пайка хлеба. Иногда в баланде попадались капустные листья.

На уборке урожая в поле было куда лучше. Там охранником на делянках служил карел из Ругозерского района, земляк. Разрешал две картошки, три морковки сунуть в карманы. В бараке потом варили тайком.

В лесу свое преимущество — можно было сыскать нашу советскую листовку, брошенную с самолета, узнавали, как бьет немцев Красная Армия.

Однажды в Киндасово появилась у нас та самая Марта Отс. То с одной в уголке поговорит, то с другой. Ко мне прилипла: «Привет от Даниевой. Как тебе живется? Трудно ли? Вот ты, карелка, а к карелам финны испытывают истинно братские чувства…»

Потом еще несколько раз приходила, заводила беседы. Один раз я встала и ушла, сказала, что пойду варить картошку нашим голодным бабушкам. Были у нас такие старушки, неходячие. В тюрьму их финны бросили за то, что прятали партизан.

Со временем у нас небольшая патриотическая группка образовалась. Мы на работах говорили о победах Красной Армии, о том, что скоро наступит день освобождения.

Как-то Маша Артемьева по секрету мне сообщила, что двое ее знакомых из мужской тюрьмы, Гагарин и Фокин, замышляют побег. Я загорелась: «Пусть и нас возьмут». Стали ждать. День побега уже назначили мужчины, но тут внезапно заболела Артемьева, попала в больницу. Мне кажется, что она просто побоялась. Я пошла проведать ее, а скорее спросить, придут ли парни за мной и где мне их ожидать. Она сказала, что бежать согласились Шура Егорова и Анна Артемьева.

Вечером Гагарин и Фокин сбежали. За нами, девчатами, они не пришли. Утром — построение на работу. Начальник Киндасовской тюрьмы, человек злой, грубый, разошелся вовсю. Кричал, требовал выдать сообщников.

Вскоре Гагарина и Фокина поймали. Они ничего лучшего не придумали, как податься в свою деревню, к родне. А говорили, что Гагарин — толковый парень, служил в Красной Армии, старший лейтенант, командир. И поди ж ты, сотворил такую глупость. Голод, видимо, их погнал. Это случилось весной 1944 года.

Привезли их в Киндасово. Избивали, допрашивали. Потом за нас, женщин, финны принялись. Первой взяли Шуру Егорову. Били плетью, палкой. Потом меня вызвали. Кричали: «Мы всё знаем! Это ты готовила побег женщин! Где вы должны были встретиться после побега? Кто еще был в вашей группе?»

Били меня жестоко. Я держалась долго, а потом кричать стала. Били палкой, кинули на лавку и молотили изо всех сил. Старший охранник пистолетом стращал.

Марта Отс пришла через пару дней, завела беседу, выспрашивала про побег. Я ей ответила: «Да, мечтаю вырваться на волю. Позвали бы меня бежать — сразу согласилась бы. Да вот беда — не позвали…»

Вскоре финны учинили суд. Гагарина приговорили к расстрелу. Меня перевели на тюремную кухню чистить рыбу, мыть котлы, делать уборку — одним словом, убрали меня подальше от своих. Уводили в шесть утра и в одиннадцать ночи приводили. С ног падала. Некоторым казалось, что по блату мне такая работенка досталась. Но куда лучше на лесоповале или в поле.

Пришло лето сорок четвертого года. Нашу женскую тюрьму разделили как бы на две части. Одни — благонадежные, а другие, по финским меркам, — отпетые преступники. Видим, тюремщики начали уезжать, манатки свои собирают. Один охранник сказал, что благонадежных отпустят, а нас, матёрых преступников, посекут из пулеметов и бараки подожгут. Вот тут бы бежать, а как? Охрана такая, что мышь не проскочит.

Вдруг команда — грузиться на машины. Всё, думаю, пришел наш смертный час. Повезли. В Пряже повернули налево, на Петрозаводск. Отлегло на душе. Приехали в город. Поместили нас в штрафной лагерь под номером два, туда, ближе к Онежскому озеру. Предупредили, что если надумаем бежать, откроют огонь сразу. Однако мы заметили: суетятся финны. Барахло бросают в кузов свое и не свое.

Прошел страшный слух. Будто с вечера нас загонят под крышу, а ночью бараки закроют на замок, обольют бензином и подожгут. Действительно, бензин финны намедни привезли. Ночь мы не спали. Не до сна тут. Утром выходим — дверь не заперта. Нет охраны. У ворот лагерных — никого. Сбежали финны!

Шатаемся по лагерю, как шальные, смеемся, песни поем. Тут кто-то крикнул:

— Катера плывут! Катера! Наши!

Побежали к воде. От Ивановских островов катера летят. Как птицы летят. Волны рассекают. Летят, милые, как по воздуху.

Побежали на пристань. А пристань дымится. Бежим по горящим доскам. Финны лагерь наш побоялись, видимо, сжечь, так по пристани дощатой бочки катали, бензин выливали. Принялись мы огонь тушить. Водой, тряпками, зелеными ветками.

Катера подходят, пристают. Мы к ним. Наши моряки! Объятия, слезы. Забыли про всё, плачем, не скрывая слез. Моряки речи пламенные говорили, поздравляли с освобождением. Радостные, мы вернулись в лагерь. Нет еды, но есть как-то не хотелось, хотелось петь, куда-то бежать. И вторую ночь мы не спали.

Назавтра опять подались к катерам. Там чем-то покормили нас. Слушаем рассказы моряков, расспрашиваем, куда нынче дошла Красная Армия. Радовались, как дети, успехам красноармейцев. Мы в Киндасово почти ничего не знали о делах на фронте.

Под вечер услышали, что приехал Андропов, видели его. Помчались искать и нашли. Юрий Владимирович приподнял меня как пушинку и ну кружиться со мной!

— Я из концлагеря, Юрий Владимирович. Потому и лёгкая такая.

— Потом, Марийка, потом всё расскажешь. Ещё встретимся. Рад, что ты жива осталась.

Весу во мне было тогда сорок шесть килограммов. Точно уж, пушинка.

Потом мы подались с Артемьевой в центр города. На площади Ленина люди стояли. Все военные, все в ремнях скрипучих. Слышу, называют: «Куприянов, Куприянов».

— А где Куприянов? — спросила у них.

— Да здесь, в старом здании.

Мы взбежали по ступенькам. Вошли, представились. Куприянов веселый, в гимнастерке, золотые генеральские погоны на плечах. Руки нам пожал. Рассказали, что только из финского лагеря. Он вспомнил нас, меня вспомнил.

— Ты сестра Анастасии Васильевны Коллиевой? — спросил он.

— Так точно, — ответила.

— Мы думали, ты погибла.

Стали мы рассказывать ему нашу печальную историю. Люди разные заходили в кабинет, приказы получали. В общем, подробного рассказа у нас не получилось. Но о гибели Сегозерского райкома Куприянов знал. Добрым словом вспомнил Игнатьеву, Няттиева. Сказал, что мы должны будем составить подробную докладную записку и написать всё без утайки, всё как было.

Помню митинг там же, на площади Ленина. Выступал Куприянов, замечательно говорил. Потом Андропов, голос у него не шибко громкий, но люди слушали, не шелохнувшись. Речь его была такая искренняя, что многие плакали, и сам он в какой-то момент чуть не заплакал.

Через пару недель я пришла к Андропову в ЦК комсомола. Села писать докладную записку. Писала несколько дней. Все описала, все вспомнила. И предательство Терентьева, и издевательства финнов.

В один из дней позвали меня в бухгалтерию.

— Вот тебе зарплата за все месяцы горя и страданий, — сказал Андропов. — Ты ведь всё это время числилась у нас инструктором ЦК комсомола Карелии.

Двадцать пять тысяч рублей выдали. Большие деньги в то время. Ну, да надо было одежду купить, квартиру снять, кое-какую мебель приобрести: тумбочку, кровать, столик. У Анастасии Коллиевой тоже ничего нет — ни кола ни двора. Назначили её секретарем Зарецкого райкома партии Петрозаводска. Позже в обком партии перевели, заведующей оргинструкторским отделом.

Андропов прочитал мою докладную, спрашивал о многом, спросил, что думаю делать в жизни. Отвечала, что хочу учиться. Ученье — свет. Он согласился, а потом сказал памятные слова:

— А то давай к нам, в ЦК комсомола, на прежнюю должность. А хочешь, пошлем в твой Сегозерский райком комсомола. Поезжай секретарем, утвердим на бюро.

Но я ответила, что хочу поступить в наш университет. Поступила на исторический факультет. Однако пришлось оставить учебу: платить надо было за обучение, а деньги уже кончились. Перевелась я в учительский институт. Там всего два года учиться надо было и денег не брали.

Тут вдруг началась личная жизнь. Приехал на побывку из армии Вася Мосин, учились вместе в Ругозерской школе, очень был ко мне привязан, говорил, что любит. Я взаимностью не отвечала. Но так душа за эти годы захолонула, так хотелось тепла, так хотелось прислониться к мужскому крепкому плечу… Сестра Анастасия еще пару поддала, принялась меня уговаривать: красивый парень, боевой офицер, капитан, орден Красной Звезды имеет.

Поженились мы. Поженились как-то враз. Ушла я из студенческого общежития, сняли квартиру. Василий тогда в отпуск приезжал. Побыл месяц и укатил снова в армию. Около двух лет еще служил. Он там где-то, я здесь, в Петрозаводске. Такое вот замужество. Наконец демобилизовался. Уговорила я его поступить в мой учительский институт — я уже закончила его. Поступил, приняли как фронтовика без экзаменов. Но не захотел Вася особенно напрягать мозги, как говорится. Бросил институт, пошел в военкомат, взяли его в учебный центр, молодежь готовить в армию. Ну что ж, тоже дело нужное.

В 1947 году меня вызвали в МГБ. Начались допросы. А ведь Андропов как-то обмолвился, что меня никто не тронет. С ребенком годовалым к ним ходила, не с кем было дома оставить. Старший лейтенант Гладков, следователь, еще пеленать помогал прямо в своем кабинете, на его рабочем столе. Мальчик у нас родился, Геночкой назвали. Обыск сделали. Что искали? Что хотели найти, уже позже поняла. Допросы меня прямо-таки измучили, в грудях молока нет, пропало. Я заболела, и Геночка заболел. Умер Геночка. Похоронили. Хорошо, что сфотографироваться с ним успела. Надежда моя несбывшаяся, кровиночка моя родная. Годик и семь месяцев Геночке было.

Мария Бультякова. 1948 г.

Следователи оставили меня в покое. Отпустили, как бы охладели. Замечаю, что и Вася мой охладел: напугали его эти вызовы в министерство госбезопасности. Рассказываю Василию по ночам, что пережила, плачу. Нет моей вины, нету! Молчит Вася. Ну да что делать? Жить надо, уют в доме создавать, мужу сорочки стирать и крахмалить. Кое-как успокоилась я. Девочка тем временем у нас родилась, Женей назвали.

Служба у меня интересная, всегда с людьми — инструктор отдела культурно-просветительской работы Петрозаводского горсовета. Получалось у меня неплохо, начальство хвалило.

Радуюсь я моей Женечке, радуюсь, что город наш восстанавливается. Много раз ходила и я со всеми на субботники, по вечерам работала до кровавых мозолей. Василий мой за рукав хватал — мол, надо тебе надрываться пуще всех. Вот только никак с квартирой у меня не выходило. Ну да ладно, скоро дадут, обещают. А покуда снимаем комнату в частном доме на Перевалке.

Андропова иногда встречаю на улице. Но так: здравствуйте — до свидания. Думаю, он знал, что меня вызывали в МГБ. Отсюда прохлада такая возникла у него ко мне. Куприянова вижу редко. Вася мой, Василий Георгиевич, зудит: пойди, попроси у Куприянова квартиру. По твоим словам, он тебя знает и уважает, сходи, поклонись, не укусит. «У других еще хуже положение, чем у нас», — отвечаю. Не пошла.

И тут как гром средь ясного неба: снимают Куприянова, снимают с треском. Случилось это 10 января 1950 года. Срочно собрали пленум. Геннадия Николаевича обвиняли в плохом руководстве народным хозяйством, говорили о недостатках, имеющихся на лесозаготовках, обвиняли в зажиме критики, в круговой поруке, в хамстве и барстве. Было сказано и такое: Куприянов окружил себя вражескими пособниками, теми, кто помогал финским захватчикам. Называлась и моя фамилия.

Открыто у нас в горсовете говорили о речи Андропова на пленуме. Он тоже критиковал Куприянова. Но я как-то в это не верила. Не верилось и в то, что упоминалась моя фамилия. Позже всё подтвердилось. Что делать? Пойти к Андропову, расспросить, узнать? Слишком щекотливое дело. Не пошла.

В марте Куприянова арестовали. Одни говорили, что за вредительство, другие — будто Геннадий Николаевич замешан в «Ленинградском деле», он же выдвиженец Ленинграда, оттуда его к нам назначили. Увезли Куприянова в Москву. Там и осудили. Большой срок дали. Вот так. Приуныла и моя сестра Анастасия. Моя вина тут, в этом унынии, чувствую, что моя вина, а что делать, не знаю. Холодно стало моему сердцу. Старалась отгонять тревожные мысли: авось минует меня чаша сия, как сказано в Писании. Не миновала…

Арестовали меня 9 марта 1951 года. Женечке, когда меня взяли, исполнился годик и девять месяцев. Василий отвез ее к своей матери в село Авдеево близ Пудожа.

Поместили меня во внутреннюю тюрьму МГБ, позади серого дома. Сидела я в одиночной камере. Допросы шли, в основном, ночью. С полуночи и до утра. Днем спать не давали, запрещалось. Матрац забирали.

Следователь Никитин вел мое дело. Голоса не повышал, не кричал. Методично задавал одни и те же вопросы. Какие?

— Почему финны тебя не расстреляли?

— Потому что я ничего не успела сделать, никакого вреда им не причинила.

— Когда согласилась работать на финнов? Какое задание от них получила?

— Никто меня не вербовал. Задания никакого не получала.

— Многих карелов расстреляли, а почему тебя помиловали?

— Потому что семнадцать лет было.

И так день за днем, точнее, ночь за ночью. Про всё спрашивали. И про Ксению Даниеву, и про Марту Отс, и про то, зачем я, комсомолка, ходила в тюремную церковь в Хямеенлинна. Но больше про то, какое задание мне дала финская разведка. Иногда целую неделю не вызывали, и тогда голова от мыслей лопалась, от догадок, что замышляют, почему пауза.

Бывало, на допрос приходил начальник Никитина, кажется, его фамилия Львов была. Этот, как зверь… Всегда выпивший, глаза, налитые кровью, слюной брызжет. Оскорблял, унижал. И всегда матом, матом. Кричал вначале одно и то же:

— Мы всё знаем. Ты предательница. Работаешь на финскую разведку. Какое задание тебе дали, признавайся!

А когда Никитин ушел в отпуск, он как с цепи сорвался. Нагнется ко мне, перегаром водочным несёт от него, и криком, криком:

— Где золото? Отвечай, где золото, которое дал тебе твой Андропов? Отвечай! Не отпирайся, у нас есть документы, что он давал тебе золото. Монеты, часики, кольца, чтобы вы меняли якобы на продукты в Паданах. Отвечай, где спрятала золото? Марию Артемьеву, твою подружку, мы тоже взяли. Она призналась во всём, она сообщила, что у тебя и Игнатьевой видела золото. Отвечай!

И так каждый раз. Однажды зловеще сказал:

— Куприянов — враг народа и вредитель. Он покрывал таких, как ты. Рассказывай всё, что знаешь о его делишках. Это тебе зачтется.

Я отвечала, что я мало знаю Куприянова, что я мелкая сошка.

— Рассказывай всё об Андропове, — орал он. — Знаем его грешки, всё знаем! Сбежал; думает, в Москве мы его не достанем. Дотянемся и до него, разберемся, какой он был руководитель карельского комсомола, почему его ходоки то и дело попадали к финнам в лапы. Дотянемся! У чекистов длинные руки!

В ответ я стояла на своём, что это, мол, заботливый руководитель, умный человек. Пыталась рассказывать, как он умно разрабатывал мне легенду, как учил не вешать нос и оставаться комсомолкой в любых обстоятельствах, нести правду о нашей стране, о нашей победе, даже если я попаду к финнам.

— Так почему же они тебя не расстреляли за твои комиссарские речи в финской тюрьме? Ты ведь важная птичка, секретарь подпольного райкома комсомола.

— Они не расстреляли, так вы расстреляете! — крикнула я однажды этому Львову.

— И расстреляем!

— Терентьева расстрелять надо. Он выдал врагу два подпольных райкома: Сегозерский райком партии и Сегозерский райком комсомола! Своих-то не трогаете.

— Не твое собачье дело! Молчать!

Шли месяц за месяцем. Почему нет суда? Почему тормозят? Почему так меня мучают? Однажды мне такого наговорили, что, придя в камеру, я не находила себе места. Дикая мысль появилась в голове. А что, если и в самом деле Куприянов и Андропов — враги народа? Может, они специально нас посылали на смерть? Сообщили каким-то агентам финским о нашем приходе в Сегозерье?

Вот до чего я дошла. Вот какие «умельцы» наши следователи! Никаких сил уже не было. А конца всё не видно. Хотя спрашивают одно и то же. Чего ждут? Обыскивали меня и камеру каждую неделю. Что искали? Ничего не знаю о своей малютке Женечке, о сестре Анастасии. Понимаю, что ей, видимо, аукнется мой арест.

Уже полгода прошло. Почему держат в тюрьме? Видимо, что-то у них не заладилось. Не клеилось.

Прошло десять месяцев. Увидела я метод работы следователей бериевской школы. Увидела я их нутро. Узнала, как по-бериевски ведется следствие. А ведь эти мерзавцы носят партбилеты с изображением товарища Ленина. Сколько гадостей я от них наслушалась! Сколько напраслины они возвели на меня, задокументировали ее. Вменили мне в вину даже то, что финское тюремное начальство в Киндасове обласкало меня, послав на кухню. Приблизили, завербовали, сделали своим агентом. Да кухню эту каторгой мы звали! С утра до вечера спину не разгибали там бедные женщины.

Потом майор какой-то новый за дело взялся. Тот всё требовал, чтобы я созналась, сколько золота дал мне Куприянов и в каком виде, сколько раз бывала у него в кабинете перед отправкой на задание, что он мне говорил. Спрашивал: знаю ли я, где нынче находится Куприянов? Всегда начинал с крика и матерщины. «Ну, ты, патриотка… (такая-то, растакая). Орден захотела! Мы тебе крест дадим. Деревянный. Мы Куприянова взяли. Он плевал на вас. Он только о себе думал. Настоящий перерожденец, враг народа. И Андропову была бы такая же честь, да он вовремя смылся». Дальше забористым матом, да таким, что не описать, рука отвалится и язык в камень превратится.

Тянулись дни за днями. Вот и год минул. Год в одиночной камере! И только окрик охранника:

— Подъем! На допросы! Лицом к стене! Руки на затылок!

Я понимала, что осталась одна, совсем одна наедине со своей бедой. Никто за меня не заступился, никто словечка доброго, справедливого не замолвил. Так и вышло.

22 марта 1952 года — суд! Судил военный трибунал войск МГБ Карело-Финской ССР. Помню как в тумане. В обвинении — ничего конкретного, общие слова. Главное — предала Родину.

Судья — военный. Две женщины сидели за отдельным столом. Это мои адвокаты, защитники. Глаз на меня не поднимали. Как немые, будто воды в рот набрали.

Оглашают: статья 58 1А Уголовного кодекса РСФСР. Измена Родине, шпионаж, выдача военной тайны, переход на сторону врага. По этой статье полагался расстрел. Но мне вышло снисхождение: дали двадцать пять лет ИТЛ (исправительно-трудовых лагерей) и пять лет с последующим поражением в правах.

От последнего слова я отказалась.

Вышла из суда — легко стало. Хотя понимала: двадцать пять лет — это вечная каторга, не выдержу, не хватит здоровья. В камере одиночной только заплакала. За что со мной так поступили? За что такая страшная кара, милая Родина? Не виновата я! Вся вина моя, что не застрелилась. Был бы револьвер — застрелилась бы, когда финны в плен меня брали.

Обида была на себя. Обида на судьбу. Все время она меня жгла внутренним огнем. Обида, что ничего не успела сделать в тылу врага, что не выполнила задания, не оправдала надежд товарища Андропова.

Перевели меня в городскую тюрьму, ту, что у рынка. Никто не пришел проститься — ни Мосин, ни сестра Анастасия.

Наконец заскрежетали вагоны. Сначала Питер, потом Архангельск. Выгрузили нас на станции Большая Кяма, погнали в лагерь. А лагерь тот был особенный, знаменитый — Кямские известковые разработки. Здоровым оттуда не выйдешь — известь все внутренности выест.

Тачка, кувалда, лом. Гору долбили. Камень разбивали на куски и носили на тачку. Возили камень к печам. Большие такие печи, как гора. Их было три или четыре. Камень белый, будто мел. Когда бьешь ломом, пыль столбом стоит. Она действовала на кожу, на легкие. Мы в марлевых масках работали, да проку от этих масок никакого. Потом мы их выбросили.

Огонь в печах полыхал круглые сутки. У нас, у зэков, норма была. Не выполнишь — пайку хлеба урежут.

Долго я не могла тачку освоить. Накидают подруги камней, качу по доске, виляет тачка, падает. Вбок, вбок меня тянет. Падаю и я с нею. Падаю и плачу. Далеко надо было везти от горы к печам. Да еще подъем. Еле взберешься.

Старший охранник жалостливый был, кричит: «Не наваливайте на тачку так много!» Как не наваливать? Норму-то дневную надо выполнить. Мозоли на руках пыль известковая разъела, кровь идет, пальцы тряпками обмотаны. Но ничего. Комсомольцы не сдаются. Постепенно втянулась. Ко всему можно человека приучить. Ко всему.

Встречи случались интересные. В соседнем бараке оказалась подруга Терентьева. Подходит — отрекомендовалась: «Я любовница чекиста Терентьева». Так и сказала — любовница. Не стала я с ней разговаривать. Снова она как-то подошла, новую пластинку завела: «Ты же подруга Андропова. Чего он тебя не выручит? Наплевал он на тебя. Так тебе и надо. Сгниешь, и никто не узнает, где могилка твоя. Моего-то Терентьева тоже судили, десять лет дали. Чекисты своих берегут. А Стаппуев, сказывают, живет с семьей в Паданах как ни в чем не бывало».

Катаю тачку, вгрызаюсь кайлом в белую скалу, а мысль одна и та же — за что? За что так расправляются органы Берии с честными коммунистами, комсомольцами? Знает ли товарищ Сталин об этом? Не знает! Иначе такое не могло случиться.

Стала я писать письмо товарищу Сталину. Описала всё: и детство, и поход наш горестный в Сегозерье, финские тюрьмы. Затем — присуждение к пожизненной каторге там, у финнов, и та же кара, такой же приговор у нас, на моей милой, горячо любимой Родине. Писала, как перевыполняю и буду перевыполнять норму в лагере.

И тут познакомилась я с одной женщиной из Ленинграда. Она рассказала мне о «Ленинградском деле», как расстреляли замечательных руководителей Ленинграда, как пересажали сотни людей, в том числе и нашего Геннадия Николаевича Куприянова. Долгие беседы вела со мной эта славная женщина. Просвещала. А мне всё не верилось. Как такое может быть? Нам вдалбливали годами с детства: товарищ Сталин любит свой народ, заботится о нем как отец родной. Как же, позаботился… Кого в землю, кого в лагеря. Миллионы безвинных людей погубил он и его дружок Берия. Порвала я письмо это, бросила в печь известковую…

Часто думаю о Маше Артемьевой. Где она, куда этапировали? Нас ведь вместе судили, в одном заседании. Подруга моя горемычная, подруга по несчастью. Ей тоже дали двадцать пять лет исправительно-трудовых лагерей и пять лет «по рогам», как у нас в лагере говорили.

Работали мы по-советски, по-комсомольски. Бригада у нас славная подобралась — никто не сачковал, не прикидывался больным. Здоровье, конечно, таяло. Похудела я, кашель противный привязался. И тут случилось чудо. Переводят меня из этого гиблого лагпункта Большая Кяма, который подчинялся Карелии, в Кировскую область. В подсобное хозяйство тамошнего лагеря. Почему? Как? Могу догадываться. Лагерное начальство видело, как я хорошо работала, видело, что не жалела себя, видело, что чахнуть начала.

Больше года я пробыла на известковых разработках. Год тот можно засчитать за десять…

Ожила я на новом месте, в совхозе номер три. Работали на полях, на ферме. Сенокос, уборка картошки. За лошадьми ходили, коров доили. Пригодилась деревенская закваска — могла и траву косить, и коров доить.

Идут дни. Поправилась я, кашель меня оставил, руки перестали ныть, пальцы зажили. Пригляделась ко мне знаменитая в лагере бригадирша тетя Соня, украинка. Руки мои мозолистые потрогала и взяла к себе в бригаду. Не подвела я ее — всегда моя фамилия была на Красной доске.

Тетя Соня была в оккупации, учительница немецкого языка. Узнали немцы про это, заставили ее переводить. У нее двое деток осталось. Иногда плакала в уголке барака, тихонько причитала: «Какой я враг народа…»

Руководил нами, нашими четырьмя бригадами, немец. Он агроном. А взяли его за то, что немец. Его предки когда-то давно, при царе Горохе, переехали в Поволжье. Немец — значит, враг, шпион. Звали мы нашего начальника в шутку Кайзером, императором, если перевести. Не обижался. Незлобливый и хозяйственный мужик. Никогда голос не повышал.

Построение в восемь утра. Охрана с винтовками, с овчарками. Идем на работу. Жили мы в домах — небольшие дома, нельзя сказать, что бараки. Нары в два этажа. Баня была, клуб. Концерты частенько проводились. Зэковская самодеятельность. И я записалась в кружок. Песни пели и хоровод водили.

Про голод уже забывать стали. Деньжата кое-какие нам выплачивали, можно в магазине лагерном что-то купить из продуктов для подкрепления здоровья.

Некоторые подруги еще в архангельском лагере писали просьбы о помиловании, слали покаянные письма, просили пересмотреть дело, выпустить на волю, где они неустанным трудом докажут свою преданность товарищу Сталину. Меня подбивали писать. Я смеялась над ними. Я поняла, кто стоит у власти, какой людоед наш капитан, наш рулевой. Висел такой плакат у нас в лагере — Сталин в шинели стоит за штурвалом корабля.

Радость у нас случалась, когда письмо получали с воли. Мне Мосин не писал. Не писали друзья. Видимо, боялись. Письма от сестры приходили. Анастасия давала инструкцию, такую, как и раньше, когда я была на известковых разработках: «Работай получше, работа и труд всё перетрут. Трудись усердно, и ты долго не будешь в лагере». Писала, что Женечка растет здоровенькая. Обо мне — где я, что я — дочечке, очевидно, не рассказывали.

Уже позже я узнала, что Анастасию убрали из обкома партии, послали в Паданы, но и там вскоре уволили из райкома. Когда вернулась из заключения, я читала ее личное дело. Выписала кое-что из него. Вот сейчас найду, оно здесь, в папке.

Читаем: «Анастасия Васильевна Коллиева — инициативный, энергичный работник. Любит доводить дело до конца. Требовательна. Чутко относилась к запросам и нуждам трудящихся.

Не избрана на партийную работу в связи с компрометирующими данными ее сестры».

Вот так: «компрометирующие данные ее сестры». Из-за меня кончилась партийная карьера Анастасии Васильевны, моей второй матери. А нам внушали: сын за отца не отвечает. Как же — не отвечает… Еще как отвечает.

Настенька ценный работник был для партии. Опытная, честная, добрая. Люди ее любили. Называли человеком большой души. Многие ее знали в Карелии. Коллиеву избирали депутатом Верховного Совета Карело-Финской ССР, она была членом Президиума Верховного Совета республики.

В апреле 1953 года состряпали эту характеристику. Вскоре Анастасия заболела, вышла на пенсию. Осталась у разбитого корыта. Никого вокруг: ни мужа, ни ребеночка, ни сестры, ни любимой работы. Заметьте, что характеристику составили уже после смерти Сталина. Умер вождь, а дело его живет…

Но вернемся к лагерной жизни. Совершенно неожиданно получила письмо от Марии Григорьевны Кирилловой, министра образования Карелии. Она писала: «Разберутся. Не думаю, что твоя вина заслуживает двадцати пяти лет. Веди себя хорошо. Слушай начальство». Иногда приходила весточка от матери Мосина, Марии Ивановны, у нее в Пудожье жила моя Женечка.

Позже кто-то написал мне, что у Мосина есть другая женщина и он живет с ней открыто в моей квартире.

Горько, ох, как горько мне стало! Все поломано. Не окончила университет, сынок Геночка загублен, дочечка Женя растет без матери, неясно, что да как с ней будет. А главное — муж меня предал. Как же так вы поступили, Василий Георгиевич Мосин, капитан, кавалер ордена Красной Звезды, фронтовик? И меня предал, и дочь родную предал: с рук сбыл, воли захотелось.

Гоню от себя эти мысли, отгоняю, как старая лошадь злых слепней отгоняет на сенокосе. О другом думаю. Неужто не изменится жизнь после смерти Сталина? Изменится! Не можно так дальше жить!

Памятный декабрь 1954 года. Чувствуем мы, приободрившиеся зэки: меняется что-то в нашем исправительно-трудовом лагере «К». Декабрь, а теплый ветерок начал лед метровый растапливать: пошел пересмотр дел, освобождать стали.

Меня освободили в январе 1955-го. Пальто отыскали в каптерке. Да пальтецо тонкое, чемоданчик старенький, ботинки лагерные. Письмо написала соседке, тете Марусе Коледовой, попросила: «Передай Мосину, чтобы выметался из моей квартиры. Видеть его не желаю».

Приехала в Петрозаводск, пришла в свой деревянный дом-ковчег на улице Герцена. На том месте, где стоял наш дом, ныне магазин шикарный, картины в нем продают, украшения разные. Мосин с подругой отперли дверь, меня впустили. Гляжу — мой стол, мои книги на полке и моя кровать деревянная.

— Кровать заберите, — крикнула я, не сдержалась. — Не заберете — топором изрублю. Уходите с глаз долой. Уходите, дайте дочечку в своей квартире к груди прижать.

Женечке пять лет. Бросилась она ко мне, как ласточка. И застыли мы, не видели, как убрались эти двое.

Пошла на следующий день в комитет ДОСААФ. Там подтвердили: «Да, это ваша квартира».

Получила я деньги, компенсацию за четыре года тюрьмы и лагерей. Пошла в МГБ. Начальник принял.

— Вы ни за что пострадали. Был перегиб. Культ личности, — говорит начальник.

— Где мои мучители? Львов, его подчиненные?

— Их убрали. В органах старых работников уже никого нет.

— Можно верить вашим словам?

— Мы выполняем решение партии и указание товарища Никиты Сергеевича Хрущева.

— Такое больше не повторится? Перегиб не повторится?

— Берия был изменник Родины, предатель и заморский шпион, — отвечает начальник и улыбается.

Сестра Анастасия Васильевна приехала повидаться, поддержать меня. Я пыталась извиняться, что карьеру ей попортила. Она молча сжала мою руку. Так и сидели без слов, не помню уж сколько времени. Долго сидели. Рассказала я ей свою лагерную жизнь.

Понятное дело — ни в ЦК комсомола, ни в горсовет я не пошла. Не взяли бы меня. Ходила по другим конторам. Долго я пороги обивала. Не хотели нигде брать на работу.

Наконец-то приняли меня в сберкассу контролером. В тот же год поступила на заочное отделение финансово-кредитного техникума в Ленинграде.

Работаю, постигаю финансы. Окунулась с головой, понравилось мне это дело. Вскоре в передовики выбилась. Росла по службе: назначили меня старшим республиканским ревизором. Ответственная должность. Честность нужна. Езжу по Карелии, сберкассы проверяю. Нахожу нарушения, и малые, и большие, чего уж тут скрывать…

Живем вдвоем с Женечкой. Незаметно выросла дочурка, замуж засобиралась. Рановато, ну дак, как говорится, сердцу не прикажешь. Тем временем посылают меня во Львов на курсы усовершенствования. Случилось это в 1976 году. И стал там меня один руководящий товарищ, тоже был на курсах, зазывать в интересный край на интересную работу, деньги большие посулил. И куда б, вы думали, он меня звал? В Магадан! Как же не помнить Магадан?

Ехать? Не ехать? Заикнулась в Петрозаводске своему начальству, они руками замахали — не пустим, да еще в Магадан; с ума сошла, девушка? Два года не отпускали. А я все же решилась. Почему? Не ради больших денег, нет. Рассуждаю так: дочка вышла замуж, ей квартира нужна, у нее теперь своя жизнь. Петрозаводск мне и люб и не люб. Каждый день прохожу то мимо одной тюрьмы, то другой. К тому же Мосин здесь с молодой женой счастливо живет. Не хочу его видеть, не хочу! Сталинщина отошла, а отголоски остались. Почему?

Кое-кого из друзей по комсомольской юности встречаю — отворачиваются: видимо, верят, что я финская шпионка.

А последняя капля, переполнившая чашу, вот такая была. Встретила вдруг на улице следователя МГБ Никитина, того самого, что меня допрашивал в сером доме, он дело мое вел. Нос к носу встретились.

— Здравствуйте, товарищ Бультякова, — говорит он, опустив глаза.

— Не товарищ вы мне, — отвечаю.

— Не держите зла. Меня ведь тоже принуждали. Но я верил, что вы не виновны. Видите, так и вышло — не виноваты вы.

— А двадцать пять лет и пять лет «по рогам» за что?

— Так Берия приказывал нам.

— И вы что, там по-прежнему служите?

— Нет, не там.

— А живете в Петрозаводске? И с нами, своими подследственными, вот так, как со мной, встречаетесь на улице и ничего? Уехали бы из города…

И вот тут решилась окончательно. Никитин этот не уедет, это точно. Тогда я уеду. Уехала. Улетела голубкой в Магадан.

Хорошо приняли. Дали комнату в общежитии, но я там редко бывала, вся жизнь в командировках. Проверяю работу сберкасс по всей области огромной. Интересный край. Летала в Певек, в бухту Провидения, на мыс Дежнева. Летала даже на остров Врангеля. Повидала я много чего там. Еще кое-где виднелись следы лагерей, зон. Там с такой биографией, как у меня, многие жили. Остались. Не захотели домой возвращаться. Высокой душевной чистоты люди! Вот уж точно, вот уж кто испытал на себе, как закаляется сталь. В Магадане я дышала всей вольной грудью, по улицам, гордо голову подняв, ходила. Не то что в Петрозаводске.

Поработала, приехала в отпуск. Встретила у Дома культуры Онежского завода Машу Якунькину, Марию Ивановну, подругу по комсомолу, партизанку из отряда «Вперед». О том о сем поговорили. Сказала, что работаю на Колыме, еду отдыхать в Сочи. А она мне в ответ:

— Приезжал в Петрозаводск Юрий Владимирович Андропов. Встреча была. Спрашивал у меня, где Бультякова. Передайте, говорит, Марийке привет от меня, коль увидите. Вот увидела, передала. Помнит он тебя.

— Как не помнить! Инструктором ЦК комсомола была у него, секретарем подпольного Сегозерского райкома комсомола послал меня. А Марийкой он всегда меня кликал. Самая младшенькая я была в ЦК комсомола…

Прошел отпуск. Улетела я в Магадан. Одна мысль не дает покоя: значит, помнит Юрий Владимирович. А знает ли, что со мной сотворили? И кто я сегодня: участник ли Великой Отечественной войны, подпольщица, узаконенная документами? Никаких казенных бумаг мне никто не выдаёт.

Думала-думала и однажды села за письмо. Вот у меня копия сохранилась, читайте.

«Июнь 1981 г. г. Магадан

Дорогой Юрий Владимирович, здравствуйте!

Обращаюсь к Вам как к бывшему секретарю ЦК ЛКСМ Карело-Финской ССР и прошу Вас уделить несколько минут на это мое письмо.

Моя девичья комсомольская фамилия — Бультякова Мария Васильевна; работала с Вами во время войны в городе Беломорске в аппарате ЦК комсомола инструктором. Мне тогда было семнадцать лет, в коллективе была самой молодой.

Нет необходимости занимать Вас воспоминаниями тех времен, только одно можно заметить, что у молодежи военных времен, особенно у комсомола, забота была одна, как и у всего честного советского народа, — разбить врага, обеспечить победу и вернуться к мирной жизни. Пожалуй, моего возраста тогда не было ни одного человека, кто бы не стремился чем-то помогать фронту. Я как комсомолка не могла оставаться в стороне и также стремилась на фронт, тем более что две мои старшие сестры уже были призваны защищать Родину. Разве я могла тогда спокойно себя чувствовать? Но Вы почему-то вначале меня удерживали, помню, говорили, что сделаете из меня хорошего секретаря горкома комсомола. А я все писала и писала заявления с просьбой взять меня в партизанский отряд. Наконец Вы согласились и решили готовить меня на подпольную работу секретарем Сегозерского райкома комсомола. С этой целью познакомили меня с Даниевой Ксенией Ильиничной, которая и стала подготовлять на эту работу. Первоначально все шло хорошо, если Вы помните. Находясь в тылу врага, у группы нашей (товарищи Игнатьева, Няттиев и др.) была налажена связь с Вами, ЦК партии КФССР, лично с Г. Н. Куприяновым. Но Вы знали и то, как подло предал нас Терентьев.

Много испытано через это, трудно даже поверить, что это все осталось позади и я все вынесла. Все же нужно сказать — правда всегда победит! Вот и я победила.

Уважаемый Юрий Владимирович, у меня такой вопрос. Считаюсь ли я участницей Великой Отечественной войны, имею ли право получить удостоверение как участница войны? Прошу только правильно меня понять. Интересуюсь об этом не ради каких-то льгот, они мне не нужны, так как я уже в таком возрасте, что это не первая необходимость. А как память о том, что война и через меня прошла, тем более я, как и многие, все же была участницей ее!

Пишу Вам потому, что в военкомате мне ответили, что подпольщики по партийно-комсомольской работе не подлежат к получению таких удостоверений.

Правильно ли мне ответили?

Это, наверное, интересует многих таких, как я.

И еще, уважаемый Юрий Владимирович, я еще потому решилась написать Вам, что однажды встретилась с бывшей партизанкой из отряда „Вперед“ Якунькиной М. И., которая сказала, что при встрече с Вами (я не знаю, при каких обстоятельствах) Вы поинтересовались о всех старых работниках ЦК ЛКСМ Карелии и даже персонально обо мне, о моей дальнейшей судьбе. Я, конечно, была очень тронута таким вниманием, если это так.

Несколько слов о себе.

Секретаря горкома комсомола из меня не получилось, как бы я ни любила комсомол. Однако должна сообщить, что легкой жизни я не искала. Окончила учительский институт, но по сложившимся обстоятельствам в школе работать не пришлось. Позже получила финансовое образование, финансам и посвятила себя полностью. Вот уже более 30 лет работаю по этой части. Наградили меня медалью „Ветеран труда“. Половину из 30 лет работала на ревизорской работе в должности старшего ревизора гострудсберкасс, вначале в Карелии, затем в городе Магадане старшим ревизором Магаданского областного управления сберкасс. Область эта — не легкий кусочек, и она в ладу только с сильными. Я уже на пенсии, но ее еще не получала, т. к. продолжаю работать. Работа — длительные, по 25-30 дней, командировки. Уже облетела не один раз всю область вместе с Чукоткой. Магадан — город красивый, с каждым годом становится шире — строится. В целом город с большим будущим. Я живу в общежитии и не надеюсь, что получу что-либо здесь, так как получить в условиях Магадана отдельную площадь — проблема номер один, тем не менее край этот мне полюбился. Здесь можно закаляться как физически, так и духовно. Только бы был мир на земле. Кто-кто, а такие, как я, знаем, что такое война и каковы ее последствия. Поэтому ради мира я готова работать столько, сколько будет хватать моих сил и здоровья. Пока на последнее я не обижаюсь и верю, что справедливость народа возьмет верх над черными силами войны.

Да будет мир на земле!

С уважением к Вам Мосина М. В.»

Отправила письмо. Идут дни. Дают командировку: лети в Билибино. Прилетаю, прихожу в центральную сберкассу. А мне говорят: «Вас разыскивает товарищ из КГБ. Вот его телефон». Позвонила. Товарищ тот тут же приехал за мной и говорит, что звонил из Москвы Председатель КГБ Советского Союза товарищ Андропов, ищет лично меня. Сказал: «Пусть позвонит Бультякова, когда прилетит в ваше Билибино». Поехали к нему в КГБ. Из его кабинета связались с Москвой. Соединили меня с Андроповым.

— Марийка! Как ты там? Что делаешь? Рад, что ты позвонила. С документами всё будет улажено. Всё тебе дадут, что положено. Ты — полноправная участница Великой Отечественной войны, ты подпольщица. Не беспокойся — всё получишь. Постараюсь приехать в Магадан, у меня там дела. Тогда увидимся, поговорим…

Вот так. Этот майор КГБ сидел разинув рот. Всё ему не верилось, что я вот так запросто разговариваю с Главным чекистом страны, его главным начальником.

В общем, вскоре получила я все документы. Разговор этот телефонный меня окрылил, придал сил. Работала я усердно, часто меня награждали. Много у меня грамот, благодарностей. Целые папки. Иногда сейчас перебираю, вспоминаю прошлое. Хорошо мне жилось на Колыме.

А вот в этой папке самые горестные документы:

Министерство внутренних дел

Видом на жительство не служит.

При утере не возобновляется.

Исправ. труд. I-ДУ

лагерь «К»

17 января 1955 г.

Справка

Выдана гражданке Мосиной Марии Васильевне 1923 года рождения уроженке КФССР Кондопожского р. д. Ерши гражданство /подданство/ СССР национальность карелка в том, что с 20 марта 1951 г. содержалась в ИТЛ и 17 января 1955 г. освобождена за прекращением дела в порядке ст. 4 п. 5 УПК РСФСР и следует к месту жительства КФССР г. Петрозаводск до ст. Петрозаводск железной дороги.

Начальник тюрьмы

Секретарь тюрьмы

Министерство безопасности

Республики Карелия

27.03.95 г. № М-8

Архивная справка

По материалам уголовного дела арх. № II-1496, находящегося на хранении в архиве УФСК РФ по РК, проходит — Мосина (девичья фамилия Бультякова) Мария Васильевна, 1923 г. р., ур. д. Ерши Кондопожского р-на КФССР, работавшая на момент ареста инструктором культпросветработы Петрозаводского горисполкома депутатов трудящихся, проживавшая в гор. Петрозаводске, которая была арестована МГБ КФССР 9 марта 1951 года и осуждена по приговору Военного Трибунала войск МГБ КФССР от 22 марта 1952 года по ст. 58-1а УК РСФСР на 25 лет ИТЛ с последующим поражением в правах на 5 лет (л. д. 283).

По Определению № Н-175 Военного Трибунала Северного Военного округа от 25 декабря 1954 года приговор Военного Трибунала войск МГБ КФССР от 22.03.52 года в отношении Мосиной (Бультяковой) М. В. отменен и дело прекращено за отсутствием состава преступления (л. д. 381-382).

При допросе 3 апреля 1951 года в МГБ КФССР Мосина (Бультякова) в частности показала:

«…в августе 1942 года по линии ЦК КП(б), ЦК ЛКСМ КФССР под соответствующей легендой я была направлена в тыл финских войск на территорию Сегозерского района КФССР… 19 сентября 1942 года, находясь на территории, занятой финнами, в районе дер. Кузнаволок, была задержана финским сержантом и доставлена в пос. Паданы, где была подвергнута допросу со стороны финского майора… после меня доставили в гор. Медвежьегорск, где проводилось тщательное расследование… на состоявшемся в Медвежьегорске суде была осуждена к пожизненному заключению… и направлена в тюрьму города Хяменлинна (Финляндия)… после семимесячного пребывания в тюрьме города Хяменлинна я была направлена в Киндосваарскую тюрьму Пряжинского района КФССР, где содержалась примерно до 22 июня 1944 года, а затем вывезена в лагерь гор. Петрозаводска, где я была освобождена войсками Советской Армии (л. д. 91, 92, 94, 95, 98)».

Из имеющегося на временном хранении в УФСК РФ по РК «Списку советских граждан, задержанных финскими контрразведывательными органами за время войны 1941-1944 гг.», под номером 109 значится: Бультякова Мария (Майки), кассирша, рожд. 7/7-23 г., задержана 19/9-42 года по подозрению в шпионаже, направлена 27/10-42 года в распоряжение командира пограничных войск.

Основание: ЦГА, фонд № 287, оп. 2, пор. № 34, л. д. 13.

Из имеющихся на временном хранении в УФСК РФ по РК «Материалов на лиц, находившихся в тюрьме Киндосваара», под номером 35 значится: Бультякова Мария, 1923 года рождения, урож. КФССР, разведчица ЦК ВЛКСМ, была переброшена в тыл финских войск в 1942 году, попала в плен и была осуждена финнами. Сидела в Киндосваарской тюрьме до июня 1944 года. 24/6 привезена в гор. Петрозаводск и помещена в лагерь № 2. Освобождена частями Красной Армии.

Основание: ЦГА, фонд № 287, оп. 2, пор. № 50, л. д. 95

Начальник УФСК РФ по РК

(министр безопасности)

В. Е. Проничев

— Еще одна папка. Это светлая папка, в ней милые моему сердцу письма, поздравления, телеграммы. Тут хранятся письма Куприянова. Он так хотел встретиться со мной, когда приезжал в Петрозаводск…

Однажды передал с кем-то: «Обязательно хочу повидать Машу Бультякову. О многом надо с ней поговорить».

Пришла я к нему в гостиницу. Обнялись. А у него в номере людей полно. Шумные, кое-кто навеселе. Посидела, посидела… Геннадий Николаевич руками разводит: дескать, видишь, какая картина. С ними, с мужиками, общается, разговаривает, а с меня глаз не сводит. Потом вышли мы с ним в коридор.

— Приходите в конце недели, я тут в архиве сижу, буду еще, не уеду. Нам надо обязательно поговорить. Вы поняли, Мария Васильевна? Обязательно! Ведь вас осудили из-за меня. Я это знаю, это точно. Долго будем говорить и так, чтобы никто не мешал. Мы, Мария Васильевна, товарищи по несчастью. Я хочу знать, как велось ваше следствие. А вам расскажу всё без утайки, как никому другому, что со мной делали в Лефортово…

Словечко это — «Лефортово» — я в лагерях слыхала. Все боялись этой московской тюрьмы, боялись, как чумы. Но встреча наша не состоялась, о чем очень и очень жалею и по сей день. Дело в том, что услали меня в командировку. И позже, когда Куприянов приезжал, я находилась в отъезде. Такая уж работа у меня была, ничего не попишешь.

Прислал Геннадий Николаевич мне свою фотографию военных лет. В генеральской форме, с двумя орденами. На обороте написал: «Марии Васильевне Бультяковой-Мосиной на память о совместной работе в суровые годы Великой Отечественной войны. Г. Куприянов. Снимок 1942 года».

Не думал, не гадал он, как с ним обойдётся Сталин. Хлебнул Геннадий Николаевич горя побольше моего. Говорят, будто бы есть какие-то дневники Куприянова. Будто всё в них описано, что с ним творили…

…Мария Васильевна прервала свой долгий рассказ, отвернулась от меня. Глядела она в тихий темноватый угол, где над изголовьем кровати золотились небольшие иконки современного изготовления.

— Есть такие дневники, Мария Васильевна, точнее, тюремные записки, — сказал я. — Но их можно читать тем, у кого крепкое, здоровое сердце.

— Как бы я хотела взглянуть на них, — прошептала Бультякова.

— Я могу договориться с архивом, и нам их покажут.

— Ноги мои плохо ходят. Я уже почти не выхожу из дому. Говорила или нет — у меня инвалидность, вторая группа. «Ничто не проходит бесследно, и молодость наша бессмертна», — так, кажется, поется в песне?

— Можно поступить по-иному, — сказал я. — Могу заказать ксерокопию, могу собственноручно выписать наиболее потрясающие места.

— Сделайте, прошу вас.

Через неделю я пришел к Марии Васильевне с рукописной тетрадочкой, в ней десяток страниц, переписанных мной из личного архива Куприянова. Писал я эти страшные страницы в несколько приемов. Пишу — и вдруг всё так и захолонет внутри. Выйду во двор архива и дышу, дышу всей грудью. А потом снова сажусь за стол. Листаю пожелтевшие листочки.

Мы заперлись в тесной комнате-спаленке Марии Васильевны, и я начал читать. Здесь я привожу не все записи Куприянова. Только часть.

Тюрьма. Итак, 17.03.50. Я арестант, «враг народа». Сам не верю, что в тюрьме. Нет, это ошибка. Меня завтра выпустят, ведь еще я должен быть у Г. М. [Маленкова]. Ведь меня не обсуждали в партийном порядке, и, главное, я не преступник…

— Раздевайтесь. Снимите всё донага.

Мое новое пальто разодрано в клочья. Обыск окончен, ведут в подвал.

— Вы первый раз в этой тюрьме? — спрашивает сержант.

— Да, первый.

— Это Лефортово, мужик, крепкая тюрьма. Кто попал сюда, тот не возвращается на волю.

Меня выпустят. В самом деле, неужели за ошибки в работе и несколько слов обывательского разговора про одного из руководителей могут посадить? Нет!

В камеру входят полковник и шесть человек сержантов, два лейтенанта.

— Следуйте за нами.

Иду всё ниже и ниже. Приводят в подвал. Снимают всё, оставляют в одном белье и говорят:

— Вот здесь будете жить. Если будете вести себя хорошо на следствии, может быть, условия будут улучшены.

Велят ложиться на голую доску. Это карцер, два на два метра и высота два метра. Кругом плесень, сырость. Лампочка за сеткой, пятьдесят ватт.

Утром дали хлеб и воду. Следователь говорит:

— Это вам для первого знакомства.

Первый допрос. Прихожу в ужас. Мне предъявляют обвинение:

1). В кулацком происхождении.

2). В пораженческих настроениях в 1941 году.

3). Во вредительстве.

4). В зазнайстве.

5). В клевете на одного (Г. М.) из членов правительства.

Отказываюсь признать себя виновным и подписать протокол.

— Нам поручено из тебя сделать человека. У нас терпения хватит. Но если уж ты меня из терпения выведешь, то пеняй на себя.

— С кровью и болью очистись от всего, что у тебя было на душе против партии и ЦК.

— Наше дело телячье, мы пишем протоколы по данному нам плану.

— Все равно, крутись не крутись, конец-то ведь один. Так лучше ужасный конец, чем ужас без конца.

— Все равно жопу надерем еще и еще раз, а подписать заставим.

— Большой начальник с тобой будет разговаривать, и такой большой, такой большой, чуть не до потолка.

И действительно, дня через два в карцере меня связывал и избивал очень высокий старший сержант, причем избивал с особым азартом, и руками и ногами.

— Мы тебе отомстим за тридцать восьмой и тридцать девятый годы, когда ты избивал кадры наших чекистов в Петрозаводске.

…После половины мая 1950 года сдаюсь окончательно, подписываю всё не читая. Зато в карцер уже не водят, бьют редко. Только один сержант нет-нет и даст зуботычину в камере или в боксе.

…Июнь 1950 года. Сижу в 23-й камере-одиночке, в коридоре слышу разговор: «Это камера смертников».

…Шум голосов, лязг замков и шум моторов. Потихоньку пою песню. Никто не слышит мои слова:

Там Родина моя и, затая тревогу,

По мне тоскует сын родимый мой.

Холодные душой, безжалостные люди,

Зачем, зачем вы отняли его?

О, дайте мне взглянуть, прижать к груди усталой

Один лишь раз малютку моего,

Я жизнь свою отдам за миг один свиданья,

Благословив за то своих врагов,

И, примирясь в душе с неволею изгнанья,

Страданья до конца нести готов.

Песня наводит на грусть. Сижу на койке, вспоминаю детей, жену и плачу. В камеру входит старшина:

— Что ты тут мокроту разводишь? Чего ревешь? Ребенок, что ли? Здесь тюрьма, здесь свои порядки. Я вот тебя выучу…

Бьет по лицу три-четыре раза. Я молчу. От удара один глаз заволокло. Он уходит. Я требую врача. Врач говорит: «Глаз не поврежден. Всё пройдет само собой».

…Встаю в шесть часов. Во главе с майором бьют в камере по голове, под бока, заставляют кричать. Я терплю, знаю, что криком не поможешь. Наконец не вытерпел. Быстро заткнули рот полотенцем, связывают руки и с криком и улюлюканьем ведут в карцер.

Бьют каждый день. В уборной обязательно дадут пинка или подзатыльник. Словесные оскорбления самые причудливые: «Вот так, вот так, генерал, до чего ты достукался, сержанты тебя бьют как захочут, и никто им не указ».

Боже мой, неужели всё это делается в моей стране, в России, самой передовой, самой демократической? Делается будто бы именем моей Великой Партии Ленина. Разве этому можно поверить? Пусть убьют. Садисты будут отвечать перед историей.

Скручивают, привязывают пятки к затылку. Туда же выкручивают руки. Ему помогают двое. В таком состоянии — полусидя, полулежа — привязывают к трубе в углу. Теряю сознание, что-то кричу, прошу, чтобы убили. Кричу, что всё подпишу и попрошу расстрела.

— Хорошо, сейчас придет майор.

Майор приходит, отворяет дверь, стоит, смеется и говорит:

— …твою мать. До чего ты дожил, генерал. Как собачонку тебя привязывают.

Уходят, стараюсь заснуть, но холодно. Уснуть не могу, катаюсь по полу. Подкатываюсь к двери, стучу головой — руки и ноги снова связаны. Дежурная женщина открывает дверь и больно бьет меня сапогом.

…Нет, Куприянов, напрасно ты несколько часов тому назад искал смерти и просил убить тебя. Ты должен жить хотя бы для того, чтобы рассказать ЦК ВКП(б), как здесь, в подвале Лефортовской тюрьмы, дискредитируют идеи Великой партии Ленина…

…Мария Васильевна положила темную руку со сведенными пальцами на мою тетрадь. Долго сидим молча. Губы моей собеседницы шевелятся, она неотрывно глядит на маленькие иконки над кроватью.

— Сколько времени Геннадий Николаевич был под следствием?

— Два года.

— Два года они пытали его, выбивали то, что им надо.

— Причем с каждым разом требовали всё новых и новых признаний.

— Когда его осудили?

— Сейчас найду дату. Вот читаю его записи: «Суд 17.01.52. Длился 14-18 часов. Я говорил о методах следствия, просил дать разрешение написать в ЦК ВКП(б). Судья сказал, что об избиениях надо было раньше заявить прокурору, сейчас поздно. Приговор: 25 лет ИТЛ и 5 лет поражения в правах. Конфискация».

— Приговор точно такой, как и у меня, — прошептала Мария Васильевна.

— В 1954 году дело Куприянова пересмотрели, — рассказываю я. — Но как? Дали ему десять лет. Через два года выпустили. Позади девятнадцать тюрем, сорок один месяц в одиночке. 24 февраля 1956 года Куприянов вернулся домой к семье в Ленинград.

Геннадий Николаевич — человек крепкой закваски. Тюрьмы не сломили его. Он написал несколько книг, десятки статей. Его книги «От Баренцева моря до Ладоги», «За линией фронта» — настольные книги для тех, кто интересуется историей войны в Карелии.

— Да, Геннадий Николаевич — настоящий человек. Действительно настоящий человек!

— Есть и другая точка зрения, Мария Васильевна, — осторожно прервал я. — Уже сегодняшняя, современная. Это точка зрения историков, мнение людей, в порядочности которых сомневаться не приходится, они хорошо знали его. Куприянов в Карелии был царь и бог. Огромная власть постепенно и незаметно изменила его, разъела, как ржавчина разъедает крепкую оружейную сталь. Появилось зазнайство, вождизм, как тогда говорили, тяга к спиртному. Об этом знала вся «верхушка», всё его окружение. Знала и молчала. Более того, появились прилипалы, советники, «друзья до гроба», которые от него, разумеется, отшатнулись, когда еще петух не прокричал. А главное… А главное то, что в страшном 1938 году Куприянов, будучи секретарем Карельского обкома партии большевиков, входил, как положено, в состав всесильной «тройки» вместе с тем же Матузенко, полковником, наркомом внутренних дел Карелии, подписывал расстрельные списки. И в списках тех гибельных значились не только чекисты, наследники Ягоды и Ежова, как пишет Геннадий Николаевич в своих тюремных записках, были там имена честных, ни в чем не повинных людей. Было их более двух тысяч человек. Так, может быть, именно это не могли ему простить тот же Прокконен, Сенькин и «еще два-три человека». А возможно, что-то другое было. Не поделили власть, славу, деньги. Были закадычные друзья — стали непримиримые враги. Таких примеров в истории дворцовой жизни предостаточно.

— Не судите, да не судимы будете, — сказала тихо Мария Васильевна.

— А Куприянов судил. Да, у него должность была такая. Попробуй не подпиши список! И тот же Матузенко тут же доложит на Лубянку. Вот и судил. На пытки, на смерть людей посылал, поставив свою державную подпись. Думал ли он, как это ему может аукнуться? Не думал. Знал: сидит в кресле первого секретаря республики крепко. Жданов и Сталин благословили на царствование в Карелии.

— Неужто это Бог его покарал? — вздохнула моя опечаленная собеседница.

— Не Бог, а режим покарал. Режим, который взлелеял Сталин, опираясь на Берию, Маленкова, Ворошилова и на местных князьков, подобных Куприянову. Лично мне по-человечески жалко Куприянова. Более того, я ценю, что он не пал духом после тюрьмы, что многое сделал для Карелии, что он внес огромный вклад в военную историю Карелии. Разбирая его архив, видишь, что это был человек, не лишенный литературного дара, человек со своими слабостями и достоинствами… В архиве в деле Куприянова хранятся все ваши письма, Мария Васильевна. В одном из них вы детально описали свою судьбу и гибель вашего Сегозерского подполья. И еще. Нигде в папках Куприянова я не увидел бумаг, где бы он старался найти, разумеется, после амнистии, после двадцатого съезда партии, осудившего культ Сталина, разыскать своих мучителей с тем, чтобы их наказали. Он что, простил им всё? Или боязнь перед всесильной организацией? Вы-то как, Мария Васильевна?

— Я не хочу о них думать, вспоминать их фамилии.

— Недавно известный наш поэт и переводчик Олег Мишин подарил мне книжечку стихов своего и моего давнего друга Тайсто Сумманена, непростительно рано ушедшего из жизни. Сборник называется «Тени белых ночей». Перевел стихи на русский язык и издал в 2006 году, причем издал на свои деньги, всё тот же честный и бескорыстный Олег Иосифович Мишин. Там, у Тайсто, есть одна огненная, жгучая строка-завещание:

Палачей не надо забывать:

Как помилование — их забвение…

В разговоре возникла пауза.

— Когда я писал повесть «На пути к рассвету» о жизни и смерти Анны Лисицыной и Марии Мелентьевой, — начал я, — мне пришлось много времени провести в архиве обкома партии. Из партийных документов видно, что в Паданы на выручку к вам была направлена группа. Это произошло через месяц после того, как замолчала ваша радиостанция. В группу включили ныне легендарную Марию Мелентьеву. Ее послали выручать вас, товарищ Берта, помните, в целях конспирации вам, Мария Васильевна, было дадено такое имя? Так вот, Мелентьеву послал лично, как и вас, Юрий Владимирович Андропов. И эта группа тоже погибла. Была убита и Мария Мелентьева. Андропов ходатайствовал о присвоении ей посмертно звания Героя Советского Союза.

— О Мелентьевой помнят, — тихо откликнулась Мария Васильевна. — Улица ее именем названа в нашем городе, там же памятник поставили. А кто помнит Игнатьеву, Няттиева? Часто спрашиваю себя, кто вспомнил бы меня, если бы я погибла?

Мы опять помолчали. Я закрыл скорбную тетрадь, положил ее в свой неразлучный черный портфель. О, сколько видел тайн этот черный портфель!

Попрощались, обнялись. Я обещал появляться, не пропадать подолгу. У порога Мария Васильевна меня остановила:

— Погодите. Хочу посоветоваться. Тут Мосин объявился. Я не говорила вам, что живет он по-прежнему в Петрозаводске. Жена умерла. Сам больной, немощный, одинокий. Просится, чтобы я его взяла к себе. Да я бы взяла его, если бы жила одна. Точно уж взяла бы. Все ночи напролет думаю. Знаю, что такое одиночество. У детей, внуков — своя жизнь. А Мосину я, уж точно, нужна. И словом, и делом помогла бы. По-христиански было бы…

Я стоял, опустив голову, не зная, что ответить…

Content

Анатолий Гордиенко
Из огня да в полымя