Эдгар Уоллес

Совет юстиции

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», 2011

* * *

Предисловие

О творчестве Эдгара Уоллеса один литературный критик в свое время отозвался так: «Пытаться оценивать произведения Уоллеса литературными мерками было бы столь же бесплодно, как рассматривать груду щебня глазами скульптора».

Имя этого критика никто уже не помнит.

В отличие от имени Уоллеса.

Роман «Совет юстиции» является частью небольшой серии, посвященной приключениям трех друзей, остроумных, аристократичных и безумно смелых: Гонзалеса, Манфреда и Пуаккара, которые избрали рискованную стезю неформальных слуг Немезиды, совершая акты возмездия относительно преступников, которым удалось тем или иным способом уклониться от судебного преследования.

Их методы можно назвать незаконными, но, с другой стороны, не аморально ли правосудие, позволяющее убийце разгуливать на свободе да еще издеваться над родственниками своей жертвы? Вакуум, как известно, заполняется. И правовой — вовсе не исключение из общего правила.

Нарушенную гармонию восстанавливают смелые и непреклонные в своих убеждениях рыцари без страха и упрека, носители истинной нравственности, которую Гилберт Кит Честертон охарактеризовал как «самый тайный и смелый из заговоров», а самоотверженную деятельность этих людей — «донкихотство, которому сопутствует успех».

Эти донкихоты (увы!) подчас воюют с ветряными мельницами или по неясному душевному порыву освобождают из-под стражи неблагодарных каторжников, но при любых обстоятельствах они несут добро на остриях своих копий, несут самоотверженно и бескорыстно, удивляя этим не только прагматичных оруженосцев, но и многих иных, кто, обрядившись в тогу добродетели, пытается навешивать ценник на любую святыню человечества.

Страшно представить себе жизнь без этих рыцарей.

Как заметил Иван Сергеевич Тургенев, «когда переведутся донкихоты, пускай закроется книга Истории. В ней нечего будет читать».

* * *

Вот такие они, донкихоты Шерлок Холмс и доктор Ватсон, инспектор Филд и Огюст Дюпен, Джон Ридер, отец Браун, Фламбо, Хорн Фишер, Гонзалес, Манфред, Пуаккар, все, кто спасал мир, заключенный в двенадцати томах «Золотой библиотеки детектива», от засилья Зла, от кровавого хаоса, от безысходности и отчаяния.

И не только мир, порожденный фантазией великих писателей, но и наш, абсолютно реальный, который столь же остро нуждается в их защите, о чем, в частности, свидетельствует и сейчас, в XXI веке, нескончаемый поток писем, адресованных некоему мистеру Шерлоку Холмсу, проживающему по адресу: Бейкер-стрит 221-б…

В. Гитин,

исполнительный вице-президент

Ассоциации детективного и исторического романа

Эдгар Уоллес

Совет юстиции

Глава I

Красная сотня

Не вам и не мне судить Манфреда и его поступки. Я говорю «Манфреда», хотя мог бы сказать «Гонзалеса» или «Пуаккара», потому что они в равной степени виновны или велики в зависимости от того, в каком свете вы видите то, чем они занимаются. Те, кто не в ладах с законом, не защищают их, но человек более гуманный вряд ли станет их осуждать.

Нам же, простым людям, тем, кто живет по закону и, не задавая вопросов, идет направо или налево по указке полиции, их методы кажутся ужасными, не имеющими оправдания, возмутительными.

И не так уж важно, что, не имея более подходящего слова, мы называем их преступниками. В любой стране мира для них не нашлось бы другого определения, но я думаю, даже уверен, что их совершенно не интересовало мнение людей. И я сильно сомневаюсь, что они рассчитывали на признание будущих поколений.

Начать с того, что они убили сэра Филипа Рамона — министра, члена кабинета. Но, принимая во внимание связанные с этим делом большие общечеловеческие вопросы, кто скажет, что этот поступок имел пагубные последствия?

Если честно, то эти три человека, которые убили сэра Филипа и во имя правосудия безо всякой жалости истребили еще множество людей, у меня вызывают сочувствие и понимание. Существуют такие преступления, для которых нет равноценного наказания, такие правонарушения, для которых не найдется статьи в писаных законах. Именно с такими и имеют дело «Четверо благочестивых», или «Совет юстиции», как они теперь сами себя называют. Совет великих и холодных умов.

Вскоре после смерти сэра Филипа, в то время, пока Англия еще гудела, как растревоженный улей, пытаясь сознать истинное значение этого деяния и его последствия, они совершили очередной поступок, вернее, серию поступков, которые получили своего рода негласное одобрение правительств не только Англии, но и всей Европы, и радости Фалмута не было предела, когда он понял, что они объявили войну величайшим в мире преступникам — объединили свои силы, свою сноровку и свои недюжинные умы в борьбе против самой сильной организации преступного мира, против непревзойденных мастеров злодеяний, против умов, столь же живых и изворотливых, как и их собственные.

Для Красной сотни это был знаменательный день. В этот день в Лондоне проходил первый настоящий интернациональный конгресс анархистов. На этот раз им не нужно было, как когда-то, прятаться по явкам или торопливо перешептываться в закоулках, нервно поглядывая по сторонам. Это было открытое официальное мероприятие, проходившее в большом зале, с тремя специально присланными для слежения за порядком полицейскими у входа, билетером в фойе и близоруким секретарем, владеющим французским и идиш, в обязанности которого входило записывать пламенные выступления участников съезда.

Удивительный конгресс состоялся. Когда было объявлено о его проведении, нашлись и те, кто поднял на смех саму идею подобного мероприятия. Например, Нилов из Витебска счел попросту невозможной такую открытость. Но некто Петр (репортер никчемной русской газетенки «Русское знамя» с невообразимой фамилией Коноплянников), тот самый маленький и неприметный Петр, придумавший все это, кому принадлежала идея собрать конференцию Красной сотни в Лондоне, кто взял в аренду зал и выпустил листовки (на которых в верхнем левом углу красовался перевернутый треугольник — символ сотни) с обращением к проживающим в Лондоне русским, заинтересованным в строительстве Дома российских моряков, покупать билеты, этот самый Петр был счастлив. О да, друзья мои, для Петра это был поистине великий день.

— Полицию обмануть — проще пареной репы! — возбужденно говорил Петр. — Достаточно сказать, что проводишь благотворительное собрание, и вуаля!

Из письма инспектора Фалмута помощнику комиссара полиции:

«Собрание, запланированное на сегодняшний вечер в Фениксхолле, Мидлсекс-стрит, Восточный Лондон, с целью сбора средств на постройку Дома российских моряков, в действительности является не чем иным, как первым конгрессом Красной сотни. Провести сво его человека в зал не смогу, но, думаю, это не так уж важно, поскольку на самом собрании наверняка не будет сказано ничего важного. Значимые вопросы будут решаться после, в узком кругу Внутреннего комитета. Прикладываю к письму поименный список уже прибывших в Лондон людей и прошу выслать мне фотографии оных».

Из Бадена на конгресс прибыли трое делегатов: герр Шмидт из Фрейбурга, герр Блюмо из Карлсруэ и герр фон Даноп из Мангейма. Эти люди не считались значительными фигурами даже в среде самих анархистов, никакого ответственного задания они не получили, поэтому тем более удивительно то, что произошло с ними в тот вечер, когда проходило собрание.

Герр Шмидт вышел из своего пансиона в Блумзбери и торопливо направился на восток. Была поздняя осень, моросил дождь, на улице было промозгло и зябко, и герр Шмидт раздумывал, как ему лучше поступить: пойти ли в то место, где была назначена встреча с двумя его соотечественниками, либо же взять такси и отправиться прямиком в Феникс-холл, когда кто-то схватил его за руку.

Он резко развернулся, его свободная рука потянулась к заднему карману. У него за спиной стояли двое мужчин, и кроме них на площади, через которую он шел, не было ни души. Прежде чем он успел выхватить свой браунинг, его вторая рука была перехвачена, после чего заговорил более высокий из мужчин.

— Вы Август Шмидт? — спросил он.

— Да, это мое имя.

— Вы анархист?

— Не ваше дело.

— Сейчас вы направляетесь на собрание Красной сотни?

Герр Шмидт неподдельно удивился.

— Как вы узнали об этом? — спросил он.

— Моя фамилия Симпсон, я из Скотленд-Ярда. Вы арестованы.

— В чем меня обвиняют?! — воскликнул немец.

— Это я вам объясню позже.

Человек из Бадена пожал плечами.

— Как видно, в Англии считается преступлением иметь собственные взгляды.

На площадь выехал закрытый автомобиль. Второй мужчина, тот, что пониже, свистнул, машина подъехала к ним и остановилась.

Анархист повернулся к тому, кто его арестовал, и сердитым голосом пригрозил:

— Предупреждаю, вы за это ответите. У меня важная встреча, которую я пропущу по вашей милости, и…

— Садитесь! — коротко приказал высокий мужчина.

Шмидт забрался в машину, дверца захлопнулась.

Внутри было темно, и сидел он один. Как только машина тронулась, Шмидт понял, что в ней нет окон. Через минуту в голову ему пришла дикая мысль, что можно попытаться выбраться, и он попробовал открыть дверь, но та не поддалась. Тогда он осторожно постучал по ней — оказалось, что изнутри дверь обшита тонкими стальными листами.

— Тюрьма на колесах, — выругавшись, пробормотал он, откинулся на спинку сиденья и стал ждать.

Лондона он не знал, поэтому не имел ни малейшего представления о том, куда его везут. Машина ехала вот уже десять минут. Арестованный был озадачен. Эти полицейские ничего у него не забрали, пистолет все еще лежал у него в кармане. Его даже не стали обыскивать, искать какие-нибудь запрещенные документы. Не то чтобы у него при себе было что-нибудь подобное, разве что пропуск на собрание и… внутренний код!

Господи, как же он не подумал об этом сразу! Его нужно немедленно уничтожить. Он полез во внутренний карман пальто, но оказалось, что тот пуст. Тонкий кожаный футляр исчез! Лицо немца посерело. Красная сотня — не какое-нибудь романтическое тайное общество, а серьезная организация, к своим халатным членам не менее беспощадная, чем к заклятым врагам. В темноте он стал лихорадочно ощупывать дрожащими пальцами все карманы. Сомнений не осталось — бумаги исчезли.

В это время машина остановилась. Он выхватил из кармана плоский браунинг. Положение было отчаянным, но Шмидт не относился к тем, кто боится риска.

Однажды один из братьев Красной сотни за деньги продал тайной полиции пароль, после чего сбежал из России. В деле была замешана женщина, и вообще эта история довольно скверная, и вряд ли ее стоило бы пересказывать, да только сбежали они в Баден, где Шмидт их опознал по фотографиям, присланным из штаба, и как-то ночью… Вы и сами понимаете, что остальное было делом нехитрым. Английские газеты назвали это «отвратительным убийством», потому что некоторые подробности преступления действительно были жуткими. А Шмидт удостоился особой отметки в обществе за то, что убийство осталось нераскрытым.

Когда автомобиль остановился, анархисту вспомнился этот случай… Может быть, полиция наконец докопалась до истины? Откуда-то из темных закоулков памяти снова всплыла страшная картинка, послышался голос: «Не надо!.. Не надо!.. О Боже, не надо!.. Нет…» Шмидт покрылся холодным потом.

Дверца открылась, и он передернул затвор пистолета.

— Не стреляйте, — раздался из темноты голос. — Здесь ваши друзья.

Он опустил пистолет, потому что его настороженный слух уловил свистящий кашель.

— Фон Даноп! — изумленно воскликнул он.

— И герр Блюмо, — добавил тот же голос. — Вы оба, садитесь в машину.

Двое мужчин забрались в машину, один был явно чем-то ошарашен, не произносил ни слова и только покашливал, второй — напротив, не переставая ругался.

— Ну погоди, друг мой! — зычным голосом, под стать массивному телу, ревел Блюмо. — Ты еще об этом ох как пожалеешь!

Дверца захлопнулась, и машина снова тронулась с места.

Двое мужчин, оставшихся у дороги, провели взглядом увозящую несчастных пассажиров машину, пока она не скрылась за поворотом, после чего развернулись и медленно пошли по улице.

— Очень необычные люди, — заметил тот, что был выше ростом.

— В высшей степени, — согласился второй и добавил: — Фон Даноп… Это не тот, кто?..

— Бросил бомбу в швейцарского президента? Да, это он.

Мужчина ниже ростом улыбнулся.

— У него есть совесть, это может продлить ему жизнь.

Дальше мужчины шли молча. Они свернули на Оксфорд-стрит, когда часы на церкви пробили восемь.

Высокий мужчина поднял трость, и к бордюру свернуло медленно проезжавшее мимо такси.

— Олдгейт, — сказал он таксисту, и мужчины заняли места.

Лишь когда машина выехала на Ньюгейт-стрит, разговор возобновился. Первым заговорил тот мужчина, что был ниже. Он спросил:

— Вы думаете о женщине?

Второй кивнул. Помолчав, первый заговорил снова:

— Она усложняет дело… К тому же для нас она представляет наибольшую опасность. И самое интересное, что, не будь она молодой и красивой, все было бы намного проще. Мы с вами очень гуманные люди, Джордж. Бог создал нас лишенными логики для того, чтобы несущественное не мешало великому замыслу. А великий замысел состоит в том, что мужчины-животные для продолжения рода выбирают женщин-животных.

— Venerium in auro bibitur[1], — процитировал его спутник, и это говорит о том, что он был необычным сыщиком, — а что касается меня, то мне безразлично, кто убийца — прекрасная женщина или какой-нибудь уродливый негр.

У «Олдгейт-стейшн»[2] они вышли из такси и свернули на Мидлсекс-стрит.

Собрание конгресса проходило в здании, воздвигнутом неким набожным джентльменом, увлеченным идеей приобщения евреев к новой пресвитерианской церкви. Открытие дворца прошло с большой помпой, под пение гимнов и вдохновенное выступление нового миссионера, продлившееся ровно два часа и сорок минут. Однако через год усердных и достойных всяческой похвалы трудов сей набожный господин понял, что преимущества христианства показались привлекательными только очень богатым евреям (Коэнам, которые стали Коуэнами, Исаакам, которые стали Грэмами) и тем опустившимся евреям, которые к братьям своим имеют такое же отношение, как белые кафиры к европейцам.

После этого здание стало переходить из рук в руки, пока его новые хозяева, так и не сумев получить лицензию на проведение здесь музыкальных или танцевальных мероприятий, попросту утратили к нему интерес, и оно постепенно запустело.

Несколько последующих поколений мальчишек лишили здание стекол и штукатурки, а наслоения рекламных листовок и афиш придали цвет его пустому серому фасаду. Сегодня ничто не указывало на то, что в его стенах происходило нечто действительно важное. Собрание русских или евреев, как, впрочем, и любое другое собрание, для Мидлсекс-стрит — не бог весть какое событие. Если бы даже маленький Петр прокричал на всю улицу, что здесь проходит съезд Красной сотни, это не вызвало бы никакого интереса у местных обитателей, хотя, если говорить откровенно, он все равно не отказался бы от услуг трех охраняющих вход полицейских и билетера в фойе. Двое вновь прибывших вручили половинки отрывных талонов этому важному опрятному господину в аккуратной форме с медалями за участие в Читральской и Суданской кампаниях и прошли через вестибюль в небольшую комнату. В другом ее конце у двери стоял худой мужчина с всклокоченной бородой и воспаленными глазами, на ногах у которого мерцала лакированная кожа длинных узких туфель на пуговицах. У него была странная привычка дергать головой вперед и в стороны, как любопытная курица. Подслеповато прищурившись, бородач произнес:

— Назовите пароль, братья. — Говорил он по-немецки, но так, словно это был не его родной язык.

Мужчина повыше быстро смерил взглядом стража от потрескавшихся кожаных туфель до сверкающей часовой цепочки, после чего сказал по-итальянски:

— Ничто!

При звуках родного языка охранник просиял.

— Проходите, братья. До чего приятно слышать этот язык!

Из переполненного зала в лицо мужчинам ударило горячим воздухом, как из мусоросжигательной печи. Воздух был спертый, нездоровый — как в ночлежке поутру. В зале народу собралось столько, что яблоку негде было упасть. На закрытых окнах висели шторы, к тому же в целях предосторожности маленький Петр еще и вентиляторы перекрыл тяжелыми занавесками.

В конце зала на возвышении, своего рода платформе вокруг стола, накрытого красной скатертью, полукругом были расставлены стулья, а за ними на стене висел огромный красный флаг с большой белой буквой «С» посередине. Флаг был приколочен к стене, но один его угол отвалился и свисал, приоткрывая часть девиза миссионеров, начертанного краской прямо на стене:

«…смиренные духом, ибо им предстоит унаследовать этот мир».

Двое вновь прибывших протиснулись через толпу стоящих у дверей и увидели три ряда сидений, тянущихся через весь зал. Когда они заняли свои места у самой сцены, выступал один из братьев. Он был хорошим, трудолюбивым рабочим, но никудышным оратором. Говорил по-немецки и хриплым голосом провозглашал избитые истины, уже не раз сказанные до него и оттого не задерживающиеся в памяти. «Настало время действовать!» — его самое примечательное высказывание, и то только потому, что после этих слов в зале раздались вялые аплодисменты.

Слушатели уже нетерпеливо ерзали на своих местах, так как Бентвич говорил больше отведенного времени, а он сегодня был не последним оратором, и речи всех, кто выступал до него, были такими же скучными. Женщина из Граца должна была подняться на трибуну в десять.

Нужно сказать, что наибольшее оживление в ту минуту царило в углу зала, где маленький Петр, задыхаясь от волнения и тараща глаза, обращался к собственной аудитории.

— Это невозможно, это немыслимо, это просто глупо! — Его тонкий голос почти срывался на крик. — Смех, да и только… У всех нас это должно вызывать только смех, но — вы поверите? — Грачанка восприняла это серьезно. И она испугалась!

— Испугалась?

— Бред!

— Петр, ты в своем уме?

Тут все разом загалдели, поднялся шум, все принялись наперебой высказываться. Лицо Петра страдальчески перекосилось, но не от того, что он услышал в свой адрес. Он был ошеломлен, сражен, раздавлен той непостижимой новостью, которую принес. От мысли об этом ему хотелось кричать, на глаза наворачивались слезы. Женщина из Граца испугалась! Женщина из Граца, которая… Это было невообразимо!

Он посмотрел на сцену, но женщины там еще не было.

— Расскажи, что случилось, Петр! — взмолился десяток голосов, но маленький человечек, у которого на белесых ресницах уже поблескивали слезы, лишь отмахнулся.

Пока что из его невразумительных слов было понятно лишь одно: женщина из Граца испугалась.

Но и этого было достаточно.

Ибо то была та самая женщина (вернее, девушка, еще недавно совсем ребенок, которой только предстояло окончить обучение где-то в Германии), которая однажды всколыхнула весь мир.

Началось все с обычного собрания в одном небольшом венгерском городке, на котором обсуждались насущные вопросы общества и планы на будущее. После того как мужчины закончили поносить Австрию, поднялась она. Девчушка в короткой юбочке, с двумя длинными косами и тоненькими ногами, нескладная, плоскогрудая, с узкими бедрами, — вот что в ту минуту увидели мужчины, которые, скрывая улыбки, думали, зачем понадобилось отцу девочки приводить ее на собрание.

Но ее слова… Два часа она говорила, и два часа никто из мужчин не шелохнулся. Маленькая угловатая девочка, полная громких фраз, услышанных в основном дома на кухне старого Йозефа. Но она вложила в эти трафаретные фразы огромную силу, сплела их в единую нить, чудесным образом вдохнула в них жизнь.

Говоря откровенно, все это было набором старых, очень старых прописных истин. Но когда-то нашелся такой человек, гений, давно уже покоящийся в могиле, который поставил эти истины на службу революции, и переплавленные в пламенном горне его души, они стали вдохновлять людей на великие и страшные поступки.

Так появилась женщина из Граца, Грачанка. О ней стали говорить, ее речи перевели на множество языков. И она росла. Тонкое лицо щуплой девочки налилось, плоская грудь округлилась, ломаные линии фигуры приобрели мягкость и плавность, и никто не заметил, как она превратилась в красавицу.

Слава ее росла вместе с ней, потом ее отец умер и она уехала в Россию.

После этого произошло несколько эксцессов, как-то:

1. В главном московском полицейском управлении в личном кабинете неизвестной женщиной застрелен генерал Малов.

2. В Петрограде на улице неизвестной женщиной застрелен князь Хазаларков.

3. Полковник Кавердавсков погиб от руки неизвестной, метнувшей ему под ноги бомбу. Женщина сбежала.

Слава Грачанки сделалась еще громче. Несколько раз ее арестовывали, дважды она подвергалась порке, но это ничего не дало: признаний полиция так и не услышала, а доказательств ее вины не было… и она была очень красива.

И вот, под бурю оваций и приветственные крики делегатов, она наконец ступила на сцену и заняла место предыдущего оратора рядом с красным столом.

Женщина подняла руку, и в зале стало тихо. Тишина была до того полная, что первые ее слова прозвучали резко и пронзительно, но это объяснялось тем, что, подымаясь на платформу, она настроилась перекрикивать гомон. Впрочем, она быстро перешла на обычный тон. Держалась она спокойно, соединив руки за спиной, совсем не жестикулировала и чувства свои передавала переменой интонаций красивого голоса. Можно сказать, что сила ее выступления заключалась не в том, что сказано, а в том, как сказано, поскольку, говоря о праве угнетенного на свержение угнетателя, о божественной природе насилия, о святости жертвоприношения и мученичества во имя просвещения, она лишь несколько раз отклонилась в сторону от неписаной библии анархизма. Лишь одна фраза особо выделилась из ее речи. Заговорив о теоретиках, которые проповедовали реформы и осуждали насилие, она пренебрежительно сравнила их с «Иисусом, прикрывающимся своим крестом». После этого зал взорвался восторженными криками, выражая восхищение подобной образностью.

Однако этот неуемный восторг привел ее в замешательство. Один из двух мужчин, наблюдавших за ней из передних рядов (тот, что выше ростом), заметил это. Дело в том, что, когда крики смолкли и женщина из Граца стала продолжать, речь ее уже не была такой гладкой, она стала запинаться, теряться, а потом и вовсе замолчала. Но вдруг, с неожиданной горячностью, она заговорила снова, только сменила направление речи и заговорила о другом, о том, что в эту минуту было ей намного ближе всего остального. Бледные щеки ее загорелись, глаза лихорадочно заблестели:

— …и теперь, когда мы прекрасно организованы, когда весь мир почти в наших руках, кто-то говорит нам: «Стоп!» Мы, вселявшие своими акциями страх в королей и управлявшие советами империй, мы сами слышим угрозу в свой адрес!

Зал притих. Аудитория замирала и раньше, но теперь тишина была напряженной, проникнутой смешанным чувством страха и гнева.

Двое наблюдавших за ней мужчин слегка поежились, как от неприятного звука. И в самом деле, оттенок бахвальства в ее словах о могуществе Красной сотни прозвучал фальшивой нотой в выступлении.

Девушка продолжила, говоря торопливо и сбивчиво:

— Мы слышали… вы слышали… мы все знаем об этих людях, которые написали нам. Они говорят, — ее голос сделался резче, — что мы не должны делать то, что мы делаем. Они угрожают нам… угрожают мне… Говорят, что мы должны отказаться от наших методов, иначе они покарают нас так же, как мы… караем, убьют, как убиваем мы. Они грозят убить…

Зал взволнованно загудел, люди стали изумленно переглядываться, потому что ужас, неподдельный и очевидный, был написан на ее лице, светился в ее чудесных глазах.

— Но мы не станет идти на поводу…

Громкие голоса и звуки борьбы, донесшиеся в этот миг из небольшого вестибюля, заставили ее замолчать. Кто-то крикнул: «Полиция!» — и почти все, кто был в зале, вскочили со своих мест.

Сотня рук потянулась к потайным карманам, но тут кто-то у двери вскочил на скамью и властным жестом поднял руку.

— Господа, прошу не волноваться! Я — суперинтендант полиции Фалмут из Скотленд-Ярда, и против Красной сотни ничего не имею.

Услышав это, маленький Петр сначала оторопел, но потом протиснулся к сыщику.

— Если так, то, что вам нужно? Что вам нужно от нас? — спросил он.

Сыщик, спрыгнув со скамьи, встал спиной к двери и сказал:

— Мне нужны двое мужчин, которые вошли в это помещение. Двое мужчин не из Красной сотни, а из другой организации. Они…

— Да! — все еще стоявшая на платформе женщина чуть подалась вперед, глаза ее ярко сверкнули. — Я знаю… Знаю! — вскричала она. — Это они угрожают нам… угрожают мне… Это «Четверо благочестивых»!

Глава II

Четвертый

Когда заговорил сыщик, рука того мужчины, что был выше ростом, опустилась в карман.

Еще входя в зал, он окинул помещение быстрым, внимательным взглядом. Отметил про себя и длинную некрашеную, поблескивающую шляпками гвоздей доску, защищавшую кабели электрического освещения. Слева от платформы находился фарфоровый щиток с полудюжиной переключателей. Когда Петр принялся расспрашивать полицейского, мужчина сделал быстрый шаг к сцене и выбросил вперед руку, в которой был зажат пистолет.

Бах! Бах!

Звон разбитого стекла, мгновенная вспышка голубого пламени из разлетевшихся пробок — и зал погрузился во тьму. Все это произошло до того, как сыщик успел покинуть свое место или заметить того, кто стрелял.

В тот же миг в зале началось настоящее столпотворение.

— Тишина! — заорал Фалмут, перекрикивая вопли испуганных людей и грохот опрокидываемой мебели. — Тишина, жалкие трусы! Браун, Кертис, дайте свет… Инспектор, прикажите своим людям включить фонари!

Над головами обезумевшей толпы замелькали лучи нескольких полицейских фонарей.

— Всем замолчать! — снова закричал на весь зал суперинтендант. Но тут кто-то из молодых расторопных полицейских вспомнил, что видел на стенах газовые рожки. Кое-как пробившись через толпу, он, подсвечивая себе фонарем, нашел кран, чиркнул спичкой и зажег газ. Паника утихла так же внезапно, как началась.

Задыхающийся от ярости Фалмут быстро окинул взглядом зал.

— Следите за дверью, — коротко сказал он. — Зал оцеплен, и они не могли уйти.

Широкими шагами он в сопровождении двух полицейских направился к сцене, ловко запрыгнул на нее и повернулся лицом к толпе. Женщина из Граца стояла неподвижно, с бледным лицом, одной рукой придерживаясь за столик, а вторую прижав к горлу. Фалмут поднял руку, призывая людей замолчать, и анархисты повиновались.

— К Красной сотне у меня претензий нет, — заявил он. — Законами этой страны не возбраняется высказывать свои взгляды или агитировать за них, какими бы спорными они ни были. Я здесь для того, чтобы арестовать двух человек, которые нарушили наши законы. Эти двое — часть общества, известного под названием «Четверо благочестивых».

Пока он говорил, глаза его безостановочно рыскали по обращенным к нему лицам. Он догадывался, что половина из этих людей не понимает, о чем он говорит, так что, когда он замолчал, гул снова поднялся в зале из-за того, что анархисты стали переводить друг другу его слова.

Фалмут не знал в лицо тех, кто ему был нужен. Точнее говоря, он надеялся, что его проницательный взгляд заставит их каким-то образом выдать себя.

Иногда случается, что события, сами по себе незначительные, приводят к головокружительным последствиям. Так, благодаря случайному столкновению автобуса с частным автомобилем на Пиккадилли, выяснилось, что в перевернувшемся автомобиле силой удерживались трое шумливых иностранцев. Это, в свою очередь, помогло выяснить, что водитель автомобиля в суматохе, вызванной аварией, исчез. Еще находясь в машине, трое пленников, сравнивая свои впечатления, пришли к выводу, что похищение их было связано с теми таинственными письмами, которые каждый из них получил незадолго до этого, письмами, на которых стояла подпись: «Четверо благочестивых». И вот, в панике, вызванной дорожным происшествием, они принялись ругать «Четверых благочестивых» на чем свет стоит, и, поскольку «Четверо благочестивых» для полиции были больным местом, пострадавших тут же допросили тщательнее, и все это закончилось тем, что суперинтендант полиции Фалмут срочно выехал на восток города, где на Мидлсекс-стрит был встречен собранным в экстренном порядке отрядом полиции.

Он находился в обычной неблагоприятной для себя ситуации: «Четверо благочестивых» были для него всего лишь именами, символом стремительной и беспощадной силы, которая всегда наносила точный, выверенный удар, после чего словно растворялась в воздухе.

Из толпы выделились несколько человек, руководители Красной сотни, и подошли к платформе.

— Нам неизвестны, — сказал француз Франсуа, для удобства остальных по-английски (выговор у него был безукоризненный), — нам неизвестны люди, которых вы ищете, но, поскольку они не являются членами нашего общества, и тем более, что… — тут он запнулся, не находя слов для столь необычной ситуации, — тем более что они угрожают нам… угрожают нам, — голосом, полным изумления, повторил он, как будто до сих пор не мог в это поверить — мы готовы оказать вам любую помощь.

Сыщик не растерялся.

— Отлично! — подхватил он. В голове его уже появился план дальнейших действий.

Двое мужчин не могли покинуть зал. Рядом с платформой была небольшая дверь, если он ее заметил, то и они ее видели. Это был единственный путь к спасению, — так должны были посчитать они. Но Фалмут знал, что внешняя дверь, ведущая из маленького вестибюля на улицу, охранялась двумя полицейскими. Если бы те, кого он ищет, решили уйти через нее, их бы наверняка перехватили.

— Мне нужно проверить всех, кто находится в зале, — быстро сказал он Франсуа. — За каждого должен кто-то поручиться, и за каждого поручителя должен поручиться кто-то другой.

Все было устроено в считанные минуты. С платформы по-французски, по-немецки и на идише руководители Красной сотни разъяснили план, после чего полицейские образовали линию и один за другим к ней, кто робко, кто с подозрением, а кто и с гордо поднятой головой, стали подходить люди и называть свои имена.

— Симон из Будапешта.

— Кто может поручиться?

— Я, — откликнулось несколько голосов.

— Проходите.

— Михаил Ранеков, Одесса.

— Кто может поручиться?

— Я могу, — отозвался крепкий мужчина по-немецки.

— А за вас?

В толпе захихикали, потому что Михаил был самым известным членом организации, каждый из братьев знал его в лицо. Несколько человек, пройдя проверку, задержались, чтобы поручиться за своих родственников или соотечественников.

— Кажется, все оказалось проще, чем можно было предположить, — на языке, не похожим ни на немецкий, ни на идиш, сказал высокий мужчина с аккуратной стриженой бородкой. За проверкой он следил с нескрываемым интересом. — Вот уж действительно, отделение овец от козлищ, — с легкой улыбкой добавил он.

Его неразговорчивый спутник кивнул и сказал:

— Думаете, кто-нибудь из них видел, что это вы стреляли?

Высокий уверенно покачал головой.

— Все смотрели на полицию… Да и выстрелил я быстро. Никто меня не видел, если только…

— Женщина из Граца? — равнодушным тоном поинтересовался второй.

— Женщина из Граца, — сказал Джордж Манфред.

Они стояли в длинной беспокойной очереди, медленно продвигающейся к полицейскому кордону.

— Я боюсь, — сказал Манфред, — что спасаться нам придется самым очевидным способом. Хотя метод «бешеного быка» я отвергаю принципиально, и кстати, до сих пор мне ни разу не приходилось к нему прибегать.

Разговаривали они на том языке, который отличается наличием резких гортанных звуков, и кое-кто из стоящих рядом уже начал поглядывать в их сторону в некотором недоумении, поскольку язык этот не похож ни на один из тех, что привычны в революционном кругу.

Все ближе и ближе подходили они к ни на секунду не теряющему бдительность суровому судье, стоящему в конце ряда полицейских.

Перед ними в очереди стоял молодой человек, который то и дело нетерпеливо оглядывался, как будто высматривал в толпе сзади какого-то друга. Его лицо привлекло к себе внимание мужчины, который был ниже ростом и страстно увлекался физиогномикой. Юноша был очень бледен, что подчеркивалось коротким ежиком темных волос и густыми черными бровями. Изящный обвод, мягкие черты — это было лицо мечтателя, но в мечущихся, беспокойных глазах было что-то фанатичное. Когда подошла его очередь, десяток человек с готовностью опознали его. Следующим вышел Манфред. Держался он совершенно спокойно.

— Генрих Розенберг из Раза. — Это было название маленькой деревушки, затерянной где-то на просторах Трансильвании.

— Кто поручится? — привычно спросил Фалмут. Манфред затаил дыхание, приготовившись к прыжку.

— Я!

Руку поднял прошедший перед ним молодой мечтатель с лицом священника.

— Проходите.

Манфред, не моргнув глазом, прошел за полицейский кордон, по-свойски кивнув своему спасителю. За спиной у него раздался безмятежный, чистый голос его спутника Пуаккара:

— Рольф Вульфанд.

— Кто поручится?

Манфред снова напрягся.

— Я поручусь, — отозвался все тот же молодой человек.

Подошел Пуаккар, и они немного постояли рядом. Потом краем глаза Манфред заметил, что поручившийся за них юноша неторопливо направился в их сторону. Подойдя, он сказал:

— Через час приходите в ресторан «Реджори» на Кингз-кросс. Я буду там. — Незнакомец, как и они, говорил по-арабски. Если Манфреда это и удивило, виду он не подал.

Они пробрались через толпу, окружившую здание (новость о полицейском рейде разлетелась по всему Ист-Энду с быстротой молнии), и заговорили, только когда дошли до «Олдгейт-стейшн».

— Неожиданное начало для нашего предприятия, — заметил Манфред. По его лицу невозможно было определить, огорчает это его или радует. — Я всегда считал, что арабский лучше других языков подходит для тайн… Век живи, век учись, — философски добавил он.

Пуаккар внимательно посмотрел на свои ухоженные ногти, как будто искал в них объяснение необычной ситуации.

— Да, это что-то новенькое, — произнес он таким тоном, будто обращался к самому себе.

— С ним могут возникнуть осложнения, — прибавил Джордж, а потом сказал: — Впрочем, поживем — увидим.

Молодой человек, с которым они познакомились при столь необычных обстоятельствах, пришел в условленное место с небольшим опозданием. Но чуть раньше в ресторан, немного прихрамывая, вошел другой человек, он приветствовал их грустной улыбкой.

— Вы ранены? — спросил Манфред.

— Пустяки, — беззаботно отмахнулся тот. — Так что означает ваш загадочный телефонный звонок?

Манфред в двух словах обрисовал события этого вечера. Мужчина выслушал его, сохраняя строгое молчание.

— Любопытно… — начал он, но предупреждающий взгляд Пуаккара заставил его замолчать — в ресторане появился тот, о ком они говорили.

Молодой человек подсел к их столику, взмахом руки отогнав вившегося вокруг него официанта.

Какое-то время четверо сидели молча. Первым заговорил неизвестный.

— Я — Бернард Кортлендер, — просто сказал он. — А вы — те, кто называют себя «Четверо благочестивых».

Они не ответили.

— Я видел, что это вы выстрелили, — ровным голосом продолжил он, — потому что наблюдал за вами с того мгновения, когда вы вошли в зал, и когда полиция затеяла это опознание, я решил помочь вам, рискуя жизнью.

— То есть, — холодно вставил Пуаккар, — вы не побоялись, что… мы убьем вас?

— Совершенно верно, — кивнул молодой человек. — Любому со стороны это показалось бы дьявольски неблагодарным поступком, но я достаточно хорошо знаю правила игры и прекрасно понимаю, что это было бы самым логическим исходом моего вмешательства. — Тут он повернулся к Манфреду, который сидел в расслабленной позе, откинувшись на роскошные красные подушки, и заговорил так, будто обращался только к нему: — Вы так часто давали понять, что человеческая жизнь — самый незначительный фактор в ваших планах, что, если моя жизнь… или даже жизнь кого-то из вас помешает вам добиться своих целей, вы, не задумываясь, принесете ее в жертву… Вот так! — Он щелкнул пальцами и замолчал.

— Продолжайте, — только и сказал Манфред.

— Мне известны ваши подвиги, — вновь заговорил странный молодой человек. — Да и кто о них не слышал?

Он вынул из кармана бумажник и достал из него газетную вырезку. Никто из трех слушавших его мужчин даже не посмотрел на бумагу, которую он разложил на белой скатерти. Их взгляды были устремлены на его лицо.

— Вот список убитых… во имя правосудия, — сказал Кортлендер, разглаживая вырезку из «Мегафона». — Людей, которым законы этой страны неписаны, эксплуататоров и распутников, грабителей казны и растлителей молодежи… Людей, которые покупали и продавали «правосудие». — Он снова сложил бумагу. — Я молился о том, чтобы когда-нибудь встретиться с вами.

— Продолжайте, — все тем же бесстрастным голосом повторил Манфред.

— Я хочу работать с вами, стать одним из вас, разделить вашу жизнь и… — он заколебался, а потом серьезно произнес: — И, если понадобится, смерть.

Манфред медленно кивнул и посмотрел на мужчину, который хромал.

— Что скажете, Гонзалес? — спросил он.

Леон Гонзалес был прекрасным физиономистом. Молодой человек знал это, он повернулся и встретил устремленный на него оценивающий взгляд.

— Энтузиаст, мечтатель и интеллектуал, конечно же, — медленно произнес Гонзалес. — Надежен. Это хорошо. И уравновешен — это еще лучше. Но…

— Но? — настороженно поинтересовался Кортлендер.

— Подвержен страсти, а это плохо, — вынес вердикт Гонзалес.

— Ее можно научиться сдерживать, — спокойно возразил молодой человек. — Мне пришлось иметь дело с людьми, которые соображают лихорадочно и действуют необдуманно. И этим грешат все организации, которые борются со злом беспорядочными преступлениями, чувства превращают в чувствительность и королей путают с монархией.

— Вы состоите в Красной сотне? — спросил Манфред.

— Да. Но только потому, что Красная сотня помогла мне пройти несколько шагов по той дороге, которую я избрал.

— В каком направлении?

— Кто знает? — ответил юноша. — Прямых дорог не бывает, и нельзя судить о своем предназначении по тому, куда тебя привели первые шаги.

— Я не буду объяснять, чем вы рискуете, — сказал Манфред. — Не стану я объяснять и того, какую ответственность вы хотите возложить на свои плечи. Вы богаты?

— Да, — безразлично кивнул Кортлендер. — Мне принадлежит большое имение в Венгрии.

— Я задал этот вопрос неспроста, хотя, если бы вы были бедны, это не повлияло бы на наше решение, — сказал Манфред. — Вы готовы продать свое имение… Буда-Грац, если не ошибаюсь… ваше высочество?

Впервые молодой человек улыбнулся.

— Я не сомневался, что вы узнали меня, — сказал он. — Что касается моего имения, я готов продать его, не глядя.

— И вырученные деньги передать мне?

— Да, — быстро ответил Кортлендер.

— Без права возврата?

— Без права возврата.

— И если вам покажется, — медленно произнес Манфред, — что эти деньги мы используем для собственной выгоды, вы не сделаете исключения?

— Не сделаю, — твердо произнес решительный молодой человек.

— А гарантии? — поинтересовался Пуаккар и слегка подался вперед.

— Слово Гап…

— Довольно, — прервал его Манфред, — мы не нуждаемся в ваших деньгах… Хотя деньги — это самое сложное испытание. — Немного поразмыслив, он заговорил снова: — Женщина из Граца, — отрывисто произнес он. — Возможно, ее придется убить.

— Жаль, — с сожалением произнес он, и на этом его испытание было закончено, хоть сам он о том и не догадывался. Чрезмерная уступчивость и готовность во всем соглашаться с «Четверкой», даже с их самыми жесткими решениями, любая мелочь, способная указать на отсутствие внутреннего равновесия, которое требовало их слово, стала бы для него приговором.

— Предлагаю нескромный тост, — сказал Манфред и махнул официанту. Когда было открыто вино, а бокалы наполнены, он негромко произнес: — Давайте мы вчетвером выпьем за того четвертого, который умер, и того четвертого, который родился.

Пили они за того четвертого, который погиб, изрешеченный пулями в одном кафе в Бордо.

Тем временем на Мидлсекс-стрит в почти пустом зале Фалмут стоял, окруженный целой армией репортеров.

— Это были «Четверо благочестивых», мистер Фалмут?

— Вы видели их?

— Вы можете что-нибудь объяснить?

С каждой секундой прибывали все новые и новые газетчики, на узкую улочку съезжались такси, перед невзрачным зданием уже выстроился целый ряд машин, словно здесь проходил какой-нибудь великосветский званый вечер. «Телефонная трагедия» все еще была свежа в памяти общественности, поэтому достаточно было лишь раз произнести магические слова «Четверо благочестивых», чтобы искра интереса вспыхнула с новой силой. Представители Красной сотни собрались отдельной группой в небольшом фойе, через которое то и дело торопливо прошмыгивали бойкие журналисты.

Смит, один из ведущих журналистов «Мегафона», и его молодой помощник Мэйнард выбрались из толпы и нашли свое такси.

Смит крикнул водителю, куда ехать, плюхнулся на сиденье и коротко свистнул, изображая усталость.

— Слышал, как эти ребята говорили насчет полицейской защиты? — спросил он своего напарника. — Самые прожженные анархисты в мире, а ведут себя, как маменькины сынки. Послушать их, так это самые законопослушные граждане в мире. Наша цивилизация — странная штука, — непонятно добавил он, качая головой.

— Один человек там, — сказал Мэйнард, — на очень плохом французском все спрашивал меня, можно ли «Четырех благочестивых» отдать под суд!

В это самое время кто-то из руководителей Красной сотни задал Фалмуту очередной вопрос, и уже утративший изрядную долю терпения суперинтендант, из последних сил стараясь сохранять спокойствие, ответил:

— Да, вы имеете право проводить свои собрания, — сказал он. — Если не будете говорить ничего такого, что может вызвать нарушение общественного порядка, — пожалуйста! Можете обсуждать подстрекательство и анархию, сколько влезет, — довольно резко добавил он. — Спросите своих английских друзей, они подскажут вам, что можно, а чего нельзя. А можно тут, скажу я вам, очень много. Например, оправдывать убийство монарха, если вы при этом не уточняете, какого именно монарха; вести антиправительственные разговоры или обвинять армии и наследников престолов. Да и вообще, никто не имеет права запретить вам делать то, что вам вздумается, потому что у нас такие законы.

— Что такое… нарушение общественного порядка? — спросил переговорщик, с трудом выговаривая сложные слова.

Объяснил это ему уже другой полицейский.

В тот вечер Франсуа и некто Рудольф Старкье вызвались проводить женщину из Граца домой в ее квартиру в районе Блумзбери. По дороге они принялись обсуждать ответ суперинтенданта.

Старкье был крупным мужчиной, с мясистым лицом и небольшими мешками под глазами. В обществе его почитали богачом и знатоком женщин.

— Похоже, в Англии мы не имеем права произносить вслух слова «смерть королю», зато можем свободно говорить «смерть королям», — удивляясь, заметил он. — Или никто не запрещает нам призывать к свержению правительств, но вот, если мы, допустим, скажем «давайте зайдем в это кафе»… Или как это тут называется?.. «Паб»! Да, «в паб и изобьем его хозяина», это уже будет… э-э-э… «нарушение общественного порядка»… Ne c’est pas?[3]

— Да, это так, — подтвердил Франсуа. — Таковы английские законы.

— Безумная страна! — прокомментировал здоровяк.

Наконец они добрались до дверей пансиона, где снимала квартиру девушка. Пока шли, она все время молчала, а если ее о чем-то спрашивали, отвечала односложно. После пережитого в тот вечер ей было о чем подумать.

Франсуа вежливо попрощался с ней, пожелав спокойной ночи, и отошел в сторону, оставляя Старкье и девушку наедине. Считалось, что Старкье был наделен своего рода привилегией быть к ней ближе остальных. Он внимательно посмотрел на Грачанку и взял ее за тонкие ладони. Как кто-то сказал, Восток начинается в Бухаресте, но в любом венгре можно найти что-то восточное. В том, как они относятся к женщинам, есть какая-то грубость, которая поражает гораздо более чувствительных представителей западной цивилизации.

— Спокойной ночи, маленькая Мария, — тихо сказал он. — Когда-нибудь ты будешь добрее ко мне и не оставишь у двери.

Пронзив его холодным взглядом, она твердо произнесла:

— Этого не будет никогда.

Глава III

Джессен, он же Лонг

На следующий день первые страницы всех крупных лондонских газет снова были посвящены «Четверым благочестивым».

— Хотелось бы, — с тоской в голосе промолвил редактор «Мегафона», — чтобы мне в руки попало что-нибудь наподобие официального обращения от этих «Благочестивых»… Какой-нибудь вдохновенный манифест колонок на шесть.

Человек в залихватски сдвинутой на затылок шляпе, который с безразличным видом рассматривал люстру, украшавшую потолок редакторского кабинета (это был Чарльз Гарретт, ведущий репортер газеты), хмыкнул.

Редактор задумчиво посмотрел на него и медленно произнес:

— А ведь толковый человек, пожалуй, мог бы связаться с ними.

— Да, — ответил Чарльз, но безо всякого интереса.

— Если бы я не знал вас, — продолжал мыслить вслух редактор, — я мог бы решить, что вы боитесь.

— Так и есть, — без тени смущения признался Чарльз.

— Я не хочу ставить на такое задание молодого репортера, — с грустью в голосе промолвил редактор. — Это дело может оказаться рискованным, но боюсь, что никто кроме вас с ним не справится.

— Ставьте, ставьте меня, — неожиданно оживился Чарльз. — Конечно же! И не забудьте десять шиллингов накинуть — на венок, — прибавил он.

Через несколько минут репортер вышел из кабинета, и на губах его можно было заметить оттенок улыбки, но где-то глубоко, в самых потаенных уголках его души, кипело огнем желание побыстрее приступить к делу. И надо сказать, что это было вполне в духе Чарльза: решительно отстояв право отказаться от рискованного задания, он, как правило, тут же по своей воле брался выполнять работу, которой только что противился. Возможно, его шеф давно уже догадался об этой черте его характера, потому что, когда Чарльз решительно вышел из кабинета, напоследок непокорно фыркнув, редактор тоже слегка улыбнулся.

Шагая по гулким коридорам редакции «Мегафона», Чарльз насвистывал известную шутливую песенку, в которой есть такие слова:

С позволенья «Мегафона»

Каркает в лесу ворона.

И трава растет у дома-а-а

С разрешенья «Мегафона».

Оказавшись на Флит-стрит, он подошел к обочине тротуара и кивнул в ответ на вопросительный взгляд таксиста.

— Куда прикажете, сэр? — спросил водитель.

— Уолуорт, Пресли-стрит, 37. Свернуть за «Синим Бобом» и второй поворот налево.

Когда они переезжали мост Ватерлоо, ему вдруг пришло в голову, что такси может привлечь к себе внимание, поэтому на Ватерлоо-роуд он велел водителю остановиться, отпустил такси и остаток дороги прошел пешком.

Дойдя до нужного дома, Чарльз постучал. Через пару минут внутри послышались твердые шаги и дверь приоткрылась. В коридоре было темно, но он рассмотрел плотную фигуру мужчины, который молча смотрел на гостя.

— Мистер Лонг? — спросил журналист.

— Да, — не слишком приветливо ответил мужчина.

Чарльз весело рассмеялся, и хозяин дома, похоже, узнав голос, приоткрыл дверь чуть шире.

— Неужели мистер Гарретт пожаловал? — удивленно произнес он.

— Он самый, — сказал Чарльз и вошел в дом.

Хозяин, пропустив гостя в узкий коридорчик, быстро закрыл хорошо смазанную дверь и повесил цепочку. После этого с извинением протиснулся мимо него, открыв другую дверь, провел репортера в хорошо освещенную комнату, кивнул на кресло и сам уселся за небольшой столик. Закрыв книгу, которую, судя по всему, читал, он вопросительно посмотрел на Чарльза.

— Я пришел посоветоваться, — сказал репортер.

Кто-нибудь другой на месте мистера Лонга повел бы себя более легкомысленно, но этот молодой человек (а было ему тридцать пять, хоть он и выглядел старше) не опускался до такого.

— А я как раз хотел посоветоваться с вами, — сказал он в ответ.

Говорил он с гостем, как обычно, непринужденно, но держался как-то подчеркнуто вежливо, словно испытывал к нему особое почтение.

— Вы рассказывали мне о Мильтоне, — продолжил он, — но я понял, что не могу его читать. Для меня он недостаточно материален, так сказать. — Мистер Лонг немного помолчал. — Единственная поэзия, которую я могу воспринимать, это поэзия Библии, потому что в ней материализм и мистицизм так тесно переплетены…

Тут, возможно, он заметил тень на лице журналиста, потому что вдруг замолчал.

— Но о книгах можно поговорить в другой раз, — сказал он. Чарльз не стал возражать, лишь кивнул в ответ на прозорливость своего знакомого.

— Вы всех знаете, — произнес Чарльз. — Каждую рыбку в мутной воде. Да и вас почти все знают… Или узнáют… со временем. — Хозяин дома молча кивнул. — Когда мне не удается заполучить сведения от остальных моих источников, — продолжил журналист, я всегда иду прямиком к вам… Джессен.

Тут можно заметить, что, если на пороге обитатель дома 37 на Пресли-стрит был «мистером Лонгом», то внутри, где их никто не мог услышать, он превратился в мистера «Джессена».

— Вам я обязан гораздо больше, чем вы мне, — искренне сказал Джессен. — Вы наставили меня на путь истинный, — он сделал широкий жест, как будто убранство комнаты могло служить символом этого пути. — Помните то утро… если забыли, то я прекрасно помню… когда сказал вам, что без выпивки я не могу все забыть… а вы сказали, что…

— Я помню, Джессен, — спокойно произнес корреспондент. — Ну, а то, чего вы с тех пор достигли, только доказывает, что вы — хороший человек.

Джессен воспринял эту похвалу молча.

— Итак, — продолжил Чарльз. — Я продолжу. Тут долгая история. О «Четверых благочестивых». Вы наверняка слышали о них? Вижу, что да. Так вот, мне нужно как-нибудь выйти на них. Разумеется, я не думаю, что вы можете помочь мне с этим или что у них есть сообщники среди ваших знакомых.

— Это точно, — подтвердил Джессен. — Можно даже не проверять. Хотите сходить в «Гильдию»?

Задумавшись, Чарльз вытянул губы.

— Хорошая идея, — медленно произнес он. — Когда?

— Сегодня… Если желаете.

— Пусть будет сегодня, — ответил Чарльз.

Его хозяин встал и вышел из комнаты.

Вскоре он вернулся в темном пальто и черном теплом, намотанном на шею шарфе, который подчеркивал бледность его решительного квадратного лица.

— Минуту, — сказал он и, открыв ключом ящик стола, достал оттуда револьвер.

Видя, как он медленно провернул, проверяя, барабан с патронами, Чарльз рассмеялся.

— Это так уж необходимо? — спросил он.

Джессен покачал головой.

— Нет, — обронил он немного смущенно, — но… от остальных дурных привычек я избавился, но от этой все никак не могу отделаться.

— Боязнь разоблачения?

Джессен кивнул.

— Этот страх… Это как муха в тарелке с супом.

После этого, потушив лампу, он повел гостя к выходу через узкий коридорчик. Какое-то время они стояли на пороге в темноте, пока Джессен проверял, надежно ли запер дверь дома, и уже через несколько минут они оказались на шумном и оживленном ночном рынке на Уолуорт-роуд. Шли молча, потом свернули на Ист-стрит и, пройдя несколько кварталов мимо торговых палаток, освещаемых привешенными сверху мерцающими керосиновыми лампами, нырнули в улочку поуже.

Похоже, оба проделывали этот путь не в первый раз, потому что шагали быстро и уверенно и, пройдя через небольшой дворик, соединяющий два грязных, зловонных переулка, одновременно остановились у двери здания, напоминающего какой-то заброшенный завод.

Сидевший у входа молодой человек с острым подбородком при их приближении предостерегающе молча поднял руку, но, узнав, так же не произнося ни звука, опустил.

Они поднялись по слабо освещенному лестничному пролету, который начинался сразу за дверью, и наверху Джессен, толчком открыв дверь, пропустил своего спутника в большой зал.

Глазам журналиста предстала любопытная картина. Хоть он давно знал о существовании «Гильдии», до сих пор ему не приходилось бывать в ее святая святых. Гарретт представлял себе это место похожим на те клубы рабочих и конторы благотворительных обществ по спасению обездоленных детей, где стоит неизменный бильярдный стол, еще один стол, заваленный газетами месячной давности, и, самое главное, в воздухе висит неистребимый запах бесплатного кофе. Но ничего этого здесь не было. Пол в зале был посыпан опилками, и у камина, потрескивавшего в дальнем конце зала, полукругом стояли стулья, на которых сидели люди самого разного вида и возраста. Молодые, похожие на стариков, и старые с молодыми лицами; в обносках и в щегольских костюмах; незаметные и сверкающие броскими фальшивыми бриллиантами. Все они пили.

Двое юношей на одном конце этого полумесяца сидели с оловянными флягами в кварту, дерганый мужчина, чей голос слышался чаще остальных, покручивал унизанными кольцами пальцами стакан виски, а маленький седовласый, со шрамом через все лицо старик, который сидел, подперев голову рукой и слушая остальных, сжимал стакан с какой-то прозрачной жидкостью.

Никто не поднялся с места, чтобы поздороваться с вошедшими, лишь бойкий мужчина приветливо улыбнулся им, и кто-то из компании подвинул назад стул, освобождая место для Джессена.

— Я как раз говорил… — начал было самый разговорчивый, но замолчал, глядя на Чарльза. Когда Джессен махнул рукой, мол, все в порядке, он продолжил: — Я как раз говорил, что раз уж на то пошло, есть места и похуже тюряги.

Джессен на это банальное замечание ничего не ответил, и в разговор вступил мужчина с кольцами.

— Да и что толку биться из сил, чтоб быть честным и правильным? Все равно полиция тебя рано или поздно снова сцапает. Они причину всегда найдут: не сообщил нового адреса или слоняешься без дела по улице — чем бы ты ни занимался, если ты хотя бы один раз у них побывал, обязательно попадешь туда снова.

Собравшиеся одобрительно зашушукались.

— Вот посмотрите на меня, — голос мужчины преисполнился гордости. — Я никогда не тужился жить правильно и «там» побывал уже дважды. В последний раз шестеро фараонов с трудом совладали со мной, если б не их дубинки, и вовсе не управились бы.

Джессен посмотрел на него с вялым любопытством.

— И что это доказывает, кроме того что те полицейские пожалели вас, иначе не стали бы церемониться?

— Ничего подобного! — Мужчина встал. Лощеный костюм преступника не мог скрыть его звериной силы, Чарльз это сразу заметил. — Да когда я здоров, вот как сейчас, со мной не то что двум, четырем полицейским…

Неожиданно рука Джессена взметнулась в воздух и схватила его за запястье.

— Вырывайтесь, — предложил он. Мужчина резким движением попробовал вырваться, Джессен вцепился в его вторую руку. — Вырывайтесь, — повторил он, но мужчина в железных руках Джессена был беспомощен и понимал это. Через какое-то время Джессен разжал пальцы. — Ну как?

Удивленные улыбки сидящих рядом ничуть не смутили бахвала.

— Да у него просто хватка особая, — беззаботно отмахнулся он. — Фараоны так не умеют.

Джессен пододвинул стул, и это простое, казалось бы, движение, заставило всех разом замолчать.

Он обвел взглядом повернувшиеся к нему лица. Чарльз, с интересом наблюдавший за происходящим, видя сосредоточенные взоры, устремленные на его друга, не мог не почувствовать, что посеянные им семена дали всходы.

Джессен начал неторопливо говорить, и Чарльзу показалось, что все это чем-то напоминает выступление лектора перед аудиторией. О том, что для слушателей Джессена подобное было делом привычным и даже желанным, свидетельствовало внимание, с которым они стали его слушать.

— То, что говорит Фальк, — Джессен указал на мужчину с кольцами, — правда… Действительно, есть места и похуже «тюряги». Правда и то, что полиция не оставляет в покое своих бывших подопечных. Но это происходит только потому, что подопечный этот сам не желает менять своего занятия. А почему подопечный не желает менять своего занятия? Потому что он просто не знает другого способа быстро заработать. Вот Уолли, — он кивнул в сторону тощего парня. — Он за что получил срок? За то, что украл вещь, которую барыга оценил в тридцать фунтов. Двенадцать месяцев каторжных работ за тридцать фунтов! Это примерно десять шиллингов шесть пенсов в неделю, да еще адвокат с судебными издержками обошелся ему в пятерку из этой суммы. Старина Гарт, — он указал на седовласого мужчину с джином в стакане, — получил пять лет каторги за еще меньшее. Он зарабатывал всего шиллинг в неделю.

Жестом он успокоил нетерпеливо заерзавшего Фалька.

— Я знаю, что хочет сказать Фальк, — продолжил Джессен все тем же спокойным голосом. — Он хочет сказать, что я не должен всего этого говорить, потому что, создавая это общество, я пообещал: никаких проповедей, никто не будет никого наставлять на путь истинный. Все знают, что неблагодарное это дело — перевоспитывать жулика, и я не собираюсь тратить на это время. Все то, что я говорю и делаю, нужно только для одного: чтобы вы, ребята, зарабатывали больше, занимаясь нормальным законным делом.

Есть один человек, который пишет про армию. Сейчас он занимается тем, что убеждает солдат изучать разные ремесла. А начал с того, что заставил их поверить, что каждый из них способен на большее, чем ходить строем и выполнять команды. То же самое пытаюсь делать и я. Что я сделал с младшим Айзексом? Я не читал ему нотаций и не молился за него. Айк был одним из лучших фальшивомонетчиков в Лондоне. Он из оловянных кружек делал такие монеты, что ни одна живая душа не могла отличить их от настоящих полукрон. Они и звенели, как положено, и не гнулись. Айк получил три года, и когда вышел, я нашел ему работу. Я что, лесоруба из него сделал или определил в Армию спасения за плугом ходить? Нет, потому что он бы тогда через неделю вернулся к своему прежнему занятию. Я нашел одну фирму в Бирмингеме, которая чеканит медали, и убедил их принять Айка. И он, когда оказался среди электрических ванн и гипсовых форм, понял, что может заниматься своим любимым делом, не имея никаких неприятностей с законом, поэтому и остался там.

— Но мы не фальшивомонетчики, — недовольно пробурчал Фальк.

— Это неважно, к чему угодно можно применить такой подход, — возразил Джессен. — Просто вы, ребята, не понимаете этого. Вот, допустим, мошенничество…

Было бы излишне прослеживать всю логическую цепочку, которую выстроил Джессен для того, чтобы убедить своих слушателей в том, что любой вор на доверие — это прирожденный коммивояжер. Многие из его доводов можно было назвать спорными, он не принимал во внимание свои же принципы и сглаживал те углы, которые столь проницательному слушателю, как Чарльз, казались непреодолимыми препятствиями на пути к полному перерождению. Между тем аудиторию свою он сумел убедить. Пока он говорил, количество слушателей увеличивалось. Весть о том, что Джессен (они, кстати сказать, называли его «мистер Лонг») произносит речь, как видно, распространилась по округе, потому что в зал по одному, по двое или по трое постоянно входили все новые и новые люди и подсаживались к камину. Они старались не шуметь, как будто не хотели пропустить ни слова из его речи.

В том, что этот апологет честолюбия сумел вселить в разум своих слушателей то беспокойство и ту неудовлетворенность, которые сам он считал основой новых нравственных норм, сомнений не оставалось, поскольку на каждом лице появилось выражение задумчивого сомнения.

Впрочем, как бы все это ни было интересно, Чарльз Гарретт не забыл, с какой целью он сюда явился, поэтому через какое-то время стал нетерпеливо ерзать на стуле.

Нужно сказать, что, едва войдя в зал, он сразу понял, какое положение Джессен занимает среди своих учеников. Он понимал, что Джессен не мог напрямую спросить их о «Четверых благочестивых», не вызвав подозрения, которое неминуемо привело бы к провалу операции да и поставило бы под угрозу само существование «Гильдии».

Лишь когда Джессен закончил говорить и ответил на дюжину вопросов, одновременно посыпавшихся на него со всех сторон, а потом и на те вопросы, которые возникли после его ответов, свет забрезжил с неожиданной стороны. Когда с серьезной частью было покончено, люди, как это обычно бывает, стали задавать шутливые вопросы.

— И какое занятие вы бы предложили «Четверым благочестивым»? — мимоходом поинтересовался Фальк, и по небольшой группе слушателей прокатился смешок.

На миг глаза журналиста и реформатора встретились, и в их головах промелькнул один и тот же ответ. Губы Джессена дернулись, а не знающие покоя руки чуть-чуть задрожали, когда он вдумчиво, с расстановкой произнес:

— Если мне кто-нибудь точно скажет, чем «Четверо благочестивых»… Каким конкретно делом они занимаются, я, возможно, и смогу дать ответ на этот вопрос.

Тут впервые заговорил старик, потягивавший джин.

— Вы помните Билли Маркса? — спросил он.

Голос у него оказался хриплым, как у человека, который не привык часто пользоваться этим инструментом общения.

— Билли Маркс умер, — продолжил он. — Мертвее не бывает. Он знал этих «Благочестивых», у одного из них он вытащил часы и бумажник. Благодаря ему полиция чуть было не сцапала их.

Рядом с Фальком сидел человек, который все это время то и дело украдкой посматривал на Чарльза. Он повернулся к Джессену и сказал:

— Не думайте, что кто-нибудь из нас захотел бы иметь дело с «Благочестивыми», мистер Лонг. «Четверо благочестивых» могут точно так же обратиться за помощью к вам, как и к нам. К тому же, вы ведь работаете на правительство, так что это даже вероятнее.

Джессен и Чарльз снова быстро переглянулись. Глаза журналиста загорелись.

Что, если они и впрямь явятся к Джессену? В этом нет ничего невозможного. Однажды в одной из южноамериканских стран они обратились за помощью к такому человеку, как Джессен. Надо будет над этим подумать.

Пока Чарльз обдумывал эту возможность, Джессен, все еще продолжая говорить, стал одеваться. Кто-то из слушателей подал ему пальто.

Потом, когда они вместе вышли из зала и прошли мимо сторожа у дверей, журналист повернулся к спутнику.

— Они действительно могут обратиться к вам?

Джессен покачал головой.

— Вряд ли, — сказал он. — Не думаю, что им нужна помощь кого-то со стороны.

Остаток пути они шли молча.

У дома Джессена Чарльз, протягивая руку, сказал:

— Если все же это произойдет…

Джессен рассмеялся.

— Я обязательно дам вам знать, — не без иронии в голосе обронил он.

После этого странный человек вошел в дом, захлопнул дверь, и Чарльз снова услышал, как щелкнул дверной замок.

На следующий день вечерние газеты сообщили о загадочном исчезновении некоего мистера Дж. Лонга, проживавшего на Пресли-стрит. Новость подобного рода ни у кого не вызвала бы особого интереса, если бы не записка, обнаруженная у него на столе:

«Мистер Лонг понадобился нам, поэтому мы его забираем.

„Четверо благочестивых“».

Одного того, что происшествие это было напрямую связано с «Благочестивыми», стало достаточно, чтобы породить сенсацию. Стоит ли говорить, что пресса недоумевала, теряясь в догадках относительно причин столь странного исчезновения, поскольку мистер Лонг был фигурой незначительной и совершенно не влиятельной, просто более-менее образованный человек, который почему-то вбил себе в голову, что может преобразовать преступный мир. Однако в Министерстве внутренних дел, где мистер Лонг был известен под именем мистер Джессен, его исчезновение вызвало настоящий переполох, и на его поиски были брошены все силы Скотленд-Ярда.

Глава IV

Красное зерно

Внутренний комитет в срочном порядке созвал всех, кто заправлял делами в Красной сотне.

Прибыли Старкье, француз Франсуа, итальянец Голлом, Пол Миртиски, американец Джордж Грейб и бывший капитан нерегулярной кавалерии Лодер Бартоломью. Среди собравшихся вокруг зеленого стола в здании на Грик-стрит Бартоломью был одет лучше всех, поскольку офицерское звание — само по себе неплохая школа моды. При встрече с ним люди с трудом вспоминали его имя, а вспомнив, хмурились. В памяти у них смутно возникала какая-то связанная с ним «некрасивая история», вот только, что это была за история, никто толком не помнил. Кажется, что-то, связанное с войной в Южной Африке, когда он вроде бы сдался неприятелю, скорее, даже не просто сдался, а договорился откупиться деньгами и продовольствием. Состоялся военно-полевой суд, его разжаловали, после чего Бартоломью вернулся в Англию и буквально завалил напечатанными на пишущей машинке жалобами сначала Военное министерство, а потом и редакции всех крупных газет. Затем он взялся за театр и стал время от времени появляться на подмостках мюзик-холлов под именем «Капитан Лодер Бартоломью — герой Допфонтейна».

Были в его судьбе и другие главы, не менее интересные, ибо он участвовал в шумном бракоразводном процессе, выпускал газету светской хроники, владел несколькими скаковыми лошадьми и наконец приобрел известность тем, что в «Календаре скачек» ему посвятили целый абзац, в котором официально и однозначно сообщалось, что капитану Лодеру Бартоломью запрещено появляться на Ньюмаркетском ипподроме.

То, что он попал во внутренний комитет Красной сотни, примечательно лишь тем, что это наглядно показывает, насколько далек рядовой европеец, интересующийся политикой, от перипетий английской жизни. В свое время тайное прошение Бартоломью о вступлении в Красную сотню было принято с восторгом, и его зачисление во Внутренний комитет не заставило себя долго ждать. В конце концов, разве он не был английским офицером, аристократом? Членом самого узкого круга высшего английского общества? Примерно так рассуждали в Красной сотне, члены которой не видели большой разницы между младшим офицером какого-нибудь корпуса бездельников и командующим Королевской конной гвардией.

Бартоломью связался с сотней лишь потому, что, как он и подозревал, в терроризме не последнюю роль играет финансовая сторона дела. На разведку здесь выделялись нешуточные суммы, и при его развитом воображении ему было совсем не сложно довольно часто находить поводы для личных встреч с главным финансовым управляющим Красной сотни. Он утверждал, что был лично знаком с членами королевской семьи. Более того, он не только дал понять, что пользуется их полнейшим доверием, но даже намекнул, что связан с ними родственными узами — не Бог весть, какая заслуга для его предков.

Красная сотня не была благотворительной организацией, и членство во Внутреннем комитете приносило неплохой доход. Однажды, пребывая в дурном настроении (причиной чему был судебный приказ об изъятии имущества, вытребованный одним докучливым арендодателем), капитан Бартоломью, особо ни на что не надеясь, отправил какому-то революционеру письмо, где предложил свои услуги в качестве лондонского представителя организации, которая в то время называлась Друзья народа, но потом была поглощена Красной сотней. К его удивлению, ответ пришел положительный. Я упоминаю об этом, потому что очень важно хорошо представлять себе прошлое этого человека, ибо он сыграл немаловажную роль в изложенных в «Совете юстиции» событиях, которые имели гораздо более грандиозные последствия, чем этот наймит анархизма мог представить даже в своих самых безудержных фантазиях.

Он был одним из семи человек, собравшихся в грязной гостиной в пансионе на Грик-стрит, и стоит обратить внимание на то, что пятеро из этих людей приветствовали его с почтением, граничащим с пиететом. Единственное исключение составил Старкье, который, прибыв позже остальных, застал небольшое собрание за обсуждением слов этого молодого человека с бегающими глазами и недовольно нахмурился.

Старкье занял свое место во главе стола и нетерпеливым жестом предложил остальным садиться. После этого один из мужчин, как было заведено, встал и запер дверь. Окна были закрыты ставнями, но он проверил задвижки. Затем достал из кармана две колоды карт и бросил их беспорядочной горкой на стол. Каждый из присутствующих достал пригоршню бумажных и железных денег и положил перед собой.

Надобно заметить, что Старкье был довольно изобретательным человеком и многому научился, живя в России. Если полиция накрывает группу лиц, собравшихся вокруг зеленого стола при закрытых дверях, предъявить им какое-либо обвинение она имеет право лишь в том случае, если эти люди не могут объяснить причину, по которой они здесь собрались. И всегда лучше заплатить сто рублей штрафа за незаконную игру на деньги, чем отправиться на неопределенный период времени в шахты по подозрению в революционном заговоре.

Итак, Старкье объявил заседание открытым. По правде говоря, заседание это поначалу мало чем отличалось от обычных заседаний любых других комитетов, которые проходят сплошь и рядом. Необходимо было изыскать денежные средства на поездку Бартоломью в Париж, где в качестве гостя одного известного человека он надеялся раздобыть жизненно важные для Сотни сведения.

— За последние два месяца, товарищи, мы собираем деньги уже в четвертый раз, — раздраженно произнес Старкье. — В прошлый раз они понадобились для того, чтобы получить информацию из вашего Форин офиса[4], которая оказалась недостоверной.

Бартоломью, приняв беззаботный вид, пожал плечами.

— Если сомневаетесь, можете не выделять денег, — сказал он. — Только учтите, я имею дело с птицами высокого полета и не полицейского какого-нибудь, не мелкого дипломатишку собираюсь подкупать.

— Дело не в деньгах, — мрачно возразил Старкье. — Вопрос в том, каков будет результат. Денег у нас более чем достаточно, но успех задуманной нами великой демонстрации зависит от надежности наших сведений.

В конце концов общим голосованием было принято решение деньги выделить, после чего пришел черед обсудить более неприятный вопрос.

Старкье чуть подался вперед и заговорил, понизив голос:

— Товарищи, есть вопросы, требующие немедленного решения, — он достал из кармана сложенный лист бумаги, развернул и разгладил на столе. — Мы так долго бездействовали, что тираны, которых одно название Красной сотни повергало в ужас, стали чувствовать себя в безопасности. Но уже совсем близок час нашего величайшего свершения, — голос его стал еще тише, — когда одним махом будут сметены все угнетатели народа! Мы нанесем такой удар по монархии, который будет помниться даже тогда, когда забудутся победы Цезаря и Александра Македонского, через тысячи лет, когда сами места наших славных свершений покроются пылью и превратятся в руины. Однако день этот еще не настал… Для того чтобы удар наверняка достиг цели, сначала нам необходимо избавиться от стоящих на нашем пути мелких сошек, слуг, а уж потом мы доберемся и до их хозяев. — Толстый указательный палец уткнулся в лежащий на столе список. — Фриц фон Хедлитц, — прочитал он. — Канцлер герцогства Гамбург-Альтонского.

Он обвел взглядом собравшихся и улыбнулся.

— Предприимчивый человек, товарищи… Он очень искусно помешал нам добраться до его хозяина… Я выражу общее мнение, если скажу: смерть?

— Смерть! — ответил тихий хор голосов.

Бартоломью, изменник и аферист, сказал это механически, не задумываясь. Его совершенно не трогало, что благородный человек приговаривался к смерти лишь за то, что честно исполнял свой долг.

Палец Старкье опустился чуть ниже.

— Маркиз де Санто-Страто, личный секретарь принца Эскуриальского.

Ответ был тот же:

— Смерть!

Один за другим читал он имена, время от времени перемежая их описанием злодеяний названного человека.

— А вот Хендрик Хауссманн, — он постучал пальцем по бумаге, — из берлинской тайной полиции. Он уже давно не дает нам покоя. Опасный человек. На его счету арест и наказание одного из наших товарищей.

— Смерть, — привычно отозвался комитет.

Оглашение всего списка заняло полчаса.

— Теперь следующий вопрос, — сказал Старкье.

Члены комитета беспокойно заерзали на своих местах, поскольку именно этот вопрос занимал каждого из них больше всего.

— Товарищи, мы были преданы, — продолжил председатель, и в голосе его уже не было слышно той твердости и холодной уверенности, которая звучала до сих пор. — Существует организация… реакционная по своему характеру… которая поставила перед собой цель расстраивать все наши планы. Эта организация каким-то образом узнала о нас все. — Недолго помолчав, он продолжил: — Сегодня утром я получил письмо, в котором меня называют главой внутреннего комитета и угрожают смертью. — Он снова немного помолчал. — Письмо подписано: «Четверо благочестивых».

Это сообщение было встречено гробовым молчанием… Молчанием, которое привело его в полное недоумение, потому что, хоть он и испытал настоящее потрясение, получив то письмо, в душе Старкье с восторгом предвкушал, какую бурю вызовет это сообщение у его соратников. Впрочем, причина загадочного молчания довольно скоро прояснилась.

— Я тоже получил письмо, — негромко промолвил Франсуа.

— И я.

— И я.

— И я.

Лишь Бартоломью не подал голоса. Никто ему ничего не сказал, но он буквально почувствовал подозрение во взглядах, которые устремились в его сторону.

— Я писем не получал, — сказал он, легко рассмеявшись. — Только вот это.

Он порылся в кармане жилета и достал два кофейных зерна. В них не было ничего необычного, кроме того что одно из них было покрашено в красный цвет.

— Что это значит? — настойчиво произнес Старкье.

— Не имею ни малейшего представления, — пренебрежительно улыбнулся Бартоломью. — Их прислали мне в коробочке, маленькой, как для ювелирных изделий. Никаких писем или записок к ним не прилагалось.

— Но что это означает? — настаивал Старкье. Все вытянули шеи, пытаясь получше рассмотреть зерна. — Это должно быть что-то важное… Думайте.

Бартоломью зевнул.

— Лично я не знаю, что это может означать, — беззаботно проронил он. — Ничего важного в моей жизни не связано ни с красными, ни с темными зернами, насколько я…

Вдруг он замолчал, и все увидели, как лицо его сначала побагровело, а потом сделалось совершенно белым, как бумага.

— Что? — спросил Старкье, и в его голосе послышались тревожные нотки.

— Сейчас, — пробормотал Бартоломью и взял дрожащими пальцами красное зерно.

Он долго крутил его перед глазами, собираясь с мыслями. Он не мог всего объяснить и прекрасно это осознавал.

Если бы только он раньше понял смысл этого послания, что-нибудь можно было придумать, но сейчас, когда на него устремлены шесть пар подозрительных глаз и когда он уже выдал свое замешательство, тянуть с ответом было не в его интересах.

Он должен был выдумать какую-нибудь правдоподобную историю.

— Много лет назад, — начал он, с трудом сдерживая дрожь в голосе, — я состоял в организации, подобной нашей, и… среди нас нашелся предатель. — Капитан уже придумал, что скажет дальше, поэтому немного успокоился, голос его окреп. — Предателя разоблачили, и судьбу его должно было решить голосование. За смерть и за жизнь проголосовало одинаковое количество людей, и мой голос, поскольку я был председателем, должен был стать решающим. Красное зерно означало жизнь, а черное — смерть. Я проголосовал за смерть.

Увидев, какое впечатление произвела его вымышленная история, он решил развить ее.

— У меня есть причины полагать, что этим поступком я нажил себе множество врагов. Один из них, скорее всего, и прислал мне это напоминание.

Он облегченно вздохнул, когда увидел, что подозрительно нахмуренные лица постепенно начинают проясняться. Но вдруг…

— А тысяча фунтов? — спокойным голосом произнес Старкье.

Никто не заметил, как Бартоломью закусил губу, потому что в тот миг, когда прозвучал этот вопрос, он поглаживал свои мягкие черные усы. Все только заметили, как он вполне правдоподобно изображая удивление, поднял брови.

— Тысяча фунтов? — озадаченно переспросил он, а потом рассмеялся. — А, понятно, значит, и вы слышали эту историю… Мы узнали, что именно столько получил этот иуда за то, что предал нас… Эти деньги мы конфисковали на нужды общества… Это было справедливо! — с глубоким убеждением воскликнул он.

Услышав одобрительные возгласы, он понял, что его объяснение показалось убедительным, и окончательно успокоился. Улыбнулся даже Старкье.

— Я не знал про этот случай, — сказал он, — но увидел нацарапанную на красном зерне надпись «£1000». Однако это не приближает нас к разгадке тайны. Кто нас предал? Кто сообщил о нас «Благочестивым»?

Как только он это произнес, в дверь комнаты негромко постучали. Франсуа, сидевший по правую руку от председателя, поднялся, бесшумно вышел из-за стола и на цыпочках подошел к двери.

— Кто там? — чуть слышно произнес он.

Кто-то ответил ему по-немецки, и каждый из сидевших за столом узнал этот голос.

— Грачанка! — воскликнул Бартоломью и от волнения приподнялся.

Если для кого-то причина натянутости в отношениях между Старкье и бывшим капитаном нерегулярной кавалерии еще оставалась загадкой, в этот миг она разрешилась. Достаточно было увидеть, какой огонь вспыхнул в глазах обоих мужчин, когда девушка вошла в небольшую гостиную.

Крепче сложенный и более темпераментный Старкье встал и шагнул ей навстречу. Его лицо загорелось от волнения.

— Мадонна, — пробормотал он, целуя ее руку.

Девушка была в богатой облегающей собольей шубе, подчеркивающей все плавные изгибы ее стройной фигуры, прекрасную голову ее венчала круглая меховая шапка.

Она протянула затянутую в перчатку руку Бартоломью и улыбнулась.

Бартоломью, как и его соперник, тоже знал подход к женщинам, но это был более сдержанный подход, отягощенный западными традициями и закованный в цепи условностей. Как мы и говорили, он действительно был презренным негодяем, но в свое время, подолгу пребывая в обществе воспитанных людей, он успел пообтесаться и обзавестись зачатками галантности. Впрочем, сейчас он имел дело лишь с теми людьми, которые ограничиваются снятием шляпы при появлении женщины. Но он повел себя еще более несдержанно, чем Старкье: руку девушки не отпустил да еще, заглянув ей прямо в глаза, задержал взгляд. Видя это, Старкье заволновался.

— Товарищ, — произнес он весьма раздраженно, — с нашей маленькой Марией мы можем поговорить позже. Нехорошо, если она будет думать, что отрывает нас от работы… И «Четверо»…

Он заметил, как девушка вздрогнула.

— «Четверо»? — повторила она. — Выходит, они и вам написали?

Старкье грохнул кулаком по столу.

— И вы… Вы! Они осмелились угрожать вам? Господи…

— Да, — сказала девушка, в ее приятном грудном голосе прорезалась хрипотца. — Они угрожают… мне.

Она расстегнула меховой воротник, как будто в комнате вдруг стало невыносимо жарко и душно.

Старкье, который уже набрал полную грудь воздуха, чтобы что-то сказать, увидев выражение ее лица, смолчал.

— Но я боюсь не смерти, — медленно продолжила она и тут же прибавила: — Хотя я даже не знаю, чего боюсь.

Нарушил повисшее после этих слов молчание Бартоломью, который не обратил внимания на загадочные трагические нотки в голосе опечаленной девушки.

— Посмотрите вокруг! — бодро и беззаботно воскликнул он и весело рассмеялся. — Если вас окружают такие мужчины, право, стоит ли обращать внимание на подобные театральные выходки этих «Благочестивых»? — Но тут он вспомнил два зерна и тоже сник.

Столь полным и непостижимым было охватившее их при упоминании имени врага ощущение надвигающейся беды, и до того тронул их сердца вид готовой разрыдаться женщины из Граца, что все, кто был в гостиной, вдруг услышали звук, который не замечали до сих пор, — тиканье часов.

Повинуясь выработавшейся с годами привычке, Бартоломью сунул в карман руку, достал часы и, чтобы сверить время, обвел взглядом комнату. Это было одним из тех обычных, повседневных движений, которые кажутся столь неуместными, когда в воздухе висит давящее ощущение трагедии, но оно развязало языки собравшимся, и все загомонили.

Старкье взял в свои медвежьи руки дрожащие ладони девушки.

— Мария, Мария, — взволнованно зашептал он, — не берите в голову, все это глупости. Подумайте сами, женщина из Граца, которая бросила вызов России! Которая не склонила головы перед Миртовским… В чем дело?

Последние слова были произнесены грубо и громко и адресовались Бартоломью. Ибо уже во второй раз за этот вечер он смертельно побледнел и стоял, озираясь по сторонам расширившимися глазами, не в силах произнести ни слова.

— Боже правый, да что с вами? — воскликнул Старкье и взял его за локоть. — Что случилось?.. Говорите! Вы пугаете ее!

— Часы! — сдавленным голосом пробормотал Бартоломью. — Где… где часы? — Его глаза беспомощно метались из стороны в сторону, не находя циферблата со стрелками. — Прислушайтесь, — прошептал он, и все затаили дыхание. Тиканье было слышно совершенно отчетливо: тик-так, тик-так.

— Под столом, — пробормотал Франсуа.

Старкье приподнял край скатерти. На полу в тени стояла черная коробка, из которой и доносился зловещий звук.

— Спасайтесь! — опомнившись, заорал он отчаянным голосом и бросился к двери. Но оказалось, что она заперта снаружи.

Снова и снова Старкье бил могучим плечом в дверь, но он не мог пустить в ход весь свой немалый вес, потому что был окружен охваченными паническим страхом людьми, которые кричали, выли и тоже пытались добраться до двери.

Тогда он сильными руками раздвинул их, отступил на шаг и бросился на дверь с разбега. Дверь с грохотом отлетела в сторону.

Из всех запертых в столовой лишь женщина из Граца сохранила спокойствие. Она стояла у стола, почти касаясь ногой адской машинки, и ей казалось, что она всем телом своим ощущает каждое зловещее движение смертоносного механизма. Но тут Старкье схватил ее своими огромными ручищами и бросился вместе с ней в узкий коридор. Он не отпускал ее до тех пор, пока они не оказались в безопасности на улице.

Прохожие, которым в это время случилось оказаться на этом месте, увидев беспорядочно высыпавшую из дома компанию и почувствовав что-то неладное, тут же окружили их.

— Что, что там было? — зашептал Франсуа, но Старкье лишь зарычал и отодвинул его в сторону.

Он окликнул проезжавшее мимо такси, усадил в него девушку, прокричал адрес и тоже сел рядом с ней.

Когда автомобиль стремительно унесся, оставшиеся на улице члены Внутреннего комитета растерянно переглянулись. Дверь в дом они оставили широко раскрытой, в прихожей было видно мерцающий газовый рожок.

— Нужно уходить! — вскричал Бартоломью.

— Но там же бумаги… Документы! — воскликнул Франсуа, всплеснув руками.

Бартоломью стал лихорадочно соображать.

Действительно, нельзя было допустить, чтобы документы, которые находились в этом доме, попали в чужие руки. Насколько ему было известно, в них эти сумасшедшие не раз упоминали и его имя. Он не был трусом, но ему понадобилось собрать все свое мужество, чтобы решиться вернуться обратно в комнату, где тикала загадочная машинка в черной коробке.

— Где они? — быстро спросил он.

— На столе, — совсем тихо, чуть ли не шепотом ответил Франсуа. — Mon Dieu![5] Вот беда!

Но англичанин уже не слушал его. Он перемахнул через три ступеньки крыльца и оказался в прихожей. Двумя прыжками он подскочил к распахнутой двери гостиной. Еще шаг — и вот он уже у стола и снова слышит устрашающее тиканье. Бартоломью бросил один быстрый взгляд на стол, потом на пол и в считанные секунды снова выбежал на улицу.

Там его ждал Франсуа. Остальные члены Внутреннего комитета исчезли.

— Бумаги? Где бумаги?! — взволнованно воскликнул француз.

— Пропали, — мрачно процедил Бартоломью.

Менее чем в ста ярдах от них в это же самое время проходило другое собрание.

— Манфред, — неожиданно произнес Пуаккар (до этого разговор ненадолго прерывался), — а не стоит ли пригласить нашего друга?

Манфред улыбнулся.

— Вы имеете в виду милейшего мистера Джессена?

Пуаккар кивнул.

— Пожалуй, стоит, — спокойно ответил Манфред. — Если честно, я сомневаюсь, что дешевый будильник в коробке из-под печенья убедит членов Внутреннего комитета… А вот и Леон.

В комнату вошел Гонзалес и стал неторопливо снимать пальто.

Тут они увидели, что рукав его фрака порван, а одна ладонь кое-как перевязана носовым платком со свежим пятном крови.

— Стекло, — коротко пояснил Гонзалес, увидев вопросительный взгляд Манфреда. — Мне пришлось карабкаться по стене.

— Как прошло?

— Отлично, — ответил Гонзалес. — Он разбежались, как овцы. Мне осталось лишь войти и забрать весьма любопытные документы, в том числе перечень вынесенных ими приговоров.

— Что Бартоломью?

Гонзалес усмехнулся.

— Он испугался меньше остальных. Даже вернулся за бумагами.

— И что, он…

— Думаю, да, — слегка кивнул Леон. — Я заметил, что, спасаясь, он оставил на столе черное зерно… Так что мы, надо полагать, увидим красное.

— Что ж, это упрощает дело, — рассудительно заметил Манфред.

Глава V

Совет юстиции

Среди знакомых Лодера Бартоломью был один угандийский фермер. И нет ничего примечательного в том, что англичанин вдруг вспомнил о существовании своего друга и о его приглашении провести зиму в этой части Африки, хоть оно и было сделано три года назад. У Бартоломью был любимый клуб. Во всех лучших справочниках он завуалированно именовался «клубом любителей общения, литературы и театра», но люди знающие называли его более коротко: «ночной клуб». Надо сказать, что какой-нибудь забредший сюда любитель изящной словесности и литературы обнаружил бы здесь разве что пару-тройку еженедельных газет, «Таймс» да подборку бесплатных расписаний движения транспорта. Но этого оказалось достаточно, чтобы Бартоломью смог узнать, как быстрее всего можно покинуть страну. Утром в Лондоне можно было сесть на катер и догнать (через Бриндизи и Суэц) германское судно, которое за две недели доставит его в Уганду.

Ему это показалось самым правильным решением.

По правде говоря, Красная сотня становилась слишком серьезным делом. У него появилось чувство, будто его начали подозревать, и что прекращение его неограниченного финансирования уже не за горами. По крайней мере, это ему уже давно было ясно, и он заранее продумал план действий на такой случай. Что касается «Четверых благочестивых», пусть с ними Меншиков разберется. Это тоже своего рода предательство, но одним меньше, одним больше — невелика разница. Листая страницы «Брадшо»[6], он мысленно представил себе свое положение. Наличными у него было жалких фунтов семьсот, долгов он в расчет не брал, поскольку мысль о том, чтобы погасить их, ему никогда не приходила в голову. Значит, семьсот фунтов… красное зерно и Меншиков.

«Если они люди серьезные, — сказал он самому себе, — я могу рассчитывать на три тысячи».

Самая очевидная трудность заключалась в том, как выйти на «Благочестивых». Время сейчас было дорого, но ведь и в газету объявления не дашь: «Прошу „Четверых благочестивых“ связаться с Л. Б. по интересующему их вопросу».

Впрочем, любые, даже самые скрытые намеки на красные зерна в разделах частных объявлений лондонских газет тоже исключены после того, что случилось на заседании комитета. Про себя он обругал «Благочестивых» за то, что они не продумали, как должна проходить связь. Если бы они упомянули или хотя бы намекнули на какое-нибудь место встречи, затруднения бы не возникло.

Тут к нему подошел какой-то молодой мужчина во фраке и попросил расписание. Бартоломью грубовато ткнул ему справочник и, подозвав лакея, велел принести виски с содовой, после чего устало опустился в кресло, чтобы все-таки принять какое-то решение.

Человек во фраке вернул справочник, вежливо извинившись.

— Простите, что помешал. Видите ли, меня срочно вызывают за границу, — сказал он.

Бартоломью, поджав губы, посмотрел на него. Лицо молодого человека показалось ему смутно знакомым.

— Я не мог вас где-то видеть? — спросил он.

Незнакомец пожал плечами.

— Мы постоянно кого-то встречаем и забываем, — улыбнулся он. — Мне тоже показалось, что мы с вами где-то встречались, только вот не могу вспомнить, где.

Теперь уже не только лицо, но и голос мужчины показался ему знакомым.

«Не англичанин, — прикидывал в уме Бартоломью, рассматривая молодого человека. — Возможно, француз, хотя нет, скорее, славянин… Кто же это такой, черт бы его подрал?»

Однако он даже был рад немного отвлечься от тяготивших его мыслей, поэтому позволил себе увлечься приятным разговором о рыбалке.

Когда стрелки часов сошлись, указывая на полночь, незнакомец зевнул и встал.

— Мне на запад. Нам не по пути? — поинтересовался он.

Никаких определенных планов на следующий час у Бартоломью не было, поэтому он кивнул, и двое мужчин вышли из клуба вместе. Они перешли Пиккадилли-серкус и, приятно беседуя, пошли по улице Пиккадилли.

Мужчины прогулялись по Хаф-Мун-стрит и вышли на Барклисквер. Тут незнакомец остановился.

— Простите, я, кажется, завел вас слишком далеко, — сказал он.

— Нет-нет, все в порядке, — ответил Бартоломью. Они еще немного поболтали, а потом расстались, и бывший капитан двинулся в обратном направлении по тем же самым улицам, вспоминая, о чем думал до того, как отвлекся на приятную беседу с молодым человеком.

Где-то посередине Хаф-Мун-стрит стоял автомобиль, и когда он приблизился к нему, стоявший у бордюра рядом с машиной мужчина, которого он принял за водителя, преградил ему дорогу.

— Капитан Бартоломью? — вежливо спросил он.

— Да, это мое имя, — удивленно отозвался Бартоломью.

— Мой хозяин хочет знать, приняли ли вы решение.

— Что…

— Если, — перебил его незнакомец, — вы остановили выбор на красном, прошу сесть в автомобиль.

— А если на черном? — поразмыслив, несколько неуверенно спросил он.

— При данных обстоятельствах, — бесстрастным голосом произнес странный человек, — мой хозяин считает, что в таком случае ему придется предпринять определенные меры для обеспечения своей безопасности.

В его тоне не было слышно угрозы, тем не менее ледяное безразличие и уверенность поразили этого бесчувственного проходимца.

В тусклом свете Бартоломью заметил, что мужчина что-то держал в руке. И это тонкое яркое «что-то» поблескивало металлом.

— Я выбираю красное! — хрипло произнес он.

Мужчина коротко поклонился и открыл дверцу автомобиля.

К тому времени, когда Бартоломью предстал перед «Благочестивыми», к нему отчасти уже вернулась уверенность в себе.

Ему и раньше приходилось видеть судей, лица которых были скрыты под масками. На одном таком судилище он побывал уже после того, как его приняли во Внутренний комитет. Но эти четверо были во фраках, и вокруг не было всей той театральности, которой с избытком хватало на суде Красной сотни. Ни странной игры света, ни колокольного звона, ни таинственно раздвигающихся тяжелых мрачных портьер — никаких дешевых эффектов, столь любимых Внутренним комитетом.

Помещение, где они встретились, было обычной гостиной, неотличимой от сотен других гостиных, которые он видел за свою жизнь. Четверо мужчин, которые сидели от него на равном расстоянии, ничем особенным тоже не отличались, кроме того что были в масках. Бартоломью показалось, что у одного из них под маской была борода, но он не был в этом уверен. Этот человек и заговорил с ним.

— Итак, вы выбрали красное, — спокойным голосом произнес он.

— Похоже, вам многое известно о моих личных делах, — ответил Бартоломью.

— Вы выбрали красное… снова, — сказал человек в маске.

— Что значит… снова? — спросил пленник.

Сквозь прорези было видно, как поблескивают глаза замаскированного.

— Много лет назад, — спокойно сказал он, — один офицер предал свою страну и своих товарищей.

— Это старая история. И все было совсем не так.

— Он был главным на базе, на которой хранились продовольствие и амуниция, — продолжил замаскированный. — Комендант одного из вражеских отрядов нуждался в запасах, но у него не было достаточно людей, чтобы силой захватить гарнизон.

— Старая ложь! — угрюмо повторил Бартоломью.

— Поэтому комендант придумал необычный план — решил предложить взятку. Дело было рискованное, и в девяноста девяти случаях из ста из этой затеи ничего бы не вышло. Да, думаю, я назвал правильное соотношение… Но хитрый старик комендант знал, с кем имеет дело.

— Нет нужды продолжать, — сказал Бартоломью.

— Они не стали обмениваться письмами, — не обращая внимания на его слова, продолжал Манфред. — Наш офицер был слишком коварен для этого. Но было решено, что ответ свой он даст так…

Человек в маске раскрыл ладонь, и Бартоломью увидел два зерна, одно красное, другое черное.

— Черное зерно означало отказ, красное — согласие. Условия нужно было нацарапать на зерне иголкой… Они сошлись на сумме 1000 фунтов.

Бартоломью промолчал.

— Такую же сумму мы предлагаем и вам за то, что вы станете время от времени снабжать нас информацией о действиях Красной сотни.

— А если я откажусь?

— Вы не откажетесь, — спокойно ответил неизвестный в маске. — Вам нужны деньги, и даже сейчас вы уже думаете о том, как порвать с друзьями.

— Вам столько обо мне известно, что… — передернув плечами, начал бывший капитан, но не договорил.

— Мне многое известно. Например, мне известно, что вы собираетесь как можно скорее бежать из страны… Кстати, вы знаете, что «Лука Вуэрманн» застрял в Неаполе из-за течи в паровом котле?

Бартоломью оторопел, и было от чего — никто, кроме него самого, не мог знать, что «Лука Вуэрманн» был именно тем судном, на которое он надеялся пересесть в Суэце.

Манфред, увидев его изумление, улыбнулся.

— Я не хочу строить из себя ясновидца, — сказал он. — Если честно, это всего-навсего удачная догадка. И все же вы должны отказаться от задуманного путешествия. Для успеха нашего дела необходимо, чтобы вы остались в Англии.

Бартоломью закусил губу. Подобное развитие событий не совсем совпадало с его намерениями. Он сделал вид, что улыбнулся.

— Ну что ж, необходимо значит необходимо, — охотно откликнулся он. — И, раз уж я согласился, могу ли я узнать, с кем имею честь? И коль теперь я буду вашим тайным агентом, могу я увидеть лица своих работодателей?

Манфред презрительно рассмеялся.

— Вас нам представлять не нужно, — холодным голосом сказал Манфред, — но в свои тайны вас посвящать мы не собираемся. Суть нашей сделки в том, что вы доверитесь нам, а не мы вам.

— Но я ведь должен хоть что-то знать, — упрямо повторил Бартоломью. — Что я должен делать? Куда мне слать доклады? Как мне будут платить?

— Деньги получите, когда работа будет выполнена. — Тут Манфред протянул руку к стоящему рядом с ним маленькому столику, и в тот же миг комната погрузилась в темноту.

Предатель отскочил назад, сам не понимая, чего испугался.

— Не нужно бояться, — произнес голос.

— Что это значит?! — воскликнул Бартоломью и сделал шаг вперед.

И вдруг он почувствовал, что пол под ним проваливается, он попытался отпрыгнуть назад, но потерял равновесие и с криком полетел вниз. Ему показалось, что падение было бесконечным…

— Просыпайтесь! Давайте, давайте.

Кто-то тряс его за плечо. Бартоломью почувствовал, что лицо ему обдувает ледяной ветер. Он поежился и открыл глаза. Первым, что он увидел, был железный верблюд с грузом на спине. Мозг его был словно в тумане, поэтому он не сразу сообразил, что это декоративный подлокотник скамейки. Потом он увидел темно-серые грязные камни тротуара и наконец сообразил, что сидит на скамье на набережной Темзы. За плечо его тряс полицейский.

— Ну же, сэр… Вот так-то лучше.

Он с трудом поднялся. Оказалось, что на нем меховая шуба, чужая.

— Как я сюда попал? — сдавленным голосом спросил он.

Полицейский от души рассмеялся.

— Вот уж не знаю! Могу только сказать, что десять минут назад вас здесь точно не было.

Бартоломью запустил руку в карман и обнаружил там кое-какую мелочь.

— Остановите такси, — попросил он хрипловатым голосом, и его просьба была выполнена.

Оставив довольного полицейского радоваться, что утреннее дежурство прошло не впустую, он поехал домой. Каким чудом он попал на набережную? Он вспомнил людей в масках, вспомнил, как в комнате неожиданно погас свет и как под ним провалился пол… Наверное, он потерял сознание, хотя совершенно не помнил, чтобы ударился об пол, да и травм никаких у него как будто не было. Тут ему начало смутно вспоминаться, как кто-то велел ему дышать глубже, и что после этого он почувствовал тошнотворный сладкий запах… и все, на этом воспоминания обрывались.

Он был в чужой шубе! Бартоломью сунул обе руки в карманы и обнаружил письмо, написанное на необычной зеленовато-серой бумаге. Если бы он только знал, что по такой вот бумаге во всей Европе узнают почерк «Четверых благочестивых».

Письмо, даже, скорее, записка была краткой, без единого лишнего слова:

«Преданная служба будет вознаграждена. Если предадите — натянутая сеть больше не спасет вас».

Он снова содрогнулся. Но затем собственное бессилие и беспомощность привели его в ярость, слабым голосом он негромко выругался.

Где происходил тот разговор, он не знал. Когда его везли в закрытой машине, он попытался было проследить маршрут, но сбился и в конце концов запутался. Каким образом «Четверо благочестивых» будут передавать ему инструкции, он тоже не имел представления, но не сомневался, что они найдут способ.

Когда Бартоломью входил в свою квартиру, у него все еще плыло перед глазами от наркотика, которым его одурманили. Он как был, в шубе, рухнул на кровать и тут же заснул. Спал он долго и проснулся под вечер, чувствуя тяжесть в голове и раздражение. Руки и ноги затекли и сгибались с трудом. Помогла горячая ванна. Освежившись и переодевшись, он снова вышел на улицу — на сегодня у него была запланирована встреча.

По дороге он недовольно поморщился, вспомнив, что в пять ему нужно быть на собрании комитета. Место собрания еще не было назначено, поэтому он свернул на Лестер-сквер, где, как он знал, можно было найти Франсуа.

Франсуа, как всегда выдержанный, улыбчивый и вежливый, ждал его.

— Собрание прошло в два часа, — сообщил он неожиданное известие. — Мы разрабатываем два плана. — Он заговорщически оглянулся по сторонам. — В Грейвсэнде для пополнения припасов стоит линкор «Грондович». Его капитана зовут Свардо. Это аристократ, и как вы должны помнить, у нас с ним давние счеты…

— А второй план? — поинтересовался Бартоломью.

Франсуа снова оглянулся, чем вызвал немалое раздражение у собеседника.

— Ни много ни мало, банк, — с восторгом в голосе произнес Франсуа, особо выделив последнее слово.

Бартоломью от удивления оторопел.

— Банк Англии? Да вы что, с ума сошли… Это же безумие!

Франсуа снисходительно пожал плечами.

— Так решил комитет, и это не обсуждается, — сказал он. Потом отрывисто произнес: — Au revoir[7], — и с элегантным коротким поклоном удалился.

Если Бартоломью и раньше хотел порвать с Красной сотней, теперь это желание возросло тысячекратно. Всякое сомнение, если таковое существовало, всякое зазрение совести — в один миг все это исчезло. Он посмотрел на часы и поспешил по своим делам.

Путь его лежал в Красный зал ресторана гостиницы «Ларбоун». Там он нашел довольно уединенный свободный столик и заказал вина. Официант оказался на удивление разговорчивым. Он почтительно стоял рядом с клиентом, о чем-то вежливо с ним беседуя, да так долго, что это не осталось незамеченным остальными работниками заведения. «Что у этих двоих может быть общего? Наверное, соседи или встречались где-нибудь на скачках», — подумали они.

Говорил официант:

— …Насчет «Грондовича» я сомневаюсь, но посольство и капитан будут поставлены в известность… Когда уезжаете?

— Как только смогу, — ответил Бартоломью.

Официант кивнул и салфеткой смахнул со стола сигаретный пепел.

— А женщина из Граца? — спросил он.

Бартоломью неопределенно повел рукой.

— Почему нет? — проронил официант, устремив взгляд в окно. — Почему бы вам не взять ее с собой?

Бартоломью уже приходила в голову подобная мысль, но он так и не решился развить ее… Даже в качестве допущения.

— Она очень красивая, и, как мне показалось, ей не безразлично ваше внимание… Такие женщины, как она, имеют склонность к мужчинам вашего типа. И откровенно говоря, мы были бы рады избавиться от нее… навсегда.

Господин Меншиков не был жестоким человеком, но последнее слово он произнес достаточно твердо. Меншиков уже слишком много лет был правой рукой главы охранного отделения, чтобы испытывать какие бы то ни было чувства или сомнения, когда речь заходила о борьбе с заговорщиками.

— Однажды мы взяли ее, — задумчиво продолжил он. — Ее хотели упрятать в Петропавловскую крепость, но я не позволил им этого сделать. Кажется, она была благодарна мне за это… Мне даже показалось, что в ней проснулось что-то человеческое… Но все это в прошлом.

Заплатив за вино, Бартоломью для вида протянул фальшивому официанту чаевые, и тут ему вспомнилось, что Меншикова считают миллионером.

— Ваша сдача, месье, — с серьезным видом произнес Меншиков и протянул несколько медяков и две аккуратно сложенные банкноты по сто фунтов. Он всегда платил наличными. Бартоломью небрежно сунул деньги в карман.

— Всего доброго, — громко произнес он.

— Au revoir, m’sieur, et bon voyage[8], — ответил официант.

Глава VI

Принцесса революции

У женщины из Граца было трепетное сердце, но Бартоломью она показалась ледяной скульптурой, начисто лишенной каких-либо чувств, холодной красавицей, которая неподвижно сидела на стуле с высокой прямой спинкой и со спокойным удивлением взирала на него. Он встретился с ней в ее квартире вечером следующего после разговора с Меншиковым дня. Ее холодность остудила его пыл, лишила страсти, из-за чего слова его прозвучали вяло, робко и неубедительно.

— Но зачем? — только и промолвила она в ответ.

Трижды он умолкал и умоляюще заглядывал ей в глаза в надежде увидеть в них если не понимание, то поддержку, но всякий раз слышал один и тот же ответ.

В конце концов он начал говорить бессвязно, в волнении перескакивал с одного на другое. Страх перед «Благочестивыми», с одной стороны, и перед красносотенцами — с другой, раздирал его, не давал покоя. Но у него еще оставался шанс спастись, бежать туда, где его не достанут цепкие руки этих организаций, где его ждет полная свобода, где месть не настигнет его.

Где-то там впереди его ждал рай… И ему была нужна Ева.

Мысль о свободе оказалась сильнее ощущения подавленности, которое вызвала ее холодность.

— Мария… Как же вы не понимаете?! Работая на этого человека, на этого убийцу, вы пропадете! Ведь прожитые годы уже не вернешь. Вы созданы для любви, для меня! — Он схватил ее за руку, и она не стала противиться, только ладонь, которую он сжал, была как будто неживой. Девушка не сводила с него удивленного взгляда.

— Но зачем? — снова повторила она. — И как? Я не люблю вас и никогда не полюблю ни вас, ни другого мужчину… И у вас, и у меня есть работа. У нас с вами общее дело, к тому же вы дали клятву. Ваши товарищи…

Он порывисто поднялся и отбросил ее руку. Какой-то миг он молча стоял, с высоты своего роста взирая на ее устремленное вверх лицо.

— Работа!.. Товарищи!.. — Бартоломью громогласно захохотал. — Думаете, я и дальше буду рисковать своей драгоценной шеей?

Он не слышал, как у него за спиной тихо отворилась дверь, не услышал он и мягких шагов двух мужчин, которые вошли в комнату.

— Неужели вы не только безумны, но еще и слепы?! — грубым голосом выкрикнул он. — Разве вы не видите, что все кончено? Мы все в руках этих «Благочестивых»! Вот где мы у них, — он красноречиво сжал ладонь в кулак. — Они знают о нас все… Даже то, что мы готовим покушение на принца Эскуриальского! Ха! Вы вздрогнули! Удивлены? Но это правда, каждое слово, которое я говорю, — правда… Они знают все.

— Если это правда, — медленно произнесла она, — значит, среди нас есть предатель.

Бартоломью небрежно махнул рукой.

— Предатели найдутся всегда, достаточно хорошо заплатить, — бросил он. — Но какая разница? Лондон стал слишком опасным местом для вас и для меня.

— Для вас, — поправила его девушка.

— Для вас тоже! — в ярости воскликнул он и снова схватил ее за руку. — Вы должны уехать… Слышите? Вы, прекрасное снежное изваяние! Вы поедете со мной!

Он с силой потянул ее на себя, но в этот миг кто-то сзади схватил его за руку. Бартоломью стремительно развернулся и увидел прямо перед собой пылающее лицо Старкье, перекошенное от негодования.

Старкье был готов отразить удар ножом или выбить из руки пистолет, но он не был готов к прямому удару в лицо, который отбросил его к стене. Однако он тут же пришел в себя и махнул Франсуа, который повернулся и запер дверь.

— Прочь от двери!

— Подождите! — быстро дыша, крикнул Старкье. — Подождите! — гортанным голосом крикнул он. — Прежде чем вы уйдете, нужно решить один вопрос.

— Назовите место и время! — бросил англичанин.

— Я не о себе, — негромко произнес Старкье, вытирая тыльной стороной ладони кровь с лица. — Это пустяки. Я говорю о Внутреннем комитете… Предатель!

Последнее слово он прошипел, выдвинув вперед нижнюю челюсть.

У Бартоломью было очень мало времени на то, чтобы решить, как себя повести. Оружия у него не было, но он инстинктивно почувствовал, что стрелять в него не будут. Нож — вот чего ему нужно бояться. Он схватил за спинку стул. Если держать их на расстоянии, можно попробовать добраться до двери и уйти. Он пожалел, что не сразу бросился к двери, а потратил время на удар.

— Вы связались с «Благочестивыми» и предали нас… И мы могли бы этого никогда не узнать, потому что у этих людей нет слуг, с которыми можно было бы поговорить. Но вы продали нас правительству, и в этом ваша главная ошибка. — Старкье уже полностью пришел в себя и теперь говорил спокойно.

— Мы сообщили вам, что хотим взорвать Банк Англии — об этом узнали в банке, их предупредили «Благочестивые». Мы рассказали вам о том, что хотим потопить «Грондович» — капитана предупредило правительство. Ваша вина подтверждается дважды. На самом деле ни первого, ни второго никто не собирался делать. Все это было придумано для вас, и вы попали в ловушку.

Бартоломью крепче стиснул пальцы на стуле. Он начал понимать, что смерть дышит ему в лицо, и на какой-то миг его обуял панический страх.

— Вчера вечером, — продолжил Старкье гробовым голосом, — состоялось тайное собрание комитета. — И ваше имя было поставлено на голосование.

У англичанина пересохло во рту.

— Решение было принято единогласно… — Старкье замолчал и посмотрел на женщину из Граца. Она невозмутимо стояла в стороне, сложив на груди руки. В отрешенном взгляде ее не было ни одобрения, ни осуждения. Бартоломью тоже бросил на нее стремительный взгляд и не увидел на ее лице ни жалости, ни злости. Это было лицо Судьбы, неумолимой, безжалостной, неизбежной. — Вам вынесен приговор, — произнес Старкье так тихо, что стоящий перед ним человек с трудом расслышал его слова. — Смерть…

Молниеносным движением руки он метнул нож…

— О Боже! — воскликнул Бартоломью и вмиг ослабевшими руками схватился за рукоятку торчавшего из груди ножа. Медленно он повалился на колени, к нему подошел Франсуа и нанес еще один выверенный удар.

Старкье снова посмотрел на девушку.

— Таков закон, — негромко произнес он, но она не ответила.

Глаза ее были устремлены на лежащую на полу фигуру, губы чуть дернулись.

— Нужно уходить отсюда, — прошептал Старкье.

Его немного трясло, потому что никогда раньше ему не приходилось убивать. Ревность и страх за свою жизнь заставили его взять на себя работу, которую раньше он всегда поручал другим.

— Кто живет в квартире напротив?

Он осторожно выглянул за дверь.

— Студент-химик, — ответила она спокойным голосом.

Старкье вздрогнул, потому что, после того как они с Франсуа обсудили ситуацию шепотом, ее голос показался ему чуть ли не резким криком.

— Тише! — прошипел он.

Он осторожно, стараясь ступать как можно тише, вернулся к тому месту, где лежало тело, обошел его стороной и опустил штору. Зачем он это сделал, он и сам не мог понять. После этого вернулся к двери и, поманив за собой остальных, мягко повернул ручку. При этом у него возникло странное ощущение, что ручка повернулась сама по себе или что кто-то с другой стороны повернул ее одновременно с ним.

В том, что это действительно было так, он убедился, когда дверь неожиданно резко распахнулась, заставив его отшатнуться. За ней неподвижно стоял человек. Из-за того что окно было закрыто шторой, в комнате стояла полутьма, и незваный гость, который замер в двери, не мог различить ничего, кроме неясных фигур тех, кто находился внутри.

Пока он стоял, к нему подошли еще трое и он быстро что-то сказал им на языке, который даже Старкье, сам неплохой лингвист, не смог опознать. Один из его компаньонов зашел в квартиру студента, а когда вышел, передал что-то стоящему в дверном проеме.

После этого мужчина один вошел в темную комнату и закрыл за собой дверь, но не совсем, поскольку за ним тянулось что-то вроде толстого шнура, что не позволяло двери закрыться до конца.

Старкье вновь обрел дар речи.

— Что вам нужно? — негромко произнес он.

— Бартоломью. Он вошел в эту комнату полчаса назад, — ответил спокойный голос.

— Он ушел, — сказал Старкье, присел и провел вокруг себя рукой, пытаясь в темноте найти мертвое тело — ему был нужен нож.

— Это ложь, — холодно отозвался неизвестный. — Ни он, ни вы, Рудольф Старкье, ни женщина из Граца, ни убийца Франсуа не выходили отсюда.

— Месье слишком много знает, — ровным голосом произнес Старкье и бесшумно шагнул вперед, водя перед собой ножом.

— Оставайтесь на месте, — предупредил неизвестный, и в тот же миг Старкье и молчавший Франсуа одновременно бросились на голос, нанося удар…

Страшная пронизывающая боль, которую испытали они в следующую секунду, на какое-то мгновение парализовала их. Расставленные в стороны жилы подключенного электрического кабеля, который неизвестный держал перед собой наподобие щита, выбили из руки Старкье нож. Франсуа, рухнув на пол, застонал.

— Неразумное решение, — произнес голос. — А вам, сударыня, лучше не двигаться, поверьте… Просто расскажите, что с Бартоломью.

Какое-то время в комнате было тихо…

— Он мертв, — произнесла женщина из Граца.

Она почувствовала, что неизвестный пошевелился.

— Он был предателем, поэтому мы убили его, — пытаясь сохранять спокойствие, продолжила она. — А как поступили бы вы, считающие себя судьями?

Ответа не последовало, но она услышала шуршание его пальцев, которыми он провел по стене.

— Хотите включить свет?.. Нам всем не хватает света, — недрогнувшим голосом, произнесла она и сама зажгла свет.

Он увидел девушку, стоящую рядом с телом того, кого она заманила в смертельную ловушку. Непокорную, уверенную, с презрительной усмешкой на устах и странным образом отстраненную от той трагедии, которую сама же и накликала.

Она увидела смуглого мужчину лет тридцати пяти, с глубокими серьезными глазами, широким лбом и аккуратной бородкой клинышком. Мужчину высокого роста, сила которого была видна в каждой черте его отлично сложенной фигуры и лица.

Девушка дерзко посмотрела ему в глаза, но под его властным взглядом опустила веки.

Мертвец, застывший на полу в неестественной позе, лежащий рядом с ним без сознания убийца, Старкье, в полубессознательном состоянии припавший спиной к стене, — все они, казалось, были настолько незначительными участниками этой драмы, что не заслуживали внимания.

— Вот вам свет, — произнесла девушка. — Не так просто нам в Красной сотне разгонять мрак отчаяния и помогать угнетенным…

— Приберегите речи для другого случая, — ледяным голосом прервал ее Манфред, и пренебрежение, которое она услышала в его голосе, обожгло ее, как удар хлыста. Впервые за все это время лицо ее загорелось, а глаза яростно вспыхнули.

— У вас плохие советчики, — продолжил Манфред. — Вы говорите о диктаторах и прогнившей монархии… Но кто вы сами, если не марионетка, которую заставляют действовать ложью и лестью? Или ваше желание, чтобы вас считали заговорщицей, эдакой Шарлоттой Корде, это всего лишь каприз, прихоть? Когда вас называют Принцессой революции, это тешит ваше тщеславие… Даже больше, чем если бы вас называли Прекрасной принцессой. — Он говорил, тщательно подбирая слова. — Но мужчины, такие как эти, — он кивнул на Старкье и Франсуа, — видят в вас только Прекрасную принцессу, а вовсе не женщину, способную вдохновлять на что-то избитыми фразами, и совсем не героическую патриотку, умеющую повести за собой пламенными речами. Для них вы — обычная женщина из плоти и крови. Красивая, желанная.

Все это было сказано по-немецки, и в словах его были такие тонкие оттенки смысла, которые невозможно передать в переводе. Он говорил уверенным, ровным голосом, лишенным каких бы то ни было чувств. Ему было нужно ранить ее, и ранить больно, и он понял, что достиг своей цели.

Он увидел, как быстро стала вздыматься и опускаться ее грудь, когда она попыталась сдержать нахлынувшие на нее чувства. Еще он увидел, что там, где ее острые белоснежные зубы впились в губу, выступила кровь.

— Я запомнила вас, — произнесла она дрожащим от волнения голосом. — Я буду искать вас и найду. И кем бы я ни была, Принцессой революции или Прекрасной принцессой, можете быть уверены, вас ждет расплата. Страшная расплата.

Мужчина поклонился.

— Это как распорядится судьба, — спокойно сказал он. — Пока же вы бессильны, и если бы я хотел, вы бы такой навсегда и остались, теперь же я отпускаю вас.

Он отступил в сторону и открыл дверь.

Его глаза были, как два магнита. Не в силах оторвать от них взгляда, она, точно в трансе, ступила вперед.

— Вот ваш путь, — сказал он, когда она заколебалась. Ей было унизительно осознавать свое бессилие, и это сводило ее с ума.

— Мои друзья… — начала она, остановившись на пороге.

— Ваших друзей ждет та же участь, которая однажды постигнет и вас, — голосом, лишенным всякой интонации, произнес он.

Побелев от ярости, она стремительно развернулась к нему лицом.

— Вы… Угрожаете мне! Хорош храбрец — угрожать женщине!

Но уже в следующую секунду она была готова откусить себе язык за эти слова. Она обратилась к нему, как женщина обращается к мужчине! Для нее это было самое большое унижение.

— Прошу вас, — вежливо, но твердо произнес он, указывая на дверь.

Их разделял какой-то фут. В глазах девушки полыхали адские огни черной ненависти.

— Когда-нибудь… Когда-нибудь я отомщу! — прошипела она, стремительно развернулась и скрылась за дверью.

Манфред дождался, пока ее шаги стихли, после чего наклонился над сидящим в полуобмороке Старкье и рывком поставил его на ноги.

Глава VII

Правительство и мистер Джессен

Повествуя о событиях, последовавших за воскрешением «Четверых благочестивых», я сознательно ограничиваюсь лишь теми из них, которые были напрямую вызваны пропагандой Красной сотни и ответными действиями «Благочестивых».

Поэтому я не упоминаю о взрыве на Вулиджском арсенале, который приписывался Красной сотне, но на самом деле — мне это достоверно известно — произошел в результате халатности одного из рабочих. Не стану я также описывать и взрыв газопровода на Оксфорд-стрит, имеющий гораздо более простое объяснение, чем то, которое пытался навязать читателям «Мегафон» своими фантастическими домыслами. Не в первый раз оголенный провод и утечка газа в трубе становились причиной разрушения дороги общего пользования, и никакого тщательно организованного плана, приписываемого анархическому движению, не существовало.

Как мне кажется, наиболее обстоятельная и соответствующая действительности история красносотенного движения дана в состоящем из десяти частей цикле публикаций, напечатанных в газете «Морнинг лидер» под общим заголовком «Сорок дней терроризма». По моему мнению, их автор, Гарольд Эштон, во многом проигрывает оттого, что из-за своего предвзятого отношения к «Четверым благочестивым» зачастую был не в состоянии отдать должное целеустремленности и преданности своему делу, которыми отличается группа этих выдающихся личностей. И тем не менее для меня «Сорок дней терроризма» навсегда останется самой полной и достоверной историей как самого движения, так и его конца.

Лишь в одном я не согласен с мистером Эштоном, а именно в том, что он усматривает прямую связь между трагедией, случившейся в Карлби-мэншнс, и удивительным возвращением мистера Джессена, проживающего в доме № 37 на Пресли-стрит.

Возможно, с моей стороны неблагоразумно было так рано упоминать о возвращении Джессена, поскольку, за исключением положений, выдвинутых в «Сорока днях терроризма», я не готов назвать источники, на которых построен мой рассказ.

Принято считать, что однажды утром мистер Джессен вышел из своего дома и спросил у изумленного разносчика молока, почему тот сегодня не наполнил выставленный у его двери бидон, после чего молочник прямиком направился в полицию. Тут нужно сказать, что исчезновение «Лонга» (пожалуй, дабы избежать неразберихи, правильнее будет его называть тем именем, под которым он был известен на Пресли-стрит) вызвало настоящую сенсацию: фотографии его дома и комнат были опубликованы во всех газетах; из-под пера газетных экспертов-криминалистов вышли десятки, если не сотни статей со всевозможнейшими объяснениями случившегося; кроме того, 37-й номер на Пресли-стрит на несколько недель превратился в Мекку для полоумных бездельников, которые собирались у этого здания и часами пялились на его голый фасад. Помня все это, можно не сомневаться, что, если бы молочник действительно существовал, его рассказ наверняка обладал бы той журналистской невоздержанностью, которая столь мила публике, приученной поколениями газетных писак к подобного рода развязкам.

Но в действительности мистер Лонг, «восстав из небытия», сам первым делом направился в Министерство внутренних дел, где поведал свою историю заместителю министра. Его не привезли на такси, и он не был доставлен туда в состоянии полного истощения, как ошибочно указала одна газета. Приехал он на втором этаже обычного автобуса и принят был незамедлительно. Когда мистер Лонг рассказал, что с ним случилось, его тут же провели к самому министру внутренних дел. В срочном порядке был вызван главный комиссар, который не замедлил явиться из Скотленд-Ярда в сопровождении суперинтенданта Фалмута. Мистер Эштон описывает все это весьма подробно.

«Каким-то невообразимым способом, — пишет он, — Лонг, или Джессен, похоже, сумел, используя находящиеся в его руках документы, обрисовать господину министру иностранных дел и полицейскому руководству свое положение в этом деле. Более того, эти загадочные документы произвели на мистера Риджвэя такое впечатление, что он не только не подписал прошение мистера Лонга об отставке, а, наоборот, полностью восстановил его в занимаемой им должности».

О том, как два из этих документов попали к Джессену или «Четверым благочестивым», мистер Эштон благоразумно умолчал, оставив Quai d’Orsay[9] и Петроград теряться в догадках. Дело в том, что эти бумаги (одна из них, подписанная французским президентом, а вторая — с размашистой подписью императора Николая) должны были находиться вместе с другими официальными бумагами в надежно охраняемом государственном архиве.

О трагедии в Карлби-мэншнс стало известно после визита мистера Джессена в министерство, и здесь уместнее всего будет процитировать «Таймс», поскольку это издание, тщательно избегающее на своих страницах каких бы то ни было сенсаций, свело отчет о случившемся к сухому пересказу фактов. Возможно, посвященный этой же теме рассказ, появившийся на страницах «Мегафона», выигрывает с литературной точки зрения, но объем данной книги не позволяет включить в нее тридцать три столбца текста, заголовков, портретов и схематических иллюстраций, при помощи которых эта развлекательная газета изложила своим читателям жуткие подробности этого дела. Итак, вот что написала «Таймс»:

«Вчера днем, в самом начале второго часа пополудни, руководствуясь полученной накануне информацией, суперинтендант Фалмут из Департамента уголовного розыска в сопровождении сержантов уголовной полиции Бойла и Лоули вошел в 69-й номер в Карлби-мэншнс, где проживает княгиня Сланович, молодая богатая русская аристократка. В номере на полу были обнаружены тела трех неизвестных мужчин. Впоследствии их опознали. Это оказались:

Лодер Бартоломью, 33 года, бывший офицер Кундорпской конной стрелковой части;

Рудольф Старкье, 40 лет, предположительно австриец, известный революционный пропагандист;

Анри Делайе Франсуа, 36 лет, француз, также связанный с пропагандистской деятельностью.

Причина смерти Бартоломью очевидна, по поводу остальных двух имеются определенные сомнения. Полиция, которая продолжает хранить молчание относительно этого дела, отказывается делать какие-либо заявления, пока не будет проведено медицинское освидетельствование.

Дело это представляется необычным еще и потому, что в комнате оказалось письмо, в котором сообщество, известное под названием „Четверо благочестивых“, берет на себя полную ответственность за убийство двух иностранцев. Кроме того, в комнате имеются странного рода разрушения. По имеющимся у нас на данный момент сведениям, хозяйку квартиры, графиню Сланович, найти пока не удалось».

Суперинтендант Фалмут, стоя посреди комнаты, в которой уже почти не осталось следов трагедии, был занят изучением «разрушений», о которых корреспондент «Таймс» упомянул лишь вскользь.

У его ног зияло большое квадратное отверстие, а внизу, на полу расположенной ниже пустой комнаты, горой лежали куски штукатурки, дранки и прочих обломков.

— Вот что любопытно, и это, кстати, показывает, как щепетильно работают эти люди, — рассказывал суперинтендант своему компаньону. — Первым, что мы увидели, войдя сюда, была двадцатифунтовая банкнота, приколотая к стене вместе с короткой, написанной карандашом запиской о том, что эти деньги предназначены владельцу дома для возмещения ущерба.

Следует добавить, что по желанию стоящего рядом с ним молодого человека он обходился без церемоний.

Фалмут пару раз чуть не вставил «ваше высочество», но молодой человек держался настолько просто и так быстро дал понять сыщику, что тот может чувствовать себя совершенно свободно, что ему удалось пересилить возникшее было чувство раздражения, вызванное появлением на месте преступления постороннего в лице этой знатной особы с письмом от комиссара.

— Конечно, меня интересует это дело, — спокойно произнес молодой человек. — Эти люди по какой-то причине решили, что я своей персоной не должен осквернять этот мир.

— Чем вы не угодили Красной сотне, сэр?

Молодой человек рассмеялся.

— Ничем. Напротив, — добавил он со странной улыбкой, — я помог им.

Тут сыщику вспомнилось, что наследный принц Эскуриальский имел репутацию эксцентричного человека.

Неожиданно принц порывисто повернулся к сыщику. На устах его играла улыбка.

— Вы думаете о моей ужасной репутации?

— Нет-нет! — воскликнул застигнутый врасплох мистер Фалмут, заливаясь краской. — Я…

— О да. Я много чего в своей жизни натворил, — усмехнувшись, сказал принц. — Но это у нас в крови! Мой знаменитый двоюродный брат…

— Я уверяю ваше высочество, — с напором произнес Фалмут, совладав с собой, — мои мысли не… э-э-э… не были связаны с вами. Да, ходят слухи, что вы одно время проявляли интерес к социализму… Но, поверьте, это…

— Истинная правда, — спокойным голосом закончил принц, после чего обратил свое внимание на дыру в полу. — Есть соображения? — спросил он.

Сыщик кивнул.

— Больше чем соображения. Видите ли, мы допросили Джессена, и теперь все нити этой истории у нас в руках.

— Что намерены предпринять?

— Ничего, — невозмутимо ответил сыщик. — Дознание будет проводиться скрытно, пока мы не упрячем «Четверых благочестивых» за решетку.

— А как убили тех двоих, вы уже выяснили?

— Это тайная информация, — категорическим тоном ответил Фалмут.

Этот разговор может служить хорошим примером того, какой беспрецедентной секретности придерживалась полиция, занимаясь этим делом.

В небольшом зале коронерского суда разрешили присутствовать лишь трем журналистам и примерно пятидесяти представителям общественности. Не имея ни малейшего желания бросить тень на честнейшую полицейскую организацию в мире, я могу лишь сказать, что присяжные вели себя как никогда дисциплинированно, а зал был до того забит крепкими широкоплечими мужчинами, что представители общественности попросту не смогли пробиться внутрь. Что касается прессы, особое секретное предписание возымело действие, и трем светилам журналистики, присутствовавшим при слушании, пришлось исполнять инструкции.

Само слушание заняло очень мало времени, был вынесен приговор «неустановленному лицу или группе лиц», и (я цитирую «Ивнинг ньюс») «очередная загадка пополнила собой без того немалый список нераскрытых преступлений».

Чарльз Гарретт был одним из трех журналистов, допущенных к слушанию. После завершения процесса он встретился с Фалмутом.

— Послушайте-ка, Фалмут, — недовольно произнес он, — как это понимать?

Фалмут, который знал этого маленького человека и имел причины испытывать благоговейный трепет перед ним, лишь многозначительно покачал головой.

— Проклятье! — не очень-то вежливо сказал Чарльз. — Да не будьте вы таким таинственным! Почему нам запрещают говорить, что эти парни мертвы?

— Вы виделись с Джессеном? — спросил сыщик.

— Виделся, — резко бросил Чарльз. — И после всего, что я сделал для этого человека, после того как я приобщил его к культуре…

— Он не захотел с вами разговаривать? — невинно поинтересовался Фалмут.

— Да он закрылся в себе, как моллюск в раковине! — в голосе журналиста послышалась досада.

— Хм! — Сыщик задумался. Рано или поздно Чарльз догадается о связи, а он, пожалуй, единственный человек, который сумеет раскрыть тайну Джессена. Пусть уж лучше он сейчас обо всем узнает. — Я бы на вашем месте, — негромко сказал Фалмут, — не стал беспокоить Джессена. Вы же знаете, кто он и кем работает на правительство. Едем со мной.

В ответ на последовавшие вопросы Чарльза он не произнес ни слова, пока они не прошли через пышные коридоры Карлби-мэншнс до лифта, который поднял их к двери квартиры № 69.

Фалмут открыл дверь ключом, Чарльз зашел за ним следом.

— Об этом на дознании не упоминалось, — сказал он. — Но какое это имеет отношение к Джессену?

Он в недоумении посмотрел на сыщика, но потом лицо его озарилось, и он присвистнул.

— Так вот… — начал он, замолчал и тут же добавил: — А что на это говорит правительство?

— Правительство, — произнес Фалмут самым официальным голосом, на какой был способен, при этом разглаживая ворс на шляпе, которую держал в руках, — правительство заняло обычную позицию, но смотрит на это дело философски.

В тот вечер мистер Лонг (или же Джессен) как ни в чем не бывало вновь появился в «Гильдии», где полчаса занимал аудиторию лекцией о том, может ли вор-взломщик переквалифицироваться в сторожа.

Глава VIII

Происшествие в мюзик-холле

О том, в каком тайном уголке Лондона восстанавливала силы женщина из Граца, мы не узнаем никогда. Но какие источники питали ее неукротимую энергию и несгибаемую силу воли, мы можем догадаться. Со смертью Старкье она практически превратилась в лидера Красной сотни, и со всей Европы к ней стали стекаться денежные потоки и подкрепление в виде живой силы, что должно было укрепить ее власть и пошатнувшийся престиж самой мощной организации, когда-либо порожденной анархическим движением.

Великобритания никогда не была ареной активных действий анархистов. Веками она служила прибежищем для революционеров, и анархизм побаивался масштабной пропагандой подвергать угрозе безопасное существование политических беженцев, пребывающих на британской земле. Однако известно, что экстремистские силы внутри движения были недовольны наложенными на них ограничениями, поэтому, когда женщина из Граца объявила Англии войну, ее начинание было поддержано с восторгом.

А потом началось, возможно, самое невероятное противостояние в истории человечества. Две могущественные силы, обе находящиеся вне рамок закона, вступили в единоборство, и война эта была стремительной, безжалостной и беспощадной. Но самое необычное в этом было то, что ни одна живая душа не видела бойцов воюющих сторон. Как будто две невидимые духовные силы вступили в титаническое сражение. Полиция оказалась практически бессильной. Войну с Красной сотней вели почти исключительно «Четверо благочестивых», или, как они сами назвали себя в своем знаменитом воззвании, «Совет юстиции».

Такого страха, который вселила в сердца людей Красная сотня, Лондон не помнил со времен восстания фениев. Не проходило и дня, чтобы не становилось известно о каком-нибудь новом готовящемся злодеянии. Самым вопиющим случаем стала попытка спустить с рельсов поезд метрополитена. Если читатель найдет утомительным, что я слишком часто буду упоминать слово «попытка», то это лишь потому, что благодаря достойной удивления бдительности «Совета юстиции» действия анархистов оставались не более чем «попытками».

— Так дальше продолжаться не может, — недовольно произнес министр внутренних дел на собрании полицейского руководства. — Наша полиция признана лучшей в мире, а нас по всем фронтам обставляют люди, которых мы сами же разыскиваем за убийство!

Главного комиссара, и без того весьма раздраженного происходящим, задела критика министра.

— Сэр, мы делаем все возможное, — коротко сказал он. — Если вы считаете, что моя отставка может помочь делу…

— Ради всего святого, не будьте вы дураком! — совсем не по-парламентски воскликнул министр внутренних дел. — Вы разве не видите, что…

— Пока я вижу лишь то, что вреда никакого нет, — упрямо буркнул комиссар и вдруг вспылил: — Вот что я скажу, сэр! Наши люди каждый день нанимают субъектов и похуже этих «Благочестивых». Если не нанимают, то используют. Мелкие воришки, «стукачи», как их называют, рецидивисты, взломщики, а бывало, что и кое-кто похуже. Мы существуем для того, чтобы защищать обычных законопослушных людей, и никто не может…

— В том-то и дело, что это не вы защищаете людей! Вы только получаете информацию…

— От «Совета юстиции», верно, но какое это имеет значение? Выслушайте меня, сэр. — Говорил он очень искренне и придавал вес каждой сказанной фразе легким ударом кулака по столу. — Принца Эскуриальского нужно выставить из страны, — с серьезным видом сказал он. — У меня есть сведения, что красные хотят его крови. Нет, это мне известно не от «Благочестивых», в том-то и дело. Я узнал это напрямик от человека, который продает мне информацию. Сегодня ночью я встречаюсь с ним, если, конечно, они еще не прикончили его.

— Но принц — наш гость.

— Он и так пробыл здесь слишком долго, — решительно произнес практичный и не склонный к сентиментальности комиссар. — Пусть возвращается к себе в Испанию… Через месяц он должен жениться, так вот пусть лучше у себя дома покупает приданое или что он там должен купить.

— Этим вы хотите сказать, что не в состоянии его защитить?

Лицо комиссара исказилось, как от боли.

— Я могу защитить шестилетнего ребенка или спокойного шестидесятилетнего старика. Но я не могу брать на себя ответственность за молодого человека, который настаивает на том, что имеет право ходить по Лондону без сопровождения, который разъезжает куда вздумается на автомобиле и упрямо отказывается сообщать нам свои планы на день… А если и сообщает, то нарушает их!

Слушая комиссара, министр ходил туда-сюда по кабинету, задумчиво опустив голову.

— Что касается принца, — наконец сказал он, — его высочеству уже направлен совет (из наивысших кругов) как можно скорее покинуть страну. Завтра он уезжает.

По лицу комиссара полиции было видно, каким облегчением стали для него эти слова.

— Сегодня вечером он едет в «Аудиториум», — недовольно сказал он, вставая. «Аудиториум», хоть и был перворазрядным мюзик-холлом, имел не самую хорошую репутацию. — Я направлю в зал десяток своих людей, а машину его к концу представления мы подкатим к самой двери.

В тот вечер его высочество был пунктуален и прибыл в театр ровно в восемь. Какое-то время он пробыл в вестибюле, приятно разговаривая с рассыпающимся в любезностях перед столь высоким гостем управляющим, затем вошел в свою ложу и сел в тени красной бархатной шторы.

Ровно в восемь в театр прибыли еще два джентльмена, тоже во фраках. Одного звали Антонио Селлени, а второго — Карл Олл— маннс. Оба они были молоды и, прежде чем выйти из своего автомобиля, обсудили последние подробности предстоящего дела.

— Ты займешь ложу напротив, а я попытаюсь зайти к нему. Если у меня получится — считай, дело сделано. Нож лучше всего. — В голосе молодого человека можно было услышать оттенок гордости. — Ну, а если мне не удастся до него добраться, вся слава достанется тебе. — Он, как и все молодые итальянцы, имел склонность изъясняться высокопарно. Его спутник заворчал и ответил на ломаном французском:

— Однажды я прострелил куриное яйцо, зажатое в пальцах, — сказал он.

В театр они вошли порознь.

Тем временем в кабинете управляющего суперинтендант Фалмут коротал время, читая объявления в вечерней газете.

К нему подошел управляющий с запиской от его высочества, расположившегося в ложе А, что ни при каких обстоятельствах он не должен быть побеспокоен до самого окончания представления. В это же время синьор Селлени, осторожно посматривая по сторонам, подошел к ложе А. Рядом никого не было, поэтому никто не помешал ему мягко повернуть ручку и бесшумно скользнуть в темноту ложи.

Через двадцать минут Фалмут, стоя у двери на бельэтаж, отдавал указания помощнику:

— Поставьте двух человек у входа на сцену… О Боже!

Причиной его внезапного удивления стал выстрел, который раздался в зале, заглушив негромкую музыку и гул голосов, и последовавший за ним женский крик. Над расположенной напротив принца ложей поднялось прозрачное облачко дыма.

Карл Оллманнс, не в силах больше терпеть напряженного ожидания, выстрелил в сидящую неподвижно в тени шторы фигуру, после чего спокойно вышел из своей ложи прямо в руки двух подбегающих полицейских.

— Врача! — на ходу крикнул Фалмут, когда бросился к ложе А. Дверь ее оказалась запертой, но он, не задумываясь, вышиб ее. На полу совершенно неподвижно, в какой-то причудливой позе лежал бездыханный человек.

— Что за черт! — удивленно воскликнул сыщик, увидев, что мертвец связан по рукам и ногам.

У двери в ложу уже собралась толпа. Фалмут услышал чей-то строгий голос, призывающий к порядку. Обернувшись, он встретился взглядом с комиссаром.

— Они убили его, сэр! — отчаянно вскричал Фалмут.

— Кого? — недоуменно спросил комиссар.

— Его высочество.

— Его высочество? — брови комиссара поползли вверх. — Но принц полчаса назад уехал с Чаринг-кросса на континент!

Фалмут разинул рот от удивления.

— Тогда, во имя всего святого, кто это?

На вопрос сыщика ответил господин Меншиков, который пришел сюда вместе с комиссаром:

— Антонио Селлени, анархист из Милана.

Когда Карлос Фердинанд Бурбон принц Эскуриальский герцог Буда-Грацский, наследник трех престолов женился, множество его августейших родственников, рассеянных по всей Европе, вздохнули с величайшим облегчением.

Принц, открытый сторонник передовых взглядов, идеалист, полный утопических идей о возрождении человечества, но и не чуждый обычных мирских удовольствий, лихой водитель и бесшабашный наездник, был совершенно безразличен к общественному мнению, что в равной мере является признаком дураков и истинно великих людей. Для европейских монарших домов его женитьба была делом международного значения.

Его императорское величество одной из центральноевропейских стран обратился к убеленному сединами канцлеру:

— Te Deum…[10] В каждом храме. Вы меня понимаете, фон Хедлитц?

— Это огромное облегчение, — произнес канцлер, многозначительно кивая.

— Облегчение! — повторил император, потягиваясь так, будто облегчение было физическим. — Этот молодой человек отнял у меня два года жизни. Вы слышали о лондонском покушении?

Канцлер о нем слышал. Более того, ему о происшествии в мюзикхолле докладывали самое меньшее три или четыре раза, но он был опытным канцлером, поэтому сделал вид, что приготовился внимательно слушать. Его величество был прекрасным рассказчиком, поэтому начал со вступления:

— Если верить его высочеству, он спокойно сидел в своей ложе, когда вошел итальянец. Заметив в его руке нож, он привстал, чтобы схватить мерзавца, но вдруг, как будто из ниоткуда, возникли трое мужчин. Они повалили убийцу на пол, связали и заткнули ему рот. Думаете, наш Карлос Фердинанд поднял крик? Не тут-то было! Он сел и спокойно продолжал смотреть представление, краем глаза поглядывая на лежащего на полу связанного человека и на предводителя этой загадочной группы спасителей.

— «Четверо благочестивых»! — вставил канцлер.

— Насколько я знаю, их было трое, — поправил его венценосный рассказчик. — Так вот, их предводитель совершенно спокойно, будничным голосом предложил принцу, не поднимая шума, уйти. Сказал, что его машина стоит у входа, что ему зарезервированы купе на Чаринг-кроссе, каюта в Дувре и специальный поезд в Кале.

Его высочество погладил колено, у него была привычка это делать, когда его что-то удивляло.

— Карл послушался его, как ребенок… Что, по-моему, самое поразительное во всей этой истории. Плененный анархист, связанный по рукам и ногам, был посажен в кресло и оставлен наедине со своими неприятными мыслями.

— А потом убит, — добавил канцлер.

— Нет, не убит, — поправил его император. — Часть из того, что я рассказал вам, стала известна от него самого. Он рассказал об этом полицейским, когда его доставили в больницу… Нет, он не был убит. Его друг оказался не таким уж метким стрелком, каким он себя считал.

Глава IX

Четверо против сотни

Группа возвращавшихся вечером домой рабочих, решив срезать путь и пройти по полю в двух милях от Кэтфорда, заметила висящего на дереве человека издали.

Подбежав, они увидели опрятно одетого мужчину иностранной наружности. Один из рабочих перерезал веревку ножом, но мужчина был уже мертв. Под деревом стояла черная сумка, к которой кто-то привесил записку с предупреждением:

«Не прикасаться! В этой сумке взрывчатка. Сообщите в полицию».

Еще удивительно было то, что к лацкану пиджака мертвеца был приколот багажный ярлычок. На нем было написано:

«Это Франц Китцингер, бомбист, осужденный в Праге в 1904. Сбежал из тюрьмы 17 марта 1905. Он — один из трех человек, причастных к сегодняшней попытке взорвать Тауэрский мост. Казнен по приговору „Совета юстиции“».

— Стыдно признаться, — сказал главный комиссар, когда ему сообщили об этом, — но присутствие этих людей значительно упрощает мне жизнь.

Между тем Красная сотня не намерена была сдаваться и продолжала решительные действия.

В ту же ночь на Кенсингтон-парк-гарденс мужчина с сигарой в зубах неспешно прошел мимо стоящего на посту полицейского и вышел на Лэдброк-сквер. Там он дошел до угла, свернул и, перейдя через дорогу оказался рядом с большим парком, окруженным двумя рядами среднего класса домов. Дома эти были обращены к парку задними стенами. Мужчина оглянулся по сторонам и, убедившись, что рядом никого нет, перелез через железную ограду и спрыгнул на траву газона, очень осторожно сжимая в руке округлый предмет, который до этого топорщил его карман.

Мужчина окинул внимательным взглядом дома, выбирая жертву. В одном доме шторы на окнах были подняты, а выходящие на улицу застекленные двери столовой — открыты. Внутри за столом сидели молодые люди, слышался веселый смех. Очевидно, в доме праздновали чей-то день рождения, потому что на многих из них были разноцветные колпаки и бумажные панамы.

Мужчину явно удовлетворил масштаб предстоящей трагедии. Он шагнул к дому…

Две руки с мышцами, как стальные канаты, обхватили его.

— Не сюда, мой друг, — прошептал ему в самое ухо тихий голос. Губы мужчины дрогнули и раскрылись в жуткой улыбке, обнажив крепкие белые зубы.

К полицейскому сержанту, дежурившему на станции метро «Ноттингхилл-гейт», подошел чумазый беспризорник и протянул записку.

— Какой-то джентльмен попросил передать, — пробубнил мальчишка. Тут стоит упомянуть, что после этого на несколько дней, к зависти всех своих друзей, он превратился в местную знаменитость.

Сержант строго посмотрел на оборванца и поинтересовался, когда тот в последний раз умывался, после чего развернул записку и прочитал:

«Второй человек из трех, причастных к попытке взорвать Тауэрский мост, лежит в саду Мейдэм-кресент под лавровым кустом напротив дома № 72».

Внизу стояла подпись:

«Совет юстиции».

Комиссар полиции сидел за чашечкой кофе в «Рице», когда ему сообщили эту новость. Прочитав записку, он, ничего не говоря, передал ее Фалмуту, который молча сидел рядом.

— От такого Красная сотня не скоро оправится, — заметил Фалмут. — Эти люди борются с ними своим оружием. Убийство за убийство, страх за страх. Когда мы вступим в эту игру, сэр?

— Мы вступим в конце, — осторожно подбирая слова, ответил комиссар. — Чтобы убрать мусор и взять на себя те крохи славы, которые… — Тут он замолчал и покачал головой. — Я надеюсь… По крайней мере, мне будет очень жаль, если…

— Мне тоже, — искренне произнес сыщик, поскольку знал, что его шеф сейчас говорил о безопасности тех людей, которых он по долгу службы обязан был арестовать. Брови комиссара задумчиво сдвинулись.

— Второй… — медленно произнес он. — А каким образом «Четверо благочестивых» вообще узнали, сколько человек было замешано в этом… И как это они их выследили?.. И кто третий?.. Господи, голова идет кругом! Начнешь думать о таких вопросах — можно и сна лишиться.

Ответ на один из этих вопросов комиссар мог получить в тот же вечер, но доложили ему об этом лишь в три часа утра. Третьим человеком был фон Даноп. Не подозревая о судьбе своих коллег-террористов, он был полон решимости закончить этот день чем-то выдающимся.

Вид толпы у здания театра породил к жизни целый калейдоскоп идей, но он отринул их. Здесь было слишком людно, поэтому шанс на спасение был минимальным. Эти англичане, когда собираются толпой, не теряют головы, их не приводит в ужас неожиданный шум, вид дыма и корчащихся на земле тел. Фон Даноп не причислял себя к поклонникам славной героической смерти. Да, он мечтал о славе, но считал, что чем меньше риск, тем большей славы он заслуживает. Это было его искреннее убеждение.

Какую-то минуту он простоял у гостиницы «Риц», наблюдая за выходящими из нее людьми и отъезжающими машинами, в которых эти денежные мешки разъезжались по театрам. Один по-военному подтянутый господин с седыми усами в сопровождении неприметного, но зорко поглядывающего по сторонам мужчины, привлек к себе внимание анархиста. На какой-то миг их взгляды встретились.

— Кто бы это мог быть? — спросил комиссар, садясь в такси. — Что-то мне его лицо знакомо.

— И я его уже где-то видел, — кивнул Фалмут. — Но я не поеду с вами, сэр… У меня еще в этих краях одно дельце есть.

Дальнейшее времяпрепровождение фон Данопа оказалось не таким уж уединенным, как ему хотелось, поскольку в ту минуту у него появился соглядатай, которого он не заметил и который весь вечер не спускал с него глаз. Ближе к ночи соглядатаев стало двое, в одиннадцать их было трое, а без четверти двенадцать, когда фон Даноп наконец определился с местом и размахом своего деяния и вышел на Брук-стрит, он, к своему недовольству, заметил, что вокруг него вьется множество людей. И все же он не придал этому значения и ничего не заподозрил. У него не вызвали подозрения ни бродяга, шатающийся по тротуару и заглядывающий в лужи у бордюра в поисках сигарного окурка, ни двое мужчин в клетчатых костюмах, которые громко спорили, сравнивая достоинства фаворитов Дерби. Не обратил он внимания и на усталого носильщика, бредущего домой с мешком в руках и трубкой во рту, и на еще одного чисто выбритого мужчину во фраке…

У министра внутренних дел на Баркли-сквер был свой дом, и фон Даноп прекрасно знал его номер. Он чуть замедлил шаг, чтобы дать идущему за ним человеку во фраке пройти мимо. Ярдах в пятидесяти очень медленно ехало такси, но, хоть это и было рискованно, с его присутствием он смирился. Это такси преследовало его на протяжении последнего часа, только он этого не знал.

Он опустил руку в карман пальто и вынул адскую машинку особой конструкции. Это было одно из гениальных произведений Калвери, своего рода эксперимент, по крайней мере так назвал его руководитель в письме, на котором как всегда стояла почтовая отметка «Рига». Большим пальцем он нашел крошечную клавишу, которая включала механизм, и надавил на нее.

Потом он скользнул к двери дома № 196 и поставил бомбу. На все ушло не больше секунды, и, насколько он мог судить, ни одна живая душа не заметила, что он сходил с дороги. На тротуар фон Даноп вернулся очень быстро. Но едва он ступил обратно, какой-то мужчина бросился к нему через дорогу с криком «Сдавайтесь!», слева в его сторону ринулись двое джентльменов, а мужчина во фраке принялся свистеть в свисток.

Его песенка была спета, он понимал это. Оставался лишь один шанс на спасение — другая сторона улицы, как будто свободная. Он резко развернулся и со всех ног бросился бежать. Ему казалось, что топот преследователей раздается у него прямо за спиной. Беглец весь превратился в слух. Он услышал, как одна пара ног чуть замедлила движение и взбежала по ступеням 196 дома. На ходу террорист обернулся. Его догоняли. Тогда он развернулся всем телом и выстрелил три раза. Кто-то упал, он успел это заметить, но в тот же самый миг прямо перед ним откуда-то из тени вынырнул рослый полицейский, обхватил его за талию обеими руками и повалил на землю.

— Держите его! — закричал Фалмут, подбегая. Тяжело дыша, за ним подоспел и ночной бродяга. У оборванца оказались умелые руки — стальные браслеты защелкнулись на запястьях фон Данопа за какую-то долю секунды. Он же первым и заметил некоторую расслабленность плененного.

— Что это! — воскликнул он удивленно и поднял руку. — Кто-нибудь, посветите.

К этому времени вокруг уже собралось полдюжины полицейских и неминуемая толпа зевак. Лучи нескольких полицейских фонарей сфокусировались на руке сыщика. Она была красной от крови. Фалмут выхватил у кого-то фонарь и посветил на лицо террориста.

Одного взгляда оказалось достаточно. Преступник был мертв. В боку его торчал нож, на рукоятку которого была нанизана записка.

Фалмут не сдержался и крепко выругался.

— Невероятно! Невозможно! Он же бежал, покуда констебль не схватил его, а после этого даже не подымался. Где полицейский, который задержал его?

Ответа не последовало. Рослый полицейский, если бы и хотел, не смог бы отозваться, поскольку в это время уже сидел в мчащейся на восток машине и торопливо переодевался в изысканный костюм английского джентльмена.

Глава X

Суд

Заглянуть в мысли женщины из Граца — непростая задача, требующая особого подхода. Вспоминая о том, с чего все начиналось, о босоногой девочке, с жадностью впитывавшей революционные разговоры на родительской кухне в трансильванской деревне, о том, в каких необычных условиях развивался ее ум; помня о том, что в еще совсем юном возрасте ей довелось столкнуться с непростыми вопросами жизни и смерти в их самой непривлекательной форме, и что их пропорции были в немалой степени искажены ее учителями, волей-неволей начинаешь задумываться, стоит ли ее винить или нужно пожалеть.

Мне кажется, что умение понять себя не было сильной чертой ее разума, иначе как объяснить ее отношение к тому мужчине, которому она однажды бросила вызов, и примирить ее вспышки ярости, когда она желала ему смерти и грозила страшным возмездием, или когда позволяла себе редкую роскошь говорить не задумываясь? Как мы можем примирить эти приступы страшного гнева с тем фактом, что голос этого мужчины не шел у нее из головы ни днем, ни ночью, что его глаза в прорезях маски неустанно преследовали ее, пока образ его не сделался для нее навязчивой идеей?

Возможно, я просто не разбираюсь в женщинах и их привычках (в моем сомнении нет и тени самодовольства), и ее непоследовательность — самое обычное дело для представительниц слабого пола. Однако не стоит думать, что она жалела силы или деньги на уничтожение своих личных врагов и врагов Красной сотни. После встречи с этими людьми она подробно описывала их, и приметы, зафиксированные на основании ее описания, распространялись среди бойцов сотни.

И вот как-то раз, сидя у окна у себя дома, она долго о чем-то думала, пока не задремала, убаюканная мерным непрекращающимся шумом дорожного движения, который доносился с улицы.

Разбудил ее звук резко повернувшейся дверной ручки.

Это был Шмидт, от волнения он задыхался и не мог говорить. Его круглое грубоватое лицо горело и покрылось испариной. Наконец он совладал с собой настолько, что смог сообщить:

— Мы взяли его! Мы взяли его! — ликующе воскликнул он и щелкнул пальцами. — Это отличная новость!.. И, вижу, я первый! К вам еще никто не заходил? Я бежал, потом поймал такси…

— Вы взяли… кого? — спросила она.

— Его… того самого… — ответил он, — одного из людей, убивших Старкье и Франсуа, и…

— Которого… Которого из них? — тут же спросила она взволнованным голосом.

Он покопался в кармане и достал выцветший портрет.

— О! — воскликнула она. Это явно был не тот человек, которому она поклялась отомстить. — Но почему, почему? — сердито затараторила девушка. — Почему только его? Где остальные?.. Где их главарь? Вы что, поймали его, но он сбежал?

Досада и изумление проступили на круглой физиономии Шмидта. Его неподдельное разочарование выглядело почти комично.

— Но как же… — удрученно и растерянно пробормотал он. — Это один… Мы и на одного-то не надеялись…

Но буря уже утихла.

— Да, да, — устало промолвила девушка. — Один. Один — тоже неплохо. Теперь они поймут, что Красная сотня тоже может ударить… Их главарь поймет… Этот человек умрет той смертью, которую заслужил, — сказала она, глядя на Шмидта. — Расскажите, как он был пойман.

— Благодаря вам, — с готовностью отозвался Шмидт. — Вернее, вашему описанию. Один из наших узнал его и проследил за ним до дома.

— Сегодня он предстанет перед судом, — решительно произнесла она и остаток дня провела в предвкушении торжества.

Заговорщики не всегда для своих встреч выбирают темные переулки и подворотни. Красная сотня отличалась тем, что проводила свои встречи открыто. Надо сказать, что эту идею они позаимствовали у природы: как тигр раскрашен в полоски, чтобы быть совершенно невидимым среди зарослей в джунглях, так и Красная сотня выбирала для встреч те места, где обычно проводят собрания различные мирные организации и общества.

Суд решено было проводить в зале собраний ложи «Гордость Миллуолла» общества ООСТ, что расшифровывается как Объединенный Орден Сынов Трезвости. Нельзя сказать, что финансовое положение «Гордости Миллуолла» было прочным. Необычная эпидемия воздержания, распространившаяся одно время среди моряков, стала причиной появления ложи, и приток капиталов в виде отписанных обществу денег и имущества позволил построить это небольшое здание у реки. После неудачи первого собрания Лондонской лиги Красной сотни многие ее встречи проводились именно здесь. В дни террора полиция не раз наведывалась сюда с обысками, но ничего противозаконного, никаких документов или бумаг уличающего характера здесь так и не обнаружила. Исходя из того, какой успешной оказалась политика «открытых дверей», Грачанка решила, что безопаснее всего проводить суд в зале, в который в любую минуту с очередным рейдом могла нагрянуть полиция.

Ни в коем случае нельзя было допустить, чтобы этот человек сбежал. Посыльные с ее инструкциями разлетелись во все стороны. В срочном порядке были собраны все руководители движения, и сразу после того, как выбрали место проведения суда, приступили к приготовлению зала, принимая во внимание происшествие, имевшее место в прошлый раз, дабы избежать повторения чего-либо подобного. Однако и от церемоний, которые играли такую большую роль в судах сотни, тоже не стали отказываться.

В убранном черными портьерами зале суда женщина из Граца увидела всю компанию. Малискривона, Чецкий, Веллантини, де Романс и другие сидели рука об руку на невысокой платформе. Когда она вошла и заняла место на возвышении, по залу прокатилась волна оживления. Она обвела взглядом зал, кому-то кивнула, кому-то улыбнулась. Ей вспомнилось, как она в последний раз появлялась перед рядовыми членами движения, и сегодня она не видела многих из тех, которые были тогда обращены к ней: Старкье, Франсуа, Китцингер — все они пали от рук «Четверых благочестивых». Но на этот раз она будет судить человека, который, если и не участвовал лично в убийстве Старкье, по крайней мере помогал убийце.

Она резко встала. В последнее время ей не часто выпадала возможность продемонстрировать свое ораторское искусство, которое когда-то привело ее на вершину Красной сотни (ее организаторские способности открылись и были признаны позже), и сейчас она почувствовала, что долгое отсутствие практики начинает сказываться. Слова шли с трудом, один раз ей подумалось, что приводимые ею примеры неуместны. Однако, продолжая говорить, она все же сумела завоевать внимание слушателей и почувствовать ответные флюиды благодарной аудитории.

Говорила она об истории движения. Многое из сказанного ею и так известно, а о том, какими представляются исторические события с точки зрения Красной сотни, можно догадаться. Выступление свое она закончила подробным рассказом о захвате врага.

— Сегодня этих противников прогресса ждет наш ответный удар. Они были беспощадны, так давайте же покажем, что ярость Красной сотни им все равно не превзойти. Они сделали ход, теперь настал наш черед… И пусть же это послужит людям, на чьих руках кровь наших товарищей, хорошим уроком, который не забыть ни им, ни остальному миру.

Когда она закончила, аплодисменты не раздались, так было принято, лишь по залу прошел гул: отдельных слов было не разобрать, но чувствовалось, что слушатели восхищены ее выступлением.

Двое мужчин ввели подсудимого.

Он держался спокойно, с любопытством поглядывал по сторонам, а когда заговорили судьи, решительно выпятил квадратный подбородок и пошевелил пальцами связанных рук. Обратившиеся на него хмурые взгляды ничуть не смутили его, но потом, когда начали зачитывать обвинение, он стал прислушиваться, чуть наклонив голову.

Один раз он сказал по-русски:

— Я не очень хорошо знаю немецкий язык, поэтому не все понял.

— Кто вы по национальности? — спросила его Грачанка.

— Англичанин, — ответил он.

— Вы говорите по-французски?

— Только учусь, — простодушно ответил он и улыбнулся.

— Вы хорошо говорите по-русски, — сказала она. Разговор их происходил именно на этом языке.

— Да, — коротко ответил он. — Я прожил там много лет.

После этого перечисление его преступлений продолжилось на понятном ему языке. Обвинение зачитывал Иван Оранович, и, слушая его, подсудимый пару раз улыбнулся.

У Грачанки ни на миг не возникло сомнения в виновности этого человека, потому что она с первого взгляда узнала его — это был один из четверых мужчин, которых она видела у своей двери в день убийства Бартоломью. Но формально до вынесения приговора она должна была спросить, не желает ли он что-нибудь сказать суду.

Он снова улыбнулся.

— Я не один из «Четверых благочестивых», — сказал он. — Если кто-то утверждает обратное, он лжет.

— Это все, что вы хотите сказать? — презрительно спросила женщина.

— Да, — коротко и спокойно ответил он.

— Вы отрицаете, что участвовали в убийстве нашего товарища Старкье?

— Этого я не отрицаю, — без тени смущения произнес он. — Но я не участвовал — я убил его собственноручно.

Все, кто был в зале, разом ахнули.

— Вас обвиняют в убийстве многих членов Красной сотни. Вы отрицаете свою вину?

Прежде чем ответить, он ненадолго задумался.

— Насчет Красной сотни — не знаю, но я действительно много убивал. — На этот раз говорил он взвешенно и серьезно, как человек, осознающий ответственность, и снова по залу прокатился приглушенный ропот. И все же, несмотря на то что допрос подтвердил их предположения, женщина из Граца почувствовала растущее беспокойство.

— Вы сказали, что долго жили в России. Вы и там убивали?

Он кивнул.

— И в Англии?

— Да, и в Англии, — был ответ.

— Как вас зовут? — спросила она. Почему-то только сейчас ей пришло в голову об этом спросить.

Мужчина пожал плечами и произнес:

— А это имеет для вас какое-нибудь значение?

Тут ее осенило. В зале она видела Магнуса, еврея, который уже много лет жил в Англии. Она подозвала его к себе.

— Что вы можете сказать об этом человеке? — шепотом спросила она. — Можете определить, из какого он общества?

— Из низшего, — ответил он. — И это удивительно! Вы случайно не заметили, когда его брали… Нет, вы же при этом не присутствовали. В общем, он говорит, как человек улицы — глотает придыхательные.

Увидев на ее лице озадаченное выражение, он стал объяснять:

— Понимаете, так разговаривают простые люди. Так же и в России можно отличить мужика… — и он углубился в примеры из разговорного русского.

— Как вас зовут? — снова спросила она.

Мужчина лукаво посмотрел на нее.

— В России меня называли отец Копаб…[11]

Большинство из присутствующих на суде были русскими, и, услышав это имя, все они вскочили с мест. По залу прошла волна, как будто люди в ужасе шарахнулись от связанного беспомощного человека, стоявшего перед ними.

Грачанка встала вместе с остальными. Губы ее задрожали, в широко распахнувшихся глазах был ясно виден охвативший ее страх.

— Я убил Старкье, — продолжил он, — но на основании данных мне полномочий. То же можно сказать и о Франсуа. Когда-нибудь, — он неспешно обвел глазами зал, — я и…

— Хватит! — вскричала она и тут же прибавила: — Освободите его.

Шмидт в удивлении разрезал веревки у него на руках и ногах. Мужчина потянулся.

— Когда вы меня схватили, — сказал он, — у меня была с собой книга. Понимаете, здесь, в Англии, я нахожу в книгах утешение. И я, повидав на своем веку столько страданий и нужды, вызванных беззаконием, так же как вы, борюсь за возрождение человечества… Только делаю это другим способом.

Кто-то протянул ему книгу.

Взглянув на обложку, он кивнул и сунул книгу в карман.

— Прощайте, — сказал он и повернулся к открытой двери.

— Идите с Богом, — превозмогая дрожь, сказала женщина из Граца.

И человек по фамилии Джессен, некогда исполнитель приговоров Верховного совета, а в последнее время — государственный палач Англии, ушел, и никто не встал у него на пути.

Сила Красной сотни была подорвана, и Фалмут осознавал это. На всех больших вокзалах Лондона постоянно дежурили его люди, не говоря уже о том, что в стране работали агенты дюжины европейских полицейских служб. Одинаковые доклады шли изо дня в день: «Такой-то человек, о присутствии которого в Лондоне никто и не подозревал, покинул страну через Харидж», «Такой-то и такой-то неожиданно был замечен на вокзале Виктория и уехал одиннадцатичасовым поездом». За один день по маршруту Халл — Стокгольм из Англии уехали двадцать человек. А были еще и такие, кто уезжал из Ливерпуля, Глазго и Ньюкасла.

Я думаю, только тогда в Скотленд-Ярде оценили истинную мощь организации, которая затаилась в столице, и осознали масштаб разрушений, к которым могло привести начало террора.

Чем больше имен появлялось на рабочем столе комиссара, тем задумчивее он становился.

— Арестовать их?! — в ужасе воскликнул он, когда ему сделали такое предложение. — Арестовать? Послушайте, вам не приходилось видеть, как в Африке бродячие муравьи захватывают дома? В полночь они несметными полчищами проходят через дом, убивая на своем пути все живое, от жучков до кур. А вы видели, как утром они перестраиваются и снова возвращаются в дом? Когда такое видишь, у тебя не возникнет мысли арестовать их всех. Когда такое происходит, лучше всего уйти из этого дома подальше и дожидаться, пока последняя маленькая красная тварь не уберется оттуда!

Те, кто был знаком с Красной сотней не понаслышке, всей душой разделяли его точку зрения.

— Они поймали Джессена, — доложил Фалмут.

— Ох! — только и смог произнести комиссар.

— Когда он рассказал им, кто он, его тут же отпустили.

— Никак не могу понять, — комиссар задумчиво посмотрел в потолок, — почему «Благочестивые» сами не расправились со Старкье?

— Это довольно странно, — согласился Фалмут, — но Старкье был вынесен официальный приговор. Как и Франсуа. Не знаю как, но каким-то образом к ним в руки попали подлинники приказов об их казни. Джессен на их основании и исполнил… то, что исполнил.

Комиссар кивнул и сказал:

— Ну ладно. А что теперь? — Фалмут знал, что этот вопрос рано или поздно прозвучит.

— Вы считаете, мы должны арестовать их, сэр? — спросил он, почти не скрывая сарказма. — Если считаете, то я лишь хочу вам напомнить, что мы пытаемся это сделать уже несколько лет.

Главный комиссар нахмурился.

— Поразительнее всего то, — сказал он, — что, когда возникает такая ситуация — как с Красной сотней или с «Четверкой благочестивых» например, — мы всегда оказываемся в тупике. А ведь газетчики так и напишут. Не самая лестная оценка, но, к сожалению, это ведь истинная правда.

Ответ суперинтенданта в защиту Скотленд-Ярда заслуживает того, чтобы привести его in extenso[12]:

— Лично мне наплевать на то, что пишут в газетах, — сказал он. — В нашей стране никто не понимает четко, чем занимаются полицейские силы… По крайней мере, журналисты наверняка этого не понимают. О полиции обычно пишут на два манера, сэр. Во-первых, на газетный манер, с заголовками вроде «Очередной просчет полиции» или «Полиция и общество». И, во-вторых, на журнальный манер, когда нас представляют либо эдакими простофилями, которые вечно идут не по тому следу, пока какой-нибудь добропорядочный гражданин не укажет нам путь истинный. Либо же наоборот, выставляют загадочными людьми в гриме и с фальшивыми бородами, которые в самый ответственный момент вырастают как из-под земли и громким голосом заявляют: «Во имя закона вы арестованы!»

Не скрою, мне не знаком ни первый, ни второй тип. Я в полицейских двадцать третий год хожу, и за все это время только один гражданский оказал мне содействие. Звали его Блэки, и он помог мне найти тело одной исчезнувшей женщины. Я до последнего был настроен против него, но, спорить не стану, он был совсем не дурак, и на удивление ловко доказывал все свои предположения. В тот день, ко гда мы нашли тело, я сказал ему: «Мистер Блэки, вы так много знаете об этой женщине! Вообще-то, вы знаете о ней намного больше, чем должны были бы знать, так что, извините, но я задерживаю вас по подозрению в ее убийстве». Перед смертью он полностью сознался, и с тех пор я с готовностью принимаю любые советы и помощь со стороны. Когда меня иногда просят оценить ум и мастерство сотрудников Скотленд-Ярда, я не могу в ответ пересказывать газетные истории. Мне самому приходится иметь дело с убийцами, анархистами, взломщиками и прочими милыми людьми. В основном это обычные преступники, и ведут они себя как обычные преступники: сделал свое дело — сбежал, залег на дно. После этого в игру вступаем мы, используя старые проверенные методы, и ловим их. Если вы спросите, приходилось ли мне рисковать головой при задержании отчаянных убийц и рецидивистов, я отвечу: нет. Преступник, он ведь, когда понимает, что игра проиграна, говорит: «Ваша взяла, мистер Фалмут. Мы правила уважаем», — и спокойно сдается.

Необычные преступления — редкость. Да и сами преступники предпочитают идти по накатанной дорожке. Необычные обстоятельства сбивают с толку полицию ничуть не меньше, чем любых других людей. Нельзя годами заниматься одним и тем же делом и при этом быть готовым ко всему неожиданному, что только может произойти. В «Уайтлиз»[13] вам продадут все что угодно, от блохи до слона. Но стоит какой-нибудь женщине попросить продавщицу присмотреть за ребенком, пока она сходит в мясной отдел, продавщица, управляющий и вся их система станут в тупик, потому что в обязанности персонала магазина не входит присмотр за детьми, и они не будут знать, как себя вести в подобной ситуации. Или если какой-нибудь манчестерский разносчик, развернув свой тюк с товарами, увидит там живую змею, он точно так же растеряется, потому что естествознание не входит в число необходимых разносчику знаний, и вряд ли он сумеет с точностью определить, что это — огромный червяк или боа-констриктор.

Комиссар улыбнулся.

— Довольно своеобразное у вас чувство юмора, — сказал он. — И что же вы этим хотели сказать?

— То, что неожиданное всегда сбивает с толку, будь то хоть шутка, хоть преступление, — пояснил Фалмут и, довольно улыбаясь, направился к двери.

У своего кабинета он увидел дожидавшегося рассыльного.

— Вас хочет видеть дама, сэр.

— Что за дама? — удивился он.

Рассыльный протянул ему записку. Развернув ее, Фалмут присвистнул.

— Вот так неожиданность! Ведите.

На бумажном листке было написано всего одно слово: «Грачанка».

Глава XI

Манфред

Манфред сидел в одиночестве у себя дома в Луишеме (старушка экономка считала его «иностранным господином по музыкальной части»), и лицо его в приглушенном свете настольной лампы с абажуром казалось уставшим. На столе лежала раскрытая книга, а рядом, на табурете, стоял серебряный поднос с кофейным прибором и пустой кофейной чашкой. Манфред отдыхал и набирался сил. Этот необычный человек взвалил на свои плечи работу, которая казалась бесконечной. Уничтожение сил Красной сотни было окончанием битвы, которая лишь расчистила место для начала новой войны… Манфред был истощен физически.

Гонзалес утром уехал в Париж, Пуаккар последовал за ним днем на поезде, и он должен был присоединиться к ним завтра.

Страшное напряжение последних недель сказалось на них, на всех троих. С финансовой стороны война очень сильно ударила по их карману, но это перенести им было как раз легче всего, ведь в их распоряжении было богатство Кортлендера, и они знали, что в случае необходимости могли на него рассчитывать.

Их первоначальная «Четверка» (Манфред, Гонзалес, Пуаккар и тот, кто теперь спит вечным сном в Бордо в могиле, на которой растут живые цветы) собиралась по всему миру. С тех пор они, точно приняв монашеский обет, жили жизнью, в которой не было места волнению или страсти. Каждый из них был открытой книгой для остальных, выставлял на всеобщий суд свои самые потаенные помыслы, подчиняя их одной доминирующей мысли, которая руководила их поступками.

Они прославили (или обесславили, в зависимости от того, какого мнения о них придерживается читатель) свое имя на весь цивилизованный мир. «Четверо благочестивых» вторглись в общественную и частную жизнь как новая сила. Существовали люди, которые презирали законы и причиняли другим страдания, страшные упыри в человеческом обличье, жиреющие за счет тел и душ невинных и беззащитных; толстосумы, которые в зависимости от того, что им было выгодно в ту или иную минуту, подминали под себя законы или попросту игнорировали их. Но теперь всем, в том числе и им, пришлось жить по новому закону, они стали подвержены новому правосудию. Выросли новые системы, не поддающиеся подгонке; образовались общества, к которым нельзя было применить физические методы воздействия; появились люди, которые чувствовали себя защищенными новыми досконально продуманными законами, за нарушение которых следовало неминуемое наказание, и такие люди, которые знали как свои пять пальцев границы дозволенного. Во имя правосудия «Благочестивые» наносили молниеносные выверенные удары, хладнокровно и беспощадно. Аферисты, сводники, те, кто запугивал свидетелей или подкупал судей, — все они умирали.

Все было устроено чрезвычайно просто, и наказание было одно: предупреждение, второе предупреждение, потом — смерть.

Со временем имя их стало символичным. Услышав его, человек, задумавший зло, принимался за свою работу с опаской, в жутком страхе услышать предупреждение и в большинстве случаев готовый беспрекословно внять ему. Надо сказать, что для многих из тех, кто, выходя к завтраку, обнаруживал у себя на обеденном столе зеленовато-серый конверт, жизнь менялась, становилась полноценнее, начинала приносить радость. Однако были и такие, кто продолжал стоять на своем, громко взывая к закону, дух, если не букву которого сами же попирали своими поступками. Для таких конец был неминуем, и я не знаю никого, кто сумел бы избежать последствий.

Строя догадки относительно личностей «Четверых благочестивых», полицейские службы всего мира единогласно пришли к двум выводам. Во-первых, эти люди, очевидно, баснословно богаты (а так и было), и, во-вторых, кто-то из них должен был прекрасно разбираться в науке (и в этом они тоже не ошиблись). Что касается четвертого, присоединившегося к ним недавно, тут мнения расходились. Мысль об этом четвертом заставила Манфреда улыбнуться, он подумал о его честности, о замечательных качествах его разума и сердца, о его порывистости и склонности «утрачивать равновесие», как это называл Гонзалес. Улыбка была доброй, хотя этот четвертый уже не являлся одним из них — когда работу довели до конца, он ушел.

Манфред сидел, погруженный в свои мысли, пока маленькие часы на каминной полке не пробили десять. Потом он зажег спиртовку и поставил вариться кофе. Предвкушая приятный терпкий аромат, он услышал, как внизу негромко звякнул звонок и открылась дверь. Потом раздались приглушенные голоса и послышались шаги на лестнице. Сейчас гостей Манфред не ждал, но к встрече он был готов в любое время.

— Входите, — сказал он, когда в дверь постучали. По робкому стуку он понял, что стучала экономка.

— Вас хочет видеть дама… Иностранка.

— Проведите ее, пожалуйста, — вежливо попросил он.

Манфред все еще был занят кофе, когда она вошла. Он не поднял глаза и не спросил, кто это. Экономка постояла немного в нерешительности и вышла, оставив их наедине.

— Одну минуту, — сказал он. — Прошу вас, садитесь.

Твердой рукой он налил чашку кофе, подошел к столу, перебрал пачку писем, бросил их в горящий камин и какое-то время смотрел, как они горят. Потом повернулся к гостье.

Не обратив внимания на его приглашение садиться, она стояла, упершись одной рукой в бок.

— Не хотите ли присесть? — снова повторил он.

— Предпочитаю постоять, — резко произнесла она.

— Очевидно, вы не так устали, как я, — спокойно промолвил он и с наслаждением опустился на мягкое кресло.

Она не ответила и несколько секунд стояла молча.

— Оратор из Граца пришел поиграть в молчанку? — добродушно поинтересовался Манфред. Но, посмотрев ей в глаза, увидел, что они полны тоски, и он сменил тон. — Садитесь, Мария, — мягко произнес он. Щеки девушки вспыхнули, но Манфред понял это по-своему. — Нет-нет! — поспешил он исправить впечатление, которое, как ему показалось, произвели его слова. — Я сейчас серьезно говорю, безо всякой насмешки… Почему вы не уехали с остальными?

— У меня еще здесь осталась работа, — ответила она.

Он устало махнул рукой.

— Работа, работа, работа! — горько улыбаясь, произнес он. — Разве ваша работа еще не закончена? Разве с ней не покончено?

— Скоро будет покончено, — сказала девушка и посмотрела на него каким-то странным взглядом.

— Сядьте, — строго сказал Манфред. Она села на ближайший стул, какое-то время сверлила его глазами, а потом произнесла:

— Кто вы такой? — В ее голосе было слышно раздражение. — Кто наделил вас такой властью?

Он рассмеялся.

— Кто я такой? Просто человек, Мария. Кто наделил властью? Я думаю, вы понимаете, что никто.

Она на миг задумалась, потом сказала:

— Вы не спрашиваете меня, зачем я пришла.

— Я и себя об этом не спрашиваю… Впрочем, нам ведь все равно нужно было встретиться… Чтобы расстаться.

— А как они называют вас? Ваши друзья? — неожиданно спросила она. — Они же не говорят «Тот, с бородой» или «Высокий»… Вы когда-нибудь были ребенком? Вас качала на руках женщина, называла по имени?

По его лицу скользнула тень.

— Да, — негромко произнес он. — Я же говорил вам, я — просто человек, не дьявол и не полубог. И на свет я появился не из морской пены и не в ведьмином котле, — улыбнулся он. — У меня были родители… А люди зовут меня Джордж Манфред.

— Джордж, — повторила она так, будто произносила незнакомое слово, стараясь его запомнить. — Джордж Манфред. — Девушка долго смотрела на него, потом нахмурилась.

— Что во мне так вас раздражает? — поинтересовался он.

— Ничего, — быстро ответила она. — Только я… Я не могу понять… Вы не такой…

— Как вы ожидали? — Она наклонила голову, словно смущенная его догадкой. — Вы ожидали увидеть меня ликующим? Или приготовившимся защищаться? — Она снова кивнула. — Нет, — продолжил он, — с этим покончено. Я не праздную победу. Мне достаточно того, что сила ваших друзей пошатнулась. Вы и их поражение для меня никак не связаны.

— Я не лучше и не хуже их, — с вызовом бросила она.

— Когда закончится это безумие, вы будете лучше их, — с серьезным видом возразил он. — Когда вы поймете, что созданы не для того, чтобы положить свою молодую жизнь на алтарь анархизма.

Он подался вперед, взял ее безвольную руку и накрыл своей ладонью.

— Дитя мое, вы должны оставить это занятие, — мягко сказал он. — Забудьте о своем кошмарном прошлом… Просто выбросьте его из головы, считайте, что Красной сотни никогда не существовало.

Она не отдернула руки и не стала сдерживать слезы, которые выступили на глазах. Что-то проникло в ее душу… какое-то влияние, не поддающееся ни описанию, ни определению, какой-то чудесный элемент, который растворил то, что было прочнее гранита и стали, расплавил то, что она считала своим сердцем, из-за чего ее разом покинули силы, и она задрожала всем телом.

— Мария, если вы знаете, что такое материнская любовь, — каким же мягким был его тихий голос! — подумайте: вы когда-нибудь понимали, чем для вашей матери была ваша хрупкая маленькая жизнь? Какой она видела вас в будущем? На какие страдания она шла ради вас? И все это ради чего? Ради того, чтобы руки, которые она целовала, проливали человеческую кровь? Неужели она молила Бога, чтобы он укрепил ваше здоровье и очистил душу, только лишь ради того, чтобы дары его были прокляты этим прекрасным миром?

По-отцовски ласково он привлек ее к себе, и она, упав перед ним на колени, прижалась мокрым от слез лицом к его груди.

Его крепкие руки обняли девушку, он погладил ее волосы.

— Я скверная женщина, — сквозь слезы пролепетала она. — Скверная! Скверная!..

— Тише, — печально промолвил он. — Давайте судить о скверне не по поступкам нашим, а по намерениям, пусть даже их считают ошибочными, пусть даже они противоречат законам.

Но слезы душили ее все сильнее, и она вцепилась в него обеими руками, как будто боялась, что он сейчас встанет и уйдет.

Он говорил с ней, как с испуганным ребенком, журил ее, мягко подтрунивал, и постепенно она успокаивалась. Наконец она подняла заплаканное, в красных пятнах лицо.

— Я хочу сказать… — дрожащим голосом произнесла она. — Я… я… Нет, я не могу! — И она низко опустила голову.

Потом, собравшись с силами, она снова подняла голову и ищущим взглядом посмотрела ему прямо в глаза.

— Если бы я попросила вас… Если бы я стала умолять вас сделать для меня что-то, вы бы сделали это?

Молча глядя на нее, он улыбнулся.

— Я знаю, вы прошли через многое. Вы убивали… Да, да, позвольте мне договорить! Я знаю, вам больно это слышать, но я должна это сказать.

— Да, — просто сказал он. — Я убивал.

— Вы… испытывали жалость, когда убивали?

Он покачал головой.

— Но вы должны были! — воскликнула она, и боль, появившаяся в этот миг в ее глазах, тронула какую-то струну его души. — Должны были, если думали, что можете, убив тело, спасти душу.

Он снова покачал головой.

— Да, да, — прошептала она, попыталась сказать что-то еще, но не смогла. Дважды она хотела заговорить, и дважды голос отказывал ей. Тогда она медленно отстранилась, упершись руками в его грудь, и села перед ним на пол. Губы ее были чуть приоткрыты, грудь взволнованно вздымалась.

— Убейте меня, — выдохнула она, — потому что я выдала вас полиции.

Но он все так же сидел в глубоком кресле не шевелясь, словно каждый мускул его тела был расслаблен.

— Вы слышите? — сердито вскричала она. — Я предала вас, потому что… мне кажется… я люблю вас… Но я… я не понимала этого. Не понимала! Я вас так ненавидела, что жалела вас и… и я думала о вас не переставая!

По той боли, которая появилась в его глазах, она поняла, чего ему стоило слышать такие слова. Но каким-то непостижимым образом она почувствовала, что предательство ее причинило ему меньше всего боли.

— Я никогда себе в этом не признавалась, — прошептала она. — Даже в самым потаенных мыслях… И все же это было там, внутри меня, все это время ждало выхода… И теперь мне стало легче… Хоть вы умрете, хоть отныне каждый час моего существования будет приносить мне неимоверную боль. Но мне стало легче, я счастлива, что сказала это, я счастлива так, как даже не могла себе представить… Я часто удивлялась, почему я запомнила вас, почему все время думала о вас, почему видела вас в каждом своем сне. Мне казалось, потому что я ненавидела вас, потому что хотела вас убить, хотела, чтобы ваша жизнь оказалась в моих руках… Но только сейчас я поняла… Я поняла.

Продолжая сидеть на полу, она раскачивалась из стороны в сторону, прижимая к себе сжатые кулаки.

— Вы молчите?! — воскликнула она. — Неужели вы не понимаете, любимый мой? Я отдала вас в руки полиции, потому что… О Боже! Потому что я люблю вас! Я это знаю точно!

Он наклонился, протянул к ней руки, и она прильнула к нему всхлипывая.

— Мария, девочка моя, — прошептал он, и она увидела, каким бледным стало его лицо. — Мы с вами не имеем права говорить о любви. Вы должны забыть об этом. Пусть это будет концом страшного сна, после которого вы проснетесь. Продолжайте жить, живите новой жизнью. Жизнью, в которой распускаются цветы и поют птицы, жизнью, в которой есть мир и покой.

Но теперь у нее была только одна мысль — грозящая ему опасность.

— Они уже внизу, — простонала она. — Это я привела их сюда, рассказала, где вы живете.

Манфред, глядя ей прямо в глаза, улыбнулся.

— Я знаю, — тихо произнес он.

Девушка посмотрела на него недоверчиво.

— Знаете? — медленно проговорила она.

— Да. Когда вы пришли, — он кивнул на пепел от сожженных бумаг в камине, — я обо всем догадался.

Подойдя к окну, он едва заметно кивнул, удовлетворенный увиденным. Потом вернулся к девушке, которая все еще сидела на полу, взял за плечи и поднял на ноги. Она покачнулась, но его руки поддержали ее.

Он прислушивался. Внизу хлопнула дверь.

— Вы должны забыть обо мне, — снова сказал он.

Она слабо покачала головой, губы ее задрожали.

— Спаси и сохрани вас Бог, — искренне произнес он и поцеловал ее.

После этого он повернулся и встретился взглядом с Фалмутом.

— Джордж Манфред, — строго сказал полицейский, но в следующий миг в недоумении посмотрел на девушку.

— Да, это мое имя, — спокойно отозвался Манфред. — Вы — инспектор Фалмут.

— Суперинтендант, — поправил его полицейский.

— Прошу прощения, — сказал Манфред.

— Я арестовываю вас, — твердым голосом произнес Фалмут, — по подозрению в причастности к преступной организации, известной как «Четверо благочестивых», и, соответственно, к совершению следующих преступлений…

— Не стоит, перечисление займет слишком много времени, — учтиво произнес Манфред и вытянул перед собой руки. Впервые в своей жизни он почувствовал холодное прикосновение стали к запястьям.

Человек, который надел на него наручники, от волнения сделал это не совсем правильно. Манфред, с интересом осмотрев оковы, поднял руки.

— Не до конца защелкнуты, — сказал он.

А потом, когда полицейские окружили его тесным кольцом, он повернулся к девушке и улыбнулся.

— Кто знает, какие счастливые дни ждут нас обоих? — тихо и спокойно промолвил он.

После этого его увели.

Глава XII

В Уондзуортской тюрьме

Чарльз Гарретт, превосходный журналист, дописал последнее предложение статьи о недавнем концерте, на котором один из министров удивил публику исполнением трогательной баллады. Статья задумывалась как легкая и веселая, но писалось тяжело, потому что ситуация эта сама по себе была настолько нелепой и смешной, что выискивать в ней еще и какой-то скрытый юмор было ох как непросто. И все же он справился с этой работой, и толстая пачка исписанных бумаг легла на стол помощника главного редактора. Чарльз писал в среднем по дюжине слов на странице, поэтому на вышедший из-под его пера рассказ в полстолбца бумаги ушло, как на трехтомный роман.

Чарльз остановился, чтобы пожурить редакторского курьера, который недавно доставил письмо не по адресу, заглянул в пару тихих кабинетов, проверить, «есть ли кто живой», после чего, подходя к двери с плащом и тростью в руках, задержался у стрекочущего телетайпа. Он посмотрел через защитное стекло печатающего механизма и не без интереса стал читать поступающее сообщение из Тегерана:

«…ближайшее время. Великий визирь сообщил корреспонденту „Эксчендж“, что сооружение линии будет ускорено…»

Неожиданно лениво выползающая из машины лента возбужденно зажужжала, пару раз судорожно дернулась, освобождаясь от незаконченного предложения. А потом:

«Сегодня в Лондоне был арестован предводитель „Четверых благочестивых“…»

Чарльз бросился в редакторскую.

Без лишних церемоний он ворвался в кабинет, едва не сорвав с петель дверь, и повторил сообщение, выданное маленькой машинкой.

Седовласый редактор выслушал новость с серьезным лицом, и указания, которые он роздал в течение следующих пяти минут, заставили на ближайшее время забыть о покое человек двадцать-тридцать ни в чем не повинных людей.

Создание «истории» «Четверых благочестивых» началось с нижних ступенек интеллектуальной лестницы сотрудников газеты.

— Эй, мальчик! Мне нужна дюжина такси. Живо!.. Пойнтер, звоните репортерам в… Наберите клуб «Лэмбс» — О’Махони или кто-нибудь из наших молодых талантов может быть там… В подвале стоят пять набранных колонок о «Благочестивых», срочно уберите их, мистер Шорт… Иллюстрации! Хм… Хотя позвоните Массонни, пусть зайдет в полицейский участок, может, найдет там кого-нибудь, кто даст словесный портрет, — пусть сделает набросок… Чарльз, принимайтесь за работу, мне нужна сильная статья.

Никакой суеты или суматохи, все, что происходило в редакции, больше всего напоминало слаженную работу экипажа современного военного корабля, когда поступает команда «приготовиться к бою». Двух часов на то, чтобы подготовить материал для печати, оказалось вполне достаточно, и никого не потребовалось подгонять.

Позже, с неумолимым ходом часов, одно за другим к редакции газеты стали подлетать такси, из которых выскакивали бойкие молодые люди и буквально впрыгивали в здание газеты. А еще позже, когда наборщики уже замерли в тревожном ожидании перед клавиатурами линотипов, появился Гарретт с огрызком карандаша и целой кипой тонкой писчей бумаги в руках.

Среди прочих изданий подобного рода «Мегафон» сиял, привлекая читателей (я цитирую ядовитое замечание редактора раздела новостей газеты «Меркурий») «страницами, кричащими, как клетчатый жилет букмекера».

Именно «Мегафон» разжег огонь общественного интереса, и именно эта газета несет главную ответственность за то, что огромные толпы собрались перед зданием Гринвичского полицейского суда и заполонили подножие Блэкхит-хилла, пока шел обязательный предварительный допрос Манфреда.

«Джордж Манфред, 39 лет, не работающий, проживает в Хилл-Крест-лодж, Сент-Джонз» — такими прозаическими словами он был представлен миру.

Скамья подсудимых, огороженная стальными решетками, выглядела весьма необычно. Внутри был поставлен стул для арестованного, которого охраняли так, как не охраняли еще ни одного из преступников. Для Манфреда была приготовлена специальная камера, и вопреки правилам, к нему приставили дополнительных надзирателей. Фалмут не хотел рисковать.

Обвинение основывалось на одном малоизвестном деле. Много лет назад некто Сэмюель Липски, известный в Ист-Энде фабрикант, издевавшийся над своими работниками, был найден мертвым с запиской, из которой следовало, что он стал жертвой правосудия «Благочестивых». На основании этого Министерство финансов подготовило дело для уголовного преследования. Дело это было очень тщательно проработано, снабжено массой убедительных улик и положено в стол до того времени, когда будет арестован кто-нибудь из «Четверых благочестивых».

Взявшись перечитывать тысячи газетных вырезок о предварительном допросе и суде над Манфредом, я был поражен полным отсутствием каких-либо необычных особенностей, которые можно было ожидать от суда, ставшего настоящей сенсацией. Обобщая показания, данные во время слушания дела дюжиной свидетелей, их содержание можно свести к следующему:

Полицейский:

— Я обнаружил тело.

Инспектор:

— Я прочитал записку.

Доктор:

— Я дал заключение о смерти.

Некий господин с заметным акцентом и легким косоглазием:

— Липски, я знать его. Он был короший человек и вел дело с коловой.

И так далее.

Манфред отказался признать себя виновным или заявлять о невиновности. За все время, пока шел суд, он заговорил лишь раз, когда ему был задан протокольный вопрос.

— Я готов принять любое решение суда, — спокойным голосом произнес он. — От того, признáю я себя виновным или невиновным, мало что зависит.

— В таком случае я запишу, что вы заявляете о своей невиновности, — сказал судья.

Манфред с поклоном ответил:

— Как вашей чести будет угодно.

Суд над ним состоялся седьмого июня, но в тот день, прежде чем его вывели из камеры, к нему наведался Фалмут.

Фалмуту было трудно понять свои чувства к этому человеку. Он и сам толком не понимал, доволен он или огорчен тем, что судьба отдала ему в руки это грозного преступника.

Вообще он чувствовал себя с ним так, будто ощущал его превосходство, как подчиненный рядом с начальником, но объяснить этого не мог.

Когда железная дверь камеры открылась, чтобы впустить сыщика, Манфред читал, но, отложив книгу, встал и приветствовал гостя улыбкой.

— Как видите, мистер Фалмут, — сказал он легкомысленным тоном, — начинается второй и более серьезный акт драмы.

— Уж не знаю, радоваться или огорчаться, — откровенно признался Фалмут.

— Вам бы следовало радоваться, — посоветовал Манфред, по-прежнему загадочно улыбаясь. — Ведь вы доказали…

— Да, да, я знаю, — сухо произнес Фалмут. — Но мне не дает покоя другое.

— Вы имеете в виду, что…

Манфред не закончил предложение.

— Да… Вам грозит виселица, мистер Манфред. После всего, что вы сделали для этой страны, лично я считаю, что это несправедливо и отвратительно.

Манфред запрокинул голову и от души рассмеялся.

— Ничего смешного тут нет, — произнес откровенный сыщик. — У вас серьезные враги: министр внутренних дел — двоюродный брат Рамона, и его коробит от одного имени «Четверых благочестивых».

— И все же я могу позволить себе посмеяться, — без тени волнения сказал Манфред. — Я ведь все равно сбегу.

В его словах не было бахвальства, лишь спокойная уверенность, которая, надо признать, задела сыщика.

— Ах, вот как! — решительно воскликнул он. — Ну что ж, посмотрим.

На тех десяти ярдах, которые отделяли дверь его камеры от специальной тюремной машины для перевозки заключенных, побег был совершенно невозможен. Манфреда водили два конвоира, к которым он был прикован наручниками, и проходили они через двойной ряд полицейских, выстроившихся сплошной стеной. Из самой машины тоже нельзя было сбежать, потому что ездила она в окружении целого отряда вооруженных конных охранников с саблями наизготове. Шанса на побег не было и в мрачных коридорах Уондзуортской тюрьмы — там молчаливые люди в форме брали его в плотное кольцо и вели в камеру с тройным замком.

Как-то ночью Манфред проснулся от звука сменяющегося караула, и надо сказать, что это весьма позабавило его.

Если бы позволяло место, можно было бы написать целую книгу о тех нескольких неделях, которые Манфред провел в тюрьме, дожидаясь начала суда. У него бывали посетители. Принимать их ему было позволено лишь потому, что Фалмут надеялся таким образом напасть на след двух оставшихся «Благочестивых». В этом он признался Манфреду.

— На это можете не рассчитывать, — сказал Манфред. — Они не придут.

Фалмут поверил ему.

— Если бы вы были обычным преступником, мистер Манфред, — улыбнулся он, — я бы намекнул вам, что помощь следствию может зачесться вам при вынесении приговора, но я не стану оскорблять вас подобным предложением.

Ответ Манфреда поразил его как гром среди ясного неба.

— Разумеется, я не собираюсь никого выдавать. Если моих друзей арестуют, кто же устроит мне побег?

Грачанка не навестила его ни разу, и он был рад этому.

Зато к нему каждый день приходил начальник тюрьмы, и он находил его общество приятным. Разговаривали они все больше о странах, в которых им приходилось бывать, и о народах, одинаково знакомых им обоим. «Неудобных» тем они избегали. Лишь однажды у них зашел такой разговор:

— Я слышал, вы собираетесь сбежать? — сказал начальник тюрьмы под конец одной из бесед. Это был высокий крепкий мужчина, бывший майор морской артиллерии, который к жизни относился серьезно, почему, в отличие от Фалмута, не счел заявление о планирующемся побеге неуместной шуткой.

— Да, — ответил Манфред.

— Отсюда?

Манфред утвердительно кивнул.

— Осталось доработать детали, — сказал он без тени смущения. Начальник тюрьмы нахмурился.

— Я не думаю, что вы пытаетесь надо мной подшутить… Здесь чертовски неподходящее место для веселья… Но, если вам это удастся, я окажусь в крайне неудобном положении.

Характером он очень походил на заключенного, и у него не возникало ни малейшего сомнения в словах человека, который мог вот так непринужденно обсуждать побег из тюрьмы.

— Я догадываюсь, — с пониманием ответил Манфред, — но не волнуйтесь, я все рассчитаю так, что вина распределится равномерно.

Начальник, продолжая хмуриться, вышел из камеры. Через несколько минут он вернулся.

— Совсем забыл, Манфред, к вам скоро зайдет церковный священник, — сказал он. — Это славный молодой человек, и я знаю, мне не нужно вас просить не слишком его разочаровывать.

Намекнув таким образом на то, что понимает и разделяет склонность к язычеству заключенного, он наконец ушел.

«Какой достойный джентльмен», — подумал Манфред.

Юный священник заметно волновался. Возможно, из-за этого после обычного приветствия и обязательного светского разговора он все никак не мог найти повод тактично перевести беседу в нужное ему русло. Видя его замешательство, Манфред сам подбросил ему зацепку, после чего внимательно выслушал искренние, убежденные слова воспрянувшего духом молодого человека.

— Н-нет, — через какое-то время произнес заключенный, — я не думаю, мистер Саммерс, что мы с вами придерживаемся таких уж несхожих взглядов, если сводить их к вопросам веры и оценки божественной доброты. Но я достиг той стадии духовного развития, когда уже не могу приписать свои самые сокровенные убеждения тому или иному вероисповеданию, я не хочу ограничивать бескрайние просторы своей веры словами. Я знаю, вы простите меня и поверите, что я говорю это не для того, чтобы вас обидеть. Просто мои убеждения уже настолько устоялись, что утратили восприимчивость к влиянию извне. Хорошо это или плохо, теперь мне приходится придерживаться тех принципов, которым меня научила жизнь. К тому же, — прибавил он, — есть еще одна причина, по которой я не хочу отнимать у вас или у любого другого священника время. Дело в том, что я пока не собираюсь умирать.

Молодому пастырю пришлось довольствоваться этим. Потом он еще не раз наведывался к Манфреду. Они разговаривали о книгах, о людях и о необычных формах религий далеких стран.

Для тюремщиков и тех, кто находился вокруг него, Манфред был источником постоянного удивления. Он не донимал их разговорами о своем близящемся освобождении, однако все, что он говорил и делал, похоже, основывалось на железном убеждении, что его ждет скорая свобода.

Начальник тюрьмы принял все необходимые меры, чтобы не допустить побега. Он вытребовал дополнительных людей для усиления охраны, и однажды утром на прогулке Манфред, заметив незнакомые лица, даже пошутил на этот счет.

— Да, — сказал майор, — я удвоил охрану. Просто я ловлю вас на слове. Что поделать, кое у кого еще сохранилась вера в человеческую честность. Вы говорите, что собираетесь сбежать, и я вам верю. — Немного подумав, он добавил: — Ведь я вас хорошо изучил.

— В самом деле?

— Не здесь. — Он широким жестом показал вокруг, подразумевая тюрьму. — Снаружи. Я читал о вас и много думал, вот и понял кое-что… Поэтому и считаю, что раз уж вы так спокойно говорите о побеге, это не пустые слова. За ними действительно что-то есть.

Манфред задумчиво кивнул. Потом еще раз и еще несколько раз. В нем зарождался новый интерес к этому прямолинейному, грубоватому человеку.

— Да, я удвоил охрану и все такое, но в глубине души чувствую, что это ваше «что-то» никак не связано с динамитом, да и вообще с грубой силой. Это «что-то» дьявольски тонкое и глубокое… Вот как я это вижу.

Он резко кивнул на прощание, и дверь в камеру захлопнулась за ним с громким лязгом и бряцаньем ключей.

Его могли судить сразу после ареста, но власти решили отложить суд для сбора дополнительных материалов, и когда ему сообщили об этом и спросили, не собирается ли он заявлять на этот счет протест, Манфред ответил, что он не только не возражает, но, напротив, даже благодарен, поскольку еще не закончены его собственные приготовления. Когда же, зная, что он отказался от услуг адвоката, у него спросили, о каких приготовлениях идет речь, этот необычный человек лишь загадочно улыбнулся, и всем стало понятно, что он думал о своем чудесном побеге. Стоит ли говорить, что в скором времени, благодаря прессе, подобная непоколебимая уверенность в освобождении стала известна и широкой публике. И хотя кричащий мегафоновский заголовок «Манфред клянется сбежать из Уондзуорта!» в более чопорной «Таймс» превратился в сдержанное «Неоднозначное заявление заключенного», суть обеих статей была одна и та же. И можете не сомневаться, в пересказе не было упущено ни одной детали. Одна воскресная газета, выходившая гораздо меньшим тиражом, объявила Манфреда сумасшедшим и отвела целую колонку описанию «лепета этого несчастного безумца о свободе».

Манфреду не запрещалось читать газеты, и когда ему попалась на глаза эта статья, настроение у него поднялось на весь день.

Охранники, которые дежурили рядом с его камерой, менялись ежедневно. Он ни разу не видел одного лица дважды до тех пор, пока начальник тюрьмы не понял, что подобная уловка имеет и обратную сторону: она дает возможность людям, которых он почти не знал и в благонадежности которых не мог быть уверен, напрямую общаться с самым важным из его заключенных. Главным источником опасности являлись полицейские, прибывшие в Уондзуорт на подмогу штатным тюремщикам. И майор пошел на другую крайность: доверил охрану двум своим самым надежным, проверенным людям, которые буквально выросли на этой службе.

Однажды утром, зайдя в камеру, начальник тюрьмы сообщил:

— Больше вам не будут приносить газеты. У меня приказ сверху. В «Мегафоне» кто-то заметил подозрительные частные объявления.

— Это не мои, — улыбнулся Манфред.

— Да, но они могли быть адресованы вам, — строго ответил представитель власти.

— Могли быть. — Манфред о чем-то задумался.

— И были? — с подозрением спросил майор.

Заключенный не ответил.

— Впрочем, вы имеете право не отвечать, — приободрился его собеседник. — Как бы то ни было, отныне никаких газет. Книги можете читать, любые и сколько душе угодно… В разумных пределах, конечно же.

Таким образом Манфред лишился удовольствия читать небольшие заметки, живописующие перипетии жизни светского общества. Но тогда именно это интересовало его больше, чем все остальные разделы газет вместе взятые. Новости, которые он теперь узнавал от начальника тюрьмы, не оправдывали его ожиданий.

— Меня все еще считают сумасшедшим? — как-то с любопытством спросил он.

— Нет.

— А родился я в Бретани? В семье скромных тружеников?

— Нет… Теперь появилась другая версия.

— А мое настоящее имя все еще Айседор?

— Вы теперь — член знатной семьи, в раннем возрасте отвергнутый принцессой одного из правящих домов, — со значительным видом ответил майор.

— Как романтично, — негромко произнес Манфред. За время ожидания он словно помолодел на несколько лет и совершенно утратил былую непреходящую серьезность. Теперь он вел себя почти как мальчишка, во всем видел повод для веселья, и даже предстоящий суд для него был не более чем темой для шуток.

Однажды, заручившись специальным разрешением от самого министра внутренних дел, его навестил Луиджи Фрессини, молодой и энергичный директор Римского антропологического института.

Манфред сразу согласился его принять и встретил настолько радушно, насколько позволяли обстоятельства. Фрессини был несколько удивлен тем, что его посчитали столь важной персоной, но и не скрывал своего профессионального интереса. У него была довольно неприятная привычка внимательно рассматривать собеседника, наклонив голову набок, и Манфреду он напомнил торговца лошадьми, который, собираясь купить очередную лошадь, заранее что-то о ней узнал, и теперь, увидев ее воочию, изо всех сил старается найти в ней то, что могло бы подтвердить его догадки.

— Если позволите, я бы хотел измерить вашу голову, — сказал ученый.

— Боюсь, я не смогу сделать вам подобное одолжение, — как ни в чем не бывало ответил Манфред. — Частично из-за того, что нахожу эту процедуру довольно утомительной, частично из-за того, что измерение головы в антропологии считается таким же устаревшим методом, как кровопускание в медицине.

Профессиональное достоинство антрополога было задето.

— Боюсь, я не нуждаюсь в советах в той области науки… — начал он.

— Нуждаетесь, — сказал Манфред. — И если вы к ним прислушаетесь, это пойдет вам только на пользу. Антонио де Коста и Феликс Хедеман как ученые выше вас на голову. Да и ваша последняя монография «Церебральная динамика», откровенно говоря, — полнейшая чушь.

После этого Фрессини побагровел, пролепетал что-то невразумительное и пулей вылетел из камеры. Потом, неосмотрительно согласившись дать интервью одной из вечерних газет, в ходе беседы он назвал Манфреда типичным хладнокровным убийцей, наделенным теми особенностями развития теменной области, которые однозначно указывают на врожденную склонность к насилию. За публикацию материала, выражающего открытое неуважение к суду, газета была оштрафована на крупную сумму, Фрессини по настоянию английского правительства был объявлен выговор, и в скором времени его место на посту директора антропологического института занял тот самый де Коста, о котором упоминал Манфред.

Все это и другие происшествия складывались в некую комедию долгого ожидания. Трагизма не ощущал никто.

За неделю до суда Манфред в разговоре упомянул, что был бы не прочь почитать что-нибудь из новинок.

— Что бы вы хотели? — поинтересовался начальник тюрьмы, приготовившись записывать.

— Да что угодно, — безразлично пожал плечами Манфред. — Путешествия, биографии, наука, спорт… Лишь бы поновее — просто хочу знать, что творится в мире.

— Я подготовлю список, — сказал майор, не особенно интересовавшийся книгами. — Из новых книг о путешествиях я слышал только о «Трех месяцах в Марокко» и «Сквозь леса Итури». Одну из них какой-то новый автор написал, Теодор Макс. Слышали?

Манфред покачал головой.

— Нет, но можно и его почитать.

— А не пора ли вам начинать готовиться к защите? — мрачновато поинтересовался тюремный начальник.

— Я не собираюсь защищаться, — ответил Манфред, — поэтому и готовиться к защите мне не надо.

Бывший военный, похоже, рассердился.

— Неужели жизнь вам настолько противна, что вы даже не хотите попробовать спасти ее? — грубовато спросил он. — Вы готовы расстаться с ней без борьбы?

— Я выберусь отсюда, — сказал на это Манфред. — Неужели вам еще не надоело слышать об этом?

— Когда газеты опять объявят вас сумасшедшим, — воскликнул разгневанный майор, — наверное, я нарушу предписания и напишу им письмо в поддержку!

— Напишите, — весело отозвался заключенный, — и расскажите им, что я бегаю по камере на четвереньках и кусаю посетителей за ноги.

На следующий день прибыли книги. Загадки итурийского леса так и остались неразгаданными, но «Три месяца в Марокко» (крупный шрифт, широкие поля, цена: 12 шиллингов 6 пенсов) Манфред проглотил с жадностью, прочитал, что называется, от корки до корки, несмотря на то что критики назвали ее самой скучной книгой сезона. Надо сказать, что подобные отзывы были несправедливы относительно литературного дарования ее автора, Леона Гонзалеса, который не покладая рук работал день и ночь, чтобы успеть подготовить книгу для печати, засиживался, бывало, до самого утра, пока за другим концом стола Пуаккар проверял еще сырые корректурные оттиски.

Глава XIII

«Рационалисты»

В уютной гостиной квартиры в Западном Кенсингтоне Гонзалес и Пуаккар курили послеобеденные сигары. Сидели они молча, и каждый думал о чем-то своем. Швырнув недокуренную сигару в камин, Пуаккар достал полированную бриаровую трубку и медленно набил ее табаком из большого кисета. Леон наблюдал за ним из-под наполовину опущенных век и делал выводы из увиденного.

— Вы становитесь сентиментальны, мой друг, — сказал он.

Пуаккар вопросительно поднял брови.

— Вы случайно закурили одну из сигар Джорджа и, только выкурив ее до половины, заметили, что забыли сорвать с нее ленточку, и сделали это. Ленточка дала вам понять, что курите вы сигару любимого сорта Джорджа, и это натолкнуло вас на мысли, которые привели к тому, что вкус сигары стал вам неприятен, и вы, не докурив, выбросили ее.

Прежде чем ответить, Пуаккар раскурил трубку.

— Вы рассуждаете, как дешевый сыщик из рассказов во второразрядных журналах, — откровенно заявил он. — Если хотите знать, я видел, что это сигары Джорджа, и закурил только лишь из чувства солидарности, но потом понял, что у дружбы все же должны быть границы, вот и выбросил ее. Так что это вы сентиментальны.

Гонзалес закрыл глаза и улыбнулся.

— Сегодня появился еще один отзыв о вашей книге. В «Ивнинг миррор». Читали? — мстительным тоном прибавил он.

Пуаккар, откинувшись в расслабленной позе на спинку глубокого мягкого кресла, покачал головой.

— В ней говорится, — безжалостно продолжил Пуаккар, — что из автора, который может так скучно писать о Марокко, как вы, вышел бы…

— Избавьте, — полусонным голосом пробормотал Гонзалес.

Они просидели минут десять, не произнося ни слова. Тишину нарушало лишь мерное тиканье маленьких часов на каминной полке да умиротворенный звук, с которым Пуаккар попыхивал трубкой.

— У меня создалось впечатление, — не открывая глаз, заговорил Гонзалес, — что Джордж ведет себя, как учитель, который задал двум ученикам сложную задачу, ни на секунду не сомневаясь, что они преодолеют все трудности и найдут решение.

— Я думал, вы спите, — сказал Пуаккар.

— Еще никогда я не был так бодр, — спокойно отозвался Гонзалес. — Я просто анализирую то, что нам известно. Вы знаете мистера Питера Суини?

— Нет, — ответил Пуаккар.

— Это член городского совета Челмсфорда. Умнейший и добрейший человек.

Пуаккар промолчал.

— Кроме того, он возглавляет движение «Рациональная вера», о котором, возможно, вы слышали.

— Не приходилось, — признался Пуаккар, говорил он спокойно, почти безучастно, но некоторая заинтересованность в тоне все же пробивалась.

— «Рационалисты», — сонным голосом пояснил Гонзалес, — отделились от новых унитариев, а новоунитарии — это сборище недовольных или чем-то обиженных людей.

Пуаккар зевнул.

— Но у «рационалистов» есть определенные цели, — продолжил Гонзалес. — А еще у них есть свой духовой оркестр, исполняющий слащавые песенки, сочиненные мистером Суини. Он довольно состоятельный человек, так что издает и распространяет свои сочинения за собственные деньги.

После этого Гонзалес замолчал на несколько минут.

— Цели, милый духовой оркестрик, музыканты которого получают ежемесячный оклад… из кармана Питера…

Пуаккар повернул голову и с интересом посмотрел на друга.

— К чему вы клоните? — спросил он.

— Сторонники рациональной веры, — монотонно продолжил Гонзалес, — это те люди, которые всегда находятся в меньшинстве. Они постоянно протестуют против чего-то: против пивных заведений, против мюзик-холлов, против поедания мяса, против вакцинации… против смертной казни, — добавил он негромко.

Пуаккар молчал, ожидая продолжения.

— Когда-то их считали кучкой зануд. Хулиганы приходили на их встречи и устраивали драки, полиция обвиняла их в препятствии правосудию, а некоторых из них даже упекли в тюрьму. Оттуда они вышли героями, и в честь них был устроен торжественный обед… Организатором его выступил Питер. Сейчас их уже никто не преследует — мученичество так дешево не купишь, — и общество это превратилось в полноправное движение, как модный нынче социализм, что доказывает: если чем-то заниматься долго и упорно, при этом громко заявляя «Pro bono publico»[14], это перестает раздражать людей, и они начинают верить вам на слово.

Теперь уже Пуаккар слушал друга очень внимательно.

— Сам Питер живет припеваючи, ему принадлежит множество домов в трущобах, он заманил в свое движением и других состоятельных дам и господ… «Рационалисты» любят устраивать демонстрации и делают это при каждом удобном случае. При этом они распевают свои песни протеста (Питер называет их «хоралы», и это очень удачное название, потому что указывает на их полурелигиозную суть), протеста против вакцинации, поедания животных и Бог знает против чего еще. Но из всех этих «месс протеста» самая важная для них та, которая была специально сочинена, чтобы показать, как им отвратительна смертная казнь.

После этого Гонзалес замолчал так надолго, что Пуаккар нетерпеливо бросил:

— И что же?

— Я пытаюсь вспомнить этот «хорал», — отстраненно произнес Леон. — Если мне не изменяет память, в одном куплете там есть такие слова:

Выйдем на славную битву смиренно

Да искореним великое зло!

Убийство все равно есть убийство,

Хоть и законом дозволено.

— Смысл последней строчки несколько размыт, — снисходительно прокомментировал Гонзалес, — но в общем и целом передает главную идею всего сочинения. Там был еще один куплет, сейчас его слова вылетели у меня из головы, но я думаю, что со временем вспомню их.

Тут он подался вперед и прикоснулся к руке Пуаккара.

— Когда мы на днях обсуждали… наш план, вы говорили о самой большой опасности, о том единственном, чего мы не можем избежать. Вам не кажется, что сторонники «Рациональной веры», с их протестами, демонстрациями, духовым оркестром и нелепыми хоралами, могут решить эту задачу?

Пуаккар вынул изо рта трубку.

— Вы — изумительный человек, Леон, — сказал он.

Леон подошел к шкафу, открыл дверцу ключом и вынул большую плоскую папку, похожую на те, в которых художники носят свои рисунки. Он развязал тесемки и перевернул несколько страниц. На то, чтобы собрать эти документы, у «Четверых благочестивых» ушло много времени и денег.

— Что собираетесь делать? — полюбопытствовал Пуаккар, когда его компаньон, сняв пиджак и нацепив на нос пенсне, уселся с каким-то большим чертежом за письменный стол. Леон достал из стола тонкий рейсфедер, с видом опытного чертежника внимательно осмотрел его кончик и аккуратно открыл чернильницу.

— У вас никогда не возникало желания рисовать карты несуществующих земель? — спросил он. — Придумывать названия для заливов, росчерком пера создавать города, треугольничками изображать горы? Я вот собираюсь заняться чем-то подобным. Видите ли, вдруг ужасно захотелось пошалить. Спасу нет, до того хочется подразнить Скотленд-Ярд!

Фалмут узнал об этом за день до суда. Точнее будет сказать, не он узнал, а ему доложили, что некий владелец пансиона на Гауэр-стрит сообщил в полицию о том, что в его заведении сняли комнату двое подозрительных мужчин. Пришли они ночью, и при них был чемодан с разными иностранными наклейками. Незнакомцы норовили держаться в тени, не показывать лиц, и у одного из них была явно фальшивая борода. Однако самым подозрительным обстоятельством было то, что за номер они заплатили вперед. Только представьте, каково было охваченному страшным подозрением хозяину пансиона, едва сдерживая дрожь и призвав на помощь все свое актерское мастерство, изображать радушие и показывать подозрительным постояльцам их квартиру, когда его раздирало желание бежать в расположенный за углом полицейский участок. Тем более что один из них называл другого Леоном и, разговаривая громким трагическим шепотом, они поминали «несчастного Манфреда».

Оставив вещи, они вместе вышли из пансиона, сказав, что вернутся за полночь, и попросили растопить в спальне камин — той ночью было сыро и зябко.

Уже через полчаса обо всем этом по телефону было сообщено Фалмуту.

— Что-то уж слишком хорошо все сходится! — прокомментировал он, но все-таки распорядился принять соответствующие меры.

К полуночи пансион был взят в плотное кольцо. Полиция сработала так умело, что случайный прохожий никогда бы не догадался, что дом окружен и находится под наблюдением. В три часа утра Фалмут решил, что разыскиваемых предупредили, и приказал взломать дверь их номера, чтобы провести обыск. Кроме чемодана, в номере они не нашли ничего. Внутри не было ничего подозрительного — кое-какая одежда с ярлычком парижского портного, но Фалмут, осматривая находку, обнаружил, что в чемодане имеется потайное дно.

— Ну-ка, ну-ка! — простовато воскликнул он, что несколько не соответствовало значимости его открытия, ибо внутри этого хитроумного тайника обнаружились аккуратно сложенные чертежи. Наскоро осмотрев их, суперинтендант удивленно присвистнул, снова сложил и спрятал в карман.

— Наблюдение с дома не снимать, — приказал он. — Не думаю, что они вернутся, но если вернутся — берите.

После этого он со всей возможной скоростью, которую мог развить автомобиль, промчался по пустынным ночным улицам, чтобы в конце прервать здоровый сон главного комиссара.

— Что у вас? — спросил тот, проведя сыщика в кабинет.

Фалмут показал ему планы. Комиссар удивленно поднял брови.

— Это то, о чем я предупреждал, — сказал Фалмут.

Шеф полиции разложил чертежи на большом письменном столе.

— Уондзуорт, Пентонвилл и Рединг, — промолвил комиссар. — Планы тюрем. И удивительно подробные.

Фалмут указал на надписи неровным подчерком и линии, аккуратно начерченные под линейку красными чернилами.

— Да, я вижу, — кивнул комиссар и прочитал:

«Стена — толщина 3 фута. Динамит здесь. Караульный здесь — можно застрелить со стены. Расстояние до входа в блок — 25 футов. Камера смертников здесь. Стены — 3 фута, одно окно с решеткой, 10 футов 3 дюйма от земли».

— Смотри ты, как они все точно высчитали!.. А это что? Уондзуорт?

— Тут везде так, сэр, — сказал Фалмут. — Расстояния, высоты, посты охраны. У них, наверное, ушли годы на то, чтобы собрать все эти сведения.

— Ясно одно, — уверенно сказал комиссар, — что бы они ни задумали, действовать будут после суда — во всех этих планах главное внимание уделяется камерам смертников.

На следующее утро Фалмут наведался к Манфреду.

— Хочу поставить вас в известность, мистер Манфред, — сказал он, — что нам стали известны подробности вашего спасения.

Похоже, Манфреда это сообщение порядком озадачило.

— Этой ночью вашим друзьям каким-то чудом удалось ускользнуть от нас, но они оставили подробно разработанный план…

— На бумаге? — спросил Манфред, и по его лицу скользнула быстрая улыбка.

— На бумаге, — с важным видом кивнул Фалмут. — Я посчитал своим долгом сообщить вам об этом, потому что вы, похоже, чересчур уверены в том, что практически невозможно. Сбежать из тюрьмы вам не удастся.

— Да, — рассеянно ответил Манфред, — может быть… Так вы говорите, план был записан на бумаге?

— Да, все было продумано до мелочей. — Тут полицейский решил, что сказал уже достаточно, поэтому сменил тему разговора. — Вам не кажется, что пора бы уже подумать о чем-то другом и все-таки пригласить адвоката?

— Наверное, вы правы, — медленно произнес Манфред. — Не могли бы вы подыскать юриста из хорошей, уважаемой конторы?

— Разумеется, — сказал Фалмут, — хотя вашей защите…

— Это не для защиты, — жизнерадостно произнес Манфред. — Просто я подумал, что мне стоит составить завещание.

Глава XIV

В Олд-Бейли

Двери Олд-Бейли были открыты не для всех. В здание центрального уголовного суда могли попасть только избранные: репортеры, знаменитые артисты и самые успешные писатели, получившие специальные билеты от шерифов. О прибытии последних сообщили первые выпуски вечерних газет. Толпе собравшихся у здания суда пришлось довольствоваться обсуждением заключенного и его вероятной судьбы.

«Мегафон» и на этот раз опередил конкурентов, опубликовав завещание заключенного во всех подробностях. В колонке редактора его называли не иначе как «сей поразительный документ» или «необыкновенный образчик». Подобный пиетет был вызван в равной степени двумя причинами: во-первых, суммой завещания и, во-вторых, щедростью, с которой эта сумма распределялась.

В завещании шла речь о почти полумиллионном состоянии, из которого ошеломительная сумма в 60 тысяч фунтов была завещана «секте „Рациональная вера“ на продвижение кампании за отмену смертной казни». Это было тем более удивительно, если вспомнить, что «Четверо благочестивых» признавали лишь один вид наказания для тех, кого считали в чем-то виновным.

— Вы, разумеется, хотите, чтобы это сохранилось в тайне, — с убеждением произнес юрист, когда завещание было засвидетельствовано.

— Вовсе нет, — ответил Манфред. — Мне бы даже хотелось, чтобы вы передали копию в «Мегафон».

— Вы что это, серьезно? — ошеломленно промолвил адвокат.

— Совершенно, — ответил заключенный. — Кто знает, — улыбнулся он, — может быть, это как-то изменит общественное мнение в… э-э-э… мою сторону.

Таким образом, удивительное завещание сделалось общественным достоянием и, когда в Олд-Бейли Манфред поднимался по узкой деревянной лестнице на скамью подсудимых, в зале стоял гул — это собравшиеся на слушание обсуждали последнюю причуду подсудимого.

— Тишина!

Манфред с любопытством осмотрел большую огороженную площадку, а когда конвоир указал на скамью, кивнул и сел. После того как был зачитан обвинительный акт, он встал.

— Признаете ли вы себя виновным? — спросили его, и он коротко ответил:

— Воздерживаюсь от ответа.

За происходящим обвиняемый наблюдал с интересом. Деловитые шерифы в мехах, священник, сидевший закинув ногу на ногу, три ряда барристеров в париках, репортеры на отдельной скамье, яростным шепотом отдающие указания посыльным, которым передавали свои записи, судебные приставы, плотная шеренга полицейских, растянувшаяся по периметру зала, — всех их он осмотрел с любопытством, но больше всего его заинтересовал судья в алой мантии, с по-стариковски мудрым и совершенно невозмутимым лицом.

Главный адвокат обвинения, невысокий мужчина с умным, уверенным лицом и подчеркнуто оживленными манерами, то и дело напоминал суду о своем искреннем желании вести дело беспристрастно и справедливо. Он заявлял, что не готов рассматривать некоторые обстоятельства, прояснившиеся в ходе полицейского расследования, и не хотел склонять суд к мысли, что подсудимый напрочь лишен положительных качеств.

Он даже не побоялся заявить, что человек, который был убит и в убийстве которого обвиняли Манфреда, не заслуживал уважения и не был достойным гражданином своей страны. Свидетели, лично знакомые с убитым, все как один отказывались отвечать на вопросы о его моральных качествах. Адвокат обвинения был готов полностью согласиться с утверждением, что это был ужасный человек, дурно влиявший на окружавших его людей, растлитель работавших на его фабрике молодых женщин, нарушитель закона, подлец и распутник.

— Но, господа присяжные, — с глубоким убеждением воскликнул адвокат, — цивилизованное сообщество, наподобие нашего, живет в соответствии с определенной системой, какой бы несовершенной и запутанной она ни была, которая определяет, какого наказания заслуживает преступник или тот, кто замыслил злодеяние! Поколения мудрейших людей создавали и усовершенствовали эту систему, чтобы она включила в себя все известные провинности. Обществу было нелегко принять эту систему, ему пришлось пойти на огромные жертвы, чтобы согласиться с заложенными в нее принципами. С потом и кровью было выстрадано право на великую свободу — свободу закона, в духе безупречной объективности проводимого в жизнь избранными служителями.

Далее он заговорил о «Четверых благочестивых», которые разработали собственные механизмы возмездия, вышедшие за рамки и поправшие существующие законы; которые сами выносили приговор и сами приводили его в исполнение, независимо и в нарушение существующего кодекса.

— Я снова повторю, что вовсе не собираюсь обвинять их в том, что наказывали они невинных. На основании тех улик против своих жертв, которыми обладали они, служители закона сами, не мешкая, приступили бы к судебному преследованию этих людей. Если бы «Благочестивым» заблагорассудилось принять, так сказать, абстрактный взгляд на то или иное правонарушение, и если бы они сообщили нам, что тот или иной человек заслуживает наказания, мы, представители существующего права, ни на миг не усомнились бы в справедливости вынесенной ими оценки. Однако мы столкнулись с вопросом относительно адекватности наказания и с еще более серьезным вопросом о правомерности наложения наказания отдельно взятым лицом, что и привело к тому, что этот человек, который оказался сего дня здесь на скамье подсудимых, обвиняется в убийстве.

Пока звучала вступительная речь адвоката обвинения, Манфред сидел, подавшись вперед, и внимательно слушал. Пару раз он кивнул, как будто соглашаясь, но несогласия не выразил ни разу.

Свидетели вызывались по очереди. Констебль, за ним доктор, потом словоохотливый косоглазый иностранец. После допроса каждого из них адвокат поворачивался к Манфреду и спрашивал, нет ли у него вопросов, но тот только качал головой.

— Вы раньше когда-нибудь видели обвиняемого? — спросил адвокат последнего из свидетелей.

— Нет, сэр, не фидеть! — не задумываясь воскликнул тот. — Я ничего не иметь сказать протиф него.

Спускаясь со свидетельской трибуны, он негромко произнес:

— Остались еще трое… Я пока не хотеть умирать.

Это проявление осторожности вызвало смех в зале, но вдруг заговорил Манфред. Резким голосом он попросил его задержаться, а потом обратился к судье:

— Вы позволите, ваша честь?

— Прошу вас, — вежливо ответил тот.

— Вы что-то упомянули об остальных троих, — сказал Манфред иностранцу. — Вы хотите сказать, что они угрожали вам?

— Нет, сэр, что фы! — горячо воскликнул энергичный человечек.

— Я не имею права задавать вопросы адвокату, — улыбаясь произнес Манфред, — но я хочу обратить его внимание на то, что в этом деле на свидетелей давление не оказывалось.

— Это так, — поспешил заверить его юрист. — И вы имеете полное право на подобное заявление.

— У нас нет прямых доказательств вины этого человека, — обвиняемый указал на свидетельскую трибуну, — поэтому никаких действий против него не предпринималось. Но этот господин занимается контрабандой сахарина и торговлей крадеными вещами. Впрочем, я думаю, полиция им еще займется.

— Это ложь! — вскричал человечек на свидетельской трибуне. Он побелел как полотно и весь затрясся. — Клевета!

Манфред снова улыбнулся и жестом дал понять, что больше его не задерживает.

Судья мог сделать подсудимому замечание за не относящееся к делу обвинение, но промолчал.

Выступление обвиняющей стороны подходило к концу, когда кто-то из работников суда подошел к судье и, наклонившись, принялся что-то шептать ему на ухо. После того как был выслушан последний свидетель, судья объявил перерыв и попросил обвинителя зайти к нему в кабинет.

Обвиняемого отвели в камеру, расположенную этажом ниже зала суда. Там Манфреду шепнули, что его ожидает, и лицо его сделалось очень серьезным.

После перерыва судья, усаживаясь на свое место, обратился к жюри:

— Поскольку дело это очень необычное, — сказал он, — при его рассмотрении могут возникнуть определенные обстоятельства, не имеющие прецедента в юридической практике. Тем не менее истории известны примеры, когда суду давались свидетельские показания в такой форме, в которой они сейчас будут представлены нам. — Он раскрыл лежащую перед ним толстенную книгу в том месте, где в нее была вложена бумажная закладка. — Вот дело «Королева против Форсайта». Еще раньше — «Королева против Берандера». И еще более раннее дело, на которое, принимая решение, ссылались судьи в обоих предыдущих случаях, — дело «Король против Томаса Мэндори». — Он закрыл фолиант. — Несмотря на то что подсудимый не изъявил желания пригласить на суд своих свидетелей, нашелся господин, который сам вызвался дать показания в его защиту. Он пожелал, чтобы его имя не было названо, и определенные обстоятельства вынуждают меня выполнить эту просьбу. Господа присяжные, можете быть уверены, что мне известна и личность свидетеля, и то, что этот человек в полной мере заслуживает доверия.

Он кивнул одному из приставов, и через судейскую дверь на свидетельскую трибуну прошел молодой человек. Одет он был в узкий облегающий сюртук, а верхнюю часть его чисто выбритого лица скрывала полумаска.

Он чуть наклонился над перилами и улыбнулся Манфреду, который внимательно на него смотрел.

— Вы хотите выступить в защиту обвиняемого? — спросил судья.

— Да, милорд.

Следующий вопрос заставил зал ахнуть от удивления.

— Вы утверждаете, что несете равную с ним ответственность за его поступки?

— Да, милорд!

— Другими словами, вы являетесь членом организации, которая именует себя «Четверо благочестивых»?

— Да.

Говорил он спокойно и то необычайное волнение в зале, которое вызвало его признание, не произвело на него ровным счетом никакого впечатления.

— Кроме того, вы заявляете, — продолжил судья, заглянув в лежащий перед ним листок бумаги, — что участвовали в обсуждении их планов?

— Совершенно верно.

Паузы между вопросами были довольно долгими, потому что судья делал какие-то отметки на листке. Адвокат обвинения тоже что-то усердно записывал.

— И вы говорите, что вам известны их цели и методы работы?

— Полностью.

— Вы помогали им приводить в исполнение принятые решения?

— Да.

— И участвовали в принятии этих решений?

— Да.

— Вы говорили, что решения эти были вызваны чувством долга и ответственности перед человечеством, верно?

— Да, я это говорил.

— И что те люди, которых они убили, заслуживали смерти?

— В этом я не сомневаюсь.

— Ваши заявления основаны на вашем собственном знании и на проведенном вами расследовании, это так?

— В двух случаях они основаны на моем собственном знании, в остальных — на проведенном мной расследовании и самостоятельных свидетельских показаниях авторитетных специалистов по пр а ву.

— Что подводит меня к следующему вопросу, — сказал судья. — Вы когда-нибудь давали указание какой-либо комиссии расследовать обстоятельства тех или иных известных случаев, связанных с организацией «Четверо благочестивых»?

— Да.

— Эта комиссия состояла из главного судьи некоего европейского государства и четырех известных специалистов по уголовному праву?

— Да, это так.

— И ваши заявления основываются на результатах работы этой комиссии?

— Да.

Судья с серьезным видом кивнул, и к допросу свидетеля приступил государственный обвинитель.

— Прежде чем начать задавать вопросы, — сказал он стоя, — я бы хотел сказать, что полностью поддерживаю его светлость в решении позволить вам не раскрывать своей личности.

Молодой человек поклонился.

— Итак, — продолжил обвинитель, — позвольте мне спросить вот что. Как долго вы были напрямую связаны с «Благочестивыми»?

— Шесть месяцев, — ответил человек в маске.

— То есть вы не можете давать показания по существу данного дела. Я напомню, что преступление, вменяемое в вину подсудимому, было совершено пять лет назад.

— Могу только на основании данных, собранных комиссией.

— Позвольте спросить (вы можете не отвечать на этот вопрос, если пожелаете), вы уверены, что ответственность в этом деле лежит на «Благочестивых»?

— Несомненно, — без колебаний ответил молодой человек.

— И ничто не может заставить вас усомниться в этом?

— Может, — улыбнулся свидетель. — Если Манфред скажет, что это не так, я не просто начну сомневаться в этом, а буду полностью уверен в его невиновности.

— Так вы говорите, что одобряете и их методы, и те цели, которые они преследуют, верно?

— Да.

— Давайте предположим, что вы возглавляете некую фирму, на которой работает тысяча человек. На вашей фирме существуют определенные правила и предписания, регламентирующие поведение работников, а также система штрафов и наказаний за нарушение дисциплины. И представьте себе, вы узнаете, что кто-то из ваших работников взялся сам судить поведение своих коллег и, кроме ваших правил, установил собственные.

— Да?

— Каково будет ваше отношение к этому человеку?

— Если правила, которые ввел он, окажутся разумными и уместными, я включу их в свои.

— Давайте возьмем другой случай. Представьте, что вы руководите определенной территорией, отвечаете за исполнение законов…

— Я знаю, что вы хотите сказать, — прервал его свидетель, — и могу сразу вам ответить, что государственные законы — это частый забор, поставленный для защиты общественных интересов. И все же, каким бы частым ни был этот забор, в нем всегда найдутся щели или дыры, и есть такие люди, которые обязательно их найдут и украдкой или в открытую протиснутся через них.

— И вы готовы приветствовать всякие незаконные формы правосудия, которые служат чем-то вроде моральных затычек для этих дыр?

— Я готов приветствовать чистое правосудие.

— Если бы оно было представлено вам в виде некоего абстрактного предложения, вы бы приняли его?

Прежде чем ответить, молодой человек в маске задумался.

— Трудно настроить себя на восприятие абстракций, когда видишь перед собой наглядные доказательства действенности методов «Благочестивых».

— Возможно, вы правы, — сказал обвинитель и объявил, что закончил.

Прежде чем покинуть трибуну, свидетель задержался, посмотрев на арестованного, но Манфред с улыбкой покачал головой, и стройный подтянутый молодой человек вышел из зала суда через ту же дверь, в которую входил.

Приглушенный гул голосов, поднявшийся в зале с его уходом, какое-то время оставался незамеченным, потому что судья и адвокат защиты принялись что-то оживленно обсуждать вполголоса.

Гарретт, сидевший среди журналистов, изложил в словах то, что в этот миг было на уме у всех, кто находился в зале.

— Ты заметил, Джимми, — сказал он, повернувшись к Джеймсу Синклеру, репортеру из «Ревью», — что весь этот суд кажется каким-то ненатуральным? Тут даже не чувствуется самого главного, чем отличаются разбирательства об убийстве — никто не ощущает трагедии, как будто не произошло ничего страшного. Пришили парня, а судья даже ни разу не сказал: «Этот несчастный, вырванный из жизни в самом расцвете лет…» Я даже не услышал ничего такого, что заставило бы меня посмотреть на обвиняемого, чтобы увидеть, как он себя поведет. Это, скорее, какая-то пустая и бессмысленная философская дискуссия.

— Это точно, — отозвался Джимми.

— А все это потому, — продолжил Гарретт, — что, если они его признают виновным, его придется казнить. Это как дважды два. Если его не повесят, к чертям собачьим полетит и Британская конституция, и Великая хартия вольностей, и Вормсский рейхстаг, и все то, о чем тут щебетал Билл Седдон.

Последнее неуважительное замечание относилось к вступительной речи обвинителя. Сейчас же сэр Уильям Седдон снова поднялся со своего места и обратился к жюри с заключительной частью выступления. Он принял во внимание показания последнего свидетеля и отказ обвиняемого задать ему какие-либо вопросы и стал педантично перечислять все пункты, которые указывали на вину человека на скамье подсудимых. Упомянул он и внешний вид последнего свидетеля. Не ручаясь за то, что это может иметь какое-либо существенное значение, он все же счел нужным обратить внимание жюри на то, что выступал тот в маске. Хотя, разумеется, присяжные должны были вынести приговор, опираясь на законы в том виде, в котором они существуют, а не так, если бы их не существовало вовсе, они должны были использовать закон, а не придумывать его — в этом и состоял их долг. Подсудимому будет дана возможность высказаться в свою защиту. И все (тут адвокат обвинения махнул правой рукой в сторону присяжных) готовы внимательно выслушать его, если он воспользуется своим правом, и если выступление обвиняемого вызовет какие-либо сомнения, никто из присяжных не станет этого утаивать. И все же он не понимал, даже не мог себе представить, что могло бы заставить жюри вынести не обвинительный, а какой-либо иной приговор.

Какое-то время казалось, что Манфред не сбирается воспользоваться предоставленной ему возможностью, поскольку сидел он с совершенно спокойным видом, даже не пошевелился ни разу, но он встал и взялся за край полочки для письменного прибора.

— Милорд, — сказал он, потом с извиняющимся видом повернулся к жюри и прибавил: — Господа присяжные.

В зале воцарилась такая тишина, что как-то неожиданно стали слышны звуки улицы и поскрипывание карандашей репортеров.

— Я сомневаюсь в том, что мои слова могут иметь какое-либо значение или что-нибудь изменить, — продолжил он. — Но не потому, что я предполагаю, будто вы уже признали меня виновным, не имея на то бесспорных и убедительных доказательств. Я в долгу перед господином адвокатом обвинения, — он поклонился внимательно наблюдавшему за ним обвинителю, — за то, что он избавил меня от необходимости произносить те банальности, которые, как я боялся, омрачат этот суд. Он не стал обелять казненного нами человека или оправдывать его страшные, отвратительные преступления.

Напротив, он очень четко обрисовал, в каком положении нахожусь я по отношению к закону, и я полностью согласен со всем, что он сказал. Несовершенства закона громадны, и я понимаю, что при нынешнем устройстве общества невозможно переиначить закон так, чтобы те преступники, с которыми имеем дело мы, наказывались по заслугам государством. Я не сетую на судьбу за то, что оказался здесь. Когда я только брался за выполнение своей миссии, я понимал, на что иду, потому что, — тут он улыбнулся повернутым к нему лицам присяжных, — я тоже разбираюсь в вопросах права… Как и в других науках.

Кое-кто полагает, что я сгораю от страстного желания изменить законы этой страны. Это не так. Незыблемые законы, не гибкие по своей структуре, не могут быть приспособлены к особенностям того или иного дела, тем более к делам наподобие того, что разбирается сейчас. У Англии хорошие законы, мудрые, справедливые и объективные. Какая нужна еще похвала, если я признаю тот факт, что эти законы требуют лишить меня жизни, и соглашаюсь с правосудием, которое обрекает меня на смерть?

И все же, когда я снова окажусь на свободе, — без тени смущения продолжил он, — я не сойду со своей дороги, потому что внутри меня есть нечто, четко указывающее мне, к чему я должен стремиться и каково мое предназначение в этом мире. Если вы скажете, что, выбирая и наказывая одного человека из тысяч, заслуживающих его, что, ступая лишь на самый краешек мира преступников, я сам поступаю несправедливо, ибо действую избирательно, я отвечу, что с каждым казненным нами человеком сотни других, преисполнившись ужаса, задумаются, прежде чем свернуть с прямой дороги. Одна смерть спасает сотни жизней. И если вы серьезно спросите меня, сумел ли я изменить человечество к лучшему, я так же серьезно отвечу: да!

Все это время Манфред говорил, обращаясь к судье.

— Было бы безумием ожидать, что цивилизованная страна вновь обратится к варварскому обычаю карать смертью за любое преступление, и я не сомневаюсь, что у вас не возникло мысли, будто я когда-либо призывал вернуться в эти темные времена — с моей стороны подобное сомнение было бы оскорбительным по отношению к вам. Но дело в том, что возникло новое ложное представление о материальной сущности человека. Его сторонники, похоже, попросту утратили чувство равновесия. Они возвели в ранг религии страх боли, забыли, что эпоха торжества разума еще не наступила, и что люди, которые от животных отличаются только лишь внешним видом, так же как животные, поддаются дрессировке, в них тоже заложен природный страх смерти… Человек более всего восприимчив к методам, которые ставят под угрозу его благосостояние или жизнь.

Он выбросил руку в сторону судьи.

— Вы, милорд, — воскликнул он, — можете вы приговорить к порке негодяя, избившего до полусмерти другого человека, не вызвав тайного недовольства мужчин и женщин, которые физическую боль ставят превыше всего — чести, патриотизма, правосудия? Вы можете приговорить к смерти за жестокое убийство, чтобы тысячи порождений нашего времени не забéгали в разные стороны, как муравьи, не подняли вой, требуя его освобождения? Чтобы не зазвучал хор сочувствующих голосов тех, кого не тронула страшная судьба его жертвы? «Когда один человек лишает жизни другого, — вопят они, — это происходит стихийно, по воле сил природы. Но когда человеку по закону выносится смертный приговор, это ли не истинное убийство?» — так считают они. Поэтому я и не жду, что кто-то одобрит методы «Четверых благочестивых». Мы олицетворяли закон, наши казни были скорыми. Если хотите, мы были убийцами. Да, согласно духу и букве английского закона, мы были убийцами. Я признаю справедливость признания меня виновным. И я не собираюсь умалять своей вины. Поступок свой в ваших глазах я оправдать не могу, но сам я свои действия считаю оправданными.

Он сел.

Один из барристеров пригнулся к уху обвинителя и прошептал:

— Что думаете?

Сэр Уильям покачал головой.

— Не знаю, что и сказать, — в отчаянии ответил он.

В судебных анналах мало найдется примеров, когда последнее слово судьи было еще короче.

Присяжным следует согласиться с тем фактом, что подсудимый действительно совершил преступление, в котором его обвиняют, и никакие другие обстоятельства данного дела не должны повлиять на принимаемое решение. Виновен ли человек, находящийся на скамье подсудимых, в убийстве Сэмюеля Липски?

Не удаляясь на совещание, жюри единогласно постановило:

— Виновен!

Те, кто был привычен к подобным сценам, заметили, что судья не произнес проникновенных строгих слов, которыми обычно сопровождал вынесение смертного приговора, и вообще говорил ровным, лишенным интонаций голосом.

— Может, он рассчитывает на помилование или еще что-то, но судья явно уверен, что этот Манфред не будет казнен, — сказал Гарретт. — А это последнее выступление? Смех да и только.

— Кстати, — сказал его спутник, когда они медленно вместе с толпой шли к выходу, — что это за франт явился под конец и сел недалеко от нас?

— Это был его высочество принц Эскуриальский, — ответил Чарльз. — Он недавно в Лондоне, проводит здесь медовый месяц.

— А, слышал про него, — протянул Джимми. — Но перед тем, как мы вышли, я услышал, как он говорит с шерифом, и меня удивило, что его голос показался мне знакомым.

— Да, мне тоже так показалось, — осторожно произнес Чарльз… Он был настолько осторожен, что своему редактору даже словом не обмолвился о том, что загадочный свидетель в маске, выступавший в защиту Джорджа Манфреда, оказался не кем иным, как его королевским высочеством.

Глава XV

Челмсфорд

Сразу после суда Манфреда отправили обратно в Уондзуорт. Начальник тюрьмы встретил хмурым взглядом машину, в которой привезли арестованного и ее сопровождение, когда они въезжали в мрачный тюремный двор.

— Вам что-нибудь нужно? — спросил он Манфреда, когда позже вечером зашел в его камеру.

— Сигару, — ответил тот, и начальник тюрьмы открыл перед ним портсигар. Пока Манфред внимательно выбирал сигару, главный тюремщик удивленно наблюдал за ним.

— Странный вы человек, — вымолвил он.

— Приходится, — услышал он в ответ. — Ведь мне предстоит суровое испытание, и если бы не необычность, его можно было бы даже назвать страшным.

— Разумеется, будет подано прошение о помиловании, — предположил майор.

— Нет! — рассмеялся Манфред. — Я постарался сделать так, чтобы этого не случилось. Немного убийственной сатиры… Хотя, надеюсь, я не сильно обескуражил «рационалистов», которым сделал столь щедрое посмертное пожертвование.

— Вы поразительный человек, — изумленно повторил его собеседник. — Кстати, Манфред, а какую роль в вашем освобождении играет дама?

— Дама? — неподдельно удивился Манфред.

— Да, женщина, которая бродит вокруг моей тюрьмы, дама во всем черном и, если верить моему старшему надзирателю, очень красивая.

— Ах, эта женщина, — протянул Манфред, и на лицо его наползла туча. — А я надеялся, что она уехала…

Он надолго задумался.

— Если вы с ней знакомы, мне несложно устроить вам встречу, — предложил начальник тюрьмы.

— Нет-нет, — порывисто отозвался Манфред. — Никаких встреч не должно быть… По крайней мере, здесь.

Его собеседник подумал, что встреча «здесь» была делом весьма сомнительным, потому что у правительства были планы перевести заключенного в другое место, о чем он не стал сообщать Манфреду, поскольку посчитал, что это противоречит его долгу перед государством. Но, если бы начальник тюрьмы мог заглянуть в недалекое будущее, он бы не стал делать из этого тайны.

Манфред сбросил неудобные ботинки, выданные ему в тюрьме (когда он вернулся из суда, ему снова пришлось переодеться в арестантское), и как был, не раздеваясь, лег на нары и натянул одеяло.

Кто-то из дежурных охранников посоветовал ему раздеться.

— Не имеет смысла, — ответил арестованный. — На такое-то короткое время.

Надзиратели решили, что он снова имеет в виду свое освобождение, и лишь подивились его безумству. Однако вскоре он удивил их еще больше, на этот раз своей осведомленностью. Когда через три часа начальник тюрьмы вернулся и вошел в камеру со словами:

— Прошу прощения за беспокойство, но вас переводят в другую тюрьму… Что это? Вы не раздевались?

Манфред, лениво стягивая одеяло, ответил:

— Да. Но я думал, перевод будет раньше.

— Как вы узнали?

— О переводе? Так, одна птичка напела. — Заключенный потянулся. — И куда меня? В Пентонвилл?

Начальник тюрьмы посмотрел на него как-то странно и коротко обронил:

— Нет.

— Рединг?

— Нет.

Манфред нахмурился.

— Что ж, я готов.

На пустынной железнодорожной станции, где одинокий паровоз с прицепным тормозным вагоном в ожидании раздувал пары, он кивнул конвоиру, но, когда начальник тюрьмы на прощание непротокольно протянул ему руку, не скрывая, впрочем, своей радости, оттого что избавляется наконец от столь необычного арестанта, руку Манфред не принял, а произнес, кивнув в сторону паровоза:

— Специальный?

— Прощайте, Манфред, — вспыхнув, бросил тюремщик.

— Я не могу пожать вам руку, — сказал Манфред, — по двум причинам. Во-первых, ваш замечательный главный надзиратель надел на меня наручники, за спиной…

— Вторую причину можете не называть, — коротко рассмеялся начальник тюрьмы, положив руку на плечо арестованного, и добавил: — Я никому не желаю зла, но если каким-то чудом ваше освобождение все же состоится, знайте, что есть один офицер тюремной службы, который не будет горевать по этому поводу.

Манфред кивнул и, зайдя в вагон, сказал через окно:

— Эта дама… Если увидите ее, скажите, что меня перевели.

— Скажу… Только, боюсь, не смогу сказать ей, куда.

— Это на ваше усмотрение! — крикнул Манфред, когда поезд тронулся.

Конвоиры опустили занавески, и Манфред лег спать.

Проснулся он оттого, что кто-то потряс его за плечо. Манфреда вывели на платформу. День едва начинался. Быстрым взглядом он окинул рекламные щиты с объявлениями. Манфред сделал бы это в любом случае, потому что по ним он мог определить, где находится, если бы по какой-то причине власти решили утаить от него пункт назначения. Но именно тогда объявления представляли для него особенный интерес. Больше всего на станции было объявлений какого-то переезжего торговца по имени Цыган Джек — довольно странный вид рекламных объявлений для обычно строгих станционных щитков. Огромные яркие плакаты с надписью большими буквами: «Все хорошо» и маленькой припиской снизу: «Пока что». Небольшие листки с призывом: «Напиши кузине в Лондон… и передай, что Цыган Джек готов уступить!» и так далее. Было там и довольно странное: «Книга укажет путь». Спускаясь по лестнице, напротив станции Манфред заметил и другие удивительные свидетельства активной деятельности этого странного торговца — большие освещенные вывески с надписями примерно такого же содержания. Когда его усадили в темный кеб с наглухо закрытыми окнами, он широко улыбнулся. Изобретательность Леона Гонзалеса поистине не знала границ. На следующее утро, когда к нему зашел начальник Челмсфордской тюрьмы, Манфред выразил желание написать письмо своей кузине в Лондон.

— Вы видели его? — спросил Пуаккар.

— Только мельком, — ответил Леон. Он подошел к окну и выглянул. Прямо перед окном высилась мрачная серая стена тюрьмы. Он вернулся к столу и налил чашку чая. Еще не было шести, и большую часть ночи он провел на ногах. — Министр внутренних дел, — сказал он, прихлебывая обжигающую жидкость, — очень неосторожен в переписке, да и вообще человек беспечный. — Это замечание имело непосредственное отношение к приезду Манфреда. — Я за последние две недели дважды наведывался в дом этого достопочтенного господина, и теперь меня просто распирает от чрезвычайно интересной информации. Вам, например, известно, что у Уиллингтона, председателя торговой палаты, роман на стороне? Или что сын первого лорда адмиралтейства пьет как сапожник, а лорд-канцлер терпеть не может военного министра, который ужасный болтун и…

— Ведет личный дневник? — спросил Пуаккар, и Гонзалес кивнул.

— Дневник, в котором собрано слухов на тысячи фунтов, и хранится он под замком за шесть с половиной пенсов. В его доме установлена охранная система Магно-Селли, и он держит трех слуг.

— Ну, вы просто ходячий справочник, — проронил Пуаккар.

— Дорогой Пуаккар, — с некоторой обидой в голосе отозвался Леон, — вы, похоже, привыкли получать от меня бесценные сведения, при этом совершенно неблагодарно забывая изображать невероятное изумление — раз, застывать, как громом пораженный, — два, и округлять глаза с чувством восхищения и благоговейного трепета — три.

Пуаккар от души рассмеялся — крайне редкое явление.

— Я уже перестал удивляться вашему уму и талантам, о мудрейший! — воскликнул он по-испански. Эти двое всегда разговаривали на этом языке, когда оставались наедине.

— Нет, это не про меня, — продолжил Пуаккар. — Но, хоть я и тугодум, никто не назовет меня лодырем.

Леон улыбнулся.

Напряженная работа последних нескольких недель сказалась на них обоих. Не так-то просто было подготовить «Три месяца в Марокко». Первые слова каждого седьмого абзаца вместе составляли послание, которое нужно было передать Манфреду… И послание это не было коротким. К тому же пришлось изрядно потрудиться, чтобы успеть набрать текст книги, организовать ее срочное издание и внесение в список библиографических новинок, да вдобавок еще и подсунуть ее под нос неблагодарной публике. Как моряки на всякий случай запасаются спасательными поясами, так и «Четверо благочестивых» всегда имели под рукой оборудование, которое могло пригодиться в той или иной непредвиденной ситуации.

Пуаккар из своих частых коротких поездок в центральные графства Англии иногда возвращался с диковинного вида частями какого-то непонятного механизма. Те, что полегче, он вез в багаже, а тяжелые части тайно ввозил в Челмсфорд на мощном автомобиле.

К счастью, особняк рядом с тюрьмой продавался, и агент, который вел недолгие переговоры, закончившиеся тем, что здание перешло в руки к новым хозяевам, случайно услышал от клиентов, что те собираются организовать гараж на Колчестер-роуд, что ощутимо увеличило бы количество автомобилей на дорогах Эссекса. Доставка пары свежевыкрашенных шасси подтвердила род занятий новых владельцев особняка. Вообще, эти двое приезжих были предприимчивыми людьми и ни для кого не было секретом, что Цыган Джек, дела которого шли настолько неважно, что его фургон конфисковали судебные приставы, получил от них значительную финансовую поддержку. Стоит упомянуть, что он был решительно против совершенно нелепого предложения открыть торговлю в Челмсфорде в столь неблагоприятное время года, и с презрением фыркнул, когда узнал, какая грандиозная рекламная кампания будет развернута от его имени в этом провинциальном городишке. Кроме того, его совершенно не устраивало и то, что было написано на его плакатах. Он считал, что для его рода деятельности, которая соединяла в себе как торговлю, так и зрелищность, подобные призывы звучали слишком уж сухо и неубедительно.

— Прогорят эти Хекфорды, — заметил как-то мистер Питер Суини за семейным обедом. Жил он в «Доме Рациональной веры», богато украшенной вилле на Колчестер-роуд. К слову, до того как это здание было переименовано «рационалистами», оно носило более звучное название «Дворец». — Нет у них деловой хватки, да и зарываются они порядком. — Для верховного жреца нового религиозного течения речь Питера не отличалась ни правильностью, ни возвышенностью. — Этим молодчикам хотя бы чуточку свинской вежливости, так и то!.. — противоречиво добавил он. — Сегодня я туда с петицией ходил, — возмущенно продолжил Питер, — и этот субъект, который дверь открыл… Вы бы его видели! Выглядит так, будто всю ночь не спал: глаза красные, лицо белое, трясется весь. «Доброе утро, мистер Хекфорд, — говорю. — Я к вам насчет петиции». — «Какой еще петиции?» — отвечает он мне. «О судьбе того несчастного, который в Челмсфордской тюрьме томится, — говорю, — осужденный на смерть. А смертный приговор, — говорю, — это ведь узаконенное убийство». А он мне: «Идите к черту». Да-да, прямо так и сказал: «Идите к черту». Я до того расстроился, что развернулся и ушел… Он меня даже в дом не пригласил… А когда я дошел до калитки из сада, он еще крикнул мне вдогонку: «Зачем вам нужно, чтобы его помиловали, разве он не завещал вам кучу денег?»

Мистер Питер Суини пришел в необычайное волнение, повторив вслух этот откровенно циничный вопрос. Потом значительным тоном, выделяя каждое слово, промолвил:

— Эта Идея Не Должна Распространиться.

Было бы наглой ложью заявлять, что Питер провел обычную демонстрацию под стенами городской тюрьмы. Да, «рационалисты» и раньше проводили мероприятия, наподобие этого, с «массовыми» митингами и духовым оркестром, но только это были тишайшие собрания прихожанок по сравнению с тем, что творилось в тот и последующие дни у самых ворот тюрьмы с полудня до двух часов под лозунгом спасения Манфреда.

Воспоминания об этих ежедневных «службах» еще слишком свежи в памяти публики, особенно челмсфордской, чтобы стоило описывать их на этих страницах. Собиралось на них не менее трех тысяч человек, оркестр Питера гремел не переставая, а сам Питер охрип, обрушиваясь на варварские методы средневековой системы.

«Братья Хекфорды» (такое название получила новая автомеханическая фирма) жаловались на активистов, уверяя, что несут из-за них немалые убытки. Тот самый растрепанный человек, который уже однажды нагрубил Питеру, явился к нему (выглядел он при этом еще более растрепанно, чем в прошлый раз) и пригрозил подать на него в суд, если он не прекратит безобразия. Но это привело лишь к тому, что запал Питера усилился, и на следующий день митинг продолжился уже три часа.

В тюрьме звуки столпотворения, которое происходило снаружи, были слышны даже в камере Манфреда, и, прислушиваясь, он довольно улыбался.

Местная полиция не спешила вмешиваться в это дело, что пробудило давние яростные споры о правомерности подобных массовых действий.

Питер торжествовал. И по мере того, как рос интерес к судьбе Манфреда, все больше и больше людей присоединялись к ежедневным сборищам.

Оркестр неистовствовал, большой барабан стучал все громче, ряды ревнителей «Рациональной веры» росли как на дрожжах.

Какой-то случайно заехавший в город турист однажды остановился, привлеченный громким шумом, у толпы митингующих и с любопытством стал наблюдать за происходящим. Музыкантов с его места видно не было, но он заметил нечто любопытное, что в первую очередь имело отношение к одному из самых важных участников оркестра.

— Барабанщик играет не в такт! — воскликнул безымянный критик. — Или там вообще играют два барабана.

Человек, к которому он обращался, внимательно прислушался и согласился.

Когда толпа отхлынула назад к железной ограде вокруг владений автомехаников и стала постепенно рассеиваться (Питер вместе с шумной процессией из самых ярых активистов подался в центр города), один из новых жильцов дома у тюрьмы подошел к двери и стал наблюдать за редеющей толпой. Случайно он услышал и замечание насчет барабанщика, что крайне взволновало его. Вернувшись в диванную, где на кушетке, глядя в потолок, в расслабленной позе лежал бледный Пуаккар, он заметил:

— Нам нужно быть осторожнее.

И повторил подслушанный разговор.

До шести часов они отдыхали (как и положено отдыхать людям, которые работают под мощнейшим воздушным давлением), а потом ушли, чтобы убрать рабочее место.

В полночь они закончили и смыли с себя пятна грязи и другие следы своих трудов.

— Хорошо, что тут еще много пустых комнат, — сказал Пуаккар. — Столовая нам нужна, в большую гостиную еще немного поместится, а утренняя комната уже забита. Завтра придется переходить наверх.

С продвижением работы необходимость соблюдать осторожность становилась все более и более очевидной. К счастью, не случилось ничего неожиданного, и за три дня до казни двое мужчин вошли в почти пустую комнату для отдыха, посмотрели друг на друга через разделявший их голый стол и облегченно вздохнули, потому что труд их был почти закончен.

— А эти парни, — сказал мистер Питер Суини, — не такие уж плохие ребята, как я думал. Один из них сегодня приходил ко мне извиняться. Да и сам выглядел гораздо лучше, предложил даже подписать петицию. — Питер всегда говорил так, будто некоторые его слова начинались с заглавной буквы.

— Пап, — обратился к нему его сын, которому были больше интересны вопросы материального порядка, — а что ты будешь делать с деньгами Манфреда?

Родитель строго посмотрел на мальчика и коротко ответил:

— Они пойдут на благое дело.

— Это значит, ты заберешь их себе? — поинтересовалось невинное дитя.

Питер не удостоил его ответом.

— Эти дети бывают просто несносны, — раздраженно промолвил он и продолжил: — А те двое, похоже, за дело взялись с головой. Даркер, городской электрик, говорит, что они для работы используют электричество, к тому же у них есть небольшой газовый двигатель. Сегодня я видел, как один из них управлялся с какой-то огромной машиной на Лондонской дороге, и понял, что они в этом деле действительно разбираются.

Гонзалес, вернувшись с пробной поездки на своей шумной машине, сообщил неожиданную тревожную новость.

— Она здесь, — промолвил он, смывая с рук пыль и грязь.

Пуаккар оторвался от работы (он что-то нагревал в железном сосуде на газовой плите).

— Грачанка?

Леон кивнул.

— Ничего удивительного, — обмолвился Пуаккар и снова опустил глаза на плиту.

— Она видела меня, — спокойным тоном произнес Леон.

— Да? — безразлично произнес его друг. — Манфред говорил…

— Что она больше никогда не предаст… Я верю ему. И Джордж просил быть с ней подобрее. Это приказ.

(В письме Манфреда «лондонской кузине» было много такого, что осталось незамеченным начальником тюрьмы).

— Она — несчастная женщина, — с серьезным видом произнес Гонзалес. — В Уондзуорте на нее жалко было смотреть, когда она стояла там день за днем и смотрела своими трагическими глазами на уродливые тюремные ворота. Ну а здесь, когда она думает, что скоро увидит, к чему привел ее… поступок, она, должно быть, испытывает адские муки.

— Тогда скажите ей, — обронил Пуаккар.

— Что?

— Что Джордж будет освобожден.

— Я думал об этом. Наверное, Джордж хотел бы этого.

— Красная сотня отреклась от нее, — продолжил Пуаккар. — Вчера пришло сообщение об этом. Я подозреваю, что ее могли приговорить. Помните герра Шмидта? Это тот, что с круглым лицом. Это он обвинил ее.

Пуаккар кивнул и, задумчиво сдвинув брови, посмотрел вверх.

— Шмидт, Шмидт… — пробормотал он. — Ах да! У нас что-то на него есть. Хладнокровное убийство, верно?

— Да, — совершенно спокойно ответствовал Леон. Больше о Шмидте из Праги они не вспоминали и вновь заговорили не скоро.

Наконец Пуаккар, опуская два тонких стеклянных стержня в кипящую, пузырящуюся жидкость, произнес:

— Она что-нибудь сказала?

— Да, — ответил Леон, который лениво наблюдал за его работой.

Снова долгое молчание. На этот раз первым заговорил Леон.

— Она не узнала меня… Но я подал ей условный знак Красной сотни. На улице в открытую мы говорить не могли — наверняка люди Фалмута не сводят с нее глаз ни днем, ни ночью. Вы знаете старый трюк, как можно назначить время свидания при помощи перчатки? Медленно надеваешь перчатку на руку и натягиваешь на каждый отдельный палец — первый, второй третий. Таким вот способом я дал ей понять, что мы должны встретиться через три часа.

— Где?

— В Уивенго. Тут тоже не было ничего сложного… Я высунулся из машины и спросил у каких-то зевак, далеко ли до Уивенго (последнее слово я произнес громче остальных) и доеду ли я туда за три часа. Пока они отвечали, я заметил, что она подала ответный знак, что поняла.

Пуаккар, не отрываясь от работы, хмыкнул и поинтересовался:

— И вы поедете?

— Да, — ответил его собеседник и посмотрел на часы.

В полночь дремавший в большом уютном кресле Пуаккар услышал грохот и похожие на пулеметные очереди звуки, которые издавала въезжавшая в импровизированный гараж машина.

— Ну что? — спросил он, когда в комнату вошел Леон.

— Она уехала, — ответил Гонзалес, облегченно вздохнув. — Убедить ее было непросто. Пришлось солгать, но нам нельзя рисковать. Она ведь из Красной сотни, поэтому поверила, что в нашей организации тысячи людей и что мы собираемся взять штурмом тюрьму. Порывалась остаться, но я убедил ее, что это все испортит, так что завтра она уезжает на материк.

— Разумеется, денег у нее нет, — зевнул Пуаккар.

— Ни гроша… Красная сотня перестала ее обеспечивать… Но я дал ей денег.

— Кто бы сомневался, — вставил Пуаккар.

— Пришлось постараться, чтобы убедить ее взять их. Она была похожа на безумную: то ее бросало в дрожь от страха перед Джорджем, то она радовалась известию, которое от меня услышала… то начинала плакать от раскаяния… По-моему, она неравнодушна к Джорджу.

Пуаккар посмотрел на него и, отпустив ироничное: «Удивили», — отправился спать.

Приход нового дня застал их за работой. Нужно было разобрать кое-какое оборудование, установить тяжелую дверь, поставить на большую машину новые шины. За час до начала обычной полуденной демонстрации с улицы постучали. Дверь открыл Леон. На пороге он увидел вежливого мужчину в шоферской форме. На дороге стоял автомобиль с одиноким пассажиром.

Как выяснилось, в машине закончился бензин и шофер решил обратиться в ближайший гараж. Его хозяин вышел из машины, и, жестом отпустив водителя, сам принялся за нехитрые переговоры.

— Я бы хотел задать вам пару вопросов насчет своей машины, — сказал он, четко произнося слова.

— Прошу вас, заходите в дом, сэр, — пригласил Леон и провел мужчину в диванную.

Закрыв дверь, он повернулся к облаченному в меха гостю.

— Зачем вы пришли? — быстро спросил он. — Это ужасно опасно… для вас.

— Я знаю, — беззаботно отозвался тот. — Но я подумал, что могу чем-нибудь помочь. Что вы придумали?

Леон в двух словах посвятил его в их планы, и молодой человек содрогнулся.

— Для Джорджа это будет жестокое испытание, — вымолвил он.

— Это единственный способ, — ответил Леон. — Но у Джорджа стальные нервы.

— А дальше что?.. Надеетесь на удачу?

— Вы имеете в виду, куда мы поедем? К морю, разумеется. Отсюда до Клактона есть хорошая дорога, а, не доезжая до Уолтона, в тайном месте спрятан катер.

— Понятно, — кивнул молодой человек и сделал свое предложение.

— Замечательно… Но как же вы? — спросил Леон.

— Со мной все будет в порядке, — отвечал неунывающий гость. — Кстати, нет ли у вас телеграфной карты этой части света?

Леон достал из ящика стола сложенную карту.

— Если бы вы устроили это, — сказал он, — я был бы вам весьма благодарен.

Человек, который называл себя Кортлендером, сделал несколько отметок карандашом.

— У меня есть люди, которым я доверяю, как самому себе, — сказал он. — Провода будут перерезаны в восемь, и Челмсфорд на какое-то время перестанет существовать для всего остального мира.

После этого с канистрой бензина в руках он вышел из дома и направился к своей машине.

Глава XVI

Казнь

Если вас пропустят через узкую дверь, ведущую к будке привратника (дверь эта за вами будет захлопнута и закрыта на засов), ваш проводник проведет вас через еще одну дверь во внутренний двор, на который с одной стороны выходят тяжелые двери тюрьмы, а с другой — большие железные ворота. Через эти ворота вы попадете на другой двор, там, свернув направо, вы увидите каменные ступени, поднявшись по которым, окажетесь в небольшом кабинете начальника тюрьмы. Если вы пройдете прямо по узкому коридору, начинающемуся от двери кабинета, и спуститесь по лестнице, которую найдете в его конце, через хорошо охраняемую дверь, неожиданно для себя вы окажетесь в просторном тюремном зале. Здесь вдоль обеих стен тянутся галереи, соединенные железными переходами и мостами, тут же вы увидите идущие крест-накрест натертые до блеска железные лестницы и выбеленные длинные стены, изрешеченные маленькими черными дверьми.

На первом этаже зала первая камера по правую руку от входа, со стороны кабинета начальника тюрьмы, просторнее и удобнее тех, что расположены за ней. Внутри нее можно увидеть даже некоторый намек на уют: на полу — полоска ковра, на стене — газовый рожок в плафоне из проволоки, внутри которого днем и ночью горит свет, стол, стул, простая, но удобная кровать. Это камера смертников. В дюжине шагов от ее порога находится дверь, которая ведет в другую часть тюремного двора. Там, если пройти еще с десяток шагов по выложенной каменными плитами дорожке, вы окажетесь у невзрачного одноэтажного здания без окон с широкой дверью, через которую могут одновременно пройти два человека. Внутри этого здания — прочная балка от стены до стены для веревки, под ней — люк и яма с выкрашенными желтовато-розовой клеевой краской кирпичными стенками.

Из своей камеры Манфред с интересом прислушивался к усиливающемуся день ото дня гулу толпы, беснующейся у тюремных ворот.

Доктор, который ежедневно навещал его, оказался приятным и умным собеседником. В некотором смысле он заменил Джорджу начальника Уондзуортской тюрьмы, поскольку глава Челмсфорда был человеком сдержанным и ни на йоту не отступал от тюремных правил. Как-то раз Манфред поведал доктору о том, что думает о защитниках «Рациональной веры».

— Но зачем же в таком случае вы завещали им такую огромную сумму?! — воскликнул изумленный медик.

— Потому что больше всего я не люблю недалеких, ограниченных и глупых людей, — загадочно ответил заключенный. — Этот Суини… — продолжил он.

— Как вы узнали про Суини? — поинтересовался доктор.

— Слухами земля полнится, — беспечно отвечал Манфред. — О Суини известно не только в Англии. К тому же я знаю все обо всех.

— Как насчет меня, например? — Доктор лукаво посмотрел на заключенного.

— Насчет вас, — многозначительно повторил Манфред. — С того дня, как вы окончили Клифтонский колледж, до того как женились на младшей дочери мистера Арбакла из Чертси…

— Боже правый! — не сдержав изумления, воскликнул доктор.

— Я достаточно долгое время изучал рабочий персонал тюрем, расположенных вблизи Лондона, — пояснил Манфред. — Вас это удивляет?

— Пожалуй, что нет, — ответил его собеседник, и все же было видно, что это произвело на него сильное впечатление.

Жизнь Манфреда в Челмсфорде мало чем отличалась от жизни в Уондзуорте. Дни его были заполнены той же тюремной рутиной: прогулки строго по расписанию, визиты начальника тюрьмы, доктора и священника.

В одном Манфред был тверд: он отказывался от любой духовной помощи и не посещал служб. О своем отношении к религии он прямо заявил тюремному священнику, чем поверг его в необычайное изумление.

— Вам неизвестно мое вероисповедание, — сказал Манфред, — потому что я отказался сообщать об этом кому-либо. Но я уверен, что вы все равно не стали бы стараться обратить меня в свою веру или изменить мои давно устоявшиеся убеждения.

— Что же это за убеждения? — поинтересовался священник.

— Это моя самая большая тайна, — ответил Манфред. — И делить ее я не намерен ни с одним человеком.

— Но вы же не можете умереть, как язычник! — в ужасе воскликнул служитель церкви.

— Главное — с какой точки зрения посмотреть на это, — спокойно возразил смертник. — И меня полностью удовлетворяет моя позиция. Кроме того, — добавил он, — я пока что не собираюсь умирать. Поэтому мне вдвойне неприятно принимать от доброго человека сочувствие и заботу, которые сейчас мне ни к чему.

Тюремного лекаря Манфред постоянно поражал тем, что то и дело упоминал новости, которые он узнавал каким-то совершенно непостижимым образом.

— Я просто диву даюсь, сэр, откуда он все знает, — признался медик тюремному начальнику. — Люди, которые его охраняют…

— Вне подозрений, — отрубил тот.

— И газет он не получает?

— Нет, только книги. На днях он попросил «Три месяца в Марокко». Сказал, что начал ее в Уондзуорте и хочет дочитать. Я выполнил его просьбу.

За три дня до намеченной казни начальник тюрьмы сообщил, что, несмотря на петицию, министр внутренних дел не нашел оснований для смягчения приговора.

— Я и не рассчитывал на помилование, — ровным, лишенным всякой интонации голосом ответил Манфред.

Большую часть времени заключенный посвящал разговорам с двумя надзирателями. Обостренное чувство долга заставляло их отвечать на его вопросы односложно, но они с большим интересом слушали его рассказы о самых невероятных уголках мира. Со своей стороны они, как могли, помогали ему коротать время, и он был благодарен им за молчаливую сдержанность.

— Вы — Перкинс, — однажды сказал Манфред, обращаясь к одному из них.

— Да, — ответил надзиратель.

— А вы — Франклин? — спросил он другого, и тот ответил утвердительно. Манфред кивнул. — Когда я буду на свободе, — сказал он, — я найду способ отблагодарить вас за вашу образцовую терпеливость.

В понедельник (казнь была назначена шерифом графства на вторник) на прогулке он заметил во дворе человека в гражданском и узнал его. Вернувшись в камеру, Манфред попросил позвать начальника тюрьмы.

— Я бы хотел встретиться с мистером Джессеном, — сказал он, когда тот вошел, но начальник тюрьмы заколебался. Тогда Манфред попросил: — Вы не могли бы передать мою просьбу министру внутренних дел по телеграфу? — И тюремщик пообещал, что выполнит просьбу.

К его удивлению, ответ пришел незамедлительно: министр встречу разрешил.

Зайдя в камеру, Джессен вежливо кивнул сидящему на краешке кровати человеку.

— Мне нужно поговорить с вами, Джессен, — обратился к нему Манфред и жестом пригласил его сесть. — Я хочу раз и навсегда покончить с делом Старкье.

Джессен улыбнулся.

— Тут нечего объяснять, приговор ему был подписан царем, и у меня было его личное указание на этот счет. Так что, повесив его, я лишь сделал свою работу.

— И все же вы могли подумать, — произнес Манфред, — что мы взяли вас для этой работы, потому что…

— Я знаю, почему вы взяли меня, — спокойно ответил Джессен. — Старкье и Франсуа нарушили закон и были приговорены по закону, а вы караете только тех, кого закон обошел.

Тогда Манфред спросил про «Гильдию», и Джессен просиял.

— О, в «Гильдии» дела идут как нельзя лучше! — он довольно улыбнулся. — Сейчас я обращаю железнодорожных воров… Ну, вы знаете, их полно на вокзалах.

— И в кого же?

— В грузчиков и носильщиков, которых они иногда изображают, — ответил увлеченный человек, но добавил уныло: — Хотя порой очень трудно найти применение для людей, которые и рады бы заняться нормальным делом, да только из документов имеют лишь разрешение на досрочное освобождение.

Когда он собрался уходить, Манфред пожал ему руку.

— Не отчаивайтесь, — сказал он.

— До свидания, — ответил Джессен, и Манфред улыбнулся.

Если эти два слова: «Манфред улыбнулся» уже приелись вам, я хочу напомнить, что они лучше всего передают то настроение, в котором он проводил эти страшные дни в Челмсфордской тюрьме. Нет, в его отношении к своему положению не было и тени бравады или насмешки, и когда он встречался с тюремным священником, будь на месте последнего даже самый легкоранимый человек на земле, и тот бы не нашел повода для обиды. Но твердость убеждений Манфреда оставалась непоколебимой.

— Я ничего не могу с ним поделать, — в отчаянии ломал руки священник. — В его руках я ощущаю себя младенцем. Он заставляет меня чувствовать себя, как какой-нибудь дьячок, разговаривающий с Сократом.

Подобного никогда раньше не случалось. Положение было столь необычным, что по просьбе Манфреда в конце концов было решено вовсе отказаться от религиозных церемоний.

Днем во время прогулки Манфред поднял голову и посмотрел в небо. Надзиратели, проследив за его взглядом, увидели большого желтого воздушного змея с развевающимся флажком, на котором была реклама какой-то новой марки автомобильных шин.

— Парящий желтый змей — чем не символ свободы? — усмехнулся Манфред и пошел дальше по каменному кругу, напевая какую-то песенку.

Вечером перед сном у него забрали тюремную робу и вернули тот костюм, в котором он был арестован. Когда Манфред засыпáл, ему показалось, что он услышал непривычный звук шагов и подумал, что правительство, очевидно, решило усилить охрану тюрьмы. Топот караула под его окном звучал тяжелее и отрывистее, чем обычно.

— Военные, — догадался Джордж и заснул.

Он не ошибся. По мере того как приближался роковой час, опасение, что Манфреда могут попытаться спасти, росло, поэтому ночью на поезде в Челмсфорд прибыли полбатальона солдат, которые окружили тюрьму.

Священник, решившись на последнюю попытку, получил неожиданный отказ. Неожиданный из-за горячности, с которой он был высказан.

— Я отказываюсь говорить с вами! — сердито воскликнул Манфред. Это был первый раз, когда он проявил несдержанность. — Я ведь уже говорил вам, что не хочу, чтобы из-за меня священное действо превратилось в фарс. Как вы не понимаете, что я веду себя так, потому что у меня есть причины? Или вы думаете, что я невоспитанный грубиян, который отвергает вашу доброту из-за какого-то извращенного упрямства?

— Я просто растерялся, — признался священник, и, когда Манфред ответил, голос его звучал спокойнее:

— Подождите еще несколько часов, и вам все станет понятно.

В опубликованных позже рассказах о том знаменательном утре утверждается, что Манфред почти ничего не ел. Но в действительности он весьма плотно позавтракал, заявив: «Мне предстоит долгая дорога, так что нужно набраться сил».

Без пяти минут восемь у двери в камеру собралась небольшая группа газетных репортеров, через тюремный двор протянулась двойная шеренга надзирателей, а солдатам, окружавшим тюрьму, была отдана команда усилить бдительность. Без одной минуты восемь в камеру вошел Джессен с тонким ремешком в руках. Потом с первым ударом часов в камеру шагнул начальник тюрьмы и кивнул Джессену.

В ту же секунду в разных частях страны одновременно были перерезаны телеграфные провода, соединяющие Челмсфорд с остальным миром.

Мрачная процессия вышла на тюремный двор. Отсутствие священника несколько уменьшало ее мрачность, но все же вид она являла собой достаточно жуткий. Первым шел начальник тюрьмы, за ним, между двумя конвоирами, — Манфред со связанными руками. Последним шествовал Джессен. Тюремщики провели заключенного в маленькое здание без окон, поставили на люк и отошли в сторону. К виселице подошел Джессен.

— Если позволите, одну минуту, — неожиданно заговорил Манфред. — Прежде чем петля ляжет мне на шею, я хочу кое-что сказать. — Джессен отошел на шаг. — Мое последнее слово… — медленно произнес Манфред. — Прощайте!

Свое последнее слово он произнес особенно громко, почти выкрикнул. Джессен наклонился, чтобы поднять с пола сложенную кольцами веревку. И тут, совершенно неожиданно, прежде чем веревка была поднята, прежде чем кто-либо успел что-то понять или предпринять, люк под смертником разверзся, и он исчез из виду.

Исчез из виду в прямом смысле, потому что яма, открывшись, исторгла огромный клуб черного дыма, который заставил всех, кто был в здании, задыхаясь и кашляя, броситься на открытый воздух.

— Что случилось? Что случилось? — заорал кто-то из тюремного начальства, пробился через толпу газетчиков к двери, заглянул внутрь и крикнул: — Пожарный шланг сюда! Быстро!

Трезвон пожарного колокола заставил людей образумиться.

— Он в яме! В яму загляните! — кричал кто-то.

Явился человек в противодымном шлеме и спустился в яму. Не появлялся он долго, а когда выбрался наверх, рассказ его был сбивчивым и непоследовательным:

— На дне ямы подкоп… Там внизу проход и дверь… Дым… Я потушил… Это дымовая шашка.

Старший надзиратель выхватил из кобуры револьвер.

— За мной! — крикнул он и стал спускаться вниз по веревке, перебирая руками.

Внутри было темно, но он пошел на ощупь, остальные надзиратели следовали за ним. Туннель под тюремной стеной резко уходил вниз, поэтому он скользнул вперед, набирая скорость, и вдруг врезался в какую-то преграду. От неожиданности он отскочил назад и только потом почувствовал боль. Кто-то в конце туннеля нес фонарь, его свет только начал пробиваться через темноту, освещая неровный проход, и старший надзиратель крикнул, чтобы человек с фонарем поторопился.

Когда преграду осветили, он увидел, что натолкнулся на массивную дверь из некрашеных деревянных брусьев, перехваченных железными полосами. Листок бумаги на двери привлек его внимание. Подняв фонарь, он прочитал: «За этой дверью ход заминирован». Больше в записке ничего не было.

— Возвращайтесь в тюрьму, — скомандовал старший надзиратель резким голосом. Заминирован ход или не заминирован, он решил, что пойдет дальше, но вскоре понял, что с дверью ему самому не справиться.

Из ямы он выбрался весь мокрый от пота и измазанный глиной.

— Ушел! — объявил он. — Если можно вывести людей на дороги и окружить город…

— Уже вывели, — сообщил начальник тюрьмы. — Перед воротами толпа, так что мы потеряли три минуты, пока пробивались через них.

Этот уже немолодой немногословный мужчина не был лишен своеобразного мрачноватого чувства юмора. Он повернулся к взволнованному священнику и сказал:

— Сейчас вы, наверное, понимаете, почему он отказался от службы.

— Да, — просто ответил тот. — И теперь я ему за это благодарен.

Манфред почувствовал, что упал на сеть. Проворные руки развязали ремешок, стягивавший его запястья, и поставили на ноги. От едкого дыма было почти невозможно дышать.

— Сюда.

Пуаккар повел его за собой, водя лучом фонаря по полу. Склон они преодолели одним длинным прыжком и буквально влетели в открытую дверь. Там ненадолго задержались, пока Леон закрывал дверь и задвигал стальные засовы.

Фонарь Пуаккара высветил гладкие стены подземного туннеля. В конце им пришлось перебираться через остатки разобранного механизма.

— Неплохо, — кивнул Манфред, критическим взглядом окинув работу своих друзей. — И «рационалисты» помогли, — прибавил он.

Леон кивнул.

— Если бы не их оркестр, в тюрьме наверняка услышали бы работающий бур, — задыхаясь сказал он.

По лестнице они выбрались из туннеля, пробежали через гостиную, всю засыпанную землей, потом через коридор, пол которого покрывал толстый, глубиной в несколько дюймов, слой истоптанной глины.

Леон помог Манфреду надеть плотное теплое пальто. Пуаккар завел мотор.

— Направо! — Машина неслась, трясясь и подпрыгивая на ухабах, по проселочной дороге, которая выходила на шоссе в пятистах ярдах от тюрьмы.

Обернувшись, Пуаккар увидел красные точки, пробирающиеся через толпу у ворот.

— Военные собираются перекрыть дороги, — сказал он. — Вовремя мы успели!.. Жмите на газ, Пуаккар.

Лишь когда они выехали на ровное открытое пространство, Пуаккар внял совету, и тогда мощная гоночная машина полетела вперед словно птица, рассекая воздух, да так, что у беглецов перехватило дыхание.

Где-то по дороге им попались перерезанные телеграфные провода, свисающие со столба.

Когда их заметил Леон, его глаза взволнованно забегали.

— Если и остальные отрубили, им нас не догнать, — сказал он. — Но машины у них будут через полчаса, и они поедут за нами. Наверняка мы привлечем к себе внимание, так что вообще-то нас можно выследить.

Внимание к себе они действительно привлекли, потому что, миновав Колчестер, неожиданно попали в полицейскую ловушку. Дежурный констебль замахал руками, приказывая остановиться.

Они промчались мимо, обдав его густым облаком пыли. По дороге на Клактон преград на пути не встретилось, пока они не выскочили на пустынный участок, где увидели перед собой большую фермерскую телегу, полностью перегородившую путь. Пришлось остановиться.

Хозяин телеги, видя их замешательство, широко улыбнулся.

— Машина ваша тут никак не проедет, мистер, — радостно сообщил он. — А другой дороги тут и нету. Разве что на две мили назад вернетесь.

— Где ваши лошади? — быстро спросил Леон.

— А на ферму вернулись, — улыбка крестьянина стала еще шире.

— Хорошо. — Леон огляделся по сторонам — вокруг никого не было. — Отъезжайте назад, — сказал он и выпрыгнул из машины.

— Зачем?

Но он уже быстрым шагом шел к поломанной телеге.

Рядом с ней Леон наклонился, быстро осмотрел днище и колеса и положил на землю какой-то небольшой предмет. Потом чиркнул спичкой, что-то зажег и бросился назад. По дороге он схватил неповоротливого фермера и потащил его за собой.

— Э-эй! Вы чего удумали?! — закричал тот, но прежде, чем Леон успел ответить, раздался оглушительный взрыв, и в воздух полетели щепки и деревянные обломки.

Леон осмотрел то, что осталось от телеги, и махнул рукой друзьям, чтобы те подъезжали. Запрыгнув на сиденье машины, он повернулся к потрясенному крестьянину.

— Передайте своему хозяину, что я взял на себя смелость взорвать его повозку, — сказал он. А когда тот подался вперед, словно собираясь схватить его за руку, оттолкнул так, что бедняга полетел на дорогу вверх тормашками. Машина рванула с места и переехала через остатки телеги.

Через какое-то время они свернули к Уолтону и, проехав еще немного, резко повернули к морю.

Спустя двадцать минут по той же дороге с ревом пронеслись еще два автомобиля. Иногда они останавливались — старший надзиратель расспрашивал случайно встреченных прохожих.

Преследователи тоже свернули к морю и помчались по дороге вдоль отвесного обрыва.

— Смотрите! — воскликнул кто-то.

Впереди на краю дороги стоял большой гоночный автомобиль. Внутри никого не было.

Подъехав, машины остановились, и из них высыпался целый небольшой отряд в форме тюремных надзирателей, всего человек двенадцать. Они подбежали к самому краю поросшего зеленой травой обрыва.

Беглецов видно не было.

Перед ними расстилалась безмятежная лазурная гладь, лишь вдалеке, в трех милях от берега, уходила в море прекрасная белоснежная яхта.

Появление тюремных охранников привлекло внимание рыбаков. Они собрались вокруг людей в форме небольшой толпой.

— Да, — удивленно сказал кто-то из них, — я видел их. Их трое было. Сели в моторку и умчались, только их и видели.

— Что это за судно? — быстро спросил старший надсмотрщик, указав на удаляющуюся яхту.

Рыбак вынул изо рта трубку и важно ответил:

— Это королевская яхта.

— Королевская яхта?

— «Принц Эскуриальский», — торжественным тоном произнес рыбак.

Тюремщик бессильно застонал.

— Но не могут же они на ней быть!

Сноски

1

Отраву пьют из золота (Сенека, «Фиест», III, 453).

2

Станция лондонского метро.

3

Верно? (фр.)

4

Английское Министерство иностранных дел.

5

Боже мой! (фр.)

6

Справочник расписания движения на всех железных дорогах Великобритании, издававшийся с 1839 года.

7

До свидания (фр.).

8

До свидания, месье, и счастливого пути (фр.).

9

Министерство иностранных дел Франции.

10

Благодарственный молебен (лат.).

11

Kopab (нем.) — голову долой.

12

Дословно (лат.).

13

Большой лондонский универмаг, закрылся в 1981 году.

14

Ради общественного блага (лат.).

Content

Эдгар Уоллес
Совет юстиции

Предисловие

Эдгар Уоллес Совет юстиции

Глава I Красная сотня

Глава II Четвертый

Глава III Джессен, он же Лонг

Глава IV Красное зерно

Глава V Совет юстиции

Глава VI Принцесса революции

Глава VII Правительство и мистер Джессен

Глава VIII Происшествие в мюзик-холле

Глава IX Четверо против сотни

Глава X Суд

Глава XI Манфред

Глава XII В Уондзуортской тюрьме

Глава XIII «Рационалисты»

Глава XIV В Олд-Бейли

Глава XV Челмсфорд

Глава XVI Казнь

Сноски