Максим Кабир

Призраки

Сборник

© Максим Кабир, текст, 2019

© Алексей Провоторов, обложка, 2019

© ООО «Издательство АСТ», 2019

* * *

Болотная трилогия

Черная церковь

– Россия, – любила повторять бабка Арина, – держится на трех китах: Боге, Сталине и железных дорогах. Как сталинскую зону закрыли, так и ветку железнодорожную, что к зоне вела, бросили. А как дороги не стало – так и часть России, что от нее кормилась, померла.

В словах старухи была доля истины. Этот суровый таежный край колонизировался в буквальном смысле: где появится колония строгого режима, туда и змеятся рельсы, там и цивилизация. Вглубь болот прокладывали путь зэки-первопроходцы, а по сторонам дороги возникали поселки и целые города.

В тридцать четвертом от железной дороги Архангельск – Москва отпочковалась ведомственная ветка, не обозначенная ни на одной схеме. Вела она далеко на юг, в закрытую тогда зону, и заканчивалась станцией 33, в народе прозванной Трешки. На Трешках находился исправительно-трудовой лагерь, в котором бабка Арина во времена молодости была поварихой. Обслуживающий персонал лагеря проживал в рабочем поселке Ленинск, но Арина поселилась южнее, в рыбацкой деревушке у полноводной реки Мокровы. Там живет она по сей день с мужем Борисом, хотя и река уже не та, и лагеря больше нет. После того как Трешки закрыли, лагерный район опустел. Ветку за ненадобностью частично демонтировали, Ленинск, как и десятки других поселений, обезлюдел. Сегодня в рыбацкой деревне живут три человека: Арина с мужем да старичок Кузьмич, их единственный сосед.

Тайга жадно пожирает брошенный кусок цивилизации. Зарастает мхом и кустарником дорога. Долгие зимы рушат пустые домики в поселке. Трешки ушли в лес, загородились стыдливо сосняком и лиственницей. Воплощенный в бесчисленных колониях, Сталин канул в вечность, унеся за собой безымянные железнодорожные полосы.

– Вся надежда, что Бог удержит нашу Россию, – шепчет Арина, под Россией подразумевая себя, деда Бориса и Кузьмича, забытых на околице Родины стариков.

А Мокрова бежит серебряным шнурком, впадая где-то в Северную Двину, и никуда не впадающие рельсы проглядывают под зеленью.

– Бог, говоришь, – качает головой Борис, показывая жене очередной улов.

Раньше в Мокрове рыбы водилось видимо-невидимо, и Борис тянул полные сети своими сильными загорелыми руками, а Арина любовалась, какой он у нее крепкий и красивый. Силы и в восемьдесят не покинули Бориса: мышцы молодецки выступали под дубленой кожей, когда он доставал улов. Но рыбы с тех пор в Мокрове поубавилось. А последнее время попадались какие-то калеки: то карася достанет слепого от рождения, то корюшку с костяными наростами на голове.

– Гляди, – показывает Борис и вовсе странный экземпляр – вроде краснопёрка, но прозрачная вся, кости видно сквозь желейные бока и глазных впадин не предусмотрено никаких, – мутант, едрить его!

Арина ругает мужа за такие слова:

– Нечисть к ночи не поминай! А рыбу сожги, крестясь.

Борис подшучивает над недалекой старухой, но улов бросает в костер и крестится исподтишка.

А за Мокровой поднимается синим пламенем лес, и где-то в его недрах, в ядовитом болотном тумане, стоит Черная церковь.

– Что вы знаете про Черную церковь? – спрашивают стариков гости из Архангельска, принимая у Арины тарелки с ухой. Уху она делает из консервов, не доверяет больше реке.

В двухтысячных они сюда зачастили – субтильные городские юноши и девушки с огромными рюкзаками и огромными фотоаппаратами. На арендованных «нивах» они приезжают в тайгу, чтобы запечатлеть брошенные города. Сталкерами себя кличут, да знают ли что про жизнь в мертвой таежной зоне?

Их маршрут обычно пролегает через Ленинск в Трешки. Там и правда есть на что посмотреть. Арина, когда поясница не хватает, ходит на место бывшей работы ежевику собирать. В лагере все осталось как раньше: покидали его в спешке, никому из расформированного конвоя не хотелось задерживаться здесь. Бараки гниют, в них нары гниют; бумаги, ценность потерявшие, гниют; учебки и медсанчасти гниют. Скоро-скоро Трешки станут перегноем, рухнут, как рухнула старая караульная вышка, – и ничего не останется, лишь тайга.

Щелкайте фотоаппаратами, пока можете, бледные городские дети.

Сегодня на ужин их трое пришло: два мальчика и девочка, красивая, как актриса из забытого кино. Туристы всегда заходят в поселок поглядеть, что это за рыбаки живут на окраине мира, почему не уехали вместе с остальными. Удивляются, узнав, что на всю деревушку три старика осталось. Арина с Борисом их радушно принимают, и Кузьмич в гости приходит. Он хоть маленько из ума выжил, но молодежь любит.

Дети показывают трофеи: пожелтевшие розыскные карточки, подобранные в Ленинске, фотографии Трешек (на одной видна столовая, где работала Арина). Стариков больше интересует жизнь в Архангельске. Путин, Медведев. А Ельцин умер уже. Если даже Ельцин умер, что останется завтра, кроме тайги и болот?

Борис родился в Южанске, самом крупном населенном пункте на пути безымянной ветки. Сейчас там проживает человек триста, но всего десять лет назад это был обычный провинциальный город с достаточно развитой инфраструктурой. В девяносто шестом там даже газету выпускали – «НЛО» называлась. На все СНГ выходила. Знаете, какие темы тогда в моде были: снежные люди, пришельцы, ерунда всякая. Народ в перестройку солженицынами накушался, хотелось фантастики легкой. Вот «НЛО» и удовлетворяло запросы. Статьи там печатались одна другой глупее, но попадались и исключения. Именно в «НЛО» опубликовали забытую историю о Черной (или, по-другому, Болотной) церкви, и именно оттуда о ней узнали гости Бориса.

Но он-то желтую прессу не читал, он про Церковь и ее Архитектора с детства слышал. В Южанске про нее тогда все знали.

– Не слышал я ни про какую Черную церковь, – качает головой Борис, а сам на Кузьмича смотрит, глазами показывает, чтоб молчал. Кузьмич дурной, но понимает, что детям про такое говорить нельзя, и только сопит расстроенно. Про Путина хочет разговаривать, про перспективы их края: а вдруг Путин заново лагеря построит, и жизнь наладится, и, как раньше, по брошенной дороге поезда поедут. Кузьмич бы им руками махал и дудел, как паровозный гудок…

– Но как же, – настаивает красивая девочка (Лиза ее зовут), – мы давно этой темой интересуемся, в Южанске были. Вот посмотрите.

И она протягивает старику ксерокопию документа, написанного от руки красивым почерком с «ятями» и упраздненным «і». Документ обозначен как доклад и датирован 1866 годом.

«Судом рассматривалось дело крестьянина Григория Петровича Своржа, 1831 года рождения, русского, крещеного, проживающего в городе Южанске, Архангельской губернии. Указанный крестьянин был взят под стражу по подозрению в убийстве настоятеля Михайловского храма города Южанска отца Иннокентия, в миру – Саввы Мироновича Павлицкого, убитого зверским способом в ночь на 1 мая текущего года на пороге храма. В ходе расследования подозреваемый признал свою вину и рассказал, что убил отца Иннокентия топором с целью завладения церковным имуществом. Жандармам, указавшим на отсутствие грабежа в составе преступления, пояснил, что не взял из храма ничего ввиду сильного испуга от содеянного. Учитывая чистосердечное признание подсудимого, суд постановил заковать его в кандалы и ближайшим временем отправить на каторжные работы в Сибирь пожизненно».

Ниже: дата, подпись судебного пристава (инициалы неразборчивы).

Арина читает доклад вместе с мужем, заглядывая ему через плечо. Мурашки бегут по ее коже. Оба вспоминают далекий семьдесят девятый и белозубую улыбку Павлика.

Павлик – Паша Овсянников – был им как сын, хотя знакомы они были меньше года. Его, старшего лейтенанта, перевели в Трешки из Архангельска за диссидентские разговорчики. Тридцатилетний красавец, обладавший недюжинным интеллектом и собственным взглядом на мир, возглавил лагерный конвой. Вот уж не думал Борис, что сойдется с вертухаем, а с Пашей сдружился сразу же и накрепко. От ужасов лагерной жизни сбегал лейтенант на выходные к Мокрове удить рыбу. Так они познакомились, так Паша стал добрым гостем в их доме.

Мутантов в семьдесят девятом в реке не водилось, поезда шли мимо густонаселенных берегов, зэки валили лес и прокладывали дорогу вглубь таежных массивов, а Борис и Паша собирались за штофом водки обсудить политику да прессу. Интересовали лейтенанта и северные легенды, коих немало знал старший товарищ.

Арина любила Пашу, видя в нем сына, которого Бог ей не дал. Она никогда не говорила об этом вслух, но вину за смерть лейтенанта возлагала на супруга. Кто дернул его за язык, заставил рассказать про Церковь? Известно кто. Тот же, кто надоумил душегуба Своржа эту Церковь построить.

Женщина закрывает глаза и слышит паровозный гудок, и шум далекой стройки, и рев грузовичка, спускающегося к рыбацкому поселку со стороны Ленинска.

– Эй, старый! – кричит она. – Прячь антисоветскую пропаганду! НКВД едет!

– Ох, дожились! – шутливо отвечает помолодевший на тридцать лет Борис. – Слава партии, есть заначка Бухарина!

Овсянников входит в дом, кланяется хозяевам. У него ямочки на щеках и глаза голубые, как Мокрова в апреле. Только сегодня в них затаилась тревога, и задумчивая морщинка легла меж бровей.

Он снимает шинель, садится за стол.

«Уж не приключилось ли чего?» – думает Борис.

– Приключилось, Борис Иваныч, приключилось.

Побеги в Трешках случались нечасто, тем более в семьдесят девятом, когда вместе с государственным режимом смягчился и режим содержания заключенных. Да и раньше бегали одни самоубийцы: бежать-то здесь особо некуда. Ежели на восток, в Архангельск или там Южанск, поймают в три счета. А к Вологодской области, в тайгу, смысла и того меньше. Дед Бориса говорил, что архангельские болота прямо в ад идут, что глубина их непостижима. Ерунда, конечно, однако утонуть в трясине проще простого. Потом, медведи, волки, кикиморы – тайга полна разным зверьем. Заключенные и при Ежове с Берией считали, что расстрел лучше, чем сгнить в лесу. А тут такое – побег!

Борис справедливо полагал, что за последнее время вохра совсем обленилась, переложив свои обязанности по охране зэков на природные условия края. И вот итог: вчера перед отбоем обнаружили нехватку двоих рецидивистов.

– Мы, – Паша говорит, – до рассвета подождали, а только небо порозовело, пошли на восток. В октябре проверка из Москвы, не хватало нам такого конфуза. Взвод пошел, там, где рельсы заканчиваются, разделились по трое.

– Через Пешницу пошли? – спрашивает Борис. Пешница – так называлось когда-то село за станцией; его, когда Боря маленьким был, лесной пожар уничтожил, да так и осталось пепелище.

– Через Пешницу и вглубь. Где Мокрова мельчает.

Борис присвистывает: далеко зашли. В памяти всплывают истории стариков про духов леса, про кикимор с болотницами, про церковь Своржа.

А Паша рассказывает. Шел он с двумя подчиненными, палкой прощупывал почву на предмет топи. Выбирал такой маршрут, какой выбрал бы, будь он беглецом. К девяти утра наткнулся на прогнившие деревянные сваи, что в былые времена поддерживали мост. Моста нет, а эти почерневшие бивни остались. И возле них следы недавнего привала. Попались голубчики.

По свежим следам повел Паша свою группу дальше. А потом… потом…

– Ты, Паша, рассказывай, ничего не скрывай. И не бойся глупым показаться. Ужель птицы петь перестали?

Паша удивленно вскидывает брови: откуда знаете?

– Да как же, пятьдесят лет здесь обитаю. Кое-чего про тайгу нашу слышал.

– Да, – продолжает Паша, – птицы замолчали. Будто пластинку кто-то выключил. Резко так. И потемнело, словно сумерки уже. Мне не по себе стало, но я от ребят скрыть пытаюсь, хотя вижу – и они смущены. Вокруг сосны, торфяник. Мысли о смерти в голову лезут. И еще чушь всякая. И это… перекреститься захотелось.

Член партии смущенно опускает глаза. Он, наверно, и креститься-то не умеет, а вот захотел. Потребовалось.

– Стыдиться нечего, – твердо говорит Борис. – Я в детстве туда по грибы ходил. И креститься хотелось, и в монахи постричься. Нехорошее место, Павлик, очень плохое. Если зэки твои пропали – не найдешь. И искать не стоит.

Лейтенант молча смотрит в окно, на тайгу за Мокровой, а потом негромко говорит:

– Так мы нашли. Нашли.

И впрямь нашли – недалеко от моста разрушенного, на природной залысине посреди леса. Одного – мертвым, другого – абсолютно сумасшедшим.

– Бывает ли такое, чтоб человек за одну ночь с ума сошел? – спрашивает Паша. – Да ладно, человек – Михайлов, бандит, каких свет не видел. Он в Омске дюжину людей зарезал, и ничего, психика не расстроилась. А тут…

А тут рецидивист Михайлов задушил товарища по побегу Челядинова, набил полные уши болотного ила (и себе, и трупу) и сел посреди поляны дожидаться конвоиров.

– Еще и пел при этом! – подчеркивает ошарашенный Овсянников.

– Что пел? – не из праздного любопытства уточняет Борис.

– Да может, и не пел, а просто повторял: «Бом-бом-бом»… Но нараспев так… На нас никак не прореагировал. Глаза стеклянные, в одну точку смотрит и талдычит свое. Мы его под белые ручки и доставили в лагерь. Он сейчас в лазарете связанный, что с ним делать, ума не приложу. Мои орлы тоже молодцы – едва заставил вернуться за Челядиновым. Борис Иваныч, я вот думаю, может, они ягод каких съели, что крыша у них поехала?

– Тут не в ягодах дело, – отвечает Борис. – Ты, Паша, про Черную церковь слышал?

– Не слышали мы ни про какую церковь, – отвечает Борис детям в две тысячи девятом году, – ближайшая церковь в Южанске. Раньше в лагере было что-то вроде молитвенного домика – будка такая с иконой. Но она в девяностых сгорела.

Кузьмич прячет глаза, когда красавица Лиза обводит присутствующих пытливым взором.

«Не верит, – понимает Арина, и тоска пронзает ее сердце. – Истину ищут, бесята, а истина-то в болоте на дне!»

– Вы не могли о ней не слышать, – произносит Лиза. Она явно главная в их троице. Парни молчат, смущенные ее наглостью. – Вот здесь о ней писали.

Девушка достает из рюкзака потрепанную газету со статуями острова Пасхи на обложке. Южанская «НЛО» за девяносто шестой год.

Борис хочет ответить, что подобный мусор не читает, но его сбивает выражение Лизиного лица. С какой мольбой, с какой надеждой смотрит она на него!

– Я эту статью в детстве прочитала, – говорит девушка, – в девять лет. И так мне эта история врезалась в память, что когда мы с ребятами начали сайт про аномальные явления верстать, первое, что в голову пришло, – написать о Болотной церкви. Я все архивы облазила, все, что можно, нашла. Здесь она была, возле Трешек. Но где именно? Где?

Борис разворачивает газету, шелестит желтыми страницами. На развороте статья с громким названием «Таежное чудо».

Старик пробегает глазами по строчкам: «Чем занимался Сворж в ссылке, никто не знает, но доподлинно известно, что через тринадцать лет после убийства батюшки он вновь появился в Южанске. Живой и очень страшный».

О том, что Григорий Петрович Сворж вернулся, в Южанске слышали. Его даже видели несколько раз: заросшего бородой до самых глаз, постаревшего, будто почерневшего кожей. Он-де ночевал по оврагам, питался на базарной помойке. Сдавать жандармам его не стали. Люди полагали, что человек, который пешком прошел от Сибири до Южанска, свой ад уже перенес, и мучить его сверх того не по-божески. Была еще одна причина – жуткий взгляд черных-пречерных глаз каторжника. Связываться с ним не хотели. Поговаривали, что из ссылки он сбежал не один и что товарищами своими в пути питался. Поговаривали, что за грязными усами он скрывает клыки. Да мало ли что поговаривали. В конце концов, Сворж недолго пробыл в Южанске. В тысяча восемьсот восьмидесятом (ему тогда было почти пятьдесят лет) он ушел на восток, и след его затерялся еще на несколько лет.

Всплыло имя Григория Петровича в середине восьмидесятых годов XIX века. По краю прошел слух, будто на болотах за Пешницей поселился страшный как черт мужик и будто строит он там дом.

– Не дом он строит, а дворец! – говорили сельские жители. – Уже три этажа возвел, самостоятельно!

– Из чего ему строить? – не верили скептики. – Не иначе, в Вологде гвоздей закупил?

– Без гвоздей строит! – клялись первые. – Из коряг, из окаменевших деревьев да грязи. А по ночам ему строить караконджалы помогают.

Караконджалами в народе называли спутников Лиха Одноглазого – рогатых безобразных тварей.

– Вот что! – вступал в разговор взрослых веснушчатый мальчуган. – Я на болотах ягоду собирал, собственными глазами стройку видел. Нет там никаких караконджал. А Сворж есть. Косматый, злой. И то, что он строит, верно, только это не дом, а церковь. Черная она – что стены, что крыша. По бокам ее балки подпирают – бревна сосновые. Вся она неровная, неправильная – жуть берет. С купола ил стекает, а на маковке заместо креста перекрученная коряга. Я, как увидел, сразу оттудова деру дал!

И вновь пошли слухи, от Пешницы до Южанска, про церковь Болотную Черную, хоть ее саму мало кто видел. Не потому, что пряталась она, а из-за страха людского разумного на грешное дело смотреть. Но были смельчаки, и подтверждали они: Церковь существует.

– Ну и что! – отмахивались упрямые скептики. – Согрешил человек, теперь вот грехи замаливает, храм для лесных зверюшек строит.

– Не для зверюшек, а для хмырей болотных. И сам он уже на человека не похож: лает, на четвериках скачет, да знай бока своего уродства глиной смазывает.

Но какой бы невидалью ни была болотная стройка, глаза она не терла, ибо оставалась скрытой в таежной чаще. И Архитектор (как прозвали каторжника) к людям не захаживал. Шли годы, церковь превратилась в местную страшилку, обросла вымышленными подробностями вроде икон с рогатыми мордами и трона внутри (для самого Лиха). В восемнадцатом году людям было не до фольклора. Гражданская война докатилась и до самой тайги. Интервенты захватили Архангельск. Потом, в двадцатом, пришли большевики, и неожиданно даже для местных жителей один архангельский комиссар вспомнил про Болотную церковь.

Борис опускает глаза в низ газетной страницы, на фамилию автора статьи.

– Почему бы вам не расспросить этого Павлухина В. А.?

Он искренне надеется, что некий Павлухин В. А. давно мертв и не сможет послать детей туда, куда сам Борис когда-то послал лейтенанта Овсянникова. Он удивляется, когда Лиза говорит:

– Мы хотели его разыскать, но оказалось, что автор «Таежного чуда» погиб. Вскоре после выхода этого номера Павлухина разорвала его собственная овчарка.

– Случается, – стараясь скрыть эмоции, бубнит Борис.

– Может быть, вы вспомните? – просит девушка. – В детстве вы наверняка слышали эту историю. Большевики хотели использовать Церковь в антирелигиозной пропаганде, показать народу, до каких извращений дошли богомольцы. Они отыскали храм Своржа, но что случилось потом?

Потом…

Потом был семьдесят девятый год, водка в граненых стаканах, сало и черный хлеб, закат на пиках сибирских елей, и еще живой Паша Овсянников…

– И что же, нашли большевики эту церковь? – спрашивает Паша. А Борис продолжает рассказывать историю Своржа и не замечает, как горят глаза слушателя. Как жадно внимает он каждому слову.

– А то. Их местный мальчуган провел. Комиссары как увидели плод многолетних трудов мастера-отшельника, так и побагровели от ярости. Всякое желание агитировать пропало. Одно желание осталось – стереть с лица земли богомерзкое сооружение, да поскорее. Они-то все умерли вскоре, красноармейцы эти, но мальчик-проводник прожил долго и говорил, что старшой их плевался и кричал: мол, уничтожить немедленно. Порешили они вернуться с пулеметами и издалека церковь расстрелять.

– А чего ж не сжечь или взорвать?

– Того, что к самой церкви они дороги не нашли. Будто из самой топи она росла, так, что только издалека смотреть и можно. Они притащили доски, сколотили помост на берегу. Уже приготовились стрелять, как вдруг из лесу выбежало что-то похожее на большого пса. Ну, это им так показалось, на самом деле то был старик, только уж больно неухоженный, заросший и черный. И передвигался он как пес. Рассказывают, зыркнул дикарь на советскую власть глазищами горящими – и шасть в церковь. Лишь внутрь зашел, как постройка покачнулась, заскрипела черными бревнами и вмиг исчезла. Утонула в болоте, только рябь над кривым крестом пошла. Не в кого стрелять красноармейцам, пошли они домой. А затем и умерли один за другим, кто от чего.

– Враки! – горячо восклицает член партии Овсянников. – Где такое видано, чтоб здание на трясине стояло!

– Тише, тише! – шепчет Борис, косясь на дверь. Не хочет, чтоб жена услышала, какими он байками тешит гостя. – Не враки, а легенды. С легенд спроса нет, им ни доказательства не нужны, ни этот ваш реализм. Мне дед рассказывал. Я тебе рассказал.

– Хотите сказать, что это было на том месте, где мы беглецов нашли?

– Нет. Много глубже. Это сейчас тайга начинается за Пешницей, а в двадцатом там еще Мокрова текла. Оттуда и остатки моста. Я в тех местах в детстве гулял вопреки родительским наставлениям. Отец, узнав, журил, а бабка прям порола. Порола и повторяла: «Хошь болотные колокола услышать, пострел?»

Паша спрашивает про колокола.

– Это тоже часть легенды. Как церковь в болоте утонула, так из топи по ночам колокольный звон раздается. Мол, за старания бесы подарили Своржу колокол, кто его звон услышит, тот разума лишится. Старики запрещали в тайгу ходить, чтоб ненароком на проклятое место не напороться. Но это, как ты понимаешь, тоже выдумки.

Борис подливает лейтенанту водки.

– Погодите, Борис Иваныч. Не хотите ли вы сказать, что Михайлов услышал звон болотных колоколов?

Паша спрашивает так серьезно, что Бориса охватывает смутное беспокойство.

– Да ну, – нарочито весело отвечает он, – говорю же тебе, если и была Церковь, то намного южнее. И вообще, какая церковь Болотная, когда наши спутники бороздят космос?

– Фольклор не из воздуха возник! – спорит Лиза, возвращая старика в сегодняшний день. – Существовала церковь, вы нам просто дорогу показать не желаете, ведете себя с нами как с детьми. А у нас все оборудование имеется, и по болотам нам ходить не впервой.

– Фу-ты ну-ты, заладила! – злится Борис. – Если б существовала она, сюда бы давно туристы нагрянули, разобрали бы ее на сувениры. На месте Трешек построили бы ларьки, чтоб торговать уменьшенными копиями.

Кузьмич радуется этой мысли, свистит как паровоз, но никто не обращает на него внимание.

– Вычитали глупость, и сами глупостью занимаетесь! – заканчивает Борис гневную тираду. Арина гладит его по плечу: «Ну, не надо, они не хотели тебя обидеть!»

Лиза, виновато потупившись, извиняется.

– Мы так надеялись, – говорит она.

А в памяти Бориса возникает Паша. Красивый, молодой. Смотрит он на старика пытливо и говорит:

– А я, Борис Иваныч, недавно был в тайге.

– За грибами, небось, ходил? – спрашивает непонятливый Борис. Он слишком сосредоточен на поплавке и про церковь совсем забыл. С тех пор как он рассказал о ней товарищу, прошел месяц.

– Я на том месте был, где мы беглых нашли.

Удочка едва не выскальзывает из рук Бориса.

– Это еще зачем?

– Ну, как же. Интересно мне стало. Михайлов-то так в себя и не пришел, вынуждены были его в область конвоировать. Пускай нет там ничего, но причины для его безумия быть должны. Научные причины. Может, газы какие, может, акустика особая.

– Научные! – восклицает Борис. – Нет там никакой науки, и соваться туда нечего!

– Нет, вы послушайте! – мягко возражает Паша. – Принимали ведь раньше обычное болотное свечение за болотных духов! Называли его свечками покойников, считали, что это древние призраки клады стерегут. А теперь мы знаем про возгорание метана, радиоактивные осадки, фосфоресцирующие организмы! Стало быть, и другие мифы объяснимы с научной точки зрения. И про колокол ваш тоже!

Борис, бросив удочку, спорит, убеждает, умоляет друга оставить затею, не приближаться к болотам, и тот вроде соглашается…

Вроде…

– Ты что же, старый болван, Павлику про церковь рассказал? – кричит Арина, возвращаясь с работы. – Он у всех в лагере о ней спрашивает, ко мне в столовую с расспросами заходил!

– Да я так, байку травил, – бурчит Борис, – не веришь же ты в самом деле, что она там до сих пор?

И жена качает головой, и пьет настойку от сердца, и Мокрова течет и течет вдаль.

А Пашки в феврале не стало. Пропал без вести – как его ни искали, не нашли. Известно лишь, что он незадолго до исчезновения в областную психбольницу ездил, Михайлова навещал.

Течет быстрая Мокрова вдоль живописных берегов. Течет параллельно ей старая железка, укутанная травой и мхом. Желтый и зеленый цвета правят в этом краю всеми своими оттенками. И вдруг – брошенная изба черным пятном посреди луга. Остов трактора с еще сохранившейся синей краской на ржавых боках. Потом болота, все еще крепкие железнодорожные мосты, покосившиеся семафоры. Устремляются рельсы сквозь заросли лиственницы, а за ними целый поселок: десятки заколоченных домов, деревянный клуб с провалившейся крышей, пожарная часть… Некому больше здесь жить, нечего охранять. Дальше на юг – пожираемая тайгой, похожая на покусанное яблоко колония. Перекрытия крыш вывороченными рыбьими ребрами торчат над бараками. Кое-где еще сохранились стекла. Над оврагами гниют мостки, огороженные ржавыми решетками. Тронешь железо – превратится в труху, как обратился в труху смысл бодрых, но лживых лозунгов, развешанных то тут, то там. За Трешками нет ничего. Ничего человеческого.

Весной восемьдесят девятого года приснился Борису сон, будто кто-то в избу стучит посреди ночи. Он двери отпирает, а на пороге Паша. Шинель насквозь мокрая, лицо белее белой глины, а под глазами темные круги.

– Где же ты был столько лет? – ахает Борис, впуская гостя в избу.

Входит Паша. Походка у него странная, ноги не гнутся, и пахнет от него болотом, и тина с шинельки свисает. Но ведь это Пашка! Пашка вернулся!

Борис кидается на кухню, режет хлеб, наливает в стопки водку. Гость, скрипя суставами, садится за стол. Берет ломтик ржаного. Нюхает.

– Все это правда, – говорит он грудным булькающим голосом и смотрит на старика пронзительным взглядом. – Про Своржа и колокола.

Он накрывает хлебом свою стопку и произносит тихо:

– Ты, Борис Иваныч, меня найди. Там несложно. От старого моста на север. Сам все поймешь. Только ищи меня на Пасху. На Пасху болотным колоколам звонить запрещено. Никто тебя не тронет. Как найдешь, сам поймешь, что делать.

Засим он встает и тяжело уходит к дверям.

– Пашенька, подожди, я Арину разбужу! Она за тобой каждый день плачет, пусть хоть краем глаза на тебя посмотрит.

Но гость уходит не оборачиваясь, и Борис просыпается в холодном поту.

На Пасху он взял у соседа мотоцикл с коляской и поехал на юг, ничего не сказав Арине. Оставил транспорт в Пешнице, оттуда пешком. В одной руке лопата, в другой – багор. А в голове все байки, что он когда-либо слышал. Про желтолицего болотника, пугающего грибников вздохами да всхлипами. Про кикимор, заманивающих путников в трясину криками о помощи. Про болотных криксов, запрыгивающих на спину и катающихся на человеке верхом до первых петухов. А еще про хитрых лесавок, уродливых шурале, злыдней и хмырей…

А вокруг, куда ни глянь, топи, и черные столбы деревьев стекают с зеленых крон, и колышется ряска над смертельными ямами. Ягод – видимо-невидимо, и слышны голоса тетеревов, глухарей, пищух, неясытей. А потом нет голосов. Нет птиц. И хочется побежать назад, но Борис не сворачивает, на ощупь идет через тайгу.

Сегодня Пасха. Сегодня нечисти на земле делать нечего.

Пашу он нашел. Паша лежал на изумрудно-белом покрывале кислицы, почерневший, но не разложившийся за десять лет. Черная выдубленная кожа облегала высушенное лицо, перекрученные кисти торчали из рукавов шинели. А шинель мокрая насквозь, хотя дождей не было уже месяц. Значит, раньше он лежал в болоте, где кислород не может разрушить ткани, где холод и сфагнум законсервировали его труп, обратили в торфяную мумию. И лишь недавно кто-то достал Пашу из болота, чтобы Борис предал его земле.

Хоронили лейтенанта рыбаки из поселка. Никому в Ленинске не сказали. Там никого уже не осталось, кто помнил бы Овсянникова, а родных у Паши не было. Кроме Арины с Борисом. Не хватало, чтобы, узнав о мумифицированном трупе, в тайгу нагрянули ученые. Нет в тайге науки. Черная церковь есть, а науки нет.

– Простите нас, – говорит Лиза, пряча в рюкзак злосчастную газету, – и спасибо за угощение.

– Вы нас простите, – смягчается Борис. – Мы здесь совсем от людей отвыкли. Сколько лет втроем кукуем.

Гости собираются, благодарят за уху. Испортившаяся было атмосфера вновь налаживается. Кузьмич достает из кармана горстку конфет «Холодок» и протягивает Лизе. Улыбается. И вдруг впервые за весь вечер начинает говорить:

– Это еще что! Это разве невидаль! Вот была война, фашисты землю забирать пришли! Весь народ советский встал супротив. И звери встали, и птицы. И все существа встали. И домовые, и банники, и лесавки с водяными – все на войну пошли. Сталин отряд сформировал из нечистой силы, и она с фашистами сражалась, вот как было. Банники их камнями раскаленными били, лесавки в топь заманивали. Леший с пути сбивал и прямо на мины вел. Здесь это было, у нас. Не зря на гербе нашей Архангельской области святой архистратиг Михаил в лазуревом вооружении, с червленым пламенеющим мечом и с лазуревым щитом, украшенным золотым крестом, попирает черного лежащего дьявола. Низвергнут лукавый, фашисты низвергнуты. Лишь болота остались. Черт, когда мир создавался, похитил у Господа кусок земли, съел да выблевал. Вот и болота получились. А вы говорите, невидаль.

Все смотрят на Кузьмича удивленно, а потом Лиза произносит своим красивым голосом:

– Ну, нам пора. А церковь мы и сами найдем. Тайгу с ног на голову поставим, но найдем.

И долго потом смотрят старики, как арендованная в Архангельске «нива» поднимается по склону от рыбацких избушек, делает поворот и уносится в сторону Пешницы.

– Так тому и быть, – вздыхает Борис, – вы церковь найдете, я – вас найду.

Арина крестится и заставляет Кузьмича перекреститься, но тот гудит как паровоз и машет птичьей лапкой вслед исчезающему автомобилю.

Вот уже двадцать лет подряд ходит Борис на Пасху в тайгу. В этот день отдает болото по одной своей жертве, выкладывает ее аккуратно на покрывало кислицы, чтоб старик забрать мог. Раньше легче было, а нынче он совсем дряхлый стал. Порой до сумерек волочит труп по лесу. Все они под ольхой похоронены, недалеко от поселка. Пашка первый был. Сейчас там целое маленькое кладбище. Двадцать торфяных мумий.

Борис, когда еще почта до них доходила, выписывал журнал «Дружба народов» и прочел в одном из номеров стихотворение Александра Блока:

Полюби эту вечность болот:

Никогда не иссякнет их мощь.

Этот злак, что сгорел, – не умрет.

Этот куст – без истления – тощ.

Теперь, закапывая очередную мумию, он читает блоковское стихотворение вместо молитвы, и Кузьмич сопровождает чтение паровозными гудками сложенных в трубочку губ.

Одинокая участь светла.

Безначальная доля свята.

Это Вечность Сама снизошла

И навеки замкнула уста.

Однажды он и Лизу похоронит: почерневшую, скорченную. Если до Пасхи сам не помрет.

И мерещится ему болото, где под ряской, под трехметровым слоем утрамбованных трупов лосей, росомах, волков, лисиц, белок, бурундуков, стоит Черная церковь. И горят в ее оконцах бледно-голубые огни – свечи покойников. И ждет она, что однажды опоздает старый Борис, не успеет до окончания Пасхи из леса уйти.

И мощь ее никогда не иссякнет.

Дом на болоте

В субботу, после уроков, Родион Васильевич Топчиев поехал в город, на почту. Отправил дяде письмо и забрал долгожданную посылку. Обратно в Елески вернулся затемно. Возница спешил, погонял приземистую лошадку по узкой лесной тропинке. Родиону не терпелось испробовать фонарь, вознице – выбраться скорее из леса, домой, где семья и иконы в углах.

Наконец кедровник разомкнулся, и на пригорке, подкованная мелкой речушкой, показалась деревня.

Топчиеву, человеку порядочному и честному, зазорно было привирать родителям про новую свою жизнь, однако врал, вынужденно. Напиши он, что каморка при школе в два аршина шириной и пять длиной, что учеников едва ли полторы дюжины, и на все про все сто двадцать рублей годового жалованья, отец не преминул бы, прибыл. Вошел бы, сутулясь, дал в лоб непутевому сыну пудовым кулаком, и назад, в свой уезд, – погостил, и будет.

Старший брат Родиона окончил школу казенных десятников, средний поступил в приказчики в торговую лавку. «А Родя-то наш, – мать всхлипывала, как над домовиной, – страсть к науке питает! Учителем быть хочет!»

Топчиев-младший бежал от родительской опеки. Отмучился в церковно-приходской, во второклассной учительской. Зубрежом и «Филаретовским катехизисом» отваживали от науки: сдюжил, не разлюбил. В тяжелые часы выручали книги – их дарил двоюродный дядя, книготорговец из Петербурга. Продолжать обучение в педагогической семинарии не хватало финансов, но введенная к пятидесятилетию Севастопольской обороны высочайшая льгота позволяла ему, внуку защитника Севастополя, восстановиться бесплатно со следующего года. Дядя звал поработать в книжном магазине до лета. Родион Васильевич же предпочел столице Богом забытую деревушку, где болотные испарения валили с ног, а вместо классной доски была приколочена столешница.

Жизненный опыт ставил молодой учитель грамоты и народного образования превыше всего.

Очутившись в загроможденной книгами каморке, Родион натопил печь и разложил на столе сокровища: учебник по немецкому языку Туссена и, главное, волшебный фонарь. Пощелкал внутренними счётами. Чудесный фантаскоп с параболическим рефлектором и регулировкой трубки обошелся ему в четыре рубля и семьдесят пять копеек. Туссен – за шестьдесят три копейки, плюс услуги возницы, итого семь рублей – три четверти месячной зарплаты. Хорошо еще, что еду, стирку и свет оплачивало волостное правление.

– Прорвемся! – сказал Топчиев и закатал рукава. Он покрыл фонарное стекло лаком и разглаживал по его поверхности бумагу, когда в дверь постучали. Согнувшись, чтобы не набить шишку, в каморку втиснулся бородатый мужик в армяке. Угрюмо оглядел стопки томов. «История мира» Гюпара, «Физическая география» Зупана, «Сила и материя» Бюхнера, «Капитал» Маркса в трактовке Каутского. Впрочем, он вряд ли мог читать буквы на корешках.

– Меня хозяйка ваша прислала, – буркнул из густой бороды. – Вы водки просили.

– Просил! – учитель взял у мужика бутылку с мутной жидкостью и отрекомендовался: – Родион Васильевич Топчиев.

– Иван Хромов.

Мужик потопал к дверям, но Родион задержал его:

– Уделите мне пять минут. Я продемонстрирую кое-что.

Хромов послушно, но без воодушевления замер.

– У вас дети есть?

– Дочь.

– Грамотная?

Гость отрицательно качнул головой.

– Чего ко мне в класс не ходит?

– Взрослая она. Ваша ровесница.

– Ей двадцать два?

– Шестнадцать.

Учитель спрятал за фонарем подрумянившиеся щеки. Он стеснялся и досадовал, если люди принимали его за подростка.

– Пусть приходит, – сказал он, откупоривая бутылку и выливая самогон в крынку. Хромов потер рот непроизвольным жестом и тускло сверкнул глазами.

– Крепкая? – осведомился Топчиев.

– Обижаете.

– То, что надо.

Топчиев, к пущему изумлению Хромова, макнул в драгоценный напиток комок ваты и промочил им листок.

– Продукт переводите, – проворчал крестьянин.

– Перевожу вредное вещество в полезное, – сказал Топчиев. – В Елесках, небось, самогона в достатке.

– Не знаю. Я два года не пью, – в голосе прозвучала грусть по ушедшим временам.

– Отчего так? – пальцы учителя ловко убирали с бумаги пузырьки. – Здоровье шалит?

– Коплю, – пробасил Хромов. И нерешительно замялся.

– Говорите же, – подбодрил Топчиев.

– Вы вроде как в Петербурге бывали?

– Да. Мой дядя там работает. У него свой книжный магазин на Литейном.

– А доктора Гюнтера вы знаете?

– Нет. Кто это?

Хромов вынул из кармана газетный лоскут. Расправил любовно.

– Мне Авдотья прочитала. Вот.

– Так-так, – Топчиев пожевал губы. – Универсальное и чудодейственное средство от глухоты и немоты доктора Гюнтера? Вы на это копите?

Мужик потупился.

– Для дочери? – спросил учитель, возвращая вырезку с рекламой.

Кивок.

Топчиев промыл бумагу теплой водой, поддел ногтями и аккуратно соскоблил. На стеклышке отпечатался рисунок, который учитель смазал сливочным маслом.

– Не существует в природе никакого универсального средства от глухоты и немоты, – сказал он с сожалением. – Потому как причин для этих хворей множество. Не меньше, чем шарлатанов Гюнтеров.

Хромов промолчал.

Топчиев залил в конденсатор воду с соляным раствором, зажег ацетиленовую лампу.

– Готово! – отрапортовал и нацелил фонарь на пришпиленное к стене полотно ткани.

Хромов ахнул, когда в центре белого экрана возникло чудище с гребнем и клыкастой пастью.

– Паралич тебя расшиби! Черт!

– Не черт, а динозавр, – сказал довольный Топчиев. – Динозавры жили на Земле в доисторическую пору. А данный тип называется бронтозаурус.

– Черт это, – упорствовал крестьянин. – Черт болотный, я его сам видел, мальцом. И механизм ентот видел, у помещика Ростовцева много таких было.

– Ну, пускай, пускай, – мягко улыбнулся Родион. – Важно, что этим демонстративным устройством обладаю я. С ним дети за партами не заснут.

Хромов осуждающе косился на динозавра. Будто хотел плюнуть во вражью морду.

– Вы бы их лучше молитвам учили, а то в прошлом году двое пропали в лесу – Фимкин да Игнатова пострелы. Без молитв-то.

Он отворил дверь, и коридорный сквозняк сдул на струганые доски пола клочки бумаги.

– Иван.

Хромов глянул через плечо черство.

– В Сестрорецке есть училище для глухонемых с мимическим методом обучения.

– Ага, – пробурчал Хромов. – Двести пятьдесят рублей с пансионом в год. Вы мне, что ли, эти деньги дадите, господин советчик? Или крокодил ваш?

Он хлопнул дверью, оставив Топчиева одного с парящим на стене чертом.

Завтракал Родион Васильевич у хозяйки: в его каморку та не вмещалась, колоссальным бюстом своим опрокидывая скарб постояльца.

Изба была большой, с изразцовой печью и даже модными напольными часиками. Авдотья Николаевна, бойкая и нестарая еще вдова, выставляла на стол тарелки. Щи, сдобренные свиной затолкой, и кулеш.

– Кушайте, пока можете, – приговаривала она. – Мужики вон подать совсем не платят. Волость грозит школы грамоты закрыть, а вас домой спровадить.

– Как же закрыть? А детям, что же, темными расти?

– А не в грамоте счастье. Меня, что ли, грамота осчастливила? Мужа похоронила, сыновья на каторге. Я и уроки брала, чтобы письма их с Сибири читать, да не пишут они мне, революционеры мои бедовые. Где счастье-то?

– А что за помещик у вас такой, – сменил Топчиев тему, – Ростовцев? Я бы познакомился с ним.

– Так поезжайте в Эстляндскую губернию. Али в Курляндскую, я уж запамятовала, куда он от нас съехал. Пустует его усадьба, он конюху, Яшке Шипинину, за порядком следить наказал. А Яшка сумасшедший. Все, кто подолгу на болоте живут, разум теряют.

Топчиев отщипнул от хлебного мякиша. Мистические байки внушали ему интерес. Препарировать, выковырять из сказочного плода косточку научного объяснения – вот что его волновало.

– И что же помещик? Тоже разум потерял?

– А он без разума уродился, – ответила женщина, подавая квас. – У них так заведено. За кривым лесом грибы редко кто собирает, а дед его дом построил по соседству с кикиморами и анчутками. Отец Ростовцева чудаком был. Пушку в столице купил, и, как тучи к грозе – он ну по тучам палить. А пушка громкая – чухонцам слышно. В Елесках только креститься успевали. Умер он году в девяносто шестом. Или седьмом. Когда перепись велась. Усадьба младшему перешла, Тихону Фирсовичу. А он весь городской, куда там! Музыканты, вино рекой, «Афинские вечера» устраивал с умыканием молодок. Лет шесть назад выдумал блажь – пруды в парке выкопать. Нанял Ваньку Хромова и Якова Шипинина. И мой Степан покойный третьим подвязался. Молотьбой не прокормишься, ежели машины кругом, а Ростовцев тридцать копеек за кубическую сажень торфа платил. Вот и сочти: мужики две тачки в день делали, два куба. Пять мер картошки да мешок одежки. Тащили они с болот грязь, плотины возводили, рыли каналы. Ну и дорылись. Такая семейка: папаша по ангелам стреляет, а сынок в пекло копает.

Хозяйка захлопотала у часов, подтянула цепочку с гирей.

Топчиев ждал.

– Уж не знаю, что там произошло, но Степан мой слег с жаром да так и не выздоровел. Шипинин умом повредился, а Машенька Хромова – она тятьке еды принесла – мигом онемела. Судачат, в тот день вода в колодце Ростовцева пожелтела. Ну и Тихон Фирсович пруды забросил и, года не минуло, оседлал бричку – и с глаз долой. – Женщина перекрестилась на иконы. – Нам учителя приписали, а нужно дьячков, много дьячков, чтоб денно и нощно отчитывали. Обереги, Господь, и помяни Давида и всю кротость его.

Сытый и в превосходном настроении, Топчиев блуждал по проселочной дороге. Гулял без цели, напевая шансонетку на мотив кекуока. Остались за спиной избы, собачья брань, чинящие дровни мужики, песня «Вниз по матушке по Волге» в заунывном исполнении пьяницы Игнатова. Впереди лежали поля и немыслимые версты болот. Заболотились нивы, осели серые пашни. Сизый пар клубился над бороздами пажитей, пепельное небо оглашалось криками уток.

– Хорошо-то как! – молвил Родион.

Наслаждаясь осенним пейзажем, он с юмором вспоминал беспокойство Мальтуса о перенаселении Земли. Всем место найдется: и людям, и зверям, разве что кикимор придется выгнать из просветлившихся голов.

Слева от тропинки шуршал чахлый лесок – не то что кедровник да орешник на другой стороне Елесков. Корни деревьев питал торфяник, ядовитый туман окуривал больные стволы.

Девушку Топчиев приметил издалека. Ускорил шаг.

– Доброе утро!

Она обернулась, брызнула небесно-голубыми глазищами.

В учительской школе Родион сочинял стихи. Стыдно сказать, рифмовал постоянно, аки Симеон Полоцкий, мечтая о поэтической славе. Привечал и классиков, и декадентов: их как раз пустили в печать. Отец, оцени он свежие веяния, за одного Бердяева избил бы деревянной ложкой, что уж говорить про Бальмонта с Сологубом.

Избавиться от дурного занятия помог уважаемый литературный журнал. Опубликовал не шедевры юного пиита, а ответ на его письмо.

«Подписчику г-ну Топчиеву: „Ваше стихотвореніе указываетъ на крайнее незнакомство со стихосложеніем. Заботьтесь о своемъ образованіи, а стихи пиши́те исключительно въ часы досуга“».

Теперь Родион благодарил журнал за совет, но встреть он голубоглазую селянку в семнадцать, рифма хлынула бы фонтаном.

У девушки было прелестное курносое личико, пшеничные мазки бровей и трогательные веснушки, зябкие на покрасневших щеках. Простоволосая, с искусственным цветком в темно-русых прядях и платком на плечах. С лукошком на сгибе локтя.

– Прогуливаетесь? – спросил Топчиев, осмелев под прямым и дружелюбным взором.

Девушка вручила ему горсть ягод.

– О, ежевика!

Он принял угощение, скривился от ягодной терпкости.

Девушка беззвучно засмеялась.

– Родион Топчиев. Месяц как учитель в Елесках.

Девушка молчала, но ни смущенной, ни напряженной не выглядела.

– Вы Маша Хромова! – осенило Родиона. – Я беседовал с вашим отцом. Вы… вы меня слышите?

Она кивнула весело.

– Я разыскиваю поместье Ростовцевых. Не будете ли вы любезны…

Она не дала договорить – махнула тоненькой кистью и пошла по тропинке.

«Прекрасная компания для утреннего променада», – подумал Топчиев.

– Вы знали помещика?

Маша посуровела, подкрутила невидимые усы и манерно пыхнула невидимой трубкой.

Топчиев рассмеялся искренне.

– У вас замечательно получается! А его отца вы помните?

Девушка растопырила пальцы, изображая взрыв.

– Пушка! Браво.

Маша сыграла облако, убитое залпом и спикировавшее в бурьян.

– Он боролся с градом, – сказал Топчиев. – Прикрепил к мортире воронку из листового железа для усиления шумового действия.

Маша внимала рассказу. Учитель продолжил, поощренный:

– При выстреле из дула мортиры выходит кольцо дыма, которое развивает значительную механическую силу. Листовая насадка способствует ее развитию. Полагают, что, долетев до градовой тучи, кольцо уничтожает неустойчивое равновесие атмосферных слоев и нарушает процесс кристаллизации градовых ядер. Но вопрос в том, способен ли обычный залп достать до тучи. Итальянские метеорологи провели эксперимент и доказали, что артиллерийская борьба с природой не эффективна.

Маша попробовала губами слово «не эффективна». Вкус удивил ее.

Так они шли по тропинке вдоль осенних промоин и затопленных рвов. Свистел кулик, голосила водяная курочка. Топчиев болтал, произнося вслух все, что взбредало в голову, и чувствовал себя до странности комфортно рядом с немой девчонкой.

В отличие от братьев он порицал оплаченную любовь и считал, что половое общение тогда не будет безнравственным, когда явится следствием духовного сродства индивидов противоположного пола. В браке – верил он – половая эмоция разряжается рефлекторно.

Была тысячу лет тому назад Верочка Гречихина, ошеломляюще красивая дядина свояченица. Она работала в нотном магазине «Северная лира» на Владимирском проспекте, музицировала на венской цитре и благоухала ванилью. После ее визитов к дяде подросток Топчиев не знал, куда себя деть, мычал в подушку или грыз яблоки до крови.

Дядя поведал весточкой, что Вера замужем за морским офицером…

Тропинка расщепилась; в рогатине чавкало лягушками озерцо с фиолетовыми латками водорослей. По листьям кувшинок грациозно порхали насекомые. Мерно жужжал камыш. Топчиев откашлялся и процитировал из Якова Полонского:

Вечера настали мглистые —

Отсырели камни мшистые;

И не цветиками розовыми,

Не листочками березовыми,

Не черемухой в ночном пару,

Пахнет, веет во сыром бору —

Веет тучами сгустившимися,

Пахнет липами – свалившимися.

Спутница поежилась в платке, выпростала руку на юг.

За зелеными кочками Топчиев различил черепичную крышу, декоративную надстройку, рожки дымоходов.

– Дальше не пойдете?

«Нет, – ответили голубые глаза. – Конечно, нет».

– Что же, спасибо за прогулку. И приходите ко мне на урок. Уверяю, вам понравится.

Он зашлепал по сочащейся влагой земле. Подошвы съезжали, колея норовила сбросить в топь. Оглянулся: Маши и след простыл.

Топчиев вздохнул. Он был солидарен со своим великим современником Львом Николаевичем Толстым, писавшим, что женщина – главный камень преткновения в деятельности человека и помеха в его труде.

– И как там у Пушкина, – пробормотал Родион. – «Ты царь – живи один… дорогою своей иди, куда влечет тебя свободный ум».

Ум влек его к притаившемуся среди торфяников зданию.

Отторгнув Пушкина, вернулся Полонский:

Тишина пугает шорохом…

Только там, за речкой тинистою,

Что-то злое и порывистое

С гулом по лесу промчалося,

Словно смерти испугалося…

Злое и порывистое трепало траву и ветви сосенок, которые росли из воды, проклевав пленку тины. Оплыли рвы, мертворожденные пруды оккупировала трясина. Скрылись в болоте садки для разведения рыбы. Не будет вальсов и праздных гостей, поджарых борзых. Помещик не постреляет бекасов и уток.

Царившее запустение сообщало мыслям мрачность.

Что со мной!.. Чего спасительного

Или хоть бы утешительного

Ожидать от лесу темного,

В сон и холод погруженного?

Родион перебежал на условную сушу по шатким мосткам.

Деревянный дом с зубчатыми фронтонами стоял, подтачиваемый топью. Выкрашенная в охристо-желтый штукатурка маскировала обшивку. Высокие, без наличников арочные окна были врублены в стены. Фасад расчленен на горизонтальные полосы поэтажными тягами. Как стервятники, расхрабрившись, медленно крадутся к умирающему, подползало болото.

А что он надеялся здесь увидеть? Сложенные у порога бесхозные фонари с оптическим театром в подарок?

Топчиев двинулся к колодцу под прохудившимся навесом. Лужи хлюпали и засасывали ступни. Померещилось, что из флигеля кто-то пристально наблюдает за ним…

«Ничего не жди хорошего», – каркал Яков Полонский. В оригинале угроза адресовалась сопернику лирического героя, но Родион ощутил озноб и поморщился.

Бревенчатый оголовок колодца тонул в лишайнике. Стенки шахты слизко блестели.

Топчиев ухватился за рукоять, поднатужился. Скрипнул вал, ржавые шайбы, звякнула цепь. Ведро родилось из мрака, оплескало студеным.

– И впрямь желтая, – хмыкнул учитель и понюхал воду.

Что-то толкнуло в бок. Ведро ухнуло на дно колодца, грохоча о каменные стенки, разматывая цепь.

– Маша?

Побледневшая девушка смотрела на него взволнованно, точно желала предупредить.

– Молодец, девка, – раздался сиплый голос.

Топчиев воззрился на коренастого мужчину, идущего к ним по конному двору. У мужчины были длинные черные космы и хилые усы под орлиным носом. Грязь въелась в поры, измарала походную чугу.

Мужчина держал в руках заступ, из-за пояса торчал нож. Рот щерился недоброй усмешкой.

«Там, – говорила Авдотья Николаевна, – конюх Шипинин за порядком следит. Сумасшедший он».

У Топчиева запершило в горле. Был бы один – дернул бы через торфяник, но Маша, прильнувшая к нему дрожащим телом, ищущая защиты, побуждала к поступкам иного рода.

– Простите за вторжение, – произнес он. – Я Топчиев, Родион Васильевич, учитель из Елесков. А это…

– Ваньки Хромова дочка, – закончил за него мужчина. – И я в Елесках раньше жил. А нынче тут вот. Яшкой меня кличут, таким манером.

Он врезал черенок лопаты в почву.

– Сразу ясно, что вы, голубчик, не здешний. Иначе стереглись бы бесовской водицы, как деревенские стерегутся. Из колодца помещичьего пить нельзя. Черти поселятся. Кликушей станешь. Вода желтая, потому что слюна в ней. Машка-то вас таким манером уберегла.

Маша чиркнула подбородком по грудной клетке Топчиева. За двадцать два года ни одна девушка не была к нему настолько близка телесно. У Родиона Васильевича запершило пуще прежнего.

– Ладно, – сказал он, слегка отступая. – Я, Яков, с вашего позволения, сюда еще заскочу, наберу воды для научного эксперимента.

– Милости просим, – осклабился Шипинин и поинтересовался у девушки: – А что, и ты, Машка, уходишь? Жаль, я бы тебя чаем угостил с медом паучьим. Таким манером. Ну нет – так нет. Зимой придешь, куда денешься.

И он засмеялся надтреснутым смехом.

Возле озера Топчиев сказал помрачневшей и замкнувшейся Маше:

– Я, Мария, у дядюшки микроскоп запросил. Это прибор такой. С ним видно все, что в воде обитает. Любая мелочь в стократном увеличении. Вот и поглядим, как немцы говорят, где собака зарыта. Слюна воду желтит или танин и гумусовая кислота. Мы с вами, Мария, наукой чертей истребим.

Он показал болоту компактный свой кулачок, а Маша робко улыбнулась.

«Repetitio est mater studiorum», – твердили преподаватели, перекладывая свои обязанности в неподъемный мешок домашних заданий. Бессвязные учебники вгоняли в тоску. Скучные лекции усыпляли почище морфия. Уже тогда Топчиев усвоил: не вдолбить знания, а привить к ним страсть – основная задача учителя. И на тернистом пути не обойтись без опытов и наглядных пособий.

Сельская детвора души не чаяла в Родионе Васильевиче. Изголодавшиеся умы ловили каждое его слово, за право первым посмотреть иллюстрацию дрались братья Прохоровы, туаматрон с кланяющимся цирковым медведем вызывал бурные аплодисменты (заглядывающий на уроки пропойца Игнатов крестился и подозревал Топчиева в ворожбе).

Но властителем детских фантазий был, безусловно, волшебный фонарь. Ученики вытягивались во фронт, столбенели, а Родион вставлял в фонарь стекло с собственноручными рисунками или родной литографией, запаливал горелку, регулировал объектив. Под дружный выдох на стене появлялась картинка. Африканские слоны, чудо-юдо-киты, восьминоги, небоскребы Нью-Йорка.

Приходила в школу и Маша, праздничная, чарая. В приталенной самотканой кофточке или ситцевом сарафане, с ниткой янтаря на белой шее, с золотыми лентами в волосах.

Однажды приключился конфуз: учитель вещал о жителях морских бездн, и краб гомалохуния вдруг покинул надлежащий ему квадрат. Кожух фонаря фыркнул паром, вода в конденсаторе закипела, запузырилась. Топчиев дотронулся до заслонки и ойкнул: металл обжег кожу. Маша оказалась подле него, встревоженная, готовая дуть на пальцы.

– Я в порядке, – сказал он. – Глицерину добавим, кипеть не будет! Да, мужики?

– Да! – загомонили девочки и мальчики.

Ночами ему снилось, что из Парижа, от самого месье Барду, в Елески доставили астрономическую трубу…

Но и без труб – с фонариками, заклеенными красной папиросной бумагой, он водил детей к холму изучать потоки метеоритов созвездия Андромеды и Геминиды.

Стряпня Авдотьи Николаевны была простой, но сытной и обильной. На сливухе из сала и проса, на забеленных молоком щах и хлебе Родион Васильевич располнел.

В конце ноября, зайдя к хозяйке, услышал из хаты ее голос:

– Тридцатая, тридцать пятая… сороковая.

– Сорок штук, таким манером, – вторил ей хрипло мужчина.

– Забирай и катись к своим лешакам да болотницам, – серчала Авдотья Николаевна. – Избу мне провонял.

– А в избе-то ты, голубушка, за чьи деньги красоту навела? Ходики вон купила, не на полатях с соломой спишь, а на кровати, как городская. Чай, меня, зловонного лешака, благодарить надобно.

– Деньги не твои! Помещичьи деньги.

– А что, – насмехался мужчина, – помещик их тебе сам таким манером ссудил? Или ты под иконами ворованное у меня берешь?

– Дурак помещик, нанял лису курятник охранять.

– А ты жалуйся. Губернатору письма пиши. Императору вдругорядь. Ты же грамотная.

– Все, черт тебе кишки выпусти! Иди, иди отседова!

Родион схоронился за тыном и смотрел, как из дома выходит Шипинин. Под мышками конюх нес рулоны белой материи, быстро пачкающейся о его грязную чугу.

По вечерам они с Машей сидели на школьных ступеньках. Дико было вспоминать Верочку Гречихину с ее жареными каштанами и французским прононсом. Верочка сейчас в Консерватории вкушает Шестую симфонию Чайковского в интерпретации Артура Никиша, а Топчиев на краю света, и Маша слушает его, затаив дыхание.

– Недавно, – говорил Родион, – знаменитый профессор Пикеринг произвел настоящий фурор в селенографии. Он доказал, что Гавайские вулканы похожи на лунные кратеры как близнецы. На примере Гавайев он предположил, что скалы Луны сформировались в процессе извержения лавы. И вон те ложбинки – это следы эрозии, а гребни – боковые морены. А пятна… ну, есть гипотеза, что это лунные леса, но лично я сомневаюсь…

Зимой 1907 года в Москве помощник придворного кинооператора эльзасец Жозеф-Луи Мундвиллер Жорж Мейер снимал заснеженные улицы, осетров и грибочки на рынке, городового у Царь-пушки, симпатичных лыжниц и таратайки с почтенной публикой. А в семистах верстах Родион Васильевич Топчиев вмерз в лежанку и боялся сдвинуться с кое-как нагретого пятачка. Печь цедила нещедрое тепло, уплетала дровишки. Предстояло идти в метель за порцией топлива. Попытки сосредоточиться на чтении «Минералогии и геологии» Пабста и Зипперта не имели успеха, дремота брала верх.

Когда в дверь заколотили, Топчиев подумал сонно: «Игнатов водочку клянчить пришли».

Он поплелся через комнату, кутаясь в овчинный тулуп, отпер, и сон выветрился.

– Иван?

Хромов грубо отпихнул учителя.

– Где она?

– Маша? Я не видел ее сегодня.

– Врешь! – крестьянин хлестнул горячечным взором.

В эту секунду гулкое эхо взрыва достигло деревни, задребезжало медью. Точно черти похитили у архангела трубу и баловались с ней. Всполошились лесные птицы, взвыли цепные псы, и что-то еще взвыло в метельной мгле, в безлунной ночи. Скоро перекрестилась Авдотья Николаевна, не она ли продала безумному Шипинину серу и порох для дьявольского набата? Братья Прохоровы проснулись на печи, им почудилось, что кто-то скребет по крыше когтями. Пьяница Игнатов рухнул около курятника и больше не вставал: к полуночи его зрачки затянул лед и снег набился в глотку. Далеко от Елесков, в Ревеле, помещик Ростовцев выронил бокал с шампанским и уставился в окно – там бесновались, царапались туманные призраки его грехов.

– Пушка старого Ростовцева, – прошептал Иван и обмяк.

«Зимой придешь», – сказал конюх Маше, словно была между ними тайна, сговор.

– Эй вы? – Топчиев тряхнул Хромова. – Что случилось в поместье шесть лет назад?

Крестьянин с трудом сфокусировал взгляд на учителе.

– Мы грязь таскали, – произнес он отрывисто. – Я, Степан, земля ему пухом, и Яшка. Степан заступ в кочку воткнул, а кочка лопнула, в ней газ был. Степан наглотался, раскашлялся. Мы – к нему.

Шепот крестьянина путался в бороде, незримая ноша гнула хребет.

– В кочке лежало существо. Мертвое, мы решили. Вроде женщины, но ростком с аршин. Шкура черная, дубленая, руки скрючены. Нечестивые мощи…

«Торфяная мумия», – подумал Топчиев, но перебивать Хромова не стал.

– Яшка, как бес вселился, обнял болотницу – и давай хороводить. Кричит, был бобылем, а тут невесту Леший подсунул. И вижу я дочку, идет к нам по тропке. А болотница… она глаза открыла. Клянусь, зенки свои белые открыла и посмотрела на Машу. Доченька моя сознания лишилась, и речи тоже. Степка умер. А Шипинин… он на болотной девке помешался. Городит, что у нее в услужении, что оживет она и будет властвовать лесами и болотами, а он при ней женихом. Ростовцева запугал, выжил из усадьбы. И про Машеньку говорил…

– Что? – воскликнул Топчиев. – Что говорил?

– Что приглянулась Маша болотнице. И рано или поздно болотница ее позовет…

– Позовет, значит!

Родион обувался в валенки. Мышцы деревенели от злости и страха за девушку, но сердце стучало ровно. Дед его с таким стуком на османов шел.

– За мной, – приказал коротко. Хромов повиновался.

Вьюга слепила, опаляла, белой великаншей бродила за кривым частоколом леса. Деревья ломались и падали в топь. Юркие тени плясали на парубке, словно анчутки; болотницы, роговые и прочие отпрыски Одноглазого Лиха кутили, разбуженные залпом.

Из-за мельтешения снежной крупы казалось, что усадьба ворочается в темноте. Окно слева от портика горело зыбким болотным огоньком.

– В гости таким манером пожаловали? – справился черный силуэт у цокольной аркады.

– Где она? – выкрикнул Хромов и взвесил прихваченный по дороге топорик. – Где Маша, гад?

– Эх, Иван-Иван, – укорил Шипинин. – На друга бранишься.

Он усмехнулся хищно.

– Гостей нынче будет пруд пруди. Я таким манером знак подал, пригласил. Владычица нынче рождается.

– Прекратите! – вступил в разговор Родион. Он торопился, внутренне опасаясь, что безумие конюха может быть заразительным. Тени лезли из колодца, ползали по фасаду усадьбы… – Где Маша?

– В покоях помещичьих, – лукаво ответил Шипинин. – Короновать ее, голубушку, будут.

– О чем вы, черт вас дери?

– Ну как же? Марья Ивановна мамой сегодня станет. Кукушка, как откопали мы ее, Машу приглядела. Яйцо ей дала – высиживай. Яйцо во рту носится, оттого молчала она. Шесть годков таким манером на высиживание ушло. Я пока гнездо устраивал, как велела Владычица.

– Довольно, – отрубил Родион и ринулся к дверям усадьбы. Хромов не отставал.

– Галопом, лошадки! – хохотал безумец.

Массивные двери распахнулись под напором. Мужчины не сразу поняли, что видят. Все пространство до широкой лестницы занимали простыни. Они висели на бельевых веревках и образовывали подобие лабиринта. Паутина бечевки оплела каминную залу, спускались с балок перекрытий веревочные струны, и на них поодиночке и гроздьями болтались волшебные фонари. Иные стояли на стульях в секциях лабиринта, десятки фонариков. Промозглый, пахнущий гнилью сквозняк колыхал ткань, раскачивал фантаскопы. В закутах усадьбы перешептывалась тьма. Слабый, мерцающий свет струился со второго этажа, и Топчиев устремился к нему напролом сквозь податливые стенки лабиринта, цепляя фонари и ныряя под белье. Ткань влажно трогала лицо.

Он преодолел преграды, взбежал по лестнице. К светящемуся дверному проему, к тошнотворному запаху разложения и могилы.

Комната была просторной, но втрое сузилась с тех пор, как отшельник свил здесь гнездо. Слой грязи покрывал стены, пол, потолок. Годами свозил сюда конюх болотную землицу. Мебель, вмурованная в бурую толщу, канделябры, утонувшие в сводах норы. Комната чавкала и капала комьями тины. Стены шевелились отслаивающимися ломтями грязи, извивающимися червями, корешками.

Свечные язычки походили на болотных духов; свечи-монашки и толстые огарки из ребячьего сала были натыканы по периметру норы. А в центре, сгорбившаяся, спиной к мужчинам, восседала девушка с куклою в руках.

Топчиев смотрел ошарашенно на позвонки под нежной кожей, лопатки, ямочки на пояснице и темнеющую меж ягодиц впадину.

Машенька, абсолютно голая, беззащитная, в этом зловещем логове.

Он шагнул к ней и застыл.

Не куклу, а мумию сжимала девушка бережно, как младенца. Высохший до трухи черный трупик. Низко склонившись, она касалась рдяными губами уродливой обезьяньей морды, целовала… нет! Ела, причащалась, обгладывала тлен и с аппетитом прожевывала.

Глухо вскрикнул Хромов, обронил топор.

Полусъеденная мумия шлепнулась в месиво. Маша начала разгибаться, одновременно поворачиваясь к гостям. Она поднималась выше и выше, будто была на ходулях, и уперлась в потолок рогами. Витые рожки росли под волосами и стелились над черепом к затылку. Ничуть не смущаясь, она предстала перед мужчинами. Руки разведены, и тело окутано молочной дымкой. Затуманенный взор Родиона скользнул по маленьким грудкам, хрупким ребрам, округлому девичьему животу и выпуклой кости лобка. Куда непристойнее наготы были ноги ее, ниже колен превращающиеся в мясистые лапы, попирающие хлябь раздвоенными копытами.

Завизжав истошно, бросился прочь отец. Визг растормошил Топчиева, он вылетел из норы, на лестницу, подальше от этого существа.

В каминной зале сами по себе зажигались ацетиленовые лампы, булькала желтая колодезная вода в конденсаторах. Лучи волшебных фонарей скрестились шпагами, перечертили усадьбу. На трепещущих простынях появлялись фигуры гостей, чудовищные формы из переплетенных веток, крылатые и хвостатые.

Ничего не замечая, Хромов несся в гущу тварей, и они потянулись к нему корневищами, сучьями клыков. Облепили тканью. Предсмертный вопль угас в скрежете челюстей, кровь обагрила белье.

Лучи метались по комнате в поисках жертвы, тени барахтались у подножия лестницы. Цоканье копыт заставило Топчиева повернуться.

Онемевший от ужаса, он встречал свою судьбу.

Владычица приближалась, наплывали ее огромные лютые глаза, две серебрящиеся луны, кратеры и морены. Затмевали рассудок.

С зоологической покорностью ждал Родион, и Владычица произнесла:

– Здравствуй, жених.

…Когда метель утихла, сельчане наведались в поместье, где и обнаружили двух мертвецов. Иван Хромов находился в водосборнике старого колодца, а расчлененным трупом конюха Яшки Шипинина нашпиговали раструб мортиры. Славно поработали разбойники-душегубы. Пропавших Марию Хромову и Родиона Топчиева так и не нашли. Кто в болотах сгинул – сгинул навек. На место прежнего смотрителя помещик письмом уполномочил супружескую пару из приезжих, но их никто никогда не видел.

Нового учителя прислали спустя двенадцать лет, после принятия Советом народных комиссаров декрета «О ликвидации безграмотности». К тому моменту детей в Елесках не осталось вовсе.

На голодную кутью Авдотья Николаевна закопала фонарь Топчиева в навоз: нечего.

Малые боги

Потому, что они не умерли, малые боги.

Тундра размыкается в арктические пустыни – это их мир. Над таежными топями клубится ядовитый туман – их дыхание. И в потаенных пещерах уральских гор, и в заброшенных скитах, и на древних могильниках – там их следы.

Не сбейся с дороги, не оглядывайся на свист, упаси тебя бог от болотных колоколов.

Из поросших лишайником рвов воют кутыси, и младенцы покрывались бы нарывами и язвами, услышь они кутысий вой, но дети не родятся в мертвых деревнях, нет больше детей, – кряхтит слепая старуха, бросая в ров крупу и петушиные перья. Жалобно-жалобно воют кутыси, и гниют на святилищах идолы и навсегда теперь не кормленные кули.

Прошмыгнет за соснами смутная тень. Хрустнет ветка, закричит козодой.

Внуки слепой старухи забыли, и старуха забудет, замертво упадет в сенях.

Но кто-то помнит еще. И ночью врач линтинской инфекционной больницы зайдет в палату к тяжелобольной девочке, поговорит с ее матерью, а потом прочитает, поглаживая горячий лоб, молитву на языке коми. И мать не удивится, увидев, как изо рта ее дочери выползает жирная белесая мокрица – шева, воплощение порчи. Врач унесет шеву в платке, сожжет на заднем дворе, а утром девочка проснется абсолютно здоровой, потому что надо помнить, особенно здесь, на окраине мира.

«Чудо, – думает Илья Марьичев, сходя по трапу на провинциальный аэродром, – чудо, что железяка не взорвалась в полете».

Он городской, ему забывать нечего. У него мягкая улыбка и ямочки на щеках, и искры, когда он смотрит на Ксюшу исподтишка, и странный рисунок в рюкзаке.

Ксюша Терехова благодарит самолетик похлопыванием по фюзеляжу, Илью умиляет эта ее привычка относиться с почтением к неодушевленным предметам.

Теплый ветерок ерошит волосы. Солнце палит с небес, незнакомых, будто не на самолете прибыли, а на космическом корабле: чужая планета.

– Это точно Север?

– Точнее некуда, – спутница проворно закидывает за спину огромный рюкзак.

Он намеревается пошутить про глобальное потепление, но Терехова уже бежит к остановке, к автобусу, который, должно быть, откопали вместе с доисторическими окаменелостями ихтиозавров. Очистили от земли и поставили на маршрут. Или нет, не очищали.

– В Линту доедем?

– Долетим! – заверяет шофер.

Ползет по трассе кашляющий «лазик». Соприкасаются нагретые плечи друзей.

Четыре июньских дня впереди. Три июньские ночи.

Как лесников начинает водить вокруг таинственных ям, вырытых белоглазой чудью, так седьмой год водит Марьичева вокруг Тереховой. Как и в семнадцать лет, все внутри замирает, он ловит ее запах, когда она перегибается через него, чтобы сфотографировать статую на въезде.

Олень, оседлавший толстенькие буквы «ЛИНТА», безвкусно присобаченная к композиции вагонетка.

В советском прошлом оставил городок времена рабочей славы. С тридцать первого года – поселок городского типа. С пятьдесят первого – город республиканского значения. С девяносто первого – скопление полупустых пятиэтажек среди болот. Некому устраивать шумные соревнования в честь Дня шахтера: из шести градообразующих предприятий выжило полтора. Сокращается численность населения. Молодежь переселяется в Москву, Ханты-Мансийск, Красноярск, в Тюмень, на местное кладбище около птицефабрики.

Грохочет за обшарпанной поликлиникой груженный углем состав.

Дом культуры «Октябрь» в центре города, магазин «Космос», кафе. Обязательный Ильич – он указывает кепкой на кассы «Аэрофлота». В стороне – скромный памятник члену Русского географического общества, открывшему здесь залежи энергетических углей.

– «Макдоналдса» в Линте, я так полагаю, нет.

– И слава богу, – кривится Терехова и покупает в гастрономе пирожки с печенью. Жир пропитал желтые странички линтинской прессы. Добыча торфа, пишут, скоро прекратится совсем.

– Витаминки, – смеется Илья.

Прохлада краеведческого музея – как бальзам на душу. С директором они созванивались заранее. Мушта Булат Якович старше своего голоса лет на десять. Он похож на Друзя из «Что? Где? Когда?». Охает, выразительно жестикулируя:

– На край света летели! Дорогие вы мои!

Узнав, что Терехова работает на кафедре географического факультета, приходит в неописуемый восторг. Илье нечем похвастаться: после университета он безуспешно пытается продвинуть свой, связанный с красками, бизнес.

– Мы еще не выбирались так далеко, – рассказывает Ксюша, – но на болотах были. В Ленинградской области, правда… Исследовали дольмены.

Никакие не дольмены – змеев они искали, летающих. Потерпели фиаско, хотя каждый попадавшийся им пьяница встречался с воздухоплавающими рептилиями лично. Один даже шрамы демонстрировал. Краеведу лучше про это не знать.

Илье наплевать: дольмены ли, динозавров или чупакабру. Он поглядывает на Ксюшу. Из забавной девчонки с взъерошенной прической она превратилась в красивую молодую женщину, и волосы спускаются на ее плечи медной волной.

И ведь четыре года назад на границе с Финляндией он нашел то, зачем ездил. Нашел и потерял…

Мушта видел отсканированный рисунок, но не отказывает в удовольствии рассмотреть оригинал.

– Мой прадед, – говорит Илья, – был художником. В пятидесятых рисовал для журнала «Юный натуралист», а в шестьдесят втором иллюстрировал книгу «Обско-угорский фольклор».

– Издательство «Детгиз», – кивает Мушта, – К. А. Раймут.

– Да, и рисунок прадед нарисовал во время путешествия по тайге со своим товарищем, писателем Константином Раймутом. Рисунок хранился в нашем семейном архиве.

– Фантастика, – шепчет директор.

На ватманском листе запечатлен частокол из идолов: девять узких высоких фигур, до черноты заштрихованных карандашом. Они, вероятно, вырезаны из цельных кусков дерева. На черных фигурах-бревнах светлеют фрагменты лиц: глубокие глазницы, прямоугольные носы, сливающиеся с надбровными дугами. Рты идолов тонут в нервных карандашных завитках, но Илье всегда казалось, что они усмехаются.

Директор стучит ногтем по строению, нарисованному за спинами статуй, – домику без окон, который установлен на двух опорах.

– На мансийском языке это называется «сумьях». Ритуальный амбарчик для приношений. Раньше сумьяхов было много, а нынче можно по пальцам пересчитать. Здешние зимы не щадят дерево. Странно, что эта иллюстрация не вошла в книгу. Знаете, кому посвящено капище?

Гугл-поиск неплохо разбирается в мифологии северных народов, но гости Линты вежливо качают головами. Профессор подтверждает мнение «Гугла»:

– Видите, как скульптор заострил макушки идолов? Так изображали менквов – лесных людоедов. В религии манси менквы олицетворяли все самое злобное и враждебное человеку. Не то богатыри, не то призраки погибших в лесу людей. В более архаичных сюжетах менквы – гиганты, вытесанные верховным божеством из ствола лиственницы. Святилище менквов – редкость…

Он переворачивает лист и читает надпись на обороте:

– Линтинский округ, район Большой…

– Вы знаете, где это?

– Такого района у нас нет, – произносит директор задумчиво, – зато есть река Большая Линта. Ее наверняка и имел в виду ваш прадед.

Ксюша и Илья переглядываются.

– Вопрос в том, сохранилось ли капище. Полвека прошло. А дерево… да что дерево! Я в перестройку искал камень… С камнями в тайге проблема, но ханты их умели находить каким-то секретным способом. Священный камень, кусок ледниковой морены. Старики помнили, где он стоял, трехметровый красавец. Стоял, никого не трогал, пока его депутат из Сургута не выкорчевал. Зачем? Чтоб на даче у себя поставить. Так что…

Булат Якович отлучается позвонить, и молодые люди бродят по музею. Экспонаты объединяет тема таежного Средневековья. Бронзовые бляхи, наконечники стрел, свинцовая (ой, какая хорошенькая) голова выдры. Шаманские фетиши селькупов.

Из ниши за посетителями наблюдает старец-филин Йиба-ойки. Клювоносый старик мог бы поведать о другой паре исследователей, юных и мечтательных. Тот мальчик тоже был влюблен в девочку, и они тоже отправились к болотам и никогда никуда не пришли.

В разрытом могильнике на картинке груда скелетов. Стрелы застряли в ребрах. Затылки проломлены.

Илья ежится, представляя, как несчастных сбрасывали с уступа, как воины по приказу шамана натягивали тетивы луков, и наконечники впивались в плоть. Жертвоприношения кровожадным богам тайги…

На следующей картинке обряд скальпирования: хантыйский богатырь лишает своего ненецкого соперника кос, в которых, согласно верованию, обитает человеческая душа.

– Ну и мрази были эти богатыри, – бормочет Илья.

Краевед возвращается с картой. Показывает Линту – не то чтобы большую, но длинную и верткую. Деревни – неизвестно, живет ли в них кто сейчас. А на том холме молодой Мушта раскопки вел: мансийское городище – Тарума.

Увлеченная Ксюша пихает Илью в бок. Словно они студенты и едут на поиски летающих змеев.

Он поделился с ней иллюстрацией на втором курсе, и она сказала тогда: сгонять бы в эту Линту. Обсудили и забыли. А в мае Илья наткнулся на рисунок прадеда. Вспомнил, да так, что слезы из глаз. И вскоре списался с одногруппником:

«Как там Ксюха?

Слышал, рассталась со своим…»

Полчаса он правил сообщение, подбирал слова. Послал в итоге, кусая ногти: «Предложение идиотское, но не хочешь ли ты со мной на Север искать дедушкиных идолов?»

«Поехали», – написала она в ответ.

– Поехали! – говорит Эрик Мушта. Внук директора стройный и белогривый, загорелый для сибиряка. Нет, в истории он профан. Он по части рыбалки и футбола. Посадил Ксюшу рядом с собой, а Илья ерзает сзади. Не нравится ему, как хихикает Ксюша над плоскими шутками линтинца, вопросы не нравятся: «А ты, Ильюха, в армии служил? А че не служил-то?»

Марьичев стискивает кулаки.

Ильюха…

За окнами мелькают одинаковые пятиэтажки, склады, гаражи. Остановка «Пожарка», остановка «Поселок». Коптящие трубы котельной. Стела героев войны.

«Москвич» Мушты-младшего проезжает мост, ручей. Разрушенный кирпичный завод. Линта заканчивается, и, вытесняя цивилизацию, к шоссе устремляется криволесье.

– Мертвый лес, – поясняет Эрик. – Опрыскали как-то с самолетов, чтобы лиственница хвое не мешала. А подействовало на живность. Говорят, тут мутантов полно, как в Чернобыле.

Илья скептически хмыкает.

Эрик рассказывает про рогатую щуку, которую поймал прошлым летом, и обещает скинуть фото, интересуется, в каких социальных сетях есть Ксюша.

– А это торфяники, – кивает в окно.

Некогда мощное предприятие по добыче торфа пришло в запустение. Тянутся вдоль шоссе канавы с грязной водой, змеятся в осоке рельсы узкоколейки. Утка парит над осиротевшим тепловозиком, огрызками мастерских, над электрощитовой подстанцией…

Ксюша фотографирует грейферные погрузчики, вагоны на эстакаде.

Из окошка главной конторы смотрит пожилой директор. Он, директор, в девяносто восьмом году встретил здесь Ягморта: был день зимнего солнцестояния, вот Ягморт и проснулся. Съел всех сторожевых собак, включая Жульку, директорскую любимицу. Директор провожает взглядом «москвич» и думает о том, чтобы сжечь контору вместе с бумагами и с самим собой, ясное дело.

Над верховыми болотами носятся стрекозы.

– Приехали! – объявляет Эрик – Вам на юг, по дорожке. И, кстати, если позвонить хотите, звоните сейчас.

Они благодарят Мушту и машут вслед его машине.

– Не верится, что у Булата Яковича такой неприятный внук, – говорит Илья.

– Да он классный. Видел, какие бицепсы?

Илья фыркает. Ксюша смеется: «Ладно, Марьичев, не ревнуй!»

Она звонит кому-то. Он напрягается, но слышит слово «мама». Трели северных птиц летят через страну посредством сотовой связи. Дальше Сети нет. Молодые люди, подшучивая друг над другом, входят в тайгу.

Они болтают наперебой, вспоминая студенческие годы. Вылазки на природу, преподавателей, развалившуюся – не склеить – компанию. Солнце слепит, ноздри щекочет сладкий удушливый запах. Поросшая багульником колея петляет среди болот. Стоячая вода подернута тиной. Колышется, притворяясь дном, бурая взвесь. Из болота торчат хилые сосенки, деформированные березки. Словно мачты затопленных кораблей. Хор лягушек вторит смеху путников.

– А помнишь… а помнишь…

Первая на маршруте деревушка – Ивановка – сравнительно обжита и электрифицирована. Они разделяются: Илья идет в сельмаг, Ксюша – по хатам старожилов. Вдруг кто набредал на капище, собирая клюкву или морошку?

В таежном магазинчике кола и пиво, соль и домашние тапочки. За главного – упитанный кот, разлегшийся на витрине. Глаза изумрудные и умные. Ему ассистирует круглощекая продавщица.

– Из Линты, небось?

– Почти. Вы не в курсе, где-то в ваших краях капище было с изваяниями…

Не в курсе она. НЛО вот, да, видала. Весной.

По телевизору в углу транслируют репортаж про Украину. Илья боится, что это понарошку, всего лишь сон. Сибирь, Ксюша…

Ксюше тоже не повезло, но они не унывают. Ивановка исчезает за поворотом. Впереди кедровый лес, птичьи гнезда на вершинах деревьев, заливные луга. Крутые кочки и серебрящиеся в траве ручейки. Под кедами шуршит одеяло прошлогодней хвои.

Они радуются сиганувшему в кусты зайцу, бирюзовой бабочке, Большой Линте. Противоположный берег реки отвесный, глинистый, а по эту сторону топь и кедровник.

– Эх, с прадедом бы твоим пообщаться…

– Я думаю, из него был так себе собеседник.

– Это почему же?

– У меня в семье не любят его вспоминать. Под конец жизни он стал алкоголиком, причем буйным. Запил вроде из-за самоубийства товарища своего, писателя. Из дурдома не вылезал. Чертей видел.

Ксюша присвистывает:

– Да уж, с творческими людьми такое случается.

Илья не «творческий». Ни рисовать не умеет, ни на гитаре играть, как Витька Панов. Витька с Ксюшей на два голоса пели – заслушаешься. У Ксюши сопрано прекрасное, и стихи она сочиняла, в студенческой газете публиковали.

«Вареники дворов наполнил снежный творог, и вилки фонарей вонзились в их бока»…

– Жаль, – она вздыхает, – Витька с нами не поехал.

Ага, как же, жаль…

Домик они замечают одновременно, и мгновение обоим мерещится, что это и есть тот самый сумьях. Но на залитой солнцем прогалине обосновался простой прицепной фургончик.

Они сходят с колеи.

– Ау, кто в домике живет?

– Леший, наверное.

Илья стучит, открывает дверцы. Взгляд скользит по буржуйке, лопнувшему градуснику, по запятнанному матрасу. На полу батарея пустых бутылок из-под водки, и пахнет мочой и потом.

Ксюша дергает приятеля за рукав. К стене прицепа пришпилены глянцевые квадратики: кто-то вырезал из порножурналов фотографии женских гениталий и слепил в единый безобразный коллаж.

– Ну что, будем Лешего дожидаться?

– Я пас!

Они выскакивают из фургончика, бегут, хохоча.

– Ай да Леший!

– Мохнатеньких уважает!

За быстрыми водами Линты темно-зеленый гребень леса. Берега в осоке и тальнике. Булькает топь. Вздуваются пузыри под тиной. Торфяник ждет, когда вернутся его хозяева: кикиморы и хмыри, безглазые болотники.

Тучи гнуса жужжат над покинутым селением. Крылечки бараков утонули в жиже. Проложенная на опорах лежневка провалилась, и приблизиться к поселку невозможно, да и кому вздумается ходить туда?

В окнах темно, точно болотное месиво затопило их изнутри до потолков. Кожей ощущается недобрый взгляд, постороннее присутствие. Умолкает болтовня. Ускоряется шаг.

Гнилая ольха падает в Линту.

Илья смущенно улыбается. Надо говорить громче, шутить чаще, надо освободиться от прилипшей паутинки тревоги.

Ксюша обрызгивает себя спреем, растирает шею. Запрокинула голову, отбросила волосы.

– Чего вытаращился, Марьичев?

Глупо как, черт…

Илья отворачивается, краснея. И вздрагивает.

На опушке, которую они миновали пять минут назад, человек. Он стоит на четвереньках, грудью прижавшись к земле, выпятив ягодицы. На нем маска, плоская, деревянная, с длинным носом. И пучок лозы привязан к пояснице веревкой. И больше ничего на нем нет.

– Что за?..

Человек начинает танцевать, энергично взбрыкивая конечностями, вращая хвостом из лозы.

Ксюша издает неуверенный смешок.

Клинышек деревянного носа тычется в землю, движения нелепы, комичны, но Илья чувствует холодок в животе.

– Что он делает?

– По всей вероятности, изображает какого-то зверя. Лису…

Человек, не прерывая своей пляски, удаляется в подлесок.

– Пошли отсюда, – говорит Ксюша.

Они устали, но, не сговариваясь, идут еще полтора часа. Подальше от танцора.

Тропинка засасывает подошвы, нужно перепрыгивать лужи, перелезать через бревна. Корневище рухнувшей березы напоминает морду со щупальцами.

Вечереет. С прохладой являются полчища комаров.

Они разбивают лагерь на пологом берегу Линты. Ксюша, колдующая над котелком, аромат гречневой каши с тушенкой и потрескивание костра. Илья забывает обо всем – городским так легко забывать. Они сидят плеч-о-плеч, наблюдая, как охотится за рыбой скопа. Величественно расправляет крылья и кружит над водной гладью.

А у Тереховой щербинка между зубами и родинка на ключице.

– Как же красиво, – произносит Илья.

В сером ночном небе мириады звезд. Он передает флягу Ксюше. Та отпивает, морщится.

Огонь защищает от болотных шорохов, плещется умиротворяюще.

– Почему ты поехала со мной? – спрашивает он, глядя на спутницу сквозь пламя.

– Отпуск же.

– А серьезно?

Она отвечает после паузы.

– У меня были отношения с мужчиной некоторое время. Два года или около того. – Она улыбается печально. – Два года и двадцать шесть дней, если быть точной. Он предал меня. Мне необходимо было уехать.

Илья подсаживается к ней и обнимает за талию.

– Ты настоящий друг, – говорит она, наклоняясь к нему. Он прикрывает веки и трогает губами пустоту. Она целует его в висок.

– Хватит с меня коньяка. Пойду спать.

Он желает ей спокойной ночи и, оставшись в одиночестве, пинает консервную банку.

– Идиот! Дурак чертов!

Цедит последние коньячные капли.

За стенками палатки звенят комары и гудит тайга. Она рассказывает на своем скрипучем языке о старых хозяевах. О еженощном празднике в рогатой избе, за тыном из бедренных и берцовых костей. О людях в форме, что прибыли сюда искать Сорни-Най, Золотую бабу, ползали по брусничной поляне и выцарапывали себе глаза. И о ребятах, отправившихся в горы однажды, о том, как они встретили тонконогого старца и больше не жили.

Мерно дышит Ксюша. Илья засыпает, и во сне кто-то ходит на четвереньках по их лагерю.

Они просыпаются с рассветом, завтракают и пьют чай. От растрепанных Ксюшиных волос и детской футболки с Белоснежкой у Ильи щемит сердце. Сколько нежности в нем накопилось за эти годы! А она задумчивая и молчаливая, и время идет, и они идут по песчаной дороге. Подманивает насекомых плотоядная росянка, в сосновых гривах запутались птичьи голоса. Фото на память возле сруба, по венцы зарывшегося в болотистую почву.

Ксюша ругается, споткнувшись о корягу, и раздраженно чешет комариные укусы. Сбегает в малинник, кричит Илье:

– Тут кладбище!

Болото пожрало погост, гробы, мертвецов. Над торфяником возвышаются кресты и пирамидки со звездами. Ил свисает с надгробия Серафимы Пантелеймоновны Поповой, умершей в 1939 году.

– Деревня близко, – говорит Илья.

Две дюжины хат примостились на краю живописного яра. Сверкает первозданной зеленью луг в заливной пойме, и лесные островки охраняют горизонт, словно косматые великаны. К Ксюше возвращается хорошее настроение, она спешит узнать, обитает ли кто в бревенчатых домиках.

Выясняется, что обитают. Поджарая старуха возится на грядке. Кожа у нее бронзовая, косы белоснежные и толстые. И сарафан красивый, сафьянового цвета, с золотым орнаментом.

– Ого, какая модница, – шепчет Ксюша и окликает женщину:

– Добрый день!

Женщина изучает гостей чуть раскосыми, синими как лед глазами.

– Добрый, – сдержанно говорит она.

Ксюша спрашивает про деревню, про старожилов.

– Ворсой деревня зовется, – отвечает женщина. – Так-то три избы заняты, но нынче нет никого, кто в Ивановку ушел, кто рыбачить.

– Вы, бабушка, в тайге давно живете, не знакомо ли вам такое место?

Старуха смотрит на рисунок, но в руки его не берет.

– Нет у нас такого. К Ивановке идите, может, там есть.

– Вы уверены?

Старуха уже уходит в дом, гремит засовом, зашторивает окно.

– Не больно она гостеприимна, – говорит озадаченный Илья.

– Врет она про капище, по-моему, – хмурится Ксюша. – Переживает, что мы увезем статуи.

За Ворсой луга и лесные урочища. С вновь вспыхнувшим энтузиазмом друзья шагают по охотничьей тропинке. На дороге сложенные из бревен мостки. Под досками хлюпает грязь.

Илья замечает чистое озерцо, напоминающее глаз с ресницами сосен на дальнем берегу. Уговаривает спутницу искупаться с ним. Безуспешно. Она не взяла с собой купальник.

Как чужая…

Ксюша устроилась на заросшем пушицей склоне. Он стоит по пояс в воде. Таежное солнце ласкает спину.

– Почему мы расстались? – спрашивает внезапно.

Она поводит плечами:

– Работа, семья… У Лены дети. Я переехала. Витька…

– Да нет. Мы с тобой почему расстались?

Она вскидывает брови удивленно:

– Так мы и не встречались.

– А тогда, в походе?

– Ну, это вообще-то по-другому называется, – говорит она. – И было всего пару раз.

«Четыре раза», – думает он, ныряет в воды лесного озера и зажмуривается.

Сверившись с картой, они делают крюк. Древнее мансийское городище Тарума расположилось на холме. Под густой травой угадываются оплывшие насыпи и полузасыпанные рвы. Ямы землянок. Крапива.

– Привал, – говорят они в унисон. Садятся, скрестив ноги.

Мышцы ноют от рюкзаков. Тишина пульсирует, давит на уши.

Птицы не поют над Тарумой, и путники молчат, что-то такое понимая интуитивно. Илья улыбается вяло, когда Ксюша кладет голову ему на колени. Она сразу засыпает, а он успевает сказать, что скучал по ней. И погружается в сон.

Ему снится пожилой мужчина с колючим взглядом из-под очков.

– Дальше не ходи, – говорит мужчина. – Если увидишь их, никогда не будешь прежним.

– Марьичев!

Он просыпается рывком, едва не соскальзывает в ров.

– Господи, мы спали три часа!

Ксюша мрачна и не на шутку встревожена.

– На вершине холма стоял человек.

– Где? – напрягается Илья.

– За тем валом. Я проснулась, а он стоял там.

– Как он выглядел?

– У него была крупная голова. Очень крупная.

– Крупная голова? Тебе это не приснилось?

– Мне здесь не нравится, – она подхватывает рюкзак.

– Хочешь, я проверю?

– Нет! Давай идти, наверстаем упущенное время.

Он успокаивает ее по дороге: «Всего-то рыбак из Ворсы». Он размышляет о прицепе с извращенным коллажем и о танце на опушке.

Русло Линты запружено осклизлыми утопленниками-бревнами. Река течет под топляком. Бревна трутся со скрежетом, ветви и корни переплетены узлами.

Угрюмая Ксюша отмахивается от слепней.

Тропинка оборвалась в болоте. Деревья вокруг чахлые и тонкие как спички. Не оправились после давнего пожара. Корявые стволы обросли лишайником. Верхушки засохли. За уродливыми кронами мелькает тусклое солнце, постепенно снижающееся к торфяникам.

Над гиблым болотом стелется дымка.

– Спой что-нибудь, – предлагает Илья.

– Что за глупости, – говорит она.

Но поет – пытается петь. Песенка из кинофильма «Москва слезам не верит» неуместна в тайге и только привлекает взоры из зарослей.

– Без гитары не получается. Вот бы Витьку сюда. Обидно, что он не смог поехать.

– Я его не приглашал.

– Нет? Но ты же сказал…

– Я соврал. Я хотел провести выходные с тобой.

– Мне приятно, но…

Она подавлена. Она подыскивает слова.

– Ильюш, мне жаль, если я ввела тебя в заблуждение. Ты мой друг, самый лучший. Но сейчас у меня не тот период, чтобы…

Он останавливается, касается ее запястья:

– Тот. Ты просто еще не поняла. Я буду рядом всегда. Я не предам тебя. Я…

– Илья…

– Я люблю тебя.

Она отнимает руку и пятится. Смотрит поверх его плеча ошарашенно.

– Скажи, что это не галлюцинация.

Девять идолов врыто в землю буквой «С», так же как на рисунке прадеда. У зубчатой стены леса стоит насаженный на полутораметровые опоры-пни амбар. Точь-в-точь избушка на курьих ножках, без окон, но с дверями. Доступ к поляне преграждает болото, и они прыгают с кочки на кочку.

Таким капище являлось во снах художнику Марьичеву, закончившему жизнь в психиатрической больнице святого Николая Чудотворца.

И писателю Раймуту, глотающему выхлопной газ, оно пригрезилось таким же.

Вытянутые восьмигранными пирамидами макушки изваяний. Черные от копоти полуистлевшие тулова.

И не усмешку спрятал прадед в карандашных черточках, а оскал. Подковы ртов с вырубленными клыками. Свирепые морды древних богов.

– Фантастика, – шепчет Ксюша.

– Мы это сделали! – торжествует Илья.

Они кружатся по поляне, не обращая внимания на сгущающиеся сумерки, на силуэт у пихты.

Горельник шуршит когтистыми ветками.

Фотовспышка озаряет статуи. Жуков, копошащихся в лунках глазниц.

Илья просит духов тайги: «Если вы существуете, помогите мне вернуть эту девочку, а я буду любить ее и оберегать».

Ксюша возбужденно щелкает фотоаппаратом.

– А меня сфоткаешь? – спрашивает незнакомец, выходя из-за сумьяха.

Бритый под ноль коренастый мужчина в камуфляжных штанах. Рубашка расстегнута, на шее болтается маска с длинным носом. Желудок Ильи болезненно сжимается. Он узнает танцора.

– Вот это местечко, – Лысый с любопытством рассматривает святилище. – Ну и забрались же вы, ребята. Погоняли меня по болотам.

Илья заслоняет собой Ксюшу.

– Кто вы?

– Да не трусь, пацан. Из Линты я. Учитель, прикинь? Труды в школе веду. А это ученичок мой бывший. Ходь к нам, ученичок.

От пихты отслаивается тень, и бледная Ксюша вскрикивает.

У второго незнакомца голова филина. Перья и деревянный клюв грубо приклеены к вересковой плашке.

– Что вам надо? – голос Ильи дрожит.

Лысый подходит к нему вразвалку. Улыбается приветливо.

– Вы у меня вчера в летней резиденции были, смекаете? Старенький такой фургончик. Кабы предупредили, что зайдете, прибрался бы.

– Мы у вас ничего не крали, – говорит Ксюша.

– А я вас ни в чем не обвиняю, – добродушно парирует Лысый, – я, наоборот, отдать вам кое-что хочу.

– Что? – спрашивает Илья.

– Да вот, – клацает Лысый выкидным ножом, – держи, братуха.

Илья набирает воздух в легкие, чтобы закричать: «Беги».

Тяжелая пятерня стискивает его горло, а пятнадцатисантиметровое лезвие пронзает грудь. Губы окрашиваются алым.

«Прости меня», – думает он.

И мертвый падает в траву.

Лысый деловито вытирает лезвие о футболку Ильи. Ухмыляется Ксюше:

– Да не расстраивайся ты из-за этого дохлика. У тебя теперь настоящие мужики есть. Верно я говорю, Эрик?

– Верно, – отвечает младший Мушта, снимая маску.

Ксюша осознает, что произошло. Илья погиб. Она одна, и неизвестно, сколько убитых маньяками туристов покоится на илистом дне. Она отступает. Стаскивает рюкзак.

Сухие глаза сверлят мужчин с ненавистью.

– Сама разденешься или побегаем сперва? – интересуется Лысый.

Она срывается и бежит к торфяникам.

Эрик бросается наперерез.

Сбивает Ксюшу на землю и седлает, смеясь. Он по-своему красив, одноклассницы были без ума от него, но свидания с одноклассницами скучны, как хлам из дедушкиного музея. Любовница должна пахнуть страхом и кровью.

Ксюша визжит под ним, сладкая, желанная.

– Убийца! Тварь!

Ее ладони беспомощно хлопают по грязи, волосы липнут к щекам.

Мир троится, ей мерещится, что идолов на заднем фоне не девять, а гораздо больше. Худые и высокие, как деревья, они двигаются по краю поляны, вытягивая остроконечные головы.

– Я первый, – говорит Лысый, спуская штаны.

Во рту и в ушах Ксюши – болотная жижа. Она не чувствует боли, она смотрит мимо мужчин.

На тех, кто жил здесь еще до манси, во времена, когда щуки ползали по тайге и поедали лунных оленей.

Существа плавно приближаются к ничего не подозревающему трудовику. Трехпалая лапа ложится на бритый череп. Он ахает изумленно.

– Дядь Коль, вы в порядке? – Эрик поворачивается к подельнику, и что-то резко сдергивает его с задыхающейся девушки.

Ксюша перекатывается на живот, встает, отплевываясь.

Истошно кричит Мушта. Она ковыляет к лесу, а крик захлебывается, и болото чавкает клыкастой пастью.

Она хватается за стволы, кеды скользят и тонут в буром месиве. Ветки секут по лицу мстительно. Сучья рвут одежду.

Она всхлипывает, спотыкается о корневище. Проваливается в темноту, и там Илья баюкает ее на руках и слизывает шершавым языком кровь со лба.

– Вот так, – говорит старуха, приподнимая ее голову. Отвар из трав течет по растрескавшимся губам, по подбородку. Девушка моргает, пробует сфокусировать взгляд. Илья зовет ее обратно в уютную тьму забытья, быть вместе навеки.

– Мой друг, – хрипит она.

– Знаю, – кивает старуха, отставляя миску.

В дверном проеме успокаивающий солнечный день. Догорает свеча, и воск капает на колотые плахи настила.

– Отдыхай, – говорит старуха, поправляя одеяло.

Она идет к выходу, подбирает свечу. Белоснежные косы раскачиваются маятниками.

Ксюша хочет спросить, почему в избе нет окон, но шепот Ильи слишком настойчив, она закрывает глаза и отдается ему, как отдалась когда-то, где-то.

– Я тоже тебя люблю, – улыбается она.

Старуха моложаво спрыгивает на землю. Запирает засов.

Теплый ветерок колышет подол ее платья. Вишневая бабочка порхает над оброненной маской филина. Июнь в разгаре, но мать учила старуху всегда помнить о зиме. И кормить хозяев.

«Сытые хозяева – добрая зима», – повторяет старуха материнские слова.

У кромки леса она озирается и смотрит на сумьях. На обагренные кровью морды идолов.

Она искренне надеется, что городская девочка будет пребывать в беспамятстве, когда наступит ночь и менквы проснутся.

Задумчивая, она шагает по лесу и начинает негромко петь, и мертвые из низин подпевают ей.

Рассказы

Роженицы

Они уже видели море из окна автомобиля, когда погода окончательно испортилась. Небо затянули тучи, прохладное майское утро сменил почти октябрьский полдень, промозглый и сумрачный. Шоссе окропило соленой мокротой. За вуалью барахтающихся дождинок просматривалась гавань внизу, крыши игрушечных домишек, толкающиеся под напором прибоя лодки рыбаков.

Ветер боднул в бок «тойоту», норовя спихнуть ее с горного серпантина, и Лида поежилась. Дворники заскребли по стеклу.

Рома погладил Лиду по руке подбадривающе, и она выдавила слабую улыбку. Притиснулась к его плечу, спрашивая немо: «Дождь не помешает нашим планам, не испоганит долгожданный уик-энд вдвоем?»

– Это будут лучшие выходные, – заверил Рома и чмокнул ее в висок. Его карман вибрировал беззвучно, но он притворялся, что не замечает звонящего телефона. Лида ощутила вибрацию тыльной стороной ладони, и улыбка увяла.

– Заскочу в туалет, – сказал он, сворачивая к заправке.

Коробка АЗС занимала удобную выемку в известняковой породе. К ней прилепились палатки, торгующие рыбой и сувенирами. Холстина палаток хлопала крыльями напуганных птиц. Насыщенный йодом воздух щекотал легкие.

Рома посеменил к заправке, оставив Лиду у автомобиля.

С площадки открывался вид на приморский городок. Наверное, в солнечный день его можно было бы назвать впечатляющим, но слякотная суббота скомкала все, обесценила. Простор вгонял в уныние. Шевеление жидкого свинца устрашало. Море, ассоциирующееся с купанием, отпуском, с весельем и приключениями, теперь навевало мысли о кораблекрушениях, о таящихся в глубине скользких тварях, о гибели моряков…

Ветер окуривал запахом сырой трески.

«Он звонит ей, – пронеслось в голове, – этой бездетной суке. Лжет о командировке, выдумывает подробности».

Роман был мастаком выдумывать – Лида поняла это только сейчас, после года отношений. И клятвы, что за десять лет брака он изменил жене лишь с ней, больше не казались такими убедительными.

Волны вгрызались в темную полоску пляжа, щупальцами разбегались по руслам высохших ручьев, к белым коттеджам.

Две азиатки щелкали фотоаппаратами, и Лида угодила на снимок. Ее покажут мужьям и подругам в далеком Харбине или Гонконге.

Рома не торопился. Перепрыгивая лужи, Лида подошла к палатке с сувенирами. Нехитрый скарб из хлипких яхт, пепельниц-ракушек, вульгарных русалок. Одна поделка выбивалась из общей массы: крупная глиняная статуэтка, по форме напоминающая фаллос. Девушка дотронулась до шероховатой поверхности и сразу брезгливо отдернулась. Статуэтка была липкой, будто в слюде.

– Чертов Коготь, – сказала продавщица, появляясь из-за спины. Хиппи, драпированная цветастыми тряпками. В черных космах пряди, крашенные под седину, – она никак не старше Лиды, двадцать три – двадцать четыре года.

– Наша достопримечательность, – пояснила хиппи, – скала, похожая на палец. Но, между нами, девочками, вовсе не на палец.

Она подмигнула многозначительно.

– Наши предки поклонялись скале как святыне. Считалось, что Коготь исцеляет от бесплодия и усиливает сексуальное желание. Летом у нас нет отбоя от парочек. Энергетические вибрации и тому подобное.

Разговорчивую продавщицу отвлекли азиатки с фотоаппаратами, и Лида поспешила отойти от палатки.

Рома шлепал к «тойоте», улыбаясь как ни в чем не бывало. Сколько он трепался с ней? Пять? Десять минут?

Зачем она ему, черт подери, злобная училка, которой через пару лет стукнет сорок?

Автомобиль покатил по серпантину. Мимо кладбища с памятником Воину-освободителю, облупившейся стены консервного завода и пивных ларьков.

– Мне лекцию прочли, пока ты отсутствовал, – сказала Лида. – Про Чертов Коготь.

– А! Член-скала, – хмыкнул Рома.

– Ты отдыхал здесь раньше? С ней?

– Нет, – сказал он мягко.

С другими?

Место сексуальной силы, куда мужики среднего возраста возят своих молодых любовниц?

Городок или, скорее, поселок тонул в сизом мареве. Дождь не накрапывал: горизонтально стелился, и ветви кипарисов трещали на ветру. Улицы имени Ленина, Маркса и Гагарина стекали к набережной, где их узелок перерезала улица Морская. Местные прятались в домах, для курортников был еще не сезон, и поселок выглядел покинутым.

Рома притормозил на провинциальной площади, сверился с навигатором. Лида прислонилась щекой к стеклу. Перед азербайджанским кафе сидела огненно-рыжая девица в куртке-косухе и армейских ботинках. Она хищно кусала яблоко. У ног стояла початая бутылка вина.

«Такая беззаботная», – с ностальгией подумала Лида.

«Тойота» свернула налево от площади и симпатичной панкетки. Пенящаяся зелень кустов лизнула корпус автомобиля, въехавшего в тесный проулок. За одинаковыми коттеджами мелькало неприветливое море.

– Нам сюда! – объявил Рома.

У обшитого белым пластиком домика дежурила толстуха в дождевике. Вручила Роме ключ с деревянной биркой, зыркнула на Лиду и неприятно осклабилась.

– Погостили бы до конца майских праздников. Даст Бог, и погода наладится.

– Работа, – вздохнул Рома. Говорил ли он вообще правду женщинам?

Лиде захотелось очутиться дома, где сухо и тепло, читать книги, готовить суши. Пригласить подруг…

Рома потопал по ступенькам, притрушенным песком.

– Ну, ты идешь?

Коготь они увидели полчаса спустя, гуляя по пляжу. Он вздыбился из воды в десяти метрах от берега, величественный и неприличный, окутанный предштормовой болтанкой. Обломок древнего рифа, шутка природы. Колонну венчал шишковатый набалдашник.

– Неплохой агрегат, – оценил Рома.

– Ты веришь в эти байки? – спросила Лида, отхлебывая чай из термоса. – Про особые вибрации?

– Надо проверить, – он обнял ее сзади, поцеловал за ушком, как ей нравилось. Она потерлась о его торс. Нет, она правильно поступила, поехав с ним.

Чайки ссорились у мусорных контейнеров, ветер становился все холоднее, он волочил с севера черные облака и мрачно гудел в раковине бухты. Рома и Лида шли, цепляя обувью водоросли. За песчаным барханом у береговой линии вырисовывалось скопление хибар, отделенных от Когтя шипящим мелководьем. Десяток ветхих фургончиков, поменявших колеса на протезы-кирпичи.

– Пансионат для бедных, – сказал Рома.

Лида поймала себя на мысли, что Коготь вызывает у нее подспудное отвращение. Ее, современную раскованную девушку, смущал и странно беспокоил простой кусок горной породы.

– Я замерзла.

– Давай возвращаться, – согласился Рома.

По безлюдному пляжу… по хрустящим скорлупкам ракушек… по чьим-то причудливым следам.

В коттедже она приняла душ и надела красное платье из дорогой шерсти, отлично подчеркивающее фигуру. Нет, училка и в лучшие свои годы не составила бы ей конкуренцию.

Платье произвело на Рому должный эффект. И нестриженый байкер на парковке у кафе буркнул нечто грубо-комплиментарное. Рома приосанился, покрепче обхватил локоть спутницы.

Окна кафе смотрели на залив. Темно-серая муть бесновалась и клокотала, волны взрывались грязной пеной у пирса.

Под скелетом доисторической рыбины сидела старуха с белоснежными косами, мумия некогда красивой женщины. Рядом нахохлилась над планшетом девочка-подросток. Больше посетителей в кафе не было.

Рома направился к дальнему столу.

Да, конечно, он приезжал сюда с женой. Лечить ее стерильное чрево. Но Коготь оказался бессилен…

Стены кафе оклеивали пожелтевшие страницы советских и постсоветских газет. Бисер букв, точно мошкара, черно-белые фотографии моря.

Пока угреватая официантка сервировала стол, Лида прыгала глазами по статьям, поражаясь скучным темам и кондовому языку. Там широкими коридорами техникумов шагали в свет специалисты консервного завода, труженики моря тащили невод с дарами, и Посейдон собирал гостей на традиционный фестиваль.

Разве не замечал никто из горе-журналистов, как на самом деле здесь страшно? Какой безысходностью веет из щелей, как тоскливо кричат чайки, как любимый мужчина врет, смакуя вино, и мертвый каменный член ложится тенью на потраченный впустую год?

– Что с тобой, котенок?

Его теплая ладонь накрыла ее кисть.

Действительно, что? Она же мечтала об этой поездке, о том, чтобы побыть с ним наедине. И плевать на дождь, в коттедже есть кровать и душевая кабина, подоконник и мохнатый ковер у камина. Они отметятся везде, и вернутся с детьми, и будет солнце, лето, и чайки станут голосить совсем иначе…

Лида встряхнула волосами и наклонилась, чтобы поцеловать Рому. Девочка-подросток и статная старуха молча ели суп и не моргая пялились в окно.

Вибрация Роминого мобильника прервала поцелуй.

– Коллега, – сказал он. – Я на секунду.

Он ушел, а Лида оцепенело вперилась в стену. Зернистый снимок на уровне ее лица: заледеневшая отмель и прорубь в виде креста.

«Вчера, 19 января, православные христиане отпраздновали Крещение Господне. Важным атрибутом даты является ныряние в предварительно освященные водоемы, смывание накопленных за год грехов»…

Идея купания в ледяной воде ужасала уже сама по себе. А уж в бескрайнем море, где из мглы за тобой могут следить прямоугольные зрачки головоногих моллюсков…

«Обряд Крещения совершался под присмотром медиков. Ими было госпитализировано двое пострадавших. Один человек погиб. Его съел Бог».

«Что за ерунда, – нахмурилась Лида, – какая-то бессмыслица».

Она обернулась к барной стойке, словно ища объяснений. Официантка застыла как вкопанная и таращилась на нее в упор. Старуха и девочка тоже наблюдали за Лидой из-под скелета рыбы.

– Ну как ты тут? – спросил Рома, заслоняя чужаков.

Его шея покраснела, как бывало, когда он злился. Значит, разговор с «коллегой» перерос в дискуссию.

– Ты обещал рассказать ей о нас в мае, – произнесла Лида.

Он оторвался от тарелки с осетром.

– Май начался сегодня. Я все помню, котенок.

Она кивнула, изучая его. Он выглядел старше, чем обычно: потрепанный мужик с проклевывающейся залысиной и сеточкой морщин в уголках добрых честных глаз.

Вернувшись домой, он отмоет машину от песка, соскоблит с себя жесткой мочалкой песчинки, запах моря и ее запах.

Волны били и били о плиты.

На лестнице Лида разминулась со стриженной под каре блондинкой в деловом костюме. Блондинка замешкалась, окликнула ее:

– Простите, вы… – она кашлянула, – вы участница семинара?

– Нет, – сказала Лида и добавила мысленно: «Нет, я другая дура».

Над телевизором в коттедже висела картина в дешевой рамке: ночное море, тщательно выписанный Чертов Коготь и девушки в воде, хоровод голых красоток вокруг скалы. Девушки держались за руки, лунный свет струился по их гибким телам.

Лида рассматривала холст поверх Роминого плеча.

– Да, – шептал Рома, – да, вот так, солнышко, вот так…

Если что-то и вибрировало здесь, то только его телефон в ее голове. Почувствовав, что Рома устает, она симулировала оргазм и помогла ему.

– Я люблю тебя, – сказал он восторженно.

Девушки на полотне стояли не в воде, а на воде: их босые пятки чуть касались морской глади. Лида замерла под картиной и очертила ногтем скалу. Холст был влажным, словно краска не высохла. Лида убрала пальцы, скривившись, и тут же снова потрогала рисунок.

Так, будучи школьницами, они с подружками шастали в парк подсматривать за эксгибиционистом, со сладким любопытством и омерзением.

– Это какой-то местный ритуал? – спросила она.

Рома засопел во сне. Невинный и беззащитный, с размякшим ртом.

Его мобильник приютился на тумбочке. В адресной книге Лида значилась под именем «Лидия Сергеевна». Косясь на спящего Рому, Лида взяла телефон и бесшумно выскользнула в ванную комнату.

С колотящимся сердцем она открыла входящие сообщения. Он удалял ее эсэмэски, естественно. Но он удалял и прочие письма, все, кроме писем жены. За две тысячи двенадцатый, две тысячи десятый, две тысячи восьмой год… Вереница эсэмэсок от училки. Сотни коротких и пронзительных признаний в любви, слова поддержки, тихие и правильные слова:

«Родной, любимый…»

«Где бы ты ни был…»

«Какую бы боль ты мне ни причинил…»

У Лиды защипало в горле. Дыхание сперло. На улицу, на свежий воздух…

Она выскочила из коттеджа, не разбудив мужчину. К полосе прибоя, точно намеревалась нырнуть в грохочущие волны, очиститься от греха, переродиться. Кеды промокли, и она опомнилась, вышла на сушу. Дождь закончился, небо прояснилось, предвещая солнечное утро. Луна серебрила воду и каменный перст вдали.

Слезы хлынули по щекам, соленое к соленому.

Лида плакала, обняв себя леденеющими руками. Жалкая, лишняя, со своей молодостью и амбициями, с гладко выбритыми половыми губами и зудящей пустотой внутри.

Всхлипывая, она гуляла по пляжу, как в детстве, когда, отдыхая с мамой на море, неожиданно узнала, что родители разводятся. Лида даже улыбнулась сквозь слезы, умилившись собственному прошлому, своей боли. Щеки подсыхали.

«Я не плохой человек», – думала Лида, оправдываясь перед кем-то, да хотя бы и перед скалой, к которой она неспешно брела.

«И училка не плохая, раз любит Рому»…

Из-за дюн вышел силуэт, одинокая фигура под звездным куполом.

Лида вытерла слезы и подняла ворот куртки.

Расстояние между ней и Когтем сокращалось. Сокращалось расстояние между ней и идущей навстречу фигурой.

Это была женщина. Беременная. Совершенно раздетая – брови Лиды поползли на лоб – и пошатывающаяся при ходьбе.

Пьяная она, что ли?

Женщина спотыкалась, налитые груди раскачивались над огромным круглым тугим как арбуз животом. Справа у мусорных контейнеров горел, приманивая насекомых, фонарь. Луна ярко освещала пляж, и Лида различала багровые рубцы растяжек на животе женщины, сплетение сосудов, красный, будто воспаленный, пупок.

«Блондинка из кафе», – определила Лида. Удивительно, что вечером она не обратила внимания на ее живот… или вечером живота не было? Память зафиксировала узкую талию под строгой блузкой. Чушь, конечно…

– Эй, вы в порядке?

Блондинка уставилась на нее расширившимися до предела зрачками. Бледная, напряженная, со смятой прической.

– У нас получилось, – просипела она, опасно накренившись. И ухмыльнулась, да так, что сухие губы треснули и заалели сукровицей. Лида успела подхватить женщину и усадила ее на песок. Случайно коснувшись живота, она ощутила толчки, сильные и уверенные.

– Вы что, рожаете? – испуганно спросила Лида.

– Я богоматерь, – сказала блондинка, безумно усмехаясь и вращая глазами. Белки светились голубоватым оттенком.

Лида пропустила фразу мимо ушей. Набросила на беременную свою куртку.

– Я приведу людей, – крикнула она.

До вагончиков пансионата было метров двадцать, и Лида побежала по песчаному гребню. Ветер опалял кожу, море расшвыривало пену. Прибой похотливо лизал подножие Чертова Когтя.

– Эй! – закричала Лида с холма, – кто-нибудь, помо…

Она осеклась, отпрянула и завизжала истошно, сообразив, что именно видит.

Берега пляжа были усеяны телами. Обнаженные женщины лежали вповалку, не меньше дюжины искореженных, выпотрошенных, скрученных трупов. Мертвые лица запрокинуты к скале в дикой смеси добровольной муки и посмертной благодарности. Старуха и девочка-подросток, хиппи с заправки и туристки-азиатки, рыжеволосая панкетка и официантка. У каждой из них – разглядела потрясенная Лида – были вспороты животы и сломаны тазовые кости, словно неистовая стая хищников растерзала несчастных женщин и поглумилась над трупами.

Над пансионатом витал запах бойни.

Лиду стошнило тонкой струей спермы и желчи. Она метнулась прочь от жуткой сцены, от сатанинского рокота волн к цепочке коттеджей.

Блондинка исчезла. Лишь курточка валялась на песке, и багровый след тянулся от пропитанной кровью ткани к фонарю. Лампа в зарешеченном плафоне моргнула издевательски. Что-то зашуршало за контейнерами, что-то грузно прошло там, в темноте. Тень легла на белую стену, и Лида решила, что повредилась рассудком, ведь ничто живое в мире не могло отбрасывать эту тень.

Пляж заволокло туманом, туман клубился в черепной коробке, сбивая с пути. Кеды вязли, за спиной скрипел песок.

На крыльце запертого коттеджа шевельнулось и двинулось в ее сторону нечто бесформенное, слепленное сумасшедшим сюрреалистом из разных частей рыб, моллюсков и раков.

Лида мчалась не озираясь, но развитое периферийное зрение улавливало силуэты, рыскающие во мраке. Неправдоподобные. Чуждые разуму формы. Она не сбавляла бег.

Ворвалась в домик и захлопнула дверь: уродливые тени уже кишели под порогом.

– Котенок?

Рома шел к ней, зевая.

– Мертвы! – она уткнулась в его грудь, дрожа от ужаса. – Все мертвы! Какие-то животные… убили женщин…

– Что ты говоришь? – Рома изумленно воззрился на нее.

Снаружи по дверному полотну мокро шлепнуло.

Лида подумала, что одна из фигур выглядела так, будто атлетически сложенный мужчина взгромоздил себе на плечи голову акулы.

– Иди в комнату и запрись, – сказал Рома не терпящим возражений тоном.

– Нет, ты не понимаешь!

Он отпустил ее руку и медленно зашагал по коридору.

– Все будет хорошо, – соврал он напоследок.

Лида привалилась к стене возле кровати, буравя глазами дверь. На холсте девушки проводили свой таинственный ритуал, и скала лоснилась от лунного масла.

Завибрировал телефон. Лида едва не откусила себе кончик языка. Схватила мобильник, не отрываясь от дверей, поднесла к уху.

– Я знаю, что бужу тебя, – сказала женщина виновато, – но мне приснился дурной сон. Реалистичный и гадкий. И тебя в нем убили, представляешь? И я осталась одна. Алло, ты слышишь меня, любимый?

– Он не вернется, – прохрипела Лида в трубку. – Простите меня, пожалуйста.

Потом выронила телефон и села на корточки. Коленки звонко стучали друг о друга.

Дом наполнялся звуками, запахом моря и крови.

Лида зажала рот, запечатала крик.

Сегодня ей тоже предстояло стать матерью.

Слухи

Месяц назад Инна переехала в Москву. Вернее, в Подмосковье, но для девушки, всю жизнь мечтавшей вырваться из оков родного индустриального гиганта, разница была несущественной. Час на электричке – и ты уже в столице. Час обратно – и ты в сером уродливом городишке, куда люди приезжают поспать, чтобы утром вновь окунуться в сияние заветной Москвы.

Инне везло. Накопленные деньги еще не закончились, а она уже нашла работу. Супермаркет в центре столицы, недалеко от Пушкинского музея и храма Христа Спасителя. Неплохой старт, считала она.

Впрочем, засиживаться слишком долго за кассовым аппаратом Инна не планировала. Как и миллионы других девочек из провинции, она надеялась встретить того самого москвича, который заберет ее из супермаркета, из съемной квартиры и под Марш Мендельсона поселит в черте МКАДа.

Задача, конечно, не из легких. Сегодня Инна отработала свой первый день в новой смене: до 22.00. Прибавьте час на дорогу – и попытайтесь найти время на поиски жениха.

«Ничего, – думала девушка, выходя из электрички. – Главное, я освоила московский акцент».

Вместе с небольшой группой людей она спустилась с вокзальной платформы и оказалась на ночной улице. Пассажиры, что ехали с ней, быстро рассеялись по сторонам, оставив ее одну.

Непривычная после столичного шума тишина зазвенела в ушах. Инне и днем не очень нравилось в этом захолустье – провинциалка, она все же выросла в городе-миллионнике. Ночью же Подмосковье и вовсе выглядело угрожающе. Угрюмые пятиэтажки тонули в безмолвии, изредка нарушаемом пьяными вскриками или тоскливыми песнями. Горящие окна были такой же редкостью, как горящие фонари.

Всю смену ей предстоит возвращаться домой в темноте и одиночестве.

«Это временно», – подбодрила она себя и пошла к пятиэтажкам. Каблучки громко застучали по асфальту. Словно азбука Морзе, призывающая случайных маньяков познакомиться с беззащитной жертвой.

«А тот Емельянинов, консультант из отдела электроники, не так плох», – подумала Инна, опасливо косясь на обрамляющую аллеи сирень. В воздухе пахло цветами и мочой.

Вдалеке залаяли собаки, чьи одичавшие стаи были бичом провинции. Из окон выплеснулись аккорды бытовой ссоры.

– Придушу, сука! – сказал невидимый голос кому-то, а потом включился Высоцкий. Достаточно громко, чтобы под песню о волках можно было неслышно душить.

Инна ускорила шаг. Впереди замаячила хрущевка, в которой она снимала квартиру. Девушка миновала ряд гаражей-ракушек, доминошный столик и электрическую будку. Пересекла детскую площадку с врытыми в землю автомобильными покрышками. Она никогда не видела здесь детей да и с соседями сталкивалась редко. С работы ее встречал лишь похожий на языческого идола деревянный чебурашка. Но в этот стремящийся к полуночи вечер во дворе было людно.

Инна заметила их издалека. На лавочке у подъезда, освещенные светом из единственного горящего окна, сидели три фигуры. Невероятная массовость для здешних мест.

Тревожные мысли заполнили голову девушки. Вдруг это наркоманы? Вдруг они захотят ее ограбить или изнасиловать? Откликнется ли кто-нибудь, если она начнет кричать? Придут к ней на помощь или безразлично отвернутся к настенному ковру?

«Нужно было купить газовый баллончик, как советовала мама».

Но в следующую секунду от сердца девушки отлегло. Правду говорят, что у страха глаза велики. Никакие это не наркоманы, а всего-навсего три засидевшихся допоздна старухи.

Инна, незадолго до переезда похоронившая бабушку, испытывала к пожилым людям трогательные чувства.

Упрекнув себя в малодушии, она пошла к подъезду.

Раньше девушка не замечала, чтобы на местных лавочках кто-то сидел. Наличие дворовых бабуль вдруг сделало подмосковный городок милее. Более живым, что ли.

До Инны донеслись обрывки беседы:

– А я вам говорю, тлен. Не было там жидкости, как труха все. Берешь, оно ломается, сухенькое. Ни крови, ни лимфы. Только пыль…

Говорившая старушка – Инна хорошо видела всех троих – была грузной женщиной с коротко постриженными волосами и орлиным носом. Одетая не по погоде тепло, в мужской свитер с американским кондором, она обмахивала себя каштановой веткой.

– Чушь! Там брызгало все. А где от газов треснуло, там сочилось. Густо сочилось, с запахом. В ней мотыльки выросли и вылетали потом, жались к полиэтилену изнутри. Красиво…

Возражавшая женщина была маленькой и округлой, в толстых очках с роговой оправой. Она вязала, используя необычайно длинные и неровные спицы. Спицы стучали друг о друга, ковыряя траурно-черную пряжу.

– Добрый вечер! – сказала Инна, поравнявшись с лавочкой.

Маленькая старушка подняла на нее комично увеличенные диоптриями зрачки и дважды моргнула. Не удостоив новую соседку приветствием, она вернулась к вязанию. Старушка в свитере окинула Инну мрачным взглядом и едва слышно фыркнула. Третья же, та, что молча сидела посредине, даже не посмотрела в ее сторону.

Самая худая и, должно быть, самая старая из женщин, третья старуха была одета в дюжину одежек и держала на коленях картонную коробку с семечками. Высушенное временем лицо было опущено вниз, изуродованные артритом пальцы безучастно перебирали содержимое коробки.

Инне стало обидно за то, что с ней не поздоровались, но она вспомнила: это Москва (ну, почти Москва) и здесь свои понятия о вежливости.

Демонстративно повернувшись, она пошла в подъезд.

– Слыхали, опять в метро рвануло, – сказала старуха с кондором.

– Еще бы, – отозвалась старуха со спицами, – тринадцать жертв!

– Четырнадцать. Безруконький в больнице помер.

– Кишки, говорят, на поручнях висели.

– Мясорубка… а террористов не найдут.

– Никогда не найдут.

«Какой ужас», – передернулась всем телом Инна. «Терроризм», слово из телевизора, с переездом в Москву обрело реальные угрожающие формы.

Железные двери подъезда уже закрывались за ней, когда старуха с кондором сказала старухе со спицами:

– Инка.

И та ответила:

– Шалава.

На следующий день про теракт заговорили все: и работники супермаркета, и посетители. Люди взволнованно звонили близким, перешептывались, горестно вопрошали, чем занимаются милиция и правительство. Плазмовые телевизоры в отделе электроники говорили голосом Арины Шараповой:

– Тринадцать человек погибло, около тридцати доставлено в больницы с травмами различной степени тяжести. По предварительным заключениям бомба была оставлена под сиденьем в задней части вагона…

– Когда это произошло? – спросила изумленная Инна у Вовы Емельянинова.

– Полтора часа назад.

– Не может быть!.. Я же вчера об этом слышала…

– Ты что-то путаешь. Наверное, ты слышала о каком-то другом взрыве. Эй, с тобой все в порядке?

– Да-да… – пробормотала девушка, хотя никакого порядка в ее душе не было. И лишь фляга с коньяком, любезно предложенная Емельяниновым, успокоила ее.

Начальство объявило короткий день. Инна вернулась в Подмосковье засветло и занялась домашними делами. Около одиннадцати вечера она решила посмотреть телевизор, о чем немедленно пожалела.

– Мальчик, которому во время сегодняшнего теракта оторвало обе руки, умер в больнице, не приходя в сознание. Таким образом, он стал четырнадцатой жертвой потрясшей мир бойни. Напомним, что…

Инна выключила телевизор и подошла к окну. С высоты четвертого этажа она видела ночной двор, петельки врытых в землю покрышек, деревянного чебурашку. Она открыла окно и посмотрела вниз.

На лавочке сидели три темные фигуры. Бабушки, которые гуляют по ночам.

Грузная старуха обмахивала себя веткой каштана, старуха в очках дергала спицами узлы пряжи, старуха в центре молча перебирала семечки.

«Грымзы», – зло подумала Инна, вспомнив, как вчера ее ни за что обозвали шалавой.

«Облить их, что ли, холодной водой?»

Представив результат такого хулиганства, девушка захихикала. На самом деле она никогда не осмелилась бы на подобный поступок.

– Слыхали, – неожиданно отчетливо произнесла старуха с кондором, – Лешку Талого подрезали.

– А то, – подтвердил чавкающий вставной челюстью голос старухи со спицами. – Дружки же его и подрезали. Восемь ножевых.

– В селезенку, в почки, в печень-печенюшку прямо…

Казалось, женщины наслаждаются, перечисляя кошмарные подробности чужого несчастья. В голосе звучало нескрываемое удовольствие, будто утоленный голод.

– Умер как пес в подъезде, – приговаривала старуха с кондором. – Кровушкой истек, холодненький, покойничек теперь, совсем покойничек…

Инна резко захлопнула створки окна. И вновь в последний момент услышала:

– Шалава!

Настали долгожданные выходные. Погода стояла прекрасная, в окна лился запах цветущих растений. Инна выпорхнула из съемной квартиры, напевая под нос незатейливую песенку. С утра ей позвонил Емельянинов, предложил показать Москву. Самое время продемонстрировать шикарное синее платьице, привезенное с малой родины. Оно отлично сидело на ней, подчеркивая достоинства фигуры. А как соблазнительно обтягивало попку!

Крайне довольная собой, Инна стучала каблучками о ступеньки подъезда. Между вторым и третьим этажами цокающий ритм сбился. Она остановилась перед группой парней, рассевшихся на перилах и преградивших ей путь. Типичные завсегдатаи обгаженных постсоветских подъездов, короткостриженые, худые, с криминальной мглой в глазах. С передающимися от старшего к младшему брату замашками завсегдатаев российских тюрем.

Сердце Инны застучало быстрее. Она ощутила на себе насмешливые, оценивающие и одновременно презрительные взгляды. Пожалела, что у платья такой глубокий вырез.

«Это просто малолетки, – подумала девушка, – они ничего мне не сделают».

– Пропустите, – потребовала она.

Самый старший из парней, лет девятнадцати, ощерился желтозубой улыбкой. Он был по-своему красив, с нервными чертами лица и повадками волчонка. Их глаза встретились. Глаза парня были задумчивыми и даже печальными, что контрастировало с его ухмылкой.

– Пропусти, – повторила она твердо.

– Никто не держит, – сказал он и махнул рукой, вали, мол.

На предплечье парня она разглядела синюю наколку: «Талый».

В памяти всплыли слова старух: «Лешка Талый кровушкой истек, покойничек теперь, совсем покойничек»…

Инна прошла сквозь строй парней. Они проводили ее улюлюканьем и свистом. Только красивый мальчик с наколкой не свистел.

Выходные удались на славу – Вова Емельянинов оказался очень веселым и остроумным собеседником, к тому же, судя по всему, отнюдь не бедным женихом. Для консультанта из супермаркета – очень небедным. Жаль, домой не позвал, да и она, вернувшись в Подмосковье, пожалела, что не пригласила его к себе. В чужой квартире, в чужом городе ей жутко захотелось ощутить на себе сильные мужские руки.

Всю ночь во дворе кто-то хрипло смеялся.

Началась рабочая неделя. Ежедневно ее встречали во дворе деревянный чебурашка и три неизменные фигуры на лавочке.

Она старалась пройти мимо них быстро, но обрывки фраз все равно доносились до ее ушей. Это были всегда какие-нибудь гадости, мерзкие факты из чьих-то биографий, истории смертей.

– Маринка-то с пятого залетела от дагестанца…

– Он в своем Дагестане человека сбил, слыхали? В девяносто девятом сбил девочку и с места аварии сбежал, так его и не поймали. Долго ж она умирала, девочка эта, раздавленная по асфальту…

Ключи, как назло, выскальзывали из пальцев Инны, никак не попадая в кружок магнитного замка.

– Маринка не дура, инженерику сказала, что от него беременна, а он и клюнул.

И тут же совершенно новая информация:

– Умерла Маринка во время родов, слыхали? Порвалась вся…

И хотя Инна понимала, что все это только сплетни отвратительных старух, возвращаться в съемную квартиру становилось еще невыносимее.

«Это временно», – как мантру повторяла она и по ночам, проснувшись, подходила к окнам: сидят ли? Сидят. При свете луны, втроем.

Она не встречалась с троицей в дневное время. Даже когда в их дворе проходили похороны и собралось столько народа, сколько Инна не встречала во всем городке прежде, старух среди них не было.

«Почему же вы не явились на похороны? – подумала Инна, скользнув глазами по процессии. – Вы же так любите мертвецов»…

В гроб она посмотрела не из любопытства, а втайне надеясь, что увидит там одну из старух.

Но в гробу лежал парень, с которым она столкнулась в подъезде неделю назад. Волчонок. Лешка Талый.

По рукам девушки побежали мурашки.

«Это совпадение, – подумала она, – так бывает. Парень вертелся в маргинальной среде, нет ничего удивительного, что он погиб, как старухи и предсказывали»…

Предсказывали…

«Нет ничего странного в том, что они говорили о теракте за день до теракта – в мире происходит столько взрывов»…

Инна нервно потерла лицо рукой.

Она подумала, что нужно спросить, как именно погиб Талый, убедиться, что подробности смерти не совпадают с опередившими их сплетнями…

Спросить хотя бы у той девушки, что стоит в обнимку с мужчиной кавказской национальности…

Но она не спросила. Она пошла в квартиру, надеясь, что горячая ванна избавит ее от дурных мыслей.

В следующую субботу они с Вовой целовались в арке перед нехорошей квартирой Булгакова, и он мял ее груди и жарко сопел в шею.

– Ко мне нельзя, – сказал он, – у меня ремонт, живу у друга.

– Поехали ко мне, – тяжело дыша, произнесла она.

Этим вечером городок не показался ей ни опасным, ни зловещим. Всего-то надо было чувствовать мужское плечо, мужские губы под каждым неработающим фонарем.

– Вот там я живу.

Старух она увидела издалека. Горделиво выпрямила спину, подхватила спутника под локоть.

Старуха с кондором и старуха со спицами повернули к ним головы, лишь та, что сидела в центре, осталась привычно безучастной.

– Не здоровайся, – шепотом предупредила Инна.

– С кем? – уточнил Вова, и тут же старуха с кондором сказала, обращаясь к своим товаркам:

– А это Вова Емеля, в Москве без году неделя, врет, что коренной москвич, а у самого долги и ВИЧ.

Слова прозвучали совершенно четко в абсолютной тишине.

Инна ошарашенно посмотрела на старух.

Те были заняты своими делами. Спицы подбирали черную пряжу, пальцы двигались в семечках, широкие каштановые листья хлопали в воздухе.

– Ты… ты слышал?

– Что, куколка?

Инна подняла глаза на Емельянинова.

Он спокойно улыбался ей. Нет, он не слышал. А может быть, и нечего было слышать…

– Мне… наверное, показалось… та ужасная старуха прочитала стишок, и мне послышалось…

В горле Инны запершило, она не смогла договорить. Не смогла сказать: «Мне послышалось, что он про тебя».

Ведь в этом не было никакой логики. Бред. Безумие.

Он подтолкнул ее к подъезду и полез целоваться на лестничной клетке. Она стояла, опустив руки по швам, плотно сжав губы.

– В чем дело, куколка?

Она попросила, чтобы он ушел. Он хлопал ресницами и все еще улыбался. Она настаивала и расплакалась. «Куда мне уходить?» – спросил он. Она лишь трясла головой и повторяла: «Уходи, я хочу побыть одна». «Сука», – сказал он на прощание.

Она проснулась ночью от странного звука. Хлопанье – так хлопает по воздуху веер или что-то подобное. И еще шорох, будто истерзанные артритом пальцы перебирают семечки, цепляя длинными ногтями дно коробки. И еще легкое позвякивание, какое бывает, когда искривленные спицы стучат друг о друга.

Инна распахнула глаза.

Они были здесь, в ее комнате.

Они сидели прямо на изножье дивана, цепляясь задними лапами за поверхность, как могут сидеть лишь животные.

Старуха со спицами посмотрела на девушку хищно, из-за диоптрий казалось, что у нее восемь глаз разного размера. Обрамляющие ее рот отростки-хелицеры зашевелились. С них капала густая ядовитая смола.

– Слыхали, – проворковала старуха, – Инка-шалава в Москву переехала. С тремя мужиками крутила, всех троих бросила.

– А то! – сказала, щелкая изогнутым клювом, старуха с кондором, – три аборта, а ей все мало, ничему не учится.

Средняя молчала, низко опустив голову, лишь шуршали в семечках ее лапки.

– У отца ее рак, отец гниет, – продолжала первая старуха, поглаживая ногощупальцами свое покрытое бородавками брюшко, – она отца бросила, она на похороны к нему не приедет.

– Никого не любит, кроме себя, – подтвердила старуха с кондором. – Шалава…

– Ложь, ложь! – закричала Инна что было сил.

И проснулась.

По дороге на работу она сделала две покупки: дешевенький MP-3-плеер и газету с объявлениями. Квартира в Раменском стоила намного дороже той, что она снимала сейчас, но решение уже было принято. Она съедет отсюда, пока окончательно не сошла с ума. Здесь творится что-то странное, что-то, в чем не нужно разбираться, от чего следует просто бежать.

– Емельянинов про тебя слухи распускает, – сообщила ей напарница, – что, мол, ты того, с приветом.

– Мне плевать, – отрезала она.

– Смотри, до начальства дойдет, могут и уволить.

Инна задумалась и произнесла:

– А ты знала, что у него ВИЧ?

Три поп-хита сменились в ее ушах, пока она шла от вокзала к своему двору.

«Он больше не мой, – напомнила она себе, – это последняя ночь здесь, завтра я буду жить в новом месте».

Она включила звук в плеере на полную громкость. Музыкальный блок сменила радиопередача.

– Привет, привет, привет! – загрохотал голосистый диджей. – Сегодня в студию мы пригласили троих прекрасных гостей. Вернее, гостий! Кто может знать о ситуации в России больше, чем те, кто старше самой России! Да что там России, они ровесницы планеты Цереры, а это, на секундочку, старше Аллы Пугачевой и даже Луны! Поверьте, они лишились девственности, когда древние платформы еще только собирались объединяться в материк Лавразию! Шучу-шучу, они до сих пор девственницы!

Не обращая внимания на словесный понос ведущего, Инна шагала по двору. Деревянный чебурашка проводил ее безжизненным взглядом.

«Не смотреть в их сторону, – прошептала она про себя, – ни за что не смотреть»…

И тут она услышала их голоса. Прямо из наушников, из радио, четкие, перебивающие друг друга:

– Мор… Чума… язвы на трупиках, язвы и волдыри…

– Война, они опробовали новое оружие, мгновенно убивает яичники…

– А Алик из пятого задавил жену… расчленил в ванной… на глазах детей лобзиком… Соленья делал…

– Привез жене шубу из заграницы… паук отложил яйца в ее ушах…

– Автомобильная катастрофа… весь класс как один…

– Заживо сгорел при запуске ракеты…

– В брачную ночь отравились газом…

– Рак…

– Саркома…

– Смерть…

Инна завизжала и сорвала с себя наушники. Они полетели на асфальт, словно свившиеся гадюки с двумя капельками крови на динамиках.

Инна подняла полный ужаса взгляд.

Лавочка стояла возле дверей подъезда, преграждая путь.

И они, конечно, они были там: звенящие спицы, хлопающее опахало из каштановых листьев, шорох семечек. Глаза, которые срывают с тебя одежду, проникают под кожу извивающимися червями, смотрят, что у тебя там. И видят все.

Инна бросилась прочь, не задумываясь, теряя туфли, во тьму, назад, подальше от них, на последнюю электричку, успеть, успеть, успеть…

Старуха с кондором и старуха со спицами смотрели ей вслед, обвиняюще хмурясь.

А та, что сидела посредине, – ее звали Мать Крыса, – открыла беззубый рот, и из него потоком хлынули косточки. В основном мелкие, но были и крупнее: осколки ключиц, кусочки черепов. Кости падали в картонную коробку, отскакивали на асфальт со стуком. Наконец поток иссяк.

Старуха поднесла к лицу скрюченную руку и засунула пальцы себе в рот. Так глубоко, словно хотела пощупать желудок. Ее тощее гусиное горло вспухло, кисть полностью исчезла за впавшими губами. Отыскав что-то внутри, женщина вытащила руку. Нити слюны тянулись за ней, в пальцах была зажата крошечная белая косточка.

Две другие старухи уважительно молчали, ожидая.

Некоторое время Мать Крыса обнюхивала находку. Ее лицо, черное, как обгоревшая древесная кора, поднялось к ночному небу. Веки разлепились, и укутанные в бельма глаза посмотрели в пустоту.

– Слышали, – сказала старуха, – Инку-шалаву собаки загрызли. Три черных суки. Изорвали в клочья и лицо ей поели, а внутренности по всему пустырю разнесли. А у одной суки детки родились, и у щенка на боку пятно в виде крестика.

На том старуха устало обронила голову на грудь и зашелестела пальцами в коробке.

Старуха со спицами многозначительно фыркнула и вернулась к вязанию, а та, что обмахивала себя веткой, задумчиво поглядела на небо.

Голая луна мерцала над крышами пятиэтажек. Ветер увел стадо туч на север, в сторону Москвы.

Жуки

Как и всякий человек, долго проживший в городке, Настя Теплишина, конечно, слышала о Жуках. И о том, что с ними лучше не связываться. Изредка встречала кого-то из многочисленного Жучиного семейства – угрюмых мужчин с такими смуглыми физиономиями, будто они терли о наждак щетины зеленые орехи. Видела она и их матушку, горбатую старуху, которую вел под локоть двухметровый детина. Жуков предпочитали не замечать.

Они жили за заброшенной сортировочной станцией – то еще местечко. Промышляли кражей металла: срезали провода, поручни, качели, воровали люки. Участковый ни разу не пересек ветхий железнодорожный мост, не привлек их к ответственности. Для социальных служб – и это уже почти мистика – Жуков не существовало вовсе.

Благо, в городке, полном своих проблем, появлялись Жуки не часто. Умыкнуть, что плохо лежит, и прикупить продуктов в магазине. Крупу, консервы, лекарства, керосин. Починить допотопный генератор. В их хибаре отсутствовало электричество, газ и канализация. Грохот мотоцикла с отваливающейся коляской за версту предостерегал горожан. Имелись бы ставни на окнах – люди запирали бы ставни.

Асимметричные лица Жуков – Настя прикидывала, что их как минимум дюжина, – хранили следы вырождения. У них были низкие лбы и приплюснутые носы, массивные челюсти со скошенными подбородками и маленькие злые глазки.

Судачили, что их женщины рожают там же, на станции, но за два десятилетия педагогической работы Теплишина учила лишь двоих Жуков. Колю в конце девяностых и Митю теперь.

Коля – замкнутый, хилый и явно психически нездоровый – до восьмого класса прятался на задней парте. Ровесники его сторонились, учителя старались не трогать, точно этот акселерат с водянистыми бельмами был настоящим насекомым. Его выдворили на вольные хлеба, когда он отнял у одноклассницы морскую свинку и отгрыз зверьку голову. Дребезжащая «Ява» увезла больного парнишку к сортировочной. Прощай, Коля.

Кабы не презрительные шепотки коллег, Настя считала бы шестиклассника Митю однофамильцем мрачного клана. Робкий, но любознательный, страдающий от одиночества мальчик. Ребята, боясь его семьи, которой их с детства пугали родители, не задирали Митю, но и дружить с ним не желали. Днями он просиживал на трибунах спортивного стадиона, с завистью следя за гоняющей мяч пацанвой. Или хоронился в оранжерее. Плакал – от внимания Теплишиной не ускользали припухшие веки и покрасневшие белки ученика.

Ни внешне, ни повадками он не походил на родственников. Бледный, с тонкими чертами, изящными запястьями. Словно краденый, как качели и люки. Одевался бедно, на вырост, и от его кроссовок сердце Теплишиной обливалось кровью.

Однажды, столкнувшись с учительницей у рынка, он взял ее тяжелые сумки и, не проронив ни слова, дотащил до дома. Отказался от конфет:

– Мама не разрешает.

– Почему бы твоей маме не зайти ко мне?

– Она очень занята, – сказал Митя тихо и заторопился.

Настя – Анастасия Павловна – ведя урок, положила на плечо Мити Жука ладонь. Он напрягся, окаменел, дрогнули длинные пальцы, сжали карандаш.

«Никто не гладит тебя, – подумала учительница. – Несчастный мальчишка».

И ставила ему четверки там, где он едва заслуживал тройку. Мальчик хоть и тянулся к русскому языку и литературе, от других детей сильно отставал.

В пятницу после уроков Теплишина открыла его тетрадь, пробежалась по сочинению «Мой родной город». Море ошибок, нелепых, допущенных по рассеянности, но за ними маячил печальный мир ребенка, не выезжавшего из глухомани. Его миром были оранжерея, стадион и холм, с которого он провожал поезда.

Малыш, живущий на железнодорожной свалке.

Настя промокнула платком слезу, и тут из тетради выпал листочек. Она подобрала его и онемела.

Минуту спустя, забыв поздороваться с секретарем, она ворвалась в кабинет директора.

Дмитрий Елисеевич был долговязым мужчиной с черными, как мазут, усами. Теплишина его раздражала. Давным-давно, будучи завучем, он активно ухаживал за ней, на День учителя, перебрав с шампанским, полез целоваться и получил пощечину. Десятый год не мог простить ей уязвленное самолюбие.

Насколько Теплишина знала, половина коллектива прошла через постель бойкого Дмитрия Елисеевича. А то и все, кроме нее и трудовика.

– Что стряслось, Анастасия Павловна?

Она вручила начальнику листок. От волнения пот выступил у нее на коже под плотно застегнутой блузкой, и она подергала накрахмаленный воротник-стойку. Собственные русые, с проседью, волосы, собранные в идеальный пучок, показались ей чужой лапой на скальпе. Подмывало освободить их от заколок, взлохматить, поскоблить ногтями.

Директор водрузил на переносицу очки, прочел записку. Ровно шесть слов, поразивших Теплишину.

«Моя мама хочет отрубить мне ноги».

– Хм, жестко, – оценил Дмитрий Елисеевич. – Чье художество?

– Мити. Матвея Жука из шестого «В».

– Жука, – директор пожевал усы. – И что это за садистские фантазии?

– Это я и пытаюсь выяснить. Записка была в его тетрадке.

Голос учительницы предательски вибрировал.

– Да вы не переживайте, Анастасия Павловна. Присаживайтесь, – он указал на стул. – Чай не первый год с хулиганами мучаетесь. Видели и что похуже.

– Похуже такого?

Грудь зудела. Теплишина поерзала на стуле.

– А что вы изумляетесь? – мягко спросил директор. – Дети с каждым поколением агрессивнее. Социальные сети, стрелялки кровавые. У нас с вами «Зарница» была, а мой остолоп в «Мортел Кобат» шпилится, слыхали? Там не только ноги отрубают, там позвоночник заживо из противника выковыривают, клянусь. Что они делают в Интернете сутками напролет? Убийствами любуются, дорогая моя. А сюда приходят не учиться, а покемонов своих ловить…

– При чем здесь Интернет? – захлопала ресницами Теплишина. – У Мити электричества нет. Он же просит нас о чем-то, он…

– Просит? – нахмурился Дмитрий Елисеевич. – Где? Я не вижу никаких просьб. Я вижу бредовую фразу, строчку из песни, может. Песни-то у них тоже, рэп, понимаете ли…

– А вдруг вы не правы?

– Вдруг я не прав, и мама Жука намеревается ампутировать своему сыну конечности? – Директор закатил к потолку глаза. – Жуки – они того, с приветом. Как-то видел старуху их. Страшная как черт. Покупала батарейки – штук сто. Одичали они на свалке, да. Но отрубить ноги! Увольте, Анастасия Павловна.

– И мы никак не отреагируем на это? – Теплишина стиснула кулаки. – А будь это не Жук? Кто-то из нормальной семьи?

Директор досадливо поморщился. Разговор ему надоел.

– Дорогая моя, – он ткнул пальцем в записку, – поверьте мне, это их новая забава. Или чертенок вас разыгрывает. Или…

Учительница сгребла листик, сунула в сумочку.

– До свидания, Дмитрий Елисеевич.

– И вы берегите себя.

В приемной секретарша болтала с молодой англичанкой. «Лярва бездетная», – услышала Настя. Секретарша замолчала на полуслове и одарила Теплишину медовой улыбкой.

Костя Саткевич отирался в Настином дворе. Завидев учительницу, посеменил к ней, щеря пеньки резцов. Чумазый и юркий, он числился в шестом «А», но большую часть времени торчал у заболоченной реки за вокзалом. Удил красноперку, продавал на рынке.

– А я вас жду, – сказал Костя и отдал учительнице раздутый пакет с двухлитровой банкой внутри. – Как договаривались.

Теплишина смущенно посмотрела на соседок возле подъезда, вынула кошелек. Двадцать рублей растворились в карманах заштопанного комбинезона.

– Вы их солите, что ли? – полюбопытствовал Саткевич.

– До понедельника, Костя, – осекла она расспросы.

В пакете, в банке, что-то лениво шевельнулось.

Дома царил привычный кавардак. Мама снова убирала квартиру. Скомкала ковровую дорожку, отдраила пол грязной тряпкой. Сидела на диване, подбоченившись, и всклокоченные волосы нежной паутинкой липли к черепу. Зинаиде Григорьевне шел восемьдесят шестой год.

– А где Филипп? – повертелась старушка. – Где мой внук?

– Филипп – сын Иры, – терпеливо сказала Настя. – Пойдем кушать, мам.

У Насти было четыре сестры, но вопрос, с кем Зинаида Григорьевна доживет свой век, решился со счетом 4:1 в пользу младшей. Не завела мужа и детей – возись с мамой.

Они ели гречневый суп на кухне. Зинаида Григорьевна периодически предупреждала дочь:

– Не спеши. Костями подавишься.

– Это не уха, мама, – отрешенно возражала Настя.

– Рыба – вещь опасная. И не ерепенься.

– Я умею есть. Мне сорок три года.

– В сорок три я тебя родила.

– Я в курсе.

Теплишина выглянула в окно, на резвящихся детишек.

– Мам, а ты помнишь семью Жуков?

Зинаида Григорьевна порой забывала, что оправляться нужно в унитаз. Но внезапно она выпрямилась и сказала:

– А как же. И Золушку хорошо помню.

– Золушку? – с сомнением повторила Настя.

– Старуху их. Жива еще, поди. Имечко-то какое, а? Зо-луш-ка. Сказка есть такая, я тебе ее в детстве читала.

– А давно они тут живут?

– Да всегда жили.

– За сортировочной станцией?

– Э, нет. Сортировочную в пятьдесят втором построили. А раньше там лес начинался. Густой лес, ягодный. Они в лесу жили. Северин Жук с сестрой. Родители Золушки.

– Ого, – Настя придвинулась к матери. Когда мама в последний раз говорила так внятно? – С родной сестрой?

Тусклые глаза Зинаиды Григорьевны заблестели.

– С близняшкой, во как. И в грехе страшном Золушку зачали. Северин лихой человек был, он на вечерки приходил и ссорился с соседями нарочно, а кто с ним дрался, тот исчезал. И сам он исчез. Немцы напали, Северина пришли в армию забирать – глядят, нет его. Яма под хибарой выкопана, бездонная. Поаукали и плюнули.

– Я их мальчика учу, – сказала Настя, – он записку оставил. Мол, мать его покалечить хочет. Шутит, наверное.

– Жуки не шутят, – заявила старушка. – Стало быть, покалечит, непременно покалечит. Они же плодятся как зайцы, а жучат своих куда девают? То-то же.

Старуха вытерла салфеткой беззубый рот.

– Где Филипп? – спросила она.

В спальне Теплишина разделась догола и достала из пакета, из двухлитровой банки, упитанную серую жабу. Пупырчатое тело набухало и съеживалось, холодное, скользкое. Возникла неуместная мысль, что в христианстве жаба фигурирует как одна из персонификаций дьявола. Дракон, зверь и лжепророк выблевали трех духов, подобных трем жабам…

Существо квакнуло недовольно. Настя провела осклизлым комком по животу, по затвердевшим соскам, между грудями. Губы шептали неразборчивые слова, быстрее и быстрее, пот капал с ресниц. Пальцы сжались капканом, хрустнули косточки, глазки жабы вылезли из орбит, выплеснулась кровь и воняющие тиной внутренности. Жижа обрызгала Настю, а потом к крови, кишкам и поту добавились ее слезы.

В небе не было ни облачка, и птицы щебетали, порхая над малинником. Струилась мелкая речушка, но спуститься к воде мешала осока, пищащий комарами камыш и мусор. Замшелые фермы пестрели руганью и номерами телефонов легкодоступных дам. Под ними покрышки и фанера образовали дамбу.

Май выдался знойным. Часы показывали восемнадцать ноль-ноль, но жара не спадала. Теплый ветер ласкал лодыжки, теребил подол платья. Шуршала щебенка. Сумочка норовила выпасть из взопревшей ладони. Настя миновала мост, границу, отделяющую город от прилежащих ничейных территорий. Бурьян, укутавший рельсы, вынудил сойти с путей на обочину. Пять минут ходьбы – и она застыла, ошеломленная пейзажем.

Перед ней простирался могильник, где трупы не хоронили, а бросали под палящим солнцем, под проливными дождями и колким снегом. Мертвецами были отслужившие свое, списанные поезда.

Ржавые, осыпавшиеся деталями, разобранные до платформ. Ветер гулял в остовах кабин, в бледно-зеленых товарняках, в скособоченных, зияющих прорехами вагонах. Всюду топорщились прутья, железки, доски.

Из цементной трубы у подножия холма хлестала, пенясь, вода. Промышленные ручейки, рыжие, как скелеты поездов, змеились по жутковатому пустырю. Гнетущую тишину нарушала воронья перебранка. Птицы оккупировали стрелу подъемного крана, гнездились на крыше заколоченной будки у недействующего переезда.

Унылая картина вгоняла в ступор.

Здесь живет Митя? Уж лучше в лесу…

Настя окинула пристальным взором бывшую сортировочную станцию и заприметила фигуру у громоздкого ковша. Мужчина в камуфляжных штанах и вылинявшей рубашке подбирал дохлых ворон и складировал в ковш.

– Молодой человек! – Настя сошла гравийной тропкой к железнодорожному кладбищу.

Осколки пронзали подошвы сандалий. Запах тухлой рыбы въедался в поры.

Мужчина был лыс и бородат, асимметричен, как портреты Пикассо. Мутные глаза безразлично мазнули по гостье.

Тук! – полетела в ковш мертвая птица.

– Добрый вечер. Я ищу маму Матвея Жука.

Вяло шевельнулась кустистая бровь.

– Я учительница Мити.

Лысый поднял к лицу правую руку, и Насте стоило серьезных усилий не отпрянуть. Вместо кисти у мужчины был крюк, похожий своей спиральной формой на нагревающий элемент советских кипятильников. Такой же крюк заменял левую кисть.

– Я Митин дядя, – сказал инвалид. Слова вязли в спутанной бороде. – Идите за мной.

Настя выдавила улыбку. Как последнюю запятую зубной пасты из согнутого в три погибели тюбика.

И побрела за мужчиной параллельно локомотивным путям. Гудели высоковольтные столбы вдали. Вороны вспархивали в небо черным фейерверком.

С нарастающей тревогой Настя озиралась на руины депо, перевернутые и обугленные составы, на тонущие в лужах вагонные тележки. Клетка товарняка раскололась. С перил и лесенки шелушащегося тепловоза свисал ил.

– Вы Коля? – догадалась она. – Вы учились у меня в девяностых.

– Ага, – равнодушно сказал инвалид.

«Господи, – подумала Теплишина, – этот парень загрыз морскую свинку».

– Что с вашими руками? – осмелилась спросить она.

– Несчастный случай.

Кирпичная постройка с вентиляционной трубой, вероятно, была надземной частью погреба. Двери украшал причудливый рисунок углем: некто с телом лягушки и неотделимой от туловища башкой. Лапы уродца венчало что-то вроде звезд или медуз. Звездой с пятью лучами был его кричащий рот. При всей примитивности рисунка Настю передернуло от отвращения, и грудь под платьем засвербела.

Коля словно бы поклонился намалеванному существу.

Теплишина снова помянула имя Господа. Она увидела забор и дом под сенью яблони. Сарай и курятник. Мигающий лампочкой генератор. Обычный сельский дворик, если бы не марсианский кошмар вокруг. И не плацкартный вагон во дворе. Вагон был целым и обжитым, с сиреневыми занавесками на оконцах.

Около него на деревянной колоде две женщины лущили грецкие орехи. Худощавые, сутулые, с мышиными мордочками. Та, что помладше, была беременна. Пятый-шестой месяц.

– Галя, – окликнул инвалид, – к тебе учительница.

Женщина лет тридцати пяти привстала, морщась. В спортивных штанах и футболке с фотографией певиц из «Спайс герлз». Приблизилась, и Теплишина рассмотрела задубевшие шрамы на смуглых костлявых предплечьях.

Настя представилась.

– Вы по поводу моего балбеса? Что он натворил?

– Я просто хотела с вами познакомиться.

– Ну что ж, – сказала Галя, – пройдем в дом.

Настя приготовилась узреть опутанное паутиной логово, под стать обитателям свалки, но очутилась на вполне типичной деревенской кухоньке с цветочным орнаментом обоев, низким потолком и печью. Вешалка у порога, за ней плита, газовый баллон, потрескавшийся шкафчик. В центре – стол, на клеенке – солонка и перечница. Под столом – шеренга банок.

Печь закрывала фиалковая штора, но Настя заметила фрагмент рисунка на глиняном боку.

Две запертые двери вели вглубь дома.

«Не так катастрофично», – подумала Настя.

– Ну? – весьма грубо напомнила о себе Митина мама.

– Гм, да. Митя. Хороший мальчик. Прилежный. Не все выходит у него сразу, но при определенной помощи. С моей и вашей стороны…

– Я была против школы, – сказала Галя, потупив блеклые глаза. – Мой брат ходил в школу, потому что так велит закон. Но у нас свой закон. И брат ничему не научился там. Дети не любили его. Мы отличаемся от прочих.

– Галина, – произнесла Теплишина, отойдя от шока. В голосе ее клокотало возмущение, – ваш брат мог получить аттестат, окончить училище, найти работу. Он не стал бы инвалидом.

Галя ухмыльнулась зло. Сверкнула золотыми коронками.

– Брат имеет то, что и не снилось вам. Мы счастливы здесь.

– Возможно, – смягчилась Настя, – но Митя – ребенок. И он другой. Он славный парень, ему необходимы знания, образование, профессия, простор. Эта добровольная изоляция, – учительница обвела жестом кухню, – эта резервация без электричества…

Митина мама покачала головой.

– Мы поселились тут, когда еще не было вашего города. Это вы загнали нас на свалку. Спилили лес. Построили мост и дорогу, а после бросили их ржаветь. Вы изгадили землю моего деда. А теперь вините нас, что мы живем на помойке?

– Я не… – Настя запнулась. Монолог Гали смотрелся бы естественно в фильме об индейцах, отчеканенный вождем Оленья Скала. – Я понимаю. Но мальчик не вырастет полноценным на сортировочной. У него уже появляются странные идеи. У него нет друзей.

– Ошибаетесь, – фыркнула Галя, таращась на дощатый настил пола, – у него будет много друзей. Он уезжает.

– Что? – встрепенулась Теплишина, – куда?

– К родне. Там… там гораздо чище.

– А школа?

Галя продемонстрировала гостье сутулую спину. С футболки улыбались молоденькие Мелани, Джери, Эмма и Виктория. Зазвенел чайник, щелкнув, зажглась конфорка.

Настя прокашлялась, собираясь с мыслями. Она была убеждена, что бездельники из области, от санстанции до службы опеки, разворошат жучиное гнездо. И она костьми ляжет, чтобы ускорить процесс.

– Девушка во дворе – ваша родственница?

– Мы все, – прокряхтела Галя, – родственники.

«Не сомневаюсь», – черство подумала Настя, а вслух сказала:

– Она состоит на учете в роддоме? Где она будет рожать?

– Мы не бомжи, – Галя ошпарила учительницу пренебрежительным взглядом. – У нас есть паспорта и прививки, и разные полезные навыки. Но наши ценности… находятся глубже ваших. Эта земля оберегает нас от зевак, ваших врачей и чиновников.

– И что это объясняет?

– Вы не поймете. Будете пить чай?

– Нет, спасибо. Мне надо поговорить с Митей.

– Позже.

– Сейчас же, – потребовала Настя. Грудь невыносимо чесалась, но она не обращала внимания.

Галя пожала острыми плечами и молча вышла из избы.

Настя покосилась на фиалковую шторку. На уголок рисунка. Шагнула вперед, отдернула штору, обнажая белую громадину печи.

Глиняную поверхность от лежанки до зольника опоясывал ровный круг и второй, поменьше, вписанный в его сердцевину. Внешний круг щетинился деревцами, схематичными елями. Наружу – кроны, корни внутрь.

«Планета в разрезе», – озарило Теплишину.

В маленьком круге, в условном земном ядре, сидело знакомое Насте чудовище с пастью-звездой и звездами-лапами. Зона между кольцами была испещрена подобием туннелей, по ним к существу ползли крошечные черные фигурки.

У фигурок отсутствовали ноги.

Засвистел чайник, Настя вздрогнула от неожиданности. Узловатые пальцы вцепились ей в волосы.

Учительница заверещала. Сердце ухнуло в пятки. С печи свешивалась рука, тощая и дряблая, заляпанная пятнами лишая. Клешня с силой тянула вверх, и Насте пришлось встать на цыпочки. Скальп горел огнем. Из темноты на нее смотрели пышущие ненавистью глаза. Старуха чавкнула ввалившимся слюнявым ртом. Не голова, а череп, драпированный желтым пергаментом. Золушка.

– Нет, мама! – заорала, врываясь на кухню, Галя.

Старуха продолжала тащить к себе жертву. Лицо Насти уперлось в глину, и угольный человечек отпечатался на ее щеке.

– Мама, не смей!

Клешня с неохотой отпустила шевелюру гостьи и убралась во тьму.

– Заройте меня, – прохрипела старуха, – положите меня в домовину без дна.

– Вы как? – Галя потормошила перепуганную Настю. Та отплевывалась и тяжело дышала.

– Нормально, – наконец вымолвила учительница. Привела в относительный порядок платье и прическу. Даже сумела улыбнуться.

Галя зашторила печь, спрятала безумную старуху и рисунок.

– Мама не в себе, – сказала она извиняющимся тоном.

– Моя тоже, – вздохнула Настя.

Галя выключила кипящий чайник.

– Митя на улице. Он проводит вас до моста. Вам пора. Передайте тем, кто вас послал…

– Никто меня не посылал, – обронила Настя устало. – Никто не знает, что я к вам ходила.

Мальчик топтался у курятника. Исподлобья взглянул на учительницу.

– Пойдемте, – сказал он едва слышно.

Они двинулись к поселку, огибая лужи и груды металлолома.

Первой заговорила Теплишина:

– Мама сказала, ты уезжаешь.

– Да, – подтвердил Митя невесело, – к прадедушке.

– Ты сам этого хочешь?

– Да, – буркнул он. «Нет» – закричала каждая его клеточка.

– Ты не обязан бросать учебу.

– Я… – мальчик набрал полную грудь воздуха. – Я думал, прадедушка меня не пригласит. Я слишком не похож на братьев и сестер, которые живут с ним. – Он вперился в рыжую землю. – Всегда нужен тот, кто охраняет погреб, и я планировал остаться. Как мама, как дядя Коля. Но прадедушке понравилось, как я рисую.

Митя нервно улыбнулся.

– Ты нарисовал ту картинку на печке?

– Ага.

– У тебя талант.

Он понуро хмыкнул.

– Где живет твой прадедушка? Это далеко отсюда? Ты мог бы учиться в его городе.

– В его городе нет школ.

Настя вспомнила существо с пятиконечными звездами лап. Митя настолько боится переезда, что представляет прадеда монстром?

– Расскажи о прадедушке.

– Все мечтают быть с ним. Он… как король. Его пригласили те, кто раньше жил внизу, пригласили править страной Миллиарда Корней. Он…

– Митя, – перебила учительница детские небылицы. Они встали у гниющего маневрового тепловоза. Настя собиралась спросить про записку. Но вместо этого спросила: – Почему у человечков на рисунке нет ног?

– О, – его лицо посветлело, как лицо испытуемого, которому в кои-то веки задали вопрос с несложным ответом. – Внизу очень тесные норы. Ноги мешают. И это гостинец для прадедушки Северина.

– Митя, ты должен пойти со мной.

– Нет, – в ужасе прошептал мальчик.

Вороны снялись с крана, черные стежки на холсте вечереющего неба.

– Мы обратимся в милицию, в специальные инстанции, мы…

Рев двигателя стегнул по ушам, взорвал тишину сортировочной. Настя обернулась. По пустырю тарахтел мотоцикл. Митина мама нахохлилась над рулем, в коляске восседал Коля Жук.

– Что проис…

В последний момент до учительницы дошло, что они не притормозят. Она отскочила, и пригоршня щебня оплескала ее, ужалила бедра. Туча пыли покатилась за «Явой». Мотоцикл разворачивался.

– Спасайтесь! – воскликнул Митя и нырнул под тепловоз. Настя кинулась вдоль огрызка путей. Сандалии набивались камушками, от страха сводило челюсти, и кислород в легких обретал свойства колючей проволоки.

Мотоцикл догонял. Коля выпростал культю, целя протезом. «Ява» поравнялась с Настей, но беглянка вильнула влево, и крюк чиркнул у ее виска, намотав и выдрав клок волос. Адреналин заглушил боль.

Настя ринулась к мосту, до него было метров пятьдесят. Сзади ревел мотор мотоцикла. Не успеет. Боже, не успеет!

Она споткнулась, выпустила сумочку, плюхнулась в лужу. Треснуло по швам платье. Захлебываясь слезами, учительница поднялась на ноги.

Клубы пыли наплывали. Крюк протягивался к ней, ближе, ближе.

Неужели это действительно происходит?

Настя метнулась на перекошенную платформу дрезины. С подола лилась грязная вода. «Ява» проскользнула в полуметре от нее и пошла на новый круг.

Не мешкая, Настя спрыгнула с дрезины, побежала мимо ржавого товарняка. Вернее, ей казалось, что она бежит. Ручейки преграждали дорогу ковыляющей учительнице, за ребрами товарняка мелькал мотоцикл.

Он выскочил из-за угла, вздыбился диким зверем. И устремился к Насте на предельной скорости. Она не моргала, парализованная, загипнотизированная. Сдавшаяся.

В пыли сформировались сосредоточенные морды Жуков.

Настя уже различала веснушки на носу рыжей солистки «Спайс герлз», когда земля под преследователями просела и мотоцикл уткнулся в край ямы, взбрыкнул задними колесами. Коля вылетел из коляски, кувыркнулся, теряя протезы. Врезался всей массой в торец тепловоза. От удара его брюхо лопнуло, и на нагревшийся за день металл шлепнулись желтые комки жировой ткани, напоминающие пузырчатую рыбью икру.

Ноги Насти подогнулись, она стукнулась ягодицами о железный хлам. Наблюдала сквозь слезы, как вокруг материализуются тени. Приземистые дядья Мити шагали к ней, вооруженные ножами и тесаками. Разглядела она и беременную женщину с огородной сапкой наперевес.

Они обступали, молчаливые, мрачные.

Сопротивление бесполезно. Настя всхлипнула. Лезвия начали взмывать к закатному небу.

– Стойте!

По пустырю хромала Галя. Правая сторона мышиной физиономии была стесана до мышечных волокон. Кровавые клочья болтались у скулы.

Галя наклонилась над учительницей. Рванула воротник, стащила платье к талии. Настя прикрыла ладонями лицо.

Жуки уставились на ее грудь в испачканном бюстгальтере, на кольчугу, в которую ее облачила природа. Бородавки усеивали кожу от ключиц до пупка: скопление твердых наростов, размером с ноготок, они облепили вершины молочных желез, как дополнительные уродливые соски.

Настя разрыдалась. Униженная. Исполосованная копошащимися по ее наготе взглядами.

– Шершавая, – процедила Галя тоскливо и коснулась собственного израненного предплечья. – Северину придется по душе.

Рукоять тесака обрушилась на макушку учительницы, и обморок избавил ее от позора.

В забытьи она видела Дмитрия Елисеевича. Директор школы зачем-то надел футболку с принтом лондонской девчачьей группы. Он щекотал Настин живот, и каждый волосок его усов был иглой шприца.

– Это обезболивающее, – пояснял он голосом Гали.

Жабы с зубами-кинжалами кромсали ляжки.

– Целка, – сказал Дмитрий Елисеевич удивленно.

Потом Настю несли через дверь с пастью и лапами-звездами, по ступенькам в прохладную мглу, и Митя бежал следом, умоляя пощадить ее, но кто-то из Жуков отпихнул мальчика.

Была еще огромная дыра, и запах сырой земли, и храп.

«Это мама храпит», – подумала Настя, успокаиваясь.

Маленькие ручки потрогали ее, поволокли сужающимися туннелями.

Корни царапали забинтованные обрубки, но Настя не ощущала боли.

Слепые подушечки пальцев вчитывались в шершавую плоть, как в текст Брайля.

Настя закричала, а ледяные пальцы стали читать ее десна и язык.

Глубоко внизу что-то ворочалось и нетерпеливо храпело.

Ночь без сияния

Это видео Люда Белиникина показала коллегам три дня назад. Коротенький ролик с «Ютуба», тридцать пять просмотров – явно не то, о чем мечтал загрузивший его пользователь. Разобрать что-то было непросто, середина марта – а клип датирован прошлой субботой – отметилась ураганами, ветер дул со стороны Белого моря, лютый, пробирающий до костей даже обвыкшихся северян. Картинку затушевала вьюга, к тому же у оператора тряслись руки – то ли от холода, то ли от предвкушения легкой интернет-славы. В общих чертах содержание ролика сводилось к тому, что по улице, кутаясь в метель, брела темная фигура, и Демид Клочков, зевнув, обозначил ее термином «какая-то хрень».

– Ничего не замечаете? – Люда прокрутила видео заново, и на экране «андроида» замельтешили снежинки.

– Ну, мужик в шубе, – сказал Клочков.

– Да ты к фону присмотрись! Вон труба, вон вывеска Сбербанка. Это же напротив нашего магазина снято.

– Точно! – воодушевился Клочков. – Хоть чем-то прославимся. Даст Бог, табличку мемориальную повесят: «По этой улице весной две тысячи шестнадцатого ходил дядька в шубе».

Белиникина хихикнула и игриво шлепнула сотрудника по плечу. Один Ваня Григорьев не смеялся. Худой и бледный, он работал в магазине «Северянка» второй месяц и прослыл пареньком замкнутым, от которого не добьешься лишнего слова. Зато справлялся отлично, при своей щуплости и низком росте давал фору мускулистому Клочкову. Ильин, хозяин «Северянки», нарадоваться не мог. Да и где вы еще отыщете грузчика-трезвенника?

Вернувшись в тот день домой, Ваня включил допотопный компьютер и позвал деда.

Старик долго глядел на монитор слезящимися глазами.

– Чучун это, – был его вердикт, – абаасы кыыла. Разбуженный, злой. Где его сняли, Уйван?

– На Аляске, – сказал парень тихо.

Дед поковылял в спальню, по-якутски благодаря богов верхнего мира за то, что не пускают к жилищам людей существ из мрака.

Через три дня ту же молитву читал Ваня, таская ящики со склада.

Щедрые проектировщики отвели под торговую зону первый этаж хрущевки, и помещение магазина тянулось на десятки нефункциональных метров, повторяя в миниатюре историю всего городка. Отгремели фанфары, отжили свое энтузиасты-покорители Русского Севера. И добыча циркониевого сырья оказалась не таким уж перспективным занятием. В заполярном городке, рассчитанном на сто тысяч жителей, обитало тысяч двадцать. Молодежь уезжала: кто в Мурманск, кто на континент, и снег заносил пятиэтажки, как заносил ранее срубы вымерших хуторов.

Тайга нависала над оплотом цивилизации, по горизонту щетинились соснами грозные утесы. Они вздымались силуэтами мамонтов, окружали городок. К ледяным далям, к вечной мерзлоте ползли облака. Здесь, среди редких фонарей, среди пятиэтажек с пятью-шестью горящими по вечерам окнами, люди смотрели ток-шоу, общались в социальных сетях, старались не отставать от большой земли. А совсем близко шуршал кронами вековой лес, кричало и охало в валежинах, и тени плавно скользили меж лиственниц; под их лапами пружинился губчатый мох, проваливался снег, испещренный глухариной клинописью, хрустела хвоя. Порой они вылезали из дебрей, неправильные тени.

И тогда кто-нибудь пропадал. Или находили, например, фуру с распахнутыми дверцами кабины, а водителя находили чуть позже. В омуте под руинами мельницы. Мельничное колесо и плотина поросли илом, и дальнобойщик, как мумия, тиной обвернут, и еловая шишка в горле. Зачем-то понадобилось ему, дальнобойщику, покинуть машину, топать по рыжим от стоячей воды бочагам к бору, к мельнице, – наверное, голубики отведать хотел. Голубика в этих краях вкуснейшая.

– А кто, – спрашивал дед Ваню, – в болотцах и озерах живет?

– Аглулики, – отвечал, как на экзамене, представляя осклизлых рыболюдей, – и сюлюкюны.

Дед хвалил, довольный. А мать слишком уважала старика, чтобы перечить, что, мол, тринадцать лет мальчишке, взрослый для сказок, и XXI век на дворе. Оно-то двадцать первый, но вот тюкнешь по сосенке топором, а из нее сочится красная медовая живица – кровь иччи, что в стволе жил.

– Иччи хорошие, – рассуждал школьник Ваня. Друзья резались на «икс-боксах» в «Pro Evolution Soccer» и «Prototype». Он предпочитал лес, компанию всезнающего деда. Пьянящий запах грибов, прелых листьев, гниющих деревьев, аромат осеннего увядания.

– А кто плохие? – щурился старик.

– Призраки-абасы, – мальчик загибал пальцы, – и юеры, якутские упыри. Ангъяки, злые души младенцев, и оборотни ийраты. Они в полярную лису превращаются и в оленей-карибов. И чучуна, конечно.

Если обнаруживали примятые соцветия козлобородника, Ваня говорил, что это Инупа-сукугьюк прошла. А если дохлый олень на таежной гари попадался с перевязанными тальником копытами – что Мээлкээн охотился.

Мама опасалась, что после дедовых баек мальчика будут мучить кошмары, но спал он спокойно, лишь однажды демоны потревожили сон: Махаха, самый страшный из них, гнался по лесу за Ваней, безумно хохоча и чиркая железными когтями. Звук был такой, словно точат лезвие о лезвие. Во сне Ваня спрятался под облепихой и наблюдал, как Махаха рыскает по поляне, с синей кожей и выпученными бельмами, и высекаемые когтями искры – чирк-чирк-чирк – тают в темноте.

Когда Ваня заканчивал седьмой класс, у матери диагностировали рак мозга. Не спасли ни врачи, ни заклинания-аглысы. Она наглоталась таблеток накануне химиотерапии. Ваня не плакал на похоронах и погодя спросил у деда, не возвратится ли мать в обличии деретника, кровожадного зомби?

– А мы ритуал проведем – не возвратится.

Славно сработал дедовский ритуал.

– Эй, Иван! – окликнул парня Ильин. Начальник был грузным мужчиной с проседью в бороде. – Поди-ка сюда.

Флуоресцентные лампы лили экономный свет на полупустые прилавки. Люда расставляла товар так, чтобы занять хотя бы половину полок. Покупатели не толпились в просторном зале – постоянным клиентом было эхо, гулко отражающееся от дальних, скрытых тьмой углов. В квартирах над магазином жили с полдюжины семей, и те посещали современный супермаркет по соседству. Впрочем, единодушно доверяли «Северянке», приобретая мясо. Магазин снабжали охотники, и оленина была высшего сорта.

– Шабашим, – сказал Ильин, доставая из пакета фрукты и контейнеры с салатами. Люда ассистировала ему.

– А что за повод? – потер руки Демид Клочков, мясник.

– День рождения у меня вчера был.

– О, отец, ну, за такое и выпить не грех! Ванька, да брось ты ящики свои.

От алкоголя Ваня отказался. Соврал, что антибиотики принимает. Чокались без него: мужчины – алюминиевыми походными рюмками, Люда – пластиковым стаканчиком с вином. Ваня ел мандарин, очищал сосредоточенно и медленно прожевывал дольки.

Сдержанно улыбался анекдотам и исподтишка поглядывал на Люду.

Она была слегка полноватой, но симпатичной, с пышными формами и смоляными, до локтей косами. Пару раз она снилась Ване, голая, лежащая на палой, в шафрановых разводах, листве. Голодная, сладкая, как перезревшая брусника. Проснувшись, он застирывал плавки в ванной.

Первая бутылка прикончена. Клочков отлучился домой сказать жене, что припозднится. Мобильная связь сбоила. Обычное дело в их глуши.

– Простите, – встал из-за стола Ваня, – я собак покормлю.

Услышал в дверях вопрос Люды:

– А он кто? Казах?

– Якут, – сказал Ильин. – У него дед, говорят, шаманом на родине был.

Над гольцами, над тундрой, над урочищами и ручьями плывет глаз. Имя ему Иститок, размером он со спутник, ресницы пятиметровые. Иститок все видит: каждую былинку, каждую ягоду и каждый грех людской. Строго наказывает нарушителей. Ийратов насылает и кого похуже. Ванин дед узрел Иститок, отбывая срок в лагерях. Потому у него зрение особое, и у Вани по наследству тоже.

На улице безлюдно. Единственный автомобиль – припаркованный «мерседес» Ильина. В домах спят давно или умерли. За придорожным буераком – пустырь, неоновые вывески «Сбербанк» и «Танцевальная школа». В белесое ночное небо дымит труба районной котельной. Свет колченогого фонаря будто затвердел, кристаллизировался игрушкой с острыми гранями, пучком оранжевой проволоки.

Ваня вдохнул колючий воздух. Поддел ботинком собачью миску. Мясо в ней заиндевело, припорошенное снегом. Парень нахмурился, озирая пустырь.

– Найда! Отшельник! – посвистел, но дворняги не отозвались привычным радостным тявканьем. Он перевел взгляд на холмы вдали, черные пики сосен, впившиеся в небосвод. Контуры тайги с ее причудливыми тенями.

– Не помешаю? – спросила Люда, появляясь на пороге. Щелкнула колесиком зажигалки. Огонек озарил ее хорошенькое личико в пещере капюшона. – Как думаешь, сегодня будет северное сияние?

– Вряд ли, – ответил он и засунул руки глубже в карманы.

– Раньше во время сияния по городу парочки гуляли, – произнесла она мечтательно. – Только по нему и буду скучать, когда уеду.

– Уедешь?

– Ну, рано или поздно. – Люда затянулась сигаретой. – А у тебя девушка есть? – сменила она внезапно тему.

Ваня качнул головой.

– Странно. Ты нормальный парень, серьезный. Такие женщинам нравятся.

«Правда?» – едва не вырвалось у него.

По пустырю, со стороны высохшего ручья, торопился Демид. Он махал шапкой и что-то кричал.

– Чего это с ним? – Люда затушила окурок об ободок урны. Недоброе предчувствие захлестнуло Ваню, хотя мясник и улыбался во все зубы и вроде посмеивался на ходу.

– Кличьте Ильина! – сказал он, привалившись к фонарю.

– Что случилось? – спросила Люда.

– Фух, – Клочков сплюнул в сугроб. – Мужик этот… ну, с ролика. Волосатый. Он у гаражей. Да не стойте вы как истуканы. Идем снимать его, говорю.

Мясник шагал впереди. За ним – заинтригованные Ильин с Белиникиной. Люда несла под мышкой початую бутылку вина. Замыкал шествие Ваня. Точно друзья, спешащие полюбоваться фейерверком.

«Это не он, – размышлял Ваня, – не чучун. Неделю ему в городе не прожить, пусть и в таком. Засекли бы…»

«Засекли же, – сказал внутренний голос, – и на мобильник сняли, и тридцать пять человек просмотрело. Людям начхать, люди слепые».

– А почему охотники его не встречали? – интересовался мальчик у деда. – Он же из плоти и крови.

– Ты про чучуна? Почему же, встречали. Кто до нас жил. Как города строить стали, они в нижний мир подались. Они могут между мирами шастать. А к нам приходят женщин наших похищать. Самок-то у них нет.

Тропинка сбегала в овраг. На склонах располагались гаражи, дорожки петляли к руслу высохшего ручья. Здесь царило запустение. Гаражный кооператив обратился в свалку, кирпичные коробки облепил спрессованный серый снег, из которого проклевывалась арматура. Тоскливо ржавел увязший в сугробе фургон – порождение ереванского завода.

– Блин, Демид, я замерзла, – пожаловалась Люда.

– Ага, – поддакнул Ильин, – побаловались – и хватит. Водка стынет.

– Ван момэнт! – Клочков ловко запрыгнул на крышу приземистого гаража. – Ну где ж ты, гад? – и цыкнул через мгновение: – Сюда, ребя!

Беззлобно ругаясь, Ильин вскарабкался к мяснику по снежному пандусу. Вскоре все четверо очутились на крыше.

Хилые хозяйственные постройки засоряли белое поле окраины. Оно упиралось в костлявый подлесок, в заграждение кустарника, за которым колыхался на ветру березняк, а выше по холмам вздыбились темные сосны.

– Красиво, – сказала Люда.

– Тише, – прошипел Клочков, – вон там.

– Что за черт? – ахнул Ильин.

Оно сидело на корточках у гаража, спиной к людям. Даже сгорбившись, оно впечатляло габаритами, шириной плеч. Густая шерсть была по-медвежьи бурой, но это определенно был не медведь. Тело сужалось к ягодицам, спутанные космы ниспадали до лопаток.

– Обезьяна? – спросила Люда, когда шок миновал.

– Да какая обезьяна, – поморщился Демид. – Снежный человек. Долбаный бигфут.

Пискнула, включаясь, видеокамера на телефоне Клочкова, объектив зафиксировал недвижимую фигуру. Существо сливалось с грязным снегом, с кирпичными стенами. Ворота гаража справа от него были взломаны, угол отогнут.

«Его гнездо», – промелькнуло в голове Вани. Он шепнул Люде:

– Надо уходить.

Она не слушала. Таращилась зачарованно на коричневую спину, кучерявый мех.

– Оно вообще живое? – усомнился Ильин.

– Дай-ка, – не сводя с существа камеры, Клочков отнял у Люды бутылку. Хлебнул из горлышка и, прежде чем коллеги опомнились, метнул бутылку вниз. Снаряд ударил о землю рядом с косматым, вино окропило шерсть длинной пошевелившейся лапы.

Оно обернулось. За паклей волос сверкнул красный глаз.

– Ух! – выдохнул Клочков, пригибаясь. Остальные как по команде упали на колени, затаились.

Клочков захихикал беззвучно.

– Может, действительно пойдем? – с тревогой предложил Ильин.

– Ага, но сперва рожу его сниму.

Демид начал подниматься, коллеги вытягивали шеи над краем крыши. Сердце Вани колотилось бешено, кожа под зимней одеждой взмокла. Он шарил взглядом, ища силуэт чучуна в конце дорожки…

Существо стояло под ними, невероятно уродливое и огромное. Крошечные глазки сверлили людей.

– Господи, – промолвил Ильин.

Чудовище распахнуло пасть, и в ее алой воронке блеснули клыки. Грудной рык повис в морозном воздухе. Люди отпрянули, а потом побежали.

Замедлили шаг у «Северянки».

– Черт тебя возьми, Демид! – простонал запыхавшийся Ильин.

– Придурок! – добавила Люда.

– Снял! Снял обезьяну! – приговаривал Клочков.

– Откройте магазин! – крикнул Ваня начальнику.

– Да не преследует он нас, – массируя грудь, сказал Ильин и швырнул молодому грузчику ключи.

Тот завозился с замком, то и дело оглядываясь.

– Готовьтесь давать интервью «Первому каналу», – сказал торжествующий Клочков.

Кровь похолодела в жилах Вани. Чудовище мчалось по пустырю, почти касаясь снега передними лапами. Волосы развевались вокруг бурой оскаленной морды.

– Быстрее! – умоляла Люда.

Периферическим зрением Ваня заметил, что Ильин семенит к припаркованному у фонаря «мерседесу».

– В машину! – орал предприниматель.

Засов клацнул, отпираясь. Ваня ввалился в магазин и помог Люде. Существо добралось до вывески Сбербанка. Миг – и оно будет на проезжей части.

Клочков растерянно смотрел то на автомобиль, то на магазин. Предпочел второй вариант. Пулей влетел в помещение, и Ваня захлопнул дверь. Одновременно взревел автомобильный двигатель, колеса шаркнули по асфальту, извещая, что и начальник вышел из передряги невредимым.

Ваня уперся в подоконник и смотрел на улицу. Пространство перед магазином было пустым, словно волосатый урод им померещился. Групповая галлюцинация, не больше. Мирно клубился дым над трубой, светились неоном вывески.

– Я чуть не обделался, – сообщил Клочков и рассмеялся.

– Ты чего ржешь? – взвилась Люда. – У него же зубы, как сабли!

– Да ладно, – фыркнул Клочков, – мы бы отметелили тупую макаку втроем. Верно я говорю, Вано?

Ваня проигнорировал вопрос. Прильнул к стеклу, бормоча:

– Где же он?

– Ну и что теперь? – спросила Люда, пряча бесполезный телефон. – Ни одной черточки.

– Классика, – осклабился Клочков, направляясь к столу. Он плеснул себе водки в рюмку и вооружился бутербродом. – Эй, Антибиотик, ты не передумал по поводу беленькой?

– Козел, – ответила за Ваню девушка.

– Да чего вы, ей-богу. Ильин на полпути к полицейскому участку. И соседи наверняка видели что-то и позвонили…

– Куда? – не унималась Люда.

– А куда звонят, если медведь в город забредет или рысь? Есть службы…

– Это не рысь была и не медведь. А мутант какой-то… Сне… – Люда взвизгнула и прижала руки к щекам.

– Мать твою, – сказал Клочков.

Существо смотрело на них снаружи. Его огромная голова занимала треть зарешеченного окна.

Дед рассказывал Ване про такрикасиутов – людей из параллельного мира. Сами по себе они не представляют угрозы, но услышать их означало бы, что ты вплотную подошел к черте, что стенки реальности истончились и ты покидаешь известные тебе пределы. Ване, замершему в метре от чучуна, казалось, что предупреждающий гомон такрикасиутов вот-вот взорвет барабанные перепонки.

Великан зарычал, трогая прутья решетки. Покатый лоб, приплюснутый нос, массивная челюсть. Он походил на первобытного человека из учебников, которому нерадивый школьник пририсовал ужасающие клыки и заштриховал морду коричневым фломастером.

Шерсть на торсе существа слиплась, красный сироп стекал по подбородку. Лохмы болтались дредами.

– Ты же понимаешь, что дедушкиных монстров не бывает взаправду? – спросила как-то мать.

– Чучун, – произнес Ваня, отступая в зал.

– Знакомый? – осведомился Клочков.

– Их еще мюленами зовут, – говорил дед, – или «абаасы кыыла», зверями абасов. А тунгусы – хучанами. Юкагиры зовут «шегужуй шоромэ», убегающими людьми. А русские старожилы – худыми чукчами.

– Чучун, – повторил Ваня. – Так якуты называют йети.

Йети и чучун – смешные, дурацкие клички, никак не подходили хищной твари, что застила собой окно.

– В старомодном ветхом чучуне, – сказал Клочков и залпом осушил рюмку.

Люда заныла:

– Почему оно на меня пялится?

Глубоко посаженные глазки вперились в девушку поверх Вани. Алчные, налитые кровью. Толстые губы искривились, вытянулись трубочкой. Затрепетали ноздри.

Люда переместилась к прилавкам. Глазки проводили ее.

– А ты ему понравилась, – сказал Клочков, обновляя рюмку. – Красавица и чудовище.

– Очень забавно, – огрызнулась девушка.

Великан перешел к дверям «Северянки». Поглядел сквозь стеклопакет. На оконце в пластиковом полотне не было решеток, но для существа оно было маленьким.

– Заберет тебя, Людочка, в тайгу, – глумился Клочков. – Или в гараж. Или откуда оно там выползло.

– Из нижнего мира, – сказал Ваня, и под потолком мигнули лампы.

Люда поежилась.

– В легендах говорится, что они блуждают между мирами.

– Миры, Людочка. Ты же хотела из нашей глухомани смотаться.

Высоко в горах, в ледяной пещере, обитает Улу Тойон, бог смерти. Черным туманом спускается он в долины, чтобы разрушать леса и истреблять деревни. Ураганы – это Улу Тойон. Болезнь скота – это Улу Тойон. Одержимые демонами медведи – его рук дело.

Будь проклят древний бог, с чьего позволения разгуливают по пограничью гиганты чучуны.

Ваня проскочил мимо Клочкова, в холод складского помещения. Боковая дверь выходила на тупиковый переулок среди домов. Фактически он зигзагом вел в пасть чудовища. Покачивались мерзлые оленьи туши на крюках, их тени плясали по кафелю. Шуршал полиэтилен. Парень ощупал лежащие на полках инструменты. Электрический нож, незаменимый при распиливании замороженного мяса. Топорики, молоток.

– Эй, Иван! Чучундра слиняла!

Ваня разодрал карман своей куртки так, чтобы поместился электрический нож. Зачехленное лезвие высовывалось из дыры. Он отобрал два тесака покрупнее.

В зале Клочков уминал салат и тихонько посмеивался. Угрюмая, напуганная Люда курила, примостившись в уголке.

– Вот, – Ваня положил тесаки на столик.

Клочков презрительно ухмыльнулся.

– Кем ты себя возомнил, Чаком Норрисом? Да этот здоровяк нам рыпнуться не даст.

Люда вздрогнула.

– Но ты же сказал…

– Что я сказал? – гаркнул мясник. – Сиди молча и жди спасателей. Или…

Клочков уставился на дверь. Лицо его побелело. Люда заверещала. Пальцы Вани оплели рукоять тесака.

Из оконца на них смотрел Ильин. Не весь Ильин – только его голова. Оторванная, буквально выкорчеванная. Чучун держал голову за волосы. Из ошметков шеи свиным хвостиком торчал позвоночник.

Клочкова стошнило прямо на стол.

Существо, скалясь, ткнуло в оконце страшной ношей. Нос мертвого Ильина хрустнул. От второго удара лопнули его губы, и резцы заскрипели о стекло. Третий удар разукрасил стеклопакет трещинами.

– Назад! – скомандовал Ваня. Он сгреб Люду в охапку. Существо уронило голову бедного Ильина и когтями выковыривало стекло. Рвало дверное полотно как картон.

Не разбирая дороги, люди кинулись на склад. Пока Ваня закрывал складскую дверь, Люда вопила на мясника:

– Чтоб ты сдох! Это ты виноват! Это из-за тебя!

– Не сейчас, – остановил ее Ваня. – Демид!

Клочков будто остолбенел. Ване пришлось потормошить его. Изо рта Клочкова со свистом вышел воздух. Он заморгал изумленно.

– Да-да, я здесь…

– Выбегаем в боковую дверь. Ильин далеко не уехал. Машина где-то возле магазина. Люда?

– Я готова, – сказала девушка, вытирая слезы.

Они выскочили из «Северянки», по тесной улочке к полоске ночного неба. Люда споткнулась, ойкнув, упала на четвереньки. Ваня подхватил ее. Она всхлипнула благодарно. Клочков махал им, стоя в конце проулка.

«Надо же, – успел подумать Ваня. – Не ушел без нас».

Великан вырос за спиной мясника, будто сформировался из мрака. Темечко человека едва доходило до его ребер. Могучие лапы взмыли и опустились на ничего не подозревающего Клочкова. Смяли, ломая кости, круша грудную клетку, запечатывая предсмертный вопль. Кровь обагрила снег.

Ваня втащил девушку обратно на склад. Чудище уже громыхало по переулку. Тесак звякнул о плитку.

«Ключи, где ключи? К черту!»

Ваня толкнул Люду к холодильным установкам:

– Залезай!

Девушка покорно втиснулась между стеной и холодильником. Он нырнул следом, и секунды спустя вонь из пасти чучуна опалила их. Боком, царапая плоть железными деталями, они попятились вглубь. В щели маячила свирепая морда существа. Чуя самку, оно рычало нетерпеливо. Когда мохнатая лапа просунулась за холодильники, Люда зарыдала.

– Слушай внимательно, – сказал Ваня.

Она повернула к нему заплаканное лицо. Косы растрепались, щеки были выпачканы. Объемный бюст нелепо расплющился о конденсатор.

– Вылезай с другой стороны и беги на улицу.

– А ты?

– Я тебя догоню.

Молясь богам верхнего мира, Ваня схватил обеими руками протянутую лапу чудовища.

– Давай! – закричал он.

Существо заревело, когти располосовали куртку парня. Но он держал тварь изо всех сил, используя холодильник как опору. Он бы самого Улу Тойона держал, Уйван-богатырь.

Глаз Иститок парит над тайгой. Он не видел за Ваней Григорьевым грехов.

Чучун тряс человека, левой лапой отпихивая холодильник. Тяжеленная установка рухнула, освобождая путь. Ваня разжал пальцы, не раздумывая шмыгнул под локтем великана. Разница в росте отсрочила гибель. Снова переулок, смоляные косы Люды впереди, улица. Автомобиль Ильина ближе, чем он предполагал. Врылся кормой в сугроб, и снег вокруг протаял от горячей крови.

– На помощь! – заорала Люда. – Пожар!

В двух окнах зажегся свет.

Ваня поймал запястье сотрудницы. Двадцать метров до «мерседеса», десять метров.

Рык возвестил о появлении чучуна.

Водительские дверцы валялись рядом с обезглавленным телом Ильина. Беглецы юркнули на мокрые липкие сиденья.

Внуку Ильина недавно исполнился год. Клочков летом женился.

– Пристегнись! – велел Ваня, заводя мотор, косясь в зеркало. Существо настигало.

Авто тронулось, и Ваня издал ликующий крик:

– Получилось!

Крыша «мерседеса» прогнулась от веса твари, машина вильнула. Ваня припал к рулю. Ветер врывался в салон через отсутствующую дверь, туда же вторглась лапа чучуна. Одной рукой Ваня пристегнул ремень.

Люда запричитала отчаянно.

Автомобиль кружил, оглашал улицу призывными сигналами, оседлавшее его чудовище терзало сталь, скрежетало клыками, тянулось к глоткам, к запаху самки.

Пропасть качнулась в лобовом стекле, Ваня отпустил руль и обнял Люду. Зажмурился.

«Мерседес» прошил дорожное ограждение и ухнул в пятиметровую глубину за ним. Грохот, плеск… тишина.

– Люда, Людочка!

Девушка разлепила искусанные губы:

– Где он? Мертв?

Существо скулило из мглы.

– Почти, – сказал Ваня, отщелкивая ремень, вызволяя Люду.

Машина угодила в мелкий быстрый ручеек на дне ущелья. Бугристые склоны поросли соснами, чьи корни частично торчали наружу, как одеревеневшие спруты. По ущелью струился сизый туман.

Чучун отползал от ручья, цепляясь лапами за мох. Его задние конечности были перебиты.

Ваня достал из кармана электрический нож, снял чехол. Надавил на кнопку, и нож зажужжал приятно. Парень вспомнил вдруг, как лунной ночью они с дедом эксгумировали тело матери, как он ножовкой отпиливал мамину голову, чтобы мамочка не стала деретником. Как закопали ее, перевернутую на живот, с головой, уложенной меж колен.

Он наступил ботинком на поясницу чучуна. Существо не сопротивлялось. Застыло смиренно. Ваня наклонился и вонзил нож в затылок чудовища. Зазубренное лезвие намотало на себя грязные патлы и легко прошло в мозг. Существо дернулось и обмякло. Туман саваном окутал труп.

Ваня сел на прогнивший сосновый ствол около Люды. Лента дорожной ограды свисала в ущелье, но саму дорогу он не видел, как и трубу котельной.

– Скоро приедет полиция, – сказал он.

Люда погладила его по плечу.

– Спасибо.

Ваня кивнул. Он думал о том, почему он не видит трубу котельной, куда делась труба?

Туман окуривал искореженный «мерседес», плыл над журчащей водой, над каменистой почвой. «Чирк-чирк-чирк», – раздалось из тайги, словно там точили ножи.

Ваня сильнее стиснул Людину ладонь.

За пределами Котьей страны

– В одиннадцать лет, – проговорила Женя, – меня похитил сумасшедший.

Стас поперхнулся пивом и воззрился на невесту, рассчитывая, что она объяснит смысл шутки. Но она не шутила, увы.

За десять минут до этого внезапного откровения она вела автомобиль, изнывая от жары, то и дело трогая решетку кондиционера. И немного – совсем чуть-чуть – злилась на Стаса. Ну почему в детстве он предпочитал оружие машинкам? Почему к своим двадцати пяти – он был младше Жени на год – не удосужился научиться водить машину?

Мышцы ныли от дорожной тряски, платье липло к телу, и ужасно хотелось в душ. Она предложила выпить кофе. Стас был не против пива. Снимая с подола белую шерстинку, Женя все ему рассказала.

– Я гуляла во дворе, а он подъехал на велосипеде. Спросил, умею ли я бинтовать кошачьи лапки. Мол, его кошка поранилась, и срочно нужна помощь.

За окнами закусочной дребезжали грузовики. Поднимали тучи пыли. Слева от кафе расположилась насыпь, напоминающая взлетную полосу или стелу. На нее взгромоздилась массивная скульптура – бык в натуральную величину, выструганный умельцем из дерева. Рога целились в трассу, агрессивно раздувались ноздри с продетым в них металлическим – дверным – кольцом. Краска облупилась, оголив стыки между распиленными комелями. Бычья морда напоминала кого-то Жене, но она не могла понять кого.

Внутри закусочной царили тишина и духота. Висели на стенах охотничьи трофеи, головы животных. Припорошенные пылью лисы, олени и кабаны. Какой-то шутник нахлобучил на волка красную кепку с логотипом Национальной баскетбольной ассоциации. Оскаленный зверь был смешон и жалок.

Вентилятор загребал лопастями спертый воздух. Бисеринка пота скользнула по щеке девушки и капнула во впадинку над ключицей.

Вчера Женя познакомилась с родителями будущего мужа: после трех часов езды ее ждал радушный прием, сытный ужин и ночлег. Родители Стаса оказались чудесными гостеприимными людьми, и все прошло великолепно. Если бы не пара сиамских котов, норовивших запрыгнуть на колени. Зная о пунктике невесты, Стас попросил запереть живность на время, а Женя солгала про аллергию.

Теперь они возвращались домой.

Это была любовь, как в книгах, которые запоем читала покойная мама Жени. Полгода романтики, обручальное кольцо, подаренное под переливы саксофона…

Счастье – слово, требующее особо бережного отношения. Его нужно шепотом на ухо, а лучше вовсе – телепатически, чтобы не замусолить.

На кой черт она вообще заговорила о похищении? Какой петух ее клюнул испоганить это утро?

Но отступать было поздно. Баюкая в ладонях чашку пресного кофе, Женя сказала отстраненным голосом:

– Варшавцево – страшное захолустье. Все друг друга знают. И его моя мама знала – безобидный чудак, он обитал на окраине, в частном доме, полном котов. Сторожил автостоянку. Дядя Толя Кукушка. Я не боялась его. А зря.

Она смежила на миг веки и перенеслась мысленно в шахтерский городок, увидела как наяву обшарпанную пятиэтажку, голубятню, врытые квадратом шины. И возле велосипеда увидела приземистого мужчину в растянутом свитере, его большие детские глаза, его робкую умоляющую улыбку.

Зазвенели колокольчики, бородатый дальнобойщик заскочил позавтракать.

– Он держал меня в подвале, – продолжала Женя. Ошеломленный Стас слушал, открыв рот. – Три месяца, пока мама сходила с ума и милиция прочесывала степь, а водолазы ныряли в затопленный карьер.

– Он тебя?..

Немой вопрос повис в жарком воздухе. Насиловал? А если да, подумала она, Стас изменит свое к ней отношение? Будет он брезговать, касаясь ее тела?

«Нет, – сказала она себе. – Только не Стас». Их секс был прекрасен, и этого никто не отнимет.

– Господи, – его рука метнулась к Жениному предплечью, к вытатуированному сердцу. Рисунок маскировал тонкий рубец, шнурочек, перечеркивающий вены.

– Я соврала, прости. Это был не несчастный случай. – Женя погладила пальцами шрам. – Я сама.

– Ну… я догадывался. Из-за… него?

– Возможно. Мне было шестнадцать. Соседи косились на меня, словно я виновата, что дядя Толя… что он…

В горле першило. Женя отхлебнула остывший кофе.

– Маленький городишко. Людям скучно, они выдумывают небылицы. И сверстники сторонились меня как прокаженную. Я была парией. Парни нафантазировали разное про мое пребывание в подвале, – она убрала со лба каштановую прядь. – Но мой ответ – нет. Кукушка не насиловал меня и не бил. Кормил регулярно невкусной рисовой кашей. Такой, комками. Поил сладким чаем. Играл роль доброго дедушки. Он правда был добр ко мне.

– Он украл ребенка, – воскликнул Стас.

Официантка просканировала взглядом их столик.

– Толя стриг мне ногти. Это был своеобразный ритуал. Рассказывал сказки, которые сам и придумывал, очень несуразные, про страну кошек. Котью страну, – Женя поймала себя на том, что улыбается горько, – и фотографировал полароидом каждый вечер. – Прочитав смятение на лице Стаса, она уточнила: – Одетую. В моей истории нет эротики.

– Да ну, – усомнился он и смочил губы в пивной пене.

– Я скучала по маме, а он утешал меня. Говорил: подумай, как ты уйдешь? Как мы будем без тебя? Мы – это он и его кошки. Дюжина, не меньше. Они жили в подвале. Постоянно ползали по мне, без конца перебирали лапами, месили меня как тесто.

– Так вот почему…

– Почему я не люблю кошек, – заключила Женя. – Три месяца я сидела в провонявшем кошачьей мочой кирпичном лотке. А они терлись, терлись, терлись. Там везде была шерсть, забивалась мне в рот, в ноздри, в легкие, и я плакала, лежа в коконе из шерсти. А Кукушка утешал меня и кормил из ложечки. Но эта неприязнь к котам пришла позже. А тогда я воспринимала их как друзей. Как сокамерников. И дядю Толю воспринимала как друга. Он не желал мне зла. По какой-то причине он не мог меня отпустить, и я тосковала, но… обвыклась. И я была достаточно взрослой, чтобы понимать, что он… ну… дурачок.

– И как же ты выбралась?

– Дядя Толя приносил мне раскраски. Уходя, он забирал фломастеры с собой. Он был глупым, но кое-что соображал. Однажды я тайком вытащила из фломастера стержень. Написала записку и сунула под ошейник коту, который, я знала, бегал во двор к Толиной соседке.

– Умница! – восхитился Стас.

– Соседка вызвала милицию. Помню, как мужчины в бронежилетах вели меня по коридору, а дядя Толя стоял на коленях, лицом к стене, и провожал меня взглядом. Он рыдал.

– Его посадили?

– Отправили в психушку на принудительное лечение. Не знаю, жив ли он. Наверное, жив. В девяносто девятом ему было лет пятьдесят. Одинокий псих с кучей блохастых котов.

– Ты будто оправдываешь его! – проворчал Стас.

Женя поигрывала локоном, рассматривая вытатуированное сердце. Думая про обшарпанную ванну и про то, как бритва полосует кожу и вода становится багровой. Истеки она кровью в шестнадцать, ничего бы не было: ни Стаса, ни счастья, ни этого пыльного шоссе с дурацким быком на пьедестале.

– Моя мама, – медленно сказала Женя, – была не такой, как твоя. Более сухая, сдержанная в эмоциях.

– Считаешь, мама со мной сюсюкает?

Пожалуй, она так считала, но это была белая зависть.

– Твоя мама – великолепна. И моя любила меня, но никогда не говорила об этом. И, похоронив единственную дочь заочно, она сломалась. Начала злоупотреблять спиртным. Она страдала, словно я не вернулась к ней, словно меня не спасли. Нервы свели ее в могилу.

Взбудораженный Стас залпом допил пиво и заказал второй бокал. Шел две тысячи двенадцатый год, и его алкогольная зависимость еще не превратилась для Жени в проблему.

– Почему ты заговорила про маму?

– Потому что впервые фразу «я люблю тебя» я услышала от человека, укравшего меня. Это подкупало ребенка, не избалованного лаской. Кто скажет, что творилось в больном мозгу дяди Толи Кукушки?

– Да наверняка он дрочил на твои фотки! – выпалил раскрасневшийся Стас. Сообразив, что сболтнул лишнее, он осекся и порывисто пересел к Жене. Обнял ее и прижал к себе.

– Прости.

– Прощаю.

Он очертил пальцем алое сердце. Так нежно, что она замурлыкала тихонько. Он спросил, глядя ей в глаза:

– Почему ты раньше молчала?

– Это не те вещи, которыми хочется делиться…

– С первым встречным? – обиделся он.

Женя потерлась носом о его шею по-кошачьи.

– Я рассказала тебе, потому что в какой-то степени ты тоже вытащил меня из того подвала. Ту частичку, что не могла освободиться и пребывала в заточении. Помог порвать с прошлым.

– Я – твой супермен, да?

– И мы – одна команда.

Статуя быка колебалась в знойном мареве. Стас предложил заказать пиццу.

В августе тест на беременность покажет положительный результат, и они отметят радостное событие шампанским. На седьмом месяце у Жени пойдет кровь, темная, со сгустками. Врачи скажут, что младенец умер и она пятнадцать недель носила в себе мертвого ребенка. Женя вытребует фотографию: крохотное тельце в околоплодных водах. Сморщенное личико. Малыш. Мальчик.

Та же участь будет ждать и их следующего сына.

Аппетит пропал. Она пожалела, что заказала пиццу. Ковырнула вилкой сыр – он отклеился бугристым пластом. Женю замутило, она сглотнула кислую слюну, отпихивая от себя тарелку.

Забальзамированных зверей в закусочной было больше, чем посетителей. Хищники таращились стекляшками глаз. Волк так и не снял свою красную кепку. По его клыкам лениво полз паук, мастерил в разверстой пасти сети.

«Когда это было? – прикинула Женя, отворачиваясь от пустого кресла напротив, устремляя взор за окно, – в пятнадцатом году? Нет, в двенадцатом. Мы возвращались от его родителей. И я была беременна».

Тоска навалилась, неподъемная, злая. В кармане не прекращая вибрировал телефон. Постоянные звонки за час съели заряд аккумулятора. И это меньшее из того, что они съели, поглотили с костями, не пережевывая.

Кофе был по-прежнему гадким.

«Хоть что-то в мире не меняется», – подумала она, рассматривая унылый пейзаж.

Моросил холодный дождь, отмывал асфальт. Лужи пузырились у обочины. Косые линии заштриховали фигуру деревянного быка. Он бодался с непогодой, стоя на своем пьедестале. Именно бык помог ей узнать закусочную.

Весной Жене стукнуло тридцать, но выглядела она лет на пять старше. Одутловатое лицо, мешки под глазами. Выпирающий животик. Сыпь в складках жира и под грудью – семейный доктор сказал, от стресса.

Мобильник пульсировал без устали.

Она вынула его, погрызла ноготь – привычка, которая так бесила мужа. Вздохнула и чиркнула по экрану.

– Алло.

– Ты где? – зашипел в трубку Стас.

Она представила, что его голос исходит из пыльной волчьей пасти.

– Вышла прогуляться.

– Прогуляться? – он повысил тон. – Прогуляться, блин? Тебя нет с утра. Ты шляешься черт-те где, а в холодильнике мышь повесилась.

Подмывало сказать, что не только мышь повесилась бы от такой жизни. Но вместо этого она проговорила:

– Со мной все нормально.

– С тобой – может быть, – ярился Стас, – но я отпахал двенадцать часов и хотел бы поужинать. Это сверхъестественное желание для женатого человека? Горячий ужин?

– Разогрей суп, – она не пыталась придать голосу заботливые интонации.

– Да он скис к чертовой матери.

– Я сожалею.

– Сожалеешь? Ты издеваешься, Жень?

Она испугалась, что он расплачется. Слезы мужа выводили ее из себя. А плакал он часто, театрально и выспренно – есть же такое слово? Особенно захмелев.

– Я оплакиваю свою молодость, – говорил он.

– Телефон сейчас разрядится, – не соврала Женя, – а мне нужно кое-кого навестить. Не переживай. И пей таблетки.

– Навестить?

Она прервала звонок и выключила мобильник. Бросила на стол мятые купюры, побрела к выходу, и чучела беззвучно перешептывались, судачили.

Стас – сегодняшний, обрюзгший Стас – вот на кого был похож деревянный бычок. Он нахохлился, подогнул одно копыто, раздул ноздри, готовясь ринуться в атаку, сигануть с насыпи на трассу.

Сидя за рулем, Женя вообразила, как оживший бык мчится, тараня покатым лбом струи дождя, как вминается в автомобиль. Визжит металл, кабина сплющивается, а рога протыкают стекло и выкорчевывают дверцы. Дождь хлещет в салон. Бык пятится для следующей атаки. Его конечности скрипят, кольцо бьется о толстые губы.

Прыжок – и деревянный штырь впивается в горло Жени.

Она помассировала переносицу, стряхивая оцепенение.

Бык лоснился, облупленный и старый.

Бесполезный.

– Иди к черту, – прошептала Женя.

Вдавила педаль газа и вывернула с парковки. По бокам шоссе чернела степь. Серая муть на горизонте, низкие тучи над рудными отвалами и шахтными башнями. Померещилось, что кто-то движется параллельно дороге – бык, конечно, отправившийся на поиски добычи.

Автомобиль миновал здание дробильно-сортировочной фабрики и въехал в город, из которого Женя сбежала десять лет назад.

Варшавцево приветствовало ее ударом грома. Молния расколола небосвод. Озарила фасады хилых пятиэтажек, провинциальный автовокзал и потемневшую, отяжелевшую листву деревьев. По безлюдной улице ползла допотопная уборочная машина. Ленин важничал, оседлав цементный куб.

Город был захиревшим, полудохлым и неожиданно родным. Со всеми этими крапчатыми парапетами, замусоренными оврагами и ржавыми качелями во дворах.

Зачесалось предплечье – она поскоблила ногтями татуировку, затем куснула ее зубами, как кошка, ловящая блох.

Идея приехать сюда посетила ее днем на почте. Она стояла в очереди, рассматривая молодую почтальоншу, действительно красивую брюнетку.

Сердце обливалось кровью, а другое сердце – на руке – зудело.

Стас называл почтальоншу «июленькой». Так нежно. Женя прочла метры их переписки, зачем-то вызубрила наизусть трогательные куски.

«Хочу быть с тобой всегда». «Хочу проснуться рядом и целовать тебя».

Бла-бла-бла.

– Я вас слушаю, – сказала брюнетка, улыбаясь дежурно. Наивная дурочка.

Женя покинула почту, не проронив ни слова. Что ей говорить, когда у соперницы такое тело и такая грудь?

Варшавцево чувствовало себя виноватым перед ней за насмешки, за сплетни.

Она ощущала вину – за то, что продала квартиру, что даже маму похоронила не здесь. Будто стеснялась прошлого, вот этих оврагов и лесенок стеснялась.

Бюст основателя города скучал на пустыре около школы.

«Ты придумал имена для наших детей?» – спрашивала любовница Стаса.

«У нас будет сын, – отвечал он, – Тимофей».

Двух его мертвых сыновей врачи извлекли из Жени. Пора попробовать запасной вариант.

Ранние сумерки сгущались над Варшавцево. Пропетляв, попотчевав ностальгию видами скверов и знакомых подъездов, Женя покатила на окраину городка. Частный сектор тонул в грязи. Местные власти не удосужились заасфальтировать улочки. И автомобиль пару раз чуть не увяз в болоте, но вырулил к скопищу домишек.

Тут? Нет, погодите…

Она не замечала, что расцарапывает татуировку и набухший рубец.

«Тимофей», – подумала Женя, словно уксусом плеснула на рану.

Взор прикипел к горящим окошкам скособоченной хаты. Ее лицо просияло.

Она вспомнила все: черепичную крышу и руины амбара, курятник во дворе и щербатый забор. Штукатурка отвалилась, стены выставили на обозрение рыжий кирпич.

Существуют дыры, которые не заштукатурить, и шрамы, которые нельзя утаить под татуировками.

Жене казалось, что она – марионетка на ниточках кукловода. Что она выходит из машины и шлепает по лужам против своей воли. Звонок запиликал. Топчась на сгнившем крыльце, она мысленно состряпала монолог:

– Здравствуйте. В девяностых в этом доме жил мужчина по фамилии Кукушка. Вы не в курсе, что с ним случилось?

Тук-тук-тук – раздалось за дверью.

Свет залил Женю, и она сощурилась, механически заслонилась пятерней. Сквозь растопыренные пальцы она увидела на пороге человека, старика с небритым задубевшим лицом, с мясистым носом и удивительно синими мальчишескими глазами.

– Привет, – сказала она, поборов оцепенение.

Дядя Толя подвинулся, пропуская ее в дом. Она вошла, озираясь. Выцветшие обои висели лоскутьями. Потолок испещрили потеки. Смердело кошачьей мочой.

Стабильность. Ей нравилось это слово.

Дядя Толя безмолвствовал. Лишь смотрел, не моргая, на гостью, и его дрожащие руки перебирали воздух.

– Узнал?

– Да, – прохрипел он и прислонился к стене.

Женя затревожилась, что он умрет здесь, в коридоре.

– Эй, дыши. Эй, – она потянулась, чтобы отрезвить его пощечиной, и охнула: старик проворно схватил ее за кисть.

«Спокойно», – велела себе Женя.

Дядя Толя прижался губами к Жениным костяшкам и поцеловал робко. Слезы заблестели, придав синеве новый оттенок. Он целовал ее и глядел подобострастно.

– Где же ты была так долго? – спросил он, обретя дар речи.

– В разных местах, – сказала Женя, думая обо всех этих местах и том, что они ей дали.

Когда в юности она надевала короткие юбки, мама кричала:

– Тебя снова украдут, и мне будет плевать! Я устала волноваться! Забыла, что с тобой сделал тот маньяк?

А что он с ней сделал?

– А что ты со мной сделал? – произнесла она вслух.

– Я же просто… – безумный старик всхлипнул, – просто защищал тебя, – он мотнул головой на дверь, – от них всех. Ты такая хрупкая. Тебя нельзя было выпускать.

Женя осторожно высвободила руку и прошагала по коридору. Дядя Толя следовал за ней, бормоча неразборчиво. Промелькнувшие годы – девятнадцать лет! – наложили на него свой отпечаток, но он не казался одряхлевшим. Он до сих пор мог постоять за себя. И за нее тоже. Защитить от грома, от деревянных быков.

– Разрешишь?

– Конечно! – судя по выражению лица, дядя Толя думал, что спит и видит сон.

Женя толкнула дверцы, нащупала выключатель. Вспыхнула лампочка. Она пошла по ступенькам, и ступенек было ровно восемь. Подземелье воняло зверьем.

Подвал уменьшился.

«Потому, что я выросла», – сказала себе Женя.

Стены покрывали полароидные снимки – восемьдесят девять штук, по количеству дней, проведенных в плену. Маленькая Женечка смотрела в объектив – изучала чужую, изуродованную жизнью тетку.

Женя поразилась тому, что на большинстве фотографий девочка улыбалась.

В свете лампочки парили пыль и шерстинки.

Кошки гнездились на трубах отопления и под трубами, вылизывались в углах, охотились на блох. Их зеленые глаза наблюдали за гостьей. Рябая животина грациозно выгнула позвоночник и обнюхала Женины туфли. Потерлась о ноги, урча. В коробке из-под обуви пищали шерстяные комочки – потомки сокамерниц Жени.

– Они скучали, – сказал дядя Толя за спиной.

В глубине узкого помещения он соорудил что-то вроде алтаря. Перед еще одной взятой в рамку фотографией Жени лежали рисунки котов, крошечные запятые состриженных ногтей и резинка с серебристыми бубенчиками.

Женя взяла резинку и собрала ею волосы в хвост.

Резкий запах уже не мешал. Так пахла Котья страна. Страна, придуманная для нее одной.

– У тебя можно переночевать? – спросила она, оглядываясь через плечо.

– Да-да, – закивал дядя Толя. Усилия психиатров пропали даром; его подбородок был мокрым от слюны, глаза лучились обожанием. – Я постелю тебе в спальне, маленькая принцесса. А сам посплю на кухне.

– Не стоит. Я хочу спать здесь.

– Хорошо, – прошептал он, – это хорошо.

– Не плачь. – Женя села прямо на пол, и кошки тут же окружили ее, мяукая.

– Я сочинил много новых сказок о Котьей стране, – дядя Толя потупился и прошептал с надеждой: – Хочешь послушать их?

– Давай позже. Приготовишь мне кашу для начала?

– Кошачью кашку? – спросил он, подмигивая. Крупная слеза сорвалась с ресниц.

– И кошачий чай, – сказала она.

Дядя Толя посеменил вверх по ступенькам. На лестнице он замер и проговорил, уставившись в пол:

– Зря ты уходила.

Женя подняла на руки серо-белого кота и притиснула к себе, уткнулась в слипшуюся шерсть, в доверчивое урчание.

– Зря, – согласилась она.

Призраки

– Я полагаю, она призрак, – заявил профессор Сакаи в свойственной ему манере перепрыгивать с темы на тему проворно, будто лягушка.

Моя рука замерла, не донеся до губ бокал.

– О ком вы? – спросил я, и профессор ответил, ослепительно улыбаясь:

– О вашей девушке, естественно. Мне кажется, она призрак. Екай.

Я вежливо кивнул и сделал глоток превосходного местного виски. За окнами ветер взбивал жирную и аппетитную пену сакуры. Розовые волны проливались на брусчатку, затапливали улицу. Прохожие отмахивались от снега из лепестков, как отмахиваются от тополиного пуха у меня на родине.

Посещать этот бар стало нашей с профессором традицией, и за месяц я успел привыкнуть к чудачествам своего товарища. Жизнерадостный толстяк с ироничным прищуром, он работал преподавателем в Институте иностранных языков, и студенты обожали его. Главным коньком Сакаи были японские привидения во всем их пестром многообразии.

– Это юрэй, – пояснял он, рисуя на салфетке иероглиф «душа». – А это – екай. – Он записал иероглиф «волшебный» и добавил второй – «нечто странное»: – Екай – призраки-монстры. Очень важно, молодой человек, ничего не перепутать.

Профессор рассказал мне о Садзари-они, превратившихся в нечисть улиток, охочих до мужских яичек. И об ожившем зонтике Каракаса-обакэ, вполне безобидном, и о Фута-куси-онна, ужасной женщине с дополнительным ртом на затылке.

Я подозревал, что сам добрый профессор Сакаи – тайный екай, эдакий тролль, приманивающий путников историями. Заслушаешься, зазеваешься – и он слопает тебя и запьет виски.

Но чтобы призраком была Юки – об этом я не задумывался.

– С чего вы взяли, – сказал я, – что Юки – моя девушка?

– Ах, бросьте! – фыркнул Сакаи. – Вы влюблены в нее, влюблены в екай.

Я смущенно потупился. Неделю назад, выпив больше обычного, я поведал профессору о Юки – тогда я еще не знал ее имени. И профессор отругал меня за робость и велел завтра же познакомиться с ней, вместо того чтобы вечно играть в гляделки. Я пообещал ему и сдержал слово.

– Она не похожа на оживший зонтик, – заметил я.

Мы оба умели молоть чепуху с убийственно серьезными минами.

Аргумент на моего приятеля не подействовал.

– Многие екай принимают обличье симпатичных девушек. Вы упоминали, что она хороша собой?

В памяти всплыли огромные глаза Юки, светло-карие, почти золотистые. Черный шелк ее волос и мрамор высокого лба.

– Настоящая красавица, – сказал я.

– Дзере-гумо, например, прячут под маской юной красоты личину паука. Надеюсь, она не Дзере-гумо.

– Но, сэнсэй, исходя из вашей логики, все девушки – монстры.

– А вы в этом сомневаетесь? – упорствовал Сакаи. – Что же, поразмыслите вот о чем. Вы встречаете Юки только вечером.

Здесь он был прав. Впервые я увидел ее по дороге из университета в общежитие. Поезд рассекал сумерки. Над городом, над современными офисными зданиями и черепицей старых кварталов, над огнем реклам и огоньками бумажных фонарей. Юки стояла в конце вагона, подняв к поручню изящную руку, воздушная, тонкая, с изумрудной черепашкой на груди.

С тех пор вид из окон потерял для меня прелесть. Я как одержимый искал незнакомку среди пассажиров и не садился в вагон, если она опаздывала.

Конечно, я хотел заговорить с ней, но стеснялся акцента и находил сотни причин сохранять анонимность. До прошлого понедельника.

– Веский довод, – сказал я.

– Ловите второй: вы никогда не видели ее лица.

Я поник, соглашаясь.

Глаза, волосы, точеная фигура. Но ее лицо оставалось для меня секретом, который будоражил и лишал сна.

– Классика, – хлопнул в ладоши Сакаи.

Я оглядел полутемный бар. Указал на блондинку в марлевой маске, сидящую за соседним столиком. Сунув под маску трубочку, женщина пила коктейль.

– В наших широтах маски носят лишь во время эпидемии гриппа, но у вас это распространенное явление, не так ли? Даже определенная мода. Аллергия и все такое. Как называется растение, которое цветет в Японии весной?

– Криптомерия, – буркнул профессор и почесал нос. – Но у екай не бывает аллергии. У них бывает пасть с заточенными зубами.

В голове зазвучал голос Юки, нежный, как звон ветряного колокольчика.

– Вы преследуете меня?

– Нет, что вы. Я… я живу в станции… То есть в станции от вас. Собрался пройтись пешком и…

Мы стояли на платформе, лицом к лицу, вернее, лицом к сиреневой маске, чуть шевелящейся от ее дыхания. В жесте, которым она заправила за ушко смоляную прядь, не было ни скованности, ни беспокойства.

– Я могу проводить вас, – предложил я, осмелев.

Она посмотрела мимо меня на гривастую громаду парка Мино. Парк походил на живое существо, пса с глазищами фонарей, и я припомнил историю Сакаи про Мокумокурэн, храм, в котором обитали мириады глаз. Обезьяны кричали из мрака, когда мы шли плечо к плечу. Юки (по-японски – снег) спросила, американец ли я.

Я объяснил, что приехал из России, что получил от правительства двухгодичную исследовательскую стипендию.

Она сказала, что работает на заводе «Мицубиси». Ей двадцать пять, и она живет одна в панельном доме за парком.

– Я боялась, ты не решишься подойти, – сказала она на прощание.

Надо мной рогами вниз висела луна.

– Я проверю в субботу, есть ли у нее пасть.

Профессор осушил бокал и промолвил:

– Мне будет жаль, если вас скушают, Виталий-сан. Вы славный парень.

В общежитии меня ждал ужин: мой сосед, филолог-русист Юрика приготовил лапшу-удон. Сытно поев, я устроился перед телевизором, а Юрика уединился с горячо любимым Маяковским.

Погруженный в мечты о Юки, я не слушал болтовню диктора и лишь при слове «Мино» сосредоточился на новостях.

– …Очередной изуродованный труп. Напомним, что садист орудует в парке Мино и окрестностях, его жертвами стали как минимум десять диких обезьян.

Мелькнула заштрихованная пиксельными квадратиками тушка зверя, насаженного на штыри ограды.

– Организация по защите животных…

– Виталий, – окликнул Юрика, – а что такое «клешить»?

– А? – переспросил я сонно.

– «Штаны пришедшие Кузнецким клешить»? – зачитал он из красной книжицы.

– Это значит «пришли подметать штанами клеш Кузнецкий мост».

– Ух! – восхитился Юрика. – Вот так язык!

Ночью мне приснился екай. Это был Бакэ-кудзира, скелет исполинского кита. Он парил над городом в сопровождении жутких птиц и летающих рыб и слизывал людей и обезьян парка Мино. Хороший сон.

– И как там ваша Юки? – с напускным безразличием поинтересовался Сакаи.

Апрель сменился маем. Тюльпановые деревья цвели по бокам тропинки, распустились зелеными медузками клены. Мальва, родная, псковская, росла у подножия полуразрушенной церкви.

Солнце согревало холмы, могильники-кофуны, древние руины. Только что мы посетили буддистский храм, в котором, по заверениям профессора, обосновался Нури-ботокэ, толстый зловонный Будда с черной кожей и хвостом дохлого налима. К моему огорчению, монстра дома мы не застали.

– У нас все прекрасно, – сказал я, думая о Юки, о нашем визите на кладбище.

– Часто видитесь?

– Каждый вечер в электричке. И я провожаю ее домой через парк. А по субботам мы гуляем. Катаемся на качелях, едим мороженое.

– И вы не были у нее дома? Не встречали ее днем? Не видели ее лица?

Лицо… Как я мечтаю, чтобы она сняла маску, сиреневую в будни, голубую на наших коротких свиданиях. Но вежливо ли попросить? Намекал пару раз, она смеется: не торопись, Виталий, насмотришься еще, я, может, разочаровать тебя боюсь, вдруг не в твоем вкусе, вдруг улетишь от меня, а?

Куда же я улечу, Юки?

– Так, а мороженое вы как едите? – прищурился профессор.

– Я ем. У нее гланды слабые, и она ко мне от бабушки приезжает, поужинав.

– От бабушки тэнгу! – злорадствовал и сотрясал кулаками приятель. – Ну, хитрецы! Ну, пройдохи!

Я сдерживался, чтобы не подлить масла в огонь, но за бокалом пива рассказал-таки про кладбище.

Вчера она пришла на свидание в кимоно вместо европейского платья и с букетом пионов в руках. Поехали, говорит, покажу тебе кое-что. И мы поехали – в старую часть города, где тесные улочки, усатые драконы в фонтанах и при каждом доме садик с капустными грядками. В проводах запутались воздушные змеи, а под мостовой ручьи журчат, шепчут.

Дорога к кладбищу вымощена синей плиткой. Мертвецы не лежат – стоят в земле, погребенные вертикально, по японской традиции. Или свернулись в урнах комочками праха.

Два надгробия в тени мимозового дерева…

– Это могила моего жениха. А это – моя.

Профессор едва не подавился пивом.

– Неужели сама созналась?

– Вы же знаете, сэнсэй, в Японии места на кладбище нередко покупают загодя, при жизни. Вот Юки и ее бывший жених купили себе участок, чтобы после смерти лежать рядом. Романтично ведь?

Сакаи скептически хмыкнул.

А я спросил Юки:

– Ты любила его?

– Очень. – Глаза над марлевой маской затуманились. – Мы были счастливы, но он бросил меня. Уехал за границу. Завел там семью, и наши могилы останутся пустыми.

Я обнял ее, и она нарисовала пальцем иероглиф «вечность» на моей груди.

– Да слышал я эту историю, – воскликнул профессор. – Ей лет сто, и у нее есть окончание. Иностранец соблазнил девушку и сбежал на корабле. Она кинулась в море и утонула. Но и он не уплыл далеко. Проклятие умирающей девушки обратило его в призрак, который вечно скитается в поисках родины. Что-то вроде вашего Летучего Голландца. А теперь скажите мне, Виталий-сан, коронную фразу всех влюбленных остолопов.

– Она не такая? – предположил я наугад.

– Бинго, – осклабился он.

В понедельник поднялся сильный ветер. Он ломал толстые стебли бамбука и тащил на поводке рычащую грозу. За парком Мино, за холмами, грохотал гром.

– Мой друг считает, что ты – привидение, – сказал я ей у фонаря, где мы обычно расставались.

– Ты тоже так считаешь? – спросила она, улыбнувшись уголками глаз.

– Мне наплевать.

Показалось на миг, что она не уйдет или что позовет с собой к уютно горящим огням высотки. Но она ускользнула, и я побрел впотьмах, и парк ощетинил ветки и перетасовал тени.

Фонари гасли за моей спиной, будто проклятые души выпивали из них электрическое масло. Клены алчно тянулись ко мне, как дзюбокко, деревья, выросшие на полях сражений и пропитавшиеся кровью. Замешкаешься – и они вцепятся, высосут досуха. Я ускорил шаг, опасливо косясь по сторонам. Умолкли обезьяньи переклички. Тьма настигала скачками, ветер выл уродливой пересмешницей Кэракэра-она и преследовал по пятам.

Байки Сакаи обрели дымчатую плоть, зубы и когти. Я вскрикнул, споткнувшись обо что-то мягкое, и полетел на асфальт. Руки взметнулись к лицу. С них стекала красная липкая жидкость. Кровь, но не моя.

Я встал и подошел к распластавшемуся на аллее телу. Предложение помочь не было произнесено: я увидел серую шерсть, удлиненные конечности. Обезьяна. Мертвая. Изувеченная. С выпотрошенными кишками и разорванной глоткой.

Я попятился, и в эту секунду сквозь дырявое седзи неба хлынул дождь.

– Выглядишь хреном, – сказал Юрика, когда я ввалился в комнату, промокший и бледный. За время моего отсутствия он приготовил суп из тофу и украсил стены плакатами «Окон РОСТа».

– Надо говорить «хреново выглядишь», – поправил я автоматически, и он сделал пометку в своем блокноте.

Цую, сезон дождей, начался точно в срок. Ветер хватал за космы деревья, выкорчевывал белые кусты гортензии у общежития. По ночам я ворочался в постели, слушая громовые раскаты. Спал на животе, как советовал профессор, чтобы шаровая молния Раджу не забралась в мой пупок.

В парке Мино дежурили защитники животных, похожие на наших хиппи из Лисьей Бухты, но трупы обезьянок продолжали находить, а на окраине Киото припозднившуюся женщину исцарапал до крови Кама-итачи, штормовой горностай.

– Вы правда в это верите? – спросил я профессора.

Он позвонил мне днем и настоял на прогулке за городом. Полноводная река с островками, цапли, веревочные мосты – я действительно развеялся и на час забыл про свою таинственную Гюльчатай.

Засидевшись в кафе, мы опоздали на пригородный автобус и шли пешком по трассе. Над пустынными рисовыми полями стелился зеленоватый туман. Из заболоченной земли проклевывались первые всходы.

– Ну, вы же верите, что ваша девушка – человек, не имея на то никаких оснований, – хитро улыбнулся Сакаи.

– У меня на родине с этим проще, – сказал я. – Там человек – это почти всегда человек.

– Безнадега, – поморщился профессор.

В сумерках носились летучие мыши. Луна серебрила лужи.

– Она, кстати, не объявилась, ваша Юки?

Я покачал головой. Минуло десять дней с нашей последней встречи, и я ужасно скучал по ее глазам.

– До сих пор болеет.

– И что это за болезнь, вы, конечно, не в курсе? Так я и думал. Не волнуйтесь, Виталий, скоро лето, а летом они особенно активны.

Мыши шуршали крыльями в темноте. Лягушки орали, деля между собой расчерченные квадраты рисового поля. Туман клубился над ним, как пар над крепким зеленым чаем.

– А вы сами встречали призраков?

Он молчал с минуту. Ответил серьезно:

– В детстве я пытался сделать екай.

– Сделать? Как это?

– Существует способ. У меня был пес лабрадор по прозвищу Сэми. Я все рассчитал. Дождался, когда родители уедут в Токио на неделю и привязал Сэми к забору. Поставил миску с мясом так, чтобы он не мог до нее дотянуться. Он рвался, натягивал цепь, но от еды его отделяло несколько сун. Голод усиливался изо дня в день, Сэми звал меня, умолял на своем собачьем языке, а я наблюдал.

Профессор перевел дыхание, вытер пересохшие губы.

– Когда Сэми достиг высшей точки исступления, я взял топор и отрубил ему голову. Он не должен был умереть полностью, а лишь превратиться в Ину-гами. Он дал бы отпор моим школьным врагам, мой личный екай. Но…

Сакаи кашлянул виновато.

– Дохлый пес остался дохлым псом. Я похоронил его в саду, а родителям соврал, что Сэми сбежал. Но я по сей день надеюсь увидеть призрак. Уже не приручить, а хотя бы увидеть. Так что буду рад, если вы с Юки пригласите меня на свадьбу.

Он вновь улыбался как ни в чем не бывало.

– Почему Япония? – спросил он вдруг. – Откуда в русском парне столько любви к чужой стране?

– Ну, – произнес я.

В общежитии ко мне бросился Юрика.

– Она приходила! Она искала тебя! Девушка в маске. Около девяти часов. Она просила передать тебе это.

Я уставился на черно-белую фотографию, изрядно попорченную влагой. Сердце надрывно колотилось в груди.

– Она сказала: двадцать пятая квартира.

– Не жди меня! – крикнул я, сбегая по лестнице.

В парке Мино за мной погнались какие-то люди, но я перепрыгнул через забор. Огни высотки. Размалеванный граффити подъезд. Ее квартира.

Она отворила мне сразу, и я обнял ее за плечи и покрыл поцелуями прохладный лоб. Юки дрожала в моих руках и шептала:

– Теперь мы будем вместе.

Я снял с нее маску. Замер.

– Ты прекрасна, – выдохнул я.

И будто узнал ее: аристократический нос, литые скулы, манящий рот. Я встречал это лицо раньше, десятки лет назад. И, как тогда, я вносил возлюбленную в скромно убранную комнату, и ветер, проникая в окно, ласкал наши обнаженные тела, и она лежала передо мной, подставляя поцелуям шею, ключицы и соски.

В какой-то момент она перекатилась на живот, прогнула спину, приглашая. Я вошел со стоном наслаждения. Ее ногти заскребли по футону, лопатки сдвинулись, тело затрепетало. Я утопал в благоухающих волосах, и волосы черными змеями оплетали мое горло, струились по торсу и подмышкам.

Сквозь марево я увидел, как что-то шевелится у самых корней. Там, на затылке Юки, пульсировал давний шрам с неровными гребешками плоти. Края его медленно открывались, сползали с влажных десен. С мелких острых зубов. Крошечный язычок облизал резцы. Рот на затылке сладострастно чавкнул, и волосы потянули меня к нему.

Я завопил. Вырвался из цепких шелковистых пут. Рухнул на пол, захлебываясь.

Юки повернулась ко мне вполоборота. Пряди сновали по циновке, второй рот похотливо причмокивал.

Меня стошнило кровью и обезьяньей шерстью.

– Ты знаешь, кто изображен на той фотографии? – спросила Юки.

– Да, – сказал я хрипло.

Над трассой пикировали летучие мыши. Профессор ждал ответа.

– Мой прапрадед, – проговорил я, – был архитектором и, как и я, увлекался Востоком. До революции, до нашей революции, он посещал Японию и прожил здесь год, изучая архитектуру синтоистских храмов. Каждый мужчина в моем роду бредил идеей повторить его маршрут, и у меня это получилось.

– Ты очень на него похож, – проговорила Юки с тоской. – Догадался, что за девушка рядом с ним на снимке?

– Ты. Ты – та девушка, которую он покинул. Которая утонула и прокляла его.

– И весь его род, – кивнула она без злобы.

Тени плясали на бумажной стене, стремительно трансформируясь. Мое левое веко дергалось, кожа зудела. Меня снова стошнило, кровавый мех прилип к подбородку и сросся с ним.

– Виктор, твой прапрадед, успел уплыть. Проклятие не действовало вне островов. Но ты возвратился.

Левый глаз выпал мне на ладонь. Из пустой глазницы полезла мокрая шерсть. Кости хрустели, вытягиваясь. Хвост стучал по полу.

– Иди сюда, – позвала она. Я повиновался. Устроился клубочком между ее ног. Она слизала с меня послед и укутала в кокон волос.

Единственным глазом циклопа я смотрел на нее.

Как же она красива.

– Ты мой, – сказала она обоими ртами.

И я подумал, что это не так и плохо – стать частью сумерек над пагодами и рисовыми полями и стоять в могилах, обратив друг к другу наши странные лица. Совсем не плохо.

Багровая луна

1

От воинской части до жилой зоны, где квартировали служащие и их семьи, было четверть часа ходьбы. Но капитану Луневу понадобилось двадцать пять минут, в течение которых он боролся с ветром. Метель отвешивала пощечины, танцевала, как пьяная невеста, и снежная фата застилала пейзаж. Напряженный взор капитана утопал в белом шуме, в непрерывном движении ледяной крупы, и ему мерещилось, что дальше вытянутой руки ничего нет.

Судьба настроилась испытать Лунева. Второй инцидент за тридцать дней, и в обоих случаях он оказывается старшим по званию. Но в ноябре погода благоволила поискам, а сегодня Бог вздумал ужесточить условия.

Лунев помянул незлым тихим словом своего командира, лечащего спину в городе, греющегося в теплой ванне. Из ревущей пелены выплыли черные силуэты домов, точно фигуры мамонтов, застигнутых ледяным апокалипсисом.

Капитан свернул на пешеходную дорожку и почти вслепую добрел до мини-маркета. Магазин примыкал к хлебопекарне и назойливо жужжащей котельной. Впрочем, сейчас ее шум был подавлен беснующейся метелью.

На ступеньках курили двое солдат. При появлении офицера они выпрямились по стойке «смирно», спрятали сигареты в рукавицы. Замерзший Лунев отмахнулся – мол, расслабьтесь, не до формальностей.

– Ну что, пока безрезультатно?

Он намеревался спросить, насколько тщательно ведутся поиски, но передумал. Конечно, тщательно. Во-первых, дети поселка были словно родные для каждого срочника, а во-вторых, что тут искать? Военный городок состоял из шести многоквартирных зданий. Чтобы прочесать прилежащую территорию, даже в такую метель, достаточно часа. А он отправил целый взвод. Но что если…

– Лейтенант приказал нам дежурить здесь, – объяснил солдат и посмотрел мимо офицера, на темнеющую стену леса.

Всю дорогу от КПП Лунев подсознательно избегал мыслей о тайге, надеялся, что бедняжка отыщется раньше. И теперь мысли пришли, тревожные, дурные, заставили немолодого капитана склонить голову и отвести взгляд.

Лес окольцовывал гарнизон, превращая его в неприступный люнет. От горжи шла магистраль, связующая с областным центром, но в этот вечер ею воспользовался бы лишь безумец. Дорога – сущий каток. Они отрезаны от цивилизации, и решение должен принимать Лунев.

Капитан вообразил продирающихся сквозь бурелом солдат. Бесцельное блуждание во мраке и холоде.

«Рано», – подумал он и сказал патрульным:

– Выполняйте приказ лейтенанта.

Он с трудом отворил дверь, вошел в магазин. После вьюжного воя тишина забила уши ватой. Щеки горели, будто изжаленные пчелами.

– Даша!

Навстречу из подсобного помещения выбежала женщина в униформе продавца. Бросилась к нему на шею.

– Нашли?

– Еще нет.

– Это же Ирочка? Дочь врача…

Слухи разносились со скоростью ветра.

Игорь Виельгорский, начальник ветеринарной службы, вернулся со смены и не обнаружил дочь. Он посчитал, что девочка ночевала у подруг, но через пару часов забил тревогу. К сумеркам подключились военные и добровольцы. Меньше суток – городская милиция не приняла бы заявление о пропаже, другое дело – поселок в тайге.

Лунев вспомнил бледное исцарапанное лицо сына, как он вытаскивал его из снега, как прижимал к себе, вытирал кровь. Тридцать дней минуло – и это опять случилось. Прорезающие тьму фонари, соседи, объединившиеся в едином порыве…

Несчастный Игорь! Весной похоронить жену, а теперь искать дочь…

Лунев слишком хорошо понимал, каково приходится родителю.

– Девочка найдется? – Даша сжала руку мужа. Ей было тридцать девять. Ему – почти шестьдесят. Давным-давно, забирая ее в скитания по гарнизонам России, он поклялся никогда не врать. И он честно промолчал.

– Полагаешь, она пошла в лес?

Омерзительное чувство дежавю скребнуло по сердцу.

– Зачем ей туда идти?

– Костик ведь пошел. И ты его отыскал.

– Но девочке пятнадцать лет, а Костик…

Он запнулся. Даша глядела на него с упреком.

– Слабоумный? Ты это имел в виду?

Даша отказывалась думать о сыне как о слабоумном, и Лунев поддерживал ее, но иногда…

«Иногда надо признавать факты», – вздохнул он про себя.

– Ты сообщил Требейчику?

Он скривил раздраженную гримасу. Чертов командир части проводил выходные у родителей. И был привычно далек от проблем гарнизона.

– Полковник Требейчик не оторвал бы задницу от стула, даже если бы находился здесь.

Согревая одним своим звуком, засвистел чайник.

– Садись, я принесу чай.

– Только быстро. Кошмар ждет распоряжений, – он опустился на место кассира. – Косте звонила?

– Да, смотрит мультфильмы. Те, про мамонтов.

– Ну, естественно, – улыбнулся Лунев.

Распахнулась, впуская рев ненастья, дверь. В проходе появился получеловек, полуснеговик. Лейтенант Кошман, по прозвищу Кошмар. Старый приятель Лунева.

– Арсений, мы нашли девочку, она… – Кошман покосился на Дашу и договорил: – Вам лучше пойти со мной.

2

Шесть девятиэтажных зданий выстроились на отвоеванном у тайги квадрате, являя собой символ очередной победы человека над дикой природой. Они стояли, обращенные фасадами к градообразующему гарнизону, торцами к лесу – полдюжины одинаковых коробок, облицованных кремовой плиткой. По вечерам, возвращаясь домой из части, Лунев думал, что горящие окна – это глаза городка, и смотрят они с вызовом и храбростью. Но сегодня в электрических глазах он прочитал мольбу и страх.

В последнем здании располагалось общежитие для несемейных служащих, а за ним – детский садик.

Ирочка Виельгорская сидела, прислонившись спиной к забору садика. Она была полуголой, кожа, там, где кожа сохранилась, посинела. Обе ее руки были оторваны и висели на лоскутьях и сухожилиях. Джинсы пропитались кровью, как и некогда белый бюстгальтер. Живот представлял собой сплошную рану, внутренности вывалились и лежали между раздвинутых ног девушки бурыми гроздьями. Черты лица, до боли знакомые каждому, исказила предсмертная жуть. На подбородке замерзала розовая слюна.

Лунев приблизился к трупу, расталкивая зевак. Соседи жались друг к другу, кто-то крестился, кого-то рвало. Тихонько завывала старушка. Солдаты умывались снегом и пытались унять дрожь. Из окон общежития высовывались служащие.

Самый страшный кошмар сбылся. Образ искалеченного тела, образ, который он гнал прочь, прочесывая лес в поисках Костика, воплотился в реальность месяц спустя. Ему почудилось, что именно Костик сидит у забора, вскрытый, мертвый…

– Уведите людей, – сдавленно сказал Лунев.

Его не услышали. Он повысил голос:

– Лейтенант! Уведите людей!

Кошман встрепенулся, приказал солдатам оттеснить соседей.

«Как же так? – спросил себя капитан. – Не в тайге, а рядом, под носом…»

Он склонился над трупом. Горе стиснуло грудь ледяными клешнями. Ира, милая девчушка, гулявшая с Костиком, научившая его прыгать через резинку, отличница, умница. Мерзлое раздетое вспоротое тело… Разве это один и тот же человек?

«Помогите мне, дядя Арсений», – попросили укутанные в иней глаза.

– Я не могу, – прошептал он.

Подошел кусающий губы лейтенант.

– Ты что-то говорил?

– Я спросил, почему ее не нашли сразу?

– Потому что ее здесь не было.

– Уверен?

– Абсолютно. Я сам обходил садик в семнадцать тридцать, внутри и снаружи.

– Хочешь сказать, зверь принес ее сюда?

– Зверь? – вскинул брови Кошман.

– Ну а кто? Кто как не зверь?

Он сел на корточки и кивком предложил лейтенанту следовать примеру. Кошман нехотя подчинился. У общежития, вторя вьюге, плакали женщины. Капитан указал на оторванные руки жертвы.

– Их жевали. А нога…

– О господи! – Кошман закашлял в кулак. Часть бедра Иры была выгрызена, снежинки падали в рану нежно-перламутрового цвета, похожую на морскую раковину. Капитан снял перчатки и провел пальцами по голому плечу девочки. На ощупь она не отличалась от манекена, зачем-то помещенного в морозильник.

– Судя по трупному окоченению, смерть наступила около десяти-двенадцати часов назад.

– Откуда ты знаешь?

«Триллеры в мягких обложках», – подумал Лунев. Он почувствовал себя книжным сыщиком, горбящимся в свете фонаря над мертвой девушкой. Но смерть была настоящей, а не литературной. Настоящей и уродливой.

– Крови на снегу нет, – вслух размышлял капитан, – значит, труп действительно приволокли недавно.

– Звери так делают? – спросил Кошман.

– Сейчас узнаем.

Лунев выпрямился и крикнул в толпу у общежития:

– Позовите деда Егора! Егора Приступу! Пятый дом, девятнадцатая, кажется, квартира.

– Я тут! – раздался голос.

К военным подошел старик в очках и с жидкой восточной бородкой. Егор Корнеевич Приступа до выхода на пенсию работал в пожарной части гарнизона, а еще раньше был егерем. Его историями о диких животных заслушивались все, в том числе и Костик, обожавший волков.

Приступа посмотрел на тело тяжелым взглядом из-под седых бровей. Осенил себя крестом.

– Можете определить, какое животное ее убило?

Старик несколько минут изучал раны, затем прогулялся вокруг, вперив глаза в землю. Лунев успел бегло обследовать участок, но не обнаружил среди отпечатков подошв звериных следов. Не нашел их и бывший егерь. Однако вердикт его был готов.

– Волк это.

Ветер, переменивший направление, донес фразу до испуганных жителей городка.

– Волк, – отозвались они эхом.

– Я читал, волки на людей не нападают, – заметил Кошман.

– Еще как нападают, – возразил старик. – Не часто, но бывает. После войны людоедов много развелось. Привыкли трупами питаться, к человечине пристрастились. Страх потеряли. Я в пятьдесят первом видел: волк парнишку тринадцатилетнего загрыз на пастбище. По кусочкам сшивали. Обычно летом такое происходит, когда волкам детенышей кормить надо, или во второй половине зимы, на бескормицу.

– Но зима только началась, – вклинился Лунев.

– Странный это волк, – помедлив, произнес Приступа, – Волки добычу в лес тащат. А наш из лесу притащил. Полоса вот на снегу. Тело оттуда волокли.

«Чтоб на видном месте оставить», – пронеслось в голове капитана.

– Зверь-то дефективный, – уверенно заявил старик, – бешеный. И это, Арсений Петрович, здоровый он. Шибко здоровый.

– Час от часу не легче, – застонал Кошман.

А Лунев вспомнил о своем сыне, защищенном, сидящем в теплой квартире. О сыне, который месяц тому назад пошел в лес на поиски мамонтов и чудом не разделил участи Иры…

– Спасибо, дед Егор, – сказал капитан. – Вы, пожалуйста, не уходите пока. Помощь ваша понадобится.

Он потер лоб, собираясь с мыслями. Подозвал солдат.

– Тело отвезите на склад, в холодильную камеру. Милиции звонили?

– Никто не приедет, по крайней мере, до завтра. Дорога перекрыта.

– Ну, ясно.

Он опять помянул полковника Требейчика и его маму и сжал кулаки.

– Вы, обойдите территорию от электростанции до ворот части. Ищите клочки верхней одежды. Фиолетовой куртки, так? Кстати, кто-нибудь в курсе, где доктор Виельгорский?

– Был в казарме.

– Хорошо.

Он обратился к гражданским:

– Товарищи! У нас завелся волк. Немедленно возвращайтесь в свои квартиры и проследите, чтоб ваши родные были рядом с вами. Кто живет в дальних домах, держитесь группами. Учреждения вне воинской части закрываются. Не беспокойтесь, ночью усиленный патруль будет дежурить на улицах.

Он ожидал препираний, вопросов, но люди, услышав команду, быстро рассосались, и метель поглотила их.

– Что теперь? – сипло спросил Кошман.

– Распорядись насчет ночных дежурств. Выставь десять человек внутри жилой зоны. Двадцать по периметру леса. Чтоб и заяц не пробежал. Выдай автоматы. И пусть заберут людей из магазина и пекарни.

– А как же протокол?

– Что?

– Протокол, – потупился лейтенант, – Понятые и все такое.

– Я тебе что, мент? – обозлился Лунев. – Или ты прикажешь оставить девочку на ночь, чтобы ее оте…

Он осекся. Прямо перед ними стоял Виельгорский, начальник ветеринарной службы. Доктор вцепился руками в щеки и, не мигая, смотрел на дочь.

– Игорь…

Виельгорский резко убрал руки. На щеках наливались кровью вмятины от ногтей. Он сказал неожиданно чистым и спокойным голосом:

– Это не Ира. Конечно, не Ира. Продолжайте поиски, капитан.

На последнем слоге доктор пошатнулся и мешком рухнул в сугроб.

3

Даша встретила мужа в коридоре. Уткнулась в грудь заплаканным лицом.

– Слава богу, пришел.

– Ненадолго, – он погладил жену по волосам, – перекушу и обратно в часть.

– Они не справятся без тебя?

– Ты же понимаешь, почти весь офицерский состав в отпуске.

На период школьных каникул офицеры, за исключением нескольких лейтенантов, уехали в город с семьями. Лунев был и за начальника части, и за коменданта, и за дирижера военного оркестра. Он отдал бы палец на отсечение, лишь бы вернуть Требейчика и снять с себя тяжесть ответственности.

– Ну, прекрати, – он помассировал плечо жены. Пальцы вспомнили холодную плоть Иры, и комок тошноты подкрался к горлу. – Обычный волк. И он уже далеко.

– Что с отцом девочки?

– Отвезли в лазарет. Он, кажется, не осознает, что произошло.

– И я тоже не осознаю.

Она взяла у него куртку, смахнула снежинки.

– Загляни к Костику, а я разогрею суп.

Свет в спальне был потушен. На экране беззвучно работающего телевизора белка носилась за орехом. Костя сидел у окна, прижав ладони к стеклу.

– Привет, сынок.

Прошлым летом мальчику исполнилось шестнадцать. Он был высоким и стройным, со светлыми завивающимися волосами. С широкими от природы плечами. Сложись все иначе, и он мог бы покорить самое капризное девичье сердце. Но, словно насмехаясь над родительскими чаяниями, природа поместила в тело юноши-красавца разум пятилетнего ребенка.

– Дядя с автоматом, – сказал Костя своим отрывистым шершавым голосом.

Луневы жили на первом этаже, и, посмотрев поверх сыновьей головы, капитан увидел фигуру солдата во дворе, приплясывающего и уклоняющегося от ветра.

– Да, он нас охраняет.

Костя повернулся к отцу. Гладкая кожа, мягкий пушок на скулах. Безоблачное небо в глазах. И на лбу, рядом с бьющейся голубоватой жилкой, затянувшийся шрам.

Всплыла в памяти ночь, когда Лунев вытаскивал мальчика из снега, отогревал его дрожащие руки, вытирал кровь. А Костик вырывался при этом и тянулся к лесу, и улыбался рассеянно, и рычал…

Лунев прикоснулся к Костиному шраму, откинул со лба пшеничный завиток.

– Ира кричала.

Он решил, что сын задает вопрос, и поспешно ответил:

– Нет! Она быстро… Быстро улетела. Теперь она вместе с Боженькой.

Год назад Костик побывал в церкви, и рассказ мамы о правящем на небесах старике привел его в восторг. С тех пор он обязательно крестился, ложась в постель. Искренне и неловко.

– Ира кричала, – негромко подтвердил мальчик. – Я был там.

– Был где? – вздрогнул отец.

Лицо Костика оставалось безмятежным.

– Вы с мамой уснули. Мне не спалось. Я побежал за Ирой. Мы весело играли.

Он натужно улыбнулся, обнажив зубы. Блеск белых крепких зубов странным образом загипнотизировал Лунева: на миг старый капитан исчез из времени и пространства, он погрузился в туман и услышал зловещий вой, и почувствовал, как пульсирует в венах кипяток.

Он тряхнул головой, отгоняя наваждение. Проверил окно. После ноябрьского инцидента он заколотил раму гвоздями, чтобы Костя не вздумал искать мамонтов. От сердца отлегло. Гвозди были на месте.

– Играли, играли, играли, пока Ира не стала липкой и красной.

Костя улыбался, но небо в глазах заслонила пелена. В них отразились скорбь и ужас.

Капитан обнял сына.

– Тебе приснилось. Ты никуда не ходил. Ты был дома, это сон, сон…

Мальчик созерцал свои запястья. Признак того, что разговор ему наскучил.

– Я скоро вернусь, – пообещал Лунев.

Он выходил из комнаты, когда сын произнес:

– Боженьки нет. Есть лес, и лес не кончается. И там мы бежим, голодные, по снегу. Все время.

Костик зажмурился и повторил:

– Все время…

4

Капитан сидел в кабинете, снова и снова перечитывал собственный отчет. И с каждым разом ему все больше казалось, что недостает чего-то важного, ключевого. Что побег сына имеет прямое отношение к сегодняшней трагедии.

Что ему тогда не почудился острый звериный запах, витавший над лесной поляной.

«И луна, – размышлял капитан, – она была красной. Не чуть розоватой, а багровой, как Костина рана. И Костя в крови, он поцарапался о сук, должно быть так»…

Он напряг мозг, стараясь воскресить происшествие месячной давности. Кривые ветви деревьев, неправильное ночное светило, улыбающийся рот живого, слава Всевышнему, живого Костика. Его шепот.

– Папа… там… там…

И потом, что за слово было потом?

Капитан прислушался к голосу из прошлого.

– Арсений! – хлопнул дверями Кошман. – Одиннадцать часов. Иди домой, я подежурю.

Лунев собирался отвергнуть предложение, но гортанное «папа», продолжающее звучать в ушах, остановило его. Пожалуй, в эту ночь следует быть с семьей.

– Никаких новостей? – поинтересовался он, надевая куртку.

– Тишина. Убег волчара.

– А Виельгорский?

– Я запер его в лазарете. Сказал, что оттуда ему будет удобнее руководить поисковыми группами.

Капитан с благодарностью похлопал товарища по спине.

– Надеюсь, завтра погода улучшится и заработает магистраль. Если что-то случится, хоть что-то – звони.

Он открыл дверь.

– Хороший ты командир, Арсений, – сказал Кошман вслед. – Будь осторожен.

– Буду, – Лунев поправил кобуру с табельным пистолетом Макарова и покинул кабинет.

Метель рисовала на плацу загадочные иероглифы, напоминающие круги на полях. Те якобы внеземного происхождения. Луну скрыли тучи, однако капитан знал: луна круглая как бубен. У стрельбища к нему присоединилась сутулая тень.

– Домой идете? Не против, если я вас провожу?

– Пошли, Егор Корнеевич, какой разговор.

Старый егерь вытащил из пачки папиросу, предложил Луневу.

– Я бросил. Как сын родился.

– Славный парень. – Приступа выпустил густой дым. – Не сбегает больше?

– Нет, – с излишним напором сказал Лунев. – Мы с Дашей ему объяснили, что в тайге опасно.

Они вышли на пешеходную дорогу. Справа скрипел деревянными зубами лес. Добрый зеленогривый старик, дарующий местным ягоды и грибы, превратился в древнее зло, готовое выпустить кровожадных хищников из своих берлог.

– Опасно, опасно, – пробурчал старик, – я ведь родился здесь, Арсений Петрович. Слыхал про тайгу кой-чего.

– Где, здесь?

– Да в часе ходьбы. Там моя деревня была – Лыковка. А из Лыковки уж по всему Союзу меня жизнь повела.

Дед Егор кашлянул и покосился на собеседника нерешительно. Мужчины замедлили шаг.

– Капитан, – Приступа потупился, – наш волк умный. Как человек. Я такого встречал. Десять годков мне было. Объявился у нас в Лыковке зверь. Коров драл, лошадей. Близко к избам подходил, никого не боялся. Моя прабабушка – ей, считай, сто пять лет стукнуло – следы посмотрела, говорит, нечисть это. Никто не поверил, конечно. А зверь к тете Тамаре в избу залез и младшего ребенка утащил. А старший все видел и рассказал, что зверь на двух лапах ходит, что тело у него людское, а голова волчья.

Он прервался, перевел дыхание. Капитан ждал, изучая морщинистое лицо старика.

– Мужики наши подметили: зверь появляется в полнолуние. Подстерегли. Стали из ружей палить – он наутек. За ним побежали, в лес, видят, лежит на земле животное, покрытое серой шерстью, в крови от огнестрельных ран. И шерсть с него спадает клочьями, а под ней – голое человеческое тело. Тело умирающего конюха Гаврилы. Люди его окружили, а он посмотрел с ненавистью и издох.

Непроизвольный смешок сорвался с губ Лунева.

– Оборотень?

Красные от мороза щеки старика покраснели еще сильнее.

– Оборотни, волколаки… Прабабка, царствие ей небесное, говорила: существуют три способа стать оборотнем. Либо родиться, либо заразиться от укуса или царапины. Либо с помощью колдовства. Попить в полночь дождевой воды из волчьего следа или перепрыгнуть через волчий пень.

– Пень?

Не уловив издевки в голосе военного, старик утвердительно закивал:

– Встречаются в тайге такие деревья, молнией срезанные, о которые волки любят чесать бока. И пни эти все в шерсти и называются волчьи. Если перепрыгнешь через них, излечишь болезни, станешь сильным, умным, быстрым, как хищник. И, как хищник, будешь крови жаждать, и в полную луну обращаться в чудовище. Но действует это лишь в том случае, ежели человек не крещен или крещение с него снято.

– Зачем вы мне это рассказываете, – не выдержал капитан, – байки эти? Мне что, прикажете оборотня ловить? Пули из серебра отлить? Всех некрещеных на гауптвахту отправить? Я, между прочим, тоже некрещеный.

– А Костя? Костя крещеный?

От вопроса, произнесенного ровным, слегка лукавым тоном, у Лунева зашевелились волосы на затылке. Но вместе с ответом пришло странное облегчение, будто это правда имело значение:

– Крещеный. Мы его в прошлом году крестили, полковник с супругой были крестными. Есть у вас другие подозреваемые, товарищ Приступа?

– Не злись, капитан…

– А я не злюсь, – Лунев щелкнул зубами, – но вы мне сказки травите, а на складе Ира Виельгорская лежит, настоящая, мертвая. Так что мне не до сказок нынче.

И, крутнувшись, капитан пошел к огонькам высоток. Словно дамбы, отражали они волны метели.

– Спокойной ночи, Егор Корнеевич.

– Ну да, ну да, – старик задрал голову к небу. В этот момент тучи разорвались, как мешок из-под углей, и в прорехе возникла наливающаяся багрянцем луна.

5

Костя лежал в кровати, укрывшись одеялом до подбородка. Лампа с фигурным абажуром разбросала по стенам тени животных, звезд и цветов. Исламский полумесяц упал точно на бледный лоб мальчика, и отец повернул лампу, чтобы метка исчезла.

Лицо сына, такое родное и знакомое, белело в полутьме гипсовой маской.

– Где Ира? – спросил Костик.

«В морозилке», – едва не вырвалось у Лунева.

– На небе.

– На небе сегодня плохо, – философски рассудил мальчик, – там злая луна. Луна кусается.

– Кусаются животные, – возразил Лунев, – Собаки, тигр-р-ры.

Он притворился, что собирается отгрызть Костин нос. Трюк, прежде смешивший сына, не сработал.

– Пускай она будет глубоко в земле. В земле до нее не доберутся.

Отец поискал нужные слова, но источник нужных слов иссяк.

– Сынок… Ты помнишь, что ты делал в лесу? На той поляне?

Костя задержал дыхание. Кровать тихонько скрипнула. Длинное тело напряглось под одеялом.

– Нет, – выдохнул он, – я забыл.

Капитан улыбнулся и потрепал мягкие волосы сына.

– Все будет хорошо, – соврал он.

Даша, уловив душевное состояние мужа, избавила его от расспросов. Молча они легли в постель. Он обнял ее, поцеловал в затылок. Она нежно и преданно коснулась губами его кисти.

– Пусть нам не снятся сны, – прошептала она.

Но сны – по крайней мере, ему – приснились.

Он стоял на лесной прогалине, и сосны взмывали вверх, образуя что-то вроде колодца, в горловине которого полыхала кроваво-красная планета. Она освещала потусторонним светом массивный пень в центре поляны. Судя по кольцам, дерево погибло в очень преклонном возрасте. Кора его была обуглена, и клочки серебристой шерсти свисали с заусениц.

– Здравствуй, Арсений, – прозвучал мелодичный, напевный голос. Шел он из дерева, и спящий капитан подумал: «Прямоходящие волки и говорящие пни».

– Ты стар, Арсений, – продолжал голос, – немощен. Ты устал, каждая твоя косточка устала. Ты не справишься с врагом. Но я выручу тебя. Я сделаю тебя сильным, как раньше. Я превращу тебя в юношу, и седина исчезнет, и морщины разгладятся. И чресла твои воспылают, и ты сможешь вновь любить жену. Подойди ко мне, Арсений, прыгни через меня – я обещаю, ты приземлишься иным, совершенно иным…

– Я не нуждаюсь в твоей помощи, – намеревался сказать Лунев, но ноги его сами сдвинулись с места, понесли к обгоревшему пню, к намотанной на сучья шерсти, к осколкам клыков, втравленных в кору.

И чьи-то лапы обхватили капитана, подняли и швырнули вперед.

Он проснулся, рывком сел. Рядом мирно спала Даша. Холодный воздух покалывал шею и ступни.

«Чертов старик со своими россказнями», – процедил Лунев.

От сквозняка звонко задребезжало стекло в двери.

Почему так холодно? Кто открыл…

Ноги были ватные, как во сне, когда он пошел по коридору, свернул в комнату сына. И застыл, и ветер резал его кожу, и снежинки кружились в свете настольной лампы и таяли на подушках. Вечность уместилась в паре секунд. Осознавая, что произошло, он бросился к распахнутому окну. Улица была пуста.

Лунев провел пальцами по подоконнику. Кто-то исцарапал пластик перочинным ножом (нет же, когтями!), кто-то, кто проник в комнату (или покинул ее). Сдерживая стон, капитан выскочил в коридор. Три минуты спустя, наскоро одевшись и не потревожив жену, он вывалился во двор.

– Костя! Костенька!

Метель скомкала крик, унесла его к лесу. Туда же, куда вели по снегу следы босых ног. Здесь он шел, здесь упал, вот абрис тела, а вот…

Сердце Лунева кольнул ледяной осколок. Следы сына пропали у спортивной площадки. От нее по припорошенному асфальту вели следы зверя. Отпечатки огромных когтистых лап.

«Папа! – шепот из прошлого обрывался на самом важном. – Там… папа»…

Что – там?

Память явила пробел в аудиозаписи.

Лунев побежал, сверяясь с жуткими, не имеющими права на существование следами. В сугробе у кромки леса лежал на боку патрульный. Его волосы слиплись от крови, автомат валялся в трех метрах. Капитан прощупал пульс солдата.

«Живой!»

Мобильник он забыл, впопыхах собираясь, потому воспользовался телефоном оглушенного бойца. С ходу вспомнил номер Кошмана. Значит, ум работает на пределе возможностей.

– Арсений?

– Я возле леса за электростанцией, – отчеканил Лунев, – тут раненый. Немедленно высылай подкрепление!

Не дожидаясь ответа, он вернул мобильник в карман патрульного. У Кошмана отличная реакция, он не подведет.

Утопая по икры в снегу, Лунев вошел в лес.

6

Зрение капитана обострилось, да и луна выбралась на сцену из-за снежных кулис. Каждую веточку он видел отчетливо, как при дневном свете. Идти далеко не понадобилось. Сын сидел на поляне, почти такой же, какая явилась ему во сне, но без магического пня. На четвереньках, будто звереныш, в трусах и футболке «Кока-Кола». Безразличный к лютому морозу, к бьющему наотмашь ветру. Черты его заострились, изменились до неузнаваемости. Чужой мальчик, Маугли, дикарь затравленно глядел на отца.

«Да нет же, не чужой! Мой! Мой!»

– Сыночек!

Костя отпрянул, продемонстрировал зубы, между которыми сновал розовый язык. Он всегда скалился, прежде чем заплакать. Но голубые глаза были сухими.

– Папа… Я не хотел…

– Пойдем, скорее, пойдем домой!

– Нет, – мальчик отполз от капитана, – мне нельзя идти с тобой. Он мне запретил.

– Кто?

Ледяные зрачки поднялись к небу, и от света луны стали розоватыми.

– Я вышел погулять с Ирой вчера… – словно в бреду бормотал Костя, – она мой друг, мы поженимся, когда вырастем. Я играл с ней, но пришел волк. Волк сделал ее холодной и липкой. И она не вырастет никогда. Я не остановил волка. Волк залез в комнату. Он говорит, что убьет всех, кто мешает. Всех…

Лунев опустился на колени перед мальчиком, протянул к нему руки. Взял за плечи и заставил смотреть в глаза.

– Что ты натворил, сын? – прохрипел капитан.

– Это не я, – затряс головой Костя, – это дядя Волк…

– Что ты натворил? – повторил Лунев, и одинокая слеза скатилась по его щеке.

Первый раз отец плакал при сыне, и, кажется, это испугало мальчика больше леса, больше того, что притаилось внутри или снаружи.

– Не я, папочка! Волк! Волк!.. Волк…

Третье «волк» Костя сопроводил жестом, указывающим за спину капитана. Лунев обернулся. Тень метнулась в темноту. Он только заметил противоестественно вывернутые ноги и ненормально крупную голову.

«Маска, – сказал себе Лунев. – Обычная маска волка».

– Какая прелесть! – раздался из мрака знакомый Луневу голос.

Капитан выхватил пистолет, перевел флажок предохранителя в нижнее положение. Прицелился. Но голос прозвучал совсем с другого угла.

– Отец и сын, недоумок Исаак и папаша Авраам.

– Беги! – прошептал Лунев, меняя позицию. – Прошу, Костик, беги!

Мальчик кивнул и, спотыкаясь, побежал к кустам. Дядя Волк не стал его преследовать. Он кружил вокруг поляны, невидимый за деревьями, и ворковал насмешливо:

– А я ведь правда собирался ему помочь, маленькому придурку. Отвести к тому замечательному пню и вылечить. По-дружески, по-соседски. Чтобы он очистился от греха, как я. Но потом… знаешь, капитан, потом я усек, что никого не надо спасать. Вы созданы, чтобы вас есть. Терзать ваше мясо. Быть вашим ночным кошмаром.

Он завыл, не как волк, а как человек, копирующий волка. И захохотал.

– Капитан, ты не представляешь, что это за счастье. Я же спьяну прыгнул, сдуру. Вспомнил стариковские байки, и – скок! Все изменилось вмиг. Ни боли, ни слабости. Ни жалости, капитан. Невыносимое удовольствие – просто мчаться по тайге, вонзать зубы в загривок оленя, рвать его, живого.

– Ты сумасшедший! – воскликнул Лунев, целясь в деревья.

– И это то, о чем я всегда мечтал. Сумасшествие. Отказ от рамок. Охота. Война. Кровь, насыщенная адреналином. Моя, ваша. Ты не способен вообразить, насколько та сучка была вкуснее оленя. Часы, проведенные с ней, – тысяча оргазмов одновременно.

Хрустнула ветка, и ствол Макарова зафиксировал источник звука, но опоздал. Дядя Волк совершил новый круг.

– Я умирал, капитан, рак пожирал мои клетки, выедал нутро. А теперь я здоров. Я пожираю. Я рак. И твоего сына-дебила я поем. Сразу после тебя.

То, что убийца нападет с подветренной стороны, Лунев понял интуитивно и за секунду до броска начал разворачиваться. Громоздкая туша заслонила луну. Легла на капитана зооморфной тенью.

Он успел разглядеть отдельные фрагменты: волосатую грудь, длинные когтистые лапы, вытянутую пасть, в которой, как пламя зажигалки, подрагивал алый язык. Когти, четыре желтых костяных ножа, метили ему в лицо, и он нажал на спусковой крючок. Дуло пистолета полыхнуло. Гильза зашипела в снегу.

Убийца приземлился слева от Лунева. В ноздри ударил едкий запах зверя. В уши – гневный рык. Не рискуя стрелять повторно, капитан побежал. Он мчался без оглядки, а на закорках пыхтело исчадье языческих времен и когти-ножи свистели в морозном воздухе.

Лунев проломил собой сплетение веток, полетел на открытую площадку. Ботинки скользнули по льду. Он упал, пополз.

Убийца выступил из леса.

Луна в этот момент предала адепта, скрылась за тучами, и капитан видел лишь тень, формы, внушающие ужас и отвращение. Убийца шагнул к нему.

Загрохотали выстрелы.

Автоматная очередь изрешетила дядю Волка. Свинец разнес его коленную чашечку, паховую кость, прострелил ребра. Три пули угодили в морду. Убийца дернулся, исполнил короткий удивленный танец и упал.

Не веря, что он спасен, Лунев посмотрел на спешащих сквозь метель автоматчиков. Узнал лейтенанта Кошмана и замыкающего отряд егеря Приступу.

Холодные руки схватили его сзади.

– Папочка!

Капитан обнял Костю, спрятал горящее от стыда лицо на его груди:

– Прости меня, сыночек, прости…

– Не плачь. Никогда, никогда не плачь, папа.

– Не буду. Клянусь.

Капитан снял куртку, укутал в нее мальчика. И вдруг услышал тот голос из прошлого, вспомнил окончание фразы. И проклял себя, решив, что, если бы вспомнил раньше, Ира была бы жива.

Он встал, кивнул Кошману. Опешившие солдаты разглядывали голого мужчину. Запрокинутое расстрелянное лицо. Правый глаз мертвеца вытек, а в левом, стекленеющем, отражалась луна. Багровая, но постепенно бледнеющая до привычного цвета.

Месяц назад чудом спасшийся от дяди Волка Костик сказал: «Там папа… крестный папа».

– Боже мой, – прошептал Кошман.

На пропитанном кровью снегу лежал его командир, полковник Требейчик.

Бабочки в ее глазах

Я курю у панорамного окна и смотрю, как небо истекает маслянистым трупным гноем, как бурлит его сукровица и упругой артериальной струей бьют водостоки. Так любовник, исполосовав запястья, с горделивой нежностью протягивает их неверной возлюбленной, заливая кровью хохочущее лживое лицо.

Кровь неба черна в набегающих сумерках.

Я думаю, что бог мертв, и дожди – соки разлагающейся плоти. Не глядите, что я вырос на улице. «Заратустра» был моей дорожной книгой, пока я не скормил его костру в заснеженном бывшем Петербурге.

Доктор Лесовский утверждает, что я и есть бог. Я и остальные, кто был со мной в подземном бункере.

Я курю крепкий «Винстон» и слушаю рассказ доктора, а в небе загораются молнии, похожие на вены наркомана, по которым пустили героиновую лаву. Небо сотрясается от прихода. Я хочу, чтобы оно обрушилось на сверкающие вдали небоскребы, чтобы исполинский труп раздавил человеческий муравейник.

Но уже после того, как я найду Нонну.

В стекле отражается шикарный кабинет моего старого знакомого. Головы лосей на стенах. Медвежьи шкуры. Оружейный арсенал. Пламя мерно танцует в камине.

Лесовский говорит не останавливаясь, объясняя мне мою жизнь, давая ответы на вопросы, терзавшие меня с тех пор, как я покинул бункер. Он разговорчив, мой добрый доктор, но я все равно отрезал ему уши.

Слова – гвозди. Фразы – железнодорожные костыли. Я распят. Я продырявлен. Я улыбаюсь.

Он говорит, что меня не похищали. Что никого из нас не похищали. Наши родители продали нас этим монстрам в белых халатах. Он вырывает из меня щипцами образ пышной, пахнущей булками бюргерской семьи, открыточный образ, иногда нарушавший привычный уклад моих кошмаров. Уютный дом, в котором хранят фотографии белокурого малыша, украденного из пеленок, и рассказывают младшим детям о братике.

Мой папа – сгнивший от «крокодила» торчок. Моя мать – сифилитическая шлюха, отсасывающая за дозу. Если бы не проект, меня бы не было в живых.

Я закуриваю следующую сигарету. Боль принимается мной как норма, как что-то родное и понятное. Я соткан из нее. Я жил с ней в съемных каморках, грязных хостелах, на вокзалах, отправляющих свои поезда в ад. Я делил с ней пищу и постель. Очередной гвоздь заставляет мое веко дергаться, но это лишь дружеское подмигивание.

Раскаты грома – так мертвец выпускает газы.

В стекле я вижу обезображенную морду, шишковатый череп, спекшиеся уши. Это я, это всегда я. Уголки моих глаз запечатал огонь, щеки изрыты шрамами. Багровое пятно ожога опоясывает шею над воротом плаща. Шершавые губы жуют фильтр.

Проект «Таламус». Восемь лет ада, оказавшиеся прелюдией к безрадостному существованию на задворках мира.

Двадцать особенных детей. Каждый со своим неповторимым умением. Кроме меня – был я тогда уверен. Я не мог воспламенять бумагу, как Марина. Не читал мысли, подобно Максиму Хоштарии. И крушить башни из кубиков не умел, в отличие от Сани Колмыкова, моего лучшего друга.

Я завидовал им, ровесникам, пленникам угрюмого бункера. Будто удовлетворительный результат тестов делал их ближе к свободе. По ночам, – в те часы, когда врачи объявляли ночь, – мы строили планы на будущее. Двадцать коек под прицелами видеокамер. Ненавистная белизна стен. Никаких вилок, шнурков, острых карандашей. У нас были эти наивные планы.

– В школе учатся десять лет, правильно? – рассуждал Колмыков. – Доктор Лесовский сказал, что это та же школа. А в школе бывает выпускной.

О жизни мы знали из образовательных передач восьмидесятых годов. Фильмы нам демонстрировали в проекторной, когда не пичкали препаратами и не обрабатывали током.

– Нас готовят к государственной службе, – говорил Таир Мансуров, болезненный мальчик со специфическим умением находить потерянные вещи и людей. – Я буду выслеживать шпионов.

Только Максим Хоштария – телепат – не участвовал в ночных беседах. Он первым сбежал из бункера – перегрыз себе кисти и умер в луже крови.

Я слушаю доктора и вспоминаю их красивые лица. Макса, рыжую Маринку, Саню, Нонну…

Нонна Смолова. Ее глаза… я никогда больше не встречал такого оттенка, словно тропическая бабочка взмахивала изумрудными крыльями. И пыльца света слепила меня, и было жарко и щекотно от ее присутствия.

А порой, когда нам причиняли боль или когда мышцы сводило от лекарств, она вызывала настоящих бабочек. Это была магия. И исцеление. Куколка из ниоткуда.

– Ей нужно время, – говорила Нонна, улыбаясь. Мы ждали, затаив дыхание. И однажды бабочка появлялась, и размыкались стерильные стены тюрьмы, и двадцать пар глаз следили за волшебством. Бабочка летала по комнате, садилась на наши смеющиеся лица – на каждого, никого не оставляла без внимания. Уж Нонна старалась, чтобы мы были довольны. Полчаса счастья до того, как приходил кто-то из врачей, и крылья ломались в резиновом кулаке, сказка становилась пылью, мучения продолжались.

Но наступал день, и Нонна спасала нас, снова и снова.

Я трогаю изувеченную щеку, ловлю призрачное касание лапок.

– У вас были задатки, – вещает связанный бечевой Лесовский, – но развили их мы! Мы вас породили. Зажгли огонь. Я создал новую физику! Сигнал, воздействующий на мозг человека, как воздействует на него инфракрасное излучение. Но его уровень куда больше жалких восьми герц. Серединный мозг… диапазон смерти, запредельный выход в инфракрасную реальность. Сигнал преобразовал мозг. Шишковидная железа трансформировала волну. Начала вырабатывать одновременно серотонин и пинолин, нейропередатчики, отвечающие за бодрствование и сны. Пинолин впервые синтезировался из «дневного» передатчика.

Я киваю. Мне безразлично, как именно выродок покопался в моей башке. Все, что мне нужно знать: Нонна не погибла в пожаре, уничтожившем проклятый бункер. Чувство вины, чувство страшнее любой боли, ослабило свою железную хватку. Она там, в чумном городе. Бабочка среди трупных мух.

Мы с ней последние выпускники «Таламуса».

– Под воздействием природного галлюциногена, – твердит доктор, – мозг вступил в контакт с самыми глубокими сферами, распахнул дверь в подсознательный разум.

Когда я возник на пороге его особняка полтора часа назад, док едва не окочурился. Уперся в стол, чтобы не упасть. И стоял так, пока я расправлялся с охраной. Стоял и любовался моей уродливой физиономией, ласково, по-отцовски.

– Я ведь почти ее получил, Нобелевскую премию, – заявил он.

Горничную доктора я повесил на лосиных рогах. Лесовский улыбался и качал лысой головой:

– Это правда ты, Холод! Спустя столько лет, ты…

Он говорит, говорит, говорит. Словесный понос льется из его хлебальника. Возможно, он досконально знал, как Нонна Смолова управляла насекомыми и членистоногими, но, чтоб я сдох, если он понял, почему муравьи, заползая в детскую, складывали мое имя. Имя «Холод», написанное живыми черными тельцами. Как, но не почему.

Я медленно поворачиваюсь. Кабинет запятнан кровью. Из дверного проема торчат ноги в ботинках. Лоскут скальпа прилип к каминной полке.

Лесовский начинает говорить быстрее, будто для него жизненно важно исповедаться, похвастать передо мной:

– Сигнал ионизировал вещество, изменил его химический состав. Магнитное поле небывалой мощности поменяло вращение молекул и произвело тело высшего потенциала. Открылся путь, ведущий напрямую к гипоталамусу. Включились нейроны в правом и левом полушарии…

Мои пальцы поскрипывают на рукояти молотка. Я сбиваю фотографии со стола: доктор с охотничьими трофеями, в саванне, рядом с поверженным львом, грузящий в джип слоновьи бивни.

Я задаю последний вопрос:

– Какими способностями обладаю я?

Лесовский охотно просвещает меня. Он говорит о сверхчеловеке и новых богах, которые приходят из шишковидной железы.

Я примериваюсь к его голове. Сдвигаю сигарету в угол рта и щурюсь.

– Человечество проснется ото сна длиной в пятьсот тысяч лет, – восхищается Лесовский.

Я мысленно приглашаю мертвецов разделить со мной удовольствие. Представляю их позади: восемнадцать мальчиков и девочек, замученных, сожженных живьем в утробе лаборатории.

Я замахиваюсь.

– Ты бог! – восклицает Лесовский, и боек погружается в его темечко. Кровавая роса оседает на восторженном лице. Вторым ударом я загоняю молоток глубже. Череп проваливается, как яичная скорлупа. Он мертв, но я бью третий раз. Серая субстанция лезет из дыры. Я ворочаю молотком, расширяя трещину, вырываю инструмент, рисую в воздухе серо-розовую дугу.

Мертвецы аплодируют.

Я вытаскиваю изо рта окурок и тушу его об оголившийся мозг доктора. Сигарета шипит, и сизый дымок поднимается из пролома.

Мое украшенное гвоздями сердце – инсталляция ко Дню святого Валентина – требует сейчас же ехать в город. Но мозг, холодный, как моя фамилия, спорит с сердцем. Нужно набраться сил.

Я встаю на сторону мозга. Я ждал свою бабочку шестнадцать лет. Потерплю сутки.

Не спеша обхожу особняк. Стекла дрожат от штормового ветра. Фантомы воют за окнами.

Я осматриваю роскошную спальню доктора, кровать, на которой вместилась бы ватага подопытной ребятни. Сидя на корточках у холодильника, ем курицу, сыр, спагетти. Продолжаю изучать дом и обнаруживаю подвал, а в нем лабораторию.

Яркий свет жжет глаза, мне мерещится, что в комнате с белыми стенами я вижу ребенка. Но это лишь шимпанзе, сонный от лекарств зверек с выбритой шерстью. Я ложусь на пол возле обезьяны и мгновенно засыпаю.

Мне снится «Таламус».

День выпуска, чье приближение мы, пятнадцать смельчаков, попытались ускорить. Уже покончил с собой Хоштария. Умерли Комар, каучуковая Лиля и одна из близняшек. Находился при смерти Валера Рогожин, мальчик-магнит.

Саня Колмыков сказал, что время пришло.

И в коридоре, по которому нас вели на ежедневную процедуру, я представлял выдуманную семью, мамочку и папочку, долгожданное воссоединение. Наверху жил своей мерзкой извращенной жизнью мирок мертвого бога, нисколечко не похожий на тот, что мы видели в пропагандистских фильмах. Равнодушный, упивающийся грязью город, где меня нарекут мутантом и запрут в психушке. Где вместо доктора Лесовского будут его коллеги, золотозубые, разящие дешевым пойлом рты. И, надо отдать должное «Таламусу», здесь не насиловали детей. Я не могу сказать того же обо всех последующих филиалах ада.

Но там, тогда, Колмыков протягивает руку, и я хватаюсь за нее. Я чувствую силу моего товарища, перетекающую из его запястья, из сосуда в сосуд и обратно. Подземный толчок отшвыривает сопровождающего нас автоматчика. Гена Шевченко берет меня за плечо и смотрит на второго охранника. Взгляд проходит сквозь комбинезон рентгеновскими лучами прямо в грудную клетку и делает что-то с сердцем, как раньше с сердцами беззащитных мышей. Мужчина падает, выпучив бельма. Другие руки цепляются за меня. Лаборатория вибрирует. Срывается дверь с петель. Перепутанным узлом рук мы движемся вперед, снося преграды, а потом…

Я кричу во сне, и шимпанзе пятится от меня. Взрыв. Страшный, опаляющий, въедающийся под кожу термитами. За ним еще и еще. Дьявольский фокусник задувает в коридор огонь. Загорается Марина, яростно, словно она не ребенок, а соломенная кукла. Пламя всасывает ее прекрасные рыжие кудри, и на голове девочки вырастает шелестящий цветок.

Дети горят заживо. Со спины стреляют автоматчики. Свинцовые осы настигают Саню, но перед смертью он успевает сорвать с бункера крышу. Как крышку с консервной банки.

Я извлекаю из дыма Нонну. Мою бабочку. Она потеряла сознание, за ее полуприкрытыми веками я вижу мечущиеся крылья, их чешуйки и поперечные жилки.

– Я вытащу вас.

Раскаленный язык лижет мне спину, кипяток брызжет за шиворот. Я бегу к полоске неба в зигзагообразной щели потолка, к завалам, по которым я выберусь на свободу. Нонна в моих руках, я касаюсь губами ее горячего лба, я шепчу во сне, что спасу ее, и всякий раз сон – кошмар – заканчивается одинаково. Огнем, разъявшим наши объятия, разлучившим нас. И хотя русла моих слезных желез навсегда иссушил жар пламени, внутри я рыдаю.

Я просыпаюсь в полдень, ем и кормлю обезьяну. Дождь серым призраком бродит по заболоченным пустырям, но ветер усмирился. Я курю, используя доктора Лесовского как пепельницу, и шимпанзе наблюдает за мной опасливо. Кроме отдельных фактов биографии, мы с обезьяной ничем не схожи.

В арсенале старого доброго дока полно любопытного оружия, но, увы, карабины и помповые винтовки чересчур габаритны. Я беру то, что помещается под плащ: револьвер сорок пятого калибра. Искушение велико, и я позирую у зеркала, принимая позы киногероев. Быстро прекращаю забаву. Я не парень из вестернов, не нью-йоркский сыщик. Я – кусок хреново прожаренного бифштекса. Я – чудовище с игольчатым сердцем, и шимпанзе боится меня.

А Нонна? Что если моя бабочка в ужасе отшатнется от спасителя, от шрамов и ожогов, от мрака моих глаз?

Ответ известен заранее. Я наконец-то уйду. Вставлю в рот ствол и спущу курок. Меня радует, что за чертой нет ни ада, ни рая. Я хочу раствориться в пустоте, как сахар в чашке кофе.

Я отмокаю в джакузи и даже скребу бритвой подбородок, на котором не растет щетина. Слишком твердая шкура.

Я готов.

– Прощай, – говорю обезьяне. – Еды хватит на неделю. Полагаю, мы покончим со всем этим дерьмом, прежде чем мясо протухнет.

В гараже полдюжины гоночных ретроавтомобилей, но я седлаю «форд» охранника. Мои запросы скромны, а поставленная цель грандиозна.

Я вывожу машину на трассу и мчу к небоскребам.

В течение шестнадцати лет я считал, что выжил в пожаре один. До прошлой среды я существовал благодаря изгрызенной батарейке вины, питающей меня. По указке голосов, шепчущих обугленными губами: «Ты должен страдать, ты ни смеешь дезертировать, подонок».

В безымянном гадюшнике, где посетители мочатся, не вставая со стульев, ко мне подошел этот тип. Бродяга с пыльной бородой, с плохим кашлем, с такими знакомыми юными глазами.

– Холод? – спросил он и отхаркнул столовую ложку слизи.

– Кто интересуется? – буркнул я, нащупывая рукоять молотка.

– Мансуров. Следопыт.

– Таир? – я вскочил, опрокидывая бутылку с винной желчью. Я не сомневался, что мираж растает, как только я дотронусь до него, но пальцы ощутили рукав армейской куртки. Он не был привидением.

Мы провели вдвоем три хороших дня. Уехали на природу, если берег черной от химических отходов реки можно назвать природой. Пили пиво и вспоминали наших ребят. Совсем как парочка бывших одноклассников на вечере встречи выпускников.

Он сказал, что нашел лаз в огненной стене и вентиляционную трубу. Он всегда находил то, что хотел. Правда, зона покрытия у его таланта была ограничена, и понадобилось шестнадцать лет, чтобы отыскать меня. Он просто катался по стране в товарных вагонах и проверял свой GPS-навигатор.

– Слушай сюда, Холодок, – понизил он голос, – Нонна Смолова тоже жива. Я уверен в этом.

– Где она? – спросил я, когда дар речи вернулся и фугасный вой затих в черепе.

– Я не достаю до нее сейчас, но… дай-ка мне руку.

И Таир продиктовал точный адрес, улицу, дом. И адрес доктора Лесовского сообщил – вдруг я решу наведаться по дороге.

– Передавай ему привет, – улыбнулся он и выплюнул на землю кровавый комок.

Таир умер во сне, и я застегнул его спальный мешок и спихнул тело в темные воды, дабы до него не добрались собаки. Оно присоединилось к другим трупам, сплавляемым по реке. Мертвецы вальяжно плыли к городу на горизонте, я пошел вслед за ними.

И теперь я еду по поганым улицам, высунув в окно локоть, сверяясь с заметками Таира на карте. Вечереет, и город просыпается. Люди вываливаются из нор под дождь, пьют его отраву. Организмы привыкли к ядам. Я заглядываю прохожим в глаза, но не вижу в них ничего, кроме злобы, похоти, желания поскорее укрыться в сладостном забытьи.

Из сточных канав несет падалью. Зловонный пар клубится над канализационными люками. Бездомные жгут костры в бочках из-под мазута. Неоновый свет озаряет язвы и червоточины реальности.

Здесь обитает моя Нонна.

Я крепче сжимаю руль.

Поп-расстрига на углу лжет о загробном суде. Тут же барыга толкает товар, не стесняясь ментов. Менты куплены, на ментах виснут размалеванные трансвеститы. Кого-то забивают арматурой в закоулке. Возле порнокинотеатра, демонстрирующего снафф, танцуют кришнаиты.

Проститутки липнут к «форду», им наплевать, как я выгляжу, они обслуживали и существ уродливее.

И на каждом шагу бордели. В бывших библиотеках, залах суда, в магазинах детского питания. Товар на любой извращенный вкус. Что бы вас ни заводило – от мертвых животных и протезирования, до дефекации и поедания сексуального партнера – вывески обещают, что вы останетесь довольны.

Я сворачиваю на тупиковую улицу. Несколько минут разглядываю черные двери, неброскую надпись «Инсект-клуб». Полы моего плаща оттягивает револьвер, и пули перекатываются в карманах.

«Пора», – думаю я.

В полутемном вестибюле, окутанном дымом ароматических палочек, меня встречает администратор. Женщина неопределенного возраста, шелковый халатик едва прикрывает ее ягодицы. Предплечье украшает вытатуированный махаон. Из-за пластических операций напомаженное лицо кажется восковой маской.

Страх на миг сдавливает мне грудь, но я ищу ее глаза и облегченно выдыхаю. Глаза блеклые, рыбьи. Это не она.

Администратор подозрительно хмурится, но я показываю кошелек. При виде купюр, взятых взаймы у дока, включается рекламная улыбка.

– Добро пожаловать в клуб. У нас широкий ассортимент наслаждений. Сороконожки, тарантулы, тараканы, земляные черви… Каких насекомых вы предпочитаете?

Я прочищаю горло:

– Мне нравится смотреть.

– Превосходно! – сверкает женщина фальшивым бриллиантом. – У нас есть и такая услуга. Клиентка только что зашла в зал Пыльцы. Идите за мной.

Она ведет меня извилистым коридором в комнату со звукоизоляцией. Приглушенный свет падает на кровать, стул, столик с пепельницей и пачкой салфеток. Играет джаз, что-то гарлемское, вроде Дюка Эллингтона. Я плачу по прейскуранту – половину имеющейся в бумажнике суммы – и сажусь за стол.

Администратор предлагает кофе, но я отказываюсь.

– Приятно провести время.

Захлопывается дверь, стена передо мной превращается в экран. Там, за стеклом, комната-близнец. И девушка, платиновая блондинка лет двадцати пяти. Она раздевается, не ведая о моем присутствии. У нее стройная фигура и длинные изящные ноги. Упругая грудь с капризно вздернутыми сосками. Лобковые волосы такие же светлые, как на голове.

Я прикуриваю сигарету.

Блондинка ложится на кровать. Ее ноги согнуты в коленях и чуть раздвинуты. Поза любовницы, ожидающей мужчину.

Приоткрытое лоно в пяти метрах от меня, и я вспоминаю, что я мужчина, пускай и полупрожаренный. Но сразу догадываюсь, что последует за стриптизом. Догадка действует как ледяной душ. Догадка верна.

Из отверстий в потолке второй комнаты вылетают бабочки. Будто конфетти, они кружатся, заполняя помещение. Парят над кроватью.

Сигарета застывает, не донесенная до рта.

За стеклом, пусть обезображенное, пусть подчиненное извращенной воле, но чудо. Узнанное волшебство.

Бабочки поочередно опускаются на блондинку. Щекочут ее ребра, шею, подмышки. Девушка изгибается, закусывает губу.

Некая сила собирает вместе бабочек, заставляет их прикасаться к податливому женскому телу синими, красными, зелеными поцелуями.

Потом они укутывают блондинку разноцветным покрывалом. Трутся брюшками, хитиновым покровом. Насекомые садятся на гениталии девушки. Гарпуновидные кончики хоботков впитывают влагу. Оргазм искажает смазливое лицо.

Я отворачиваюсь, и поток рвоты извергается на ковер. Сквозь пелену я вижу одну бабочку, не участвующую в этой фантасмагорической оргии. Темно-вишневая траурница сидит на стекле с обратной стороны и смотрит на меня фасеточными глазами.

Я выхожу из комнаты, иду в вестибюль.

– Вы уже? – спрашивает администратор вежливо.

– Позови охрану, – приказываю я.

– Что-то случилось?

– Охрану! – ору я в физиономию мадам.

Она жмет на кнопку под столом, не сводя с меня недоуменных глаз.

– Гарик, выйди в холл.

Гарик возникает в боковом коридоре, перекачанный детина. Мне даже жаль, что он угробил зазря столько часов, тренируясь в спортзале. Я стреляю ему в горло, и пуля вырывает адамово яблоко. Гарик подыхает, брызгая кровью на дымящиеся ароматические палочки.

Послеоперационная сучка верещит.

Я затыкаю ее горячим стволом.

– Где девочка?

Она трепещет накладными ресницами и мочится под себя.

– Не надо, пожалуйста!

– Где. Девочка, – чеканю я.

Вспоминаю, что Нонна давно не ребенок, и спрашиваю о девушке.

– У нас нет девушек, – хнычет администратор, – Вы ошиблись салоном. Это клуб для формикофилов…

Ствол рассекает губы.

Я бы отдал оставшиеся бабки, чтобы увидеть, как вытекает ботокс, но из женщины течет лишь кровь.

– Нонна! Тебе знакомо это имя?

Администратор затравленно кивает. Мой пульс учащается.

– Она здесь?

Снова кивок.

– Веди!

В сантиметре от моего уха свистит пуля. Я уклоняюсь за колонну.

Двое вышибал бегут, паля из пистолетов. Я пережидаю с обоссанной плачущей сучкой в охапке. Выскакиваю, когда редеет свинцовый дождь. Револьвер рявкает трижды. Один из охранников мертв, как старушечья матка, второй пытается заткнуть прореху в животе. Я пристреливаю его и дозаряжаю барабан.

– Пошли, – говорю я женщине.

Она проводит меня – теперь в подвал притона.

– Ваша подруга там. Отпустите меня ради бога. У меня больной ребенок.

– Убирайся, – бросаю я равнодушно и ногой выбиваю дверное полотно.

Нонна сидит в сырой комнатушке, на инвалидном кресле. Мне не важно, что у нее нет волос, что руки ее похожи на сухие веточки, что нижняя губа оттопырена, как у слабоумной.

Я узнаю ее глаза, эти негасимые глаза-бабочки, порхающие в ином, омытом тропическим ливнем мире.

И Нонна узнает меня.

Она не может предвидеть будущее, а я не могу находить людей, но она верила, что рано или поздно я найду ее.

– Хо-лод, – произносит она по слогам. Голос гортанный, так бывает, если вам отрежут часть языка.

– Нонна.

Я снимаю ее с инвалидного кресла и бережно прижимаю к груди. Она прячет лицо в вороте моего плаща. Счастье? Погуглите в Интернете, что это за хрень.

Я выношу ее из подвала, убаюкивая. Моя Нонна поглаживает меня по щеке скрученными пальчиками. Все, что я хотел от жизни, в конце концов.

Из комнаты справа выглядывает завернутая в полотенце блондинка:

– Эй ты, бабочки перестали работать.

Я стреляю, не прицеливаясь. Пуля выворачивает щеку блондинки и взрывает ее затылок снопом огня, мозгов и костей. Труп валится назад.

– Я люблю тебя, – шепчу я и целую Нонну в лоб.

Она говорит, что тоже.

Мы сидим на крыше небоскреба, я и Нонна. Последние дети «Таламуса».

Горизонт багровеет, это жгут поминальные костры, провожая старого бога.

Я почти слышу песню новорожденного утра: стрекот цикад, тиканье точильщиков в изъеденной древесине вашего быта. Высокочастотные серенады кузнечиков. Медведки и сверчки трутся надкрылками – как мелодичен производимый ими звук! А вот саранча шлифует заостренным гребнем бедренные зубчики. К черту Гарлем, этот джаз не имеет аналогов.

Я грею запястья Нонны в своих ладонях.

Скоро музыка станет полнокровней, и к ней присоединится человеческий хор.

Жужелицы, гусеницы, тля…

Пятая колонна откормленных тараканов. Клопы.

Клещи ввинтятся в мягкую плоть, набухнут красным. Ядовитые пауки зашуршат мохнатыми лапками по открытым частям тела. Начинят разинутые рты камикадзе-осы. О, как вы запоете, когда ваши глотки распухнут и анафилактический шок вызовет отек гортани!

Безобидная мошкара будет бомбардировать вас яйцами овода, личинки вгрызаться в мясо. Слезные протоки забьются опарышами, извивающиеся твари пророют туннели в ваших мозгах. Вши вонзят стилеты в зудящую кожу, и самки отложат жирных чудесных гнид. А следом придут крысиные блохи, малярийные комары, прочие разносчики заразы.

И в самом финале явятся жуки-мертвоеды, могильщики, мухи и падальницы, чтобы похоронить вас.

Я не умею читать мысли, воспламенять бумагу, двигать предметы на расстоянии. У меня особый дар. Я усилитель. Я превращаю ручеек в океан, нужно лишь взять меня за руку.

Способности Нонны я умножу… во сколько? В сто, в тысячу раз? Посмотрим. Я хочу посмотреть.

Сегменты, кутикулы, щупики, хоботки, рога, шипы, волоски, скутеллумы, крючья, присоски, усики, крылышки, антенны, насечки, кольца, жала…

Новый бог рождается, а я целую пальцы Нонны, и мы улыбаемся.

Дождь прошел. Небо светлеет.

Упырь

Пятую неделю идет комбриг Остенберг по следам банды атамана Юдина. От Елизаветграда до Старого Оскола мотается за ним. И все никак, все мимо. Война ревет вокруг, реет сотнями флагов, а Остенбергу чудится ночами, что он сквозь войну за Юдиным идет будто бы мимо всего прочего.

Он, Остенберг, не лыком шит, он такую лють нюхал – не описать. В Бессарабии сражался, румын бил, он орден получил от самого Котовского. Донбасс брал, и по мелочи разное. А нынче, как на очной ставке, он и атаман, и между ними смерть.

Иных народных мстителей, мелкобуржуазных робин гудов, махновщину позорную несознательные граждане крестьяне прятали от справедливой красной кары. В погребах прятали, под скирдами. Однако Юдин был не из тех, кого прятать захотят. Столько душ крестьянских он на тот свет запрятал – страшно сказать. Это вам не гуляки пьяные, не разряженные в меха анархисты. Зверем был Юдин, как есть зверем, и прозвище за ним закрепилось: Упырь. А для такого прозвища трудиться надо не покладая рук. Целый год Юдин-Упырь трудился. В Елизаветграде, в Новочеркасске, в Воронеже, но больше по селам.

И, вот оно что, атаманов-то тогда развелось видимо-невидимо. Кто царьком местным стать пытался, кто – пожировать да за границу уйти, кто присасывался к большим дядям: к Петлюре, к белым. Да что греха таить, и в Красную Армию шли, случалось. А Юдин будто бы для одного жил: чтоб его боялись, чтоб Упырем называли да детей им пугали. Грабил и то не обстоятельно, как не в деньгах счастье. Но уж кровушки пролил – на сто Григорьевых хватит. Врывался в село с упырятами своими – и давай резать. Детей, стариков, женщин. Красные на пути – красных. Белые – белых.

Сунулся к нему хваленый атаман Михась погутарить: мол, ты – зверь, я зверь, давай в стае бежать. А Юдин Михасю ответил по-своему: в церкви запер да сжег с церковью. Любил он церкви палить, почерк у него такой был. Ежели вместо села – бойня, а вместо церкви – пожарище, к гадалке не ходи, кто гулял.

Церкви, оно-то конечно, пережиток прошлого и ловушка для неученого народа, но с имуществом-то зачем?

Остенберг до Октября в одесском сыске работал, насмотрелся уродов. Эсеров видел, шантрапу и террористов-безмотивников, которым все равно, кого взрывать.

А таких сроду не видал.

И вот задачка: банда юдинская – тридцать сабель, не боле, но ад мастерила на широкую ногу. И то, что мало их, оно вдвойне злило: шайка с ноготок, тьфу-растереть, три десятка душегубов, а сделать их сложнее, чем Колчака из Сибири выгнать.

Но нет крови без пользы: лихость Юдина играла на руку. Не спрячет его никто. Ни белоказак, ни гайдамак. Его травинка сдаст, скотина любая сдаст. «Хватит, – природа говорит, – землю тебе топтать». «Хватит», – повторяет Остенберг. И идет по следам Упыря, близко-близко идет.

– Не человек он вовсе, – местный рассказывает.

Он – местный – жену только что закопал вместе с дочерью. Саблями рубили его женщин юдинцы, а его не убили: чтоб мучился, значит.

– Он от дьявола, разумеете? Он дымится весь – только из ада. И вы его не поймаете, он в аду прятаться станет, у него там свои.

– Что ты несешь, черт старый? – замахивается комбриг Остенберг. – Нет никакого ада, рая нет. Есть война, и будет победа.

Местный молчит, у него руки в мозолях, он апрельскую землю копал, чтобы семью хоронить. Остенберг смягчается. Говорит: не печалься, наши уже взяли Полтаву, и Екатеринослав, и Киев.

Он уводит конницу по кровавым следам Юдина: близко Упырь, комиссар как пес нюхом его чует. Церквушка, сгоревшая на окраине.

Чем ему попы так насолили?

На востоке Колчак, он-то попов любит, он, гад, на Самару, к Волге рвется.

Вот он величина, враг с большой буквы. А что Юдин? Мелочь на карте боевых действий. С точки зрения истории – плевок. Но для Остенберга, бывшего следователя одесской уголовки, Юдин – враг номер один, дело чести.

Куда он уходит, этот Упырь? На запад ему уходить, коли ум есть, в Румынию. Нет, он на юг идет. В Харькове наши, он, безумец, к смерти своей несется.

Нет логики. Как и с церквями, и со зверством этим.

В глаза ему посмотреть бы. В душу ведь не заглянешь, душу церковники выдумали, а вот в глаза и в кишки – можно. Туда Остенберг смотреть хочет.

И догоняет он Юдина, догоняет падлу. На самой границе, недалеко от эсеровского Волчанска.

Внезапно, аж сам удивляется.

Пущай на стороне атамана ад. На стороне Интернационала – пулеметы. С тачанок Остенберг стреляет, как махновцы учили. А пулеметы – это вам не девок рубить. Дохнут юдинцы, и кровушка у них людская, и мозги, что из черепов выплывают, обычные.

А вот и сам враг – на черном коне, за спинами дружков гарцует. Лица не разглядеть, далеко.

Нехай пуля разглядит.

Остенберг стреляет. Попадает. Стреляет. В цель. И третий раз туда.

Но Упырь в седле, и у комбрига тик начался от злости. А тут дым – откуда столько дыма? Врага не различить за дымовой завесой.

Да что горит-то, мать его растак?

Вслепую рискует Остенберг, но Юдина след простыл.

Скрылся подонок!

– Да не переживайте вы, Аркадий Моисеевич! Мы две дюжины его брата уложили, сам он ранен. Далеко не ускачет.

Верно говорит ординарец Третьяк.

Пятеро юдинцев с такими ранениями-то. К утру догоним.

А на третий день погони комдив кричит Степке Полищуку:

– И ты туда же, бестолочь? Слухи распускать, негожие для красноармейца? Ты, позорник, мне еще про судный день расскажи, я тебе устрою судный день.

Степка – парень хороший, в нем прошлое говорит, он в прошлом в духовной семинарии учился. У всех прошлое есть, не так просто выбросить хлам этот и устремиться налегке в рассветное завтра.

– Я что, – краснеет Степка. – Но ведь правда же. Юдин, он за кого? Он не за тех, не за этих. Не за деньги он. Он за сатану своего! Я не к тому, что есть сатана какой-то, но для Юдина он есть, иначе зачем же такое творить… Вот я и веду, что сатана Юдина хранит, иначе как же он, три пули же вы в него, я сам видел.

– Видел он! – шикает Остенберг. – Я тоже много чего видел. В Одессе видел, при царизме. Взяли мы по наводке шайку, они в доме литераторов собирались, типа поэты-мистики, бледные руки, луна, фонари, Анна Ахматова. У них, поэтов, подвальчик был, а в том подвальчике гробы, ага. Они гробы на кладбище выкапывали, с покойников одежду снимали, наряжались в нее. Я им: что, да как? А они: мол, дьяволу служим. И что, спас их дьявол от каторги, как думаешь? Не спас. И Юдина не спасет. А ты бы вот лучше прокламацию прочитал, чем лясы точить.

К вечеру того же дня увидали красноармейцы дом. Он стоит в стороне от дороги, посреди поля, одинешенек. А по пути к нему загнанный черный конь обнаружился.

Берет Остенберг ординарца Третьяка и еще двоих – и к дому. Пальцы на шашке пляшут. Чует, чует зверя.

Странный дом вырос посреди поля, кособокий, недобрый. А старуха встречает их самая обычная.

– Добрый день, мать. Мы – представители единственной законной власти, власти большевиков, Красная конница имени товарища Буденного. Про Ленина чулы?

– Не чула.

Старуха-то не совсем старуха, ей лет пятьдесят, но лицом суха и морщиниста, волосами седа, глазами холодна.

– Так мы вам газеты дадим, почитаете, – Остенберг кивает подчиненным, чтобы дом обошли.

– Я, мил человек, неученая, читать не могу.

– Что ж, вы здесь одна живете или как?

– Одна.

– А что же, мать, там за лошадка дохлая валяется?

– А это сына моего, – не смущается женщина. – Ко мне в гости сын прискакал.

– И кто же ваш сын, позвольте спросить?

– Так вы его знаете. Васька Юдин. Вы же, небось, мил человек, его и подстрелили.

Выхватывает комбриг наган, сердце стучит сильно, и сила по рукам разливается.

– Где он?

Не боится нагана женщина.

– В сарае.

– Сколько с ним?

– Один он. Друзья его принесли, а сами дальше поскакали. Часа два назад, вы их еще догоните.

«Так вот оно что, – думает Остенберг, рысцой двигаясь к сараю. – Была-таки логика в маршруте Упыря. Он домой от нас шел, матушку повидать».

Комбриг замирает у сарая, дает немые команды Третьяку. Ординарец вышибает двери ногой и отскакивает от прохода. Ждут красноармейцы, слушают тишину над полем, тишину под большим темнеющим небом.

– Ты здесь, Юдин? Отвечай!

– Не ответит он вам, – смиренно говорит хозяйка странного дома. – Его уже мертвым принесли.

Остенберг недоверчиво хмурится. Заглядывает в сарай. На полу, среди сухих пучков травы, лежит тело его врага.

Комбриг входит, не опуская пистолет.

Атаман лежит на спине, одетый в ботфорты и красные шаровары с лампасами. Рубаха расстегнута, глаза открыты. В груди три пулевых ранения. Чуток не хватило пулям, чтобы в сердце попасть.

Комбриг прячет наган.

«Вот ты, значит, какой, Упырь», – думает он. Облегчение и радость смешиваются с досадой. Слишком спокойный конец для человека, столько жизней сгубившего. В родительском доме, рядом с матерью…

Юдин не стар – лет тридцать от силы. Черная борода клином торчит в потолок. Щеки впавшие, волосы, как у монаха, длинные, и само лицо как у монаха, как на черных, засиженных мухами иконах.

– Здоровый гад, – подает голос Третьяк. – С такими дырками три дня от нас ходил!

Но Остенберга больше интересует другое.

Он опускается на одно колено, смотрит в глаза мертвеца. Там тьма, там нет и никогда не было души. Разные глаза видел комбриг Остенберг, но, чтоб голова у него закружилась от бездны в глазах – такого не случалось.

– Не будет у тебя спокойной смерти, атаман, – сквозь зубы клянется Остенберг.

Он вытаскивает из ножен саблю.

– Постойте! – кидается в ноги женщина.

– Да знаешь ли ты, старая, кого родила? Знаешь ли, что творил твой сын? Как он людей мучил: женщин, детей? Какая кличка у него была: Упырь? Ты, сука, знаешь?

– Знаю, пан, – восклицает женщина, потеряв наконец контроль. – Все знаю, но и вы знайте, что я мать. Пусть упыриная, но мать! Дайте мне попрощаться с ним. Он шел ко мне, я его много лет не бачила, дайте попрощаться! А потом делайте, что надо, он заслужил.

Остенберг отталкивает женщину, плюет, но саблю прячет и выходит на улицу. Красноармейцы – за ним.

– Что задумали, командир?

– Задумал власть советскую укреплять и авторитет Красной Армии поднимать. Голову Упыря по селам повезем. Пусть видят люди, кто их спас. Чтоб другим кровососам неповадно было.

– А дальше что? Станем догонять оставшихся юдинцев?

– Пущай бегают. Мне бегать надоело. На днепровскую линию пойдем, там бои, там австрияки.

Красноармейцам нравится его решение.

– Сегодня и выпить можно, – разрешает Остенберг вдогонку и поворачивается к сараю: – Попрощалась?

Лицо старого комбрига вытягивается от удивления. Он сломя голову врывается в сарай, к телу атамана, к нагнувшейся над ним женщине.

Мозг его не в силах расчленить то, что видит.

Мать Юдина абсолютно голая, она запрокинула голову к потолку, губы ее бормочут что-то на незнакомом языке, а зрачки закатились под веки, и страшна она как черт. А мертвый сын лежит головой на ее коленях, и она придерживает руками свою длинную отвисшую грудь. Она сует морщинистый сосок в мертвый рот сына, будто кормит его, и вот дела – белое молоко течет из соска по синим губам, по бороде.

Картина эта настолько дикая, что Остенберг прерывает ее, не раздумывая. Он выхватывает наган, приставляет его к виску сумасшедшей ведьмы и стреляет в упор. Женщина падает, молоко продолжает течь по старому телу.

– Ну и ну, – шепчет Третьяк.

Остенберг же молча отсекает Юдину голову, как и планировал.

Так устроены человеческие глаза, что одну и ту же вещь можно увидеть страшной ночью и смешной днем. Вот и случай с мамой Упыря, заставивший похолодеть опытного бойца Остенберга, на следующий день выглядел забавным эксцессом, казусом, почти анекдотом. Его и пересказывали как анекдот: мол, до чего жуток был атаман, а помер с мамкиной титькой во рту. К анекдоту прилагалось доказательство.

– Советская власть не пощадит бандитов, пьющих кровь из простого народа! – вещал комбриг с тачанки. Он специально повел конницу через села, где зверствовал Юдин.

Около командира стоял Третьяк, он держал за смоляные волосы зловещий трофей. Отсеченная голова Упыря пялилась на крестьян незакрытыми стеклянными глазами, как горгона Медуза.

И людям было радостно и малодушно-страшно.

– Голодные глаза, – гутарили некоторые. – Крови еще хочет!

– Выбросил бы ее, командир, – вполголоса говорил бывший семинарист Степка. – Не по-русски это. Варварство.

– Да что ж за люди вы такие! – серчал Остенберг. – Собаке – собачья смерть, не знаете, что ли? Я б ее, башку эту, командарму Буденному послал бы, если б можно было.

– На кой гусь Буденному такое счастье? – за глаза спрашивали бойцы, но спорить с суровым комбригом не смели.

А ночью случилось странное: кони вести себя беспокойно стали, голосили, ушами пряли. Все проснулись, шашки обнажили. Все, кроме молодого красноармейца Чичканова. Его у обоза обнаружили: глотка порвана, лицо, аки дьявола встретил.

– Волк? Бешеная собака?

– Как допустили, ироды! Кто дежурил, сукины дети?

– Выбросили бы вы башку, начальник.

– Отставить! Кто дежурил, я спрашиваю?

Шла война, реяли флаги над страной, и что-то рождалось, что-то большое и ослепительное. Что-то такое, о чем не ведал ни Буденный, ни Махно, ни Петлюра, ни Скоропадский, ни адмирал Колчак – куда уж комбригу Остенбергу, бывшему следователю одесского угрозыска.

Была при бригаде сестра милосердия – Варя, красивая девчонка, в нее все влюблены были, а она неприступная, ишь ты. Казачка, сунешься – она взглядом как хлыстом. Сильная девчонка. А умерла страшно. Голова почти отделена от шеи – так ее нашли.

– Не серчайте, командир, но наших уже трое слегло. Глотки рваные – это что, волк за нами увязался? Волк по Руси идет за нашей бригадой или что? Каждую ночь – жуть, а если не у нас, то в ближайшем селе. Вчера мы где стояли? В Александровке? Так там бабу загрызли, пока мы стояли…

– Ты за что говоришь, Степка?

– За мертвяка…

– А я говорю за мировую революцию. И если она из тебя эту дурь не выбьет, я сам выбью!

Остенберг злился на недалекого Степку, но задумывался. Задумываться надо было. Кто-то губит бойцов, кто-то ночами в лагерь заходит как в галантерею, и цель у него одна – запугать, разбудить в солдатах нового мира их темное вчера, их неразумное прошлое.

Приказал Остенберг усилить охрану и сам в караул встал. Сам встал, сам нашел Степку. Голова вывернута у паренька, в глазах ужас. А горлянки, считай, нет, и столько юшки, столько юшки…

Комбриг всех поднял, каждый аршин обыскал вокруг лагеря. На предмет крови всех проверил: не испачкаться убийца не мог. Чисто, туды его в дышло!

– Степка, Степка, что же ты, дурачок…

И так, чтоб никто не знал, выбросил комбриг голову Упыря, пинком в канаву послал. Потом стыдно было: что ж он, большевик, до такого опускается.

А на следующий день увидел он голову в руках Третьяка.

– Ты где ее взял? – оторопел Остенберг.

– Как «где»? Из мешка достал, как обычно.

Голова глядела на комбрига и будто ухмылялась. Грязная она стала, липкая. Да тьмы в мертвых глазах не поубавилось.

– Что за…

Люди из бригады дезертировать начали. Комбриг ловил – расстреливал.

Вскоре пришло Остенбергу письмо от командования: «За Юдина, конечно, спасибо, но хватит вам шпану гонять, идите на Киевщину, там атаман Струк бесчинствует, еврейские погромы там, и ваш брат на каждом суку».

Путь к Киеву привел красноармейцев в уездный городок, где красный флаг реял на вокзале и отражали весеннее солнце купола красивой церкви.

Ставка располагалась в бывшем панском фольварке, неприступном и грозном на вид. Начштаба радушно встретил Остенберга, расположил гостей по совести. Посидели допоздна. Штабист пил водку, комбриг тоже, пополам со сладким чаем. Говорили за продразверстку, за крестьянские восстания и нелепые рокировки украинских националистов. Зашел разговор и за Юдина.

– Вы бы, Аркадий Моисеевич, головой не бравировали. Оно не столько уважение вызывает, сколько суеверный страх. Люди-то что? Им – Интернационал, Маркса, электрификацию всей страны. Они кушают – не могут не кушать. Но лишь молния бьет – я не образно говорю, я буквально сейчас выражаюсь – молния вот бьет в дом, а они на колени – и молиться. И у них в этот миг нет Маркса. И одно дело, кабы это христианство их, царского образца, знаете, вензельки, яйца Фаберже. Нет, Аркадий Моисеевич. Это мрак, это чудовищный языческий мрак. У нас здесь Колчак, а у них там ведьмы, лешие, заговоры на смерть. Страшная тупость, чудовищная. Кто нам Юдин? Классовый враг? Бандит? Помеха на пути к социализму? А им – он сын ведьмы, что мертвецов оживлять умела, исчадия их ада. Мол, Юдин церкви уничтожал, потому как договор у него такой был с Люци́фером, а сам он, понимаете, в церковь войти не мог. Физически. Вы слышите меня, то есть их, эту мразь крепостную, вы слышите, Аркадий Моисеевич? Вот с таким материалом нам предстоит работать, вот из такого говна лепить. Ну, выпьем же.

Не спится ночью комбригу на мягкой панской кровати, все думает он, как воедино увязать смерти сослуживцев и возвращение головы. Увязать-то можно, а как дальше жить с узлом этим, как в завтра выходить?

Пока думает он, двери спальни отворяются бесшумно – и входит кто-то высокий, до потолка.

И так захотелось Остенбергу оказаться сейчас на передовой, мчаться с кавалерией на верном коне, плевать свинцом в австрийцев, рубить, рубить их в честном сабельном бою, все, что угодно, только не эта тень на пороге, беззвучно приближающаяся.

Комбриг дергается, и тень набрасывается на него, будто кто-то набросил одеяло. Руки, сильные как сталь, сжимают его плечи. Железные колени припечатывают к кровати. Он пробует высвободиться, тычет в противника, но противника нет. Он есть и его нет, и старый комбриг не знает, как это все объяснить. Только пальцы комбрига проходят сквозь врага как сквозь воздух, в то время как пальцы врага давят его, терзают плоть…

Остенберг отупевше смотрит на свои руки, по локоть погруженные в тело убийцы, в темное тело без плоти. Он смотрит в лицо врагу и видит лицо Юдина, его мертвую голову со следами тлена. Черное лицо с туннелями глаз, борода колет голую грудь комбрига. А там, в бороде, вырастают кривые острые зубы, потому что Степка был прав, бедный, бедный Степка.

И в последний момент, когда зубы Юдина готовы разорвать глотку красноармейца, Остенберг поднимает вверх руки, через нематериальную плоть Упыря, к его голове. И он натыкается на голову – единственный настоящий элемент в структуре этого чудовища. Он впивается в щеки мертвеца, тянется к глазам.

Юдин не издает ни единого звука, только зубы его скрипят алчно.

Остенбергу таки удается добраться до левого глаза Упыря. Он вжимает большой палец в мякоть глазного яблока и слышит тошнотворный чмокающий звук. Липкая сукровица течет по руке комбрига. Тяжелое стальное тело врага исчезает, растворяется, резко отпустив Остенберга. Остается голова, которая падает на пол, катится к стене адским колобком.

Остенберг встает и начинает одеваться.

Часом позже, когда луна ярко светит над вокзалом уездного городка, стучит он в церковные ворота. Открывают не сразу, но открывают.

Маленького роста дьякон пятится от визитера, испуганно моргает глазами. Спотыкается и падает на мозаичный пол.

На негнущихся ногах входит в храм Остенберг. Его лицо перекошено злобой, глаза беспощадно сверкают. Страшен комбриг Остенберг, страшен.

– Не надо, родненький, – шепчет дьякон, – я плохого ничего не сделал. Вас Бог выбрал, все под Богом ходим, не убивайте. Я разделяю, я…

Он запинается и вдруг начинает петь «Интернационал».

– Не убью, – чеканит Остенберг, вытаскивая из-за пояса мешок, – я по другому поводу.

С этими словами он вытряхивает холстину, дьякон не поет, а кричит, видя, что принес в храм красноармеец.

– За что купил, за то и продаю, – говорит Остенберг – и голова вспыхивает, как серная головка, пламя ползет из ушей и глаз, длинные волосы и борода занимаются огнем. И во всем этом огненном полыхании рот мертвого атамана щелкает зубами, пытаясь укусить кого-нибудь напоследок, но замирает, обугленный.

Дьякон долго смотрит на сгоревшую голову, а когда поднимает осоловевший взор, обнаруживает, что красноармеец ушел из церкви.

Рано, на рассвете, покинула конница уездный городок с переливающимися на солнце куполами церкви.

Мимо сел, мимо весны шли они, шли, оставляя позади само прошлое, устремленные, одухотворенные. Ими писали историю новые боги, но, значит, и они писали, и они были богами!

А впереди их ждал изумительный, переливающийся гранями мир, такой невероятный, что дышать было сложно, а петь легко. Там шли грандиозные стройки, росли огромные цветы, там люди становились святыми, падая в чернозем, и взлетали ввысь серебряные точки, и дети смеялись. Там ординарца Третьяка зарубит белоказак в двадцать первом, а комбрига Остенберга расстреляют как врага народа в двадцать девятом. Ну и что? Ведь шли, становились, взлетали…

Ведь смеялись же дети, смеялись?

Смотрит вдаль молчаливый комбриг, и Третьяк хочет спросить его, о чем он думает. Но вместо того, чтобы спросить, ординарец начинает представлять будущее советских людей и полагает, что теперь они с командиром думают об одном.

Поющие в глубинах

Итак, девятого сентября тысяча девятьсот восьмого года я был переведен в больницу Святого Николая Чудотворца для буйнопомешанных преступников, располагающуюся на территории Петропавловской крепости.

Воображаю разговор, состоявшийся между моим прежним врачом, господином Келлером, этим жизнерадостным и упитанным немецким мозгоправом из Обуховской больницы, и тюремным доктором Витовским.

– Вы уже осведомлены, какого знаменитого пациента вам доставили?

– Позвольте угадать! Петра Первого? Иоанна Грозного или Наполеона? Кого-нибудь из библейских персонажей?

– Александра Леконцева.

– Больной мнит себя известным путешественником? Весьма изящно.

– Нет же! Это и есть Александр Фаддеевич Леконцев собственной персоной. Видно, что криминальную хронику вы пролистываете…

Вход в отделение сразу за камерами политических заключенных. Длинный арестантский коридор, по бокам которого кабинеты главврача и персонала. Рукомойник с бронзовыми кранами – налево, прямо – комната свиданий и лестница в «тихое» отделение. Направо – полутемный тамбур с тремя массивными дверями. Когда меня привели, бритого, в халате на голое тело, служитель смывал с пола кровавые разводы.

Из тамбура можно попасть в ванную, столовую и сырое помещение, прозванное «Бойней». Огромный зал поделен на тесные камеры, подобно конюшне. Здесь, во тьме, едва процеженной светом коридорных ламп, мне суждено закончить свое путешествие.

Стены палаты обшиты колючими досками-шалевками, оконца покрыты решетками и частой железной сеткой, стекла закрашены желтым. В потолке над моей койкой зарешеченная дыра, там чердачная мгла и пыль, но долгими ночами я представляю восхитительное и безжалостное африканское небо и засыпаю с его солью на устах, с его тяжелыми звездами, набившимися под веки.

Вчера доктор Витовский вручил мне свечу, бумагу и карандаш. Я пишу под бабуиний крик Горохова из смежной камеры. Горохов – бывший дьячок, терзаемый бесами всех мастей. Другой мой сосед, Сыромятников, плачет во сне. Его за революционную пропаганду и сопротивление при аресте четыре года морили в одиночном карцере, и парень сошел с ума.

Пытаюсь мысленно пробить стены, сбежать по карандашному грифелю в последнее свое африканское турне, и – спасибо Господу Богу за дарованную фантазию – вижу как наяву плавные волны холмов, густой кустарник и купы бамбука, вижу ревущий водопад с женским именем Виктория и строящийся мост над ним, и струящийся дым под ним, и себя в белой шляпе и элегантном походном костюме.

Отгремела англо-бурская война. Как, должно быть, смешны наши войны древним пескам Зулуленда. В Питермарицбурге я обмозговывал свой дальнейший маршрут, фотографировал туземок и попивал вино с приятелями из «Эфрикан ревью». В основном попивал вино. Там и застала меня телеграмма из района алмазных разработок Кимберли: месье Карно предлагал совершить вместе с ним увлекательное путешествие на юго-восток континента. Я, не колеблясь, сел в поезд до Хоуптауна и вскоре наслаждался красотами Замбези и компанией дорогого сердцу товарища.

С Люсьеном Карно я познакомился три года назад в Каесе, столице Французского Судана. Авантюрист и охотник, он жил за счет продажи слоновьих бивней. Любил женщин, выпить и вкусно поесть, что никак не отражалось на его стройной подтянутой фигуре. Карно не убивал слоних и детенышей, чем завоевал мое уважение.

– О, русский друг! – восклицал охотник. – Эту прогулку вы не забудете.

Истинная правда, незабываемый маршрут от уютной, затененной пальмами резиденции Люсьена в застенки Петропавловской крепости…

Северной Родезией формально правит король, на деле же страна подчиняется губернатору колонии Трансвааль. То тут, то там встречались отряды королевской полиции – гордые мужчины в хаки и без обуви. Патруль задержал нас у устья мутной реки Кабомпо. Пока проверяли документы и охотничью лицензию Люсьена, я сфотографировал стайку детей, свежевавших клинками тушу зебры. Зебру, вероятно, задрал лев, а детвора разбирала остатки львиного пиршества.

Жаль, что большинство снимков сгубили походные условия проявки.

Ах да, отрекомендую вам всю группу. Помимо нас с Карно вглубь страны пошли двое носильщиков, чьи имена были слишком сложны, и я про себя называл их Степкой и Мишкой; и Катанги, наш переводчик из племени бафуто. Катанги также выполнял обязанности почетного оруженосца – таскал двуствольный штуцер Люсьена, впечатляющее ружье шестисотого калибра. Кроме того, с нами были три лошади и два пони, везущие телегу-фургончик.

Мы двигались на юг, дальше от рек и исхоженных дорог.

Стояла изматывающая жара, засуха, раздолье для многочисленных заклинателей дождя. Ни единого облачка на небе. Как странно вспоминать об этом в осеннем Петербурге, в сырости моих казематов. Земля растрескалась. На валуны взгромоздились ящерицы, сонно глядящие нам вслед, и тени наши ползли, цепляясь за колючки.

Саванна вымерла. Запустение царило в поселках из десятка хижин. Во дворах хозяйничали пятнистые гиены. Люсьен объяснил, что здешние племена бросают деревни, похоронив предводителя. Замурованное в жилище тело вождя приманивает падальщиков.

Необъятные баобабы с привязанными к стволам рогами антилоп. Я фотографировал, изумленный, рогатые деревья, своеобразные надгробия туземцев. У корней спали вечным сном охотники.

Катанги, бойкого молодого человека, новообращенного христианина, укусила за щеку муха цеце. Я продезинфицировал ранку, но Катанги на всякий случай прикладывал к щеке крестик. В саванне не бывает лишних предосторожностей.

Отваживая скуку, мы с Карно рассказывали забавные байки о путешествиях и о доме. Переводчик недоверчиво охал, слушая про снег. Но истово клялся в подлинности самых нелепых сказок о людях-леопардах и обезьянах-людоедах.

Ежедневно около семи мы разбивали лагерь. Две палатки для сна, третья – фотолаборатория. Я промывал пленку в бачках, обрабатывал водой и проявителем, готовил растворитель. В него, под пискливым руководством лазутчика-москита, погружал завернутую в апрон пленку. После кислого фиксажа резал ножницами, сызнова мыл простой водой и водой с раствором перманганата натрия, и на поверхности выступала марганцовка. Финальная промывка и просушка в спирте.

К моменту, когда я, счастливый, если хоть одна фотография удавалась, выходил из лаборатории, носильщики волокли в лагерь подстреленного буйвола. За ними с чувством собственного достоинства шагал Карно.

Костер и запахи, которые я не вдохну впредь. Купол неба. Звезды. Кажется, они разговаривали с нами. Или то был голос африканской ночи.

А днем – пустынный вельд, клубы пыли. Редкие погонщики истощавшего скота.

Страна воинственных масхукулумбве. Здесь я увидел картину, преисполненную такого драматизма, что несколько часов не мог прийти в себя. По высохшему руслу реки ковыляло четверо калек. Гуськом, держа друг друга за лохмотья. Те, у кого не было кистей или пальцев, клали культи на плечи впереди идущим. Веки слепцов спаяны гноем и мушиными яйцами…

– Прокаженные, – коротко сказал Люсьен.

За стенками палатки жужжание кровожадных насекомых и крики бывшего дьячка Горохова.

Утром нас свистом и пинками сгоняют в столовую. Помещение сажени четыре в длину. У прохода скамья, на ней восседают надзиратели.

Старший бряцает ключами. У него глазки ящерицы, круглые и дурные, плоская физиономия боксера и пудовые кулаки.

– Это Карп, – говорит революционер Сыромятников, – жалованья у него восемь рублей в месяц. Он мне ребра сломал.

Сыромятникову бы играть в театре святого, но у него нервный тик и мечты об убийстве царя-батюшки.

Мы сидим на жестких ящиках по обе стороны стола-гусеницы. Восемь лакированных ножек привинчены к полу. Ящики тоже закреплены. По углам навалены соломенники в пятнах экскрементов. Есть комната за столовой – «темная». Туда надзиратели отводят провинившихся и долго, с гадливым удовольствием и с расстановкой, избивают.

Нынче провинился доходяга, обделавший ящик.

– Повезло тебе, путешественник, – морщится надзиратель-ящерица Карп, – что вони не чуешь.

Я предпочитаю согласиться.

– Бейте его, братцы, – подбадривает дьячок Горохов, – именем Сатаны, туфельками бейте!

Ловит мой взгляд:

– Эй, уродец! Давай Люциферово войско восхвалять!

Сквозняк дует из окон и отдушин, режет босые пятки, припадочные извиваются, кликуши кричат, дьячок поет; на шестой день мы ночевали у английского миссионера.

Жена его накормила нас говяжьим супом и сытными лепешками. Прижгла нарыв на щеке Катанги. Люсьен побрился, а я решил отращивать бороду. С новыми силами и запасом воды, с наставлениями доброго пастыря мы двинулись к реке Кафуэ.

Деревья вздымали к небу ветви в немой мольбе, солнце испепеляло равнину. В желтом мареве подрагивал город-призрак, покинутая французами фактория. Под копытами зашуршали камушки. Молчаливой процессией торжественно проехали мы по главной улице. С суеверным страхом косились Степка и Мишка на заколоченные ставни, на тоскливо дребезжащую жестяную вывеску над лавкой. Да и я, что греха таить, затревожился. С такой алчностью пережевывала саванна кусочек цивилизации, так целеустремленно подтачивал песок ступени административного здания, и темнота кишела между рассохшимися досками.

Лишь Карно равнодушно покачивался в седле. А потом, подтрунивая, поведал нам о форте в Германской Восточной Африке, где якобы жены колонистов промышляли колдовством и якшались с нечистым.

– Ведьм вычислить легко, – вставил переводчик. – Они на руках скачут, и глаза у них под коленями, красные, а рты пылают, словно там раскаленные угли.

– Ну-ну, – усмехнулся Карно.

На Кириллов день наша многонациональная группа достигла плато, за которым простирался буш. Низкорослые деревья переплелись лианами. Непривычной свежестью привлекали мясистые стебли эувфорбии. На горизонте высились горы в зеленом всплеске джунглей.

– Настоящая охота, – потер ладони Люсьен.

Носильщики же вконец приуныли, и француз пояснил причину. Территория за холмами находилась вне юрисдикции европейских стран и пользовалась плохой репутацией. В джунглях укрывались от закона преступники обеих рас. Но южнее, куда мы намеревались податься, не рисковали шастать даже они.

Я уверил негров, что от негодяев вроде португальских работорговцев мы их защитим. Но и добытая Карно антилопа личи не повлияла на выбор носильщиков. Ночью наши Степка с Мишкой дезертировали, прихватив лошадку. Учитывая, что один из пони хворал, покусанный цеце, потеря была существенной.

Заботил меня и Катанги, чья щека вздулась и нарывала. Не помогали ни спирт, ни его распятие.

Вторые сутки мы шли по влажному сумеречному лесу, протоптанной слонами тропой. Лианы спутались над головами. Шорохи из каучуковых и банановых зарослей заставляли ежиться. Люсьен держал оружие начеку, сторожась древесной гадюки и черной мамбы.

За лесом просматривалась река, какой-то приток Кафуэ. Бурые заболоченные берега. Тростник и слоновья трава. Громадные термитники.

Пони пришлось застрелить. Чахлого Катанги мы уложили в фургон. Беднягу лихорадило, он галлюцинировал.

– Там деревня, – сказал охотник, отмахиваясь от москитов.

Я кивнул. Над кронами тамариндовой рощи стелился дымок. Он окуривал подножие высокой скалы, зеленобокой с севера и каменисто-серой с юга.

– Лекари туземцев творят чудеса, – сказал я.

Посоветовавшись, мы оставили лошадей и фургон у воды и пошли по берегу. Катанги стонал, припадая к загривку пони.

Утром старший надзиратель явился на «Бойню» с перебинтованной кистью и синюшной скулой. Злой как черт.

– Есть Бог на небе, – радуется земский врач, придушивший супругу-изменщицу.

– Нет! – рявкает Сыромятников.

– Чего нет? – интересуется Карп, подслушавший разговор.

– Бога нет, – шепчет трясущийся революционер.

За богохульство Карп избивает его в «темной».

– Ах, нет! – приговаривает: – Ах, нет!

Наступает и моя очередь. При обыске камеры Карп находит записи. Набрасывается, разъяренный, предплечьем пострадавшей руки прижимает к стене. В здоровой руке подкова, и он машет ею как кастетом у меня перед глазами:

– Кто ящерица, а, урод? Кто, отвечай?

От неминуемой расправы спасает доктор Витовский.

Уводит в кабинет. Обещает, что Карп меня не тронет.

– Вам нужны еще бумага или свечи?

Я тщусь что-то втолковать ему, но от волнения несу околесицу.

– Спросите у моей хозяйки! Дом на Двинской улице! После того как я вернулся из Африки, она постоянно жаловалась на шум! Шум по ночам из моей квартиры! Что она слышала? Спросите, что она слышала!

Карп смотрит с ненавистью, хлопает по карману, где подкова. Бегемоты на речной отмели. Думать про бегемотов.

– Привет, – сказал Люсьен по-французски. Не пасущимся бегемотам, конечно, а мальчишке, примостившемуся на дереве.

Туземец не сбежал, а весело ткнул пальцем в штуцер Люсьена и затем в бегемотов.

– Гагах! – произнес он гортанно.

Карно улыбнулся, прицелился из ружья и застрелил двоих зверей. Ошалевшее стадо загромыхало к воде.

– Сочное мясо, – сказал охотник. – Тебе и твоему племени.

Мальчишка спрыгнул с ветки и посеменил в подлесок. Мы последовали за ним. Роща поредела, сменилась полем маниоки. У подножия скалы, огражденная частоколом, раскинулась просторная деревня. Калитку отворили рослые, великолепно сложенные мужчины, похожие на зулусов. Они были экипированы копьями и луками, а у одного висел за спиной допотопный шомпольный мушкет. Переговорив с мальчиком, они пригласили нас войти и отправили команду за тушами бегемотов.

Мы очутились среди островерхих хижин и приземистых сараев. Соломенные и пальмовые крыши были украшены глиняными горшками и калебасами. Возле жилищ сушились листья табака и звериные шкуры.

Местные высыпали к нам из своих лачуг. Они вызвали у меня мгновенную симпатию. Полуголые, статные, с гладкой, не испорченной татуировками кожей. Мужчины наигранно хмурились, а женщины пихали друг друга и хихикали. Любопытные дети сновали у ног.

Мы с Люсьеном перемигнулись.

К нам вышла грациозная девушка в переднике из пальмовых волокон. Молодую грудь едва прикрывало увесистое ожерелье. Искусственный жемчуг и стекло. Тонкие запястья звенели медными браслетами.

Она заговорила на языке коренного народа Родезии, которым, к нашей удаче, хорошо владел Люсьен.

Девушка представилась Аррой, дочерью старейшины. Ее племя, потомки ва’лунда, спряталось в джунглях от кочевников. Они торговали с родезийцами, и Арра выучила язык баротсе.

– Нам готовят королевский прием, – сказал Люсьен.

Мужчины унесли бессознательного Катанги в крааль. Засуетились женщины. Пока Люсьен болтал с Аррой, изредка трогая ее за плечико, я прогулялся по деревне. Полюбовался работой пожилого резчика: ловко орудуя кривым ножом, он за сорок минут создал из цельного деревянного комеля скульптуру льва.

Девочки тринадцати-четырнадцати лет возились у загона для коз. Я удрученно отметил, что половина из них были беременны.

Час спустя нам сообщили трагичную новость: Катанги скончался.

Помрачневшие, мы спросили Арру, где можно закопать переводчика, но она затараторила так быстро, что Люсьен не сразу понял ее.

– Вождь сказал, что Катанги с честью похоронят на горе, в городе мертвых.

– В городе? – уточнил я.

– Видимо, некое тайное святилище. Ритуал совершат утром, но нам запрещено на нем присутствовать. Путь к городу заказан всем, кроме избранных членов племени.

– Но Катанги исповедовал христианство, – засомневался я.

– Мне бы не хотелось обижать этих милых ребят отказом, – заметил Карно, и я согласился с ним.

Празднование началось на закате. Нас усадили в плетеные кресла подле вождя, щуплого старца, жующего табачок. Туземцы, от мала до велика, заняли циновки. Вокруг прямоугольной площадки зажгли костры. Под постепенно нарастающий барабанный бой нам подносили яства из жирного мяса и маниоки, блюда с рисом и несоленой рыбой, кувшины просяного пива. Напитки пробовал вождь и, убедившись, что они не отравлены, угощал гостей.

К барабанам присоединился ксилофон, площадка заполнилась танцующими силуэтами.

Вождь вещал что-то про Катанги, указывая на горный пик, и я отрешенно поддакивал. Ритм барабанов пульсировал в мышцах, пиво разливалось по организму, мысли тяжело ворочались.

На площадке одержимо выплясывал шаман в безликой маске, его руки тоже тянулись к горе. Танцоры изгибались черными телами, кожа блестела маслом. Толпа вопила, женщины похотливо стонали. Чавкал табачной жвачкой вождь. Падали звезды. Тени метались по деревне, черное и багровое.

Я посмотрел на Люсьена. Охотник ухмылялся, наслаждаясь дикой пляской, пиво текло по его подбородку. За спиной, ненавязчиво массируя ему шею, стояла Арра.

Чьи-то пальцы коснулись меня. Я увидел миниатюрную девицу, как две капли воды похожую на Арру, но еще моложе. Она поманила меня к глинобитной хижине. Улыбнулась хищно. Передник соскользнул по стройным девичьим бедрам.

Я пошел как в тумане и, помню, подумал, что разорву ее собой, но она довольно заурчала.

Рано утром меня растормошил Карно. Смущенный, я выкарабкался из-под обнаженной девицы и оделся. Голова, вопреки ночным возлияниям, не болела вовсе.

Деревня спала. Карно поджидал у курятника. Бодрый и вооруженный, с сумками у ног.

– Ну и погуляли мы вчера, – пробормотал я, краснея.

– Предлагаю погулять и сегодня. Затемно трое мужчин унесли Катанги на гору. Поторопившись, мы станем первыми европейцами, навестившими их святилище.

В больничной каморке, под хныканье революционера и неумолчные проклятия дьячка, я вижу нас на горной тропинке, вижу порхающих бабочек, чистое небо, заросли саговника, в которых мы укрылись от идущей навстречу троицы. Туземцы густо напудрены маниоковой мукой, рубища усеяны когтями и косточками. Они исполнили долг и шли в деревню налегке. И мы крадемся дальше, к вершине, к святилищу.

Это не кладбище и не руины храма, не иллюстрация к Хаггарду или Киплингу. Нам предстал замаскированный лианами колодец. Вертикальный туннель прогрыз толщу горы. Добрых семь аршин в диаметре, выдолбленный камнетесами стародавних времен. От его краев, от бездонной черноты его нутра веяло непостижимой древностью.

Люсьен чиркнул кремнем, и мы различили ступеньки, винтом устремляющиеся во мрак. Опасная лестница без перил в локоть шириной, плоть от плоти осклизлых стенок.

– Рискнем? – спросил Люсьен. Глаза его горели азартом.

– Да, – ответил я, чувствуя трепет первооткрывателя.

Ах, почему не умчались мы в ужасе прочь от того туннеля!

Люсьен извлек из сумки ветошь, керосин и палки, смастерил факелы. Багаж положили под ворох лиан.

Сошли в колодец: мой товарищ впереди, я за ним. Факелы бросали отсветы на стены. Пахло тиной и смертью, затопленным склепом. Подошвы предательски съезжали: кое-где ступеньки превратились в обмылки. Я хватался за скальную породу, за крысиные хвосты корешков. Спускались, казалось, вечность. Небо в каменном жерле уменьшилось до булавочной головки.

– Дно, – прошептал Люсьен.

Я повел факелом, и пламя озарило зеленый пятачок в двух лестничных витках. Воображение мое нарисовало груду скелетов и черепов, но, прищурившись, я разглядел всего один труп на моховой подушке. Саван и кучерявую шевелюру Катанги.

Люсьен разочарованно фыркнул.

– Погоди, – нахмурился я, – но где другие трупы? Где мертвецы туземцев?

– Ну…

Люсьен не договорил. Из проема в нижней части стены медленно выползла тень, контурами напоминающая морского конька.

Я прикусил крик, сжал древко факела.

Чудовищная фигура выбралась на свет и нависла над Катанги.

Ничего гнуснее не мог выдумать и заядлый курильщик опиума.

Не человек и не животное, оно отталкивалось передними, непомерно длинными конечностями, при этом выгнувшись так, что от таза до ключиц было почти три аршина. Оно опиралось на лапы и пальцами – человеческими пальцами – скребло мох. Недоразвитые ноги волочились, перекрученные, как ремни, втрое короче рук. Оранжевые всполохи танцевали на белесой, не знавшей солнечных лучей, шкуре.

– Что это? – просипел я.

– Тише, иначе оно…

Нет, оно не услышало бы нас.

Ни ушей, ни глаз, ни рта у твари не было. Она подняла лысую голову. Вместо лица – шероховатый овал в мелких дырочках. Килеобразная грудина выпятилась. Тварь запела.

Как описать ту чуждую разуму песню из глубин преисподней?

В ней звучал и трубный слоновий глас, и вой ветра в печной трубе, и горн, и шум морской раковины. Вихрь, гудение, подземный раскат, зов, от которого вздыбливались волосы. От которого зашевелилось укутанное в саван тело.

– Скажи, что я не свихнулся, – вымолвил Люсьен.

Но я онемел.

Катанги распрямлялся. Вставал, как Лазарь пред Господом Иисусом. Белое существо пело. Рывками марионетки, точно против своей воли, Катанги побрел к черному проему.

Я отпрянул от этого безумия, и ступня провалилась в пустоту. Я рухнул с лестницы на одеяло мха.

– Сюда! Сюда! – голосил сверху Карно.

Я подскочил, нащупал оброненный факел.

Мертвецы были повсюду. Их прогнившие, истлевшие до костей лица выплывали из темноты. Их скрюченные клешни искали меня. Их челюсти щелкали. Родители, мужья, жены, дети потомков ва’лунда. Я кружился, отбиваясь тухнущим огнем, обессиленный.

И тогда возникло оно. Белая морда в наростах и червоточинах. Скопление ороговевших бородавок, и каждая имела отверстие, и каждая сочилась слизью, и каждая пела.

Я заорал, и пересохший мой язык окропила горькая тягучая слюна существа.

А следом раздался выстрел, оглушительно громкий в замкнутом пространстве.

Девятьсотграновая свинцовая пуля, прошивающая слоновий лоб, разворотила грудную клетку существа, отшвырнула его к стене. Вспышка нитроглицеринового пороха разнесла на куски бесконечную унылую ноту. Одновременно тьма дернула за ниточки, и мертвецы исчезли в ее схронах, в трещинах подземелья.

Я ринулся, отплевываясь, на голос Люсьена, по ступенькам, к небу, к сладкому обмороку на вершине горы.

Мы не стали возвращаться в деревню за пони. Рысцой добежали до стоянки, оседлали лошадей. Через час я лежал в фургоне, царапая брезент палатки. Меня мучила лихорадка и сопутствующие кошмары. Мерещилось, что мертвецы гонятся за нами по вельду…

Изнуренного, но живого, Люсьен доставил меня в Хоуптаун. И сказал на железнодорожном вокзале вкрадчиво:

– Забудьте, Александр, постарайтесь забыть. Это наркотики в пиве чертовых дикарей. Ничего больше.

Так мы расстались навсегда, и поезд повез меня мимо строящихся мостов и торговых постов, мануфактур, католических церквей, алмазных копей, и в его протяжных гудках мне чудилась песнь безликой твари.

Но по-настоящему – я должен ускориться и перейти к важному – по-настоящему я услышал ее снова августовским вечером, прохаживаясь набережными Санкт-Петербурга. Будто нагайкой хлестнула меня невыносимая знакомая нота. Тугой звуковой канат из нитей воя, гудения, зова. Ледяной штык страха пригвоздил к мостовой.

Но ведь рядом плескались волны родной Екатерингофки, а не африканской реки. Неужели тварь настигла меня за тысячи верст от своей берлоги?

Я затаил дыхание. Адская музыка прекратилась.

Банальное недосыпание, результат бессонных ночей!

Я выдохнул облегченно, и музыка грянула с удвоенной мощью. Заморгали уличные фонари. Перекрестился дворник у притвора храма Богоявления. За чугунными подпорками Гутуевского моста клубилась тьма и грязная пена пузырилась на воде.

Я побежал, оглядываясь, шарахаясь от прохожих. И лишь на набережной Обводного канала понял, что источником страшной музыки был я сам, что пение рождается у меня в переносице, что незримые раковины, и хоботы слонов, и горны, и печные трубы – это мои ноздри.

Я был псом, подавившимся детской свистулькой, мелодичным хрипом подзывающей смерть.

Очертя голову я кинулся в распахнутые двери ресторана, в праздную сутолоку и счастливое неведение, я выхватил у шокированного господина столовый нож и – о, я представляю вытаращенные глаза посетителей! – принялся отрезать свой нос, от горбинки вниз, придерживая пальцами кончик. Я пилил хрящ, я втыкал острие в месиво носовых костей, я обливался кровью, но не ощущал боли.

Холодные руки опустились мне на плечи. Я повернулся. Катанги, мертвый Катанги, оскалил заточенные зубы. У него были черные белки, черные десны и черный змеиный язык. Захлебываясь кровью, я полоснул ножом по его подставленной ладони, и негодующая толпа смела меня на паркет, раненый официант скулил в объятиях коллеги, верещали дамы, а я погружался в воронку милосердной тишины.

Сегодня днем я вновь запел. Пытался поздороваться с Сыромятниковым, а пение хлынуло горлом. Революционер убрался в уголок и разрыдался.

– Верно, – сказал дьячок Горохов, – верно, урод, так славословят Сатану!

Я думал убить себя карандашом, но только сломал его и корябаю эти строки грифелем. Надзиратель отвлекся. Пора дьявольской песне замолкнуть.

Я…

Прощайте!

Дорогой доктор Келлер!

Как Вы и просили, посылаю Вам записи г-на Леконцева, прекрасно отражающие безумие этого бедного заблудившегося путника. В некотором роде, он, как Вы и пророчили, покончил с собой, но использовал для этого не петлю или бритву, а нашего старшего надзирателя Карпа Федотова, человека крайней раздражительности и скверного нрава. Как свидетельствуют очевидцы, Леконцев, минуту назад склонившийся над бумагами, молниеносно налетел на Федотова и вцепился в его поврежденную накануне левую кисть. При этом Леконцев издавал шум, охарактеризованный одними как визг, другими как рев, третьими как вой. Не расходятся свидетели в том, что звук был преотвратным. Вне себя от боли и ярости, надзиратель Федотов тремя ударами утяжеленного подковой кулака размозжил Леконцеву череп. Надо признать, что насилие служащих над пациентами – давний бич нашего учреждения и вопрос, который я непременно возьму под контроль.

Я от всей души соболезную безумцу, но довожу до Вашего сведения следующую деталь: при вскрытии в гортани Леконцева обнаружили уплотнение, по-видимому являющееся опухолью, так что отмеренный ему Богом срок в любом случае истекал.

К Вашему интересу упомянутым в записях французом, г-ном Карно. Отыскать его, наверное, можно, но скажите, Генрих, нуждается ли в опровержении несусветная ересь?

Всякие, как Вы выражаетесь, необъяснимые события на деле оказываются не чем иным, как набором совпадений, домыслов, преувеличений и искажений.

К происшествию у Петропавловского собора. Я уверен, что причины, по которым, скажем так, вспучилась земля на могилах Комендантского кладбища, заключаются в обводненных и неустойчивых грунтах.

Что до найденных на берегу Заячьего острова утопленников, чьи трупы, опять-таки, по словам фантазеров, «будто бы ползли к бастионам», мало ли мертвецов отдает нам Нева?

На том кланяюсь и жду в гости. С официальными и неофициальными визитами.

Искренне Ваш, д-р Витовский.

Пепел

Капитан Клаус Нойман прибыл на окраину Берлина с тремя помощниками, но в квартиру объекта наблюдения отправился один. Первый этап – наиболее сложный, это искусство, это хрупкая мелодия, вступление к оратории, порхание пальцев по клавишам рояля. Малейшая оплошность разрушит концепцию. Рассыплются идеально подогнанные шестеренки. Налаженный механизм засбоит.

Нойман не доверяет никому.

Замок поддается вежливому и умелому напору, щелкает, впуская.

Хозяева покинули квартиру четверть часа назад. Мать, отец и дочь-студентка. Инквары. Агенты вели их до остановки.

Пахнет яичницей, кофе, одеколоном – правильные запахи. Неправильные люди предпочитают пахнуть как все. Плохие шестеренки, затрудняющие работу великого механизма.

Нойман бесшумно ступает по ковру. В МГБ его называют Тихим Клаусом. Ему льстит эта кличка.

Квартира уютная, чистая. Похожа на жилье самого капитана. Приглушенно играет радио. Кунайосен в интерпретации симфонического оркестра. Утренние ритуалы соблюдены. Для дефективных деталей принципиально создавать впечатление цикличности. Отец – он высокий и усатый – шуршал газетой, читал о международных отношениях, о товарище Брежневе и сельском хозяйстве. Кругленькая и сдобная фрау Инквар хлопотала у плиты. Дочь, настоящая красавица, уплетала яблоки и рассказывала родителям про учебу.

В мусорном ведре яблочный огрызок со следами крепких зубов. Без розовых отпечатков, как на надкушенных Нойманом фруктах.

Капитан толкает языком резцы. Пальцы в белых перчатках скользят по клеенке стола. Меняют местами перечницу и солонку.

За окном дымит фабрика. На подоконнике герань в горшочках, земля потрескалась, забыли полить. Он набирает в стакан воды из-под крана, пьет и поит цветы.

Переводит стрелки часов на три минуты вперед.

Мелочи. В них Бог – так говорил Гете. Ницше, фаворит нацистской мрази, бурчал, что Бог умер. Нойман с удовольствием допросил бы обоих. Ницше и Бога. Он поинтересовался бы, о чем думал Фридрих, вскармливая своими боннскими сиськами Гитлера. И куда отлучился Бог, когда пылал Берлин и маленький Клаус, прячась в кладовке, умолял небо вернуть маму живой и невредимой.

Коврик в ванной мокрый, на раковине сохнут клочья пены.

Капитан оставляет открытым флакон с шампунем.

Они не должны восклицать: «Кто спал в моей кровати? Кто ел моей ложкой?»

О нет.

Аккуратно. Точечно.

Чтобы жалкие испуганные ждущие отмщения червячки в их гнилых душах извивались от необъяснимого ужаса.

Нойман внедряет в телефон жучок. Седьмой том собрания Дюма перемещается к четырнадцатому. Графини Де Монсоро и Де Шарни теперь рядышком. Фрау Инквар, убирая комнату, зацепится взглядом, нахмурится, приведет полку в надлежащий порядок. Но порядок устанавливает он, Нойман.

Инкварам неведом смысл порядка, как бы ни выскребли они свою вшивую квартирку.

Зеркало стреляет солнечным бликом, удивляется, отражая незваного гостя, чужака, а не привычных жильцов.

Человек в белых перчатках усмехается.

Насколько глуп его коллега Штрамм, утверждающий, что первый этап – бесполезная возня. Что объект даже не замечает изменений. Чушь! Замечает! Извивается! Дает слабину! Вытаскивает из схронов памяти мертвого бога, бога веймарских кренделей и эсэсовских пряжек. И тревога колючим чертополохом распускается внутри.

Его, Ноймана, идею подбрасывать объектам штучные газеты с акростихами, со статьями о суициде в отделе признали нерентабельной. Неотесанные болваны. Им симпатичнее хруст ломаемых хрящей. Вагнер. Кастеты.

Нойману претит физическое насилие. Пытки бывают разные.

Радио транслирует Гензельта.

Капитан входит в спальню Тани Инквар. Каково это – быть отпрыском врагов народа?

На полках фотографии Эрнста Буша, Алена Делона и юной хозяйки. У нее соломенные кудри и широкие бедра. Нойман плюхается на девичью кровать. Пружинит ладонью подушку. К перчатке клеится светлый волосок. В бельевом ящике свежие хлопковые трусики и бюстгальтеры. Приличный размер. Западное качество.

Он мнет чашечки, представляя их содержимое – мягкую избыточную эластичную плоть, бледно-розовые бутончики сосков. В брюках твердеет.

Он протирает трусиками взопревшие подмышки, вынимает член. Ласкает себя, впившись глазами в фотографию Тани. Оргазм блеклый, скудный, болезненный. Сперма подарком от тайного поклонника стекает в наволочку. Если фрау Инквар обнаружит пятна, понюхает или продегустирует, распознает, она может подумать, что это муж, аптекарь, западногерманский шпион, мастурбировал в постели их дочери.

Ноймана осеняет мысль: при наличии животных, например котов, красть домашних любимцев и подсовывать объектам копии.

Взвешивая все за и против, он устраняет улики и покидает квартиру.

Летом Гермина Нойман отдыхает в кресле на балкончике, отчего осенью и зимой ее напитавшаяся солнцем кожа светится. Лучики хватаются за ее лицо; она улыбается и ловит их морщинками. Щеки шершавые, как пузырчатая газетная бумага. Выпуклые веки оторочены коротенькой бахромой, а на давнишних снимках ее ресницы длинные и локоны каштановые и густые. Нойману нравится седой пушок матери, такой невесомый, что порыв ветра способен сдуть его.

Какое бы мыло он ей ни покупал, какими бы духами она ни брызгалась, мама источает аромат меда. Пасеки. Июля.

Он сидит на полу, скрестив по-турецки ноги, и любуется ею.

Гермина ест сваренный сыном суп, собирает ложечкой картошку и щиплет ржаной хлеб. Ест неторопливо, но он не спешит. Ему хочется смотреть на нее вечно. Мама истончается, крошечная и прозрачная, скоро ее совсем не станет – солнышко сбросит оболочку, морщинистую шкурку, взмоет в лазурную высь.

– Мамочка, – говорит он.

В телевизоре бубнит председатель совета министров Зиндерман, маршируют пионеры.

Она спрашивает про работу. Ему неохота вдаваться в подробности. Здесь, в квартирке у парка, работа не имеет значения. Здесь нет врагов, фашистов, наймитов Гелена. У мамы три родинки на шее, треугольник, созвездие.

– Ты же в курсе, моя работа секретная.

– И очень важная, – добавляет Гермина.

Семилетний Клаус спросил ее перед войной: «А ты старая?»

«Я древняя!» – засмеялась мама. Она тогда много и громко смеялась и курила папиросы. Брови у нее были черные вразлет, а сейчас – две скобки, два прилипших воробьиных перышка.

– Ты весь в меня, сынок, – произносит она. Морщинки зажимают лучи, не позволяют им уйти. – Мы занимались важными делами в Сопротивлении. Тут был ад: ребятишки на баррикадах, школьники из гитлерюгенда. Последний призыв. Русские отвоевывали соседние кварталы, а вешатели казнили дезертиров. Я помогала этим мальчикам бежать прямо под носом у палачей.

Он гладит ее по руке. Он ненавидит войну. Он трудится, чтобы войны не было, чтобы женщина в крапчатом платье не бегала по опозоренному городу, отбирая у железного чудовища детей.

– Женись, сыночек, – говорит она позже. Традиционная часть программы. – Я вряд ли уже понянчу внуков, но буду знать, что ты не один.

Он кивает, соглашаясь. Встает у окна.

– Марта – приятная девушка из хорошей семьи, – говорит мама, отпивая чай.

Марта – это его одноклассница. Лет двадцать как улизнула в Штаты.

– Я встретил кое-кого.

– О! – ее рот округляется. – Но что ты скажешь Марте?

– Марта поймет.

Нойман смотрит на парковые аллеи и прогуливающиеся парочки, на клен у фонтана.

– И как ее имя?

– Таня.

Мама волнуется, сыплет вопросами, но Нойман не слышит ее, он разглядывает дерево, крону, чьи листья складываются в образ, в бесполую зеленую морду с темными глазницами. Ветерок треплет ветки, и морда кривляется.

Нойман трет переносицу, смаргивает.

– Мне пора, мам. Я люблю тебя.

У Зигфрида Штрамма грубая физиономия, словно намалеванная размашистыми пастозными мазками. На скулы, лоб, уши – по три взмаха кистью, не больше. В сумраке кабака его лицо недорисованное и зернистое.

Штрамм прихлебывает пиво. Опуская кружку на стол, грохая дном о деревянную подставку, он всякий раз проверяет свой плащ – не испачкал ли. Трогает ткань колбасами пальцев. Плащ новый, бежевый, привезенный из-за Стены.

– В округе Шверина задержали разведчика, – говорит Штрамм. – Пас Линдвигслустские советские казармы. Пятнадцать лет пас и докладывал БНД.

– Второй за месяц, – присвистывает Нойман. Первого поймали в Лейпциге. Учитель истории. Ржа. Скольких учеников он заразил за годы педагогической практики? Сколько прохудившихся шестеренок крутится в механизме государства?

Нойман зондирует зал, праздную публику, будто пытается идентифицировать бракованные элементы, завербованных спецов, потенциальных перебежчиков, крыс-диссидентов.

Русая официантка сервирует стол. Сосиски, чесночный хлеб, наваристый бульон. Официантка сама мясная, чесночная, наваристая. Бюст колышется в декольте. Штрамм жадно сглатывает, ухмыляется.

Официантка подмигивает агентам, намекает, что не прочь.

Нойман думает о Тане. Представляет ее, лежащей в постели на животе, подогнула ножки, оперлась локтями, уткнулась в конспект. Под грудью – молодой, горячей – подушка, а в ней семя Ноймана. Оно живое, оно прорастает молочными жгутиками. Человечек выползает из подушечной утробы ночами и сосет грудь Тани. Мандрагора. Дюймовочка с лицом актрисы Бригитты Хельм. «Альрауне» Ганса Эверса.

В детстве Клаус зачитывался Эверсом, боялся его фантазий сильнее, чем бомбежки и орудийных залпов. Война шла вне его дома, а существа, сошедшие с книжных страниц, обитали под кроватью, в шкафу, на антресоли. Хищные, голодные, злые. И фары проезжающего по двору автомобиля копошились паучихой на потолке комнаты.

Потом он узнал, что Эверс был главой Германского союза писателей, фашистом, накропавшим роман о штурмовике Хорсте Весселе. Он сжег его книжонки в подвале.

Можно ли спасти Таню? Выдернуть из топи, как мать выдергивала из огневых позиций ошалевших от страха школьников – мчитесь, иначе вас убьют… Выводила безопасным маршрутом от рыскающих с готовыми петлями карателей.

– А что Инквары? – спрашивает Нойман.

Штрамм жует сосиску, чавкает, косится на плащ. Снял бы его, что ли.

– Ложный след, – говорит Штрамм. – Чисты как задница младенца.

– Но аптека…

– И аптека чиста, друг. Пшик. Череда совпадений.

Нойман стискивает зубы. Ковыряет языком десны, пробует кровь.

– У нас другое, – Штрамм наклоняется к сотруднику заговорщически. Пот воняет кислой капустой. – По сведениям израильтян, у нас под боком прохлаждается бывший концлагерный надзиратель.

– Да ну, – напрягается Нойман. Его взор устремлен ниже дряблого подбородка Штрамма. Складки плаща формируют лицо, внимательное и суровое, собранное из теней. Пуговица глаза сверлит капитана.

Нойман подавляет желание отпихнуть коллегу.

В туалете он просит Штрамма разрешить слежку за Инкварами.

– У меня чувство, понимаешь?

Струя разбивается о фаянс.

– С аппаратурой? – Штрамм кряхтит, цедит из засоренного мочевого пузыря пиво. – Черт с тобой.

За ободками унитаза укрывается желтое лицо.

Нойман делал переустановку и запыхался. Сдвинул венскую стенку на три сантиметра к дивану, массивную тумбу – к дверям. В гардеробе перетасовал вещи фрау Инквар. Под слащавую арию из радиоточки ослабил болты стульев. Довольный, уселся на кровати.

Спальня купается в солнечном свете.

Ни хрена они не соображают, эти костоломы.

На его коленях трусики Тани. Прямиком из корзины с грязным бельем. Сиреневая материя чуть темнее в промежности. Оттопырилась, запечатлела очертания потаенного, неразвращенного.

Так вот какой у нее запах.

Что бы ни молол Штрамм, господин Инквар виновен. Лжец и фашист, превративший аптеку в явочный пункт. Подонок – Нойман расстегивает брюки – подстилка Галена – двигает пятерней. Но распространяется ли грех отца на дочь, на эту беззащитную крошку?

Нойман ищет, куда кончить, распахивает судорожно ящики. От резкого рывка отваливается прикрепленная к днищу тетрадь. Брюки капитана спущены до щиколоток, сквозняк обдувает тестикулы.

Дневник, – догадывается он и слизывает медь и соль с нёба.

Странички испещрены нотами, мишками, розами.

«Ура! Мне исполняется пятнадцать».

«Мама подарила мне свою помаду, а я мечтала о французской, как у ББ».

«Ульрика, если честно, дура».

«Ходили с подружками в кино, ах, какие мужчины».

«Как быстро пролетел год. Мне шестнадцать. Пора в гроб».

Дрожащие пальцы в перчатках листают страницы, касаются букв, рисунков, вклеек с фотографиями отечественных и зарубежных артистов.

«Ровесники не сексуальные. Мужчина должен быть небритым. Чтобы щеки горели после поцелуев. И немного жестоким. Не слишком. И он должен быть большим. Ну… большим».

Дневник падает на пол, сперма жемчугом окропляет ковер. Дневник открывается на последней записи. Фотография в центре и пляшущие красненькие слова:

«Я знаю! Я знаю! Я знаю!»

Ноймана словно окунули в прорубь. Он прикусывает кулак, борется с тошнотой. Только что он дал ей свое семя, а она… она…

Кто она, черт подери?

Желудок сводит. Сердце колотится.

Нойман выдирает страницу с корнем, сует в карман. Как в тумане крепит к ящику дневник проклятой лазутчицы, гадины, фашистки.

Шагает по улице, сутулясь, а листья пикируют с ветвей и соединяются на мостовой, шевелятся и соединяются.

– В Бернау арестовали шпиона, – говорит Гермина.

Он мог бы рассказать – он присутствовал. Но молчит, наслаждаясь морщинками и солнцем.

Они бредут по парку: мамина рука на сгибе локтя, маленькая мама, мама-ребенок, ее следует выгуливать, кормить и оберегать.

– Это же Бранденбургский округ, двадцать километров от нас. Что происходит, сын?

«Дислокация в Бернау, – радовался Штрамм, – позволит хлопнуть связистов здесь».

Тот парень был булочником. Горожане кушали его выпечку. Завтракали болячкой. Споры проникали в мозг.

– Ничего не происходит, мам.

В синем небе грачи и вражеские спутники, самолеты-шпионы.

Семенит детвора с леденцами и шестами. На шестах пятерни из папье-маше. «Мы голосуем за мир», – заявляют они.

Мама рассказывает о Сопротивлении. Он жмурится, ему тяжело представлять маму героиней этих историй – там страшно, там вой и плач, ледяные бельма смерти, там не место девочке с пушистыми ресницами.

Прохожий врезается в Ноймана, он успевает заметить оскаленный череп под капюшоном. Изъеденную язвами маску. Человек-скелет теряется в толпе.

– Пригласи Марту в кафе. Или в оперу. «Метрополь» дает «Орфея в аду». Она хорошая. Евреечка. Еврейские девушки – лучшие жены.

– Обязательно, мам.

Он думает о Тане, о том, что чутье не подвело его. Дочь Инкваров – вот шестеренка, тормозящая весь механизм. Эти грязные намеки. Эта чудовищная по своей лживости фотография.

Людьми, подобными Тане, трамбуют тесные боксы экспресса Гротеволя, везут в желтые камеры Баутценовской тюрьмы. Неподалеку есть уголок под названием Карникель Берг, шахтный шурф, и эти похотливые Тани лежат в земле со своими роскошными грудями и наглыми бедрами, в холоде и мраке, засыпанные негашеной известью.

Утром Нойман прокручивал пленки, телефонные записи. Младшая Инквар болтала с подружкой, договаривалась завтра пойти в кино на Грету Гарбо.

– Я знаю, – сказала она в конце разговора. Захрипело, запиликало в проводах. – Слышишь, Хеслер? Я знаю!

Нойман отшвырнул от себя наушники. Пленка шуршала и поскрипывала. Мигала лампочка. Орнамент обоев был неправильным, дурным.

Хеслер. Чья это фамилия? Кто такая Таня Инквар?

Ветер срывает с шеста бумажную пятерню, бросает на тротуар. Она перебирает пальцами, по-паучьи приподнимается.

Мама не видит, мамина щека прильнула к окаменевшему плечу Ноймана.

Капитан глядит на пятерню, уверенно ползущую к ним.

Рука Славы – отсеченная кисть покойника – используется ведьмами в их ритуалах и мессах.

Ветер бьет наотмашь, пятерня взмывает, хватает Ноймана за грудки. Он ойкает. Комкает влажную гадость, уничтожает, ликвидирует.

«Щит и меч партии, – бормочет он, – щит и меч!»

Снег валится, как пепел сгоревших книг Ганса Эверса.

Нойман сторожит ее у кинотеатра «Вавилон», на углу Бюловплатц и улицы Кайзера Вильгельма. Таня в фиолетовой курточке и шерстяной юбке, наверняка в одном из тех комплектов белья, румяная, кровь с молоком.

Подружка отчаливает к остановке, а Инквар идет малолюдной сумеречной Штеттинерштрассе.

Скромный, не привлекающий внимания «трабант» катится за ней.

Ранний снег и жухлая листва. Белое с рыжим.

Вчера отдел устроил вечеринку по поводу годовщины Союза свободной немецкой молодежи. Ресторан «Эрмелерхаус» под завязку забит сотрудниками МГБ. Майор произносит тосты. Ломоть Гертруды божествен, пиво превосходное, раки трещат панцирями.

Нойман не участвовал в веселье. Он нахохлился, уставился на собственные ногти. Обычно овальные и короткие, они стали квадратными, голубоватыми, с крупными лунками и вертикальными рубцами. Кто-то умудрился похитить его ногти и подсунуть это.

– Ты похудел, – сказал Штрамм, пододвигаясь.

– Сплю плохо, – ответил он безразлично, буднично.

Штрамм покивал, изучая коллегу. Какой же он недорисованный, черновик Зигфрид Штрамм.

– Как поживает фрау Гермина?

– В полном порядке, – улыбнулся Нойман. Он сам был порядком, но накануне шрамы от бритвы переместились с левого запястья на правое. Пупок опустился на пару сантиметров вниз. Мамино созвездие, родинки на шее, развернулось в обратную сторону.

Официант подал фламбированное мороженое. Белые шары в виде человеческих лиц. Пылающие лица, пытливые глазки.

– Простите, – окликает Нойман.

Автомобиль равняется с Таней. Она оборачивается, хмурит лоб. Она – причина его кошмаров.

Он машет корочкой. Приглашает в салон.

– Что-то случилось?

– Боюсь, что да.

Таня нерешительно ерзает. Садится в «Трабант». Естественно, садится.

– Гм… офицер…

– Хеслер, – говорит он и смотрит на нее через зеркало.

Она бледна и красива, нервозно теребит подол юбки.

– Офицер Хеслер, куда мы едем?

– Мне нужно задать вам несколько вопросов, фройляйн Инквар.

– О чем?

– О вашем отце.

Машина несется сквозь промозглый осенний вечер.

– С ним все нормально?

– Нет. Вы знали, что ваш отец слушает мюнхенскую радиостанцию?

Она не понимает. Этот паук в обличье девушки-студентки не понимает и трясется.

– Радио…

– Радионуклиды, – подсказывает он. – БНД обучало его обращению с радионуклидами. Нанесение ущерба при помощи изотопов. В его аптеке нашли уран 235, радий 226, стронций 90.

– Я не…

– Цезий 137, кобальт 60…

– Это какая-то…

– Плутоний 239…

– Какая-то ошибка.

За окнами мелькают серые заводские корпуса. Пригород Берлина кажется вымершим. Законопослушные граждане греются в квартирах.

– Добавлял в микстуры таллий и стрихнин…

Автомобиль съезжает к пустырю у реки.

Таня вертит головой.

– Где мы?

– Я вам кое-что покажу.

Он выводит ее, вяло упирающуюся, толкает к выщербленным ступенькам. Между свинцовыми водами Даме и пологим холмом – осклизлые плиты, двухметровая полоса берега. Свет фонарей едва проникает сюда, под автомобильный мост. Темнота смердит мочой и страхом. Ветер гудит в недрах цементной трубы.

Нойман нашаривает в кармане рукоять табельного маузера. Другой рукой, той, на которой нет шрамов, подростковых отметин, достает страницу девичьего дневника. Тычет мерзостью в смазливую мордашку.

Таня парализована ужасом.

– Откуда она у вас? – шепчут пересохшие губы.

– Откуда она у тебя? – рычит Нойман.

– Из… из журнала…

В трубе завывает, кишит чернота. Снег оседает на волосах.

Нойман смотрит на страницу, на фотографию Ива Монтана. Сердечки вокруг и никаких надписей. Его опять перехитрили.

За девушкой вырастают узкие тени.

Капитан читал, что в концентрационных лагерях немцы, экономя боеприпасы, ставили заключенных цепочкой и убивали одним выстрелом двоих. Он постарается пристрелить и Таню, и тьму позади нее.

Нойман извлекает пистолет, и Таня визжит, а тени плодятся, частокол костлявых фигур, и что-то карабкается по водоотводному тоннелю, приближается.

Пораженный Нойман наблюдает, как тени, царапины, кирпичики, лишайник материализуют исполинское лицо с разверстой пастью.

Маузер повисает стволом в плиты. Таня проскакивает мимо безвольно обмякшего Ноймана и стучит каблучками о ступеньки. Он стоит столбом, пока она убегает.

– Хеслер, – шелестит мрак. – Хеслер…

Труба выплевывает горсть листьев и мокрую газету. Нойман подбирает ее. Газета на ощупь как болотная кувшинка. Она датирована завтрашним числом.

На зернистом снимке – зернистый Штрамм при параде.

«Агент ловит нацистского преступника».

«Правосудие торжествует спустя тридцать пять лет».

Буковки брыкаются, не даются Нойману.

– Такое было время, – говорит он рассеянно, – такое время…

Он пятится, а лицо провожает его долгим взглядом.

Квартира Гермины пахнет кефиром, медом и смородиной. Женщина сидит в кресле, укутанная пледом, солнце в оболочке прозрачной кожи, пучки морщин и лучей. Прекрасная маленькая мама.

На прикроватном столике миниатюрная кукольная чашечка. Фарфоровые ангелы. Бог.

– Кто там? – близоруко щурится Гермина, тянется за очками.

– Это я, Тихий Клаус.

– А кто с тобой? – Она смотрит в прихожую, за его плечо. – Это Марта?

Нетерпеливый шорох сотен глазных яблок, вращающихся в гнездах за припухшими веками. Лица везде.

– Я один, – впервые он врет матери.

Становится на колени и обнимает ее.

Она удивленная, теплая.

От ее лопаток до спинки кресла ужасающая пустота.

– Я рассказывала тебе, что была в Сопротивлении?

Он качает головой и целует ее макушку.

– Не была, – говорит он устало.

Они отнимут ее – вот как они поступят. Заберут маму-ребенка и будут потешаться над ней, над перышками ее бровей и карамельными мочками ушей.

Они скажут, что она была ведьмой, берген-бельзенской ведьмой – так прозвали ее заключенные. Обер-ауфзеерин СС Герминой Хеслер.

– Мне страшно, – говорит она.

Он гладит ее и приставляет маузер к сгорбленной спине.

Он объясняет, что есть стена и мир за стеной и никто не тронет его маму, потому что его мама была солнцем.

Прижимает ее сильно-сильно.

И они перепрыгивают стену.

Африкан

Яне Ждановой редко снилась еда, а отец не снился вообще. Бомбардировки, звериный гул «мессершмиттов», взломанный лед Невы. Брызги крови на мордах безразличных сфинксов. Она металась по кровати и тихонько, как сирена, выла.

– Вставай, соня, – расталкивала она утром брата.

Савва недовольно сопел и прятался под одеялом:

– Чуть-чуть еще…

– Мама завтракать зовет.

Это действовало как заклинание. Стараясь опередить сестру, он бежал на кухню, где бледная изможденная мать резала на крошечные порции хлеб.

Папы не стало в ноябре. Бабушка пережила его на неделю.

– Медленнее, медленнее, – говорила мама, поглаживая сына по отросшему ежику волос и одновременно проверяя их на предмет вшей. После Нового года мама сильно изменилась. За полтора месяца обратилась из розовощекой молодой женщины в дряхлую старуху. Но даже не это беспокоило Яну. Мама потускнела, выцвела, как старая фотокарточка, и глаза ее выцвели, и голос.

Савва уплетал вареную хряпу, почерневшие капустные листья, и подобострастно отщипывал крошки от хлебного ломтика.

– Прекрати чавкать, – цыкнула Яна.

– Вы помните тетю Тамару Кузнецову? – спросила мама, неповоротливо двигаясь по кухне, поднося детям чашки с кипятком.

Вчера она вернулась домой с керосином, но без обручального кольца.

– Встретила ее утром. Шли вдвоем от Кузнечного рынка. У нее два ведра жмыха. Два. Я рассказываю, как мы живем. Что, если я есть не буду, меня на иждивение поставят, а у меня дети. Она сочувствует. Бедные вы, мол, несчастные. А жмыха не дала. Я не просила, но она могла дать. Два ведра…

Мама споткнулась, облила себе запястье кипятком, но продолжала как ни в чем не бывало:

– Я ей до войны книжки дарила, сервиз. В гости иду всегда с подарком. А она. Два ведра.

Речь превратилась в бессвязное бурчание.

– Мам! – оборвала Яна женщину.

Та вздрогнула как от пощечины.

– Что, солнышко?

– Ты утром музыку слышала?

– Не помню.

– По-моему, Стелла Сергеевна не играла сегодня.

Мать повела костлявым плечом.

– Тамарка сказала, что работников культуры будут эвакуировать, – в голосе проскользнули завистливые, раздраженные интонации, – наверное, и ее вывезли.

Савва растерянно глядел в пустую тарелку. Недоумевал, как хряпе удалось так быстро закончиться.

– Вряд ли, – произнесла Яна. – Она бы попрощалась.

Девочка спрыгнула со стула, дернула брата за воротник:

– Идем гулять, обжора.

– А когда мы будем обедать? – Савва бросил тоскливый взор на печь. В котелке плавало размякшее от вываривания коровье копыто, из которого семья Ждановых десятый день цедила бульон.

– Когда добрые дела сделаем, – парировала Яна.

Мама оцепенело улыбалась, пока они надевали пальтишки, пока сестра помогала младшему брату укутаться в платок.

Подъезд смердел отходами человеческой жизнедеятельности. Канализацию отключили, а у большинства жильцов не хватало сил вынести экскременты на улицу.

– Почему мама не попросила у тети Тамары жмых?

– Потому что клянчить – нехорошо, – пояснила Яна.

– А что такое бифштекс?

Девочка замялась, решая, что хуже: соврать или лишний раз раздразнить фантазию братика, и без того бурную.

– Не знаю, – сказала она, решив.

На втором этаже она остановилась и постучала в дверь.

– Стелла Сергеевна! У вас все нормально? Стелла Сергеевна!

Пожилая соседка работала в Публичной библиотеке и, когда была возможность, угощала детей сахаром. По утрам она играла на пианино Гайдна, Грига, Дебюсси. Особенно Яне нравились рапсодии Рахманинова.

– Ее забрал Африкан, – сказал Савва, топчась в луже нечистот.

«Опять двадцать пять», – вздохнула Яна мысленно.

– Я тебе говорила, что никакого Африкана не существует? Как и Кощея, и Змея Горыныча.

– Он существует, – упорствовал Савва, – я его ночью видел.

– Он тебе приснился?

– Не-а. Ты уснула, а я в окно посмотрел. Он у нас по двору ходил. Вот такой высокий!

Савва встал на цыпочки и поднял к потолку руку с деревянной лопаткой.

– Такой? – Яна отмерила рост по своему плечу.

– Не! Как два этажа, вот!

– Ну-ну, – девочка повторно постучала в дверь и, не дождавшись ответа, побежала по ступенькам.

Уточнила на бегу:

– Он что, из Африки, что ли? Негр?

– Он Африкан.

– Ясно. А почему он должен был забрать Стеллу Сергеевну?

– Потому что он плохой. – Савва пыхтел оттого, что приходилось пережевывать очевидные факты. – Самый плохой.

Они вышли из подъезда, и Яна проверила, хорошо ли сидит на брате ушанка. Близился март, но аномально холодная зима по-прежнему властвовала в Ленинграде.

– Подумай, Савелий, бывает ли на свете кто-нибудь хуже фашистов?

Савва честно думал полминуты.

– Африкан, – сказал он, взвесив все за и против.

– Дурачок ты, Савелий. – Яна одарила брата легким подзатыльником.

Выбегая из арки, дети едва не врезались в дворника Лядова. Худой, как жердь, с опухшим от водянки лицом, он апатично ковырял снег лопатой.

Лядова контузило на финской войне, и как-то мама сказала, что у него гречка в голове, а Савва расплакался, услышав слово «гречка».

– Здравствуйте, дядя Архип, – приветствовала соседа Яна.

Мужчина уставился на нее воспаленными глазами. Пробормотал что-то нечленораздельное. Савва подергал за рукав снизу. Прошептал:

– Спроси у дяди Архипа.

– Что спросить?

– Про Африкана. Он его тоже видел ночью.

– Ага, – фыркнула Яна, – буду я позориться.

И увлекла за собой зазевавшегося брата. Дворник смотрел им вслед и непрерывно бормотал.

Улица была изрыта траншеями и воронками.

Похожие на призраков люди брели по тротуару. Целенаправленно, медленно, вязко как во сне. Шатающийся милиционер. Ковыляющий на костылях подросток. Дистрофичная женщина с кастрюлей грязи.

– Сладкая земля! Меняю на хлеб сладкую землю! С бадаевских складов, вся засахаренная.

– Не ври! – устыдил женщину калека. – Ты ее здесь же и нарыла.

– Молчи, молчи, дурак!

Савва прилип к сестриному бедру. Она крепко сжала его кисть в заштопанной варежке.

Мороз щекотал открытые участки кожи, но по сравнению с недавними минус тридцать казался пустяковым.

Из магазина на углу вылетел взлохмаченный парень. В руках – буханка хлеба. Он рвал ее зубами и, давясь, глотал смешанные с мукой опилки.

– Ловите вора!

Прохожие, те, у кого оставались силы, сбили парня в сугроб, принялись пинать ногами. Продавщица намеревалась отнять буханку, но ее грубо оттолкнули. Толпа отклевывала хлеб, не забывая вновь и вновь наносить удары. Кто-то выхватил окровавленную корку прямо из разбитого рта воришки. Жадно проглотил клейкую массу.

Яна стиснула губы в ярости, ускорила шаг.

– Там хлебушек, – робко сказал Савва.

Он размышлял о крошках, попавших в щели брусчатки.

– Заткнись, – поморщилась Яна, – только о жратве и думаешь. Хочешь быть как они?

Мальчик замотал головой.

Впереди подпирающие друг друга старички катили санки. На ухабе санки вильнули, и из них вывалился закутанный ребенок.

– Бабушка! Дедушка! Эй, погодите!

Старики не слышали.

Яна подбежала к распластавшемуся на тротуаре ребенку, склонилась над ним.

– Сейчас, малыш…

Порыв ветра откинул в сторону пеленки, обнажил синюшное лицо. Оно влажно блестело и пахло прогорклым сыром. Из крохотной ноздри высунул белую головку опарыш.

Яна сдержала крик. Ткнула Савву себе в бок, поволокла прочь. Мимо стариков, катящих пустые саночки. Мимо призраков. Мимо голода.

– А ты знаешь, какое у Феди прозвище? – спросил Савва.

Они шли по набережной. Слева лежала закованная в лед Мойка.

– Какое?

– Говняшка! – Савва звонко рассмеялся, и несколько идущих навстречу скелетов неодобрительно заворчали.

– Кто тебе такое сказал?

– Его двоюродный брат со мной в садик ходил. Говорит, что Федя пальцы говняшками мажет и нюхает.

– Бред. И, кстати, тех, кто сплетни распускает, их в пионеры не принимают. И в армию не берут. Ты слышал когда-нибудь, чтобы я про кого-то такие гадости говорила? Или папа?

Савва нахмурился.

– Мама говорит про людей гадости.

– Мама, – Яна поискала правильные слова, – мама женщина, а ты – мужик.

– Я больше не буду, – пообещал Савва.

Федю они увидели издалека. Он прогуливался у кинотеатра «Баррикада» с двумя лопатами под мышкой, и подолы его шинели подметали асфальт.

Ушастый, с круглой, обритой под ноль головешкой, Федя Баркалов напоминал диковинную зверушку. Редкую амазонскую обезьянку.

С Яной их сдружила любовь к литературе. Оба зачитывали до дыр Герберта Уэллса, Беляева, Обручева, Толстого, того, что «Гиперболоид», конечно.

– Привет, Яна. Привет, Гулливер.

Федя протянул руку. Савва нерешительно отступил. Повисла пауза, в течение которой Ждановы изучали пальцы Феди, желтые, с коричневыми скобками грязи под ногтями.

Федя убрал руку и залился краской стыда.

Улыбнулся, показывая гнилые зубы.

Его родители работали на фабрике «Светоч», но, вопреки мнению Яниной мамы о фабричных работниках, цинги Федя не избежал.

– Прохлаждаешься? – прищурилась Яна. В их приятельстве она взяла на себя роль старшего товарища. – Полезным бы чем занялся, пока нас ждал.

– Я… – Федя растерялся. – Я… вот…

Он извлек из-за пазухи газетный сверток, вручил Яне и произнес с радостным смущением:

– Это тебе. Бутерброд.

– Бутер… что?

Она развернула сверток. Савва выгнул шею, его била дрожь.

– Хлебушек, – простонал мальчик.

– Что это? – холодно поинтересовалась Яна.

На кусочке черного хлеба примостился мясистый фиолетовый листок.

– Бутерброд, – хвастливо, захлебываясь эмоциями, сообщил Федя, – я его сам приготовил. Для тебя.

– А это что? – она подцепила фиолетовый ингредиент.

– У нас в горшке растет. Комнатный цветок, не помню, как называется. Их надо вместе…

Яна осторожно прикусила листочек, пожевала, скривившись, выплюнула.

– Гадость.

Потрясенный Федя шмыгнул носом. Яна отдала хлеб брату.

– Это мне? Все?

– Ешь медленно, – приказала она и кивнула разочарованному приятелю: – Что вылупился, Баркалов? До ночи будем здесь мерзнуть? За мной!

И она направилась к красноармейцу, дежурящему у кинотеатра.

– Простите, товарищ…

– Еды нет, – рявкнул красноармеец. – Пошли вон, нет у меня еды.

– Мы… мы не попрошайничаем, – Яна гордо задрала подбородок. – Мы помочь хотим. Расчистить снег.

– А… – солдат опустил взор. Его лицо отекло от чрезмерного употребления подсоленного кипятка, муки голода исказили черты. – Идите к Аничкову мосту. Там помощь нужна.

Дети зашагали по Невскому проспекту. Яна впереди, следом – Федя. Замыкал шествие Савва. Он смачивал хлеб слюной и посасывал его как леденец.

– История была, – начал Федя, – в Куйбышевском районе вчера девушку убили.

– Снарядом?

– Нет. Она официанткой работала в директорской столовой. Ухоженная такая, красивая. Вот ее и убили. Вилкой в горло, – Федя продемонстрировал, как именно вонзался в плоть красивой официантки столовый прибор.

– Дикари, – процедила Яна.

– Тебе что, официантку жалко? – удивился Федя искренне. – Они же воровки все. Обвешивают людей.

– Не все. Есть хорошие. И кто-то должен работать официантом. Каждый в жизни занимает свое место.

– Ага, особенно управдомы.

– И управдомы тоже, – отрезала Яна.

– А вот еще история была. Умер старик. А семья никому не сказала. Чтобы карточки за него получать. Он разлагаться стал. Так они его в окно засунули, между стекол, где прохладнее. Соседи идут, а в окне мертвяк.

Яна бросила быстрый взгляд на Савву. Испугалась, что братик вспомнит, как мама медлила до конца ноября, не говорила милиции про бабушкину кончину.

Мальчик умиротворенно доедал хлеб.

– Была такая история еще…

– Слушай, заткнись, а? Ты вообще хорошие истории знаешь?

– Хорошие? – Федя почесал затылок. Худая рука болталась в рукаве шинели. – Какие – хорошие?

– Такие. Вот, например. Одна женщина поменяла куртку на тарелку картофельных очисток. Вернулась домой, поняла, что в куртке карточки забыла, все.

Федя сочувственно присвистнул.

– На следующий день женщина пошла милостыню просить. А к ней подходит та, что менялась с ней, дает ей карточки и говорит: «Я вас обыскалась, вы в куртке оставили, заберите». И они обнялись и заплакали. Вот это история, Баркалов, а то, что ты рассказываешь…

Яна осеклась.

У морга возле павильона Росси стояло с десяток мертвецов. Прислонившиеся к стене, с вытянутыми по стойке «смирно» задубевшими телами, они наблюдали за живыми. Рты беззвучно кричали. Волосы развевались по ветру.

Последний привал перед тем, как быть сваленными в братскую могилу. В яму, где они сплетутся с другими несчастными в единый комок мерзлого мяса.

– Видишь, – тоном человека, доказавшего свою правоту, заявил Савва, – это Африкан снял с них обувь.

Детский пальчик указал на босые ноги трупов.

– Пошевеливайся, умник, – Яна подтолкнула брата.

У Аничкова моста с пропавшими статуями юношей и их коней Федя передал девочке лопату.

– Что за Африкан? – спросил он.

– Чудище, которое Савва выдумал.

– Ничего не выдумал, – огрызнулся мальчик, орудуя детской лопаткой, – он по ночам ходит, снимает с мертвых обувь. В окна заглядывает и делает так, чтобы у людей надежды не было. Говорит им, чтоб они были плохими.

– Отлично справляется твой Африкан.

– Он не мой. – Савва поежился от мысли, что такое существо, как Африкан, может быть его.

– А ты ему не подыгрывай, – буркнула Яна, счищая лед с трамвайных путей. – И вообще, помолчи хоть пять минут.

Саввы хватило на три.

– Я видел, как вон тот дядька дохлых крыс ел. Их грузовик раздавил, а он их ел.

«Ну и что, – отрешенно подумала Яна. – А мы Шубку съели, кошку нашу. Но это папа еще живой был».

– Какой дядька? – завертелся любознательный Савва.

– Тот, что следит за нами с набережной.

– Так это дядя Архип, дворник. У него гречка в голове.

Яна откинула с лица прядь волос.

– И правда, дядя Архип. Чего это он забрел сюда?

Дворник Лядов стоял у замерзшего канала и бормотал в спутанную бороду.

Яна помахала ему рукой.

Дворник исчез в тени.

– Гречка в голове, – усмехнулся Федя и жадно понюхал пальцы с коричневой коркой под ногтями. Поймал на себе вопросительный взгляд Яны.

– Не так кушать хочется, – смутился он, – если что-то вонючее нюхать.

Яна коротко кивнула.

– Не филонь, Баркалов, – сказала она, возвращаясь к работе.

И никто из них не филонил.

Уже в сумерках они с Саввой шли домой. Мышцы ныли, ноги подкашивались, но Яна улыбалась.

– Почему ты его не поблагодарила?

– Кого? За что?

– Говн… Федю. За бутерборд.

– За бутерброд, – исправила она и задумалась, – Понимаешь, он ждал благодарности. Он его мне принес, чтобы получить благодарность. А добрые дела просто так делаются. Доброта – это норма, ею не гордятся. Может, мне на Баркалове жениться за бутерброд его?

Савва захихикал.

Они вошли в подъезд, поднялись на второй этаж.

– Погоди. Навестим Стеллу Сергеевну.

Девочка опять заколотила в дверь библиотекаря.

– Ян…

– Чего?

– А тебе совсем есть не хочется?

– Как тебе сказать… Хочется, конечно. Но если еды нет, мне что, человеком перестать быть?

Яна хлопнула по дверной ручке, и дверь отворилась, протяжно скрипнув. В коридоре горел свет. Их району везло – большинство ленинградцев обходилось без электричества много месяцев.

– Стелла Сергеевна?

Девочка вошла в квартиру. Савва семенил за ней, стараясь не покидать безопасной зоны внутри длинной сестринской тени.

Стеллу Сергеевну они обнаружили на кухне.

Одетая в нарядное фланелевое платье в горошек, причесанная и накрашенная, женщина свисала с потолка. Шелковый шнурок удерживал исхудалое тело.

– Здравствуйте, – сказал вежливый Савва, но остекленевшие, подведенные тушью глаза смотрели куда-то в сторону.

– Мертвая она, – тихо произнесла Яна, – убила себя.

Девочка пересекла кухню, стала по очереди открывать ящики, пока не нашла нож. С ножом она вскарабкалась на обеденный стол. Заскоблила тупым лезвием по шнурку. Стелла Сергеевна раскачивалась в петле и будто вальсировала.

– Почему она себя убила? – спросил Савва.

Превозмогая горячую боль в затылке, Яна ответила:

– Может быть, потому, что ее никто не навестил, когда она нуждалась, не поделился с ней.

– Едой? – Савва оценивающе покосился на печь, глиняный горшочек в пятнах жира.

– Да при чем тут еда? – озлобилась Яна, и в этот момент нож перерезал веревку. Труп упал вниз. Звук был такой, словно уронили охапку хвороста.

– Отнесем ее в гостиную, – велела девочка. – Бери за ноги. Ну же. Вот так, еще давай. Давай же… Стой.

Яна отпустила Стеллу Сергеевну, задышала тяжело.

Сколь бы легким ни было тело, двое голодных истощенных детей не могли волочь его.

– Сбегай за мамой.

Савва послушно удалился.

Яна присела на корточки возле трупа, зажмурилась.

Звон в голове, звон, сопровождавший ее с Нового года, усилился, колокола били пасхально, взахлеб.

Она хотела подумать о чем-то хорошем, о чем-то из прошлого. О папе, который всегда привозил маме цветы, а им с Саввой шоколад. О прогулочном пароходе. О поездке в солнечный Киев к тете Марине.

Но мысли путались.

Вместо красочных картинок приходили серые и черные.

Артобстрел, сгоревший трамвайчик на площади Нахимсона, красноармеец с оторванными руками, навзрыд зовущий Олю. Образ чистого неба заменил просевший потолок бомбоубежища.

У шоколада вкус конских котлет и дурандовых лепешек, которых тоже нет.

И тысячи живых ленинградцев волокли саночки со своими мертвыми на Марата, 76.

– Отмучилась Стелла.

Мама вошла на кухню, переступила через труп. Сняла крышку с горшочка. Он был полным. Женщина поддела указательным пальцем белую гущу, продегустировала.

– Это что, кашка? – спросил Савва с надеждой.

– Столярный клей. Добавим лавровый лист, перец – будет лучше любой каши.

Яна непонимающе заморгала:

– Нужно оттащить Стеллу Сергеевну на кровать…

Мама точно не слышала ее. С горшочком под мышкой она направилась в гостиную. Там Яна застала ее, исследующей книжные полки. Карточки нашлись между пятым и шестым томами Маяковского. Женщина застонала от счастья, прижала их к груди.

– Ты что… – голос Яны срывался, – ты что делаешь…

Мама повернула к ней землистое лицо.

– Дочечка, мы же жить будем…

Сухие губы Яны подрагивали.

– Воровка, – прошептала она. – Тварь… Воровка…

С каждым произнесенным словом-приговором голос креп, становился громче.

– Мразь. Воровка. Спекулянтка.

– Доченька…

Яна ринулась к дверям, отталкивая Савву. Куда угодно, только бы подальше от этой чужой, сломленной старой тетки.

Февральский ветер зарылся под пальто, опалил.

Она бежала по двору, спотыкаясь. Нарастающий звон норовил выдуть изнутри глазные яблоки, ушные перепонки. В голове орало, сводя с ума, радио, транслирующее вопли раненых, гул авианалета. Колокольный бой смешался с воем сирен, с сообщением о взятии Киева, голосами Сталина, Жданова, Левитана, со стихами Берггольц.

А потом шум стал белым-белым, и Яна рухнула в него.

Была глубокая ночь, когда она очнулась.

Пошевелилась, соображая, как оказалась на полу холодной незнакомой квартиры.

Вспомнила, как бежала по улице, как потеряла сознание. В ноздри ударила вонь, запах гнили, испражнений и еще чего-то удушливо-сладкого.

Вслед за запахами пришел страх.

Взгляд заметался по комнате. Бабочкой порхнул к горящей в углу керосиновой лампе. От нее – по стенам, измазанным калом. Отпечатки ладоней на коричневых кляксах. Ящики. Вылизанные консервные банки. Лопата. Метлы. Измочаленный, бурый от запекшейся крови оренбургский платок. Детская курточка. Кости.

Яна вскочила.

Они были всюду на полу – белые кости, обломки костей.

Прикрывая рукавом лицо, Яна отступила к пирамиде из ящиков. Уперлась в нее спиной.

– Здесь кто-нибудь есть?

Кирпичные стены, с которых содрали обои, чтобы полакомиться клеем, исказили голос.

Прямо над собой она услышала утробное желудочное урчание.

Запрокинула голову к верхушке ящичной горы.

Обнаженный мужчина восседал на ней, сгорбившись. Скелет с распухшим, обросшим черепом. Щеки украшали горизонтальные коричневые мазки, отчего он походил на дикаря. Вышедшего на охоту индейца.

В узловатых пальцах мужчина сжимал сапожное шило.

Воспаленные глаза сверлили перепуганную добычу.

– Дядя Архип? – узнала Яна человека. – Почему вы голый?

Вместо ответа дворник Лядов издал неприличный звук, и кроваво-черный понос потек по ящикам.

Яна медленно, как дрессировщик в клетке с хищником, двинулась по комнате. В пяти метрах от нее темнел дверной проем.

«Спокойно, – говорила она себе, – дядя Архип повредился рассудком, но зла мне он не причинит. Он всего лишь несчастный калека…»

Лядов спрыгнул с ящиков и перегородил выход.

Оскалился.

Зубы у него были удивительно крепкие и крупные, как кости домино. От вида этих зубов у Яны кольнуло в сердце.

– Дядя Архип, прекратите сейчас же, мне страшно!

Он нацелил стальной штырь ей в лицо. Она отшатнулась, всхлипнув. Косточки захрустели под башмаками. Плавно, на четвереньках, безумец шел за ней. Охотник и жертва закружились по комнате.

Дворник забормотал:

– Остался один котелок. Голод растет. Невозможно насытиться. Крысы в кишках. Их надо кормить, или они съедят внутренности.

Штырь описал дугу. Все ближе к девочке.

– Мертвое мясо не насыщает. Крысы просят свежее. Как те малютки. Как ты.

Он сделал выпад. Шило оцарапало рукав пальто. Яна отпрянула, врезалась в груду хлама. Схватила лопату и принялась размахивать ею перед Лядовым. Он погладил впалый живот, словно утешал живущих внутри грызунов: потерпите, через минуту я вас покормлю.

Лопата со свистом рассекала воздух.

– Не подходи!

Он клацнул челюстью и по-звериному прыгнул. Хотел пронырнуть под лопатой, но не успел. Металл вонзился в висок. Ням! Завибрировало в мокрых ладошках Яны древко.

Она с ужасом уставилась на Архипа. Черенок разрубил его череп сбоку до самой глазницы. Что-то густое, но не гречка, струилось из-под черенка. Дворник захрипел, выпустил газы и умер. Труп осел на костяное покрывало.

Еще не до конца осознавая, что произошло, девочка выронила лопату.

В клубящемся тумане она покинула комнату. На кухне царил полумрак и пахло чем-то смутно знакомым. Аромат, проникающий сквозь вонь испражнений, трогал позабытые струнки души.

Яна приблизилась к печке, к чугунному котелку.

«Мне мерещится, – подумала она. – Я свихнулась, как дядя Архип».

Она помассировала веки, ожидая, что содержимое котелка исчезнет или обратится в клей, в дуранду, в картофельные очистки.

Но ничего не изменилось. Чугунный котелок был до середины наполнен бульоном, чей душистый запах разогнал смрад и вернул прошлое во всей яркости красок. У Яны заслезились глаза, она сглотнула слюну. Наваристый бульон, не из копыта, нет. Из сочного мяса – его кусочки плавали на поверхности и переливались драгоценными камушками кружочки жира, хотя было темно и Яна скорее додумывала подробности…

Словно в бреду она опустила руку в котелок, зачерпнула золотистую жидкость. Отправила в рот. Желудок принял подношение с восторгом. Вкус жизни. Сама жизнь.

Она выловила кусок мяса, замерла, катая его языком.

Папа с цветами. Пароход на Неве. Шашлыки. Клецки. Бабушкины блины со сгущенным молоком. Конфеты. Фантики. Киевские каштаны. Победа. Суп харчо. Весна. Зажаренный гусь с яблоками. Яблоки, малина с куста, клубника с грядки, Савва, какао, борщ, боржоми, шашлыки, папа, мирное небо, есть, есть, есть…

Бульон стекал по подбородку.

В ушах звучал нежный, как мясо, голос:

«Ешь… ешь…»

Она так увлеклась, что проглотила собственные волосы. Вытащила их изо рта. Нет, не собственные. На ладони лежал черный промасленный локон.

«Кости в комнате, – подумала она. – Крысы просят свежее мясо. Те малютки…»

Ешь… – голос в голове стал жестче.

Еш-ш-шь.

Еш-ш-жь…

Еж-ж-жь…

Голос жужжал, как мясные мухи, копошился в сознании девочки липкими лапками, требовал продолжать.

Яна подняла глаза и посмотрела на Африкана.

Он заглядывал в окно снаружи, огромный как горе, страшный как голод.

Котелок звякнул об пол, разбрызгивая бульон.

С воплем Яна вылетела из кухни, из квартиры, из подъезда. Она убегала от лица в окне и от чувства сытости. Потом, распластавшись на земле, долго пыталась вызвать рвоту, но желудок не желал расставаться с едой, как бы глубоко она ни просовывала пальцы. В зубах застряли мясные волокна.

Она молила холодное ленинградское небо об одной-единственной бомбе, но в ту ночь бомбежек не было.

Сытая девочка рыдала в снегу посреди вымершего города.

Шел февраль.

Черви

Впервые я услышал об Эрлихе в конце пятидесятых, когда был еще студентом Горьковского института. История легендарная, настоящий детектив с погонями и сокровищем в виде целого ящика инкунабул и летописей из библиотеки Ивана Грозного. За десять последующих лет фамилия Немца, как прозвали его мои коллеги, всплывала редко, но всякий раз волочила за собой из океана слухов невод, полный богатствами, от которых у всякого библиофила начиналось обильное слюнотечение. В год, когда каждый читающий человек охотился за свежеизданным романом Булгакова, я бродил по улицам, имея при себе пять экземпляров «Мастера», кое-что из самиздата и билет на поезд Москва – Ленинград.

– Миша, какими судьбами! – приветствовал меня старый товарищ, выплывший покурить из буфета.

Узнав, что я еду в Северную столицу, он поинтересовался, не буду ли я так любезен передать кое-какие книги товарищу Эрлиху.

Я немедленно согласился. И немедленно же получил на руки герметический трактат «Secretum speculo», написанный в XVI веке монахом-доминиканцем Лафкадио Ди Фольци, и масонское мракобесие заоблачной цены, переведенное с латыни и напечатанное в России приближенным Екатерины Великой.

Иные собратья мои, вороны антиквариата, готовы глотки грызть за заветную книжицу, но я всегда считал, что вещь, которая тебе действительно необходима, рано или поздно сама прыгнет в твои руки. То же самое касается важных встреч.

А встреча с Вадимом Эрлихом была важной – я, впрочем, не подозревал насколько.

– Он чудаковат, – предупредил меня приятель, – постарайся ничему не удивляться.

Но Немец таки озадачил меня с порога фразой:

– Вы толстый. Это замечательно.

Предварило комментарий довольно пристальное изучение моей персоны желтыми колючими глазами.

Надо заметить, что я нисколько не толстый, отнюдь не полный и вовсе не упитанный, и мама моя, наведываясь из Нижнего, вздыхает и охает, обзывает Граблей и требует меньше возиться с макулатурой, следить за собой и вообще жениться.

Но на фоне Эрлиха, скелета, драпированного желтоватым пергаментом кожи, я смотрелся весьма круглым. Не припомню, чтобы видел человека с таким количеством углов: и нос у него был о трех углах, и замечательнейший кадык резал ворот желтой, снова-таки, рубахи, и колени и локти в невообразимом числе выпирали из-под одежды.

Я смиренно согласился, уважая право старика быть сумасшедшим, и отрекомендовался.

– Толстый – это хорошо, – сказал Эрлих, – толстые не так заметны. Худого проще найти.

И, оставив меня пережевывать эту непростую для пережевывания мысль, он скрылся в глубине квартиры. Я поспешил за ним, прикусывая язык, чтобы не улыбаться. Коммунальный коридор был заставлен шкафами и цветочными горшками. Один пыльный гардероб, один мясистый цветок, одна дверь и снова в том же порядке.

Мой проводник оглядывался птичьим профилем и поскрипывал, щелкал, хрустел суставами. За дверями справа и слева щелкало, хрустело и поскрипывало, точно там заперлись с десяток Эрлихов на квадратный метр.

Я начал думать о запахе, вернее, об отсутствии каких бы то ни было запахов, обычных для коммунальных кухонь с их шкварками и жареной картошкой. Но мысль улетучилась из головы, как только я очутился в полутемной комнате с книжными полками, книжными колоннами и книжными сталагмитами.

Цепкий мой взгляд перебирал корешки, узнавая издания, но чаще не узнавая.

– Итак. – Эрлих сел за письменный стол, издав звук, с каким перетряхивают кости в мешке.

– Ах да, – я вручил ему посылку, и он принялся деловито листать сухие страницы, порой шелестя губами отрывисто:

– Замечательно! Жаворонки! На крови! Замечательно!

Мне было неловко вертеть головой или без приглашения бродить по кабинету, и я стал рассматривать те книги, что лежали на столе. Гоголь, Грин, Хлебников.

– Вы позволите?

Он кивнул, погруженный в алхимический трактат.

Я взял тощую, на сорок страниц, книжицу Хлебникова – она лизнула мои пальцы грубой бумагой и шелковым языком ляссе. «1912 год», – прочитал я на титульном листе. Издательство указано не было, зато был город – Волкоград. Я усмехнулся. Опечатка? Скорее, что-то из будетлянского новояза. И вряд ли сборник имеет отношение к Царицыну. Колонцифра отсутствует, стихи не разбиты названиями или звездочками. Поэма, что ли…

– Любите поэзию? – Желтые глаза Эрлиха когтисто ощупывали меня.

– Нет, – честно признался я, – но знаю, кого бы книга заинтересовала. Вы продаете ее?

– Не продаю. Я дарю ее вам. За крошечное одолжение.

Он вскочил (звук ломающихся веток, когда вы продираетесь сквозь бурелом), растворился в полумраке и заново собрался из костей и шершавой своей кожи. Есенинский сборник, который он мне протянул, был скучным для нашего брата, посмертным и ничего не стоил.

– Передайте это моему знакомому в Москве.

Он продиктовал адрес.

– Завтра же передам.

– Да, и еще. Хлебникова у себя долго не держите. Перепродайте в течение недели. И пусть покупатель в течение недели перепродаст.

Я открыл было рот, но старик уже похрустывал к дверям – провожать гостя.

– И заходите в любое время. Приятно встретить такого… (толстого)

– …знающего человека.

Потом было рукопожатие – и коридор, и за дверями между каждым цветком и каждым шкафом невидимые соседи Эрлиха трещали хворостом.

Есенина я вез на окраину Первопрестольной, где, пожалуй, и не бывал прежде. Дореволюционный дом с лепниной в виде горгулий и амуров. Эхо шагов и мысли о бородатых типах, что ненавязчиво шли за мной от станции метро.

Дверь отворил невысокого роста мужичок, а может, и паренек: он то старел, то молодел на десяток лет, пока раскачивалась низкая лампочка над его курчавыми золотыми волосами. Темнота скользила по одутловатому серому лицу, как прибой по камням, оставляя в углублениях глаз свою черную водицу.

– Чего? – хрипло спросил мужичок.

«Я его где-то видел», – подумалось мне.

За спиной золотоволосого смеялись пьяные голоса.

– Я от Вадима Генриховича.

Он молча ждал.

– Сереж, ну где ты! – крикнул грудной женский голос.

Ощущая смутное беспокойство, даже неприязнь, я сунул руку в сумку и достал есенинский сборник.

Потускневшие глазные яблоки золотоволосого безжизненно желтели под тяжелыми веками, но пальцы проворно схватили книгу. Нестриженые ногти царапнули каптал. На миг мне показалось, что книга в лапах грубияна совсем не та, что вручал мне Эрлих, не та, что я вез из Ленинграда. Опухшая, мокрая, со страницами, вылезшими, будто язык изо рта висельника.

Дверь захлопнулась – ни спасибо, ни до свидания. И я засеменил прочь и выдохнул облегченно лишь в вагоне метро. Думал Хлебникова почитать, отвлечься, но там все про оборотней было, там поэма читалась слева направо про святого старца, а справа налево – про волка, которым он на самом деле являлся. Жуть.

На следующий день, прогуливаясь по Арбату, я встретил Демиурга. Его всякий библиофил знал как человека чуть вредного, но полезного, у которого всегда есть чем поживиться. Демиург энное десятилетие кряду притворялся невзрачным московским старичком из тех, что по часу выбирают арбузы, мнут их и так и эдак, торгуются и ничего не покупают. Но на самом деле он был другом Маяковского, адом, последним футуристом и вообще последним поэтом Серебряного века, автором самой странной и волшебной строки русской литературы.

Я обрадовался встрече и стал незамедлительно хвастаться:

– Оцените, Алексей Елисеевич, что я отрыл.

Демиург высморкался в платок, поплевал на пальцы и деловито взялся за книгу.

– Хлебников, – прочитал он едва ли не по слогам, будто это не они с Хлебниковым стояли у истоков прекрасного русского безумия под названием «будетлянство». Полистал томик, вчитался. Лицо его из мелких хитрых неуловимых деталей побледнело.

Перелистал к финалу.

И посмотрел на меня так, будто я умер, сгнил и пришел на Арбат по старой памяти, и черви в моей голове, книжные черви, червивый мозг.

– Уберите это! – сказал Демиург, брезгливо тыча в меня книгой своего товарища. – И сожгите! Как Велимир сжег.

И вновь, уже в который раз за последние три дня, рот мой распахнулся удивленным «о» в пустоту – последний футурист ушел и оболочку московского старичка не забыл.

А книгу я обменял на редкого Уитмена и облегченно вздохнул. Потому что мне стали сниться мертвецы и мерещиться бородатые мужики с глазами убийц.

– Вы похудели, – сказал Эрлих, впуская меня в хрустящую и потрескивающую прихожую.

Две недели не прошло, а я снова у него в гостях, причем по его же звонку.

Вы, говорит, в Ленинград не собираетесь? Хочу вам Достоевского показать.

А я Достоевского люблю. И не только как букинист, но и как алчный читатель и несостоявшийся литератор.

Собрался быстро.

Шел по коридору за трескучим, как новая колода карт или высоковольтные провода, стариком и в предвкушении потирал руки. У комнаты Эрлиха оглянулся – в конце коридорной кишки прошло что-то длинное, с телом складного ножа.

– Не отвлекайтесь, – посоветовал Немец, втащил меня в кабинет и постоял с минуту, высовывая за дверь череп, бормоча неразборчиво, – так обругивают хозяева нашкодившую животину.

Потом щелкнул засовом и смерил меня желтыми глазами.

– Там, на столе.

Я застыл, рассматривая книгу, и лицо мое, должно быть, было с кислинкой, как у рыбака, что удил чудо-рыбу, а вытащил карасика.

Полное собрание сочинений Ф. М. Достоевского, четвертый том. Изданiе Стелловскаго. СПб, 1870 год. Печать в два столбца, двести двадцать пять страниц.

Ради этого я трясся в поезде?

Я глядел на книгу, и все мне было знакомо до унылого «наизусть»: и надпись «Вновь просмотренное и дополненное самим автором», и буква «Фита» в инициалах Достоевского и Стелловского, похожая на «О» с внутренней горизонтальной черточкой. И двуглавый орел тоже.

Я спохватился насчет дарственных надписей (через мои руки проходили автографы Федора Михайловича), но чудо-рыбой девственно чистое издание не стало.

«Нет, – размышлял я, – я-то, конечно, куплю четвертый том у Эрлиха, но тому, кому я его перепродам, не буду шептать в трубку загадочно: „Хочеш-ш-шь покаж-ж-жуть тебе Дос-с-стоевс-с-ского?“»

Я изобразил приличествующий моменту интерес. Сыграл на троечку.

– Вы ее читали? – спросил старший коллега.

– Кого? – изумился я. – «Преступление и наказание»?

– Но это не «Преступление и наказание», – сказал он ласково.

«Ну конечно, – фыркнул я про себя. – Я толстяк, это не „Преступление и наказание“, земля плоская».

Я – из вежливости, все из вежливости – взглянул на титульный лист. Прочитал название романа. И пол сдвинулся подо мной.

– Но это невозможно, – промолвил я, подавляя желание щипать собственное предплечье с вставшими дыбом волосками.

Я прекрасно помнил письмо, написанное Theodore Dostoiewsky из Дрездена адвокату Губину. Там речь шла о варварском контракте, который автор заключил с нечестным издателем Стелловским, о долговой яме и тысяче рублей, обещанных «Русским вестником». И о четвертом томе полного собрания, о томе, в который вошло «Преступление и наказание», но никак не роман под названием «Дьявол».

– У Достоевского нет такого произведения! – воскликнул я, вертя книгу, убеждаясь, что и страниц в ней положенных двести двадцать пять, и выходные данные совпадают с моими прежними представлениями о мире.

– Есть, – парировал Эрлих, покачиваясь, как горельник на промозглом ветру. – Весьма провидческий роман.

– И в каком же, позвольте, году оно было написано?

– В посмертии.

Я моргал, топтался и хотел одного – выбежать на свежий воздух с заветным экземпляром «Дьявола» под мышкой.

Отрывочно помню, что Немец попросил за четвертый том двести рублей. Помню, как расплачивался, роняя купюры, и как мы шли по коридору, а за бесчисленными дверями клокотало и царапалось.

У выхода он склонился надо мной – «Там, где гнутся над омутом лозы», – вспомнил я из Алеши Толстого.

– Книгу перепродайте в течение трех дней. И пусть тот тоже перепродаст.

– Ага, – сказал я. – Ага.

Меня подмывало желание поскорее открыть невиданную книжку, Ионой забраться во чрево чудо-кита. Но в поезде я не решился. Слишком подозрительные соседи по купе мне попались, с ногтями вместо век.

Москва встретила сизым туманом. Когда я проходил мимо надземного теплопровода, на него уселась колония воронов, таких крупных, что железобетонные опоры завибрировали. Птицы щелкали клювами, когти терзали оклеечную изоляцию, глубоко погружаясь в битум, и глазки их были смоляными каплями.

Я заперся в квартире, налил водки – бутылка стояла с майских праздников, пью я вяло. Влил в себя стакан. И принялся читать.

Провидческий – не то слово. Я узнал перо Достоевского – никто бы так не написал, сомнения испарились к десятой странице, и пустяк, что роман повествовал о нацистском концлагере, а главным героем был постепенно сходящий с ума гестаповский офицер.

Вечером мне позвонил коллега. Куда, мол, пропал, три дня назад обещал ведь письма Чуковской из Ленинграда привезти. Спросил, знаю ли я, что Терехина машина насмерть сбила. Я едва вспомнил: Терехин – это который на авангарде специализируется, я ему кого-то на Уитмена сменял вчера. Бурлюка? Северянина?

Оберштурмфюрер Клаус Редлих уснул, и ему снились тела, падающие мертвыми осенними листьями, душегубка, забитая детьми, газ, скопившийся в клетчатке шеи и глоточного кольца, выталкивает изо рта язык, щелкают, хрустят суставы, клювы, когти.

Я проснулся среди ночи, взмыленный. Щелканье вытянулось за мной из сна и находилось здесь, в комнате. Дрожащей рукой я нащупал выключатель.

Они доедали мою недочитанную книгу, единственный экземпляр «Дьявола», моего безумного Редлиха доедали они. Верткие, длинные, покрытые снежной шерсткой, сминали лапками страницы и жрали их.

Я закричал, а они, некая помесь горностаев и гусениц, исчезли, сметенные криком, но вернуть четвертый том я уже не мог. Утирая слезы жалкими ошметками пожеванных страниц, я вышел в ночь.

– Вы истончились, – с сожалением сказал Эрлих.

Я схватил его за грудки:

– Что происходит?

Он оттолкнул меня мизинцем, и я едва устоял на ногах.

– Я предупреждал вас, – с прежней любезностью произнес Немец, – книги должны двигаться. Вам повезло, что первыми вас нашли букинисты из неагрессивных. Поверьте, с иными нашими коллегами лучше не встречаться никогда.

Он пошел по коридору, треща осиным гнездом.

В соседних комнатах вслух читали книги.

Я заткнул уши.

В кабинете он потормошил меня, и я отнял ладони от головы. Хор голосов затих. Я смотрел на голые исцарапанные стены, мягкий, будто разваренный, кирпич. В некоторых местах здание выблевало кладку как тыквенную кашу.

– Куда девалась ваша библиотека?

– Я съезжаю, – сказал Эрлих спокойно, – обстоятельства требуют.

– Кто вы?

– Человек, готовый продать душу за хорошую книжку. А вы?

Он хлопнул меня по спине и рассмеялся. Так смеялись бы садовые ножницы в оранжерее кровоточащих бутонов.

– На столе я оставил для вас подарок, – сказал он, надевая фетровую шляпу.

Я с ужасом покосился на объемный фолиант в металлическом окладе, последнюю книгу в кабинете.

– Я не возьму это!

– И правильно сделаете.

Он поклонился и распахнул дверь. В коридоре ветер переворачивал цветочные горшки.

– Перепродайте ее в течение трех часов. И пусть тот…

Голос его потонул в вое ветра, но когда дверь закрылась, оставляя меня одного в пустом кабинете, сомкнулась и воющая пасть.

На непослушных ногах я подошел к столу. Слишком худой, слишком заметный.

Книга была шикарной. Инфолио, нарисованный от руки атлас карт и планов русских городов, XVI век. Я устроился на стуле, с замиранием сердца дотронулся до бумаги.

Я знал, что таких городов нет в России – ни в XVI веке, ни в любом навскидку.

Но палец мой скользил по гротескно изогнутым улицам и колоссальным сооружениям, и когда я дошел до Москвы, не той Москвы, где я жил когда-то, а, спаси нас Господь, совсем другой, я спросил тихо сквозь кровящиеся уже зубы:

– Который час? Как давно я здесь?

И мне так же тихо ответили из-за спины.

Дева

Федю Стахова разбудил тигриный рык, такой чуждый среди заснеженной Москвы. Располосовал острыми когтями холст сна, на котором был отец. Улыбающийся, живой.

– Не обижают тебя, сыночек?

Слово «папа» теплилось на распухших губах мальчика – давеча дядька избил его за то, что слонялся без пользы. Федя привстал, морщась.

Отца, обвинив в поджогах, повесили на Тверском бульваре наполеоновские солдаты. Восемь лет прошло, а Федя слышал как наяву скрип веревок, когда проворачивались казненные, и команды унтер-офицера.

В комнатушке было холодно. Печь остыла. Пустовала лежанка дядьки. За хлипкими стенками собранного вчера домика гудела вьюга.

Федя надел валенки, серпяной армяк.

– Чего тебе не спится-то? – спросил не то у дяди Лаврентия, не то у тигрицы, не то у себя.

В сером небе расцветала луна. Озаряла хибары бродячих актеров, телеги, наспех сколоченные стойла. Ветер теребил ткань с намалеванными диковинами. Между коробом паноптикума и водруженной на столбы клетью горел костер, но дежурного не было.

Федя представил, что все исчезли: жонглеры, силачи, дядька с его кулачищами, Хан. А они с Саломеей остались.

– Чего бранишься, Саломейка? – буркнул он.

Тигрица глядела сквозь прутья сосредоточенно. Снежинки падали на роскошную шубу.

– Эх, да кто ж тебя распеленал-то?

Федя ловко залез на клеть и принялся поправлять сшитый из шкур навес-утепление. Заткнул щели, ласково разговаривая с подопечной. Тигрица водила рельефными лопатками, нервно стучала по прутьям хвостом.

Покончив, Федя стал сердито озираться. Эдак, не ровён час, опять обворуют их, как в Рязани. Там грабители украли из паноптикума чучело русалки да воскового Ивана Грозного. Дядька Феде челюсть за то своротил. А ведь сам задрых, напившись браги.

Огороженная лачугами площадь была безлюдной. На укатанной морозом топи реяли флажки. По мощенному бревнами берегу скользила пороша.

Летом, помнил мальчик, здесь зудело комарами, чавкало и квакало болото.

Федя прищурился. Заметил силуэты на реке. В мелких опознал Шалабеевых, семью балаганных карликов и карлиц. В длинном и сутулом угадал Хана, в коренастом – приемного отца Лаврентия.

– Вот вы где, голубчики.

Балаганщики скучились у проруби, нешто порыбачить им приспичило ночью?

Память сохранила картинки: допожарная Москва, сплавляемые по реке тела. Отец в петле напротив дома Римского-Корсакова.

Зарычала глухо Саломея.

Федя озадаченно нахмурился.

Артисты, люди, с которыми он жил восьмой год, опускались на колени, точно в храме. Луна делала их облики желтыми масками. Хан поднял над прорубью сверток, карлики возбужденно заерзали. Сверток ухнул в ледяную водицу. И, прежде чем река поглотила дар, порыв ветра донес до Феди оборвавшийся резко детский плач.

…Сентябрьским вечером тысяча семьсот семьдесят первого года фабричному рабочему Семену Кулику явилась Пречистая Дева. То, что это именно она, Кулик понял сразу, хотя ничто в незнакомке не выдавало святости. Она была страшна, под стать темному переулку у рынка, где случилась встреча. Запах гнилой капусты, тухлой колбасы, бульона на прогорклом сале и конского навоза смешался с трупным смрадом, сладким и тошнотворным. Мертвецы лежали вповалку, осклизлые, как в маринаде, с перекошенными мукой лицами. Ожидали кряхтящие телеги фурманщиков. Рядом, не срамясь, нищие ели требуху, безносая торговка предлагала засиженное мухами оголовье. Жирные насекомые жужжали в отравленном воздухе.

Это была чумная осень. На суконный двор с турецкой шерстью завезли купцы моровую язву. Месяц отнимал тысячи жизней. Ни полиции, ни войска в городе не было, бежал из столицы главнокомандующий граф Салтыков.

Мгла накрыла рынок, к испарениям над трактирами и казанками торговцев прибавилась гарь от запылавших выморочных домов, дымок можжевеловых веток, коими лечили хворь, дым погребальных костров. С Яузы полз слоистый липкий туман.

Пречистая Дева стояла у обшарпанной стены. Штабеля покойников были свалены тут же, синюшного цвета младенчик выпростал к Деве хладные ручки, будто хотел уцепиться за босые ее ступни.

– Здравствуй, Семен, – сказала Дева.

Она была бледна и плешива, облачена в холщовую рубаху, распираемую пудовыми грудями. Груди, богатые при сухой фигуре, свисали аж на живот. Светились злобой глаза на костистом лице.

Кулик преклонил колени пред Девой и крестился истово.

Крысы карабкались по трупам, кормились свежатиной.

– Прости грехи мои, Богородица! – застонал Семен, который и пришел-то в переулок пощупать платья мертвецов на предмет вымоченных в уксусе рублей.

– Будешь прощен.

Дева рассказала Кулику, что есть икона и не молятся ей, и не ставят свечи.

– Мой Сын, – молвила она, – желал уничтожить Москву каменным градом, но я упросила сменить камнепад на трехмесячный мор.

– Милосердная! – взревел фабричный рабочий Семен Кулик. Крысы зыркали из тьмы недовольно. Унылый звон колоколов вяз в сизом мареве.

Дева объяснила, как отвадить напасть. Семен кивал и крестился.

Было в Москве тысяча семьсот семьдесят первого года семьсот слюдяных фонарей. В полночь ветер загасил тридцать четыре из них. Монахи Рождественского монастыря слышали волчий вой, монахи Девичьего слышали хохот, монахи Варсонофьевского слышали женский голос, призывавший к прелюбодеянию. Все три монастыря располагались на Кузнецкой горе, откуда дорога сбегала в густые леса и дальше, к Костроме. Тощие волки просеменили из дебрей до Китай-города и жгучей мочой окропили подножие Варварских ворот. В киоте над воротами ютилась Боголюблинская икона.

– Тридцать лет! – кричал утром Кулик у стен Китай-города. – Тридцать лет никто не почитал надвратную икону, и прогневались небеса. Но было мне видение дивное…

К полудню толпа окружила Семена. Внимали речам его и стар и млад: и больные, и здоровые, и купцы, и дьячки, и дворяне, и священник церкви Всех Святых, и пропойца Василий Андреев. Священник служил молебен у аналоев, а Андреев брал с люда уксусных денег на мировую свечу для Девы. Мимо мортусы в вощаных одеждах волокли крючьями трупы. Пряли ушами лошади, но везти телеги с мертвыми уже не могли: скопище заблокировало проезд к Вязу.

Сама же Дева сидела на вратах и улыбалась сверху, но видел ее один Кулик. Он тоже улыбался и чинил ножичком кол.

Митрополит Амвросий порешил разогнать вредное при эпидемии сборище, а деньги изъять и отправить в Воспитательный дом. Первые же солдаты, присланные генерал-поручиком Еропкиным, были побиты толпой. Под возгласы «Богородицу грабят!» Кулик и несколько священников повели разъяренный народ к Кремлю, а не застав там Амвросия – к Донскому монастырю.

Смеркалось; затворились ворота Кремля. Близ Успенского собора перекликались стражи:

– Славен город Москва!

– Славен город Киев!

Толпа ворвалась в монастырские кельи.

– Славен город Суздаль!

Архиепископ Амвросий пытался затаиться в хорах, но его нашли и вытащили на улицу.

– Славен город Смоленск!

Амвросий заклинал мятежников опомниться. Владыка был добр и умен, и проповеди его вдохновляли паству. Вот и теперь говорил он ясно и уверенно и вдруг, словно приметил что, осекся и спросил тихо:

– Кто ты, дьяволе?

Василий Андреев выхватил у Кулика кол, кинулся к митрополиту и с воплем: «Ведьмак!» – вонзил острие ему в щеку, ниже левого глаза.

– Славен город Ярославль…

Шестнадцатого сентября было это, когда горничная фельдмаршала Каменского родила жабу и волки выли за Кузнецкой горой, не прекращая.

Мятежники растерзали Амвросия и бросили тело во дворе; на том месте возвели позже каменный крест. Никто не видел, как к мертвому митрополиту подошла на цыпочках босоногая Дева, задрала подол сорочки и осквернила труп, смеясь.

Толпу картечью усмирил Великолуцкий полк. Василия Андреева и еще двоих повесили. Прочих, около шести ста, секли плетью. А зачинщикам, включая Семена Кулика, вырвали ноздри раскаленными щипцами и сослали на галеры.

Моровую язву же остановили морозы.

Мало ли невзгод вытерпела Москва?

Так, в тысяча четыреста двадцать втором был мор и голод, москвичи ели дохлых лошадей, ели собак и кошек, «люди людей ядоша», – писал очевидец. И в тысяча триста шестьдесят четвертом, когда Белокаменной правил тринадцатилетний князь Дмитрий Иванович, чума косила горожан. Дева плясала на трупах, как виноград давила босыми ножками. Засушливым летом тысяча триста тридцать седьмого хромой дьячок поджег Чертольскую церковь, и с ней восемнадцать храмов выгорело. Дубовый Кремль, посад, Загородье и Заречье обратились в головешки. Дева за то позволила дьячку лобызать ее пятки. Ветер свирепствовал, головни да бревна летали, черти летали и криксы. А в шесть тысяч шестьсот шестьдесят шестом году – тысяча сто пятьдесят восьмом по новому летоисчислению – староста Яким отвел к древнему кедру свою сестру-ворожею, привязал крепко, облил козьей кровью и удалился, молясь, и волчьи тени кружились и сужали кольцо, ближе и ближе, а девка кричала.

Сорок лет миновало со дня мученической смерти митрополита. Обмельчали леса, не стало чудес – разве вот собачья комедь Йозефа Швейцера да заморская птица «струс», которую показывали в Дурном переулке у Рогожской заставы. «Струс» питался камнями и угольями, а как помер, его для хозяина запекли с груздями, хозяин после желудком страдал и повариху порол нещадно.

Канули в Лету пышные екатерининские юбки на китовом усе. Нынче московские модницы носили короткие платья из струящихся прозрачных тканей, с высокими, под бюст, талиями, возмущали бесстыдством стариков.

И франты не выбеливали лиц, не сурьмили бровей. Щеголяли во французских сюртуках, шалевых жилетах и венгерках. Зимой наряжались в лисьи шубы, салопы на меху, муфты, кто победнее – в тулупы. Такая публика съезжалась к реке погожим январским утром.

– Дамы и господа, подходите сюда, – басил рекомендор в расшитом кафтане и соломенной бороде, – у вас рубли, у нас уродцы со всех уголков земли! Не жалейте рублей, узрите кошку с бенгальских джунгле́й!

Зычный голос звучал с деревянного балкончика, и народ проходил под резными эллинскими воротами. Важный люд платил четвертак, простой – десять копеек.

К балагану клеились ярмарочные ряды. Нюх полуголодных артистов будоражил запах караваев, саек, белых калачей, сосулек из сухарного теста с медом, блинов – как без них! Продавали и телячий студень, щи с печенью, жареных жаворонков, редьку в патоке, зайцев в сметане. На каменных ступенях моста за цельный рупь можно было купить заграничные леденцы и масляные орешки, а запить предлагалось чаем, пивом, морсом и березовцем.

Федор Стахов, погруженный в невеселые думы, отирался у клети Саломеи. И тигрица, забившаяся вглубь своего холодного жилья, казалось, одна разделяла настроение мальчика. Под прибаутки рекомендора, под нестройную музыку и праздничный гомон…

– Завтра еще придем, – говорил супружнице вельможа в камзоле с позументами, – завтра чудо демонстрировать обещали.

Чудо, коего Москва не видала. Ну-ка, поспеши – сущие гроши. В субботу в восемь милости просим.

Федя окинул пристальным взором пестрый шатер, вынесенный за пределы балаганного городка. Он крепился колышками ко льду реки. Вспомнилось странное моление под луной, и мурашки побежали за шиворот.

Что за чудо рекламировал зазывала, Федя не знал, а приемного отца спросить боялся. Страх вторую неделю гнездился в мальчике. Он смотрел на артистов, с которыми провел большую часть жизни. Они ерничали, куражились, скоморошествовали… иначе, чем всегда. Исчезли злые хитрые искорки из глаз карликов-комедиантов. Глаза их были чисты, смиренны и снисходительны. И это настораживало.

Вчера, убирая в паноптикуме Старого Прокопа, Федя едва не уронил банку с двухголовым ребенком. Сгорбился уж, предчувствуя взбучку, но Прокоп лишь хмыкнул. И это пугало, и что дядька трезв и не буянит, и что брагу слил.

Артисты пели, хороводили, пускались вприсядку.

Что задумали они, что утаивают?

И куда подевалась трехмесячная дочь Ложкиных?

Из шатра вышел Хан, владелец балагана. Обычно угрюмый, начальник улыбался блаженно в вислые восточные усы. Словно спал и снилась ему самая приятная на свете вещь.

Саломея чиркнула хвостом по клетке.

Громыхнули медные литавры. Гусар в сапогах с кистями обнял, расцеловал румяную молодку.

– Железный монгол как черт зол! В высоту три аршина разговаривающая машина!

На набережной выступала чета Ложкиных. Муж жонглировал зажженными свечами, жена тушила плетью язычки пламени. Они улыбались мертво и натужно. Полые, поддельные, как Железный монгол.

Над шатром парили вороны. Черный траурный крест из птиц.

– Все в небо глазеешь?

Федя вздрогнул. За его спиной возвышался дядя Лаврентий.

Широкий в кости и приземистый, он походил внешне, но исключительно внешне, на брата. Федор же удался в мать, хрупкую и утонченную. Она умерла при родах, как и ее мать, Федина бабка, опороченная монашка. Сестры шептались, что понесла монахиня тайно от митрополита Амвросия, но правду зарыли на монастырском кладбище.

– Простите, папа, – потупился мальчик.

В дядькиных чертах, суровых и черствых, появилась непривычная мягкость. И говорил он по-новому, и новизна страшила пуще прежнего.

– Мы думаем, рай на небе. А он подо льдом, во как. Бог на дне реки сидит, и раки у него за апостолов.

Федя непонимающе моргнул.

Может, они белены объелись: дядька, Хан и остальные?

– Снаряди грузовую телегу, – сказал Лаврентий, ласково обозревая шатер. – Вечером со мной поедешь.

– Куда?

– Не кудахтай, а делай, что велено.

Пальнули бутафорские ружья. Закаркало воронье.

В шесть часов полицейский сигналом с каланчи приказал фонарщикам зажигать светильники, и Федя с отчимом отправились в путь. Вокруг лежали харчевни, купальни, кофейни, трактиры и мастерские. Барские особняки соседствовали с хижинами ремесленников, мезонины и синие крыши чиновничьих домов – с допотопными петушками селянских изб. У всякой избы была завалинка, почти у всякой – скотный двор. Клевали сугробы журавли колодцев, истошно брехали собаки и гнались за извозчичьими пролетками. Свистели полозья, скрипело ледяное крошево в заболоченных рвах…

Федя любил Москву, пусть провинциальную, грязную, крикливую. С ямами ее, с ухабами, с разворованной мостовой. Он умел распознавать ее неочевидную порой красоту и ощущать ее боль. Когда полыхала она, и голубиные стайки загорались, пролетая над пожарищами, и текла по улицам лава пылающего дегтя… Вон до сих пор топорщатся руины и стелются пустыри.

Мальчик понукал соловую лошадку. Дядька покачивался рядом, изредка подсказывал маршрут.

Чем дальше ехали они, тем извилистее становились улочки. Дома непомерно разрослись пристройками и сараями, уводили в опасные тупики мрачные переулки. Дорога шла зигзагами. На выселках царила своя мода: вместо европейских платьев – кацавейки и шушуны, криво надетые картузы. Не люди, а призраки в клубящемся тумане нечистот. За поворотом громоздились мясные лавки, целая мясная слободка, и зловоние разносилось с задворок. Гнили кровавые лужи, алые проталины. Лавки не расщедривались покупать ледники, а у здешнего люда нюх был притуплен.

До Камер-Коллежского вала рукой подать, скоро кончится город.

– Эй, – нарушил тишину дядька. – Ты, это… тебе со мной хорошо жилось?

Вопрос смутил мальчика. Его ли это отчим спрашивает?

– Недурно, – пробормотал Федя.

– Бате скажешь, что я тебя не обижал?

– Скажу…

«Караул!» – завопили из закоулка.

Федя поторопил лошадку. Навстречу теперь попадались обозы золотарей, смердящие цистерны. Фонарные столбы, четырехгранные, полосатые, торчали в семидесяти саженях друг от друга. В ящиках коптились жестяные, на конопляном масле, лампочки с нитяными фитилями. Света едва хватало, чтобы озарить тротуар, дорога же покоилась во тьме.

Мелькнула под фонарем заляпанная кляксами фигура. Женщина, ухмыляющаяся нагло и откровенно. Чернота мгновение спустя пожрала ее.

«Непотребная девка? – подумал Федя. – Почему она в исподнем?»

Телега въехала на окраинную улицу, за которой шуршал зазубренными кронами лес. Застыла у неказистой избы.

– Какого вам лешего? – рявкнули из-за частокола.

– Пречистой молимся, – сказал дядька.

– Ну, раз Пречистой…

Калитку отворил мужик в портках и казачьем полукафтане. Огляделся по-воровски.

– Ты, старшой, заходь. А малец нехай проветрится.

– Жди, – сказал дядька и скрылся за частоколом.

Федя поежился. В черепе ворочались тяжелыми ядрами мысли. А если «казак» зарежет дядьку и придет за ним? Явно же живодер. Эх, ножик бы с собой взял…

Мальчик обернулся к лесу и обомлел. Сердце заметалось, как Саломея по клетке.

На пригорке стоял худющий волк. Ребра его вздымались, луна серебрила шерсть. Из пасти свисал багровый язык и вырывались облачка пара. Глаза-лампадки буравили человека.

Федя отпрянул, калитка боднула его в бок.

Дядька катил по дорожке пузатый бочонок.

– Ну, что зеваешь? Подсоби.

Федя взглянул на пригорок. Волка не было.

Померещилось…

Загружая телегу, мальчик чуть не упустил один из трех бочонков и зажмурился, чуя порку.

– Не боись, – сказал новый дядька, – больше не ударю.

– Что в них? – осмелился спросить Федя.

– Порох.

– Для фейерверка?

Год назад цыган Маринш устраивал огненные забавы, не хуже чем у Шереметева. Использовал серу, порох, березовую стружку для шума и легковоспламеняющийся плывун. Опять хотят огня в программу?

Дядька промолчал, но на душе у мальчика посветлело. Делов-то – фейерверк.

А подъезжая к «Трубе» – москвичи восемнадцатого века звали «Трубу» «Волчьей долиной» – дядька сказал странное:

– Ты как ее увидишь, поймешь. Я тоже не поверил Хану сразу.

– Кого – ее?

– Завтра узнаешь.

Приемный отец, Маринш и Старый Прокоп, чья кожа была испещрена дикарскими татуировками, тащили бочки к реке. Балаганщики бродили среди шарабанов и тарантасов. Карлики Шалабеевы сгрудились на берегу. Кланялись то ли шатру, то ли лунному блину. В шатре горели свечи.

Саломея не притронулась к мясу. Схоронилась, притихла. В темноте сияли полумесяцы глазищ.

Федя вымел двор. Навестил Ложкиных. В вагончике их не было. Запропастилась и колыбель дочурки. Мерцали на столе клинки, бронзовые рукояти плетей, подсвечники для жонглирования. Мальчик сунул за пояс нож с узким лезвием, выскочил из вагончика. Возле оптического райка столкнулся со Старым Прокопом. Тот таращился на Федю двумя парами глаз: одной настоящей, другой – выколотой чернилами на лбу. Лобные глаза смотрели с подозрением. Настоящие были блеклыми, точно подернутыми смальцем.

– На-ка, – Прокоп вручил Феде связку ключей, – отполируй монгола. А потом спать ложись. Завтра день особенный…

В паноптикуме, как в морге, пахло карболкой. Мальчик зажег сальные огарки. Захрустели опилки под подошвами. Зашевелились восковые цари. Желтоватые пергаментные лица, такое лицо было у папы, когда гроб везли на бедное Миусское кладбище.

Федя скрутил кукиш великану Петру.

Банки с заспиртованными диковинками бросали на стены уродливые тени. Младенец-циклоп, единорог, дитя без костей. Пылились по углам пыточные инструменты времен опричнины, дыба, смастеренная дядькой, и главная потеха паноптикума – купленный за баснословные деньги монгол.

В детстве Федя ужасно боялся этой металлической статуи. Плоская усатая физиономия напоминала ему унтер-офицера, повесившего отца.

Федя плеснул на тряпку подсолнечного масла.

– Что, будем тебя щекотать?

Монгол ожил так внезапно, что переполошились тени уродцев и императоров. Поднял голову в азиатском тюрбане. Заработали шестеренки.

Мальчик быстро пришел в себя: чай не восемь лет. Захихикал и стукнул носком по статуе.

– Хорош дурачиться, Пашка.

Внизу распахнулась секретная дверца, за ней маскировалась ниша, достаточно просторная, чтобы вместить карлика Пашку.

Ниша пустовала.

Монгол двигался без посторонней помощи.

Федя попятился. Холодные зрачки статуи ввинчивались в его мозг.

– Открой, – проскрежетал голос, не похожий на тот, которым развлекал посетителей Пашка. – Открой клетку. Открой клетку. Открой клетку.

Федя выбежал из паноптикума, дрожа. И во сне он убегал от исполина-монгола.

– Открой, открой, открой…

Ночью по городским трактирам было зарезано шестьдесят человек. Тринадцать застрелено на дуэлях. В Немецкой слободе купец задушил любовницу и пятерых ее детей, а полицейскому Никите Андрееву приснилась почившая в бозе супруга.

– Слушай внимательно, – сказала она, – мальца не трогай, пущай делает, что должен. Понял меня, пес?

– Понял, любушка! – заверил Никита Андреев. Он приходился племянником Василию Андрееву, что убил архиепископа Амвросия.

Рычала, не сводя с шатра глаз, тигрица Саломея…

– Бублики! Калачи! Пироги! С печенью, с повидлом, с капустой!

Ярко светило солнышко с небес, где, по словам дядьки, отродясь не было рая. Переливался лед. Музыканты тешили гостей гуслями, гудками, сурьями, накрами, ленками, шарманками. Путались под ногами карлики в мерзких харях, свистели и улюлюкали.

– За холмами за лесами Бонапарте с плясунами!

Охочих до зрелищ собралось под три сотни, и народ прибывал. Собольи, бобровые, овчинные воротники, золотые украшения красавиц, французский парфюм…

Федя зорко следил, искал, а что – бог весть. Как червячка в яблоке высматривал. Беспокойство нарастало. Он чувствовал: грядет плохое, неминуемое. И Саломея чувствовала, гарцевала в клетке.

– Куда прешь, дрянь?! – чиновник пнул рядского повара, и гороховый кисель пролился на снег. А в воздухе пролилась предгрозовая атмосфера. Две торговки тягались за волосы, вереща. Детвора смела с лавки глазированные орешки.

Повсеместно вспыхивали стычки.

Федя петлял по набережной, сторонясь членов труппы. Косился на балкончик зазывалы – рано утром рекомендор до хрипа спорил с Ханом, а после пропал. Только мочальная борода и осталась.

Вышли из паноптикума заплаканные девицы: спрашивали у монгола про суженого, а он напророчил им трупных мух да могилу.

– Язык говяжий, рубцы, осетр!

– Леденцы по копейке!

Под арками моста проститутки обслуживали клиентов, чего не было вчера. За «чистым» людом повалил «черный»: наклюкавшиеся загодя оборванцы, цыгане, юродивые…

Звонкие шлепки сопровождало восторженное оханье. На огражденной арене «сам на сам» дрались взмыленные бойцы. Яростнее, отчаяннее, чем обычно. Кулаки вминались в носы, в ребра, калечили соперников. Языческим стрекотом подстегивали драчунов бубны. Кучерявый боец сдавался. Его нижняя губа болталась, надорванная. Красные капли оросили очаровательную брюнетку с завитками-барашками. Она облизалась хищно и похотливо.

Федя отвернулся, преисполненный отвращения.

– Эй, ты! – крикнул ему толстяк в кивере. Над козырьком сверкал двуглавый орел. – Покличь-ка мне главного.

– Сию минуту.

Хан уже шагал к ним по льду. Одежды на нем были белее снега.

– Чем могу быть полезен, господин инспектор?

– Соблаговолите немедленно перенести шатер на берег, во избежание несчастных случаев. И потрудитесь пояснить характер анонсированного чуда.

– О, – елейно промурлыкал Хан, – воля ваша. Пойдемте.

Толстяк, сморкаясь, потопал за Ханом к шатру. Опустился цветастый полог. Четверть часа созерцал Федя с набережной, но инспектор так и не вышел.

Победитель безжалостно мутузил противника, под насмешливый гогот он оторвал его губу, с корнем, с лохмотьями и клочком подбородка. Швырнул сувенир гурьбе. Брюнетка подобрала кровоточащий лепесток и кокетливо вставила в прическу. Струйка потекла по ее надушенному виску.

За улыбками скрывались личины безумцев.

Разогретые «брыкаловкой» гимназисты избивали тростью полумертвого цыганенка. Порхали полуголые барышни в одних кунавинских шалях. Затвердевшие от морозца соски были разукрашены помадой.

– Давай с нами, парень!

За брустверами моста кого-то насиловали. Щекастый школьник пырнул в глазницу товарища сахарным петушком, обсосанным до тонкой пики.

– Черт-те что, – сказал полицейский Никита Андреев. За ярмаркой он наблюдал из оконца будки- «чижика». И, между прочим, это было его пятое произнесенное «черт-те что» за смену. Возмущенный до крайности, он даже подумывал вызвать подмогу, но идея покинуть будку нагоняла тоску. Замуровавшись, Никита Андреев кушал жареную колбасу.

Вечерело. Площадь осветила луна, фонари балаганщиков и огонь в смоляных бочках. Умолкла музыка.

– Начинается!

– Сюда, сюда!

Разношерстная толпа спускалась на лед. Карлики выстроились у береговой линии, зачем-то вооружившись баграми и топориками. Постепенно труппа и зрители переместились на реку.

Федя продрался через локти, распихал зевак. Сердце пульсировало в районе глотки.

У шатра приветствовали честной люд Хан и дядька Лаврентий. Федя поймал взгляд приемного отца.

«Не надо!» – взмолился он мысленно.

Дядька кивнул и улыбнулся по-отцовски.

– Мы обещали вам чудо! – крикнул Хан. – Восхищайтесь же! Пречистая Дева во плоти!

Шатер опал английской подарочной упаковкой. Под ним был помост, белая полотняная сень. На помосте стояла девушка в рубище, костлявая, но полногрудая, грязная и плешивая.

Она смотрела с испепеляющей ненавистью.

Люди отшатнулись. И как по команде потянулись к помосту единым живым организмом.

– Дева! Дева! – зашелестело сборище.

«Дьяволица», – подумал Федя.

Девка оскалилась. Вокруг ее рта копошились паразиты, отчего казалось, что рот напомажен черным. Черви кишели на языке.

– Се будет ваш Иордан! – сказала она властно. – Крестись, Москва!

Федя побежал еще до взрывов, и это спасло его. Никто, кроме Феди, бежать не собирался. Грохнули пороховые бочки, осколки изрешетили Ложкиных, цыгана Маринша, Старого Прокопа. Они умерли, мечтательно ухмыляясь. Но основной удар был направлен вниз. Завибрировал, опрокидывая людей, лед, зазмеились трещины. Люди не пошелохнулись. Чиновники, ремесленники, купцы, воришки – все смотрели на помост, а Дева хохотала, и хохот был им прощением и утешением, и манной небесной.

Федя выковырял себя из толпы.

Споткнулся. Ледяной пол ходил ходуном, будто палуба корабля. Во льду раззевались дыры-рты, и река поедала людей. Под мутным стеклом зимы угадывались силуэты утопленников.

Крошечная фигурка ковыляла к Феде. Пашка, младший Шалабеев.

– Стой! – закричал Федя, балансируя. – Утонешь!

Карлик махнул топором.

– Ныряй! – прошипел он. – В Иордань ныряй, как Пречистая сказала.

Федя попытался обойти Пашку. Топор разрубил воздух в пяди от его уха. Мальчик откатился вправо, валенок оплескала студеная вода. Пальцы стиснули нож.

– Дева, Дева! – повторяли люди и булькали, умирая. Кто-то полз на помост, кто-то барахтался в колкой кашице, в бурлящем супе. Но не за жизнь цеплялись они, а жаждали подольше любоваться Пречистой. Плыли по течению караваи, бублики, сайки. Хана расплющило ледяным блином.

– Ныряй! – сказал Пашка, замахиваясь.

Федя изловчился и ткнул ножом карлику в лицо, прямо в рот. Брызнула кровь. Пашка завертелся пьяной юлой, уставившись на подрагивающую рукоять. А Федя пересек припай и взбирался к берегу.

«Открой, открой, открой», – скрежетало в черепной коробке. Саломея поджидала, напряженная как струна.

Река ловила людей, била их друг о друга, стаскивала к мосту, где тела слепливались.

– Дева, Дева, – доносилось из этой искореженной мясной дамбы.

Федя вскарабкался по прутьям клети.

– Ты чего удумал, дурак?

Пожилой полицейский смотрел осоловело то на беснующуюся реку, то на мальчика. Вдруг, будто вспомнил что-то, плюнул и ушел и тем искупил тяжкий грех, лежавший на его роду.

Федя отпер замок.

Саломея вылетела из клети, в считаные секунды преодолела расстояние до реки. Оседлала накренившуюся льдину. Замерла, решая, грациозно перепрыгнула на соседний блин, на мокрую спину утопленника, на льдину. В лунном свете тигрица переливалась черным и желтым.

– Ну же! – прошептал Федя, который понятия не имел, что произойдет, достигни Саломея помоста.

Мертвецы отваливались от свай. Последним соскользнул Федин дядька.

Дьяволица смеялась, тряслась грудь под холстиной… Она не успела вскрикнуть, лишь сощурилась изумленно и недоверчиво, когда морда красавицы Саломеи возникла над помостом. Тигрица прыгнула на Деву. Когти вспороли, оторвали колышущиеся груди. Капкан зубов сомкнулся, круша лицевые кости. Тигрица и ее жертва упали с помоста в быстрые воды, и ледяные плиты тут же похоронили их.

В реке вопили люди. Выжившие плыли к суше, кашляли на отмели. Карлики, будто очнувшись ото сна, протягивали им багры.

И хотя Федю не удерживали в балагане силой, все, что он чувствовал сейчас, – свободу, страшную, изнурительную, чрезмерную. Не ведая, как совладать с ней, Федя залез в клеть, свернулся клубочком и заплакал.

И то ли голова мальчика шла кругом, то ли Москва укачивала его с материнской нежностью.

Перевертыш

20 июня 1989 года в детском доме города Челябинска царил переполох. Взвинчены были все: и воспитатели, и уборщицы, и, само собой, воспитанники приюта. Не каждый день к ним наведывались гости из Москвы, да не просто гости, а настоящие звезды всесоюзного масштаба. «Продюсеры», – повторяла повариха баба Люба вызубренное накануне слово и указывала пухлым перстом в осыпающуюся побелку потолка и выше, в небесные сферы.

Скептики до последнего не верили в приезд москвичей. Каково же было их изумление, когда они обнаружили под окнами сверкающие иномарки. И даже тот факт, что среди делегации не было собственно вокалиста и главного кумира страны, никого не огорчил.

В коридоре, перед актовым залом, столпилась дюжина мальчишек из числа избранных. Как один среднего роста, темноволосые и худощавые. Накануне их лично отобрала директор детдома. Понимая, какая ответственность лежит на их плечах, мальчики вели себя исключительно тихо. Остальные воспитанники завистливо поглядывали из-за угла, перешептывались и делали ставки.

Поп-группа «Апрель», некогда созданная из подростков-сирот, была не только любимой группой мальчишек. Кто не мечтал, засыпая, о головокружительном прыжке: из интернатских застенков – на большую сцену, из казенного дома – в любовь и роскошь? И шанс выпал. «Апрель» приобрел такую популярность, что продюсеры решили клонировать музыкантов, создать группки-двойники, которые бы выступали в селах и отдаленных городах, собирая дань с непритязательной публики. Умение петь не требовалось. Решающими факторами были условная схожесть с Главной Звездой и отсутствие родителей.

Бледные от волнения, враждебно посматривающие друг на друга, счастливчики ждали своей очереди, но при появлении Феди Химичева сосредоточенные лица расплылись в ухмылках.

– Дзыряй, Красна Девица!

– Выступать хочет!

– В «Апреле» петь!

Химичев как ни в чем не бывало приблизился к ребятам, остановился. Глаза смотрят в пол, руки засунуты в карманы до середины предплечий. Подбородок упирается в грудь.

Федю в детдоме называли психом и лупили чаще прочих. Более молчаливого и замкнутого мальчугана нужно было поискать. Говорил он невнятно, ходил медленно, что творится в его мозгах, никто не знал. Учился средне, по поведению двоек не ловил лишь потому, что вообще никак себя не вел. Учитель русского языка, Марья Николаевна, гордившаяся умением перевоспитывать левшей, впервые в своей практике потерпела фиаско и, буркнув: «Пиши как хочешь», вычеркнула подопечного из памяти. Друзей у Феди не было, увлечений тоже. Красной Девицей его прозвали за то, что днями напролет он сидел у пруда на заднем дворе интерната и пялился в воду, на свое отражение. Некоторые педагоги всерьез полагали, что Химичеву место в психушке, в палате для тихих. И даже самые сердечные воспитатели не находили зацепок, чтобы полюбить Федю.

Уставшие нервничать мальчишки разразились смехом при виде Химичева, вставшего в очередь к Мечте. Смеяться было отчего. Рыхлый, с круглым животиком, отвисшими щеками в угрях, с редкими серыми волосами, Химичев являлся абсолютным антиподом Звезды. Если уж на то пошло, повариха баба Люба имела больше шансов пробиться в Москву.

– А пропустим его! – выкрикнул Леня Шаробаев, парень, которого и до приезда гостей сравнивали с вокалистом «Апреля» и который мысленно уже выступал в «Лужниках».

Шаробаев схватил тихоню за шиворот и под дружный гогот втолкнул в актовый зал.

– Кто тут у нас?

Химичев опустил голову еще ниже и засунул руки еще глубже в карманы.

Директор удивленно заморгала, пожевала губами, вспоминая имя мальчика. Он пробыл в интернате семь лет, но запоминался людям с трудом.

– Федя! – наконец сказала она. – Ты что здесь делаешь?

Незнакомый мужчина, похожий на карикатурного фарцовщика из журнала «Крокодил», повернул голову к Феде, и его кустистые брови полезли на лоб.

Он ошарашенно рассматривал согнувшегося в три погибели Химичева, точно не верил собственным глазам, затем хлопнул в ладони и воскликнул:

– Ну, Анна Лексеевна, полагаю, смотр можно считать оконченным. Вот он, наш двойник.

– Да? – неуверенно переспросила директор, поглядела на Химичева так, словно видела в первый раз, и подумала: «Боже, да ведь он вылитая Звезда!»

Свою фамилию Федя получил в честь деревни, близ которой его нашли. Была в Химичево заброшенная усадьба, до революции принадлежавшая графине Анне Топот. В одичавший графский сад часто наведывались местные пацаны. Детский плач услышал Коля Васюк. Прервав яблочный рейд, он обошел руины амбара. Ребенок лежал в ржавом рукомойнике, под почерневшим грязным зеркалом, и хватал небо крошечными ручками.

– На жука похож, – сказал Коля Васюк и отнес находку участковому, Сергею Говоруну.

Говорун был убежденным холостяком и, как поговаривали, педерастом. Впрочем, человеком добрым и порядочным. Его старушка мать, отчаявшаяся понянчить внуков, уговорила оставить ребенка. Она и назвала его именем брата, умершего в младенчестве. Уж очень найденыш напоминал ей Феденьку.

– Откуда ж ты взялся? – чесал затылок участковый. – С луны упал, что ли?

– А пусть и с луны! – восклицала мама. – Ты лучше погляди, какой он умный!

И она подносила к сморщенной мордашке Феди зеркальце. Завидев собственное отражение, ребенок переставал ворочаться, замирал, и глаза его становились внимательными и пугающе взрослыми.

– Когда заговорит, все расскажет, – улыбалась женщина.

Но услышать, как Федя заговорил, причем заговорил задом наперед, ей было не суждено. Сергея Говоруна зарезали в Челябинске, и соседи связали смерть с подозрительной чистоплотностью участкового и его пренеприятной манерой ухаживать за ногтями. Одним словом, с предполагаемым гомосексуализмом. Мать скончалась от инфаркта, пережив сына на две недели.

Федю же отправили в город, дали новую фамилию – Химичев – и поместили в детский приют.

Рос мальчик замкнутым, сторонился ровесников. Говорить начал в пять, и весь педагогический состав бился над тем, чтобы перевернуть его речь в положенную сторону. Федя упорно выдавал фразы-перевертыши: вместо «Меня зовут Федор» – «Родефтувозянем», и даже что посложнее.

Галина Петровна Мицна, сосланная в интернат из Москвы за жестокое обращение с подопечными, поборола странную привычку Химичева с помощью обычного хозяйственного мыла. Тщательно вымытый рот мальчика стал говорить как положено. Химичев превратился из почти феномена в самого неприметного воспитанника интерната.

Он был напрочь лишен эмоций, и потому взрыв, случившийся с ним в семь лет, вдвойне поразил Галину Петровну.

Вернувшийся в свою комнату после уроков, Федя обнаружил на кровати осколки разбитого зеркальца, любимой игрушки, с которой он не расставался и во сне.

Тоненький визг хлыстнул по ушам, мерзкий, как голый крысиный хвост. Федя переменился в лице, бросился на задиристого и крепкого Олега Вишнева и принялся душить его. Перепуганный Олег бил сумасшедшего коленом в толстый живот, но тот не обращал на удары внимания, равно как и на призывы и угрозы Галины Петровны. Чтобы разнять их, потребовалось несколько минут, и Вишнев еще неделю не мог нормально глотать.

Этого происшествия хватило, чтобы перевести Федю в интернат со строгой дисциплиной, и Галина Петровна, подписав бумаги, облегченно вздохнула. Тихоня вызывал в ней брезгливость.

Что касается Химичева, он воспринял смену места со свойственным ему безразличием.

А спустя семь лет Федя выступал на сцене Химичевского клуба, и зал был полон, и зоотехник Коля Васюк взял у столичной звезды автограф.

Строго говоря, Федя не пел, а открывал рот под фонограмму, но двигался при этом так, что у бывших однокашников отвисла бы челюсть. Ссутулившийся лунатик превратился в чертика на пружинке: он носился по сцене, нелепо подпрыгивал, тряс жирком, и девушки в зале млели: красавец, как танцует, какой взгляд!

И кричали его имя, вернее, имя оригинала, а клон, уникальный двойник, смотрел в зал невидящими слезящимися глазами и по-рыбьи разевал рот.

В гримерке он снова затухал, сидел у зеркала как статуя. Изучал отражение. Счастлив ли он был, разъезжая по задворкам Союза, выдавая себя за Звезду? Можно лишь предполагать и верить его едва слышным словам:

– Меня все устраивает.

Так он обычно отвечал концертному директору.

Директора тоже все устраивало, но уже через год коллективов, подобных «Апрелю», развелось десятки, и нужда в подделке отпала. Псевдо-«Апрели» расформировали, и судьбой экс-участников никто не интересовался.

Пятнадцатилетний толстяк с редкими волосами сел в поезд до Москвы. В чемодане лежало сменное белье и баснословная сумма в пятьсот рублей – две зарплаты советского гражданина. И если бы пассажирам того поезда сказали, что с ними едет парень, который в течение года выдавал себя за вокалиста популярной группы, они бы покрутили пальцем у виска.

Три дня Химичев жил на Казанском вокзале. В уголке, у мусорной урны. И будто ожидал чего-то. Неоднократно к нему подходили бомжи из главных, но быстро оставляли в покое.

Как-то подростка приметил Гриша Чапурай. Гриша похищал детей, калечил и заставлял попрошайничать. По-воровски озираясь, Гриша приблизился к Химичеву и проворковал:

– Ну-ка, за мной, толстячок.

Федя приподнялся с лавочки, и их глаза встретились.

– А, эт ты, Вадик, – рассеянно протянул Гриша Чапурай и помассировал переносицу, – чет-тя сразу не признал. Как сам-то?

– Хорошо, – спокойно ответил Химичев.

– Вот и славно. Лады, пойду я, волка ноги кормят.

На третий день напротив Феди остановилась женщина с авоськами. Она долго смотрела на мальчика, затем прикрыла ладонью рот и заплакала. Она плакала за своим сыночком, утонувшим в реке прошлой осенью. Вокзальный паренек был точной копией покойного Толика.

Зинаида Павловна Калугина позвала мальчика, и он послушно подошел к ней. Она спросила, откуда он, где его родители. Голоден ли он?

Спустя час Федя ел вареники на кухне Зинаиды Павловны, и женщина смотрела на него, как смотрят только матери. За ее спиной висела фотография подтянутого парня с густыми светлыми волосами.

– Невероятно, – качала головой Калугина, – одно лицо!

И Федю Химичева полюбили, вернее, полюбили в нем кого-то другого. Он понимал, что любовь эта схожа с той, что горела в зрачках обманутых фанаток, когда он выступал на сцене, но разрешал себя любить. Научился улыбаться и поддерживать беседу, социализировался настолько, насколько было нужно, чтобы продолжать жить в квартире Зинаиды Павловны. Устроился работать сторожем в универмаг с множеством зеркал.

К восемнадцати годам Федя похудел, и складки кожи висели на нем шкурой шарпея. Продавщица Катя считала, что он похож на Алена Делона, и подкармливала горячими пирогами. С ней он лишился девственности.

– Ты такой… необычный, – шептала она, перебирая клочковатую поросль волос на его груди. – Молчаливый, вдумчивый. Вот бы прочитать твои мысли.

Катя удивилась бы, узнав, что творится в голове ее любовника, ибо там на первый взгляд не творилось ровным счетом ничего. Его внутренний мир был ледяной комнатой с заиндевевшими зеркалами и единственной дверью в конце немыслимо длинного коридора. Химичев сам не ведал, что находится за дверью, и в разгадке тайны был смысл его существования.

А еще сильнее Катя поразилась бы, осознай она, что ее возлюбленный не голубоглазый шатен. Совершенно.

В девяносто шестом Зинаида Павловна заболела. Она не поднималась с постели, впадала в забытье, теряла память.

– Это я, мама, – терпеливо говорил Химичев, – я, Федя.

– Ты не Федя! – кричала старушка. – Прогоните его, он лжец, самозванец, он чудовище!

Ночью Химичев собрал чемодан – не намного объемнее того, с которым приехал в Москву, и покинул умирающую Зинаиду Павловну. Катю не предупредил. Ему были глубоко безразличны ее переживания. И, опустившись на полку поезда Москва – Киев, он навсегда забыл ее имя.

В Киеве он снял квартиру за полцены, потому что напомнил кого-то хозяйке. Он работал в магазине, продающем зеркала, и с каждой зарплаты покупал по зеркалу. Теперь в его комнате жили сотни Химичевых, и иная компания ему не требовалась. Хозяйка посчитала бы весьма чудным наличие зеркал на полу и под подушками. Но Федя загодя готовился к ее визиту и прятал отражения в шкаф.

За три года киевского периода он не нашел ни девушки, ни друзей, зато значительно продвинулся по ледяному туннелю своего внутреннего мира. И таинственная дверь стала чуть ближе.

Галина Петровна Мицна поразилась бы, узнай, что заторможенный экс-подопечный всерьез занялся наукой.

Свободное время он проводил в библиотеках, читая все, что было связано с зеркалами: от книг по истории быта до художественной литературы. Через призму амальгамы он погрузился в физику и поэзию. К двадцати четырем он прочел тысячи стихов и рассказов, в которых так или иначе фигурировали зеркала, погрузился в литературные эксперименты футуристов с использованием слов-перевертышей. Амбарная книга была заполнена примерами зеркальных шифров, палиндромами, вырванными из контекста цитатами, вырезками из газет. Тяжеловесные тома о преломлении луча интересовали его наравне с бульварными байками о призраках из Зазеркалья.

С девяносто восьмого года Химичев приступил к изучению итальянского языка. Репетитор был уверен, что работает с сыном некоего Михаила Аркадиевича.

Параллельно он выделял часы для прогулок в парке. Он уже не был сутулым, прячущим взгляд юношей. Шел, подняв голову, и всматривался в прохожих. Что касается внешности, то описать ее беспристрастно не представлялось возможным. Одни сказали бы, что он худ и сероглаз, другие отметили бы разительную схожесть с Михаилом Ефремовым, третьи, к пущему удивлению вторых, описали бы роскошные усы розовощекого гражданина. И все они были бы правы и не правы одновременно, ведь что такое истина, если не субъективная, как отражение в зеркале, иллюзия.

К зиме с Федей начали здороваться незнакомые люди.

– Привет, Андрюша!

– Здравствуйте, Константин Геннадиевич.

– А чего это ты, Леша, мимо проходишь?

Федя бросал вежливые фразы и шел дальше. В уголках его плотно сжатых губ зарождалось почти что чудо: тень первой за двадцать пять лет искренней улыбки.

Он был готов сделать следующий шаг, но прежде нуждался в неоспоримом подтверждении своей власти.

Дом на станции Золотые Ворота он выбрал наобум. Позвонил в случайную дверь.

Открыла привлекательная блондинка лет сорока пяти, в халате, с кухонной лопаткой в руках. Аппетитно запахло домашней едой, и аскетичный Химичев вспомнил, что последнюю неделю питался исключительно хлебом.

Блондинка посмотрела на незнакомца краем глаза и убежала в квартиру, крикнув:

– Заходи, у меня котлеты горят.

Химичев неторопливо снял ботинки. Заглянул в гостиную и спальню. Задержался у зеркала, напротив кровати. Судя по убранству, блондинка жила с мужчиной, но без детей.

Федя проследовал на кухню. Хозяйка порхала у плиты, управляясь с двумя кастрюлями и сковородкой.

– Ты почему так рано? Начальства нет?

– Отпустили, – коротко ответил Химичев и сел за стол.

Блондинка выставляла тарелки и рассказывала о своем дне, о том, как приходила мама и подгорели блины.

Он молча жевал, наслаждаясь вкусной едой и компанией чужой женщины.

– Что-то не так? Ты какой-то странный.

Химичев встрепенулся:

– Почему странный? Что именно тебя смутило во мне?

Блондинка непонимающе улыбнулась:

– Ну… ты держишь вилку не в той руке. А теперь задаешь странные вопросы.

Химичев мысленно обругал себя и взял вилку в правую руку.

– На работе устал.

– Бедный мой, – она погладила его по щеке. Минуло четыре года с тех пор, как он занимался сексом.

Он оглядел ее, чуть увядшую, но не утратившую былой красоты женщину. Вымазанную в муке шею. Крепкие икры. О нет, он не возжелал ее, но эксперимент требовал чистоты. И, следуя тропой ледяного коридора, он протянул руку, распахнул ее халатик.

Женщина вздохнула, подалась навстречу.

Качнулась полная тяжелая грудь с загрубевшими сосками. Химичев стиснул ее, скользнул пальцами по шраму от аппендицита, вниз, в густые волосы, таящие влажное тепло.

– Максим, – прошептала она.

– Напомни, во сколько я обычно возвращаюсь с работы?

– В шесть.

У Феди был в запасе час, и он провел его в объятиях женщины, чьего имени не знал. Она стонала удивленно и восторженно, а он смотрел поверх ее головы на собственное отражение и улыбался. Действительно улыбался.

Пока она была в душе, он ушел. Столкнулся в подъезде с интеллигентным мужчиной в очках. Мужчина нахмурился, судорожно пытаясь вспомнить Химичева, и на всякий случай поздоровался.

– Добрый вечер, Максим, – кивнул Химичев.

В январе он оформил загранпаспорт. Процесс не занял много времени. Работница ОВИРа приняла его за президентского зятя.

Федя подумал, что чувство, растопившее лед его губ, и есть человеческое счастье. Отныне он не просто шел к цели. Он научился упиваться дорогой.

Возле съемной квартиры Феди, ставшей тесной от зеркал, недавно вырос особняк, столь же роскошный, сколь и безвкусный. Федя часто видел выезжающего из ворот громилу в лыжной шапочке, с бульдожьей, покрытой оспинами физиономией.

– Эй! – окликнул он соседа.

Громила оглянулся, глаза его враждебно сверкнули, но через миг пришло узнавание.

– Эммануил Робертович? Какими судьбами?

Химичев объяснил.

– Да не вопрос, что вы! Для таких людей ничего не жалко!

На следующий день громила отдал бывшему воспитаннику челябинского интерната и бывшему двойнику поп-звезды пять тысяч долларов.

– Мои двери всегда для вас открыты! – добавил он, тряся руку Феди в своих лапах.

Ночью Химичеву снился замерзший океан, где вместо льдин были изломанные осколки гигантских зеркал. Зеркала терлись друг о друга и хрустели, осыпались серебром, и вихрь поднимал к черному небу тучи зеркальной пыли.

– Дом, – бормотал Федя во сне.

Утром он собрал вещи – с учетом книг и записей, целых два чемодана. Покинул зеркальный лабиринт и снял номер в гостинице неподалеку от Борисполя. Билеты на самолет лежали в его кармане. И он потерял бдительность.

Эмоций и чувств к двадцати пяти в нем было гораздо больше, чем прежде, хотя по общечеловеческим меркам он был не теплее зеркальной поверхности. Паренек, часами в смиренном ожидании просиживавший у пруда, нетерпеливо кружил по номеру.

Дверь была совсем рядом!

Не в силах оставаться на месте, он выбежал в ночь и блуждал темными киевскими закоулками. Он не слышал, как они приближались, опомнился лишь, когда снег хрустнул за спиной.

Перед ним, в зловонной арке, стояли две мужские фигуры.

Химичев взял себя в руки и спокойно, даже высокомерно поглядел на мужчин.

– Вы меня не узнали? – вскинул он бровь.

– Узнали, Юфа, прекрасно узнали, – проскрипел голос.

– Вот и чудно, – Химичев хотел пройти мимо, но его толкнули в снег. Впервые с тех пор, как он вырвался из интерната, к нему применяли физическую силу.

– Мы говорили тебе не появляться в Киеве? – мрачно спросил один из типов.

– Но я не Юфа…

Мужчина вытащил пистолет с глушителем и дважды выстрелил. Обе пули попали в левую сторону Фединой груди, выбив из его куртки красные перья и фонтанчики крови. Федя дернулся и замер на темнеющем снегу.

В небытии он видел людей с зеркалами вместо лиц, и отражения создавали бесконечные черные воронки, похожие на беззвучно кричащие пасти.

Химичев очнулся на больничной койке три дня спустя. От его грудной клетки тянулись трубочки, ведущие в бутылку с раствором. Содержимое бутылки булькало при каждом его вздохе, и дышать было неприятно, а кашлять – невыносимо. В палату ворвалась ватага медиков, и главный сказал, потирая руки:

– А вот и наш феномен!

– Что… произошло? – слабым голосом спросил Федя.

Седой врач по-отцовски улыбнулся:

– Произошло то, что вы уникальны, Федор Сергеевич!

Химичев отметил: врач называет его настоящее имя.

– И ваша уникальность спасла вам жизнь. Дело в том, дорогой мой, что вам посчастливилось иметь врожденную аномалию, так называемую декстрокардию. А мне, признаюсь, посчастливилось заполучить пациента, о котором мечтают многие светила науки. Ведь транспозиция органов – явление чрезвычайно редкое!

Медики закивали. Смотрели они на Федю почти с любовью.

– Не понимаете? – сладко пропел старый доктор. – Все просто и удивительно, как сама природа! Ваши внутренние органы, молодой человек, расположены зеркально. Сердце – справа, а печень и селезенка – слева. Кровеносные и лимфатические сосуды, нервы, кишечник также инвертированы. И если бы не это чудо, вы бы давно были мертвы.

Химичев сдавленно поблагодарил врача и прикрыл глаза. Он думал об улетающем самолете, ускользающей цели.

Он провел в больнице месяц, проштудировал словарь итальянского языка и взялся за латынь. Врачи в нем души не чаяли, а родственники других пациентов, путаясь, приносили ему соки и еду. Незадолго до выписки он переспал со своей последней женщиной – медсестрой Кариной.

Карина жадно целовала его в губы, гладила повязки и называла «мой Брюс Ли». Она была уверена, что он азиат.

В мае он повторно купил билет на самолет Киев – Рим и без сантиментов попрощался с Украиной.

Вечный город тепло встретил гостя. По-итальянски он говорил бегло, и надо ли упоминать, что римляне принимали его за земляка. Позаимствованных у киевского бандита денег хватило, чтобы снять домик на тенистой улочке. К вечеру соседи уже приветствовали его как старого знакомого.

Он устроился на работу в библиотеку возле Дворца конгрессов.

Начальник, профессор Альдо Доминичи, помог ему получить пропуск также и в библиотеку Ла Сапиенца, старейшего университета, основанного в 1303 году папой Бонифацием VIII.

Сеньор Доминичи не выговаривал имя Федор и потому называл его Раф, в честь актера Рафа Валлоне, на которого, по мнению профессора, был чертовски похож библиотекарь.

И вновь челябинский сирота погрузился в книги. Он допоздна засиживался над изъеденными пожелтевшими страницами и домой приходил обессиленный.

Проводить пятничные вечера в компании с профессором он начал не из желания иметь друга и, уж конечно, не от одиночества. Дружба с Альдо Доминичи сулила выгоду, ключ к разгадке и ключ в прямом смысле слова. К тому же ученый помогал ему осваивать латынь.

Они прогуливались римскими улицами и говорили о поэзии. Профессора впечатлило то, что подопечный помнил наизусть целые отрывки из Данте. Как бы он впечатлился, узнай, что Федя прочитал «Божественную комедию» только из-за упоминания в ней зеркала.

Иногда японские, американские, австралийские туристы примечали Федю и махали ему руками…

– Hello, Billy!

– Didn’t expect to see you here, Kevin!

С легкой руки мамы участкового Говоруна, в свидетельстве о рождении Химичева значилось десятое августа – день, когда его нашли. Он перестал отмечать эту дату с тех пор, как уехал из Москвы, и не ждал подарков, и не нуждался в них.

Но в день двадцатисемилетия он получил от профессора заветный ключ.

– С его помощью, – сказал Доминичи дрожащим голосом, – ты сможешь в любое время попадать в закрытый библиотечный архив.

После этого, прижав Химичева к фонтану с наядами, сеньор Доминичи впился в его губы долгим мокрым поцелуем. Профессор был геем, но – Химичеву повезло – импотентом, и спать с ним не пришлось.

Зима 2002 года отметилась двумя важными событиями.

В построенном при Муссолини музее открылась выставка зеркал. Стряхнув с себя книжную пыль, Химичев часами бродил по галерее, словно дегустировал свое отражение. Величественные перламутровые рамы барокко, строгая оправа ампира и, главное, средневековые муранские зеркала, помутневшие от времени, покрытые сетью трещинок. Дефект накладывался на отражение, будто прошлые эпохи затеняли Федю Химичева.

Здесь он задумался над тем, кто же он. Существует ли настоящий Федя, или он лишь кривое зеркало? Человек, похожий на чьего-то сына, чьего-то зятя, Эммануила Робертовича… Не живущий сам по себе. Что если под слоями амальгамы ничего нет? И – его пробрала дрожь – что если за дверями в конце ледяного туннеля – тоже нет ничего?

Выставку он покидал подавленный, смущенный. Он пока не знал, какое поворотное событие поджидает его в глубине архива.

«Secretum speculo» – «Тайное зеркало». Так называлась переплетенная в кожу книга, обнаруженная им поздним февральским вечером.

Герметический трактат, написанный в XVI веке алхимиком Лафкадио Ди Фольци. Ди Фольци был монахом-доминиканцем, химикусом и естествоиспытателем. Он неоднократно посещал Византию, изучал цивилизацию Востока и наследие Античности. Главной страстью его жизни были Тайные Двери, speculi – зеркала.

И, одержимый той же страстью, Химичев сгорбился над трактатом. Он водил пальцем по тексту, сверялся со словарем, его глаза блестели, когда очередная алхимическая криптография раскрывала перед ним свои секреты. Он читал и переписывал магические заклинания, составленные Лафкадио Ди Фольци четыре века назад, а за окном завывал ветер и вспыхивали, отражаясь в осколках зрачков, молнии.

В майском номере газеты «Il Messaggero» вышла статья под заголовком «Гипнотизер-грабитель». В ней, не без доли иронии, повествовалось о супруге известного римского адвоката, которая впустила в дом совершенно незнакомого господина, приняв его за мужа, и отдала большую сумму денег. Загадочный двойник адвоката бесследно растворился. К статье прилагался сделанный камерами наружного наблюдения снимок, и, хотя лицо злоумышленника было смазанным до неузнаваемости, многие римляне опознали в нем своих близких и друзей, а одна пожилая женщина увидела на фотографии Хулио Иглесиаса.

Слава Химичева абсолютно не интересовала, равно как и красоты Венеции. Шагая вдоль канала, он смотрел исключительно вперед. С набережной он свернул на улочку-sottoportego, столь узкую, что солнечные лучи не доставали до нижних этажей. Улица упиралась в ремесленническую мастерскую с табличкой «Стекла и зеркала».

Хозяин, вертлявый коротышка по имени Спартако Коцци, радушно встретил гостя. Еще бы, не каждый день к нему заходил сам Фабрицио Кваттрини, коллекционер и тончайший ценитель.

– Сеньор Кваттрини! – вскричал Коцци. – Как давно вы в Венеции?

– Месяц, – сдержанно проговорил Химичев и сел напротив хозяина. Покончив с дружескими формальностями, он рассказал о причине визита.

– Я хочу заказать у вас зеркало. Но это будет необычное зеркало, и я готов щедро заплатить.

Коцци потер пухлые ручки. Он любил деньги, но работу, тем более работу с таким экспертом, любил сильнее.

– В чем заключается необычность?

Вместо ответа Химичев пододвинул мастеру исписанную страницу блокнота. Коцци водрузил на нос очки и поднес листок к глазам. Через минуту он посмотрел на заказчика поверх страницы, присвистнул и вернулся к чтению. Через две воскликнул:

– Ртуть? Ртуть, а не серебро?

– Именно так.

Спартако Коцци отложил бумагу, сцепил пальцы на толстом животе и задумчиво произнес:

– Действительно необычно. Сеньор Кваттрини, я не смею подвергать сомнению ваш профессионализм, но зеркало с таким широким фацетом будет иметь плохую светопускаемость и не даст идеального отражения.

– Мне не нужно идеальное отражение, – с расстановкой сказал Химичев. – Мне нужно, чтобы вы сделали все, как здесь написано. И еще, я буду присутствовать при изготовлении.

Работа проходила на принадлежавшей Коцци небольшой фабрике. Заказчик стоял на балкончике и зорко следил за тем, как кроят и режут листовое стекло, как давятся ядовитым испарением, покрывая заготовку ртутно-оловянной амальгамой. Спартако Коцци, в свою очередь, наблюдал за заказчиком.

«Что он бормочет? – хмурился мастер. – Что он шепчет себе под нос?»

В какой-то момент Коцци почудилось, что на балкончике стоит вовсе не Фабрицио Кваттрини, а тощий низкорослый тип с редкими серыми волосами. Коцци протер глаза. Наваждение исчезло. Итальянец решил впредь не пропускать воскресной мессы.

Вечером в отель Al Ponte Antico, где Химичев снимал номер, курьер доставил заказ. Напольное зеркало, два метра высотой и метр шириной. Выглядело оно непритязательно. Без рамы, с необработанными краями. Отражение мутное, как в грязной луже. По амальгаме сбегала волнистая свиль, кое-где вздулись пузыри. Но Химичева осмотр удовлетворил.

Он положил зеркало посредине комнаты, лег на него, свернулся клубком. И уснул.

Ему приснился замерзший океан. Вставшие на дыбы, но усмиренные немыслимым холодом волны и водяная пыль на их гребнях. Подпирающие черное небо глыбы айсбергов. Ощетинившиеся ледяные шипы-волосы. И все это было зеркалом. И все это скрипело, и трещало, и рвалось. И закованный океан обратился к Химичеву из-под толщи льда:

– Ты нашел нас, сын.

– Да, отец, – Федя хотел поклониться, но понял, что у него нет ни шеи, ни головы. Он был одной из мыслящих льдин мерзлого мира.

– Говори, – велел голос.

Он заговорил. Он рассказал о своей жизни по ту сторону, о том, как он искал дверь, как притворялся. Как ему верили, принимая за человека. Он не упустил ничего: от детства в челябинском приюте до откровения в римской библиотеке.

Океан произнес:

– Хорошо, сын. Твой опыт послужит нашим колонистам в Зазеркалье. Теперь ты можешь вернуться домой.

– Как? – спросила льдина, одна из миллиарда льдин.

И океан объяснил.

Проснувшись, Федя Химичев первым делом позвонил в аэропорт Марко Поло и забронировал билет до Москвы. Затем вызвал такси. Использованное зеркало Коцци он бросил, как до этого бросал людей.

Ему оставалось сделать крошечный шаг по ледяному туннелю, и он сделал его. Из Италии в Москву. Оттуда поездом до Челябинска. И наконец на разваливающемся автобусе – в деревню Химичево.

Феде показалось, что он уже был здесь, но он не вспомнил когда. Сгорбленная бабушка помахала ему из-за забора:

– Ванечка! Никак домой вернулся?

– Почти, – сказал Федя и пошел по проселочной дороге.

Коля Васюк, сын того Коли Васюка, что нашел маленького Федю, сбивал палкой яблоки, когда услышал звон. Где-то разбилось стекло. Заинтересованный, он стал продираться по заросшей тропинке бывшей усадьбы. Обошел руины амбара и выглянул за угол. Усадьба опустела восемьдесят пять лет назад. Дом графини Анны Топот растащили по кирпичикам. Исчезли конюшни, постройки для прислуги. А вот рукомойник до сих пор торчал на железной ножке, посреди заднего двора. И не нашлось за восемьдесят пять лет мальчишки, додумавшегося бы разбить черное зеркало, висящее в раме над рукомойником.

Но теперь оно было разбито. Разбито худым незнакомым Васюку мужчиной лет тридцати. Он был сутул, кривоног, бесцветные волосы росли на шишковатом черепе островками. Кожа лица висела толстыми складками, как у шарпея. Но он не был похож на собаку.

«Он похож на жука», – подумал Коля Васюк.

Мужчина его не замечал. Он достал из рукомойника длинный и тонкий осколок зеркала и разглядывал свое отражение. Будто что-то читал. А прочитав, поняв, он направил осколок острием к себе, к правой стороне грудной клетки.

Коля Васюк открыл рот, чтобы остановить незнакомца, но не успел. Одним ударом мужчина вонзил зеркало в свою впалую грудь, ахнул и упал на колени. Глаза его устремились к небу – и небо отразилось в зрачках. Морщины разгладились. Губы растянула улыбка. Он рухнул улыбкой вниз, в палую листву графского двора.

И Коля неоднократно клялся приятелям, что никогда прежде не видел такого счастливого человека.

Классные рога, чувак!

Захару Кривцу нравилась его работа. Чувствовать чужую боль кончиками затянутых в резину пальцев. Соединяться с человеком с помощью острой стали. Он поменял множество специальностей, но лишь здесь, в полуподвальном помещении, именуемом «пыточная», он по-настоящему обрел себя. Что бы отец ни думал по этому поводу. У отца было кем гордиться и без него. Пусть братья Захара оправдывают родительские чаяния: один – на поприще юриспруденции, другой – в рясе, перед иконами. У Захара был свой путь боли.

Скальпель неспешно вонзался в женскую плоть. Струйки крови стекали по резиновым перчаткам.

Девушка смотрела в потолок с немой мольбой. Мышцы ее были напряжены, зубы сжаты. Лишь мычание вырывалось из ее груди, когда он резал. Но если бы она попыталась кричать, звукоизоляция и ревущий из колонок грайндкор обнулили бы бессмысленные вопли.

Она лежала на койке – красивая, истекающая кровью брюнетка.

Скальпель терзал ее тело. Кожа расползалась. Бедро расцветало пурпуром. Оно больше никогда не будет таким гладким и шелковистым.

Захар улыбался белоснежными зубами. Хирургический инструмент порхал в его руках кисточкой художника.

Крошечная слезинка спускалась по щеке девушки, как паучок на паутине.

Захар Кривец сделал последний надрез и вытер рану полотенцем.

– Живая?

– Черт, даже не знаю, – ответила девушка.

Он помог ей встать и подвел к зеркалу. Девушка посмотрела на себя изумленно. Кровоточащая рана покрывала треть бедра. Свежие лоснящиеся линии соединялись, образуя цветок. Уродливый и прекрасный одновременно бутон.

– Это потрясающе, – произнесла брюнетка искренне.

Захар Кривец занимался татуировками и шрамированием несколько лет. Через его иглы и скальпели прошли сотни парней и девушек. Но удовольствие от процесса не притупилось до сих пор.

Отец пришел в ярость, увидев, как изменился младший сын, покинув дом. Худой, длинноволосый, с ног до головы покрытый татуировками, он был абсолютной противоположностью респектабельным братьям. Словно насмехаясь над отцом, он наколол у себя на животе адское пламя и грешников. Страдания были переданы так искусно, что сам Босх позавидовал бы мастерству. Уродливый дьявол разместился на солнечном сплетении парня. Раздвоенными копытами он топтал грешников, но одновременно опасливо косился вверх, туда, где в облаках парил Бог, занимая всю грудь Захара. Стилизованный под живопись Микеланджело, выписанный с изяществом Ватто, Бог оскорбил отца не меньше, чем карикатурный дьявол.

Дверь захлопнулась за Захаром.

Он усмехнулся и вставил себе в лоб два маленьких стальных рога. Женщинам рожки особенно нравились.

Брюнетка со свежей розой на бедре и двумя десятками сережек в смазливом личике разглядывала Кривца, пока он обрабатывал и забинтовывал рану.

– А что ты делаешь после работы? – спросила она, кокетливо касаясь Бога на его груди.

– Читаю книги, – спокойно сказал он.

Разочарованная девушка покинула комнату.

– А знаешь, – сказала ему Соня, наматывая на пальчик рыжий локон, – твоя неприступность возбуждает.

Тату-студия находилась в одном помещении с салоном красоты, и Соня работала там парикмахером.

– Если бы мужчины меня интересовали, я бы, наверное, запала на тебя.

– Давай оставим все как есть. Ты будешь – самой красивой в городе лесбиянкой, а я – парнем, который не спит с клиентами.

– Заметано. Но ты все-таки странный.

Соня не без оснований полагала, что любить «Napalm Death» и Данте одновременно – странно. Но именно за чтением второй главы бессмертной классики застал Захара очередной клиент.

Он вошел без стука – приземистый мужчина лет сорока пяти. Даже сквозь зимнюю дубленку были заметны внушительные мускулы и широкие плечи. Лицо грубое, наспех слепленное, выделялось разве что крупным носом. Маленькие тусклые глаза прятались в тени растрепанных бровей. Щеки покрывала серебристая щетина. Типичный работяга. Ни тебе туннелей в ушах, ни пирсинга, ни модной подкрашенной бородки.

Мужчина стянул с себя лыжную шапку, показывая, что и ирокеза он не носит. Шишковатый череп был обрит до седой щетины.

Гость уставился на мастера. Этот взгляд Захар ощущал на себе каждый день, когда ехал в метро, когда обедал в закусочных. Взгляд обывателя, столкнувшегося с неведомой зверушкой. С рогатым жителем ада.

Захар ждал, пока мужчина спросит. Мужчина спросил:

– Это что, рога?

– Рога, – спокойно сказал Кривец.

– Они снимаются?

– Да. Отвинчиваются.

Рот мужчины растянулся в улыбке.

– Ну ничего себе. Ну ты даешь, парень.

Продолжая простодушно ухмыляться, он затопал по студии, мимо экспозиции фотографий и эскизов. Ботинки сорок шестого размера оставляли на линолеуме лужи талого снега.

Захар почувствовал раздражение. Ему не нравилось, когда люди в пыточной начинали вести себя как дома. Ухмылка гостя показалась ему непочтительной по отношению к его искусству.

– Простите, чем я могу вам помочь? – нетерпеливо спросил Захар.

– Ах да. Помочь. Я хотел бы татуировку. Это возможно, гм, молодой человек?

Слова «молодой человек» он произнес язвительно.

Захару захотелось выставить клиента, но он вспомнил, что скоро Рождество и ему нужны деньги, чтобы провести уик-энд вне города.

– У вас есть эскиз?

Работяга сунул руку в карман и вытащил оттуда сложенный лист бумаги.

– Надо же, рога, – хмыкнул он, расправляя лист и передавая его мастеру.

Захар ставил сотню на то, что это будет рисунок тигра или дракона, на худой конец, узоры «как-у-Клуни» – короче, то, что делают себе самцы, чтобы привлекать самок. Он удивился, увидев фотографию, напечатанную на газетной бумаге. Точнее, вырезанную из газеты. Фотография запечатлела милую девочку лет семи. Девочка заразительно улыбалась, демонстрируя ямочки на пухлых щеках.

Пролетарии вроде лысого здоровяка редко делали себе портреты. Но даже не это озадачило Захара.

Лицо девочки казалось смутно знакомым. Оно уже улыбалось ему раньше, ангельское личико в темном углу памяти. Но где именно он мог его видеть?

– Что-то не так? – спросил клиент.

– Нет-нет. Я готов взяться за работу.

– Вот и отлично, – обрадовался мужчина и протянул мастеру свою мозолистую лапу с колбасками коротких пальцев. На среднем пальце сверкал золотой перстень. Утонченная кисть Кривца утонула в огромной шершавой ладони. Мужчина сжал ее, пожалуй, слишком крепко. Демонстрация силы оставила мастера равнодушным.

– Я – Эдик. Эдуард Петрович.

– Захар.

Эдик резко хохотнул.

– Что вас насмешило?

– Простое такое имя у вас, наше. Забавное имя для человека с рогами. И с этими вашими татуировками. Не многовато ли, парень?

Он кивнул на разукрашенный торс мастера, всем видом показывая, что не понимает такого издевательства над собственным телом. Точно так же смотрел на Захара отец.

– Раздевайтесь, – проигнорировал татуировщик замечание клиента.

Даже без дубленки Эдуард Петрович был в три раза шире худенького Кривца. Рельефные мышцы бугрились под его рубашкой, из воротника торчала короткая толстая шея. Ничего общего с панками и готами – обычными клиентами татуировщика.

«Если девочка на фотографии – дочь Петровича, ей повезло, что она пошла в мать», – подумал Захар.

Он справился насчет размера и цвета татуировки. Мужчина хотел черно-серый рисунок на внутренней стороне предплечья, масштабами – один к одному.

При помощи гелиевой ручки Захар перенес портрет девочки на бумагу, затем – на кожу Эдика.

– Ваша дочь? – поинтересовался он между делом.

– Ага, – осклабился клиент, – мой сахарок.

При усиливающейся неприязни к здоровяку Захару хотелось поработать над портретом. Очень уж хорошенькой была малышка. Невероятно, что у этого буйвола родилась такая дочь. Клиенты не обязаны нравиться. Но портрет вдохновлял и просил скорейшего воплощения в чернилах.

Собирая машинку, Кривец думал только об ангельской девочке, о том, как он положит тени и как изобразит ямочки на щеках.

– Будет немного больно, – сказал он, смазывая кожу клиента вазелином.

– Больно? – повторил мужчина насмешливо. – Считаешь, что разбираешься в боли?

– Простите?

– Ты думаешь, что если вставил себе эти рога, набил на себе демонов, значит, можешь судить о боли? Сынок, я видел такую боль, какая не приснится в страшных кошмарах ни тебе, ни этим уродцам.

Он бросил взгляд на фотографии с разукрашенными и шрамированными людьми.

Обращение «сынок» наполнило рот Захара кислой слюной. Ему понадобилось усилие, чтобы сохранить спокойное выражение лица.

И еще он заметил, что Эдик сказал «я видел боль», вместо «я испытал».

– У каждого свое понимание боли.

– Ерунда, – фыркнул Эдик, – боль есть боль. Это страна, куда ты попадаешь по особенному билету.

Один из многочисленных братьев Кривца был военным. Подобным снисходительным тоном он учил Захара жить.

«Ты знаешь, как это – получить заряд шрапнели в ногу?» – спрашивал брат.

Захар парировал:

«А ты знаешь, как это – разрезать себе язык на две части?»

Но с клиентом он спорить не стал.

– Как скажете, – произнес он и включил стереосистему на полную громкость.

Эдик вздрогнул.

– А нельзя ли? – прокричал он.

– Нельзя, – сказал Захар с улыбкой. И добавил, зная, что Эдик не слышит его сквозь рев музыки: – Уважай мои правила, мудак.

Игла коснулась предплечья клиента. Раздражение мигом исчезло. Художнику было больше неважно, кто является холстом. Он сосредоточился на рисунке.

Сеанс длился два часа без перерывов. Клиент ждал, притихший, смирившийся с шумовой атакой. Кажется, он отсидел ногу и однажды попросил разрешения поменять позу. Татуировщик не отреагировал, и мужчине пришлось терпеть.

Наконец Захар откинулся на стуле и со стороны поглядел на завершенную работу.

Портрет получился замечательным. Несмотря на то что художник использовал только черную краску, создавалась иллюзия, что кожа девочки нежно-розовая, волосы – пшеничные, а глаза – фиалковые. Густые тени, которые он положил фоном вокруг лица, подчеркивали легкость самого портрета. Одновременно казалось, что девочка находится во тьме, в ночи. И хотя это не входило в задумку, заказчик был доволен.

– Ну и ну, – выдохнул он, рассматривая татуировку с разных сторон, – ну и ну, парень.

Захар взирал на пролетария как победитель на поверженного врага. Ему пришлось вновь пожимать мозолистую лапу.

– Ты гений, черт подери. Я не силен в живописи, но ты Леонардо да Винчи! Мой сахарок как вылитый. Один в один!

Эдуард Петрович поцеловал собственное предплечье, коснулся губами свежей татуировки. И лизнул языком чернила и сукровицу, лицо своей дочери.

– Надеюсь, малышке рисунок тоже понравится, – вежливо сказал Захар.

Ему в голову пришла нелепая мысль: он жалел, что этот тип будет носить на себе такую искусную работу.

«Что за глупости, – одернул он себя, – это же его дочь».

Сияющий от счастья Эдик расплатился с татуировщиком.

– Ты хороший парень, – сказал он, – несмотря на это…

Он, конечно, имел в виду рога.

– До свидания, – отрезал Захар, не желая жать Эдику руку еще раз.

Клиент подхватил со стола газетную вырезку и быстро ушел.

Захар вспомнил, что вопреки обыкновению не сфотографировал свою работу.

– Хрен с ним, – пробормотал он.

Прекрасно сделанная татуировка, возможно, одна из лучших, что он сделал, впервые не принесла ему удовольствия. Клиент оставил после себя грязные следы и неприятный осадок. Захар попытался читать, но путешествия Данте по кругам ада вдруг показались ему глупыми и надуманными.

Он захлопнул книгу и вышел из студии. В салоне красоты не было посетителей. Соня сидела в кресле, забросив длинные ноги на стеклянный столик. Она ела чипсы и смотрела телевизор.

– Что такой кислый?

– Не знаю. Обычная депрессия перед Новым годом.

– Тебе надо крепко забухать. И покурить. Мы собираемся праздновать у Вики. Можешь присоединиться к нам. Будет много девчонок. Ну и парней, если ты вдруг все-таки педик.

– Спасибо, но я уезжаю на Рождество.

– Как знаешь.

Захар посмотрел на экран. Заплаканная женщина говорила что-то в камеру.

– Сделай погромче.

Соня включила звук.

– Я прошу вас вернуть мне мою Сашеньку. Я взываю к вашему сердцу. Она – моя единственная доченька, она никому не причинила зла. Верните ее, не делайте ей больно.

Картинка сменилась. Теперь на экране появилась фотография девочки лет семи. Светлые волосы, ямочки на щеках. Это была та девочка, которую Захар вытатуировал полчаса назад на предплечье Эдуарда Петровича. Это была та же самая фотография.

Зазвучал голос диктора:

– Если у вас имеется какая-то информация о местонахождении ребенка, просим сообщить в милицию или по телефонам…

– Ты домой собираешься? – зевнула Соня. – Я буду закрывать салон.

– Ага, – отстраненно сказал Захар.

Нахмуренный, задумчивый, он вернулся в свой кабинет и оделся. Часы показывали половину десятого. В студию заглянула Соня:

– Тебя к телефону.

В трубке стационарного телефона отчаянно хрипели помехи, и он уже хотел отключиться, когда из шума пробился далекий голос:

– Не смей! Я знаю, что ты задумал! Не смей!

– Пап, я ничего не слышу, – сказал он и повесил трубку.

– До завтра, Соня.

– Не отморозь яйца, Кривец.

На улице бушевала метель. Мир обрывался в двух шагах стеной движущегося снега. Во мраке скользили лучи фар.

Захар поднял воротник и посмотрел себе под ноги. На снегу чернела едва заметная точка. Он наступил на нее и пошел, сутулясь, в метель.

Снежный саван накрыл город, заглушил его привычный шум, затер рекламные огни. Вой ветра шугал пьяных Дедов Морозов.

Захар спустился в метро, протиснулся сквозь коченеющую толпу. В зимней одежде он не привлекал внимания. То, что ему нужно сейчас.

Сосредоточенный, он сел в поезд. Пассажиры вдавили его в двери. Прямо на уровне его глаз по поручню стекала черная капля.

Он пропустил свою станцию и доехал до конечной. Пересел на другую ветку. В вагоне на этот раз было не так тесно. Черный мазок на стекле рассказал ему, что делать дальше.

Захар вышел из метро на окраине города. Побрел, сражаясь с ветром, направо, налево, через переход, и прямо во тьму. Дома закончились. Перед ним лежала закованная в лед река.

Ветер на набережной резал кожу не хуже скальпеля. Кривец присел на корточки и снял перчатку. Он коснулся черной точки на снегу, поднес палец к глазам. Капля свежих чернил осталась на подушечке. Выпрямившись, он зашагал к нависшему над водой зданию.

Надпись на табличке гласила: «Спасательный пункт, прокат лодок». Калитка отворилась сама по себе.

Стрелки часов сошлись на двенадцати, когда он остановился у запертого ангара. Замок требовал кода. Он нажал те кнопки, на которых застыла черная краска, и ворота поплыли вверх. Огромное пустое помещение открылось перед татуировщиком. Он подождал, пока ворота опустятся на место, и пошел в темноте, держась стены. Шаги отзывались гулким эхом, и было почти так же холодно, как на улице.

В конце склада находились три двери. За третьей скрывался гараж с лестницей в подвал.

Двигаясь в абсолютном мраке, Захар спустился по каменным ступенькам. Рука уткнулась в выключатель. Лампочка прыснула желтым светом.

Подвал напоминал склеп, жуткий и тоскливый. Здесь не было ничего, кроме крошечного, не справляющегося со своей задачей обогревателя и голой панцирной кровати. И еще здесь была Сашенька. Абсолютно голая, прикованная к спинке кровати цепью.

Захар подошел к девочке. Она не отреагировала. Глаза закрыты, худенькая грудь не вздымается. Захар взял ее за руку. Сердце его кольнуло, когда он ощутил ледяной холод плоти. Но через миг он вздохнул с облегчением. Пульс прощупывался. Девочка просто спала.

Захар осмотрел Сашу. Опасных для жизни повреждений он не обнаружил. Только многочисленные ссадины, царапины и рана на кисти, там, куда впилось кольцо наручника. Он погладил девочку по щеке, не такой мягкой, как на фото, впавшей и грязной, но все равно воплощающей невинность.

Опомнившись, он быстро снял с себя пальто и укутал ребенка.

Сзади послышались шаги. Кто-то спускался по лестнице.

Захар повернулся.

Человек, вошедший в подвал, застыл, словно врезался в невидимую преграду. Ошарашенное лицо открылось мычащим ртом. Хозяин подвала не верил своим глазам:

– Т-ты? – заикаясь, спросил он.

Наверное, появись в подвале Иисус Христос, Эдуард Петрович удивился бы меньше.

– Как ты нашел меня? Какого хрена ты здесь делаешь?

– Я пришел за девочкой, – отчеканил Захар.

Эдик решил отложить удивление на потом. Он бросил в сторону ужин, который нес для пленницы: тарелку картошки в мундире и железную чашку с кипятком.

– Она моя.

– Я так не думаю, – спокойно возразил Захар.

Эдик посмотрел на татуировщика так, как посмотрел бы на пекинеса, решившего его атаковать.

– Сейчас поглядим, – хмыкнул он, вытаскивая из-за пояса охотничий нож.

Он пошел вперед, пуленепробиваемая махина с клинком наперевес.

– Зря ты это, сынок. Зря.

Ручища взметнулась вверх. Свет лампочки отразился в лезвии. В нем отразилось лицо Захара. Настоящее лицо.

И в это мгновение кровь хлынула из-под бинтов на предплечье Эдика: так много крови, будто невидимая дрель впилась в мясо. Нож упал на пол. Кровь, смешанная с чернилами, хлестала из руки, но Эдик не замечал этого. Он видел лишь одно – Захара Кривца, возвышающегося над ним, нового, настоящего Захара.

Эдик упал на колени.

Его глаза вылезли из орбит.

– Ты… ты… твои рога… они…

– Настоящие, – закончил мысль Захар и протянул руку навстречу Эдику. В руке поблескивала роторная татуировочная машинка. Ни к чему не подключенная, она зажужжала. Чернила закапали с острого конца.

Эдик стоял на коленях посреди подвала, как преклоняющийся перед божеством адепт.

– Кто ты? – спросил он хрипло.

– Принц из страны боли.

Захар положил левую руку на бритый затылок здоровяка.

– Наследник ее престола.

Игла дергалась у обезумевшего лица Эдуарда Петровича. Он не сопротивлялся. Он только и мог, что смотреть на Захара, на его новый облик, на его…

– Сейчас будет больно, – предупредил татуировщик и воткнул машинку в глаз Эдика. Не только иглу – всю машинку до корпуса. Каким-то образом она продолжила жужжать внутри, перерабатывая мозг, смешивая его с чернилами.

Захар подошел к спящей Сашеньке. Он снова был самим собой, худым татуированным парнем с маленькими рожками. Одного взгляда на цепь хватило, чтобы она рассыпалась звеньями. Захар взял девочку на руки и вынес из подвала.

Боль началась сразу. Острая боль в кистях и шее. Он осмотрел ладони и увидел, что они ужасно обожжены. На горле, там, куда прижималась безвольная голова девочки, набухал волдырь. Он продолжил путь. Кожа на руках стала плавиться. Девочка обжигала его даже сквозь пальто, в которое она была укутана. Словно он нес тлеющую головешку. Он сплюнул и крепче прижал к себе ношу.

Когда он вышел на улицу, его плоть уже дымилась.

Сквозь сизый дымок собственного производства он увидел карету скорой помощи, припаркованную у ангара. Свет мигалки скользил в снегопаде.

«Как обычно, вовремя», – скептически подумал Захар.

Из машины выпрыгнул светловолосый парень в форме фельдшера. У него было самое красивое лицо из всех, что видел Захар. На груди было написано имя: «Михаил». За спиной развевались огромные белоснежные крылья.

– Убери руки от ребенка, демон! – крикнул фельдшер, подбегая к складу.

«Неблагодарный ублюдок», – подумал Захар беззлобно.

Он облегченно вздохнул, передавая девочку блондину. Михаил отнес Сашу в карету скорой и вернулся с пальто Кривца в руках.

– Эй, ты дымишься.

– Есть немного. Не выношу невинные души. Они обжигают нас.

– Дай посмотреть, – потянулся Михаил, уже не такой сердитый, как в начале встречи.

– Обойдусь, – отшатнулся Захар. – Чепуха, уже заживает. А вы-то не больно спешили спасать девчонку.

Михаил потупился:

– Мы не могли ее спасать. Это не в нашей компетенции, понимаешь? Мой отец даровал людям волю. То, что случилось с Сашей, – воля раба божьего Эдуарда. Я думал, что еду забирать ее душу, и не надеялся, что она окажется живой…

– Благодаря мне, – закончил фразу Захар.

«Эти ангелы не щедры на комплименты», – подумал он.

– Но почему ты спас ее? – спросил Михаил, щурясь.

– Я непредсказуем, в отличие от вас.

– А серьезно?

– Серьезно? – Захар задумался и честно ответил: – Даже не знаю. Наверное, у меня слишком обострено чувство прекрасного, а Петрович его нарушил.

Михаил улыбнулся, став совсем уж нестерпимо прекрасным.

Метель вокруг них усиливалась. Крылья Михаила трепетали на ветру.

– Но если бы он убил девочку, у него стало бы на один смертный грех больше. Разве дьяволу не нравится мучить людей с большими грехами?

– Петрович больше не принадлежит дьяволу, – проговорил Захар, – он только мой. Все, кого я пометил, попадают в мой личный ад.

– Открыл свой филиал?

– Можно и так сказать.

– А папаша?

Захар развел руками:

– Конфликт отцов и детей.

– Слушай, Кривец, – взмахнул левым крылом Михаил, – ты что, работаешь татуировщиком?

– А что, – хмыкнул Захар, – хочешь себе узорчик?

– Нет, я просто… просто, что это за работа такая для демона?

– Работа как работа, не хуже прочих. Я легально мучаю людей. И потом, наш брат всегда был близок к искусству.

Михаил покивал, изучающе разглядывая Кривца, и сказал наконец:

– Ты, это, без обид. Скоро Рождество, а на Рождество демонам запрещено быть среди нормальных людей. Уезжай куда-нибудь, иначе тебя депортируют.

– Куда же мне уезжать? – весело спросил Захар. – Я везде чужой.

Михаил уже шел к своей машине.

– Куда угодно. В Подмосковье, например.

– Я подумаю, – пообещал Захар.

Ангел сел в скорую и крикнул:

– Тебя подвезти?

– Нет. У меня еще здесь дела.

Захар указал на склад.

Безупречное лицо Михаила удивленно вытянулось:

– Он еще жив?

– Да. И он будет жить столько, сколько понадобится, чтобы втолковать ему про боль. Потом он окажется здесь.

Захар коснулся своего живота, имея в виду нарисованное на коже адское пламя и грешников, к которым скоро присоединится татуировка с физиономией Эдуарда Петровича. Или не скоро, кто знает.

– Больной ублюдок, – без особого осуждения в голосе сказал Михаил.

Скорая завелась, тронулась с места, расшвыривая снег. Михаил высунулся из окна и крикнул на прощание:

– Эй! Классные рога, чувак!

Захар показал ему средний палец. Автомобиль скрылся в метели, и Захар побрел назад на склад. Делать больно.

Грех

Кержину снились похороны, траурная процессия, бредущая по пустынному Петербургу. Простой, не обшитый гроб на дрогах и худющая кобыла. Плакальщицы, похожие на ворон.

– Кто помер-то? – окрикнули кучера из встречного экипажа. Кержин признал своего начальника, обер-полицмейстера графа Шувалова.

– Кержин, – ответствовал кучер. – Адам Анатольич, следователь сыскной полиции. По второму разряду хороним.

– Вы уж поглубже его заройте, – велел граф.

Меж крестов холерного кладбища рыскал пронизывающий ветер. Чернела яма, звала. Кержин спускался в нее вместе с домовиной. Плакальщицы вились сверху и вокруг, по-собачьи копали края – жирная, в прожилках дождевых червей, земля сыпалась на следователя.

Батюшка макнул в ведро веник.

– Их же имена ты, Господи, веси!

Красное, горячее окропило губы. Кержин проснулся в могиле.

Проснулся в своей холодной спальне. Сердце тяжело колотилось, во рту было солено. Лунное сияние озаряло книги, немецкие литографии, ландкарты и эстампы, неуклюжую мебель. И сопящую под боком молодку, теплую и дородную. Одеяло сбилось, обнажив щедрую плоть, спелые груди, съехавшие к подмышкам, полный живот с ямкой пупка.

Яма…

Кержин отер вспотевший мускулистый торс. Вспомнил барышню: Анна, экономка. Чего на ночь-то оставил? – чертыхнулся незло. И собирался растормошить обильные телеса, женской лаской отогнать тревогу, сахарными устами заесть соленое.

Но в дверь постучали робко.

«Раньше стучать надо было, – подумал следователь, – когда меня в гроб клали».

Над улицами стелилась голубоватая дымка, угрюмое небо оплакивало очередное утро. Совсем недавно фонарщикам приходилось вручную гасить фонари, теперь же они тушились автоматически по линии. Съеживались и исчезали в шестигранных коробах комочки газового света. И довольная мгла ползла из каналов.

Граница ночи и дня, время путающихся в мороси теней, приглушенного цокота редких лошадок, барахтающихся в сизой паутине летучих мышей.

От воды прогоркло смердело. Пристань обслуживала корабли, идущие к клинике Виллие на Выборгскую сторону и к Домику императора на Петроградскую. Серела параллельно дороге отмель, иссеченный бороздами, заиленный пляж. Сушились мережи и неводы. Фонтанка вспухала грязной пеной. Отец-художник учил маленького Адама различать оттенки. У бурунов был цвет топленого молока, сырца, цвет экрю.

К пристани вели мостки на козлах. Под ними агенты затаптывали следы преступника.

Кержин скривился. Пошел к подчиненным, кутаясь в нанковый сюртук.

У Прачечного моста кучковались зеваки. Звенела бранчливым бубенцом санитарная карета.

– Что за всешутейший собор? – поинтересовался Кержин.

Чиновник Штроб семенил к нему, поскальзываясь на клочьях водорослей.

– Опять кровосос, Адам Анатольевич.

Двадцатитрехлетний Штроб годился Кержину в сыновья, но уже был стряпчим по криминальным делам. Инициативный, бойкий, он искренне нравился следователю.

– Его будочник застал с поличным.

– Поймал?

– Где там. – Штроб указал на полицейского с грандиозным распирающим шинель брюхом. Морда у будочника была бордовая, в тон канту на фуражке.

– М-да, – хмыкнул Кержин. – Этот и фитилек свой не поймает.

Городовые почтительно расступились, пропуская следователя.

Труп скорчился под гнилыми балками моста. Влага оседала на запрокинутом лице. Рыжая борода слиплась, под ней зияла страшная рана. Кадык был вырван, изжеванные лоскутья кожи болтались бурыми прядями. Один клок, вероятно застрявший в зубах людоеда, дотянулся жуткой заусеницей к ключицам.

Бедолага был раздет до портков, тоже измаранных кровью.

– Щучье вымя, – процедил Кержин.

Пройдя за пятнадцать лет путь от околоточного Нарвской части, квартального надзирателя и помощника частного пристава до агента сыска, он видел немало мерзавцев. Но чтобы собрата слопать, как дикарь австралийский? Не зря окрестили убийцу кровососом.

Антонов, полицейский врач, нагнулся над трупом и выискивал что-то в остекленевших глазах. Его бородка-клинышек мельтешила в опасной близости с раной. Кержин, будь его воля, Антонова и к дохлым коровам не допустил бы, но тот, увы, был племянником лейб-доктора Елизарова.

Антонов яро поддерживал теорию, согласно которой в зрачках мертвецов, как на фотографической пластине, отпечатывается последний миг жизни.

– Эх, – досадливо сказал врач, – черно. Сморгнул, видать. Или дождем смыло.

Кержин молчал, оглаживая пышные усы. Взор зацепился за утонувшую в месиве нить. Он поддел ее и вытащил из-за шеи мертвеца нательный крестик.

«Господи, отвори вежды», – шепнул про себя.

Неделю назад столица обсуждала жестокое убийство. На набережной Мойки, в районе Немецкой слободы, нашли студента. В исподнем, с порванной глоткой. Полагали, его загрыз волк залетный или хворая псина. Мол, раздели позже соколики из Финских шхер. Тогда, по описи, пропало два рубля и две копейки и янтарная брошь – студент ее матери на именины приобрел, не успел презентовать.

Брошь всплыла у скупщицы Уваровой, но Кержин приказал не поднимать шум.

Однако «Северная пчела», а за ней и «Ведомости» раструбили о грабителе, пьющем человеческую кровь.

– Личность установили?

– Да, – сказал Штроб. – И за женой послали. Извозчик это. Кунаев фамилия. Кабриолет его у Летнего сада стоит.

– Он там работает?

– Нет.

– Стало быть, привез пассажира.

Кержин перевернул мертвеца. Ощупал затылок: рыжие пасмы в песке и сукровице.

– По куполу его огрели. И сволокли к пристани, чтоб без свидетелей.

– Что без свидетелей? – спросил Штроб, сглатывая.

– Ошмалать.

– И загрызть, – сказал стряпчий.

Кержин счистил с колен песчинки.

– Хорош, – сказал Антонову, который увеличительным стеклом примерялся к зрачкам мертвеца. – Грузите, как жена опознает.

Окликнул будочника. Сощурился на небритую физию. Следователя приводили в отчаяние эти полуграмотные, жаждущие наживы обитатели «чижиков». Лодыри, выпивохи и взяточники. А еще сетуют, что отношение к полиции у народа пренебрежительное.

– Пьян?

– Бодрствования ради!

– Говори.

– Так что! – с энтузиазмом начал будочник. – На вверенной мне территории! Куда и пристань, и мост! Где творится невесть что! Шурудит оно, получается! И я глядь! Сидит!

– Кто сидит? – спросил Кержин нетерпеливо. – Толком, чертомель!

– Гад ентот на трупе сидит! И ест, получается. Как выборгский крендель ест евойную требуху. Юшка по подбородку!

– Рассмотрел его?

– Получается. Лысый, здоровенный.

– Борода, усы?

– Нема. Башка как луна гладкая. И зубы.

Зубы больше всего занимали Кержина.

– Железные? Вставные?

– Никак нет! Нашенские зубы. Из кости.

– А ты что?

– Известно что! – будочник не без гордости ткнул в висящий на шее свисток. – По абнакновению.

Кержин подумал, что такой шеей и загривком кровосос кормился бы до ноября.

– А он?

– Краденное хвать – и наутек, – будочник показал на пришвартованные вдали пожарные пароходы.

– В котором часу? В чем одет был?

– Часов не заметил. А одежа – ну поди разбери.

Будочник почесал щетину и добавил, вперив в следователя слезящиеся глазки:

– А пущай меня в гошпиталь лечиться пошлют. Долженствует мне отдохнуть, получается.

Кержин отмахнулся.

– Штроб!

– Тут, Адам Анатольевич.

– Узнай у жены этого, как его…

– Кунаева.

– Кунаева… что было при супруге. Пусть кольцо опишет – у трупа палец оцарапан, кольцо снимали. Разведай маршрут кабриолета. И поставь часового к Уваровой, чтоб задерживал лысых, крупных и подозрительных. Я доклад чиркну.

– Исполним.

Стылый ветер дул с реки, доносил дождевую мокроту и зловоние. В желтой ряби не отражалось смурое небо.

– Богобоязненный у нас грабитель, – тихо сказал Кержин. – Штаны забрал, а крестик серебряный не тронул.

Уваровой принадлежала просторная квартира на углу Гороховой улицы и Загородного проспекта. А заодно подвал, в котором предприимчивая дама оборудовала ломбард. Помогал ей некто Назар, дюжий малоросс с пудовыми кулачищами. Хозяйку не беспокоило происхождение вещей. Драгоценности, мебель, расчетные книжки, шляпы, лотерейные билеты – всему находилось место в ее безразмерной норе. Покупая, скаредничала, зато и возвращала обворованным – если те объявлялись – за малую стоимость. Пользовалась популярностью, сильно отличаясь от товарок аристократичными манерами. Словно к заморской дворянке ходила голытьба.

Уварову прозвали Черной Вдовой, что, впрочем, не отпугивало поклонников, среди которых, судачили, был важный сановник. Он-де и снабдил сударушку шикарным жильем.

– Зачастили вы к нам, Адам Саваофович, – проворковала Уварова медовым голоском, с милейшим французским акцентом. – Влюбились, растопила ледышку?

– В кого? – фыркнул Кержин, озирая тонкий стан Уваровой, изящные плечики и напудренную шейку. Парадное бархатное платье имело легкомысленное для вдовствующей особы декольте. Взгляд мужчины мазнул по верхушкам дерзких упругих грудей и пленительной ложбинке.

Скуластое лицо Уваровой обрамляли смоляные кудри. В свои сорок она казалась девчонкой.

«Ядовитой девчонкой», – отметил Кержин, думая о троих почивших в бозе мужьях мадам.

Ломбард был по-авгиевски захламлен. Столы, этажерки, пудрезы и сундуки образовывали сеть туннелей, уводящих вглубь подвального помещения. Слышались шорох и постукивание коготков: крысы спешили опередить двуногих, шуршали, точили зубки.

Кержин вынул из мусорной кучи десятивершковую куклу и плюхнулся с ней на свободный стул.

– Ну что, Лукерья Павловна, не вспомнила, чья брошь?

Уварова присела на дубовую столешницу. В ворохе юбок качнулась ладная ножка. Женщина подтянула бархат, демонстрируя миниатюрную стопу и шелковистую голень.

– У пропащего создания взяла, Адам Иисусович. Из тех, что толпятся тут.

– Лысый он был. Большой.

– Тут и лысые, и большие бывают, – меланхолично сказала она, – и кучерявые, и карлики, как из Кунсткамеры. Вы в Кунсткамере бывали?

– Доводилось.

– А меня не пригласили, – она обиженно поджала губку. На тыльной стороне ее кистей располагались две стигмы: рубиново-красная справа и карминовая слева. Искусственно вызванные гноящиеся раны-фонтанели, их рекомендовалось ковырять и посыпать пеплом. Профилактический метод борьбы с холерой.

«А сколько таких у нее в душе?» – подумал следователь.

Уварова улыбнулась невинно.

– Так что, переспросить пришли?

– Сторожить его пришел. – Кержин потрепал золотистые волосы куклы. – Раз он тебе брошь припер, то и перстень припрет.

– Как голубка Ноева, – сказала хозяйка.

– Как пес на свою блевотину.

Уварова спорхнула со стола.

– Ну, я пойду. Приемную в тот зазор видно. А вы не скучайте, ежели что, табачок вон в футляре нюхательный, березинский. Подружку себе уже засватали.

Кержин подбросил куклу к потолочным балкам и подхватил.

– Подружка да свашка – топорик и плашка, – изрек он.

К обеду в подвал заявился Штроб. Вручил начальнику пахнущий свежей сдобой сверток.

– Жена ржаные пироги испекла. И вам передать просила.

Пироги были мягкими, как бедра чернявой жены чиновника Штроба.

– Что там Кунаев?

– Возил какого-то господина на шоссе за Московской заставой. И там клиент сел до Фонтанки. Лысый, ваньки сказали.

– Молодец, Штроб. На, – Кержин дал помощнику куклу. – Жене от меня.

– Да она же не ребенок, – удивился стряпчий, разглядывая фарфоровую мордашку.

– Баба во всяком возрасте – ребенок.

Вошла Уварова. Насупила выщипанные бровки. Штроб откланялся, вынырнул из полутемного ломбарда.

– Что это вы добро мое раздариваете?

– Нет у тебя добра, Лукерья Павловна. Зло одно.

– Помилосердствуйте, – усмехнулась хозяйка, – у вас, я слыхала, папаша художником был. И вам бы картинки рисовать. А вы – не лучше змеенышей моих. Небось специально учились говорить как они, чтобы вас, художнего сына, всерьез воспринимали. Угадала? По глазам вижу, угадала.

– Больно нос у тебя велик, Лукерья, – сказал Кержин холодно. – Иди, живодеров дури.

В шесть ломбард закрылся. Следователь отпустил агентов, распорядился завтра продолжить дежурство. Накрапывал дождь, в подворотнях воняло кипятящимся бельем, фекалиями и ядреной махоркой. Мокли извозчики на козлах, подводы сортировали по лавкам товар. Проскакала, расплескивая лужи, тройка с расписной дугой. Соловые пристяжные и гнедой коренник. Повезла хохочущую молодежь в складных шапокляках. Фонарщики шестами, как волшебными палочками, трогали столбы, и тлеющие фитили зажигали фонари, отвоевывали у сумерек кордоны. А туман клубился и клубился, суживал город, забивал ноздри, проникал в суставы, и не было конца его власти.

Кержин поел в харчевне на Разъезжей. Бараньи битки, козий сыр, блинник. Запил квасом. Домой идти не хотелось – дома пусто и ничего нет, лишь сквозняки и хмурые мысли.

Он давно развелся: гулял. С детьми не свезло, родителей тиф забрал в сороковом. Вроде любил кого-то, а может, почудилось.

До позднего вечера бродил следователь вдоль каналов, наблюдал, как смолят баржи, разбирают старые корабли на барочный лес. Бревна в дырах от нагелей походили на обглоданных мертвецов.

Сам не понял, как оказался у Мясного рынка и дома Уваровой.

На стук высунулся лопоухий Назар.

– Вона вас чикае.

Смущенный Кержин скрипнул дверьми, шагнул в ярко освещенную квартиру. Спальня хозяйки купалась в подрагивающем оранжевом свете лучин и восковых «монашек». Стены были оклеены китайским шинцем. На полках теснились иностранные игрушки, заводные шкатулки, часики. Table de toilette поблескивал флаконами разномастных парфюмов.

На диване строгих пропорций сидела Уварова. Щеки ее пылали румянцем, губы припухли. Под сорочкой вздымалась высокая грудь, и ореолы сосков розовели сквозь ткань.

– Какими судьбами, Адам Иеговович? – спросила она. Хрипотца выдавала волнение.

Кержин подошел на ватных ногах. Аромат душистого земляничного мыла пьянил.

– Не фиглярствуй, Лукерья.

– Одиноко тебе? – она смотрела на него снизу вверх. Рука с нарывающей язвой сжала мужскую промежность.

– У тебя глаза как сверкальцы, – сказал он. И кивнул на суровый лик Николая Чудотворца. – Убери его, негоже.

Уварова отвернула икону к обоям. Стряхнула с себя сорочку, позволяя шершавым ладоням смять нежную плоть.

Кержин застонал.

– Ну, шельма…

«Приходили к ней, как приходят к блуднице», – процитировал в его голове сварливый Иезекииль. Левит пригрозил распутникам смертью в пустыне.

– Ложись, – сказал Кержин, отталкивая Уварову.

– Не так, – она прильнула грудью к барочной боковине дивана. Выпятила прелестные ягодицы.

– Мне тоже одиноко, – сказала женщина, косясь через плечо. Красивая самка, лань.

– Господыня! – раздалось из коридора.

– А черт! – прошипел следователь.

– Чего тебе? – крикнула раздраженно вдова.

– До вас гости.

Она встала нехотя, накинула сорочку.

– Наверное, жид твой тебе пироги принес.

Распаленный Кержин заправил себя в штаны.

– Что за гости, Назар?

– Гольтипака якыйсь. Благае в него каблучку купыты. Вин це… лысый, як вам потрибно.

Кержин подскочил. Лысый? Кольцо? Он достал из внутреннего кармана сюртука французский шпилечный револьвер. Оружие не было опробовано в деле, до июля следователь обходился свинцовым кастетом. Но граф Шувалов настоял…

– В ломбард пакуй, – цыкнул Кержин. – Скажи, хозяйка сейчас спустится.

Малоросс ощерился, заиграл мышцами под рубахой.

Спрятавшись на лестнице, следователь считал от десяти до ноля. Чтоб успел Назар завести в ловушку дорогого гостя. При счете «три» загрохотало.

– Щучье вымя! – прошептал Кержин, щелкая курком.

В подвале горели газовые рожки, но завалы чужого имущества скрывал мрак. Назар скрючился у стены с расквашенным носом.

«Эдакого держиморду вырубить», – подумал следователь.

Тень юркнула в темноту. Кержин за ней, распихивая ветошь. По виляющему зигзагами туннелю из ящиков. Готовый к тому, что за поворотом притаился безжалостный убийца.

Крысы разбегались, потревоженные, но, кроме их шороха, Кержин ничего не слышал. Лабиринт петлял, напирал с боков коленкоровыми креслами, клееночной софой, залатанными мешками.

– Назар! – вскрикнула Уварова далеко-далеко, словно следователь достиг уже до каких-то загаженных катакомб под рынком. – Адам, ты где? – от акцента она избавилась.

Тень промелькнула по пыльному портрету покойного царя Николая. Кержин завертелся, тыча стволом во тьму. Показалось или кто-то сопит за секретером?

– Черт малахольный…

Сгустки темноты парили, морочили. Сталагмиты рухляди высились до потолка. Кержин увяз в завалах, боднул фанерную перегородку, шагнул в соседний дромос. Чуть не застрелил уродливую куклу-пандору. Пнул ее в сердцах. Пандора отлетела к мешкам, за ней стоял приземистый мужик с гладкой, как пушечное ядро, головой.

Револьвер сухо треснул. Промахнуться с такого расстояния следователь не мог. Но вместо того, чтобы упасть, лысый ринулся прочь. Реакция Кержина была молниеносной. Он выпростал руку, схватил за подол извозчичьего кафтана. В закутке за хламьем светился рожок, и следователь отчетливо видел беглеца. Голую поясницу под кафтаном. Кожу в красных – нет, ализариновых! – шнурках шрамов. А потом лысый скинул кафтан, как ящерица хвост, и был таков.

Кержин выпрыгнул из туннеля, протаранив колонны ящиков. Преступник растаял. Моталось туда-сюда дверное полотно, на пороге окровавленный Назар придерживал голову лежащей навзничь хозяйки. У Уваровой был вспорот живот. Ужаснула вереница горизонтальных надрезов, словно кто-то вогнал походя четыре клинка да выдрал нутро. Из самой большой прорехи свисали лоснящиеся кишки.

– Не вмырайте, господыня, – хныкал Назар и прижимал к себе женщину. Она посмотрела на Кержина и улыбнулась слабо. Губы, целовавшие его, окрасились багрянцем.

– Как-нибудь позже, – сказала она, и, если прав был Антонов, в ядрышках зрачков лицо ошеломленного следователя сохранилось, как дагеротипия.

По первому разряду хоронили Лукерью Уварову: анонимный кавалер оплатил ореховый гроб, дроги с шестеркой вороных и отпевание в Крестовоздвиженском соборе. Дождь стегал глыбу храма, точно наказывал шпицрутенами.

Об этой страшной и до сих пор не искорененной разновидности экзекуций думал идущий за процессией Кержин. Он знавал фельдфебеля, давшего пощечину ротному командиру. Наглеца приговорили к тремстам шпицрутенам. Солдаты, выстроившись в две шеренги, били его, медленно ковыляющего, гибкими прутиками. Когда фельдфебель лишался сознания, унтеры клали на розвальни и дальше волокли «зеленой улицей». Прутики вышибали куски мяса, превращали в биток, свежевали от холки до икр. Полковой медик поразился живучести фельдфебеля. Выкарабкался мученик и хвалился Кержину рубцами.

Горсти земли рикошетили от полированной крышки гроба. Безутешно каркали вороны в простуженном небе. А на противоположном конце города, за Московской заставой, нашли караульщика.

Где окуривает туман опасные, не огражденные забором пустыри, воет зверьем лес с выгоревшими проплешинами и журчит, отсекая шоссе от сосновых дебрей, Лиговка.

Сторожки Министерства путей сообщения стояли в двухстах саженях друг от друга, обеспечивали порядок на дороге. В одну такую хибарку залезли ночью. Похитили лопату и замшевый кошелек с кредитными билетами, а караульщика растерзали. Выели кадык, располосовали грудину до плевры и легких.

Третья жертва кровососа – кричали хором «Северная пчела» и «Ведомости».

Спустя два дня мимо заколоченной сторожки проехала ломовая телега. Битюг месил жижу ножищами с густыми космами у копыт. Извозчик нахохлился на облучке, косился в сторону леса.

– Не бойсь, не бойсь, – бурчал себе под нос.

В телеге кунял крючник, и подле него – пассажир, попросивший добросить до окраинной слободки, неприметный мазурик в дряхлой сермяге, испачканный сажей, что твой Африка.

Отец мазурика был членом Императорской Академии художеств, учеником Оленина. Дед по матери – дьяком, прадед – подьячим. А еще один предок – разбойником, его полтора века назад колесовали по сенаторскому указу и повесили за ребро на Обжорном рынке, лобном месте Петербурга. Замостили рынок поверх козьих выпасок и дурных болот, там часто пропадали пастухи, и никто их не искал. А как сами являлись, отощавшие, голодные, родня садила за стол, и, пока возвращенец грыз сырую козлятину, глава семейства подходил и рубил его топором промеж лопаток. Пастушка везли обратно к болотам и закапывали, а он скреб когтями мешковину.

Комендант города Касимов изловил в тысяча семьсот двенадцатом кровососущего монструоза, заспиртовал и отослал в столицу.

При императрице Анне Иоанновне казнили тридцать тысяч человек. Триста – за то, что потребляли кровь. Их отлучили от церкви, обезглавили и сожгли, головешки с публикой и барабанным боем нанизали на копья.

И Кержин, ничего о том не зная, молился и вспоминал белое вдовье тело.

«У меня отмщение и воздаяние, ибо близок день погибели их, наступит уготованное им».

Гневная мощь Второзакония кипела в следователе.

Битюг, спотыкаясь на выбоинах, миновал фабричную громаду. Безрадостные выселки, сгорбившиеся лачуги. Кержин поблагодарил возницу.

В сумерках брехали собаки. Ошивалась под тусклыми фонарями рабочая рвань. Булыжник был на магистрали да на подъезде к фабрике. Захолустные улочки крыли деревянными мостками в три доски. Сапоги выдавливали из расщелин пузыри и гребешки грязи.

По доскам промаршировал Кержин к святая святых окраины – трактиру с желто-зеленой вывеской и кумачовыми тряпками на окнах.

Нагнулся, чтобы не стукнуться о косяк, и запахи пота, перегара, махорки и кухонного чада поглотили его. Под подошвами хрустели опилки; сводчатые, в потеках, потолки подпирал табачный дым. Шастали сказочные зверушки, братья тех леших и кикимор, что намалевал когда-то на стенах меловой краской спившийся талант.

Прислуживали половые в косоворотках и штанах навыпуск, подпоясанные красными ремешками с кисточками. У большинства были биты рожи. За столами бражничали мастеровые, солдаты, дворники. Извозчики сербали чай, остальные пили горькую, шпилились в трынку, горланили то строевые песни, то «Верую», то ноэли.

Статный буфетчик в белой миткалевой рубахе зыркнул на новоприбывшего. Кержин нахлобучил на брови картуз. Сощурился, пошарил взглядом в едкой мгле.

Семен Анчутка, щуплый, обманчиво вялый паренек, уплетал похлебку из щербатой чашки. Знакомец Кержина, их связывали долгие и непростые отношения. Анчутка расписывал горшки, а по выходным карманничал на Калинкином мосту.

Кержин двинулся к столику, обошел вставшую истуканом девицу. Та качнулась, потерлась об него невзначай, ощупала сермягу быстрыми пальчиками. Скрылась в дыму.

– Щучье вымя!

Анчутка был одет как заправский франт: в клетчатые панталоны с лампасами и штрипками, в жилет и галстук.

– Я уж решил, что это призрак утопленницы Таракановой. Ан нет, господин сыщик пожаловали. Не угодно ли супчику?

– Сыт.

Анчутка откинулся на спинку стула, промокнул галстуком жирный рот. Веки в пушке белесых ресниц упорно наползали на серые глаза. Половой сервировал скатерть изумрудным полуштофом и захватанными стаканами. Карманник налил себе и следователю. Кержин пригубил водку.

– Человека ищу. Беглый солдат, из ваших краев. Недавно прибег.

– Цена вопроса? – растягивая слова, спросил Анчутка.

– Две чертоплешины и по сусалам разок.

– Щедры, ваше бгродие, щедры.

– Четверо убито. Горлянки порваны зубами. Уварова…

– Да слыхал я. – Анчутка улыбнулся сонно. – А почему солдат?

– Я спину его видел. Шпицрутенами пороли.

– В бане с ним парились?

– Вроде того.

Анчутка умолк, словно задремал. Ощутив на себе чей-то взор, Кержин оглянулся. В углу сидели двое: неопрятный коротышка с куцыми усами и девчонка, пощупавшая следователя на входе. Лет семнадцати, не старше, с плоским лицом в веснушках и калмыцкими скулами. Волосы стрижены по-мальчишески, в скобку. Курточка-спенсер явно заимствована у столичной модницы.

Девица и ее подельник потупились в пол, замызганный золой и чайными плесками.

– Был тут солдат, – сказал Анчутка. – В начале месяца нагрянул. Андрон, Козмин, кажись.

– Где жил? – напрягся Кержин.

– Да в трущобах. Гордился, что тысячу шпицрутенов выстоял.

Следователь присвистнул.

– За что порот?

– За кражу, вестимо.

– Лысый?

– Лысее лягухи. Но он как нагрянул, так и исчез. Дней десять как. Я думал, его Заячья топь засосала.

Анчутка нацедил себе водки и подправил стакан собеседника. Теперь Кержин выпил до дна.

«Кто кровь прольет человеческую, того кровь прольется рукою человека», – прочел он мысленно Бытие.

– Что за топь, Семен?

– Болота на западе. Там, сплетничают, деревня брошенная есть, а Андрон этот втемяшил себе, что в деревне клад зарыт. Вам, бгродие, надобно у Викулы поспрашивать. Он всем про деревню рассказывает. И солдатику рассказал.

– И где он, Викула твой?

– Знамо где. Он у Палашки квартирует. Но сумнительно, что солдатик с болот воротился.

Кержин поднялся из-за стола.

– Проведи.

Анчутка зевнул. За его плечом ощетинилось выцветшее рогатое Лихо.

– К чертоплешинам червонец.

– Будет.

Девчонка в спенсере перешептывалась с компаньоном, жестикулировала. У Кержина защемило сердце. На запястье девочки гнила ранка-фонтанель.

За трактиром дрались пивными бутылками артельщики. Золоторотец дрых в блевоте. Гоголем прогарцевал безучастный жандарм. Проехал подвоз с распиленными «кабанами» льда для ледников.

Следователь и карманник поплелись в тумане и очутились возле островерхой хижины. Табличка над дверьми гласила: «Hebamme». Повивальная бабка.

Кержин сунул проводнику деньги.

– Бгродие, – замялся Анчутка, – ничему не изумляйтесь. Викула – кликуша.

– Кто?

– Бесы в нем мытарствуют. Легиен аж.

– Ясно.

В горнице было наслякожено и затхло. Коптили свечи, освещали косолапый стол и печь, самовар, полсажени дров и мелкого старичка. Точно ожившее пугало, он был наряжен в фуфайку и лапти с драным лыком и в шляпу-боливар.

За стеной вопила женщина. Плакала и взывала к Господу.

– Викула, – сказал Анчутка, – барин Заячьей топью интересуется. Уважь. А я отчалю, пожалуй.

И он выскользнул из хижины, спящий на ходу воришка. Кержин и дед остались одни в горнице.

– Славный малый, – произнес старик, улыбнувшись. – Задушат его скоро.

Кожа Викулы была рябой и шелушащейся, а белки глаз голубоватыми.

– Он сказал, в вас бесы живут.

– Семеро.

– Лопаюсь, лопаюсь, матушка! – кричали по соседству.

Старик сцепил замком узловатые пальцы.

– Вы про топь спрашиваете? Про Краакен?

– Краакен? – нахмурился следователь. Он смотрел попеременно то на Викулу, то на запертую комнату справа.

– Деревня такая, чухонская. На реке Вуоксе была. Там от Аньки-царицы еретики хоронились, кто креста не чтил. Огородились болотами и болотам молились.

– Боже! – закричала женщина. – Боже, за что?!

– Помрет, – сказал с улыбкой старик.

– И куда девалась деревня? – спросил Кержин, который чувствовал себя неуютно в этой странной хижине. Мерещилось, что на иконах нарисованы исполинские синюшные младенцы с нимбами из пуповины.

– Утопла в двадцать четвертом. Как наводнение было, в реку ушла, и все погибли.

– Ты это рассказал солдату? Лысому мордовороту? Андрону?

Старик закивал энергично.

– И о кладе. Еретики-то деревню не покинули, потому что святыня у них была. Так люди говорили. То ли телец золотой, то ли русалка яшмовая. И, бывало, храбрецы совались туда, но без толку. Вот и солдатик распытывал, где она, деревня.

– И где?

Женщина прекратила кричать. Постанывала слабо.

Викула облизал не по возрасту крепкие резцы, такие прочит реклама чудодейственного зубного эликсира доктора фон Заппа.

– Верст за сорок до Терийоки сверните. За заброшенными смолокурнями.

– Спасибо, старик.

Кержин был у дверей, когда Викула сказал:

– Адам.

– Я назвался разве? – спросил Кержин, уставившись на дверную ручку.

– Что же ты, Адам, Господа гневишь? Грехи множишь?

Кержин обернулся.

Глаза старика мерцали болотными огоньками из-под полей шляпы, и ухмылка рассекла обезьянье лицо. На иконах кривлялись младенцы-головастики.

– Рисовал бы лучше, сынок, – сказал старик не своим, елейным голосом, – уволился бы, уд греховный свой откромсал и рисовал бы.

– Что ты мелешь? – рявкнул Кержин.

Викула заулыбался шире.

– В аду оно знаешь как? Как в океане. Восминог на кресту распят, и миноги тебе ноженьки кушают. Ам-ам…

Бахнула дверь справа, прогнала наваждение. Вышла толстая тетка, оттирая полотенцем кровь с рук. Только сейчас Кержин понял, что в хижине царит тишина.

– Отмучилась бедняжка, – сказала тетка. – И лялька умерла.

Викула поерзал на стуле. Хихикнул.

– Отужинайте у нас, милок. У нас мясо на ужин. Ам!

…О том, что его пасут, Кержин догадался сразу. Мостки повизгивали, и тень перебегала от фонаря к фонарю.

«Сопляки, – подумал Кержин. – Ну, сыграем».

– Эй, дядя! – шикнули из темноты. Театрально выдавая альт за прокуренный бас.

Девица сменила спенсер на рабочую тужурку и замоталась платком. Ее коллега подкрался сзади, очертил намерения острием ножа по кержинской сермяге.

– Ходь с нами, дядя.

Они затащили его в смердящий тупиковый проулок. Пихнули к стене.

– Что же ты, гусь, – пожурил коротышка, целя длинным лезвием в следователя. – Сажей выпачкался, а у самого в одном оке гимназия, в другом – семинария. Чай, и карманы не пусты?

– Не губите, – промямлил Кержин.

Деньги и револьвер лежали в подшитом мешочке под мышкой. Из карманов он выгреб три пятиалтынных.

– Христом Богом! Не сиротите деток!

Девица поторапливала нетерпеливо.

– Коньки сымай! – коротышка указал ножом на сапоги Кержина.

– Как же я босым-то?

– Сымай!

Он, охая, завозился с обувью.

– Не православно, голубушки! Не по-русски, ей-богу. Люди вы нравственной рыхлости!

Свинцовый кастет переместился из голенища в кулак. Кержин выпрямился, левым предплечьем отбивая нож. Кастет чмокнул подбородок коротышки. Сокрушительный удар подбросил в воздух. Перекувыркнувшись, грабитель шлепнулся о стену и развалился поперек проулка. Кержин наподдал сапогом контрольный.

Воровка попыталась удрать, но следователь встал на пути. Схватил за шиворот. Пуговицы отлетели с тужурки, съехал платок. Плеснули синевой испуганные глаза.

Она брыкалась минуту, потом ослабла в углу, покорная року.

– Ну все, все, баста, – примирительно сказал Кержин и по-отцовски пригладил волосы девочки. Они были мягкими, детскими. Как и искусанные губы и округлые щеки.

– Прости, что дружка твоего огрел, нервный я. К тебе разговор будет.

Она захлопала ресницами.

– Звать тебя как?

– Амалией, – сказала после паузы.

– Где здесь заночевать можно, Амалия?

– Над трактиром комнаты сдают, – непонимающе пролепетала девушка.

– Ага.

Кержин, не спуская с пленницы взора, порылся за пазухой, извлек радужные ассигнации. Воровка сглотнула, вперившись в бумажки.

– У нас с тобой два варианта, Амалия. Или я кличу городового, и тебя за безобразия и скверный норов в сибирку оформим, или разбогатеешь на три сотенных.

– Три… – она запнулась. – А что делать надо?

– Переночевать со мной.

Он ждал новую порцию царапаний и брыканий, но Амалия оцепенела. Вращались шестеренки в голове, дошло-таки, чего хочет несостоявшаяся жертва. Проклюнулась улыбка. Сперва робкая, затем насмешливая.

Обитательницам трущоб не привыкать к амурно-финансовым предложениям.

– Нешто понравилась?

– Видать, так.

Она приосанилась, из пленницы превращаясь в хозяйку ситуации.

– Три мало.

Кержин невесело хохотнул.

– Городовой бесплатно облапит.

– Что у тебя на мутузке, дядя?

– А? – он коснулся выбившейся из-под ворота веревки. Висящего на ней серебряного Иисуса.

– Триста и крестик, – сказала Амалия. Ее хорошенькое лицо стало взрослей, грубей, костистей.

– Не кощунствуй, дура.

Она взяла его ладонь своими руками в стигматах и притянула к себе. Смотрела, не моргая, пока он трогает сквозь краденую батистовую рубашку товар.

«Потому что блудница – пропасть, а чужая жена – колодец».

– Крестик, или сама сдамся жандарму.

Он с трудом убрал руку.

«Отдаю тебя, Господи, грешнице. Ты ей нужнее».

– Добро.

Переступил через коротышку, присвоил нож. Потопал, сутулясь, и слышал, как Амалия семенит следом. А ночь засевала окраину дождевой пылью.

В четырехаршинной каморке пахло жареной салакушкой, подсолнечным маслом и квашеной капустой. Трактирная шарманка заладила нудную «Лучинушку». Вспыхивала, агонизируя, нагорелая светильня в шкалике. Дребезжала печная отдушина.

Кержин пил из горлышка. Облокотился на подушку с припрятанным под ней револьвером. Амалия сидела по-турецки на верблюжьих одеялах, не срамясь наготы, прикасаясь к мужчине пирамидками цветущих тугих грудей.

«Растлевали девственные сосцы ее, – подумал Кержин тоскливо, – изливали на нее похоть свою».

– Я у вашего Викулы был, – сказал он, болтая в графине водку. – Правда, что он бесами одержим?

Амалия пожала плечами. Запустила ноготки в седую поросль на торсе следователя.

– Да ты и сам одержим, дядя. Какому дьяволу служишь, а?

Он окропил водкой курчавый треугольник ее паха.

– Этой дьяволице служу.

Навалился на Амалию медведем. Она засмеялась, подставляя себя поцелуям, запела:

– Полюбила я соколика, да не франта-алкоголика. Полюбила я любовничка. Полицейского чиновничка. За бутылку «лисабончика».

Дареный крестик мотался по взмыленному телу, и, целуя твердые соски, Кержин тыкался в Спасителя губами.

– По макушке его гладила, плешь любезному помадила…

Ойкнула, когда Кержин резко перевернул ее на живот.

– Возьми цитру, – сказал он в короткостриженый затылок, – играй и пой, блудница, чтобы вспомнили о тебе.

– Чудной ты, дядя, – прошептала Амалия.

– Это не я. Это Исайя.

Ему приснился врач Антонов, наклонившийся к нему вплотную, всматривающийся в его зрачки.

Воскресным днем он арендовал красавца рысака и подался верхом на запад. Оставил в дверях карту с пометкой. Если не воротится к понедельнику, посыльный найдет ее, а Штроб пошлет агентов.

У залива шуровали землекопы. Тарахтели к дачным поселкам конки, коляски, груженные праздной публикой. Было пасмурно, но без мокроты. Идеально для охотников и художников.

Не покойный ли отец примостился на стульчике у скошенной межи, фиксирует кисточкой косматые тучи?

Восьмилетний Адам погожим июльским полуднем наведался к отцу на пленэр. Застиг его под ивой со спущенными портками. Тетя Мэри, мамина кузина, вскриками подначивала отца, млела в объятиях, и мальчик выронил кувшин: белое-белое молоко впитывалось в черную почву.

Были зазимки, утренние морозцы уклочили листву. Колыхались по ветру рощи, живописные урочища. Зеленые озими перемежались с островками, золотистыми и красными, до липового оттенка аделаида. Над буреющим яровым жнивьем с полосами гречихи парили утки.

Пахло псиной и вянущим лесом.

Сворачивая на вертлявые проселочные дороги, Кержин постепенно удалялся от запруженного тракта.

Под обугленным остовом смолокурен отобедал лепешками на юраге.

Мысли занимал Краакен. Чертовщины было в избытке: кровосос, юродивый старик, умудрившийся бредовой болтовней внушить тревогу, чухонская деревня… Пресловутым кладом могли оказаться раскольничьи или масонские книги, беспоповщинские свитки. А что для Адама Кержина сокровище? Сны без кошмаров и мертвый убийца Уваровой.

«И Господь говорит: сделаю тебя кровью, и кровь будет преследовать тебя»…

Он спешился на берегу Вуоксы, приладил к поясу керосинку. Привязал рысака. Тут было пруд пруди березок, хилых, вскормленных болотами. Осинки накренились веточками к рыжей взвеси. Куда ни глянь, коварная топь, берлоги болотниц, замаскированные водомоины. На горизонте – песчаные гряды, вздыбившиеся корабельными соснами. Жабы квакают заунывно…

Кержин брел по пружинящему мху, сучковатой палкой щупая тропку. Налегке, будто сбегал от мира в бескрайнюю пустошь. Пару раз едва не искупался, оскользнувшись.

Деревня показалась из-за всхолмья. Два десятка домишек, сгрудившихся у реки. И действительно огородились – болотами и кочками. Случайно не набредешь.

– Краакен, – промолвил следователь, и лягушки вторили ему: кра-а, кра-а-а.

Похолодало, ошпарило дымкой. Туман заклубился вихрами. Тучи пожрали солнце. И без того мрачная деревня стала поистине зловещей. Пейзаж, словно сошедший со страниц романов Анны Радклиф. Вместо руин аббатства – грозная масса каменного амбара в устье.

Прилив шипел и рокотал, лакал пробоины стоящих на стапелях суденышек.

Кержин спустился к центральной улице. Утлые срубы сгнили, бревна развалились. Избы осели, от подоконников до земли – меньше аршина. Из щелей в ветхом тесе топорщился бурьян. Крыши зазеленели сорными травами.

Кержин почувствовал каждой порой: он не один, во тьме за ставнями кто-то есть.

– Выкуси, вымя…

Он достал револьвер, зажег керосинку. Взобрался на порог калечной избы. Застонали некрашеные полы. Фонарь с усилием отталкивал мрак. Воняло тиной. Стены потускнели от желтого налета. Половицы раздались, образуя зазубренные капканы. Покоробленное меблишко – стол да шкаф – поросло бородатым илом.

В полу зияла скважина. По законам Радклиф там должен быть склеп…

Кержин посветил фонарем. Непроизвольно отпрянул. Ожидания оправдались. В неглубоком подполе лежали человеческие кости. Череп закатился под доски, лишь белел фрагмент затылка. Грудную клетку пронзал кол, свежая влажная кора. Пригвоздил скелет к дну ямы…

Кержин взвел курок – и в тот же момент снаружи скрипнуло.

Следователь затаил дыхание. Осторожно пересек комнату. Припал к трухлявой раме.

Улица изобиловала тенями, но одна имела совершенно четкие контуры.

Из здания напротив выбрался лысый здоровяк в тесной шинели караульного. С лопатой наперевес и палками-кольями в заплечном мешке. Он поглядел обеспокоенно на сереющее небо и спешно зашагал к соседней избе.

«Попался, голубчик», – осклабился Кержин.

Выждав, он под сенью домов прошмыгнул к засоренному двору. Крыльцо прохудилось до дощатой груды. Засырелые бревна выпятились веером. В чреве избы шаркал убийца.

– Андрон Козмин!

Кряжистая фигура замерла посреди горницы.

– Вылезай.

Лопата стукнулась о пол около щетинистого пролома. За ней – пучок кольев.

Кержин впервые услышал голос солдата.

– Зря ты пришел.

Говорил Андрон, будто рот набил кашей.

– Знаешь, что это за деревня?

– Знаю-знаю. Чудес полон лес. Чудесам верим, чудесами серим. Вылезай на солнышко, друг.

Андрон встал в дверях. Он был бледен и истощен, от век расходились радиусами какие-то жильные нити, и все обличье пульсировало с ними, скукоживалось и распрямлялось. Нос напоминал формой подкову, и лысая голова казалась головой летучей мыши.

– Не навредят мне пули твои. И креста на тебе нет.

– Тебе, что же, крест жжется? – спросил Кержин, стараясь не выдать истинных эмоций, липкого будоражащего страха. Желания мчаться галопом из проклятого Краакена.

– До нутра прожигает, – сказал солдат. Под мясистыми губами как жернова двигались челюсти. – Я золото искал, а нашел голод. Укусила бестия.

Он поднял руку. Над костяшками алел полумесяц шрамов, точно кулак побывал в пасти хищника. Но не из-за шрамов вздрогнул Кержин. Пальцы солдата венчали узкие пластины, вроде устричных створок. Когти, способные вспороть живот.

– Кто тебя укусил?

– Мертвая чухонка. Душу мою украла, где была душа – лютый голод.

Кержин вдруг понял, что солдат стоит гораздо ближе, чем раньше. И таращится алчно.

– Я за ними третий день слежу. Их здесь много. В норах спят, а по ночам мессу служат в амбаре. И поп у них свой. Я истреблю их. Каждому кол припас, сдюжу нечистого внутри. Перестану человеков губить.

Теперь солдата отделяла от Кержина сажень. Подули ненастные сиверки, набухли тучи. Избы скрипели от бешеной непогоды, ветер хлестал перепончатыми крылами.

– Не подходи! – приказал следователь.

Губы Андрона разомкнулись. Под ними скрывались острые и тонкие зубы, не звериные, как воображал Кержин, скорее рыбьи, полупрозрачные зубы мурены.

«Значит, правда», – подумал следователь и выстрелил. Кровосос прыгнул, оскалившись. Сбил с ног. Колючий дождь вспенил лужи, затараторил по крышам изб.

Кержин, придавленный громоздкой тушей, трижды пальнул в упор. Свинец прошил плоть чудовища, но не разъял хватку. Когти погрузились под ребра следователя, адская боль скрутила. Он зарычал в отчаянной попытке столкнуть врага.

Зубы опускались к беззащитному горлу. Капала слюна. Вспучившиеся жилы извивались, и личина убийцы выгибалась.

Кержин напрягся и слепо, из последних сил, ударил коленом. И револьвером одновременно – всадил в брюхо ствол как нож.

«Нож!» – осенило.

Он вынырнул из-под замешкавшегося солдата. Кинулся к реке. Стиснул оброненный дружком Амалии нож. Оглянулся.

Улица была пуста. У домов… мерещится, что ли? У домов стояли люди.

Враг напал со спины, гортанно заревев. Когти располосовали сюртук и лопатки. Словно лавой брызнуло. Следователь чиркнул ножом. Солдат увильнул от лезвия. И налетел как вихрь.

Они свалились в грязь. Когти терзали плечо, но высвободившейся рукой Кержин бил снова и снова, вгонял сталь в шею и в скулы. Синеватые жилы струились под шкурой врага, устремлялись к ранам подобием швов, толстых выпирающих узлов.

Солнце кануло за лес. Студенистый туман наполнял деревню. Вязкий, цвета овсянки. Он кишел тенями, какими-то людьми, женщинами в древних домотканых платьях и мужчинами в лохмотьях.

Гости… нет, хозяева… тянулись к дерущимся.

Изловчившись, Кержин ткнул солдату в щеку. Нож прошел насквозь и застрял. Зубы клацали о лезвие. Жгуты шевелились на морде.

Убийца вскочил, затравленно озираясь. Со всех сторон к нему крались люди, химеры, порождение топи. Желтые глаза сверкали.

Андрон Козмин вырвал нож из щеки и стал рубить им воздух, но пыльные лапы обезоружили. Схватили. И уволокли во мглу, истошно кричащего.

Избы изрыгали мертвецов. Из гнезд в подполе карабкались они и принюхивались.

Окровавленный Кержин забыл молитвы. Ни строчки из Левита или Иезекииля. Белые страницы. Белые разложившиеся лица.

Осознавая тщетность борьбы, он сжал кастет.

Внезапно люди отступили, зашушукались.

– Се патриарх идет, – прошелестел подросток.

Из тумана материализовался высокий худой мужчина в долгополом кафтане. Синее сукно было расстегнуто до впалой грудины. На волосяной веревке висел деревянный крестик. Кожу вокруг креста испещрили волдыри и гнойные язвы. Обыкновенная деревяшка заставляла ее тлеть, будто мужчина носил на веревке раскаленное железо.

– Не бойтесь, – сказал патриарх.

И страх испарился как по щелчку. Боль притупилась. Свет желтых глаз оплел, убаюкал.

Ссохшееся лицо патриарха усыпали надрезы, из них торчали черные неподвижные жгутики. Сливались с задубевшей бородой.

– Меня зовут Симон Грешник. Я глава Краакенского прихода. Тебе ничего не угрожает.

Кержин смотрел на священника и его паству, на крестики, которые причиняли ужасные страдания, но и сдерживали голод.

– Ежели ты ищешь сокровищ, их нет и не было. Мы живем молитвой… – он замолчал.

– И постом, – вразнобой проговорили существа.

Патриарх кивнул удовлетворенно.

– Я не сокровищ искал, – произнес Кержин, обретя дар речи. – А того, с кем сражался. Он убивал и пил кровь.

– Кровь, – повторил патриарх задумчиво, и жгутики конвульсивно дернулись, в глазах полыхнула память о прошлом. О чем-то более извращенном, чем фантазии маркиза де Сада, более откровенном, чем порнографические картинки, ces petits colifichets. Жестоком, как ледяной ветер над болотами. Настолько ярком, что даже наводнение и смерть не высеяли из червивых мозгов. Полыхнуло и погасло, и жилы-жгутики обмякли.

– Мы спиливаем зубы, – сказал Симон Грешник. – Читаем книгу. Облачаемся в вериги. Добиваемся милости Божьей смирением…

– И постом, – отозвалась паства.

– Но он утверждал, что его укусили, – сказал Кержин. И спросил себя тут же, не слишком ли осмелел в компании мертвых прихожан?

Патриарх сказал негромко:

– Сестра с пошатнувшейся верой. Она уже наказана. Почва наша болотиста, и семена веры взрастают не быстро.

– Солдат…

– Не переживай о нем.

Сказано это было таким тоном, что Кержин поостерегся перечить.

– Грядет свирепая зима. Бог послал заблудшего ягненка, дабы мы пережили ее. Нам нужно молиться за убиенных, наших и ваших. Прощай.

И священник пошел к рокочущим волнам Вуоксы. Паства плыла за ним, словно нанизанная на шелковины тумана.

Кержин открыл рот.

– Не искушай, – донесся до ушей шепоток патриарха.

Он запалил керосинку и убедился, что раны не смертельные. Перебинтовал плечо рукавом рубахи.

Мысли путались.

«Не был ли поп и его орава плодом обморочного сна?»

Он пригнулся и различил следы на дороге. Отпечатки ног, ведущие к амбару.

«Одним глазком», – пообещал себе Кержин.

Ветер теребил волосы, впивался незримыми клешнями. В лодках у кромки воды ютились крысы. Мглистые витки ползли по берегу, по каменной стене. Тяжелая губчатая дверь амбара была чуть приотворена, и на песок падали блеклые отсветы.

Кержин решил, что свечи необходимы для молитвы, а не для странной жизнедеятельности тех, кто прекрасно ориентируется во тьме.

Он заглянул в амбар.

Существа трапезничали, и пищей был Андрон Козмин. Он корчился на возвышении-алтаре. Но не кричал, лишившийся языка и голосовых связок. Ловкие крючковатые пальцы рвали мясо, выдирали гроздьями мышцы и шматы жира. Осколки костей белели в багровом месиве. Чавкали беззубые рты, лопались сухожилия, хрустел позвоночник. Какая-то взлохмаченная старуха отгрызла солдату палец и использовала его как ложку. Вычерпала ногтем глаз из глазницы и причащалась урча.

Над пирующими стоял, покачиваясь, Симон Грешник. Он сложил молитвенно руки, зажмурился. Жгутики копошились в такт чавканью.

– Мне отмщение, – прошептал Кержин.

И пошел прочь.

Ветер утих, едва он оставил позади Краакен, и туман развеялся. Луна озаряла Заячью топь, корявые деревья, застеленные пленкой озерца. В бочагах сновали черные от торфяной воды окуни. Бурлила трясина.

– Кончено, – сказал Кержин.

Тропинка твердела. Он зашвырнул березовую клюку в камыш.

Хотелось пирога с княженикой и морса, каким угощают на Выборгском шоссе. Забрать к себе Амалию. Авось.

И забыть, забыть, забыть все.

Впереди замаячил огонек фонаря. Всадник скакал меж холмов. Человек! Настоящий, живой!

Следователь замахал, и всадник направился к нему, выкрикивая имя… Его имя.

Кержин обомлел.

– Штроб?

Стряпчий осадил коня, сверху вниз посмотрел на начальника. Кержин хлопал по вороному крупу и приговаривал:

– Штроб… миленький… сынок… Как ты здесь?.. не призрак!

– Карту твою нашел.

Парень был изможден, взъерошен, глаза покраснели, словно он бодрствовал третьи сутки.

– Волновался за меня, а? Сынок… щучье вымя!

Вопрос Штроба огорошил, застал врасплох.

– Ты спал с моей женой?

Кержин остолбенел. О чем его спрашивают? О бабе? Он же с упырем якшался, вот увечья! С утопленниками балясничал. При нем солдата заживо разодрали. Безносая на запятках каталась…

Да он и решить не мог сейчас, спал или нет с женой Штроба. Спал наверняка…

В руках стряпчего появился черкесский пистолет, длинный ствол в кольцах обоймиц, червленое ложе.

– Она тебе рассказала?

– Я домой забежал, а она в саду кукле твоей щебетала, как влюблена в тебя.

– Влюблена, – хмыкнул горько Кержин. – Дура.

Раны ныли, и глотка пересохла, хоть из лужи хлебай.

– А ты, что же, дуэлиться вздумал?

Щелкнула пружина пороховой полки. Примерялось дуло. Конь косился, ожидая. Минута длилась вечность.

Потом стряпчий опустил пистолет.

– Пожалел меня? – спросил со злостью Кержин. Свербело дать помощнику леща, отрезвить от суеты, поведать о тайнах, о мертвых, о пекле-океане.

– Себя пожалел, – сказал стряпчий. – Карьеру свою.

– Чего ж приперся-то?

Кержин плюнул и зашагал мимо бочага к трем стройным березкам, будто нарисованным его отцом на ультрамариновом холсте.

Вспомнилась шутливая песенка, и он с удовольствием запел ее, перевирая слова.

– Государь ты наш, батюшка, Адам Анатольич, как тебя, сударь, прикажешь погребать? – и сам себе ответил: – В гробе, батюшки, в гробике, в могиле, родимые, в могилушке!

Стряпчий ехал следом.

«Аки тень грехов моих», – подумал Кержин и затянул:

– Государь ты наш, батюшка, Адам Анатольич, чем тебя, сударь, прикажешь зарывать? Землею, батюшки, землицею, землицею, родимые, кладбищенскою!

Тучи сгинули, в небе золотились, мигали звезды.

– Слышишь, Штроб? – крикнул Кержин. – Дурак ты, Штроб. А еще сыщик! Никто же не знает, что я здесь.

Стряпчий остановился.

Кержин улыбнулся в усы.

«Струсит или нет?»

Пистолет громыхнул, и ткань располосованного сюртука взорвалась кровавыми лоскутьями.

Кержин сделал несколько шагов, закряхтел и сел на тропку. Словно притомившийся путник.

Он видел березы, и березы превращались в женщин, простоволосых, обнаженных, танцующих для него. Они сулили счастье, манили, а Кержин сидел и любовался ими.

«Красивые», – подумал он.

И женщины застыли в его зрачках.

Самый обыкновенный дождь

Дом на Строительной, где я провел детство, местные называли Домом с привидениями. Дореволюционная двухэтажная постройка с черепичной крышей и узкими окнами больше походила на особняк, чем на многоквартирное здание. Бывший доходный дом, он был возведен в тысяча девятьсот тринадцатом, отреставрирован в сорок шестом, порезан на комнатушки в пятидесятых и вернул себе прежнюю планировку в восьмидесятых. Таким я его запомнил – таинственным, гулким, холодным зимой и тенистым в июле, с головокружительно высокими потолками и надуманными секретами.

Через парадный подъезд вы попадаете в просторный полутемный вестибюль. Почтовый ящик на восемь ячеек – именно столько квартир в доме. Лестница с чугунными перилами скрипит под ногами, когда вы поднимаетесь вверх. Вправо и влево тянется нефункционально длинный коридор. По нему я катался мальчишкой, оседлав велосипед, и тени в своей напускной мрачности шарахались от меня во все стороны. Дом тогда казался целым миром, и исследовать его было интереснее, чем мир снаружи. Я облазил вдоль и поперек его бескрайний чердак и глубокий, как бункер, подвал, я искал различия между квартирами и торжествовал, обнаружив тайные проходы. Если бы по соседству обитали призраки, я бы их встретил. Но в доме, увы, не было призраков. Не будет их и в моей истории.

Памятник архитектуры, в котором я жил, был знаменит другим. Во время Гражданской войны в нем располагался анархистский штаб, и сам Нестор Иванович Махно обращался к народу, стоя на балконе вашего покорного слуги. Перед сном я часто представлял батьку: жесткий взгляд, суровое лицо, его драгунскую, с петлицами, куртку и саблю на боку… Я клялся ему повторно прославить наш дом.

За славой я уехал в столицу. Поступил в Театральный институт. Меня переполняли амбиции, я был уверен: пройдет год – и газеты передерутся за право взять интервью у молодого актера…

Я получил свою первую роль в сериале про ментов, зато на центральном канале. Роль эпизодическая: мне выпала честь заправить автомобиль главного героя. Свою реплику я оттачивал, как монолог Гамлета, повторял ее на все лады, ища нужную интонацию: «Бак полон!», «Бак полон!»…

Не забуду, как обратился к режиссеру: «Простите, вы не могли бы в двух словах объяснить мне характер моего персонажа?» Режиссер посмотрел на меня пристально и сказал: «Вы – заправщик. Большего от вас не требуется».

Это и был пик моей телевизионной карьеры. С театром тоже не заладилось, хотя там я нашел Аню, жену. Аня работала костюмером и мечтала покончить с собой. У нее был подробный список вариантов ухода из жизни, и иногда, занимаясь со мной сексом, она размышляла вслух: «Газ или бритва?» Ее папа наполнил сковородку боевыми патронами и жарил их на медленном огне, приблизив к печке висок. Аня, еще школьница, заглянула на кухню и спросила, что он готовит. Тут-то один из патронов и выстрелил. Папа скончался в больнице пять месяцев спустя.

Аня была странной – это вы уже поняли, – но я ее любил. Я старался занять ее мысли чем-то светлым: моими будущими ролями, нашими будущими детьми. Она между делом интересовалась, как я отношусь к двойному самоубийству.

Чтобы сводить концы с концами, я устроился официантом в придорожную забегаловку, где на меня ежедневно орали пьяные посетители. Временная подработка превратилась в основное занятие. Вместо того чтобы умереть, Аня бросила меня, переехала жить к престарелому, но орденоносному трагику.

Я потерял все, и ночами Махно смотрел на меня с тяжелой неприязнью и говорил куда-то в сторону: «Расстрелять к чертям собачьим!»

Я стеснялся признаться себе, что проиграл, что не стану актером и пора попробовать себя в чем-то другом. Если бы не мамина болезнь, я бы горбатился в закусочной, а по выходным торчал у подъезда актера, поджидая Аню.

В двадцать семь я вернулся в родной город. Прежде мама сама навещала меня в столице, так что я не был дома девять лет.

Здание на Строительной произвело гнетущее впечатление. Испарилась царственность, былое величие. Дворец оказался бараком, нуждающимся в капитальном ремонте. Исчезла табличка, хвастающаяся знаменитым квартирантом. Призраки – если они и существовали – съехали вслед за большинством жильцов, и пять из восьми квартир пустовали – теперь навсегда.

Шанс продать жилплощадь равнялся шансу найти слепого и сумасшедшего человека, мечтающего о доме, готовом под снос.

Но мать не собиралась переезжать. Она любила эти столетние стены и говорила, что они переживут и ее. Она не ошиблась.

За месяц до ее смерти я провел в дом Интернет, и она попросила включить сериал, в котором я снимался. Она хотела еще раз увидеть звездный час сына. Сериала в Интернете не было.

Мама умерла во сне.

С тех пор прошел год. Я устроился на непыльную «телефонную» работу, рассказывал оптовым клиентам о преимуществах наших пластмассовых ведер над прочими пластмассовыми ведрами. Развлекаясь, копировал голоса звезд. Клиенты не замечали подвоха. То ли не знали Виторгана и Евстигнеева, то ли я правда был фиговым актером.

Ежедневно я возвращался в скрипящий, осыпающийся дождевой водой дом и надеялся, что его признают аварийным, а меня переселят в одну из безликих новостроек.

Как-то, проснувшись, я вышел на махновский балкон с сигаретой в зубах и увидел расставленную во дворе мебель, рабочих, заталкивающих в грузовик сервант. Стояло чудесное сентябрьское утро, я подумал, что синоптики, пророчившие дождь, опять ошиблись.

Солнце согревало потрескавшийся фасад доходного дома, по крыше лениво перемещались коты. Лето вернулось, но вместо радости от встречи я почувствовал горечь, и виной тому была мебель, грузовичок, сосед с коробками в руках.

– Дядь Миш, вы что, съезжаете?

Сосед, когда-то чинивший мой трехколесный велосипед, поднял голову. Улыбнулся мне.

– Да, – сказал он с облегчением человека, покидающего тюрьму, – дочь вышла замуж, а мы к ней перебираемся.

Что я мог сказать? «Везет же некоторым»? Или вот: «Не бросайте меня!» Балкон стал палубой стремительно погружающегося в бездну корабля, а я превратился в капитана, любующегося пресловутыми крысами. Крысы – это всегда те, кто умнее и удачливее.

– Ничего, – угадал ход моих мыслей дядя Миша, – и ты скоро съедешь. Жить-то нашей крепости считаные месяцы.

Он похлопал по стене, как хлопают старую собаку.

– А вы с актрисой вдвоем на весь дом остались. Берегите его.

Я поежился. Не желал я беречь груду кирпичей. Детство, Нестор Махно, мамина привязанность к этому месту – да катись оно к чертям! Не о такой я жизни мечтал. Совсем не о такой.

Я вышел купить молоко и хлеб. Во дворе задержался, чтобы перекинуться еще парой слов с соседом.

– А что за актрису вы имели в виду?

Он непонимающе заморгал.

– Ну, вы сказали, я остался с актрисой. Это с кем, с тетей Катажиной, что ли?

Катажина Романовна, крошечная старушка-полячка из восьмой квартиры, была отныне моей единственной соседкой.

– Ну да, – подтвердил дядя Миша. – Я сам недавно узнал. Романовна-то наша в молодости в кино снялась.

Мне померещилось, что он сдержался, чтобы не добавить «в отличие от тебя». Но, конечно, он бы так не сказал.

Дядя Миша покинул Дом с привидениями, и тотчас на горизонте появилось темное брюхастое облако.

Был выходной день, я гулял по городу, пока не поднялся пыльный ветер. Накаркали-таки синоптики. На обратном пути я размышлял о полячке. Я знал ее с детства и одновременно знал о ней меньше, чем о прочих соседях. Интеллигентного вида женщина, опрятная, ухоженная, она жила одна. Держала с людьми дистанцию – не высокомерно, но подчеркнуто вежливо. Врагов не приобрела, дружбы избежала. За всю жизнь, кроме «здравствуйте», я ей слова не сказал, а от нее, кроме «здравствуйте, молодой человек», ни слова не услышал.

Со дня маминых похорон встретил я соседку лишь однажды. Преклонный возраст не согнул ее позвоночник. Она походила на бывшую балерину, такая же тоненькая, грациозная.

Неужели играла?

Я включил компьютер, загрузил сайт «Кинопоиск». Сбегал в вестибюль и перечитал полустертые фамилии на почтовом ящике: «Пантелеевы», «Казанцевы», «Рябцевы».

Последней значилась фамилия «Пьетрас».

Ее я вбил в строку поиска, и челюсть моя безвольно поползла вниз.

Катажина Пьетрас не просто снялась в кино. С пятьдесят седьмого по семидесятый год она сыграла в семнадцати фильмах.

Я, мечтавший прославить свой дом, с изумлением рассматривал фотографии, на которых Катажина была запечатлена вместе с Ежи Кавалеровичем, Анджеем Мунком, Войцехом Ежи Хасом и другими известными режиссерами. Изумленно-восторженное «как же так?» сорвалось с губ. Я в полной мере оценил иронию, очередное подтрунивание судьбы над несостоявшимся артистом, что-то вроде «скорее бабка из восьмой квартиры станет звездой кино»…

Я предполагал, что в молодости Пьетрас обладала незаурядной внешностью, но красота запечатленной на снимках девушки покорила меня.

Высокие скулы, чувственный рот, огромные глаза. В них было столько жизни, характера, силы, что современные актрисы блекли рядом. Я поймал себя на мысли, что влюбился бы в эту девушку без памяти.

Было странно видеть ее, смеющуюся, танцующую, позирующую у моря в смелом купальнике. Мне было немного неловко любоваться ее крепким молодым телом, ложбинками ключиц, дерзко выпирающими грудками.

«Это же тетя Катажина, – напомнил я себе, – и ей восемьдесят два».

Я обрадовался открытию, словно речь шла о ближайшей родне.

Мне захотелось узнать побольше о пани Катажине, и я вбил ее имя в «Гугл».

Поисковик выдал короткую биографическую справку и список фильмов. Среди прочего были и значимые картины, но Пьетрас исполняла в них второстепенные роли. Звездой, как Барбара Брыльска или Беата Тышкевич, она не стала. Ее быстро забыли даже на родине: одно интервью для польского киножурнала и пара заметок в прессе – вот и весь улов.

Родилась Катажина Романовна в Лодзе. Дебютировала в пятьдесят седьмом. Последний фильм – «Слово предателя» – датирован семидесятым. Через пять лет Пьетрас эмигрировала в Грецию. Пробыла там четыре года и вновь поменяла место жительства, получив воспетый поэтом советский паспорт. С восемьдесят четвертого проживает в…

Но я и без Интернета знал, где она проживает с восемьдесят четвертого. Дом с привидениями, восьмая квартира.

Я испытывал сильное возбуждение, будто нашел то, что искал мальчишкой, обшаривая каждый метр чердака и подвала. Умирающий дом доверил мне свой секрет.

Я вышел на балкон. Небо затянули тучи, ветер гнал по улице обрывки газет с именами людей, которых вскоре забудут. Пахло обещанной грозой. Едва я закрыл балконную дверь, как увесистые капли забарабанили по крыше.

Я сделал бутерброд и скачал кино. Устроился в кресле. На экране возник черно-белый город. Камера преследует мужчину в плаще. Мужчина пытается уйти от погони. Он затравленно озирается, он испуган и ранен. В какой-то момент он вырывается вперед, но камера настигает его у запертого ресторана. Он стучит в дверь, размазывая по деревянной поверхности кровь. Тщетно. Гремит выстрел. Мужчина сползает по стене, и его лицо перечеркивает надпись:

«Угроза».

Это был типичный для стран соцлагеря детектив, не без влияния итальянского неореализма.

Шпионская сеть использует ресторан на окраине Кракова для тайных встреч. Об этом знает владелец ресторана, инвалид войны, но он боится за жизнь дочери и вынужденно врет сотруднику госбезопасности. Погибает от пули западного разведчика его зять. Перед стариком встает дилемма: рискнуть семьей или закрыть глаза на творящиеся преступления.

Катажина играла дочь старика, девятнадцатилетнюю Гелену. Ей было тридцать три, и выглядела она потрясающе. Особенно в финальной сцене, когда она дает отцу пощечину и произносит обличающий монолог. Фильм был чуть наивным и пропагандистским, но у меня выступили слезы.

Только на титрах я заметил, что дождь перерос в сокрушающей силы ливень. Ветер ломал деревья, улица бурлила полноводной рекой. Ревели водопроводные трубы, хрустела черепица.

Раскаты грома заставляли дом вибрировать.

Я перестал бояться грозы в младенчестве, но чем дольше сейчас слушал шум непогоды, тем беспокойнее мне становилось. За пушечным грохотом я отчетливо различал треск. Что-то трещало в сердцевине постройки, и я подумал: выдержат ли ветхие стены это испытание?

Я решил, что столетний дом, переживший войну и две перепланировки, позаботится о себе.

Я вооружился томиком Пастернака, лег в кровать. Мама любила, когда я читал ей поэзию, и зачем-то аплодировала после каждого стихотворения. Когда ей было больно шевелиться, она слабо сжимала руку, хлопая пальцами по ладони. Я вспомнил ее кожу, прозрачную, как тончайшая бумага, и разрыдался.

До вчерашнего дня я приглушал плач, из-за дяди Миши. Здание умело транслировать на второй этаж стук упавших в вестибюле ключей. Помню, в юности, сидя на чердаке, услышал мамин голос, хотя находился я в противоположной части дома.

Но теперь мне некого было стесняться.

Мои рыдания прервал апокалипсический удар грома. Стены буквально затряслись, стекло задребезжало в оконной раме. Дождь сменился градом, небо расстреливало крышу кусками льда. Я ощущал, как градины, прошивая черепицу, падают на чердак.

Вторя ветру, взвыли сигнализациями припаркованные автомобили. Те из них, что проведут ночь под открытым небом, к утру будут иметь плачевный вид. Окно перегородила отвесная стена воды во всех ее ипостасях. Мне послышался звон разбиваемого стекла, короткий вскрик.

Мимо, царапнув балкон, пронеслась выкорчеванная водосточная труба.

Следующий раскат грома сотряс дом до основания. Комната погрузилась в темноту. Это мой ровесник клен рухнул на провода, увлекая за собой два электрических столба.

Вспышки молний помогли отыскать фонарь.

Думая о крике, который я слышал, о женском крике, я обулся и выбежал в подъезд. Неплохая реакция позволила мне сохранить равновесие. Вода хлестала из пробоины в потолке, затапливая дом, лестничный марш переквалифицировался в водопад. Благодаря легкому крену, моя квартира избегла участи первого этажа. Воды внизу набралось по косточки, и уровень ее поднимался.

Освещая мрак фонарем, я пошел по коридору. Прижался к стене, чтобы обогнуть протечку. Пол скрипел и проседал.

Как же вовремя вышла замуж дочь дяди Миши!

Достигнув восьмой квартиры, я постучал.

– Катажина Романовна! У вас все в порядке? Катажи…

Дверь открыла крошечная женщина, бледная как мел в свете фонаря. Шерстяной платок, наброшенный на плечи, седые, выбившиеся из строгой прически пряди. Лицо прекрасной античной статуи покрыли трещины морщин, чувственные губы усохли, как усыхает долька мандарина. Но глаза были прежними – живыми, умными, стремительными, умеющими влюбить в себя и полюбить без остатка.

Перед моим внутренним взором встала поджарая девушка с пляжа, и я на миг лишился дара речи.

Откашлявшись, я поспешил сказать:

– Простите за поздний визит, я ваш сосед…

Она вымученно улыбнулась и открыла дверь шире:

– Входите.

Я шагнул в единственную часть дома, где раньше не бывал. Подыскал нужные слова, но вместо них выпалил:

– Господи!

Окно на кухне Катажины разбилось, градины, отскакивая от подоконника, летели в квартиру. Под батареей выросла ледяная горка. Промозглый ветер рвал шторы и теребил волосы.

– Скорее, – воскликнул я, – принесите одеяло! Надо заделать дыру.

– Бросьте, – отмахнулась женщина со смесью безразличия, легкомысленности и усталости. Мягкий акцент придал изюминку глубокому чистому голосу, – здесь нет ничего ценного, что не подождет до завтра.

Я настаивал, и она, пожав плечами, согласилась предоставить мне требуемое. В ее отсутствие я вымел куски стекла.

– Прошу, – она вручила мне плед, и даже специалист по пластмассовым ведрам сказал бы, что это был недешевый плед.

– Готово, – отрапортовал я через пять минут. Она смотрела на меня изучающе, и я обрадовался, что полутьма скрывает покрасневшие щеки. – В подъезде настоящий потоп. Дом тонет.

– Пусть тонет к дьяволу, – фыркнула Пьетрас.

Моя мама оскорбилась бы, услышав подобное.

Я невольно улыбнулся. В словах старой актрисы не было ничего напускного. Ее почти вздорная естественность воскресила в памяти импульсивную Гелену, рискующую жизнью ради справедливости.

– Я видела и не такие дожди.

– Уверен в этом, – я переступал с ноги на ногу, не зная, как себя вести.

– Вы актер? – прищурившись, спросила Катажина.

– Что вы… Я продаю товары для дома. Веники, вантузы…

– Не врите.

Я оторопел.

– То, что я не сижу на лавочке, не значит, что я слепая и глухая. Вы актер. Театр, кино или телевидение?

– Эпизодическая роль в сериале, – признался я и не почувствовал стыда.

– Очень приятно.

Она протянула мне кисть, я пожал ее.

– Если вам не нужна помощь, я пойду.

Выражение ее лица говорило: «Прошу, вас никто не держит».

Я остановился у дверей, озаренный идеей: отдать ей свой фонарь. Повернулся и успел заметить, что Пьетрас поднесла руку ко лбу – жест человека, которому явно нездоровится. Она убрала руку, перехватив мой взгляд, и выпрямилась, но я сказал:

– Катажина Романовна, разрешите мне вызвать скорую.

– Вот еще! – скривилась она. – Я не настолько выжила из ума, чтоб довериться нашим врачам. Просто проводите меня к креслу.

Я взял ее под локоть. Она была невесомой, как мама перед смертью. И пахла французскими духами.

В гостиной было уютно. Множество книг, написанных маслом пейзажей, сувениров. Актриса опустилась в кресло, и я решил, что ей неловко за ее дряхлость. Скрывая смущение, она громко сказала:

– Зажгите, наконец, свечи! Хватит уже этой темноты!

Я чиркнул спичкой, пять свечей в массивном подсвечнике разогнали тьму.

– Принести вам таблетки?

– Да, – буркнула она в платок, – в серванте, слева.

– Но здесь только вино.

– Тащите его сюда!

– Я не уверен…

– Позвольте мне быть уверенной. По праву старшинства. Бокалы в ящике.

За окнами небо громило землю, и дом отчаянно скрипел на ветру, а я разливал в бокалы дорогое вино.

– Я буду признательна, если вы посидите со мной полчаса, – сказала она, и акцента в голосе стало больше, а командных ноток меньше.

– Почту за честь.

– Вы курите? Хорошо. Закурите.

– Здесь? – удивился я.

– Да. Здесь. Курите же.

Озадаченный, я прикурил сигарету. Катажина втянула ноздрями дым и усмехнулась:

– Мой покойный муж курил в квартире. Мне иногда недостает этой вони.

На стене висел портрет мужчины с белоснежной хемингуэевской бородой.

– Это он, ваш муж?

– Да. Третий по счету. Из-за него я переехала сюда. Я всегда переезжала за своими супругами на край света. Одна цыганка предсказала моей маме, что у меня будет четыре брака. Так что еще все впереди.

Она засмеялась мелодично и заразительно.

– У вас есть дети? – спросил я.

– Трое. Петрас, Александр и Марта. Они умерли до рождения, и я бросила попытки.

Катажина продолжала улыбаться, но зрачки затянул туман.

Я поерзал на стуле. Я боялся, что следующий вопрос повлечет за собой новые тяжелые воспоминания, но не мог не поинтересоваться:

– Почему вы перестали играть?

– О! – К ней вернулась жизнерадостная беспечность, редкое качество для людей ее возраста. – Какой скучный вопрос, молодой человек. Спросите лучше, зачем эти дряхлые развалины до сих пор мозолят глаза бедным зрителям. Возможно, бумага и выдержит все, но целлулоид такими качествами не обладает.

Я кивнул понимающе. Отпил из бокала превосходное вино, смешанное с огнем свечей. Было что-то сказочное в этой ночи, и чем громче выл ветер на улице, тем комфортнее я себя ощущал внутри. Подобные эмоции возникали у меня за чтением Диккенса или в детстве за чтением Туве Янссон.

– Хотите, – произнесла задумчиво Катажина, – я расскажу вам про самый удивительный дождь, под который я попадала?

– Очень хочу, – пылко ответил я.

– Но начать придется издалека, – с притворной виноватостью сказала она, а я устроился поудобнее. Свечи бросали на ее лицо оранжевые отсветы, и мне на секунду померещилось, что напротив сидит девушка, красивая и сильная. То ли популярная польская актриса, то ли дочь партизана, жаждущая возмездия и справедливости.

– Впервые я увидела море в одиннадцать лет. Моей беременной маме цыганка нагадала, что дочь ее умрет в соленой воде. Та же цыганка, которая слегка ошиблась по поводу мужей. Мама тогда не знала, что ее дочурке суждено закончить жизнь в протекающем бараке. Мама была суеверной и оберегала меня от предсказанного несчастья. Но однажды она сдалась, сломленная здравым смыслом, и благословила меня. Я сразу влюбилась в море. Я не видела ничего более совершенного и потрясающего. Я помню ту встречу, будто она была вчера. – Пьетрас подняла руку, пошевелила пальцами, рисуя водную гладь. – Я знала, море нравится всем – ну, всем, кроме моей мамы. Но мне показалось, что и я тоже понравилась морю. Что оно ждало меня. Я предпочитала проводить дни наедине с ним, не нуждалась в иной компании. Море было для меня одушевленным существом, я делилась с ним своими секретами и мечтами. И волны преданно терлись о мои ноги.

В тринадцать я поехала в Артек. Я уже тогда отличалась артистизмом и обожала сцену. На День Нептуна… Вы знаете, что это, молодой человек? Так вот, на День Нептуна я играла роль Морской Царевны. Мы с ребятами стояли по колено в воде и произносили свои реплики. В конце представления главным действующим лицом становился дракон. Его роль играли сразу три мальчика в чудесно сшитом костюме. Чтобы драконий хвост случайно не ударил меня, я отступила в море, зашла по пояс. Волны легонько толкали меня, раскачивали, обволакивали. Словно прохладные, нежные пальцы, гладили мои бедра. Я испытала незнакомое прежде чувство. Томление в груди. И блики на воде вспыхивали так ярко, что я не видела людей. Да и не нужны они мне были. Мне показалось, что те силы, которые влекут волны к берегу, бросили свою работу, занятые одним: они старались приятнее обнять меня. Ласковее прикоснуться. Я не думала, что течение бывает таким упругим. Не помню, как выбралась на берег, но, слава богу, никто ничего не заподозрил. Мы смастерили отличный драконий костюм.

Она отпила вино, посмотрела на меня, хитро улыбнувшись:

– Чудно, верно?

– Да, – с хрипотцой ответил я. Более чем чудно, если я правильно понял Катажину.

– Мне продолжать? – поинтересовалась Пьетрас.

– Конечно, – я осушил бокал и наполнил его заново.

– Хочу, чтоб вы усвоили. Речь идет не о бреднях выжившей из ума пенсионерки, а о фантазиях девочки-подростка. Со временем они отошли на задний план, но не исчезли окончательно. В моменты близости… С теми мужчинами, которых я по-настоящему любила, только с теми, я слышала шум моря. Неважно, как далеко от него я находилась. Шум и голос, словно тысячи морских раковин произносят мое имя. Вы когда-нибудь были с женщиной в море?

– Вы имеете в виду?

– Да-да, – нетерпеливо кивнула она, – и прекратите краснеть. Сколько вам? Двадцать пять?

– Двадцать восемь.

– Давно не мальчик! Ну, так что?

– Да, – сказал я, – со своей бывшей женой в Крыму.

Я испугался, что она потребует подробностей, но Катажина вернулась к истории:

– Каждый раз, когда я пыталась уединиться в море со своими мужьями, начинался шторм. Каждый раз. Мне требовалось лишь поцеловаться с мужчиной, стоя в воде. И, да, вам не обязательно верить мне. Закурите, пожалуйста.

Я послушно закурил, представляя молодую полячку в смелом купальнике.

– Море ревновало вас?

– Морю не нравились мои мужчины, – хмыкнула Катажина.

Я не понял, шутит она или говорит серьезно.

– Если я поклянусь, что впредь в моей истории не будет скабрезностей, вы дослушаете ее?

– Я очень хочу дослушать.

Она медленно кивнула.

– В шестьдесят пятом я развелась с первым мужем и познакомилась со вторым. Меня пригласили на съемки в Югославию. Масштабный фильм о партизанском движении. Маршал Тито раскритиковал главного героя, и съемки бросили на начальной стадии. Зато я встретила Василия. Василиса Катриваноса. Он был писателем, сценаристом. Членом Коммунистической партии Греции. Эмигрировал, когда к власти пришла военная хунта. Мы поженились через два месяца. Сыграли свадьбу на берегу Адриатического моря. И море было спокойным и молчаливым. Судьба не подарила нам с Василием детей, но это не сделало нас печальными. В качестве компенсации мы путешествовали, рыбачили с его яхты «Эллада». И много целовались. В семьдесят пятом, когда режим черных полковников пал, мы переехали в Грецию. Мне исполнилось сорок три, я бросила сниматься, но была счастлива как ребенок.

На севере острова Крит есть деревушка Старый Херсониссос. Вот, я обещала, что больше не будет скабрезностей…

Она улыбнулась ностальгической улыбкой и помолодела на десятки лет.

– Сейчас там, должно быть, курорт, бары и клубы, и уйма народа, но в семидесятых это был наш с Василием рай. Вообразите себе – оливковые сады за белыми стенами, домики с красной черепицей, каскадом спускающиеся с холма к чистому песчаному побережью. Бескрайняя морская гладь. Изумрудная у мола, постепенно переходящая в безупречную синь. И солнце в ней как растаявшее золотистое масло.

Я смотрел на пятерню подсвечника, на пляшущие язычки пламени и улыбался вместе с Катажиной, совершая мысленно путешествие.

– Однажды, – сказала актриса (и я отметил про себя, что наречие «однажды» сулит что-то сумрачное в этой истории), – однажды Василий улетел на съемки в Афины. Ночью случилось сильное землетрясение. Магнитуда толчков почти в пять баллов. Мне было страшно одной. Но, в конце концов, землетрясения – не новость для Греции. Утром я вышла на прогулку. Удивлялась, как изменилась береговая линия. Я дошла до дальней бухточки, в которой любила плавать. Моя бухта превратилась за ночь в лагуну. Отвалившиеся куски скальной породы стали рифом, отделили бухту от моря. В непрерывной цепи утесов образовалась щель. Плавая, я то и дело обращала внимание на этот шрам в камне, и чем дольше я присматривалась, тем больше он напоминал пещеру. Мне было скучно, и я решила проверить. Вы смотрели «Высокий взмах»?

– Да, – механически соврал я.

– Так вот, там я поднималась по горам сама, без дублеров. Я кое-что смыслю в альпинизме, и у меня было снаряжение. Я подумала, это маленькое приключение отвлечет меня. Подъем был достаточно легким. Я вскарабкалась по намытым в камне впадинам, уступам, щебнистым осыпям. Сложными были только последние пять метров. Я ликовала, добравшись до цели. Во-первых, сверху открывался фантастический вид на бухту, а во-вторых, я не ошиблась: щель была входом в расконсервированную землетрясением пещеру. Сначала я огорчилась. Пещера оказалась неглубокой. Мой фонарь освещал противоположную часть. Ни сталактитов, ни сталагмитов, ни сокровищ в ней не наблюдалось. Но, присмотревшись, я увидела нечто более важное.

Херсониссос – самый древний критский поселок, основанный этрусскими племенами. Люди поселились там в 1500 году до нашей эры. Построили порт, места поклонения. Я догадалась, что на вершине утеса некогда располагался храм, а пещера, в которую я проникла, была ее подвалом или колодцем. Возможно, ее использовали и еще раньше: до сооружения первых храмов святилища обустраивали в природных углублениях вроде грота или дупла дерева. Пол моей «пещеры» был обмазан гипсом. Его украшали орнаментальные мотивы, изображающие осьминогов и рыб. Боковые стены были голыми, но на передней стене сохранилась штукатурка с рисунком. Кальциевая пленка не дала рисунку разрушиться. Прямо на меня из полутьмы смотрел полутораметровый вертикальный глаз с голубым, как лепестки дельфиниума, зрачком. «Морской» орнамент подсказал мне, чей это глаз.

– Посейдон, – вставил я, взволнованный историей Катажины.

– Посейдон, – согласилась она и, промочив горло, сказала: – Не знаю, как описать те эмоции, что меня захлестнули. Вдруг я почувствовала себя крошечной, бесстыдно голой девочкой. Воришкой, застуканным на горячем. Глаз как живой пристально изучал меня, он видел меня насквозь. Когда-то в меня влюбился босниец, о котором говорили, что он сидел в тюрьме за убийство невесты. Опасный человек с красными злыми глазами. Его обходили десятой дорогой, но я флиртовала с ним, получая от игры дозу адреналина. Я была юна, мне в голову не приходило, что я могу доиграться, что хожу по краю. Я не случайно вспомнила об этом. Я подумала, что шутила с вещами, с которыми шутить нельзя, вещами куда опаснее боснийца. Я бежала из пещеры, поклялась молчать о находке. Но меня не оставляла мысль о том, что уже поздно. Меня видели.

Только теперь я понял, что стряхиваю пепел на джинсы. Извинился и потушил истлевшую сигарету.

Катажина снова лукаво улыбалась, молодая старушка в пламени свечей.

– Дома меня ждал сюрприз. Огромный букет цветов и записка от Василия. Он прилетел первым рейсом и предлагал присоединиться к нему в нашем любимом летнем кафе. Судьба даровала нам еще год вместе.

– Что произошло? – спросил я.

– Он вышел порыбачить в море. Связь пропала на три дня. Сигнала SOS он не подавал. В безветренный день «Эллада» разбилась о скалы около острова Карпатос, а труп Василия нашли на пляже в десяти километрах от яхты.

– И вы считаете, это связано с пещерой?

– Устранение соперника? – Она повела плечами. – Нет, обычное совпадение.

Мне хотелось выпалить: «Конечно, не совпадение!», но я прикусил язык, удивленный. Что это, если не совпадение? – спросил я себя. – Древнегреческий бог?

Догадавшись, о чем я думаю, Катажина сказала:

– Моя мама говорила, что суть истории не в истине, а в том, насколько она увлекательна.

– Что было дальше?

– Как писали в романтических новеллах, еще много разных приключений. Впрочем, не связанных с моим рассказом. В восьмидесятых я встретила последнего в своей жизни мужчину и очутилась здесь. И я ни о чем не жалею.

Ветер пнул дом невидимым сапожищем – под потолком зазвенела люстра.

– Постойте, – воскликнул я, – но где здесь дождь? Вы сказали, в истории будет дождь!

– Вы приятный слушатель, – похвалила Пьетрас. – Нет, вы не столкнулись с ярко выраженным проявлением старческого склероза. Дождь я приберегла для финала. Не хотела заканчивать байку этим своим последним приютом. Поднимитесь-ка. Вредно в вашем возрасте все время сидеть. Вон там, где энциклопедии. Желтый листок между пятнадцатым и шестнадцатым томами.

Я вытащил и расправил газетную страницу. Начал читать название статьи, но, дойдя до сигмы и эпсилона, смекнул, что язык греческий. Я протянул газету Катажине. Она покачала головой:

– Посмотрите на фотографию.

Я пододвинулся к свечам. До меня никак не доходило, что именно я вижу. Пляж, кафе, удивленные лица посетителей и что-то, разбросанное тут и там: на столиках, в скатах навеса, в тарелках.

– Василис прервал поездку из-за землетрясения. Я переоделась после злосчастного визита в пещеру, приняла душ и помчалась к назначенному месту встречи. Я была на седьмом небе от счастья, и собственные страхи показались глупыми и детскими. Мы пили рицину, ели сыр и виноград. Просто любовались друг другом, когда что-то стукнуло о тент. Потом еще и еще, забарабанило дробью. Град – подумала я, но увидела изумленные лица вокруг. Вино выплеснулось мне на руку. В моем бокале плавал карликовый окунек.

Здесь написано, что это длилось пятнадцать минут в радиусе мили, и центром было наше кафе. Есть даже название этому – фроткис, и много гипотез, отчего это происходит. При спокойной погоде с небес на землю падали живая форель, треска, креветки, литорина… Люди были ошарашены, а я рассмеялась. Я взяла Василия за руку и вывела из-под навеса. Я сказала: «Никто никогда не целовался под таким дождем». И мы целовались, а у наших ног трепыхалась мелкая рыбка, и парочка окуньков попала мне за шиворот. И… нет, пожалуй, это будет неплохой точкой.

Она замолчала, мечтательно улыбаясь, и я тоже молчал. Лишь через минуту я обрел дар речи.

– Я потрясен.

– Рада. Я бы огорчилась, если бы единственный человек, которому я рассказала свою историю, не был бы потрясен.

– Единственный? Но почему? Почему я?

– Видимо, такой сегодня день. Не льстите себе, явись в мой дом грабитель, я бы выложила все ему. Но это довольно мило, что слушателем оказались именно вы.

– Мило, – прошептал я.

– Ну, – она картинно потянулась, – мне пора воспользоваться уткой и спать.

– Да-да, конечно. – Я встал. У меня была сотня вопросов, но я решил отложить их. – Я пойду.

Катажина вздрогнула, странно на меня посмотрела:

– Кто вы, черт подери, и что вы делаете в моей квартире? Вы пришли украсть мой сервиз?

– Нет, – испугался я, – что вы, нет…

Она захихикала:

– Да я подкалываю вас.

Я перевел дыхание и улыбнулся.

– Ну, катитесь уже. Захлопните дверь сами.

Я кивнул и пожелал ей спокойной ночи. Вышел в подъезд, прошел под бьющей из потолка струей, не обратив на нее внимания. Разделся в своей спальне и лег под одеяло. Образы в голове сменяли друг друга, и мне никак не удавалось сосредоточиться на чем-то одном. «Бессонница, – подумал я, – мне сегодня обеспечена», и тут же провалился в сон, такой глубокий, что, когда дом рухнул, я только поменял позу.

Во сне дом опустился на морское дно, и по комнате, как по космическому кораблю, летали вещи, мои и мамины. Я продолжал лежать на кровати и видел окно и процессию, приближающуюся к дому. Прекрасные полуголые девушки – океаниды и нереиды – беззаботно резвились в изумрудной воде. Атлетически сложенные мужчины, тритоны, были сдержанней. Они мчались верхом на дельфинах и дули в морские раковины, отчего стены выгибались, как резина.

Замыкала процессию колесница, ведомая морскими лошадями-гиппокампусами, чьи рыбьи хвосты рассекали волны, подобно обоюдоострому мечу, а в гривах сверкал жемчуг. Я не мог разглядеть лицо того, кто сидел в колеснице, но он был огромен и внушал трепет своими очертаниями.

Во сне я знал, что эти гости плывут не ко мне, и все равно испытал облегчение, когда они свернули налево от моего окна. Последняя нереида задержалась в проеме, поднесла к синим губам палец с ракушкой вместо ногтя и произнесла:

– Спи…

Позже спасатели недоумевали, как я мог спать, когда ураган сносил махновский балкончик, когда крыша рухнула, похоронив под собой шестую, седьмую и восьмую квартиры.

– Чертов счастливчик, – говорили они.

Спасательные работы велись двое суток, и я принимал в них участие. Разбирал руины Дома с привидениями.

Я бы очень хотел, чтобы у моей истории тоже был хороший финал. Хорошим финалом, я полагаю, стала бы фраза: «Ее тело так и не обнаружили».

Но, увы, обнаружили. Погребенную под обломками чердака одинокую старуху.

Я смотрел все семнадцать фильмов с ее участием, она была прекрасной актрисой.

И знаете, что я думаю? В каком-то смысле та цыганка не ошиблась. Катажина Пьетрас умерла в море, и у нее был четвертый муж. Я плохо разглядел его во сне, но уверен, он плыл за ней.

А порой, зимними вечерами, когда мне бывает особенно одиноко, я представляю загорелую девушку с волнистыми волосами, и мы – одни на берегу моря, целуемся под дождем из рыб. И когда окуньки падают ей на плечи, она смеется.

Свято место

Окончив училище, Рита Обедникова три года проработала в сельской поликлинике и осталась бы там навсегда, если бы не измена жениха. Накануне свадьбы она обнаружила Сашу в постели с любовницей, а вскоре выяснилось, что про его походы налево знали все друзья и коллеги Риты. Собственно, с лучшей подругой она его и застала.

Девушка не желала находиться среди предателей и подала документы на увольнение. Шел девяносто третий год, рабочие места были на вес золота. Но Обедниковой казалось, что после такого удара судьба обязана предоставить компенсацию. Она свято верила в теорию зебры – черных и белых полос.

Ее родители умерли, когда она была ребенком. Умерла и бабушка, воспитавшая ее. Не существовало на карте точки, которую двадцатидвухлетняя Рита считала бы домом. Шумная столица ее не прельщала. Чтобы начать жизнь с нуля, она перебралась в крупный провинциальный город, где даже воробьи были рыжими от рудной пыли.

Ей повезло. Нашлась вакансия в районной больнице – древнем, разваливающемся здании на окраине, возле поселка с неромантическим названием Хладокомбинат. Рита с головой погрузилась в работу. Вопреки клятве впредь не заводить подруг, сдружилась со старшей сестрой Тасей Фуртак. Третий месяц они собирались поехать в центр на танцы, но свободного времени не было. Сдав смену, Рита садилась в электричку и тридцать минут добиралась до общежития. Валилась на кровать и немедленно засыпала. И иногда плакала во сне.

Тася обещала подыскать ей кавалера. Полушутливо они приглядывались к пациентам мужского пола: «Тот, с открытым переломом, симпатяга!», «А какого красавца в урологию доставили!»

Рита была симпатичной девушкой, но, вероятно, не настолько симпатичной, чтобы удержать жениха от адюльтера. С ней часто заигрывали, она же вежливо отказывала, ссылаясь на занятость. Иронизировать по поводу личной жизни она уже могла, устраивать ее – нет.

Самым настойчивым был заведующий хирургическим отделением Ярослав Дмитриевич Кудрявцев. Тридцать три года, хорош собой, холост. К тому же, что врачам не пристало, ездит на «мазде», щеголяет золотыми часами, а по запаху французского одеколона легко отслеживать его перемещения из палаты в палату.

Лучше кандидатуры не сыщешь.

Но Тася, едва речь заходила о Кудрявцеве, напрягалась и переставала шутить.

– Забудь, – говорила она.

И меняла тему.

Рита заподозрила, что у старшей сестры в прошлом была связь с доктором, которая завершилась нелучшим образом. Однажды она напрямую спросила об этом Тасю, и та искренне удивилась.

– У меня? С Кудрявцевым? Нет! Не моего полета птица. Бабник и за воротник закладывает.

– А кто из врачей не закладывает? – парировала Рита. Подруга что-то скрывала. Ей захотелось узнать что.

– Ладно, – вздохнула Тася. – Замечала, какие субъекты наведываются к нам в отделение? Кореша Ярослава Дмитриевича?

Рита замечала. Типы с криминальными физиономиями. Как тот, что недавно преградил ей дорогу и разглядывал сальным глазом. Одним глазом – второе веко у него было зашито. И лишь Кудрявцев фразой «не пугай моих девочек» избавил Риту от компании громилы.

– Откуда, по-твоему, у него иномарка? С зарплаты купил?

– Думаешь, он занимается чем-то незаконным?

Разговор происходил в общежитии, без посторонних ушей, но Тася понизила голос:

– Как-то к нам привезли мужика с пулевым ранением. Так Кудрявцев заставил меня написать «ножевое». Угрожал увольнением, а в конце денег дал. Я на них куртку купила зимнюю. А еще я слышала: он с самим Фаном знаком.

На Риту упоминание некоего Фана с титулом «сам» не произвело впечатления.

– Ах, забыла, что ты приезжая! Авторитет местный. Я от таких подальше держусь и тебе советую.

Обедникова заверила, что дело даже не в связях с бандитами. Бабники любой степени добропорядочности ей были ни к чему.

Близилось лето, и сердце ее постепенно оттаивало и вновь хотело того, чего хотят девичьи сердца: биться в унисон с чьим-то сердцем. Леша, молодой анестезиолог, пришел к ним в мае. Тасе понадобился час, чтобы вникнуть в причину Ритиной рассеянности.

– Да ты влюбилась, подруга!

– Брось ерунду говорить! – смутилась Обедникова.

– Дай угадаю… Новый врач. Губастенький…

Рита отнекивалась, Тася хихикала и щипала ее, требуя развернутой истории.

Пригласи ее Леша на свидание, она бы нашла и время, и окно в плотном графике. Она купила модное платье по баснословной цене и приезжала на работу раньше, чтобы столкнуться с ним в коридоре. Но анестезиолог медлил, а в июне Рита застукала его в курилке целующимся с Тасей.

– Риточка, погоди, я объясню! – увещевала старшая медсестра.

– Все хорошо, – огрызнулась Обедникова, – дарю!

Она сдерживала слезы до вечера. Расплакалась на остановке. Вокруг никого не было. Вокруг никогда никого не было.

«Плачь сколько влезет», – сказала ей черная-пречерная зебра.

Вспомнилась покойная бабушка, треклятый Саша, несбывшиеся чаяния. Утерев слезы, она увидела в трех метрах от себя бомжа с одеревеневшей от грязи бородой. После того как Хладокомбинат, давший название поселку, закрыли, район обезлюдел, и Рита возвращалась домой в пустой электричке. Вздумай бродяга напасть на нее, никто бы не услышал криков.

Она сглотнула слюну и отошла к обочине.

Бомж ковырялся в ширинке и косился то на девушку, то на лесопосадку за остановкой. Осенью, рассказывала бывшая подруга Таисия Фуртак, в роще нашли изнасилованную и расчлененную студентку.

– Эй, – хрипло позвал бездомный. – Ты. Иди. Сюда.

Она с мольбой посмотрела на дорогу. Электричка опаздывала.

– Деньги. Есть? Слышь. Деньги.

Бомж отнял пятерню от промежности и протянул к ней. Глазки под косматыми бровями злобно горели:

– Тебе. Говорю. Ты. Сука.

«Мне конец», – подумала Обедникова, и тут из-за поворота вылетела красная «мазда». Подняв столб пыли, машина затормозила напротив девушки.

– Подкинуть?

Бомж разочарованно отступил к лесопосадке.

Рита быстро скользнула в пахнущий французским одеколоном салон, будто боялась, что Кудрявцев передумает и бросит ее с уродливым бродягой.

– Добрый вечер, Ярослав Дмитриевич.

Заведующий отделением пригладил густые каштановые волосы, которые он подкрашивал, чтобы скрыть седину. Он с интересом изучал пассажирку.

– Приятная неожиданность, Риточка.

К аромату парфюмов примешивался явственный запах алкоголя. В другой ситуации Рита не поехала бы с выпившим водителем, но сейчас у нее не было выбора.

– Ты в порядке?

– Да, простите, – она вымученно улыбнулась. – Тяжелый день.

– У нас каждый день тяжелый, – изрек доктор, и машина мягко тронулась.

Отец Кудрявцева был деканом кафедры в медицинском институте, и именно поэтому Ярослав получил диплом. Папа твердил, что природа отдохнула на сыне, но заставил его надеть докторский халат. Четыре поколения хирургов не шутка. О том, чтобы прервать традицию, старший Кудрявцев и слушать не желал.

Ярослав был вынужден стать врачом, хотя и ощущал, что профессия совершенно не его. «Его» – это девушки и автомобили, шикарная жизнь, которой не достичь хирургическим путем. Ладно бы пластические операции, вошедшие в моду с перестройкой. Натягивать кожу на старых кошелках с деньгами, добавлять объемов тупым подружкам бизнесменов. Это он еще мог понять. Но папаша сослал его в районную больницу, где зимой в писсуарах леденела моча.

Амбиции сочетались в Ярославе с безвольностью. Противостоять грозному отцу он был не в состоянии, да и учиться чему-то заново пугался. Он вяло принял судьбу, найдя отраду в коньячных взятках и симпатичных медсестрах. И выяснил, что есть свои преимущества в работе у черта на куличках. Из областной больницы его, пьющего и ввязывающегося в скандальные истории с замужними коллегами, давно бы уволили. Здесь же требования были ниже, и кадрами не разбрасывались. Дружба с главврачом (а Ярослав приспособился дружить с нужными людьми) тоже играла роль.

Не сказать, чтобы он был бездарным и что заведующим его назначили по блату. Процент смертности во время операций Кудрявцева находился на допустимом уровне. И людей спасал: спросите у мальчика, чьи пальцы он пришил, или у дальнобойщика, которого вытащил с того света. В минуты медицинского триумфа Ярослав переставал пить и несколько дней чувствовал себя счастливым человеком. Пока на глаза не попадалась иномарка, воплощение мечты, или дорогая аудиосистема.

В период особенно глубокой депрессии он столкнулся с Залеевым.

Костя Залеев, по прозвищу Разбой, был его одноклассником. Самбист, кандидат в мастера спорта, в девятнадцать лет он потерял правый глаз. Нелепая трагедия: он, поскользнувшись, упал лицом в коробку с конструктором младшего брата. Спорт для Залеева закончился. Парень переквалифицировался в сапожники (говорят, неплохо справлялся), и милицией задерживался исключительно за пьяные драки. Развал Союза открыл доселе невиданные горизонты для людей, уставших от пятидневной работы.

Бывший спортсмен и уже бывший сапожник занялся риелторским бизнесом. В клиенты выбирал опустившихся пьяниц и бедолаг, стоящих на учете в психдиспансере. Поворотным моментом в его карьере стал визит «вольных налоговиков». Так именовала себя группа товарищей, следящих за финансовыми операциями в подконтрольном им районе.

– Ты? Хирург? – поражался Разбой, наливая в рюмки «распутинку».

Кудрявцев был удивлен не меньше. С последней их встречи однокашник преобразился и кардинально поменял гардероб. Вместо спортивных штанов – брюки из хорошей ткани, вместо застиранной майки – респектабельный пиджак. Плюс швейцарские часы, новые зубы, безвкусные, но дорогие туфли. Дела у Залеева явно шли лучше, чем у Кудрявцева.

– Ну, хирург, – сознался Ярослав, – заведующий отделением, между прочим.

– Бабки, небось, шибешь, – ухмыльнулся Разбой.

– Не жалуюсь, – соврал доктор. – Ну а ты? Все квартиры у дуриков отжимаешь?

– Не, брат. Бери выше. Мы теперь с банками работаем. С драгметаллом, автоторговлей…

– Мы?

– «Минотавры», слыхал?

Кудрявцев смекнул, что речь идет не о древнегреческих легендах. Минотаврами прозывались члены организованной преступной группировки, выросшей на базе спортивного клуба с одноименным названием. Начинали они, подчинив себе рынок поселка Хладокомбинат, наперсточников и попрошаек. Перешли на крупный бизнес, вытеснив соперников и возглавив преступный синдикат города. С ментами договорились. Нерадивых коммерсантов вывозили в леса и хоронили заживо – такой был стиль у Фана, их таинственного, полумифического главаря.

Кудрявцев вспомнил, как однажды, добиваясь расположения красотки, намекнул ей, что лично знаком с боссом «минотавров». Через полчаса она отдалась ему в туалете дискотеки. Бандитов, как водится, не только боялись, но и в некотором роде боготворили.

– Ты на «минотавров» работаешь? – спросил Ярослав.

– Работаю? – фыркнул Костя. – Я бригадир. Как офицер в армии. На мне вся ответственность. То-то, хирург.

И он подмигнул Кудрявцеву единственным глазом.

Они допили и обменялись координатами. Доктор с завистью смотрел, как Разбой садится в новехонький «мерседес» и бесшумно уезжает по своим разбойным делам.

А неделю спустя Кудрявцева разбудил телефонный звонок.

– Это Костя! – прозвучал в трубке прерывистый голос. – Братан, срочно, мы у подъезда твоего.

– Ты что, час ночи…

– Вопрос жизни и смерти, Ярик! Ты ж Гиппократу клялся!

Ругая себя за то, что дал Залееву номер, Кудрявцев оделся и вышел во двор.

Разбой наматывал круги у «мерседеса».

– Сюда, скорее!

Кудрявцев заглянул в автомобиль. Салон был залит кровью, будто в нем резали свинью. На сиденье полулежал парень лет двадцати. Из его предплечья торчал нож. Рукоять – с одной стороны, клюв лезвия – с другой.

Доктор бегло осмотрел рану, проверил зрачки парня.

– Нужно срочно отвезти его в больницу!

– Нельзя в больницу, – возразил Костя, – никак нельзя. Ты у нас больница, братан.

– Я не могу!

– Можешь! – Костя вытащил из кармана охапку смятых окровавленных купюр и сунул их врачу. Кудрявцев уставился на деньги широко распахнутыми глазами. Позади стонал и матерился раненый.

– Хорошо, – промолвил Ярослав, – попытаюсь помочь.

«Ну вот, – сказала себе Обедникова, – а ведь клялась избегать подозрительных мужчин».

Она сама не поняла, как согласилась поужинать с Кудрявцевым. То ли предательство подруги было тому виной, то ли доктор действительно умел очаровывать.

В ресторан при гостинице «Киев» медсестры захаживали редко. Рита вертела головой, рассматривая высокие потолки с лепниной, белый рояль, фонтан посреди зала. Дно изящной чаши пестрело монетками разных стран мира.

Меню сбивало с толку богатством выбора.

– Попробуй пиленгаса в сметане, – порекомендовал Кудрявцев.

У Риты, привыкшей перекусывать на ходу, неприлично громко заурчал живот. Она сделала заказ и, извинившись, отлучилась в дамскую комнату.

Туалет встретил ее гипертрофированной роскошью. Зеркало отразило красивую девушку с немного припухшими глазами. Так кстати на ней было синее платье, купленное для анестезиолога.

Рита подвела веки карандашом, оценила себя. Кем надо быть, чтобы променять ее на толстые ляжки Фуртак?

– Выкуси, Тася, – сказала Рита злорадно.

Расторопный официант принес бутылку грузинского коньяка.

– Вы же за рулем, – замялась Обедникова.

– Во-первых, «ты», а не «вы». Во-вторых, хирург я, предположим, не гениальный, но вот водитель – от Бога.

Он очаровательно улыбнулся и поднял рюмку.

– За настоящее знакомство.

Коньяк был превосходным, как и запеченная рыба. Девушке стало тепло и беззаботно, проблемы отошли на задний план. Кудрявцев болтал, рассказывая остроумные медицинские байки, и сложно было представить, что этот обаятельный балагур связан с криминальным миром. На роль порядочного мужа он не тянул, но Рите вдруг понадобилось просто почувствовать себя женщиной. Взгляд, блуждающий по ее декольте, и комплименты.

Впрочем, окончательно расслабиться она себе не позволяла. Периодически всплывал в памяти одноглазый тип, наведывавшийся к доктору, и новостные сводки о зверствах так называемых «минотавров». И февральский случай был на слуху: тогда прямо в больнице неизвестные убили пациента.

Памятуя об этом, Рита отказалась от третьей рюмки и попросила воды.

Кудрявцев принялся пить за двоих.

– Ты мне сразу понравилась, – разоткровенничался он, – с первого дня. Невинное что-то в тебе есть. Неиспорченное. Этот город всех портит. Меня испортил, хуже некуда.

«Резкий переход от студенческих анекдотов», – растерялась Рита.

– Убежать бы отсюда, – Кудрявцев заговорщически склонился к медсестре, – пока не поздно.

В этот момент на пороге ресторана появилась троица мужчин кавказской наружности. Двое задержались у входа, а самый крупный и, очевидно, главный в троице направился к столику медиков.

– Поздно, – хмуро сказал Кудрявцев, и Рита внутренне сжалась.

«Ну вот и сходила на свидание», – подумала она.

– Привет светилам медицины, – развязно бросил кавказец.

– Здравствуй, Ибрагим, – вежливо приветствовал его Кудрявцев.

– Коньячком балуемся?

– Есть такое…

Кавказец покрутил в волосатых лапах бутылку, присвистнул и наполнил рюмку Риты. Подхватил ее двумя пальцами.

– Выпьем, Ярослав Дмитрич?

Нервный тик дернул щеку Кудрявцева, но голос не выдал волнения:

– Отчего не выпить с хорошим человеком?

Он протянул рюмку Ибрагиму. Кавказец покачал головой:

– На поминках не чокаются.

– Поминках?

– Ага. Кореша твоего, Разбоя, вчера убили. Ему глаз здоровый вырвали и в пустую глазницу затолкали. Права моя матушка – в страшном мы государстве живем.

Кудрявцев выглядел шокированным. Он потер веки, словно прогонял наваждение, медленно поднес рюмку ко рту и залпом осушил.

– Мельчают «минотавры», мельчают, – Ибрагим понюхал коньяк и отставил рюмку, не пригубив.

Повернулся к Рите. Все это время девушка сидела, сосредоточившись на тарелке, считая бегающих вдоль позвоночника муравьев.

– Красивая баба, – похвалил кавказец. – Кабы ты и друзей выбирал с умом. Ладно, Айболит, живи.

Визитер ушел к своим подельникам. Повисла гнетущая тишина. Кудрявцев, забыв про спутницу, кусал нижнюю губу.

– Ярослав… – нарушила молчание Рита, – он говорил о твоем близком друге?

– Друге? – натянуто и злобно усмехнулся доктор. – Нет у меня друзей, кроме тебя.

Его зрачки пьяно сверкнули, как монеты на дне фонтана.

Вечер был испорчен, Рита жалела, что вообще пошла с Кудрявцевым.

«Ну почему, – спрашивала она себя, – как не предатели – так бандиты? Куда подевались нормальные парни?»

– Мне пора, – произнесла она, – завтра рано вставать…

– Постой! – выпалил Кудрявцев. – Постой, – добавил он спокойнее: – Я должен тебе показать одну вещь. Ты поймешь. Это совсем рядом, в пяти минутах езды. Ты не видела ничего подобного.

Он улыбнулся, вернул себе прежнее обаяние.

– Нет, это не лучшая идея.

– Лучшая! – горячо прошептал он. – Самая лучшая, Риточка, пять минут!

Она заколебалась. В глазах врача было столько мольбы, что жалость кольнула девичье сердце. Она всегда была жилеткой для расстроенных приятелей. Пока приятели не приноровились в нее сморкаться.

– Пять минут, – сдалась Рита.

Ярослав процветал. За год он стал счастливым обладателем «мазды», стереосистемы, японского видеомагнитофона. Деньги не переводились. Он обустроил на дому операционный кабинет со всеми необходимыми инструментами. Клиентов было в избытке. Колотые раны, резаные, огнестрел. Он штопал «минотавров» и получал щедрое вознаграждение за труды.

– Менты наши, – заверил Разбой, – риск минимальный.

Сначала Ярослав опасался проверок, но постепенно убедился, что власть «минотавров» в городе неоспорима. Были еще пришлые чечены и реченская группировка наркоманов-беспредельщиков, но для хирурга они не представляли угрозы.

Новый, девяносто четвертый год Ярослав отметил на даче таинственного Фана. Последние страхи испарились.

В свободное время доктор либо пил с Костей, либо штудировал медицинскую литературу. После особенно сложной операции – не в квартире, а на легальной работе – главврач заметил:

– Ты меня поражаешь. Ногу бедняге спас! Мастерство растет!

– Просто я поменял сорт коньяка, – устало ответил Ярослав.

Вечером он лежал на диване, повязав вокруг головы мокрую тряпку, и наслаждался покоем. Трель дверного звонка настигла его на полпути к долгожданному забытью.

– Только не снова! – взмолился он.

«Свои!» – крикнул из-за дверей Разбой.

– Дайте мне день без полутрупов, – пробормотал доктор, отворяя.

При виде девочек в коротеньких платьях сон как рукой сняло.

– Прошу любить и жаловать, – сказал Залеев, – победительницы конкурса «Мисс Область», золото и бронза. А рыжая – приз зрительских симпатий.

– Ей хоть шестнадцать есть? – спросил Кудрявцев, почесывая подбородок.

– А тебе не пофиг? – пожал плечами Костя.

Рыжая выдула пузырь жвачки и засмеялась.

Она надувала пузыри, даже когда Залеев трахал ее сзади, пыхтя и потея. Ярослав сидел в кресле напротив. Мисс Область золото и мисс Область бронза ласкали его член опытными ртами, периодически целуясь друг с другом. Он любовался ими сверху и думал: «Спасибо тебе, папочка, за настойчивость. Медицина – это мое».

Будучи гедонистом, он не предвидел смены белой полосы на черную, и февральский инцидент застал его врасплох. Костя попросил доктора выйти на работу в ночь. Позвонил около двенадцати. Ярослав отлепил щеку от стола.

– Дрыхнешь, братан? А я под больничкой твоей мерзну.

– Сейчас подойду.

– Не, не надо! Холодина ужасная – простудишься. Спускайся лучше в реанимационный блок.

Больничный коридор был пуст, отчего казалось, что ветхое здание давным-давно заброшено.

По дороге к реанимации Ярослав с улыбкой вспоминал сон, приснившийся на рабочем месте. В нем была эта новенькая медсестра – Рита. Отличные ножки, а глаза – сама невинность. Такая для семейной жизни – оптимальный вариант. Добрая, заботливая, порядочная.

– А что? – хмыкнул Ярослав. – Мне тридцать три, пора и о свадьбе задуматься.

Размышляя над тем, где провести медовый месяц, он вошел в палату.

Единственный пациент – бизнесмен с черепно-мозговой травмой – спал и стонал во сне.

– Эй! – постучали по стеклу снаружи. – Запри дверь и свет погаси!

Он повиновался и в темноте открыл крошащиеся ставни. Морозный воздух освежил кожу. На снегу стояли двое: Костя и парень, которого Разбой привез к нему когда-то с ножом в предплечье. Парня звали Максим, и фамилия у него была характерная – Мрец. Почти мрэць – «мертвец» по-украински.

– Ну и долго же ты, – весело пожурил Костя.

– Че вам не спится-то?

– А мы совы, мы ложимся поздно. Держи-ка.

Он подал Ярославу узкий холодный предмет – фонарик.

– Будь другом, Ярик, посвети тому мужику в лицо.

– Что? – удивился доктор.

– Да посвети, посвети, говорю.

Ярослав вернулся к пациенту, включил фонарь и направил луч на бледное, исхудалое лицо. Пострадавшему в аварии бизнесмену было лет пятьдесят.

Заскрипело железо. Мрец ловкий, как обезьяна, взобрался на подоконник и повис, цепляясь за решетку.

– Так светить? – уточнил Ярослав.

– Идеально, – осклабился Максим и просунул руку в оконный проем.

Ярослав увидел длинный черный ствол. Пистолет с глушителем сработал бесшумно. Пуля попала в висок бизнесмену и прошила череп насквозь. Голова дернулась. Кровь, сгустки мозга и костяная крупа брызнули на стену.

Ярослав задохнулся от ужаса, взвизгнул по-бабьи.

– Да какого хрена?!.

– Все отлично, чувак, – сказал Мрец, спрыгивая назад, в снег.

– Спасибо, Ярик, – донеслось откуда-то с противоположного конца вселенной. – Созвонимся.

До утра Ярослав просидел в кабинете, глотая коньяк из горлышка. Его трясло, мутило, челюсть сводил кислый страх. К рассвету он кое-как совладал с собой и на негнущихся ногах поплелся в коридор.

Милиция прибыла. Следователь брал показание у перепуганной дежурной сестры.

Ярослав пробежал глазами по своей одежде: нет ли на ней следов преступления.

«Убийство, к которому я причастен», – подумал с тоской.

Привидевшаяся тюрьма была почему-то устаревшего, царского образца. Подземные казематы, капающая с каменного потолка вода, закованные в цепи доходяги, поющие нестройным хором про сырую темницу и молодого орла.

Вот и расплата за сладкую жизнь.

– Простите, – позвал Ярослав следователя.

Он желал скорее приблизить неминуемый исход.

– Слушаю вас!

Доктор оторопел. Он уже встречал следователя раньше: на даче Фана в новогоднюю ночь.

– Нет-нет, ничего, – промямлил Ярослав, пятясь.

Следователь провожал его пристальным взором.

«Мазда» летела мимо лесопосадки – куда? Рите хотелось бы знать. Она на чем свет стоит ругала себя за мягкость характера. За то, что не спит в привычном и безопасном одиночестве. И утешалась подбадривающей улыбкой водителя.

«Он безвредный. Он врач, мой начальник. И все в курсе, что я поехала с ним».

«Все? – промурлыкал внутренний голос с бабушкиными интонациями. – Это кто ж – все? Официант, который ни разу на тебя не посмотрел? Или Ибрагим? Ты ему понравилась, оценил! Только он человек занятой, в памяти долго не удержит. Одна надежда, что бомж номера запомнил и в блокнот записал!»

«Черт», – безмолвно простонала Рита.

Автомобиль поймал выбоину, вильнул.

Костяшки докторских пальцев побелели на рулевом колесе. Он улыбался приклеенной улыбкой, но зрачки бегали из стороны в сторону – злобно? Испуганно? Походило на то и другое одновременно.

– Пять минут прошло, – сказала Рита, всматриваясь в сумерки. – Объясни, куда мы едем.

– Ко мне, – отчеканил Ярослав и рассмеялся. Девушку зазнобило.

– Это вряд ли! – твердо произнесла она. – Останови машину, или у тебя будут проблемы!

«Мазда» съехала с трассы и зашуршала гравием. По бокам проселочной дороги высились темные силуэты деревьев, а в голове Риты транслировались криминальные сводки.

«В лесу он, что ли, живет?» – с нарастающим беспокойством подумала Обедникова. Хлопнула по приборной панели:

– Сейчас же останови!

Ее крик подействовал на доктора как пощечина. Улыбка сползла с губ, лицо осунулось и постарело лет на десять. Автомобиль резко затормозил.

– Вали, – сказал Кудрявцев, уставившись в окно.

Она распахнула дверцы, опустила ногу на землю. Каблук пропорол засохшую грязь.

– Где мы? – спросила она.

– В городе твоей мечты, – язвительно сказал доктор, – но завтра ты его покинешь. Уверяю, что после увольнения тебя не примут ни в одну горбольницу. Уж я постараюсь.

– Что? – девушка захлебнулась обидой. – Ты… Как ты можешь? Что я тебе сделала?

– И учти, подруга, – прошипел Кудрявцев, – мы возле кладбища. Тут всякий сброд по ночам шатается. Боюсь, целой домой не доберешься.

– Почему – возле кладбища? – выдохнула Рита. Теперь она увидела ворота впереди, пихты за железным забором.

– На могилку наведаемся и обратно поедем.

Рита молчала. Кудрявцев протянул открытую ладонь:

– По-хорошему?

– Да, – проговорила она, но руку доктору не подала.

– Умничка, – похвалил он, и «мазда» въехала на территорию кладбища.

Заколоченная будка сторожа подсказала Рите: в случае чего спасаться придется своими силами.

Фары осветили город мертвых. Нищие кресты стариков и мраморные памятники бандитов. Ивы печально шевелили зелеными косами на ветру, и Рите стало не страшно, а грустно. Грустила она по себе, неудачнице, по бабушке, чья могилка давно заросла сорной травой. Даже о бывшем женихе взгрустнула – он, по крайней мере, не возил ее на погосты.

Машина сбавила скорость на окраине кладбища. За пушистой ольхой простиралось голое черное поле. Земля ждала новых квартирантов.

Кудрявцев поставил «мазду» так, чтобы оранжевый свет фар озарял могилу за витой чугунной оградой.

– Нам сюда, – он предложил девушке локоть, но та опять отказалась от помощи. Доктор галантно отворил калитку, и они очутились внутри ограды, вмещающей скамейку, поминальный столик и собственно могильную насыпь. Тяжелая прямоугольная плита в человеческий рост привлекла внимание Риты. Лицо на овальной фотографии показалось ей знакомым, и она подошла ближе. Чтобы тут же отскочить назад.

– Узнала? – хищно улыбнулся хирург.

Надпись на плите гласила: «Ярослав Дмитриевич Кудрявцев, доктор».

С ночи убийства миновала неделя, а Разбой не выходил на связь. Неделю Ярослав вскакивал по ночам, проверял замки.

Заедал стресс копченой курицей и запивал коньяком.

В субботу был его день рождения. Солнечные лучи по-весеннему согревали квартиру, под окнами орали коты. Настроение Ярослава поднялось, он даже побрился. Включил стереосистему, и «Haddaway» запели свою «What Is Love».

За громкой музыкой он различил телефонный звонок.

– С днюхой, братан, – гаркнул Разбой, – встречаемся в полдень на западном кладбище, есть разговор.

Ярослав понадеялся, что ему послышалось. Естественно, Костя имел в виду «пастбище». Где-то за Хладокомбинатом были пастбища для скота…

– Ты сказал…

– Кладбище, ага. Не волнуйся, там свои будут.

«Ну да, – приуныл Ярослав, – Как раз „свои“ беспокоят меня больше всего».

Но всерьез он встревожился, заприметив «ленд-крузер» Фана.

У могилы в конце нового сектора собралось человек десять. Авторитет «минотавров» стоял внутри свежевыкрашенной ограды и поправлял черную атласную ткань, прикрывавшую надгробие.

Фан был высоким, под два метра, мужчиной средних лет. Статным, плечистым, с аристократическими чертами лица. Такой мог сыграть в кино белогвардейского офицера, пекущегося о судьбе России. Надо лишь поменять костюм от Версаче на царский мундир и пригладить копну волос цвета воронова крыла.

Бежевое пальто главаря выделялось светлым пятном на фоне черноземья. Ярослав изгваздал ботинки в февральской слякоти, а на туфлях Фана не было ни единой грязной капли. Точно он парил над землей.

Источаемая этим человеком власть ощущалась физически. Разбой, любивший поболтать о биополе и прочих ненаучных вещах, утверждал, что рядом с боссом вянут комнатные растения. И Ярослав, пригвожденный к земле холодными зрачками Фана, готов был ему поверить.

Доктор поздоровался скороговоркой. Фан ответил фирменной белозубой улыбкой. Казалось, улыбаться шире невозможно. При этом глаза сверлили собеседника с энтомологическим интересом.

Ярослава посетила неприятная мысль, что зубов у авторитета гораздо больше, чем тридцать два. Одних моляров штук двадцать.

– Ну, здравствуй, именинник. – Фан обнял хирурга. От него пахло мускусом, сандалом и смертью.

– Очень рад, – вымолвил Ярослав, – вы хотели поговорить?

– Поговорить? – Кожа натянулась на щеках Фана сильнее. Он напомнил Ярославу доктора Ливси из советского мультфильма «Остров сокровищ». – Кто же говорит в день рождения? В день рождения подарки дарят!

– Подарки? – глупо заморгал врач и прикусил язык, чтобы не добавить «на кладбище?»

Разбой подмигнул ему из-за оградки: мол, а ты боялся!

Фан взмахнул руками, как дирижер, и бандиты запели:

Happy Birthday to you,

Happy Birthday to you,

Happy Birthday, dear доктор,

Happy Birthday to you.

Едва стихло над кладбищем последнее «ю», Фан торжественно сорвал с «подарка» атласную упаковку, и колени Ярослава подкосились.

Красно-серая плита из зернистого гранита словно прыгнула на доктора. Он узнал снимок в овальной рамке. Фотографию позаимствовали со стенда в хирургическом отделении. Имя и отчество, фамилия, слово «доктор», взятое в кавычки, как бандитская кликуха.

Фан славился специфическим чувством юмора. И он был определенно доволен реакцией именинника.

– Красивая, да?

Ярослав опустился на скамейку. Свежая краска чавкнула под задницей.

– Это что?

– Твоя могила. Будущая. А что? Нынче земля кладбищенская на вес золота. Про памятники я вообще молчу. Люди часто бронируют себе территорию… загодя. Вот я и решил, отчего хорошему человеку не подсобить? Как тебе, кстати, место? Ольха вон, пихты… А фото как, подходит?

«Тварь, – подумал Ярослав, – не поленился холмик насыпать, чтоб как настоящая могилка была. Спасибо, что сорокоуст в церкви не заказал».

– Здорово, – выдавил он.

– Ты, доктор, живи до ста, – проворковал Фан, – но помни, что за тебя друзья похлопотали. А умрешь, внуки даты жизни выбьют, и будешь отдыхать как на перине. Ты, часом, не суеверный?

Ярослав покачал головой. Он не был ни суеверным, ни религиозным, но массивная плита с его именем на шершавой поверхности пробудила доселе дремлющую разновидность страха. Того, что возникает при виде шевелящихся мертвецов или хоронящихся в темноте бесплотных фигур.

– Вот и славно, – подвел итог Фан. – Ну ты посиди здесь, пообвыкни. На кладбище разум светлеет.

У калитки его, Ярослава, могилы Фан повернулся:

– Давно собирался спросить. Что происходит с заживо похороненными людьми? Долго они там, внизу, живут?

Доктору потребовалось время, чтобы понять смысл вопроса.

– Без кислорода – пять-шесть часов.

– Мало, – с сожалением сказал Фан, – а что дальше? Что происходит с трупом?

– Гниет…

– Ну, это ясно! Как?

– Ферменты, которые переваривали пищу, начинают переваривать ткани тела. Труп пожирает самого себя. Бактерии едят разорванные ткани кишечника. Вредный газ освобождается, раздувает тело, от этого глаза выпучиваются из орбит…

Ярослав проговаривал заученный когда-то текст, с усилием шевеля языком в пересохшем рту.

– Надо же, – Фан мечтательно хмыкнул. – Ладно! Проголодался я с вами! Поеду, выпью за твое здоровье.

Он взобрался в «ленд крузер», не испачкав туфель. Джип зачавкал по тропинке.

Ярослав вздрогнул, когда Костя положил ему на плечо руку.

– Да уж, Ярик. Переборщил наш Фан.

Ярослав как зачарованный изучал надгробие.

– Зато теперь, – философски рассудил Разбой, – ты можешь посрать на собственной могиле. Да хоть сексом заняться, если чиксу сговорчивую найдешь.

Риту осенило: ну конечно!

Ночное кладбище, надгробие с фотографией Кудрявцева, сам Кудрявцев, смахивающий в оранжевом свете фар на призрака…

Ее разыграли! Обвели вокруг пальца как маленькую. Что-то вроде запоздалого посвящения в медики. В их училище часто подшучивали над первокурсниками.

– Я тебя расколола. – Она уперла кулаки в бока и сердито смотрела на доктора. – Плита – муляж, так? И кто еще прячется в темноте? Тася тоже здесь?

– Никого здесь нет, – раздраженно произнес Кудрявцев, и в его руках появилась фляжка. Он открутил пробку, плеснул немного жидкости на холм и выпил, поморщившись. – Спирт. Будешь?

– Да за кого ты меня принимаешь? – обозлилась Рита.

– Булгакова не читала, что ли? Эх, молодежь! – Он сел на скамейку, показывая, что не представляет для девушки угрозы.

Рита перемещала взгляд с живого доктора на его могильное фото. Любопытство пересилило страх.

– Ты объяснишь мне, что происходит?

– Надгробие настоящее, – сказал Кудрявцев, – а могила – пустышка. Подарок бандитов. Предупреждение, чтоб я рот на замке держал. Слышала про Фана?

Рита кивнула.

– Его придумка.

Медсестра с ужасом подумала о мире, в котором люди дарят друг другу могилы.

– Так ты правда связан с Фаном?

– Фуртак наболтала, да? – Кудрявцев вытер тыльной стороной ладони мокрую усмешку. – Был связан. Больше нет.

Он с минуту таращился на могилу, потом тихо проговорил:

– Умер Фан. На дне затопленного карьера лежит. Шестую неделю.

Шесть недель назад Ярославу позвонил Разбой, и в голосе его звучали истерические нотки:

– Скорее! Приезжай на дачу! С инструментами!

Часы показывали два ночи. Ярослав стиснул зубы и стал одеваться.

До жилища Фана он добрался за двадцать минут. Шикарная вилла в греческом стиле замыкала ряд коттеджей. За ней стелились терриконовые холмы, вплоть до кратера гранитного карьера. Карьер затопили в девяностом, на радость окрестным детям. Рыба в нем завелась сама по себе, и раки. Ярослав был уверен, что Фан подкармливает жителей водоема особым кормом.

Первое, что бросилось Ярославу в глаза, – «мерседес» Разбоя. Правую сторону автомобиля изрешетили пули. Машина выехала передними колесами на газон, раздавив пару кустов гейхеры и декоративную статую Давида.

– Слава богу! – выкрикнул Костя и потащил доктора в дом.

– Что случилось?

– Беда, брат! Мы в ресторане с реченскими встречались. Чеченам кто-то стукнул. Они засаду устроили. Завалили реченского главаря. Наших трое погибло. Тишка, Мрец, Синица. Возле Фана граната взорвалась. Я его на себе волок. Еле ноги унес.

– Фан в порядке?

– Ну, это ты мне скажи.

Нет, Фан не был в порядке. Он лежал в гостиной, на шкуре полярного медведя, и шкура сменила цвет с белого на красно-бурый. Пальцы авторитета намертво впились в мех, сквозь зубы свистел воздух. Рубашка его была распахнута, в животе зияла страшная рваная рана.

Кроме авторитета и Разбоя, в доме находился худой бандит с окровавленным лицом. Он терся у камина и нервно грыз ногти.

Ярослав оглядел рану. Из вспоротой брюшины под давлением вылезли фиолетовые петли кишечника. Желудок разорван осколками и залит, как маринадом, содержимым полых органов: мочой, желчью и калом.

– Доктор, – услышал он хриплый шепот и поразился, что человек с такими травмами не потерял сознание, – как я, доктор?

Лицо Фана превратилось в гипсовую маску, в омуте страдания барахтались утратившие магнетизм зрачки.

– Почки, печень и сосуды не зацепило, селезенка цела…

– Везунчик я, да?

Фан уронил голову на шкуру. Ярослав вспомнил кличку худого «минотавра»:

– Гашиш, будешь мне ассистировать. Возьми в чемоданчике салфетки, смочи фурацилином и укрой выпавшие внутренности. Я вколю ему обезболивающее и анатоксин. Костя!

– Я здесь!

– Везем его в больницу.

– Больница отменяется.

– Так мы его не спасем. Надо сделать рентгенографию живота. Лапаротомию. Нужны кишечные жомы, миорелаксанты, гепарин! Да пойми ты, если не дренировать ему брюшную полость, начнется перитонит!

Разбой несколько секунд смотрел на своего босса.

– Давай выйдем, – сказал он доктору. – Гашиш, ты тоже иди сюда.

Бандит швырнул на мраморный пол салфетки и последовал за Разбоем. Костя вывел Ярослава в соседнюю комнату. Подошел к бару и извлек бутылку скотча.

– Что происходит? – недоумевал доктор.

– Скончался наш Фан. – Разбой блеснул глазом и наполнил стаканы.

– Где вы там? – раздался из гостиной слабый крик.

– Скончался, – повторил Разбой. – Так, Гашиш?

– Царствие небесное, – оскалился худой и залпом осушил стакан.

– Так, Ярик? – повернулся Костя к бывшему однокласснику.

Ярослав пялился на него, открыв рот.

– Так? – с нажимом переспросил Разбой.

– Да, – согласился Ярослав. Он понял, кто настучал чеченам про местонахождение «минотавров». И почему на Залееве нет ни царапины.

– Ну, тогда нам и спешить некуда. Садись, Ярик, помянем Фанушку.

Они сели за стол и молча выпили бутылку. Фан умирал полтора часа. И все время кричал, умудряясь оставаться в сознании:

– Пидорасы! Суки! Где вы? Пидорасы! Найду! Найду вас! Слышишь, хирург? Из-под земли достану!

Ярославу хотелось заткнуть уши. Вместо этого он стал думать о подарке Фана, о надписи на плите. О слове «доктор», заключенном в презрительные кавычки.

– Это тебе за кавычки, – процедил Ярослав.

Крики смолкли в четыре утра. Они подождали еще полчаса и вернулись в гостиную. Кудрявцев констатировал смерть.

– Дальше что? – спросил он Разбоя.

– О том, что Фан умер, знать не должны. Скажем, он за границу полетел, а меня оставил за главного. Пока.

– Всплывет же, – усомнился Гашиш.

– Не всплывет, – криво улыбнулся Разбой, – мы к нему груз привяжем потяжелее и в карьер бросим. Чтоб не всплыл.

Бандиты захихикали, а Ярослав снял с каминной полки золотой портсигар и сунул за пазуху.

Кудрявцев отхлебнул из фляги, откашлялся.

– Без Фана, – сказал он Рите, – дела у «минотавров» не заладились. За месяц дюжина бойцов сгинула. Многие к чеченам сбежали. Хреновый из Кости авторитет получился, а теперь и Костя на том свете. Его беспредельщики пришили, их почерк. Заподозрили, что он виноват в смерти их лидера. К осени ни «минотавров», ни реченских не будет, а для Ибрагима я пешка, я ему даром не нужен. Так что видишь, Риточка, вышел я сухим из воды, – он рассмеялся.

– Зачем ты мне это рассказываешь? – спросила девушка.

Ей совсем не казалось, что Кудрявцев счастлив. Симптомы нервного срыва налицо, и смех его истерично трещал. В таком состоянии от него можно было ожидать чего угодно. Рита встала поближе к калитке.

– Глаза у тебя добрые, – пояснил доктор, – я в них сразу влюбился, как только тебя встретил. Бабы – они какие? Гулящие, алчные. А ты не такая, ты – ангел, Риточка. Ты меня поймешь. Я жить по-новому хочу, честно жить. Как батя мой мечтал. Я ж не конченый человек, верно? Мне деньги эти, машины на хрен не надо! Лишь бы от грязи отмыться. Я готов в больнице нашей, до пенсии, на одну зарплату!

По щеке Кудрявцева скатилась слеза.

– Ну что ты, – разжалобившаяся Рита забыла про калитку, – кто же тебе мешает?

– Она! – Кудрявцев ткнул пальцем в плиту. – Бандиты меня отпустили, а она не отпускает.

– Да кто же?

– Могила моя.

Рита захлопала ресницами: «О чем он, черт подери?»

– Как Фан умер, она мне каждую ночь снится. Старухи снятся, костлявые, на птиц похожие. Я на шкуре медвежьей лежу, голый, а они меня моют, губкой тело протирают. Волосы гребнями чешут. И могила разрытая рядом. Лицо мое на фотографии улыбается, но улыбка не моя, от ушей до ушей, и зубов в ней с полсотни. Омывальщицы меня к яме тащат, кидают в нее. На одеяло из опарышей. И комья земли сверху сыплются, а я задыхаюсь…

Кудрявцев зачесал ногтями щеку. На его лбу выступили капли пота.

– Кошмар! – воскликнула Рита, ежась.

– Настоящие кошмары на этой неделе начались. Теперь у могилы Фан стоит, мертвый, утопленный. Тело разбухло, пропорции поменяло. Кожа в трупных пятнах, в дырках, потому что его рыбы и пиявки ели. Водоросли с рук свисают. А живот у него огромный и шевелится.

Доктор пригубил из фляги. Спирт потек по подбородку, залил ворот рубашки.

– Кошмары, вызванные стрессом, – это нормально, – робко сказала Рита.

От жутких историй Кудрявцева ее пробрало холодом; она вспомнила, где находится, что внизу, под ногами, лежат мертвые люди. Тлен, скелеты с пустыми глазницами…

– В ресторане, думаешь, я Ибрагима испугался? Я Фана испугался! Я его наяву увидел, он за твоей спиной стоял. Галлюцинация, конечно, но такая реальная, что я даже пену розовую разглядел у него в ноздрях и частички ила. И понял, почему его живот раздулся. В нем раки завелись, копошатся там, из прорех вываливаются. Смотрят черными глазками-бусинками, клешнями щелкают. А Фан говорит: «У меня нет могилы, зато у тебя есть».

Где-то за чертой света крикнула ночная птица, и Рита подскочила от неожиданности. Кудрявцев запустил флягой в надгробие.

– Я не сумасшедший. Понимаю, что это психологическое. Но держит меня проклятая могилка. За глотку держит.

– Так уничтожь ее! Разбей плиту – и все!

– Как я ее разобью, если она здесь, – Кудрявцев коснулся виска, – в голове у меня! Ее иначе уничтожать надо. Я об этом много размышлял. Читал литературу о навязчивом состоянии. Специалисты советуют научиться смотреть на проблему под другим углом. Изменить контекст и само представление. Чтоб источник страха трансформировался во что-то банальное. И, знаешь, мне ответ подсказал Костя покойный. Ты, главное, не бойся, Риточка.

Кудрявцев встал, смущенно улыбнулся. Облизал губы. Рита проследила за его горящим взглядом, он смотрел ей в декольте.

– Костя сказал: «Ты можешь заняться сексом на собственной могиле». Вот решение! Если я… если мы… Я буду вспоминать о ней только в связи с тобой. Мы вместе ее разрушим…

Он шагнул к Рите.

Девушка не верила своим ушам. Наглость врача потрясла ее. А вдруг он все выдумал – такой затейливый ход, чтобы залезть к ней под юбку? Ведь деревенская дура поведется и на живых мертвецов.

– Ты предлагаешь мне секс на могиле? – возмутилась она.

Ее голос дрожал, но уже от злости, а не от страха.

– Технически это не могила, – возразил Кудрявцев.

– Ты пьян!

– От тебя…

– Убери руки! – она толкнула его в грудь.

– Хорошо-хорошо! – Он сделал примирительный жест. – Я думал, ты сама хочешь…

– Ошибся!

Девушка пошла к калитке.

– Куда ты?

– Пешком дойду! Хуже не будет.

Он схватил ее, когда она почти вышла за ограду. Рита вскрикнула изумленно. Он швырнул ее на могильную насыпь и упал сверху всем весом. Писк, вырвавшийся из ее легких, был схож с тем, что издают резиновые игрушки-пищалки.

«Боже, он сломает мне ребра!» – пронеслось в голове.

Она намеревалась воззвать к разуму доктора, но увидела его перекошенное лицо и осеклась.

– Риточка, – пробормотал он, орошая ее слюной, – я тебе заплачу…

Руки грубо смяли девичью грудь, скользнули под платье, и Рита разрыдалась от бессильной обиды.

– Лежи смирно, – велел доктор и отстранился на миг расстегнуть джинсы. Она пнула его коленом прямо в пах. Кудрявцев взревел, и она ударила снова. Доктор повалился на бок, освободив жертву. Девушка ринулась к калитке.

– Нет! Риточка, ты меня не так поняла!

Кудрявцев стоял на четвереньках, уткнувшись лицом в насыпь, его плечи сотрясались. Рита растворилась в ночи, уверенная, что подонок плачет. Она сама плакала: когда бежала через лес, бежала вдоль трассы, когда пожилой таксист посадил ее в «москвич». И в комнатушке общежития, прижимая к себе плюшевого зайца, чья шерсть давно свалялась от соленых слез.

Но Ярослав не плакал на своей могиле – он хохотал. Тер грязное лицо, сплевывал и повторял:

– Женюсь! Женюсь, Ритка! Бой-баба, молодец! Уволю тебя на хер, тогда и женюсь!

Успокоился он, когда погасли фары автомобиля и темнота накрыла погост.

– Что теперь, доктор Кудрявцев? – язвительно спросил он себя. – Падешь ли ты еще ниже?

И, точно отвечая на вопрос, могильный холмик просел, и туфли его ушли в почву. Он дернул ногой, но вызволить ее не сумел. Будто кто-то держал за ступни. Волосы Ярослава встали дыбом. Он рванулся вперед, но холмик просел сильнее. Раздался отчетливый звук – всасывающий свист.

– Риточка! – позвал Ярослав.

Он провалился в насыпь по колено и тщетно разрывал землю вокруг себя. Земля была теплой и пульсировала. В лунном свете он видел, как расширяются и сужаются зигзаги трещин.

– Рита, помоги!

Незримая сила тащила его вниз, и он погрузился в землю по пояс. Он уже не звал – просто кричал и бил по могиле, как бьет хвостом выброшенная на сушу рыба. Ему удалось повернуться на восемьдесят градусов. Он протянул руки к надгробию, схватился за гранит, начал выковыривать себя из этого зыбучего песка.

Дождевые черви спешно покидали развороченный холмик, а Ярослав плавал в жирной черной земле. Тонул глубже и глубже.

С фотографии усмехался двойник-доппельгангер, демонстрируя полсотни превосходных зубов. Зрелище ему нравилось.

Могила проглотила правую руку доктора, на поверхности оставалась голова и левая рука, царапающая плиту в поисках опоры. Комья земли заполнили рот, крик перешел в мычание.

Ногти ломались и отделялись от пальцев.

Что-то ждало Ярослава внизу.

Рот скрылся под почвой, следом исчез нос. Вытаращенные глаза посмотрели на плиту.

Доктор перестал сопротивляться.

Он заставил себя вспомнить тринадцатилетнего мальчика, которому когда-то пришил пальцы. Словно этот образ помог бы ему там, куда отправлялся. Оправдал бы его.

Могила нетерпеливо рванула, и земля сомкнулась над темечком Ярослава. Некоторое время она пульсировала, проталкивая добычу в свои червивые недра, а потом все стихло.

Завелся автомобиль, вспыхнули фары – и оранжевый свет озарил умиротворенное лицо на фотографии.

Паутина

В шесть часов Полина Проскудина, как обычно, поднялась на холм, чтобы сделать пару звонков. Пока она шла по бетонным ступенькам, телефон завибрировал: закапали сообщения. Три пропущенных от Кати, один – от юриста.

– Да никуда я не денусь, – пробормотала Полина.

Холм венчала гаубица времен Второй мировой. Отсюда открывался прекрасный обзор на поселок, трассу и пригородные поля. Вдали возвышались панельные девятиэтажки. Над пустырями кочевали свинцовые тучи. Синоптики обещали дождь.

Полина подстелила пуховый платок и села на скамью у пушки. Ветер обдувал голые икры. Выходя из дома, она не тревожилась об имидже. Затрапезный халат поверх свитера и обрезанных джинсов, шерстяные носки. Все равно никто не увидит, разве что редкие водители машин проводят беглым взглядом неприметную женщину на холме. Полина поболтала в воздухе мокасинами. Ноги она не брила с зимы.

– Привет, заяц.

– Ох, мамочка, я волновалась.

– Все в порядке?

– У нас – да. А у тебя? Телефон так и не ловит?

– Ни черточки.

– Это знак, мам.

В трубке хныкнул шестимесячный Леша.

– Внук негодует, – улыбнулась Полина.

– Он меня скоро высосет до капли, – пожаловалась дочь.

– Ты была такой же прожорливой.

Они поговорили о малыше, о зяте, корпящем на двух работах, чтобы прокормить семью.

Ветер шевелил бумажные фантики и прелую листву. Первая капля разбилась о ствол гаубицы.

– Мы смотрели тебя по телику, – сказала Катя.

– Да уж, – невесело пробормотала Полина, – твоя мамка – звезда.

Речь шла об интервью для местного канала. Канал принадлежал мэру, и чудо, что они вообще сняли репортаж. Правда, нещадно покромсали слова Полины и выставили ее карикатурной чудаковатой теткой.

– Юрист меня обругал. Запретил без него общаться с журналистами.

– Он разорит тебя.

– Знаю, заяц.

– Когда следующее слушание?

– В мае.

Полина встала и закуталась в платок. Между ней и высотками, между ней и нормальной жизнью клубилась серая дымка.

– Я ужасно переживаю. И Толя. Приезжай к нам.

– Приеду.

На заднем плане заплакал внук, и Катя попрощалась. Полина набрала номер юриста, но он был вне зоны доступа. Вздохнув, женщина побрела к шоссе. Моросил мелкий холодный дождь.

Поселок, примостившийся на окраине Шестина, состоял из неотличимых друг от друга домишек с синими двускатными крышами, маленькими крылечками и железными лестницами сбоку фасада. Возле каждого здания была разбита клумба и росла голубая пихта. Как ни старались придать поселку радостный вид – он изначально напоминал запущенную турбазу. Спальные районы были уютнее, чем эти прореженные аллеями соты.

Дома тянулись тремя ровными рядами вглубь степи. В «лицевых», смотрящих на холм постройках арендовали офисы фирмы. По субботам обочина трассы оглашалась голосами: к самому большому зданию стекались мужчины в дешевых костюмах и скромно одетые дамы. Они улыбались фальшивыми улыбками, так гармонирующими с пейзажем. Полина распознала в них свидетелей Иеговы. И подтрунивала над дочерью: мол, тоже присоединюсь к ребятам, буду раздавать «Сторожевую башню» и пугать прохожих апокалиптическими пророчествами.

Смеркалось. В темных окнах отражались конусы пихт.

– Почему вы не переселитесь, как остальные? – удивлялась журналистка вчера. – Я бы боялась жить в пустом поселке.

Айфон журналистки поблескивал полудрагоценными камушками. Идеальный маникюр, идеальные брови, идеальная улыбка. Рядом с ней Полина чувствовала себя чучелом.

Куда ей уезжать? В Катину однокомнатную норку?

Четыре года назад рабочий квартал, где жила Полина, определили под снос. Шахты вырыли в почве ловушки, посреди двора образовывались провалы, трещины змеились по потолку туалета. Сыпалась побелка. Специально для переселенцев построили Весенний – поселок из восьмидесяти домов, каждый рассчитан на одну семью. В молодости Полине нравились бразильские сериалы, она мечтала о двухэтажном особняке. Мечта частично сбылась. И пусть архитектор не был чертовым гением и приделал лестницу снаружи – чтобы попасть в спальню, приходилось вылезать на улицу в дождь и снег. Подобные трудности не смущали жильцов ликвидированного квартала.

Две сотни счастливчиков въехали в новенькие дома. Поселок загудел, затрепетало на веревках сушащееся белье, мужики мастерили песочницы и лавки, до березовой рощи рукой подать. Соседи устраивали совместные пикники.

Некоторые, наиболее чуткие, принюхивались к стенам: чем так пахнет? Словно фотопленка…

Все закончилось в две тысячи четырнадцатом.

Лишний раз подтвердилась поговорка про бесплатный сыр. И Весенний получил в народе прозвище «Яды».

Роспотребнадзор установил, что синекрышие домишки источают формальдегид. Бесцветный токсичный канцероген применялся в кожевенном производстве, медицине, для транспортировки зерна и бальзамирования. Ну и при строительстве Весеннего, конечно. В неограниченном количестве. Словно городские власти, выделившие на поселок полтора миллиарда рублей, планировали забальзамировать его жителей для потомков. Или испробовать газовые камеры замедленного действия.

Формальдегид вызывал вялость, раздражение, зуд, бессонницу, мигрень, повышал опасность появления онкологических заболеваний. Надо ли уточнять, что люди запаниковали. Первая волна эмиграции пришлась на лето четырнадцатого: кто мог, перебрался к родственникам. Соседи диагностировали у себя признаки отравления, хотя Полина подозревала, что не обошлось без самовнушения.

За четыре года в «Ядах» она хворала не чаще чем раньше, спала как убитая и не чесалась, а единственной ее головной болью была администрация Шестина.

Полина Проскудина, двадцать лет проработавшая инженером в заводском институте, объявила мэру Крылову войну. Беспощадную и отчаянную. Благодаря ей в отношении пары местных чинуш возбудили уголовные дела – «за превышение должностных полномочий и оказание услуг, не отвечающих требованиям безопасности жизни или здоровья потребителей». Недавно адвокат сказал, что статьи переквалифицировали, а дела прекратили за истечением срока давности.

Через год после торжественного перерезания ленты Весенний опустел на треть, через два в нем обитало от силы шесть семей. Администрация пользовалась паникой, копейками откупалась от пострадавших. Полину цена не устраивала.

Она стала притчей во языцех: местные бюрократы кривились, завидев ее.

«Опять эта чокнутая», – бурчали они.

Катя всерьез беспокоилась, что Крылов наймет отморозков – проучить несговорчивую маму. Но весной семнадцатого мэр, обвиненный в махинациях, завел двигатель «линкольна-навигатора» и сунул в рот шланг.

К тому моменту несгибаемая Полина была единственной жительницей Весеннего.

Она требовала признать дом официально непригодным для проживания и выплатить компенсацию. На судах демонстративно и притворно массировала виски. Но преемник Крылова не спешил сдаваться. Чокнутую взяли в осаду. С зимы телефон ловил только на холме. В марте отключили горячую воду. «Плановый ремонт», – сказали в Водоканале.

«Яды» собирались сровнять с землей, но пока эти сволочи тратили миллионы на уборку поселка-призрака. Дворники мели плиты, в грузовик закидывали горсть мусора из бака.

– Метите-метите, – злорадно процедила Полина. Идиотская привычка вслух разговаривать сама с собой. Муж ушел от нее, когда Катя заканчивала школу.

«Ты невыносима», – сказал он.

Потом дочь переехала к Толику в центр. Телевизор и журналы скрашивали одиночество. И морская свинка, названная в честь начальника – Владом.

На кухне бубнило радио. Будь Полина покрупнее, застревала бы между мойкой и столом. Даже при своей худобе она умудрялась локтем сбивать магнитики с холодильника. Постоянно выуживала их из-под печи, цепляла обратно. «Анапа-2006». Взирая на унылые окрестности за окнами, она подвергала сомнению само существование солнечной Анапы.

Готовить было лень. Полина сварганила бутерброды и наспех поужинала. Молоко скисло – она сплюнула в рукомойник. Прополоскала рот остывшим чаем. Дождь барабанил по подоконнику. Невидимый газ сочился из стен.

– Слишком стара, чтобы усваивать уроки, – сказала Полина в тишине.

Влад хрустел морковкой. Полина нагрела на плите два цинковых ведра воды. Большую часть ванной занимала душевая кабина – подарок Кати на новоселье. В прозрачном боксе были функции гидромассажа и тропического душа. А Полина поливала себя из ковшика и всем сердцем ненавидела представителей любой власти.

– Чертовы дерьмократы, – бормотала она, скобля себя жесткой мочалкой. – Ну ничего, ничего.

Суды. Истрепанные нервы. Мытье из тазика.

А Крылов, тварь, сбежал по шлангу на небеси, и не призовешь к ответу. Чью рожу ей теперь воображать, шмаляя из травматического пистолета в импровизированном тире за поселком?

Распаренная, Полина ступила на резиновый коврик. Зеркало отразило широкоплечую отнюдь не привлекательную женщину с резкими чертами лица. Костлявая грудь, мальчишеские бедра. Летом она отпразднует полувековой юбилей.

Катя говорила, что маме нужно найти достойного мужчину, выйти замуж. Она отмахивалась. Кому сдалась такая мегера? Она же всякого за неповиновение с потрохами съест.

Она и в молодости была мужиковатой, грубостью отталкивала парней. Жизненный опыт не украсил ни внешность, ни характер.

Полина щелкнула зубами и осклабилась. Надела трусы, футболку, оставшуюся от Кати, подвязала пояс на халате. Погасила свет. Уличный фонарь озарял гостиную желтым свечением. Зять вкрутил лампочку на прошлой неделе – до того улица ночами тонула в непроглядной темноте.

Прихватив пакет с чипсами, зарядку и бесполезный телефон, Полина вынырнула на крыльцо. Лужи пенились за оградой, серебрился занавес дождя. По тротуару струились ручьи. Формальдегидные дома грустили в сумерках.

«А грабители! – не унималась Катя, – а цыгане! Полиция к тебе до утра не доедет!»

«У таких, как я, не воруют, – говорила Полина, – на морде написано, что нищая».

«Ага, нищая! Сотни тысяч на адвокатов потратила!»

– Кровные, – сказала Полина ветру и пустому поселку. Закрыла на ключ первый этаж и свернула за угол. Синяя краска перил облупилась. «Яды», словно угадав планы администрации, хирели на опережение: крошился цемент, пороги обрастали мхом, к стволам деревьев опухолями цеплялись грибницы.

Капли стучали по тыльной стороне ладони. Под ногами мелькнула тень. Полина уставилась вниз.

– Эй!

Там явно кто-то был: в щелях между рифлеными ступеньками отчетливо вырисовывались плечи и голова.

– Это частная собственность, – крикнула Полина сердито.

«Грабители», – шепнул в ухо Катин голос.

– И красть у меня нечего, кроме морской свинки.

Силуэт пошевелился.

Полина замерла в нерешительности.

– А мобилка у меня модели «Нокиа» с цветной полифонией.

Полина достала из кармана обозначенный телефон и посветила вниз. Луч выхватил не одного, а двух людей, скорчившихся под лестницей. Брюнетка – чуть старше Кати – прижимала к себе мальчика лет восьми. Расширенные глаза таращились на Полину.

– Вы чего? – Полина сбежала по ступенькам, кинулась за лестницу. – Ух ты ж еб…

Мальчик промок до нитки и мелко дрожал. Полина потянулась к нему, но он отпрянул и плотнее притиснулся к девушке.

– Откуда вы тут? Замерзли же… тряпки летние…

Брюнетка выпрямилась и подтолкнула мальчика. С подола крапчатого платья лилось. Короткие стриженные в скобку волосы напоминали воробьиные перышки. И личико опухло от слез.

– Иди к бабушке, – велела она спутнику.

«Бабушка?» – насупилась Полина, но вслух сказала:

– Давайте-ка вы просохнете.

Она завозилась с ключами; брюнетка вертелась и тревожно всматривалась в дождь. Замок щелкнул, девушка буквально впихнула мальчика за дверь и забежала сама, пачкая пол грязными кедами.

«Хрен с ним, помою».

Гости стояли столбом посреди гостиной, но, когда зажглась люстра, брюнетка рванулась к окнам и задернула гардины.

– Вас кто-то преследует?

– М-м-м, – брюнетка замялась, – какой-то дядька шел за нами по поселку. Я испугалась, что это насильник.

– Дядька? – Полина скрестила руки на груди. – Никого здесь после семи не встречала. Огородники южнее ходят. Может, из горстроя спецы?

Мальчик топтался в натекшей луже, и Полина охнула:

– Так, что это я… Сейчас кипяток поставлю. Вы на диван присаживайтесь.

Она засуетилась, зазвенела чайником.

– Не знала, что в поселке люди живут, – сказала брюнетка.

– Я одна и живу. Временно, надеюсь.

Девушка появилась в дверном проеме. Худенькая и бледная. Сердце Полины растаяло.

– Голодные?

Виноватый кивок.

Полина намазала хлеб маслом, снабдила докторской колбасой. Вручила тарелку гостье, присовокупив овсяное печенье и конфеты.

– Спасибо. Я – Диана. А это – Назар.

– Полина. Юрьевна.

Мальчик замотал головой, отказываясь от еды, но девушка скомандовала:

– Ешь!

Он всхлипнул и вцепился чумазыми лапками в бутерброд.

– Ваш братик?

– Сын, – сказала Диана, прожевывая.

– Хорошенький.

Воцарилось молчание. Полина наблюдала, как гости едят: Диана – с аппетитом, Назар – через силу, тяжело сглатывая и потирая глаза.

– Так куда, вы говорите, вы шли?

– К тете моей, – сказала брюнетка, не глядя на Полину, – у нас ее адрес был, мы думали, она в Весеннем живет. А она съехала.

«Врешь как дышишь, – подумала Полина, – минуту назад считала, что поселок пуст».

– А как тетю зовут?

– Да вы не знаете ее, – стушевалась девушка.

– Я всех соседей знала.

– М-м-м… Мария. Тетя Мария.

– Ясно. – Полина посмотрела на висящий в углу портрет Богородицы. В Бога она перестала верить тогда же, когда и в Деда Мороза, но икона напоминала о матери. Мама была набожной, в юности хотела постричься в монахини.

– Мы собирались такси вызвать, но связи нет. У вас телефон работает?

– В поселке телефоны не фурычат. Вам надо…

Треньканье звонка прервало на полуслове. Полина удивленно подняла брови.

– Это они, – прошептал Назар. Недетский ужас запечатлелся на его лице.

– Они? – переспросила Полина.

И вздрогнула: девушка бросилась к ней, схватила за халат и зашипела:

– Не сдавайте нас, бабулечка, не сдавайте. Они лгут все, они Назару зла желают. Я вас умоляю, скажите, что нас нет.

– Кто желает зла?

В дверь снова позвонили.

– Сюда! – Диана сгребла Назара и ввалилась в ванну.

«Что за манеры», – подумала ошарашенная Полина.

Настойчивое треньканье не прекращалось: визитер вдавил палец в кнопку звонка.

– Слышу! – крикнула озадаченная хозяйка и крутнула цилиндр замка. Она ожидала увидеть родителей беглянки Дианы. Но на крыльце стояли двое парней. Младшему, конопатому, было не больше восемнадцати. Мокрые пиджаки сидели на них как на пугалах. Галстуки примялись.

– Добрый вечер, – сказал парнишка постарше. Прыщавый очкарик с оттопыренными ушами. – Благословен будь ваш дом.

– И вам не хворать, – Полина запахнула халат, прислонилась к дверному косяку.

Всего-то задохлики богомольцы пришли полюбопытствовать, обрела ли она Христа.

Очкарик шмыгнул носом.

– Мы ищем нашу сестру. И нашего маленького брата. Боюсь, они заблудились.

«О как», – мысленно хмыкнула Полина.

Парни изучали ее ничего не выражающими взглядами, губы зацементировала наигранная улыбка.

«Им бы в институтах учиться, – подумала Полина, – целоваться с ровесницами, пиво пить по подъездам, в Интернете штаны просиживать. А они позволили зомбировать себя, напялили костюмчики из секонд-хенда и шпрехают на церковнославянском».

Иеговисты не представляли никакой угрозы, но Полина вспомнила затравленные глаза ребенка.

– Не видела я никого, – сказала она, – И чего бы вашим друзьям по поселку шастать? К шоссе сходите.

Парни не сдвинулись с места. Лишь улыбки стали искусственнее.

– Вы уверены?

– На все сто.

Рыжий произнес, ни к кому конкретно не обращаясь:

– Устами лицемер губит ближнего своего, но праведники прозорливостью спасаются.

– Что, простите? – разговор начал Полине надоедать.

– Слово языка их есть грех уст их, – изрек очкарик.

У Полины запершило во рту.

– Ясненько, – подытожила она и добавила вполголоса: – Гагарин летал, Бога не видал.

– А? – улыбка стерлась с лица очкарика.

– Говорю, спокойной ночи.

Полина закрыла дверь и приглушенно выругалась. Нагнулась к окну.

Сектанты спускались по ступенькам. Из-за дождя их фигуры были зыбкими, призрачными.

– Они ушли, – сказала Полина.

Диана высунулась из ванной. Мертвенно-бледная и сосредоточенная. За ее спиной прятался Назар.

– Кто это был? Толстуха с родимым пятном?

– Нет. Два молокососа при галстучках.

– Брат Александр и брат Михаил.

– Типа того. Веселые кузены.

Полина отворотила дверцы гардероба, выудила из тряпичного хаоса сиреневый балахон. Катя носила его в старших классах.

– Примерь-ка, заяц.

– Делай, что бабушка говорит, – шепнула Диана.

«Да ты издеваешься», – Полина закатила глаза.

Диана помогла мальчику снять промокшую рубашку и переодела. Подол балахона прикрыл исцарапанные колени.

– Теплый, – сказал Назар. Диана чмокнула его в макушку.

– Что? – спросила Полина, доставая из шкафа свою черную водолазку и спортивные штаны, – деньги вымогали? У нас на заводе одна кобылица квартиру заложила. Дети с голыми жопами, а она зарплату пастору отдает до копейки. Дура. На, – вещи спланировали на диван. – Чем богаты.

Диана принялась расстегивать пуговицы на платье. Назар куснул кожицу на второй фаланге большого пальца и спросил:

– Плохие дяди ушли?

«Интересно», – отметила Полина.

– Ушли, ушли. Биба и Боба, два… долбодятла.

– Долбодятлы, – мальчик кротко улыбнулся.

Полина ошпарила горе-мамашу неодобрительным взором.

– Давно ты в свидетелях Иеговы?

– Месяц. И они не свидетели Иеговы.

– Я слабо ориентируюсь в сортах говна, – Полина подмигнула мальчику.

Диана, не стесняясь, сняла через голову платье. Она была превосходно сложена: осиная талия, округлая грудь. Плоский живот украшала татуировка – мультяшная панда. Сквозь прозрачные трусики просвечивала подбритая дорожка на лобке. Вера в фантомного Боженьку не мешала ей ухаживать за собой.

– Это еще что? – изумилась Полина.

Над чашечкой бежевого лифчика скотчем крест-накрест было приклеено крошечное устройство. Кнопочка и динамик.

– Диктофон. Перед сеансами у нас отбирали мобилки.

Диана надела водолазку, штаны.

– Подколи, – Полина протянула Диане булавку. И спросила, перехватив взгляд: – Где его настоящая мать?

Вопрос не застал девушку врасплох.

– Нет у него матери. Он детдомовский.

Назар не слушал взрослых. Он сел на диван и уперся щекой в боковину. Зевнул. Диана погладила мальчика по плечу.

– У вас Интернет есть?

– Не. Я в контютерах ни бельмеса.

На работе Полина активно пользовалась Сетью. Любила сайт «Одноклассники» за возможность устраивать срач в комментариях.

– Мы можем переночевать у вас?

– Если перестанешь трындеть.

– Пойдемте на кухню?

Назар опять зевнул. Его веки слипались.

– Отдыхай, заяц. – Полина укрыла мальчика пледом и вышла за Дианой.

– Занавески! – ойкнула брюнетка.

– Так лучше?

– Да. – Диана села за стол и обхватила руками виски.

Полина ждала подбоченившись.

– Моя фамилия – Искренко, – сказала гостья, – Диана Искренко, я журналист. Пишу для сайта «Снеговик». Серьезные статьи, расследования… Я ездила на Донбасс и брала интервью у Зверя Лесополосы – серийного убийцы.

– Моя бабка говорила: за дурною головою и ногам нема покою.

Диана не улыбнулась.

– Вы читали про Храм Вечного Возвращения?

– Нет.

– Тоталитарная секта. Зарегистрирована в девяносто третьем году. К началу нулевых насчитывала два десятка филиалов по всему СНГ. Не «Белое братство» и не сайентологи, но все же. Потом популярность ее пошла на спад. В Казахстане «возвращенцев» обвинили в непреднамеренном убийстве ребенка и лишили Храм статуса религиозного объединения. Были случаи доведения до суицида. Последователи Храма называют себя христианами, но это чушь. Они верят в пришельцев, в реинкарнацию. Это когда…

– Я в курсе.

– На сеансах… уроках… нам рассказывали о Звездных людях. Таких добреньких ангелах, живущих на облаках. Они используют человеческие тела как сосуды. Если правильно подготовить тело – молитвами, самоотречением, – можно пригласить в него ангела. Сестра Лиза имеет две души – собственную и космическую.

– Ты сейчас серьезно?

– Я повторяю то, что они втемяшивают прихожанам на своих посиделках.

– Сестра Лиза – их гуру?

– На местном уровне. Основателя секты звали Сапарбек Иван Омарович, для правоверных – Тон-Агын.

Влад проснулся в своей клетке и зашуршал опилками.

– Тон-Агын умер от инфаркта в девяносто девятом, но адепты говорят: вознесся к звездам. Его чтят как пророка.

– И ты месяц слушала эту галиматью? Ради сраной статьи?

– Сраной статьи? – Диана фыркнула. – За свои материалы я получила премию «Журналист года».

– Ладно, не обижайся.

– В тринадцатом году суд признал литературу Храма экстремистской, нарушающей права и свободы гражданина. Храм потерял источники финансирования, погряз в скандалах. На сегодня число его сторонников колеблется от сотни до двух. Здесь, в Шестине, – самый крупный филиал.

– Сколько?

– На собрания ходило до пятнадцати человек. Плюс ребенок. Дети есть в каждом приходе Храма. Сироты.

Полина достала из буфета початую бутылку коньяка.

– По капле?

– Не откажусь.

Янтарная жидкость наполнила чайные чашки. Полина выпила залпом, Диана пригубила.

– И тебя так просто пустили в их круг? Я хочу сказать, ты не похожа на богомолку.

– В секте состояли бывшие фотомодели, жены депутатов. Московский филиал возглавляла порноактриса. Ее посадили за издевательство над приемной дочерью. Я выдумала стандартную легенду. Отчим-садист, наркотики, бегство из Москвы в провинцию от жестокого бойфренда. Я бываю убедительной актрисой. Пастор сказала, Звездные люди очистят мою плоть от скверны.

– Назара они тоже мучили?

– Не физически. С ним хорошо обращались. Его приемные родители – Кузины – с виду прелестные люди. Но он для них – инструмент. Сестра Лиза работает в департаменте по усыновлению. Она выбирает детей, исходя из нумерологии. Важны даты рождения, какая-то астрологическая ерунда. Сегодняшнее собрание должно было стать обычным. Но Лиза примчалась возбужденная. Она сказала, что Тон-Агын хочет вернуться на Землю. Этой ночью. Он равен Богу и несет со звезд великую весть. А Назар станет сосудом для пророка.

– И как отреагировали братья и сестры?

– Они были на седьмом небе от счастья. Кроме Кузиных. Насколько я поняла из бессвязных откровений, Лиза обещала Кузиным воскресить их покойного сына, вселив его душу в тело Назара. Теперь планы изменились. Кузины стали перечить Лизе, но их просто выгнали. Посадили в машину и увезли. Я воспользовалась моментом и выкрала Назара. Братья гнались за нами. Дальше вы знаете.

Полина осушила вторую порцию коньяка.

– То есть ты не скажешь наверняка, что именно они собирались сделать с мальчиком?

– Нет. Но я видела, как брат Денис прятал в карман шило.

Это был особенный день в жизни Назара Кролева – Кролика, – как звали его все и как он сам мысленно называл себя.

«Самый главный день», – подтвердила воспитательница, причесывая его непослушные кудри.

В тесном костюме он сопел от дискомфорта, однако терпел.

И на подшучивания других детей не обращал внимания. Даже задира Симонин мечтал, как Назар, ждать у окна в глупом галстуке.

Назар чувствовал, что вот-вот перешагнет невидимую черту, оставит в прошлом Симонина.

Стиснув кулачки – на удачу, – он рассматривал двор перед интернатом.

«Пожалуйста», – попросил он.

Там, где Назар рос, не принято было клянчить, но баба Лида, уборщица, однажды рассказала ему, что просить Бога о помощи – не зазорно.

Он попросил, уткнувшись носом в оконное стекло.

И разглядел внизу их: мужчину и женщину, идущих под руку к парадному входу.

– Кролев! – торжественно произнесла воспитательница, вбегая в класс. – За тобой пришли!

…Их звали Кузины: дядя Вова и тетя Марина.

Дядя Вова был высоким мужчиной с ранней сединой в волосах и печальными глазами. Выглядел он немного растерянно, прежде чем заговорить, долго обдумывал фразу. Он не был тем Идеальным Папой, которого представляли себе воспитанники интерната, но Назару сразу понравился.

Тетя Марина, маленькая, полная, расторопная, казалась и живее, и сообразительнее мужа. А еще она приятно пахла хлебом.

Она тоже понравилась Назару.

Узнав, что он возьмет их фамилию, мальчик подумал: «Интересно, меня будут дразнить Кузей?»

…Автомобиль нес Кролева прочь от старой жизни. Мелькали дома и чужие люди.

Галстук не давал вздохнуть полной грудью, но это даже хорошо – думал мальчик. Если сильно дышать, можно ненароком разрушить хрупкий момент.

Дядя Вова ободряюще улыбнулся. Тетя Марина смотрела в окно и нервно теребила рукав.

Назар крепче прижал к груди вещмешок.

…Кузины жили в частном доме, не слишком богатом, но уютном.

И там была настоящая детская: с игрушками, комиксами и стареньким компьютером.

– Это все твое, – сказал дядя Вова, похлопывая Назара по плечу.

Мальчик удержался, чтобы не ущипнуть себя.

Ему всегда снились яркие сны. Про дом и родителей.

Вот бы не проснуться в интернате.

Он не бросился к игрушкам, а сдержанно, как на экскурсии, обошел комнату вместе с новыми папой и мамой.

Дождался разрешения, чтобы сесть на кровать.

– Мне очень нравится, – сказал он.

У кровати висела фотография в рамке, изображавшая пожилого мужчину с белоснежной бородой и длинными, забранными в хвост волосами.

– Это мой дедушка? – спросил Назар.

– Нет, – засмеялась тетя Марина и ушла готовить обед. Грибной суп, картошку, отбивную, кексы и горячий шоколад.

…Назар боялся быть счастливым. Он постоянно одергивал себя. И больше не щипал: если это сон, то лучше не просыпаться.

Счастье ведь такая штука – вспугнешь, и нет его.

…Назару нравилось все, кроме фотографии в детской. Бывает иногда, что самая обычная вещь вызывает неприязнь. Мальчик не знал такого слова – «неприязнь», – но именно его испытывал, глядя на фото.

Седовласый старик был одет в атласный халат с восточным орнаментом, по-восточному узкими были глаза. Жидкие усы над тенью улыбки делали его похожим на сэнсэя из фильма про кунг-фу. Назар любил кунг-фу, а вот человека с фотографии невзлюбил.

Особенно его злило свечение, исходящее от старика. И нимб, как на иконах в кладовке бабы Лиды.

И хотя все в человеке указывало на положительные качества: возраст, седина, добродушный и мудрый взгляд, Назару хотелось его ударить.

…Кузины были хорошими, но грустными. Они мало общались между собой, предпочитая заниматься каждый своими делами. Бывало, тетя Марина лишь три раза за день обращалась к Назару: чтобы пригласить поесть.

Дядя Вова приходил чаще, читал сказку на ночь.

Но и он, за редким исключением, был отстраненным и усталым.

Впрочем, что Кролик смыслил в родителях? Знал он, что ли, как они должны себя вести?

Назар играл в детской или на улице, тетя Марина шила, дядя Вова читал.

А иногда новые папа и мама тихо плакали, запершись друг от друга.

– Его звали Саша? – спросил Назар.

Дядя Вова вздрогнул.

– Посиди здесь, – сказал он и пошел в свою комнату. Вернулся с альбомом фотографий: – Вот. Это Саша.

Назар пододвинул стул к приемному отцу. Из альбома смотрел симпатичный мальчик в кивере.

«Мы бы подружились», – подумал Назар.

Дядя Вова листал страницы альбома: Саша на пляже, Саша в кафе, Саша за праздничным столом. На именинном торте десять свечей.

– Его последний день рождения, – сказал дядя Вова.

– Что случилось? – поднял голову Назар.

– Несчастный случай на качелях.

Острый кадык приемного отца дернулся.

Назар укусил себя за большой палец. Он представил Сашу – сводного брата – в гробу, в промерзлой земле. Где у него нет ни пляжа, ни гусарской шляпы, ни игрушек. Нет его улыбки и его каштановой челки. Только мрак, только холод.

От несправедливости захотелось бахнуть кулаком по столу, но вместо этого Назар положил ладонь на кисть дяди Вовы.

Тот посмотрел откуда-то издалека, из глубин своего горя.

– Такая жизнь, – сказал дядя Вова.

Вернувшись в детскую, Назар оглядел ряды игрушек, комиксов, зверей из киндер-сюрприза. Все это принадлежало мальчику с каштановыми волосами. Он выбирал машинки в магазине, листал цветные страницы, тряс возле уха оранжевым яйцом: что там за подарок внутри?

Назар испытал чувство вины: будто бы это из-за него погиб тот, кого он даже не знал.

…После новой школы Кузины повели Назара в луна-парк. С утра у них было хорошее настроение, и мальчику хотелось петь и танцевать. В луна-парке дядя Вова и тетя Марина помрачнели. Они натянуто улыбались и прятали глаза. Их не рассмешила даже мохнатая лама.

Зато Назар съел много сладкой ваты, покатался на пони, сфотографировался со Спанч Бобом.

…Каждый вечер Назар отворачивал длинноволосого старика лицом к стене, а утром возвращал на место.

Дело в том, что Китаец – так он прозвал человека с фотографии – неотрывно следил за ним. Днем, увлеченный уроками, мультиками или играми, Назар отмахивался от этого взгляда, но свет гас, тьма заполняла детскую, и изумрудные зрачки прожигали насквозь.

Он узнал в первую же ночь: портрет действительно светится. Слабое мерцание озаряло Китайца. В темноте казалось, что это не фотография, а большой светящийся паук.

Мудрый прищур старика становился прищуром голодного зверя. Назар не сомневался, что улыбка Китайца скрывает клыки.

Он стеснялся попросить родителей убрать портрет и проводил ежедневный ритуал поворачивания.

На обратной стороне фотографии были начертаны звезды и треугольники.

– А кто он? – спросил Назар, когда они с мачехой убирали в детской.

– Как тебе объяснить? – задумалась женщина. – Вот ты веришь в Деда Мороза?

– Не-а. Я знаю, что его не бывает.

– Ну, хорошо, а раньше верил?

– Верил.

– И, наверное, просил у него что-то для себя?

– Трансформер просил.

– Ну вот. Этот человек вроде Деда Мороза. Его можно просить о чем угодно, и он исполнит твои желания.

– Я иногда прошу Бога, – признался мальчик, потупившись.

Тетя Марина посмотрела на него удивленно:

– Вот как? Ну, что же, представь, что этот человек – брат Иисуса. И он тоже исполняет желания.

«Ну уж нет, – подумал Назар хмуро, – у Китайца я ничего просить не буду».

Старик наблюдал за ним со стены сверкающими глазами.

…Новые родители Назара были хорошие, но немного странные.

Взять тетю Марину: она обнимала приемного сына, лишь когда в гости приходила Лина Святославовна из службы по делам детей. Становилась ласковой и притворной.

Как-то раз, показывая Лине Святославовне свои игрушки, Назар заметил, что Китаец исчез со стены. Исчез и вернулся на место, когда Лина Святославовна ушла.

Потом мальчик неоднократно отмечал, что родители убирают портрет при посторонних людях.

Разве не странно?

…По субботам Кузины возвращались домой поздно. Зато, возвращаясь, были бодрыми, и даже дядя Вова болтал и улыбался.

В один из таких вечеров Назар нашел фотографию покойного Саши. Она лежала в пыльном альбоме для рисования.

Назар бережно расправил края.

Снимок был сделан в луна-парке, в который Назара водили Кузины.

Саша улыбался заразительно. На руках он держал большого белого кролика.

Назар долго разглядывал снимок.

– Привет, – сказал он, – меня зовут Назар, но ты можешь называть меня Кроликом. Мне жаль, что мы с тобой не подружились.

Перед сном Назар снял со стены Китайца и прикрепил клейкой лентой фотографию Саши. Лежа под одеялом, он слышал, как тетя Марина вошла в комнату, как всхлипнула (увидела фото!). И – выяснилось потом – молча унесла Китайца из детской. С утра она ни словом не обмолвилась про поступок Назара.

В спальне стало комфортнее.

…Назару приснился сон. Будто он раскачивается на качелях, а перед ним стоят дядя Вова и тетя Марина. Несмазанный механизм качелей скрипит. Назар протягивает руку, чтобы прикоснуться к приемному отцу, но качели уносят его назад.

Приемные родители исчезают из поля зрения.

Он снова летит вперед и видит, что Кузины сдвинулись и до них не достать. Маленькие фигурки маячат вдали.

Качели резко останавливаются. Звучит громкий хруст.

…Весной Назар наконец познакомился с бабушкой и дедушкой, которые жили в трех часах езды от Шестина.

Старые Кузины приняли внука восторженно: они воевали за право обнять его, одни сладости сменялись другими. Старики, не в пример сыну, были веселыми и говорливыми.

Уложили Назара в гостиной. На соседней кровати спала тетя Марина. За стеной дядя Вова спорил с отцом.

– Бог? – говорил недовольным тоном дедушка. – И ты имеешь право рассказывать мне про Бога после всего, что случилось? Где был Бог, когда Саше сломало шею?

– Если не будет веры, папа, как жить?

– Вот так вот! Жить с Назаром! С Мариной! Любить их.

– Я не могу.

– Придется, – сказал дед. – И перестань ходить к этим шарлатанам!

Из всего услышанного Назар уяснил одно: качели сломали Саше шею.

Ваш ребенок мертв. Вот вам новый ребенок.

…Вернувшись в город, Назар обнаружил, что за время их отсутствия в детской кто-то побывал. Комиксы упали на ковер. Пахло ароматическими палочками, а под кроватью был рассыпан пепел.

– Глупости, – улыбнулась тетя Марина.

Дядя Вова нервно чесал подбородок и отводил взор.

– Куда мы идем? – спросил Назар в субботу.

– К очень славным людям, – сказала тетя Марина.

Автомобиль припарковался на окраине города, у двухэтажного дома с синей крышей. В ярко освещенной комнате собралось человек десять. Назар поздоровался. Дядя Вова указал на свободный стул.

– Они все ваши друзья?

– Да, и твои тоже. Это Храм.

– А мы здесь надолго?

– Потерпи, пожалуйста.

Назар завертелся на стуле. Встретился взглядом с красивой молодой тетей, сидящей в углу. Она улыбнулась приветливо, и Назар улыбнулся в ответ.

Толстая женщина в безразмерных джинсах и черной рубашке приблизилась к Кузиным. Родимое пятно покрывало ее правую щеку, исчезало в складках шеи.

– Сестра Марина, брат Владимир.

– Здравствуйте, сестра Лиза.

– А кто этот ангел? – улыбка женщины была слаще халвы. Назар ненавидел халву.

Он представился.

– Твои мама и папа много о тебе рассказывали. Ты уже знаешь про Звездных людей?

Назар покачал головой.

Короткие толстые пальцы коснулись его плеча.

– Он полностью подходит, – сказала женщина.

Приемная мать вздохнула облегченно, а приемный отец погрустнел.

…Назар проснулся среди ночи. Ему приснился кошмар: Китаец, ползущий, как паук, по потолку.

В детской кто-то был. Сидел в кресле возле окна. Смотрел на мальчика.

Назар укусил себя за большой палец. Он представил морду Китайца.

Одеяло не поможет, как ни натягивай его.

Я пришел, чтобы съесть тебя, дружок.

– Дядя Вова?

Кузин встал с кресла, медленно, как заржавевший робот.

– Прости, что напугал. Я просто… мне не спалось. – Он подошел к кровати и ласково поправил челку Назара. – Спи.

– Это ради нашего сына, – говорила тетя Марина за дверью. Назар застыл в полумраке коридора. Забыл, что хотел пи́сать и что подслушивать взрослых плохо. – Они выбрали нас, Володя. Из всех людей они выбрали именно нас.

– Я не знаю…

…Назар прижал к уху телефон и слушал гудки. Кузины собирались в Храм. В Храме было скучно и тоскливо, ему нравилась только темненькая тетя, тетя Диана, а больше никто. Там все улыбались и говорили: «Храни тебя Бог», но Назару почему-то слышалось «Паук» вместо «Бог».

– Кому ты звонишь? – спросила тетя Марина.

– Дедушке.

Рука опустилась на его затылок.

– Повесь трубку.

Назар уснул. Полина сменила халат на спортивный костюм, обулась в мокасины. Отодвинув гардину, изучила улицу. Ночь была безлунна, и пелена дождя скрадывала кругозор. Под фонарем тряслась от холода пихта.

– По-твоему, они опасны?

Вместо ответа Диана сказала:

– У сайентологов есть такой термин – одитинг.

– Что-то венерическое?

– Не совсем. Так называют общение человека, желающего вступить в секту, или ее рядового члена с сайентологическим консультантом. Считается, что одитинг включает в себя командный гипноз. Но существует якобы особый вид одитинга – ритуальное убийство. Устранение тех, кто предал церковь. Старина Хаббард завещал применять кольт сорок пятого калибра.

По позвоночнику Полины побежали мурашки.

– Ты это к чему?

– Я не хочу проверять, опасны «возвращенцы» или так шутят. Будут они просто молиться, чтобы в мальчика вселился дух Тон-Агына, или насильно впихнут его.

Полина пощелкала языком, размышляя.

– Слушай сюда, Пулитцеровская премия. У меня в спальне лежит травмат. Я поднимусь за ним, как раз и проверю, нет ли там твоих мормонов.

– Нет, не надо, – Диана повысила голос. Назар заворочался под пледом.

– Цыц, малявка.

Полина показала жестом, что спорить бесполезно. Вышла из дома и сразу заперла дверь на ключ. Крыльцо залила вода. Тень Полины сбегала по лестнице в глубокую лужу. Тусклая лампочка светила над дверью да одинокий фонарь боролся с темнотой.

Сложно определить, то пятно между соседними домами – человек или куст?

Она подумала о Кате, Толике, о внуке. И, картинно массируя поясницу, поковыляла на второй этаж. Вода стекала с жестяного козырька. Разбухла земля в цветочных горшках. Под подошвами заскрежетало железо.

Полина задержалась на огражденном балкончике. Симметричные полосы аллей опоясывали ядовитые дома, дождь барабанил по синей кровле.

Алексины, Павловы, Бойки – все уехали прочь от формальдегидной напасти, а она, дура, воевала с ветряными мельницами. И вот тебе результат: кукует в дыре за компанию со сраными сатанистами.

Она открыла второй этаж и вошла в спальню.

Со стороны могло показаться, что толпа сектантов устроила здесь обыск, но это было нормальное состояние жилища. Тумбочка, загроможденная грязными стаканами, стопка журналов, книги по юриспруденции.

Полина встала на корточки у кровати и нащупала хромированный ствол. Пластиковая рукоять, коричневая, под дерево, удобно разместилась в ладони. Армированный сплав и стальные вкладки – турецкий красавец стал верным другом одинокой женщины. На выходных она любила пострелять по мишеням – попадала в яблочко с тридцати шагов.

Пистолет был заряжен. Полина сунула его за резинку штанов и повернулась к выходу. На балконе мелькнула тень. Закряхтела лестница. Сердце екнуло в груди, и рот наполнился горечью.

Полина посчитала до десяти, подкралась к окну. Чисто. Но глазам она привыкла не доверять.

Так же неспешно, вразвалку, она вышла на балкон, заперлась, потопала вниз, искоса сканируя улицу. Дыхание сперло при мысли, что кто-то схоронился за углом.

Она запустила руку под кофту, готовая принять бой.

Как-то соседский задира камнем расквасил нос десятилетней Кате. Полина отыскала обидчика во дворе, схватила за волосы и ударила головой о лавочку. Он визжал как поросенок. Его родители визжали еще громче.

На крыльце никого не было. И силуэт пропал из образованного домами коридора.

Полина мазнула взором по грязным следам на ступеньках: отпечатки мужских ботинок, появившиеся, пока она ходила за стволом. Ключ не сразу попал в скважину.

– Ну и погодка.

Назар по-прежнему спал, взволнованная журналистка дежурила у подоконника.

– Никого?

– Хрен там был, – Полина заперлась. – Пасут голубчики.

Диана застонала.

– Не ссы. Много их было?

– Сегодня? Восемь. Но двоих сестра Лиза послала проконтролировать Кузиных. Не знаю, вернулись ли они.

– Шесть-восемь? А баб сколько?

– Две. Сестра Лиза и сестра Оксана.

– Короче, – Полина задрала кофту, демонстрируя дряблый живот и рукоять травмата, – пестик у меня. Чуть что – припугну. Пересидим ночь, а утром я сгоняю на холм – там телефон ловит. Позвоню ментам, и пускай это гнездо разворошат к чертям собачьим.

Пение донеслось сквозь монотонный шум дождя. Полина вскинула брови. Назар заерзал во сне.

– Это она, – прошептала Диана.

В паре метров от крыльца стояла грузная женщина. Тень зонтика и капюшон дождевика маскировали лицо. Женщина громко пела, но слов Полина не разобрала.

От одинокой ночной певицы веяло необъяснимой жутью, и Полина сказала, чтобы звуком собственного голоса отвадить тревогу:

– Цирк дю солей на выезде.

– Не ходите к ней! – взмолилась Диана.

– Спокуха. Тетя Поля знает, что делает.

Это было преувеличением. Махнув журналистке, мол, спрячься, Полина щелкнула замком и вышла на крыльцо.

– Господи, ты светел, Господи, ты прост, летят Господни дети, ангелы со звезд… Ангелов встречаем, в гости к нам зовем… входят ангелочки в нас, как будто в дом…

Полина подумала о ряженых, что поют колядки то ли до, то ли после Рождества.

Толстуха замолчала и поклонилась. В пещере капюшона проступала круглая физиономия. Родимое пятно багровело на правой щеке.

– Господь да благословит вас.

«Ой, только не надо снова», – поморщилась Полина.

– Чем могу?

– Вот познакомиться с вами захотела. Мы – соседи ваши, я и мои братья и сестры. Домик арендуем у шоссе.

– Соседи – это славно, но я так-то на боковую собралась.

В капюшоне засверкала улыбка.

– Вы одна?

– Чего же. Дочурка в гости приехала, зятек. Он, кстати, спит и ой как не любит, когда его будят.

– Дети! – проворковала безмятежно сестра Лиза. – Все мы – дети пред ликом Всевышнего.

– Возможно. Я лично – мусульманка. Так что – Аллах акбар.

Она потянулась к дверной ручке.

Толстуха сказала:

– Вы, видно, не от хорошей жизни в пустом поселке торчите. Без связи, без горячей воды. Я вас вспомнила: видела в новостях. Вам, наверное, деньги нужны. Хотите денег? Много. Очень много.

Ударение на слово «очень» заставило Полину обернуться к толстухе.

– И откуда у работника соцслужбы деньги?

Улыбка стала шире, голос – елейным:

– Кто вам сказал, что я работаю в соцслужбе?

– Пихто!

Полина юркнула в дом и захлопнула дверь.

– Вот идиотка! – обругала она себя.

– Они знают, что мы здесь, – заключила Диана.

– И что? – Полина посмотрела за гардины. Толстуха вальяжно уходила по тропинке. Слоновьи ноги под огромным фиолетовым зонтом.

– Слушай, пресса, – Полина нервно почесала скулу, – знаешь, почему Весенний «Ядами» кличут?

– Нет.

– При строительстве рукожопые бакланы серьезно облажались. Уровень формальдегида в стенах превышает норму в пятьдесят пять раз. А это у нас вялость, зуд, бессонница и онкология, между прочим. Мэр покойный, хитрая сука, постарался замять проблемку. Платил жильцам в конверте, чтобы они съехали по-тихому. Я одна встала в позу. Сужусь с ними третий год. Денег, что мне предлагают, не хватит и на собачью конуру, но я дерусь до последнего. У тебя связи, пресса. Подсобишь мне?

– С радостью, – сказала Диана. – Материал толковый. Моему редактору такое нравится.

– Вот и ладушки. А что до мормонов…

Прерывая Полину, Назар выпрямился резко. Капли пота блестели на его лбу. Веки были полуприкрыты.

– Китаец хочет залезть в мою голову, – произнес мальчик.

И в тот же миг на кухне с дребезгом разлетелось окно, стекла брызнули внутрь. Сквозняк обдал остолбеневшую Полину. Во влажно переливающемся прямоугольнике возникло бородатое лицо. Галстук, лыжная шапочка, приветливая улыбка. Плечистый мужик деловито просунул в окно руку и кирпичом сбил с рамы острые осколки.

– Да какого хрена! – крикнула Полина.

Сектант уже вползал на кухню, цепляясь за подоконник. Журналистка заверещала и метнулась через комнату. В дверь позвонили. Дом оказался ловушкой.

– В ванную! – шикнула Полина. Выхватила пистолет и опустила флажок предохранителя. Бородач плюхнулся на пол, разогнулся, стряхивая стекло с колен.

– Не подходи!

Он шагнул вперед – и Полина выстрелила. Резиновая пуля срикошетила от холодильника, расколола магнитик «Анапа-2006». Ошалевший Влад забился в угол своей клетки.

– Господь да отведет нечестивый меч.

Улыбаясь, сектант прошел мимо Полины и дернул дверную ручку слева. Ванная запиралась на хлипкий шпингалет. Бородач ударил ботинком в полотно – дерево хрустнуло, дверь отворилась, и в проеме Полина увидела перепуганную Диану, обнимающую мальчика.

– Привет, дитя.

Полина надавила на металлическую скобу, пуля угодила в основание черепа. Бородач, словно его пихнули гигантским ботинком, полетел на кафель. Подбородком впечатался в поддон душевой кабины. Клацнули зубы.

– Получи! – заорала Диана.

Полина, не тратя времени, подскочила к распластавшемуся сектанту и рванула на себя прозрачную створку, закрывавшую кабину. Створка врезалась в висок бородача. Полина – не без удовольствия – повторила маневр. Башка сектанта дернулась, тело обмякло.

– Тише, тише, родной, – успокаивала Диана мальчика. Он зажмурился, вгрызся в свой большой палец и мычал. От жалости Полине захотелось хлопать створкой, пока мозги сектанта не разукрасят ванную.

– Посмотри на меня, заяц, – она сдавила руку Назара. Он посмотрел. Голубые глаза застилали слезы. – Мы тебя не оставим. Веришь? Мы тебя им не отдадим. Ты, главное, слушай, что я говорю, и через час будем пить какао в безопасном месте. А их посадят к чертям лет на десять каждого. А знаешь, как с такими поступают в тюрьме?

– Как? – спросил Назар.

– Дают дырявую ложку к обеду.

Назар вздохнул тяжело, но плакать перестал.

– Слушай все, что бабушка скажет, – гладя его по волосам, сказала Диана.

Полина взвилась:

– Да какая я тебе бабушка, свинота?

– Извините, – напряглась девушка.

Дождь тарахтел по подоконнику, моросил на кухонный пол, но в окно больше никто не совался. У ступенек караулил прыщавый очкарик. Брат Александр или брат Михаил.

– План такой. Готовность номер один. По моей команде выбегаем из дома и драпаем к трассе. Машем автомобилям как угорелые. Если что – до микрорайона десять минут вприпрыжку. Но я думаю, на трассе все закончится. Заяц, бегать умеешь?

– Д-да.

– Покажешь теткам.

Рука с пистолетом опустилась вдоль туловища. Полина открыла дверь и вышла под дождь. Очкарик улыбнулся радушно. Полина процедила:

– Небо проверено внутри и наружно, ни богов, ни ангелов не обнаружено.

– А? – не понял очкарик.

– Хер на! – Полина выстрелила парнишке в живот. Он согнулся пополам, захлебнулся болью.

– Давай! – крикнула Полина.

Диана выскочила на крыльцо, волоча за собой Назара. Они ринулись по улице в темноту.

– Держи их! – рявкнул женский голос.

Кто-то рванул наперерез.

Полина, не сбавляя шага, выстрелила трижды, и человек покатился по плитам, страдальчески скуля.

Они бежали со всех ног – подошвы скользили по мокрым плитам. Позади ревела как раненый зверь толстуха. В ущельях между домами маячили фигуры преследователей.

– Ай! – журналистка споткнулась, упала в лужу.

– Тетя Диана! – мальчик кинулся к ней, помог встать. Полина замешкалась, прицелилась в движущиеся из полутьмы силуэты:

– Ни с места!

Диана и Назар пробежали мимо. На тротуар выпрыгнула молодая женщина с перекошенным лицом. В кулаке она сжимала молоток.

– Сосуд!

Резиновая пуля ужалила сектантку в плечо, развернула на сто восемьдесят градусов. Полина бросилась за журналисткой.

«Яды» закончились. Шоссе влажно мерцало. Ни единого автомобиля.

Легкие саднило. Полина не помнила, когда бегала в последний раз. Она взглянула на огни новостроек – голое поле отделяло микрорайон от беглецов. Далеко. Слишком, мать его, далеко!

За холмом раздалось урчание мотора.

– Машина! – победно воскликнула журналистка.

– Аллилуйя! Аллилуйя, Господи!

Полина посмотрела назад.

Из поселка брели четверо. Один мужчина поигрывал молотком, другой тащил арматуру. Сестра Лиза, без зонтика, без капюшона, пела:

– Веселиться надо, славить Бога нам! Ангел выбрал чадо, ангел выбрал Храм!

Диана подхватила Назара на руки, он зарылся носом в ее шею. Полина всхлипнула от отчаяния.

Асфальт отразил свет фар.

– Убейте женщин, – велела Лиза.

Сектанты, ускоряя шаг, пошли к шоссе.

– Стойте! – закричала Полина, – помогите!

Невидимый водитель прибавил скорость, фары ослепили. Джип вильнул, съехал на обочину. Будто белое пламя объяло сектантов. Тела забарабанили о капот, колеса раздробили кости юного последователя Храма и оставили перекрученный труп на рыхлой земле.

Это заняло секунду. Автомобиль затормозил, и из салона вылетел худощавый мужчина с седыми волосами.

– Слава богу! – Диана помчалась навстречу водителю.

– У него нож! – крикнула Полина.

– Отпусти моего мальчика, – прошипел мужчина, замахиваясь.

– Нет, вы не так… – Лезвие воткнулось Диане под ребра. Полина вспомнила татуировку, милую панду, на поджаром животе журналистки. Диана выдохнула изумленно.

– Нет, дядя Вова, нет! – это кричал Назар.

Мужчина провернул нож, выдернул. Диана упала, хватаясь пальцами за рану.

– Я иду, мой мальчик, – сказал мужчина.

Полина сжала пистолет обеими руками и выстрелила. Правый глаз убийцы лопнул. Резиновый шарик канул в мозг. Конвульсирующее тело шлепнулось в бурую жижу.

Полина нашла холодное запястье Назара. Он выл, звал тетю Диану. Полина потащила его через шоссе, к лестнице. Вечность они карабкались на холм.

– Ну, давай же!

– Служба полиции, – донеслось из трубки.

«Да!»

Полина затараторила:

– Поселок Весенний! На нас напали! Банда, у них ножи и молотки! Несколько человек убито! Здесь ребенок! Мы прячемся на холме, где пушка!

Диспетчер что-то говорил, она обронила телефон и посмотрела вниз. По ступенькам, держась за поручень, шла сестра Лиза. Следом ковылял ее приспешник.

– Боженька, Боженька, – шептал Назар.

На холме пахло медью. Воздух был наэлектризован, во рту появился кислый привкус, будто Полина лизнула батарейку. Она заморгала осоловело.

Она видела по «Дискавери» передачу про огни святого Эльма. Сейчас она наблюдала, как светлячки, каждый величиной с теннисный мяч, пляшут на дуле гаубицы. В небе, то тут, то там, вспыхивали искры – она подумала о птицах, загорающихся на лету.

Новостройки мигали в дожде непостижимо далеко.

Пение – без слов – траурная бесконечная нота – нарастало. Толстуха всходила на площадку, ее губы образовывали кольцо, язык вибрировал за пломбами.

Захотелось зажать ладонями уши, но руки были заняты – пистолетом, Назаром. Полина попятилась к скамейке, отсюда вечером она звонила Кате.

Сноп искр посыпался с гаубицы.

Сестра Лиза пела и водила перед собой скрюченными пальцами, словно играла на невидимой арфе или перебирала корешки невидимых книг. Второй сектант упал на четвереньки и бился лбом об асфальт.

Полина разрядила в них обойму, но то ли мазала, то ли фанатики не чувствовали пуль.

От заунывного пения болела голова.

– Перестань! – проскрежетала Полина.

Тонкий луч прошил небосвод, вертикально ударил в холм. Точно в тучах врубили прожектор. Кисть Назара выскользнула из онемевших пальцев. Свет поманил его. И мальчик сам стал светом – он вплыл в луч. Ботиночки скребли носками по асфальту. Назар воспарил. Раскинув руки крестом, чуть отклонившись назад. Голова болталась, отороченная сияющим нимбом, лицо было обращено к источнику света. И дождинки закручивались винтом, образуя туннель.

Крохотная фигура поднималась в небо.

Полина забыла дышать.

Сектант бился в истерике у гаубицы. Лиза царапала толстые щеки ногтями и голосила:

– Звездные детки! Звездные дудочники! Ненасытные ангелы с черными перьями! Тон-Агын! Абди! Абди! Тон-Агын!

Полине показалось, что у нее с минуты на минуту взорвется мозг. Вой сирены – откуда он здесь? – стегал по ушам. А потом все закончилось. Луч схлопнулся. Погасли огни. Мальчик плавно опустился на площадку.

– Тон-Агын! – толстуха бросилась к Назару, но он выпростал руку, и сектантка будто врезалась в преграду.

Ее подельник выпрямился – как марионетка, которую потянули за ниточки. Из-под волос сочилась красная роса. Раздался хруст. Черепная коробка сектанта сплющилась, лицо треснуло, и содержимое черепа, как блевота, вылилось из кровавой прорехи заодно с белыми зубами.

Родимое пятно сестры Лизы вспучилось и пошло волдырями. Она заорала. Язычок пламени родился из лопнувшего пузыря и слизал ресницы. Занялись, треща, крашеные кудри. Огонь хлынул из щеки, глазные яблоки сварились в глазницах. Пылающая Лиза замахала ладошками, ноги ее запутались. Живой факел покатился по лестнице и скрылся в ночи.

Полина кричала, но не слышала своего крика.

Мальчик приблизился и присел возле нее на корточки. Изумрудные глаза лучились такой вселенской любовью, что страх моментально улетучился. Ветер разогнал тучи. Тени сгинули.

– Маленький! – Полина заплакала от счастья.

Назар убрал прядь с Полининого виска, наклонился и поцеловал в лоб. Радужки мальчика отпечатались на ее сетчатке, как клейма.

– Господи! – сказала Полина.

Губы бога были ледяными.

Палата

Примерно через час после обхода в коридоре раздался сипловатый басок:

– Помидоры, огурцы и другие овощи…

Катышев оторвался от книги. За четыре дня это был самый громкий звук, который он здесь услышал.

– Щель едет на такси…

Рыжий таракан, возмущенно шевеля усами, побежал по линолеуму.

– Хер на скорой помощи!

Дверь отворилась, в палату протиснулся плечистый короткостриженый мужичок. Подмигнул Катышеву с порога.

– Как культурно! – проворчала толстоногая, средних лет санитарка Люба. Указала на пустую койку.

– И потише, пожалуйста. Больные отдыхают.

– Нем как рыба!

Мужичок – спортивные штаны, вязаный свитер, квадратная челюсть в щетине – бросил клетчатую сумку на тумбочку и подбоченился.

Оглядел углы в грибке, замшелые синие трубы, трухлявый подоконник, и заключил:

– Как дома, а дома – хоть стреляйся.

– Не нравится – выписывайтесь, – буркнула Люба, застилая постель.

– Я очарован.

Санитарка кое-как запихнула волглую от сырости подушку в наволочку и утопала, виляя гузном.

– Ай, какая женщина! Убиться можно! Алла люби ее в рот Пугачева.

Мужичок живо пересек палату и протянул Катышеву мозолистую ладонь. У мизинца не хватало одной фаланги. В кучерявых волосках синела блеклая татуировка «КЛЕН».

– Алик.

– Валентин.

Катышев моргнуть не успел, как товарищ по несчастью подхватил его книгу.

– «Так говорил Заратустра». Цикаво?

– Ну… – неуверенно замычал Катышев.

– Дашь потом полистать.

Алик двинулся к койке – устраиваться.

Катышев попытался читать («Опьяняющая радость для страдающего – отвратить взор от страдания своего и забыться»), но Алик запел.

– Эх, гуляй, мужик, пропивай, что есть…

Он грохал дверцами тумбочки – на внутренней их стороне кто-то выцарапал черточки – дни до выписки.

– Нормуль. Очухаюсь, и в самоволку пойду. Тут имеются красивые сестрички? Или, как эта, все?

– Алена – симпатичная.

– О! Трахнем-подружимся.

Завоняло чесноком.

– Моя ж ты лапочка, – Алик оценил содержимое полулитровой банки и сунул ее в ящик. – Супруга, говорю, у меня – золото. Ну как супруга? Подруга дней суровых. Кандидатура жены утверждена рейхсфюрером. Ты сам-то женат?

– Нет.

– И правильно. Нехер.

Он извлекал из сумки кроссворды, тапочки, тельняшку, кипятильник, какие-то мази.

– Давно тут?

– С понедельника.

– Связки?

– Мениск.

Катышев потрогал перебинтованное колено. За тридцать лет он толком ни разу не болел, даже гриппом, и вот досада – в парадной, на ровном месте, споткнулся и полетел с лестницы. Повреждение заднего рога мениска. Кто знал, что у него рога имеются?

– На льду поскользнулся, – соврал Катышев.

Алик вдруг освирепел.

– Да потому что суки! – Он грохнул кулаком по изножью кровати. – Градоначальники херовы. Полгорода снегом замело. Завалы до крыш. А они в ус не дуют. Где песок? Где машины снегоуборочные? Им насрать, Валера.

– Валя, – поправил Катышев.

– Насрать им. Знаешь, кто самый богатый человек в мире?

– Рокфеллер?

– На!

Валик рубанул ребром ладони по сгибу локтя, отмеряя.

– Черномырдин, прикинь! Он в рейтинге каком-то америкосовском спалился. Они, суки, нас Клинтону в рабство продадут. Землю толкнут за копейки, а нас – батрачить заставят, помяни мое слово. К двухтысячному году тут ничего русского не останется. Будут нам пайки с вертолетов сбрасывать. Как в блокаду.

Катышев не разобрал про вертолеты, американский паек и блокаду. Энергия нового соседа начала его утомлять.

«Не похож он на хворого».

Еще посетила мысль – предупредить про третьего обитателя палаты. Чтоб шумный Алик был готов.

Катышев покосился на койку сбоку, на потрепанный замшевый рюкзачок и глиняную кружку, из которой Китайчонок попивал пахнущую травами бурду.

– Жалко, телика нет.

Под весом соседа заскрежетали пружины.

– Слушай…

Перебивая, открылась дверь. Коридорный сумрак пополз в палату. С ним явился Китайчонок. Подволакивающий ногу, желтый как канарейка, до безобразия худой. Лет ему было около двадцати, точно не скажешь из-за слипшихся волос, вечно падающих на лицо. Босые пятки пошлепали по полу. Больничная роба висла на костях морщинами шарпея. Гипс словно панцирь, левая рука придавлена к груди.

Притихший Алик смотрел на пацана, вскинув бровь.

Пациент поступил в лечебницу позавчера. От Алены Катышев узнал, что обнаружили его в приемном покое, замерзшего, полуголого.

– Доктор осмотрел – перелом ключицы. Паспорта нет, лопочет на своем. В рюкзаке – ножик, ножницы и напильник. Ну, ментам позвонили, они приезжать отказались. Мы его оформили.

Люба уточнила по секрету, что найденные при досмотре замшевого рюкзачка десять долларов присвоил врач.

Парень мог быть и вьетнамцем, и корейцем, но персонал прозвал его Китайчонком. Он послушно выполнял требования врача, исправно ел казенные харчи, запивая травяным отваром из термоса. Днем молчал, а говорил во сне, бормотал и стонал. Язык чужой, птичий.

На соседа не посмотрел ни разу, да и Катышев не стал устанавливать контакт с бродяжкой.

Хотелось провести неделю в спокойствии, за книгой. Отдохнуть от людей.

– Так-так-так.

Алик поскоблил ногтями подбородок.

Китайчонок забрался на койку. В его руках Катышев заметил букет капельниц. Никак подобрал в реанимационном отделении – этого добра там навалом. Сосульки волос болтались у крысиной физиономии.

– Братан, – повысил голос Алик. – Тебя здороваться не учили?

Ноль реакции. Рот Алика искривился раздраженно.

– Ухи заложило?

– Он не понимает, – вступился Катышев. – Малахольный.

– Так малахольных надо отдельно от нормальных лечить.

Алик, не смущаясь, стащил штаны с трусами, надел полосатые шорты и плюхнулся в кровать.

Китайчонок изучал капельницы как сокровище.

«Тело – это большой разум, – говорил Заратустра, – множество с одним сознанием, война и мир, стадо и пастух».

– Слышишь, – зашевелился Алик, – он не вшивый случайно?

Катышев закрыл книгу.

– Вряд ли. Санитары бы обрили.

– Куришь?

Катышев кивнул.

– Идем подышим.

Зашуршала пленкой пачка «Канзаса». Костыли Катышева застучали по линолеуму.

Проходя мимо койки Китайчонка, Алик брезгливо поморщился.

Больница была старой, довоенной. Продутая сквозняками, закопченная полумраком. В углублении, как в черной пещере, дежурный пост и скучающая медсестра. Тусклые лампочки. Пустые палаты.

– Читал, ее закроют к такой-то матери.

Алик сковырнул штукатурку – от стены отклеился кусок размером с граммофонную пластинку.

Катышев на костылях едва поспевал.

– Ты с чем лег? – спросил он, ругаясь про себя.

– Со всем. Все болит, сил нет.

«Он же как бык здоров», – подумал Катышев.

В тесной курилке было холодно. Унылый пейзаж за окном: пустырь, морг, жидкий подлесок, постепенно сгущающийся до полноценных сосновых дебрей. Дворняги лаяли на пустыре.

– Дымят, – Алик ткнул сигаретой в фабричные трубы, торчащие из-за бетонного забора. – Мой батя там пахал на каторге. А я сказал – дудки. Не стану спину гнуть. В бизнесмены подался. Ксероксы. Ты-то сам чем маешься?

– Я инженер.

– Уважаемо.

Алик харкнул зеленым.

– Слышишь, а как этого чучмека зовут?

– Никто не знает. Китайчонок.

Алик хмыкнул.

– Я в армии таких гонял. Как сидоровых коз.

Они застали азиата за важным делом: он отделял иглы и зажимы от капельниц. На подушке лежали перочинный нож и надфиль.

– Кончать надо с хиромантией, дружок, – бросил Алик.

Мозг отказывался впитывать мудрости Заратустры. Разболелась нога. Катышев посматривал на Китайчонка: тот растягивал капельницы и складывал перед собой.

«Полторы лапы, считай, а какой ловкий!»

Тонкие пальцы с нестрижеными ногтями перебирали трубки.

– Эх, сейчас бы бабу, – сказал, таращась в потолок, бизнесмен Алик. – Видел бы ты Ленку мою – Наталья Ветлицкая отдыхает.

«Странные у меня соседи, – подумал Катышев, – один – имярек, по-русски ни бельмеса, другой в травматологию без травм поступил».

К вечеру Алик стал для Катышева большей загадкой, чем Китайчонок. На операцию его не направили, уколы не прописали. Дежурный врач сверился с журналом, спросил:

– Жалобы?

– Жизнь бьет ключом, и все по голове.

– Вот и славно.

На Китайчонка, поглощенного своими игрушками, доктор глянул как на кусок дерьма, и сразу перешел к Катышеву.

– Болит?

– Ужасно.

– Не надо терпеть.

– Слышите, – окликнул Алик, – может, вы хунвейбина помоете? Воняет.

Если Китайчонок чем-то и пах, то только душистыми травами.

– Без ваших советов, – пресек доктор.

– С начальством, Кошкин, не спорят.

Сестра вколола налбуфин, и Катышев поплыл. Огонь, терзающий ногу, постепенно угас. Стены палаты чуть изгибались. Череп наполнился ватой. Перед тем как кануть в соблазнительное беспамятство, Катышев увидел Китайчонка: парень что-то беззвучно шептал, прикасаясь губами к капельницам.

– Откушать просим, доктор, чем бог послал. Коли доктор сыт, так и больному легче.

Травматолог по фамилии Белова с отвращением посмотрела на предложенную Аликом банку. Удалилась и увела с собой Китайчонка.

– Такая внезапная, такая противоречивая, – Алик облизал ложку.

Дородная повариха вкатила тележку с кастрюлями.

– О, супец, – оживился Алик. – Гороховый? Хана вам, готовьте противогазы!

Повариха воздела горе глаза. Плеснула суп в подставленную Катышевым тарелку, шлепнула горсть каши, нацедила безвкусный чай.

– Китайчонок как придет, в столовую отправьте.

– Небось, лакомство какое-то для него запасли? – уличил Алик. – А нам – помои хлебать?

– Сам ты помои, – огрызнулась повариха, – пузо отожрал, а мальчик с голоду умирает.

– Мальчик… Валь, ты слышал ночью, что он вытворял?

– Не. Меня вырубило сразу. Сам с собой говорил?

– Говорил? Да он молился во сне до рассвета. Я уж ему рожу подушкой прикрыл, чтобы вместо кляпа.

Катышев отхлебнул суп и посмотрел на облупленную батарею. Между еще железных ребер сушились напоминающие спагетти пластиковые трубочки.

– Схожу за кофем. Взять тебе?

– Нет, спасибо.

Катышев осторожно помассировал колено.

«Что за травма такая, при которой носишься как конь по больнице?»

Заратустра утешал:

«Одинокий – ты на пути к самому себе».

Наверное, так. Но насколько же печален путь этот, если за пять дней никто не пришел навестить Валентина Катышева: ни коллеги из НИИ, ни родня. Мама его умерла семь лет назад от менингита, отец жил с новой семьей на Севере, а друзей как таковых у него и не было. Просто приятели – привет-пока. В девяносто третьем он почти женился: девушку звали Майя, начитанная, милая. Бросила Катышева за месяц до свадьбы, укатила в Москву.

Стекла задребезжали в рамах от порыва ветра. Вьюга атаковала больницу, гнула пики сосен, шугала бездомных псов.

Периферийным зрением Катышев уловил какое-то движение, повернулся.

– Как ты проскользнул мимо меня?

Вопрос не предполагал ответной реакции.

Китайчонок сидел на своей койке в привычной позе. Патлы болтались туда-сюда. Загипсованная рука помогала здоровой: азиат посасывал трубочку, катая по ней каплю йода.

«Он их красит», – догадался Катышев.

Протравленные спиртовым раствором, капельницы принимали золотистый оттенок.

– И что это будет?

Китайчонок сосредоточенно чмокал губами.

– Ты ел? Ступай в столовую, позавтракай.

Темно-коричневая капля сновала по трубке.

– А ну тебя к черту.

Катышев тряхнул книгой.

«Десять раз на дню должен ты вновь примириться с собой: ибо преодоление есть обида, и плохо спит не примирившийся».

«Интересно, как это сделать?»

Умиротворенную тишину нарушил Алик – со стаканчиком кофе и победной улыбкой, с бородавкой на складчатом затылке.

– Продавщице только что за жизнь расписал, она прифигела. Говорю: хочешь, скажу, какая у тебя проблема. Она мне: у меня нет проблем. А я ей: не заливай, дорогуша. Ты давно блондинкой стала? Она: ну, недавно. Ну, говорю, проблема твоя – заниженная самооценка, врубаешься? Ты собой недовольна, ты считаешь, дура (ну я ей не говорил «дура», но подумал), считаешь, что, изменив цвет волос, изменишь душу? А фигушки.

Алик уселся на кровать, блеснул фиксой.

– Я ж, Валя, психолог врожденный. Я человека препарирую за минуту. Кто он и чем дышит. Могу и тебе рассказать, но ты должен терпеть. Потому что я тебя жалеть не буду. Я правду-матку хреначу.

– И кто же я? – Катышев отложил книгу. В нем вскипала злость, впрочем, надежно защищенная преградой обычной робости.

– Ты обидишься.

– Нет-нет, продолжай.

– Да забудь, – Алик отпил кофе. – Нормальный дядька.

– А он? – после паузы спросил Катышев.

– Нерусь? – Алик прищурился. – Да он вообще не человек. Слышишь, ученые давно научились выводить в лабораториях клонов. С виду – люди, а сами – куклы тупые. Берут клочок кожи, колдуют, и – опа! – клон.

– Ерунда, – усомнился Катышев.

– Я тебе отвечаю! Наши пацаны когда в Чечне гибнут, вместо них ГБ присылает клонов. И родители думают, что это их сыновья, а это марионетки.

Алик шмыгнул носом.

– Мне кажется, Китайчонок из лаборатории сбежал. В тайге, я читал, несколько лабораторий военных. Майкл Джексон помер в восьмидесятых, а вместо него нам механическую куклу показывают.

От Майкла Джексона Алик переметнулся к убийству маршала Тухачевского. Катышев, извинившись, взял костыли и похромал в туалет. Минут десять восседал на крышке унитаза, наблюдая, как прусаки шныряют по кафелю.

«В какой меня лаборатории создали? Такого серого и ненужного».

Колено непрестанно ныло. Под бинтами зудели швы.

В палате Китайчонок сидел с прямой спиной и опущенными веками. Его патлы были мокрыми, темные струйки стекали по гипсу и впалой груди. Пахло разлитым кофе.

Катышев взглянул удивленно на Алика.

– Супчику бы горячего да с потрошками, – промолвил тот, улыбаясь ехидно.

Потом был ужин, Ницше, обезболивающие и антибиотики.

Далекий вскрик разбудил среди ночи. Катышев выкарабкался из медикаментозного морока, разлепил глаза. В темноте горел огонек. Пахло сигаретным дымом. Алик смолил, стоя у кровати Китайчонка. Азиат метался по постели и тихонько скулил.

Алик ухмылялся, поигрывая сигаретой.

– Здесь нельзя курить, – прошептал Катышев, прежде чем сон наполз, как колючее одеяло из верблюжьей шерсти.

Солнечные лучи испепелили память о случившемся. Пойманный в ловушку одинаковых тоскливых дней, Катышев жевал кашу и смотрел, как Китайчонок сосредоточенно кромсает трубки. Чикали маникюрные ножницы. Пластиковые обрезки падали на постель.

От усердия босоногий дикарь высунул язык.

– Уно-уно-уно-уно моменто, – пробасил Алик. Он двадцать раз отжался и успел принять душ. – Обезьяна наша рукоделием увлеклась.

Пальцы Китайчонка перебирали трубки. По голой костистой спине тек пот.

– Ба! Явление Христа народу!

В приотворившуюся дверь шмыгнула девушка лет восемнадцати. С плоским некрасивым лицом и ладной фигурой. Под кофтой качались груди четвертого размера. Лифчик она не носила.

– Ленка!

Девушка бросилась на шею Алику, гремя содержимым пакетов.

У Катышева челюсть отвисла. Гостья годилась бизнесмену в дочки.

Лена и Алик звонко целовались. Китайчонок встал и поплелся к выходу. На кровати остался узел из золотистых трубок.

– Ух, какая ты, мать, сладкая, так и слопал бы.

Лена хихикала, шлепала Алика по бицепсам.

Заратустра сказал:

«Двух вещей желает настоящий мужчина: опасности и игры. И потому нужна ему женщина – самая опасная из игрушек».

На заднем плане Лена кормила Алика, шептала скабрезности и смеялась. Алик тискал ее ягодицы. Позже парочка направилась в туалет, и Катышев, лежа на боку, слушал, как сдавленно стонет за стеной дородная девка, как хлопают друг о друга бедра.

– Твою ж мать! – зарычал Алик.

Опять шепот и хихиканье. Щелкнула щеколда. Катышев притворился спящим, но кто-то потрогал его за руку.

Разрумянившаяся Лена склонилась над постелью. Пахло сексом.

– Вы – Валентин, да? Друг Алика?

«Друг?» – изумился Катышев, а вслух сказал очевидное:

– Сосед по палате.

Лена улыбнулась, демонстрируя щель между передними зубами.

– Хотите, я вам подрочу?

– Нет, спасибо, – отупело ответил Катышев.

– Как хотите. Выздоравливайте.

Лена ушла. Пришел и ушел Алик. Пришла медсестра Алена. Палату кварцевали. Пришла Белова с интерном.

Китайчонок методично плел узлы. Он раздобыл реактивы для анализа мочи, чтобы выкрасить отдельные трубочки в ярко-красный. В пальцах формировался клубок из капельниц.

– Опа! – Алик водрузил на тумбочку бутылку водки. – Извольте свою посуду!

Катышев собирался отказаться, но в колене затлели раскаленные угольки.

«Черт с ним. Спиртное заглушит боль».

Пили, сгрудившись у подоконника, заедали сладкими морщинистыми яблоками. Водка была теплой, гадкой. Тень Китайчонка – в два раза больше хозяина – вздымалась по стене к потолку.

– Четыре чечена, – вещал Алик, – ездят по городу в «Жигулях» с тонированными стеклами. Паркуются возле детских площадок и крадут карапузов.

– Зачем? – спросил Катышев, блаженно улыбаясь. Никак не удавалось уследить за ходом мыслей собутыльника. Алик резво перескакивал с темы на тему.

– Я из финнов вообще-то. Деда репрессировали в тридцать шестом, – он икнул и свистнул Китайчонку: – Э, бухать будешь?

Колобок из трубочек рос. Ни гипс, ни падающие на глаза волосы не мешали парню творить.

– Сука, – Алик звякнул алюминиевой кружкой. – Давай его замочим.

– Не надо никого мочить. Идем покурим.

Этаж был пуст, в пустых палатах гуляли сквозняки, пороша стелилась по пустому двору.

– Как сдохли все, – прокомментировал Алик. Сложил лодочкой ладони, подкуривая себе и соседу.

Помолчав, Катышев спросил:

– Ты что здесь делаешь?

– Лечусь.

– От чего?

– От смерти, – Алик невесело фыркнул. – Сегодня, брат, без инвалидности никуда. У меня ж дети. Манал я всем алименты палить. А моджахедов видал? То-то же. Мне, Валь, подыхать неохота. Пусть щеглы воюют, а мне тридцать восемь весной. Надобно перестраховаться.

Он грохнул кулаком по подоконнику. Пепельница – банка из-под какао – подпрыгнула.

– Я знаешь сколько отвалил за этот стационар? На Мальдивы слетать можно. – Он сплюнул и добавил: – Между нами.

– Да понятно.

– Варварская игра, – Алик пошатнулся пьяно, – дикая местность. Меня тянет на родину.

Он пошел к палате, а Катышев спустился в вестибюль и воспользовался телефоном-автоматом. Звонил сотруднице, с которой частенько пил кофе. Все планировал в кино позвать, но тушевался.

«Привет, это я, Валя».

«Доброй ночи, ты не спишь?»

«Здравствуй, я тут решил…»

После десятого гудка он повесил трубку и поковылял в травматологию.

Душ, перевязочная, манипуляционная. Кадки с цветами. Переплетающиеся тени.

В палате Алик душил азиата. Зажал ему рот ладонью, прищемил двумя пальцами нос.

Паренек изгибался дугой – насколько позволял гипс.

– Ты чего? – сказал настороженно Катышев.

– Ничего.

Китайчонок сучил грязными пятками.

– Отпусти, – Катышев стиснул костыль.

– Да я прикалываюсь, – Алик поднял руки в примирительном жесте. Поинтересовался у кашляющего Китайчонка: – Ты в норме? Он в норме. Вопросы есть? Вопросов нет.

Алик двинул к койке.

Катышев забрался под одеяло и уставился в телевизор. Голова кружилась от выпитого. По Первому каналу шли новости. Диктор говорил о существах, которые явились из тайги и уничтожили город Рыбинск.

Катышев моргнул сонно.

«У нас же нет телевизора».

Экран замерцал и исчез – там была лишь растрескавшаяся стена.

Катышев задремал. Ему приснился Китайчонок, плетущий узлы, но не из капельниц, а из лозы.

Больница была затянута его паутиной. Хитрые узоры сводили с ума.

Катышев подумал, что это не просто петли, что это письмена и написано здесь все про него, про Катышева.

Он проснулся на рассвете. Мгла мазала пеплом убранство палаты. Колено упиралось во что-то твердое. Катышев заворочался.

В одной с ним койке лежал Китайчонок. Лицом к лицу, телом к телу. Сальные волосы щекотали ноздри.

Кожа Китайчонка была холодной и липкой, словно Катышев обнимал сырую рыбу.

Азиат открыл глаза – черные, без белков, – и ухмыльнулся.

Катышев выпрямился в постели. Проснулся по-настоящему.

«Кошмар. Это просто ночной кошмар».

Утром не было ни медсестры с кетановом, ни поварихи с завтраком, ни обхода. За окнами торжественно падал снег. Больница скрипела на ветру суставами.

В углу нахохленный Китайчонок лепил ком из трубок, розово-красный, величиной с яйцо страуса.

Его сосредоточенность вызывала у Катышева чувство тревоги, смущения. Словно в трансе, Валентин Катышев вспомнил постыдные моменты из жизни: преждевременную эякуляцию; водителя маршрутки, наоравшего при толпе пассажиров за то, что Катышев излишне громко хлопнул дверьми; щенка, которого он, пятиклассник, гладил, а потом выронил из рук, полагая, что щен приземлится на четыре лапы, как кошка, но бедолага ударился животом об асфальт и скулил. Он вспомнил мать, заставшую его за мастурбацией. Хулиганов, унизивших при самой красивой девочке в классе. Привод в милицию.

Майю, убиравшую в доме и нечаянно разбившую фарфорового китайца – любимую статуэтку покойной мамы Катышева.

Непрошеные образы роились в голове, вытесняя боль.

– Мертвые с косами стоят – и тишина.

Алик переступил порог, хмурясь.

– Ну что там? – спросил Катышев, сунув под мышки костыли.

– Никого.

– Ты проверял первый этаж?

– Все заперто. И буфет, и регистрация, и другие отделения. Словно мы в долбаной лечебнице одни. И везде валяются обрезки капельниц, какие-то узлы на дежурном посту.

– Но…

Противный скрежет прервал на полуслове.

Худые плечи Китайчонка вибрировали. Патлы болтались маятниками.

«Он смеется», – похолодел Катышев.

А Алик быстрым шагом подошел к койке и наотмашь хлестнул паренька по щеке.

Продолговатый ком выпал на линолеум, покатился к Катышеву.

Трубки плотно пригнаны, без щелей.

Катышев как завороженный подобрал поделку.

Это была искусно выполненная человеческая голова. С ушами и даже со складками на затылке. Скважина рта уходила вглубь овала розово-красными спиралями. Бульдожья челюсть из пластиковой вермишели поросла тончайшей щетиной мелко нарезанных капельниц. Йодистые глаза взирали на Катышева с ужасом.

Китайчонок сплел из трубок лицо Алика, жуткую пародию на своего соседа.

Очень медленно Катышев отвел от поделки взгляд.

То, что он увидел, парализовало его надежнее спинального наркоза.

Алик беззвучно кричал.

Прислонившись к стене, шаря руками по облупленной штукатурке, пучил глаза и открывал рот шире, шире, шире.

Кожа натянулась, точно незримые пальцы мяли плоть, вылепливая что-то совершенно новое. Казалось, под шкурой вырисовывается не череп, а миллионы трубочек, длинные тонкие детали, из которых состоял Алик.

Гримаса страха и агонии, звериный оскал и абсолютная тишина.

Ошеломленный Катышев вспомнил кассету с фильмом, где герой долго и подробно превращался в волка.

Алик трансформировался.

Трубки скользили под скальпом, под сводом нёба в распахнутой пасти, как черви ползли по глазным яблокам, но сами эти яблоки и были клубками капельниц. Язык расщепился на десяток полых отростков, выкрашенных в красный. Зубы вывалились из гнезд и повисли на нитках трубок.

Бизнесмен и доморощенный психолог соскальзывал вниз по стене.

«Я сплю», – подумал Катышев.

И что-то запульсировало в его онемевших скрюченных пальцах. Поделка азиата изменилась. Вместо миниатюрной головы теперь это было сердце, как из учебника по анатомии. Живое бьющееся сердце, циркулирующая по трубкам кровь.

Он хотел отбросить мерзкую игрушку, но желтая пятерня легла на его руку. Китайчонок склонился, пахнув травами, прижал ледяные губы ко лбу Катышева и зашептал.

Он рассказал, что сделал Алик.

Катышев не понимал слов, но получал образы, и они терзали мозг лезвиями ножниц.

Алик в армии.

Алик и проститутка на трассе.

Алик и труп плосколицей Лены (этого еще не произошло в настоящем и уже не произойдет в будущем, потому что Алик сдох на больничном полу).

Губы азиата копошились, шептали, обнажая пеньки сгнивших резцов, оголяя истину.

Китайчонок знал все про Валентина Катышева.

От списанных экзаменов в школе до разбитой маминой статуэтки, над которой Катышев плакал и из-за которой ударил Майю, расквасил ей нос – кровь текла ручьем.

Катышев завыл. Слезы капали на грудь.

Желтые пальцы дотронулись до его скулы. Метнулись к перебинтованному колену.

Сидя в углу, Алик наблюдал за происходящим остекленевшими мертвыми глазами.

В полдень – если вестибюльные часы не врали – Катышев покинул пустую больницу.

Он шагал по скрипучему снегу туда, где дымили фабричные трубы.

Китайчонок отнял у него боль, но дал взамен поделку из капельниц. Она оттягивала карман куртки – вопящая голова с лицом Катышева, вечное напоминание о зле.

У ворот Катышев остановился и оглянулся.

Китайчонок стоял на крыше больницы, полуголый, избавившийся от гипса.

«Как птица», – подумал Катышев.

Облака плыли над крошечной фигуркой вверху, над великим безмолвием.

Катышев сунул в зубы сигарету, закурил с третьей попытки и зашагал прочь.

Морок

1. Тогда

Олег Толмачев намеревался незамеченным проскользнуть в комнату, но на пороге столкнулся с мамой. Она караулила его, театрально подбоченившись, трагично хмурясь.

Олег закатил глаза. Мысленно он делал ставки, что это будет за приветствие: «явился – не запылился» или «явление Христа народу». Шансы равные.

– Явился – не запылился, – произнесла мама. Он неуклюже присел на корточки и боролся со шнурками. Мама, хоть это казалось невозможным, нахмурилась еще сильнее.

– Погляди-ка, кто пожаловал в гости, – фраза адресовалась отцу, высунувшемуся из кухни.

– Ты что вообще думаешь? – поинтересовался отец.

Он думал, как бы побыстрее улизнуть в спальню.

– Я трижды ужин разогревала.

– Спасибо, не голоден.

– Не голоден он, – проворчал недовольно отец, – ты все лето так проведешь? С дружками в подворотне?

– Сам как-нибудь решу, – отрезал Олег, стряхивая кеды с черной от грязи резиной. Обсуждать сейчас планы не имело резона. Завтра забросит шмотки в чемодан и поставит родителей перед фактом. Ему, черт подери, двадцать через неделю.

– Тебе двадцать через неделю, – сказала мама.

«Семейка долбаных телепатов», – скривился он.

– …Ты на нашей шее до пенсии обосновался?

Похоже, апрельский случай успел потускнеть в памяти.

«Мне что, ежедневно совершать подвиги, чтобы меня не пилили?»

– Не переживай, – буркнул Олег, шагая по коридору, – шеи я ваши не отсижу. Осенью мы с Глебом в Москву едем.

– И кому ты там нужен, в Москве? Без образования?

Он не удостоил маму ответом. Из приоткрытых дверей сбоку лился свет, и Олег юркнул туда, заперев за собой.

– Фух, как достали.

– Нельзя так с родителями, – пожурила Влада, сдвинув светлые брови, совсем как мама. Она сидела на постели, окруженная разнообразным хламом: фломастерами, лаком для ногтей, девичьими журналами, томиком Жюля Верна «Таинственный остров». – Ты сам говорил.

– Говорил-говорил, – Олег плюхнулся на кровать, ойкнул, вытащил из-под ягодицы розовый пластиковый браслет. Повесил его на ухо Владе.

– Привет, малявка.

– От тебя алкоголем пахнет, – насупилась сестра. Но глаза ее лучились той нежностью, которая плавила лед в сердце Олега и рушила любые выстроенные им стены.

– Это потому, что я – мужик.

– Я прочла, что от алкоголя толстеют. Не хочу, чтобы ты стал толстым.

– Ага, толстым, – он ущипнул себя за ребра. – Да я бы счастлив набрать пару килограммов.

Олег откинулся на подушку. Сестра смотрела исподлобья, притворяясь сердитой.

«Когда же ты так вымахать успела?» – изумился он.

Кажется, вчера Олег катал сестру на плечах, и вот перед ним – без пары лет взрослая девушка, скоро женихи в очередь выстроятся. Щеки потеряли прежнюю мягкость, а плоская грудная клетка, наоборот, округлилась. И глаза… какие же у нее глаза красивые.

«От женихов мокрого места не оставлю», – ревниво подумал он.

– Чего? – смутилась Влада.

– Малявка… – Олег выпрямился, покосился на дверь, за которой бубнила сердито мама. – Помнишь, я в воскресенье проснулся, а ты надо мной стояла?

– Да. – Влада копнула пальцами в горстке фломастеров и карандашей. – Ты просто стонал во сне, и я заволновалась.

«Ну да, – прищурился он пытливо, – как тогда, в марте, когда ты позвонила мне среди ночи».

Мысли завертелись волчком. Весной, за две недели до происшествия в общественном туалете, Олег выпивал у Глеба. Народу было много, вина тоже. Приходили и уходили какие-то незнакомцы. Вертлявый тип с водянистыми глазами завел беседу. Чего, мол, в столицу не свалишь? Чего в деревне гниешь?

«Свалю», – пообещал запальчиво Олег.

«Свалишь, – резко сменил тип интонации, – и пропадешь. Я таких повидал на своем веку. Бесхребетных».

«Я? – взбеленился Олег. – Я – бесхребетный?»

«Да все вы, – тип смерил своими бельмами слоняющуюся по квартире молодежь, – винчик вон детский хлещете. А у самих молоко на губах не обсохло».

«Я винчик ненавижу, – сказал Олег, – пью – потому, что халявный, а вообще, у меня от него изжога. Я только водку люблю».

«А от этого у тебя изжоги нет?» – вертлявый, воровато озираясь, вынул из кармана аптечный пузырек – такие бутылочки производил отец Олега на свяженском заводе. В пузырьке плескался мутный раствор с темным осадком.

«Московский», – любовно изрек тип.

«Наркотики?» – Олег старался, чтобы голос звучал уверенно.

«Пробовал такое?»

«Ну».

«Идем».

Тип встал и подбодрил замешкавшегося парня: «Не боись, у меня одноразовые».

Олег следил как завороженный за манипуляциями вертлявого: встряхнуть, распечатать, проколоть, набрать… Он закатывал рукав, когда позвонила Влада. Мобильника у малявки не было – она звонила с домашнего телефона, крутила пальчиком диск, пока родители спали. Ее встревоженный шепот мгновенно отрезвил:

– Что-то плохое случится. Возвращайся домой, пожалуйста.

И он вернулся, наплевав на презрительные смешки незнакомца. Потому что в ту ночь он едва не перешагнул тонкую грань, грань, которую в Свяжено перешагивали слишком часто. Он занес ногу, но Влада каким-то образом почувствовала нависшую угрозу и окликнула. Как тогда, когда они ездили в Москву и восьмилетняя Влада спасла Олега от нелепой гибели под грудой листового железа.

На следующий день Олег спросил сестру о ночном звонке. Она сказала равнодушно: «Увидела дурной сон и испугалась». Что это был за сон, Влада не помнила. Зато Олег запомнил кошмар, приснившийся вскоре. Про героин. Про язвы на руках, про сожженные вены и сгоревшие мосты, про импотенцию и дыры в паху: круговорот образов был в сотни раз отвратительнее, чем любой ролик с антинаркотической пропагандой, который ему показывали в школе и училище.

Пробудившись, он обнаружил Владу. Сестра стояла у кровати, касаясь пальцами его взмокшего лба.

Словно…

«Словно демонстрировала мне что-то», – Олег взвесил мысль, сканируя взором сестру.

Мама на кухне гремела посудой.

– Так чем ты занимаешься? – Олег поворошил фломастеры.

– Секрет, – таинственно ответила Влада.

Тринадцатилетняя девочка, два раза спасшая старшего брата. И еще два раза – через Олега – других людей. Теперь он точно знал, что это не было совпадением.

– Не смею мешать, – он потрепал ее по волосам. И добавил, поднимаясь: – Я завтра в Крым намылился. Дней на десять. Родаки не в курсе. Если удастся слинять без их ведома, скажешь мамке, что я жив-здоров.

– Не пей часто, – попросила Влада, и в ее тоне прозвучала такая тоска, что Олег обернулся, удивленный.

– Ваше слово для меня закон, босс малявка.

Влада хмыкнула и выстрелила в брата из пальца. Обыкновенная девочка с косичками и всякими там ямочками на подбородке. И вовсе не взрослая. Ребенок. До ближайших женихов – вечность.

«Не могла она знать ни про наркотики, ни про того ублюдка в туалете».

– Покупайся в море за меня.

– Забили.

Он удалился в свою комнату собирать вещи, играть в третий «Fallout» и пить портвейн из припрятанной фляги. Как и большинство парней в девятнадцать лет, он не чувствовал себя счастливым и не ведал, что настоящее горе поджидало впереди: отчаяние, развод родителей, крест из литьевого мрамора на могиле Влады.

2. Ромео

– Убью суку, – сказал Веретенников вслух и дважды соврал: во-первых, собака, ради которой он выполз из уютной постели, была кобелем. Во-вторых, не то что убить – даже всерьез обругать четвероногого товарища Веретенникову не хватало жесткости.

«И зря, – укорил он себя, – иногда очень полезно».

Долгий летний день подходил к завершению. Солнце закатилось за горизонт, небо серело. Под обшарпанными колоннами Дома культуры отдыхали коты, но ни один пес в поле зрения не попал.

Веретенников брел, шаркая сандалиями по щербатому асфальту, призывно посвистывал. За ДК расположился парк. Именно здесь два года назад Веретенников подобрал косолапого щенка, выросшего нынче в глупую, но веселую и горячо любимую помесь спаниеля с чистокровным двортерьером.

На свист никто не отзывался. Прокатил по тротуару велосипед. Застрекотала сорока.

Парком поселок заканчивался. Дальше – территория лесхоза и изогнутая подковой речушка.

«Не заставляй меня переться туда», – взмолился Веретенников.

Он был домоседом и мечтал, чтобы за каждый лишний шаг государство доплачивало по прейскуранту. Хорошо, что от места работы его отделяли три улицы.

Расчищенная аллея упиралась в сломанный фонтан. На скамейке ребята пили пиво и пускали клубы дыма из вейпов. Но в целом парк был малолюдным, как и само Свяжено, где по последней переписи населения обитало три тысячи шестьсот человек. Веретенников сомневался, что в реальности наскребется две с половиной. Молодежь уезжала в столицу, старики умирали. Стекольный завод, производивший аптекарскую и парфюмерную посуду и стекловату, закрыли в две тысячи десятом. Тогда же Свяжено лишили гордого статуса «поселок городского типа». Пробыв таковым с тридцать шестого, он снова стал обычным поселком. Захолустьем, которое, впрочем, устраивало шестидесятилетнего Веретенникова.

Не имея ни семьи, ни амбиций, он довольствовался малым: в день зарплаты сгонять за книгами в город. Приволочь груду томов и читать, механически поглаживая Ромео за ухом.

– Драсте, Михаил Петрович! – хором рявкнула лавочка. Сквозь пахнущий клубникой пар он не различил лиц. Единственного в Свяжено учителя истории, конечно, знали все.

– Привет, ребята. Вы животину мою не видали?

– Там гавкал кто-то, – паренек указал вглубь парка, где цивилизованный строй кленов и берез превращался в варварское нагромождение дубов.

– Изучу вопрос, – сказал Веретенников и побрел по аллее.

Он думал о новенькой книжке с пометкой «Национальный бестселлер», о стынущем чае и подушках.

«Ну где ж тебя носит, вражина?»

На бортиках фонтана нерадивые посельчане оставили пивную тару. Ветерок швырнул к ногам обертку из-под мороженого. Под кронами темнела заколоченная шашлычная «Ивушка». Тропинки радиально отпочковывались от фонтана.

– Ромео!

Кусты зашуршали в ответ. Разлапистые ветви шевельнулись. Тени подметали нестриженую траву лужаек. Чуть отойдя от центральной аллеи, путник попадал в дикий забытый Богом уголок. Подмывало вернуться к ДК, к праздным тинейджерам. А Ромео, пес эдакий, нагуляется и прибежит.

– Ну гад, – процедил Веретенников.

Тени листвы рисовали на дорожке абстрактные узоры. Ветки склонялись так низко, что приходилось горбиться и расталкивать их. По тому пятачку прежде возил детишек улыбчивый паровозик. Вон рельсы ржавеют в дикой редьке. А левее журчал питьевой фонтанчик, и оранжевая бочка наливала квас. Теперь лес отхапал себе кусок парка. Сосны подступили вплотную. Сплелись корневищами дубы. Воздух пах смолой и раскопанной почвой.

Необъяснимая тревога окутала Веретенникова. На краю парка, где истаивал в зелени серый асфальт, он почувствовал себя уязвимым и жалким. Почувствовал, какие ломкие кости в чехлах мяса, жира и мышц, как хрупок череп, драпированный лысеющим скальпом.

А собака? Разве можно бросить ее тут, среди клубящихся теней и ощетинившихся сучьев, спокойно лечь спать?

– Ромео! Дружок, иди сюда!

По желтой от лютиков поляне он протопал к северной оконечности парка. Ступенчатый склон резко нырял вниз. Деревья перекрыли доступ к реке, к плещущейся Мартовке.

Веретенников дернулся, затылком ощутив чье-то приближение, но это лишь тень ветки проплыла, зацепив бестелесными пальцами воротник. Учитель чертыхнулся, вновь поворачиваясь к обрыву.

«Низкий уровень преступности, – говорил Веретенникову сержант Самсонов, его бывший ученик, – в основном – пьянство и побои».

От одного слова «побои» Веретенникова кидало в жар. Но сейчас ему было не жарко, а зябко, несмотря на погожий вечер. Температура упала, мурашки усеяли плечи. Сумерки сгущались, как кисель, становясь полновесной тьмой между сучковатыми стволами.

В двадцати метрах от учителя темнело приземистое строение – коробка с обвалившейся штукатуркой. Кирпич испещрили нечитаемые надписи, уродливое граффити от земли до плоской замшелой крыши. Посреди фасада проглядывало одинокое окно. Там в былые времена сидела женщина-кассир, принимая мелочь, выдавая обрезки туалетной бумаги. Стекло разбили хулиганы, проем маскировал картон. Вряд ли в поселке нашлись бы желающие лезть туда.

По бокам здания симметрично располагались две наружные лестницы, огражденные дополнительными стенами. Оплатив, посетители спускались по ступенькам в скверно пахнущую полутьму. Женщины – налево, мужчины – направо. Общественный туалет не функционировал с девяностых, но Веретенников до сих пор помнил, как набирал кислород в легкие и прекращал дышать, как с надутыми щеками справлял нужду, чтобы не глотнуть сортирную вонь.

Было что-то еще, что заставляло учителя стыдливо писать за деревьями, минуя подвал с кабинками и унитазами. Рокот осклизлых труб. Или шум из скважин в полу. Или грязные зеркала.

Веретенников таращился на здание. Туалет присматривался снизу, как циклоп, растопыривший локти. Локтями были бортики приямков. Лестницы засыпала прелая листва, фанера и прочий хлам, а ступеньки женского отделения баррикадировал настоящий бурелом.

Лет десять назад залетный мигрант переборщил с алкоголем и возжелал интима. Он насильно втащил в зловонный подвал семиклассницу Надю Немкову. Порвал на ней одежду, душил, не давая кричать. Чудесным образом в заброшенный туалет занесло Олега Толмачева. Толмачева, троечника и балбеса, выперли из школы после девятого. Михаил Петрович, уставший от выходок ученика, посодействовал. Знал бы он, на что способен парнишка, не сверлил бы его историей. Не каждому, видать, она нужна.

Толмачев, наткнувшийся на насильника, пришел в ярость. Даром что шкет – избил до полусмерти гада. Живого места не оставил. Опоздал бы на десять минут, Немкова была бы мертва.

Мигрант сел за решетку. Подвалы заколотили досками от греха подальше. А у Толмачева в том же году пропала без вести сестренка. Искали всем поселком, лесхоз перелопатили, речное дно. Как не было девочки.

– Ромео! – Веретенников привстал на цыпочки.

Ему ответило короткое тявканье.

– Ромео?

Учитель просеменил по краю обрыва. Лай доносился с левой стороны здания. Пришлось вцепиться в кизильник, чтобы не сверзиться на дно оврага.

– Братик, ты?

Веретенников осекся на полуслове.

Дверь у подножия замусоренной лестницы оказалась отворена.

«Отверста», – подумалось учителю.

Мало того, в недрах здания горел свет. Багровое свечение падало на гору листьев. Битое стекло хищно блестело в гербарии. Именно таким, кроваво-красным, запомнилось Веретенникову подвальное помещение. Осторожный владелец туалета мазал лампочки краской, чтобы посетители не воровали их для собственных нужд.

Красное облако клубилось в устье, как пар электронной сигареты. Изломанная тень возникла на стене. За ней вторая и третья. Тонкие черные полосы, согнутые в середине, снующие по голому кирпичу.

Слух уловил причмокивающие звуки. Так человек зовет собаку, так сам Веретенников только что звал Ромео. Кто-то, схоронившийся в неработающем туалете, насмешливо чмокал, приглашая пожилого учителя перебраться через бурелом и присоединиться к теням внизу.

Чмоканье затихло внезапно. И сразу же раздался свист. Постепенно нарастающий, исторгаемый невообразимо мощными легкими, он будто вспорол разум Веретенникова, и учитель отпрянул. Человек в красном коконе дверного проема…

Человек ли?

…свистел, как закипающий чайник, а Веретенников побежал.

Он бежал и думал: «Лапы. Те тени похожи на лапы гигантского паука».

3. Зуб

Свяжено росло на обочине междугородного шоссе, как неказистый полевой цветок. Загородилось от проезжающих автомобилей армированными заборами, словно рассерженное, что его лишили статуса ПГТ. Из-за каштанов выглядывали серые общежития, растерявшие жильцов после закрытия стекольного завода. Провода перечеркивали небо. Сонно кренились столбы.

Автобус высадил горстку пассажиров у Могилы Неизвестного Солдата: двух старушек, навещавших внуков в Москве, и высокого, плечистого шатена со спортивной сумкой.

Шатена звали Олег Толмачев, ему исполнилось тридцать. Поселок, который он покинул три года назад, был старше на пятьсот лет и помнил тракт, пролегавший вместо трассы, и волков в лесных дебрях, и темноту без звезд.

Но Свяжено успешно притворялось скучным захолустьем. Обросло травой, яблонями, рыжими гаражами, спутниковыми антеннами на кровлях хат. Крохотная площадь с мемориалом и стихийным рынком, автомойка, шиномонтаж, заправка ЛУКОЙЛ, еще продуктовый, обклеенный рекламой кока-колы, и магазин запчастей на первой линии. Олег повертелся, вчитываясь в знакомые до боли надписи: «Бытовая химия», «Чебоксарский трикотаж», «Игрушки», «Канцтовары», «Студия красоты».

Облака вальяжно курсировали над черепицей домишек.

Олег пошел по Большому переулку: шаг, второй – и он вернулся в Свяжено.

На Садовой улице продавали триммеры и бензопилы. На улице Рабочей, под одной крышей с аптечным пунктом, торговали семенами, кошачьим кормом и постельным бельем. Агентство недвижимости загибалось рядом с банком, фотоателье и почтой России, а на Советской отгрохали новенький бежево-оранжевый мини-маркет «Дикси». Село селом, пусть и с дюжиной многоквартирных домов. Четыре километра от рынка до северной окраины. Олег проходил это расстояние за сорок минут.

Он ненавидел Свяжено. Не яростно – хоть ярость порой и затмевала его рассудок. Ненавидел вкрадчивой ледяной ненавистью, которая страшнее всего.

За то, что поселок отнял у него сестру.

За то, что какой-то непойманный ублюдок поставил крест на ее будущем, возвел надгробие из розового мрамора с белыми прожилками.

И Влада не надела выпускное платье, не влюбилась в мальчика, не поступила в институт, даже тела ее не нашли, и могила была фиктивной.

А особенно люто Олег ненавидел себя. Потому что бухал крымские вина и загорал на коктебельском пляже, пока кто-то уводил сестренку во мрак.

Он обогнул школу, где промучился восемь лет, и пошел мимо стадиона. На поле подростки гоняли мяч. Турникеты, футбольные ворота без сеток, нестриженые кусты, окаймляющие беговую дорожку, и стертые разметки – ничего не изменилось. Изменился только он сам.

Он уезжал из поселка худощавым и стройным, и девчонки считали его привлекательным, разве что несдержанность отваживала потенциальных невест. За три года Олег поправился на двадцать пять килограммов и весил почти центнер. Под футболкой проступало пивное брюшко, под наждачной щетиной – дополнительный подбородок. Высокий рост мешал назвать его толстяком, но это было вопросом времени. Московский рацион составляли вареники и хинкали в пакетах. В отросших волосах появилась седина. Из-за постоянных возлияний лицо обрюзгло и состарилось раньше срока – но как на трезвую голову не свихнуться в Первопрестольной?

Целыми днями он мотался по мегаполису, потел в метро, втюхивая гостям столицы жилплощадь, а под вечер глотал из банок пиво и грыз полуфабрикаты.

«Не хочу, чтоб ты стал толстым», – сказала Влада за три дня до исчезновения. До катастрофы, разрушившей семью Толмачевых.

Сегодня, дети, вы усвоили важный урок: в жизни не бывает так, как вы хотите.

Асфальт закончился. Дорога была выложена отнюдь не желтым кирпичом, а бетонными плитами. В этой части поселка стояли двухэтажные сталинки, выглядящие уныло и аварийно. На железных удавках сушилась унылая одежда посельчан, унылый кот уныло вылизывал яйца под облезлой голубятней. Олег спустился по ступенькам во двор, совершенно деревенский, с курятниками и собачьей будкой. Из зарешеченных сарайчиков несло птичьим пометом.

Запах дома…

Олег отмахнулся от идиотской ностальгии, презрительно сплюнул. Ощупал языком десну, альвеолу, в которой до мая мирно гнездился передний зуб.

Резец он потерял в драке. И именно это стало причиной его возвращения в Свяжено.

Нет, здесь не вставляли зубы. Кроме аптеки, в поселке функционировала поликлиника и отделение скорой, но никаких стоматологий. Суть в другом. Когда его избивали трое, когда кроссовки споро впечатывались в живот, он увидел сестру.

Он шел к метро, заключив очередную удачную сделку. Лохи согласились на минимальную скидку за квартиру напротив гудящей фабрики. В пакете грелась чекушка, на душе было радужно. Эти переменчивые радуги, впрочем, легко трансформировались в алые пятна злобы. Коротышка, сидевший на детской площадке, попросил сигарету. Олег сказал, что не курит, и услышал брань в свой адрес.

– Что ты вякнул? – не раздумывая, он перепрыгнул парапет и устремился к хаму.

Двое приятелей коротышки вышли из подворотни, на ходу застегивая джинсы. Завязалась драка с заранее предрешенным финалом. Олег пропустил удар, следом – еще один. Из носа хлынула кровь, рот наполнился жидкой медью.

Сгруппировавшись кое-как, он лежал на газоне. И видел за малиновой пеленой, за мельтешащими ходулями арку, и в арке – девочку. Со светлыми расплетенными волосами, с огромными голубыми глазищами: эти глаза, эта небесная синь колебалась, покидая предусмотренные грани глазниц, будто в отрыве от бледного лица, будто ее нарисовали волшебной акварелью поверх выцветшей фотографии. Глаза были ближе, чем их обладательница. Они мерцали в голове Олега, обезболивали, утешали. Так маленькая Влада смотрела на загипсованного брата: он сломал кисть, упав с велика. Пока она смотрела, исчезала боль.

Владиславу Толмачеву последний раз видели у поселкового Дома культуры третьего июля две тысячи восьмого в 18.00. Летними вечерами добровольцы прочесывали окрестности. Осенний дождь оплакивал девочку. Январская вьюга выла, твердя, что шансов нет.

Но спустя десять лет Толмачев увидел сестру. И услышал шепот:

«Иди домой».

Гопников вспугнул полицейский патруль. Олега отвезли в больницу. Дежурный врач сказал, что ему чертовски повезло: ни нос, ни ребра не сломаны. Правда, улыбка подрихтована, но дантисты творят чудеса, были бы деньги.

Олег понимал, конечно, что никакой Влады в арке не было. Но, зализав раны, он отписался арендодателям и забронировал билет.

Возле сталинок буйствовала зелень. Белье плескалось на июньском ветру. В четвертом подъезде – вспомнил Олег – жила Оля, его бывшая девушка. Они расстались, когда он уехал. Оля, судя по страничке в социальной сети, смоталась из страны. Три года у него не было серьезных отношений. Самое время озвереть.

Грунтовка петляла под сенью ив.

Неказистый дом показался за поворотом. Олег придушил нежелательные эмоции. Осмотрел придирчиво забор, покореженный у калитки. Почтовый ящик, раньше висевший на столбике, прислонился к штакетнику. В дворовой беседке можно уединиться, задернув присобаченную душевую шторку.

Из гаража летели ошметки ссоры. Женский голос костил за пьянство, мужской – отнекивался.

Олег толкнул калитку, и Геракл залаял истошно, загремел цепью.

«Забыл меня», – кисло усмехнулся Олег.

Отец высунулся из гаража. За его плечом маячила сожительница, тетя Люда.

– Здорова, – сказал отец так, словно Олег вернулся из парка, где гулял с друзьями, и не было трехлетней разлуки.

– Здорова, – вторил Олег.

4. Письмо

Кухня пахла подсолнечным маслом; масло отец Олега продавал на рынке, переметнувшись в частные предприниматели. По марлевой сетке ползала зеленая муха.

Папина сожительница подала на стол куриный бульон, жаркое и пироги. Худая, с копной смоляных волос, тетя Люда работала в магазине хозяйственных товаров и приходилась отцу кумой. Олега она смущалась сильнее, чем он ее. Задала пару вопросов о столице и, получив сухие ответы, смылась, якобы за крупой. Мужчины остались одни.

– И как там Москва? – отец повторял вопросы тети Люды, вероятно, он тоже не знал, как себя вести с блудным сыном.

– Стоит, – Олег вычерпывал ложкой суп, надеясь, что не выглядит со стороны слишком голодным. – Че с ней станется?

– А зуб где потерял?

– Ударился о турникет.

– Ну-ну. Бери пирог вместо хлеба.

– Угу, – Олег отщипнул тесто, повел глазами по кухне. – Ремонт сделал?

– Ну такое. В процессе. Обои поклеил, плитку теперь надо класть. А у меня же нога.

Олег понятия не имел, что у отца с ногой, но спрашивать не стал. Папа постарел за три года, задубел и облысел до седого венчика на затылке. Он притворялся, что увлечен соскабливанием краски со столешницы. Иногда выпрямлялся, словно вспомнив о важном, хлопал себя по бедрам и снова устало горбился.

«На черта я приезжал?» – обозлился Олег.

Вслух он поинтересовался:

– А с забором что?

– Забор? – отец заулыбался, замахал мозолистыми руками. – Да тут хохма вышла. Без ста грамм не расскажешь.

– Ну так.

– О, и действительно.

Взбодрившийся, отец нагнулся к ящику, порылся, выругался.

– Спрятала! Умная, гадство. Да я умнее.

Подмигнув в пустоту, папа полез за холодильник. Выудил початую бутылку. Прополоскал посуду. Водка заиграла от солнечного света, преломилась в гранях стаканов.

– Ну, давай, сын.

Мастерский тост.

– Давай…

Олег выпил, не морщась, занюхал пирогом.

– И что забор?

– Да что! Позавчера в одном месте засвербело. Приключений захотелось, я… – отец осекся, – ты эсэмэску мою получал? Поздравительную?

Олег кивнул. Позавчера он отметил юбилей. Папа прислал сообщение, стишок, скопированный откуда-то с «Одноклассников».

– Ну вот… давай еще по одной, пока эта не приперлась.

Чокнулись.

– Ты кушай, кушай, сын. Про что я? А, забор. Ну говорю же, приключений захотелось, подрихтовать или что… сел на «Ладу» свою и – бабах! – в забор задницей. Ящик этот почтовый на багажник как астероид упал. Людка хохочет. А я чихаю. Помнишь, я, как переберу, чихать начинаю как проклятый?

– Ясно.

Олег не улыбался (чему улыбаться-то?), и отец, повздыхав, принял серьезный вид.

– Как мать?

– Нормально.

Матери Олег не звонил с осени. Рассорились за ерунду какую-то. Она сболтнула лишнего. Он вспылил. Швырнул в нее грязной салфеткой, вывалил гору претензий. Оба снимали квартиры по соседству, в Перово, но не пересекались полгода.

В две тысячи тринадцатом, на основании сорок пятой статьи, суд объявил гражданку Владиславу Толмачеву умершей. Спустя пять лет после исчезновения родителям выдали справку о смерти дочери. Папа вытащил из гаража загодя купленное надгробие. На кладбище соорудили муляж могилы. Вот тебе, Влада, подарок к совершеннолетию.

Справка, страшная, неправильная, принесла облегчение матери, и за это тоже Олег ее возненавидел. Родители словно индульгенцию получили и наконец разбежались кто куда. Мать встречалась с плюгавым пенсионером. Отец привел куму.

– Ты надолго к нам? – спросил папа и уточнил: – Я без всякого. Хоть живи – дом твой.

Олег пожал плечами.

– Погощу недельку. Утомился я от Москвы.

– За недельку разве отдохнешь?

– А деньги?

– Со мной работай. Мне помощь не помешает, бидоны тягать.

– Разберемся.

– Но это… – папа покраснел, – я тебе в комнате… гм… в маленькой комнате постелю. А то мы в твоей спальне масло складируем.

– Хорошо.

Олег отказался от третьей рюмки, встал, потягиваясь:

– Пойду сумку распакую.

– Слушай! – Костистое лицо отца просветлело. – Я ж кое-что нашел намедни. Может, ты поймешь что к чему.

Он выбежал из кухни, а Олег приблизился к висевшей на стене фотографии, поздоровался мысленно: «Что, сестренка, не узнать меня?»

Влада улыбалась, отсеченная от своей семьи десятилетием неизвестности. Красивая, синеглазая, живая…

Ей исполнилось бы двадцать три весной. Какой волшебный возраст – двадцать три!

– Вот, – отец подошел сзади, от него тоже пахло маслом. В пальцах он вертел конверт. Серую бумагу покрывали ржавые разводы. В уголке конверта вылинявшие чернила образовывали пятиконечную звезду.

Сердце Олега замерло, прежде чем ринуться галопом. Дрожащей рукой он принял серый прямоугольник и почувствовал твердый листок внутри.

– Вот, – повторил отец, – в почтовом ящике лежал. Как я в забор влетел, так и выпал мне на багажник. Я думаю, представляешь, он прилип к стенке ящика, этой, горизонтальной, а от удара отклеился. Сколько он там находился?

– Десять лет, – прохрипел Олег. Глотка сжалась, с трудом пропуская кислород.

– Десять… – отец пожевал губу. – Это же она оставила? Влада?

– Она…

Олег очертил ногтем звезду. Пентаграмма – их с Владой секретный знак.

Всякий раз, предлагая брату Игру, она подкидывала конверт, украшенный чернильной звездочкой. Игры она придумывала специально для него. В конце ждал приз. Конфета или какая-нибудь мелочь. Но чтобы дойти до финала, нужно было попотеть.

Впервые эту цепочку заданий Влада разработала в десять лет. Она корябала записки с подсказками и прятала по комнатам. Ходила за Олегом хвостом, смотрела искрящимися глазищами, как он разгадывает.

«Кормит дом шкаф со льдом».

Он делал вид, что ломает голову, умолял намекнуть. Но все же, осененный, мчался к холодильнику, где пряталась следующая загадка:

«Вот на лампочке колпак разделяет свет и мрак»…

Влада росла, и задания становились хитрее, извилистее. Порой он взаправду бился над сложными уровнями. К тому же Игра вышла за пределы дома. Локациями стал весь поселок. А подсказками служили цифры на асфальте, коллажи в дуплах деревьев, информация от соседей, которые были в сговоре с Владой.

Девятнадцатилетний Олег, промотавшись час по Свяжено, прибегал к сестренке и кричал в сердцах:

– Это не смешно! Или ты сужаешь территорию поиска, или я тебя за компьютер больше не пущу!

– Старайся лучше, – хихикала Влада.

– Ух, малявка!

Она бы стала разработчиком квестов или организатором праздников. Если бы не пожелала спасать спящих людей от наркозависимости прикосновением пальцев. Она стала бы кем угодно – с небом, плескавшимся в ее глазах.

Как-то Олег смотрел передачу про католических святых, и в ней говорили, что для канонизации необходимы факты о содеянных чудесах. Для себя он отметил четыре чуда, к которым была причастна его сестра.

Первое: чудо с эпилептиком.

Второе: чудо с грузовиком.

Третье: чудо с внушенными снами (а они, черт дери, были внушены!).

Четвертое: апрельское чудо.

В апреле две тысячи восьмого он разгадывал загадки Влады, не подозревая, что новых Игр не будет.

(Нет, иногда он грустил, думая, что малявка повзрослеет, и ей разонравится писать эти записки для брата.)

Квест привел к Дому культуры. Вечерело. Намаявшись, Олег решил повременить до завтра и посидеть с друзьями на бортике фонтана. Но мысли вертелись вокруг задания.

– Погодите-погодите, – пробурчал он, отставляя бутылку, и, проигнорировав смешки Глеба, пошел к ДК. Подсказка ждала на доске объявлений. Влада не поленилась распечатать текст на принтере.

«Продается общественный туалет».

Шагая в сумерках по пустынной окраине парка, Олег про себя обругивал сестру. Забавы забавами, но никто не позволял ей лазить в заброшенное здание, где воняет, а пол усеян шприцами.

И все же круто она придумала с доской объявлений!

Свой подарок – солнцезащитные очки – он нашел в окошке кассы. Собирался уходить, но из подвала, где и был обустроен сортир, кто-то вскрикнул.

В тот год Олег всюду таскал с собой импровизированное оружие уличного боя: телескопическую палку. Сложенная, она напоминала железную сигару, но стоило дернуть рукой, и сигара раскладывалась на упругие сегменты, достигая в длину добрых тридцати сантиметров. Самую узкую часть венчал шар-набалдашник. Олег шутливо называл дубинку «король дилдо».

Со стальной палкой в кулаке и с включенным на телефоне фонариком он прокрался к подвалу. Под подошвами хрустели ветки, шуршала листва. Насильник так распалился, что не слышал его шагов.

Малышом Олег посещал парковый туалет. Запомнил странные лампочки, из-за которых все в помещении было багровым: и стены кабинок, и писсуары, и писюн. Но лампочки давно раскокали, и луч, ткнувшийся в темноту, окрасил сортир не красным, а болезненно-желтым.

Насильник успел снять штаны. Он пыхтел, левой рукой расталкивая колени жертвы. Правая стискивала тонкую шею. Девочка (ее звали Надя Немкова, и она была на год младше Влады) почти лишилась чувств.

Олег заорал, будто в лапах извращенца задыхалась родная сестра. И ударил дилдо по изумленной харе.

Дальнейшее скрадывал алый туман.

Похоже, он нанес полдюжины ударов, раскроив приваренным грузиком лицо насильника. И добивал ногами, вколачивая тело в грязь.

«Ты – герой, парень», – скажет сотрудник милиции.

Мама Нади кинется в ноги. Папа Олега поворчит одобрительно.

А Олег спросит у Влады, поблагодарив за очки:

– Ты знала, что в финале мне нужно будет спасти ту девчонку?

Абсурдный вопрос: естественно, его тринадцатилетняя сестра не могла знать, что приезжий дегенерат захочет изнасиловать ребенка, что ровно в девять двадцать Олег допетрит про смысл задания и пойдет в туалет за призом.

Чушь.

Но до апрельского чуда было еще три удивительных совпадения.

Влада сказала, хмурясь:

– Это не так работает. Я беру бумагу и только тогда понимаю, где спрятать записку. Игра сама все делает.

– Управляет? Как?

Она не ответила, а прижалась к Олегу и поцеловала в щеку.

Возможно, предположим, она послала брата в туалет. Но кто-то третий управлял ею – вот что имела в виду Влада.

– Так что же это? – спросил отец, глядя на конверт.

– Игра, – сипло сказал Олег.

5. Браслет

Записка насчитывала одиннадцать букв, аккуратно вырезанных из глянцевого журнала, наклеенных на кусочек картона. Клей испачкал конверт и прилепил письмо к стенке почтового ящика. Игра отсрочилась на десятилетие.

А то, что конверт выпал именно в день рождения Олега… совпадение, так? Так или нет?

Он спешил по плитам, черным от шелковицы, падавшей с веток. Поймал себя на том, что улыбается, и прикусил язык. Пересек Советскую, Рабочую, Садовую, через проулок вышел к трассе. Детвора дербанила несозревшую яблоню, из-за забора старуха угрожала воришкам расправой. Олег почувствовал вес яблок под заправленной в штаны футболкой, запах и кислый вкус во рту. Увидел себя, улепетывающего от покойной бабы Зины:

«Я тебе дам яблок!»

«Дай-дай», – передразнивал он, догоняя корешей, Глеба и Мотю.

Он хотел угостить крадеными фруктами Владу, но мама накричала: «Ты сдурел? Она же ребенок!»

Олег подумал о фигуре в арке. Девочка с акварельными глазами, будто парящими в отрыве от лица.

Лаконичное: «Иди домой».

Вам письмо…

Привет от мертвой (и справка есть!) сестры. Буквы в конверте складывались в два слова.

«Мэри Поппинс».

Повести Памелы Трэверс про няню Поппинс Владе читала мама. К тринадцати малявка переключилась на приключенческую литературу. Глотала запоем мальчишеские «Остров сокровищ», «Капитан Блад», романы Жюля Верна. Если книги не было в детской библиотеке, Олег приносил ее из взрослой.

Мэри Поппинс, первое задание.

Проще пареной репы.

На полпути к мемориалу Олег замедлился. Страх схватил за сердце. Столько лет утекло… вдруг записку забрали, вымели метлами дворники, дождь уничтожил? И звенья рассыпались – нет ничего, кроме письма, обломка моста, который никуда не ведет…

Разволновавшийся, Олег купил в продуктовом банку фанты. На рынке дородные тетки обмахивали газетами свежую рыбу, гоняли назойливых мух. Дворняги выпрашивали харч. Одинокое такси грустило у «Поплавка», магазина с рыбацким ассортиментом. Пламя шелестело на ветру, порождая в воздухе марь.

Олег пил газировку, изучая мемориал. Каменный воин преклонил колено перед Вечным огнем. Позади, полукружьем, барельеф: двухметровые скульптуры выступали из бронзы на половину объема. Партизаны, мать, обнявшая раненого сына, молоденькая санитарка…

– Толмачев?

Олег обернулся.

Мужчина, щурившийся на него, был болезненно тощим, коренастым и смуглым до черноты. Волосы нуждались в расческе, а майка с гербом Луганской народной республики – в стирке. Узловатые пальцы поскоблили адамово яблоко.

– Еперный балет. Олежа Толмачев собственной персоной.

– Привет, Глеб.

Они обменялись рукопожатиями.

– Сколько лет, сколько зим, Олежа. Ты, говорят, в Москву подался?

– Есть такое.

– И че, правда, там дома в пять этажей? – Глеб рассмеялся, на миг став похожим на прежнего Глебушку, но образ мрачного неопрятного бича тут же возобладал, накрыл его, как в каком-то фильме вампир накрывал плащом укушенного бедолагу.

– Высоцкий, – определил Олег цитату.

– Он самый. Ну, братка, – Глеб приценился вороватыми глазами, недоверчиво поцокал языком, словно сомневался, что беседует с реальным человеком, а не фантомом, – здоровый ты как бык. Небось, в качалку ходишь?

– Ага, – скептически фыркнул Олег, – в пивную качалку.

– О, у тебя зуба нет там же, где у меня. – Глеб ощерился. – Жена? Дети?

– Да куда там. С московским образом жизни. А у тебя?

– Малая бегает, дочка. Но я с ее мамашей в контрах, за километр обхожу. Я че, отстрелялся и снова перезарядил, верно грю? Верно…

Глеб панибратски хлопнул друга юности по плечу.

«Хоть бы ты сдымил быстрей», – подумал Олег, косясь на мемориал.

– Слыхал, Артурка опять лес валить поехал?

Артур был младшим в их компании. Тюрьма светила ему прожекторным лучом с отрочества.

– Нет. За кражу?

– Ну не за хакерство же, – загоготал Глеб. – А Мотя помер.

– Мотя? – ахнул Олег.

С Мотей, Санькой Моторевичем, они ходили в один садик, были одноклассниками и одногруппниками в училище.

– Да, зимой. У него ж язва. Мамка в больничку положила, а он «боярышника» напился и крякнул.

– Блин…

– С икрой! И Кузя помер.

– Как? Он вроде в Питере программистом работал.

– Херамистом, – Глеб харкнул в пыль, – воровал он. На метадон присел, а с метадона хер спрыгнешь. Ну и…

Глеб нарисовал в воздухе петлю.

– Повесился?

– Как Есенин. «И журавли, печально пролетая, уж не жалеют больше ни о ком». В Питере его кремировали, а то сюда дорого труп везти. Да и кому он всрался – дохлый Кузя?

Глеб засмеялся. С таким звуком в банке из-под кофе гремят шурупы и гвозди.

«Господи, – ужаснулся Олег, – ему же тридцать два всего».

Смех перешел в кашель.

– Так ты пока здесь? – спросил Глеб, поборов приступ.

– Да.

– У меня дела щас, – будто Олег его держал! – но надо же по-людски посидеть.

– Надо…

– Вери вэл, вери гуд. Тогда одолжи мне сотню, я отдам. Ага…

Купюра исчезла в недрах спортивных штанов.

– Не прощаемся!

Глеб двинулся к рынку чужой развязной походкой, через десять метров остановился и крикнул излишне громко:

– А че сестра твоя? Нет новостей?

Олег солгал, что нет.

Подождал, пока Глеб сгинет в клубах дорожной пыли, и поднялся к Вечному огню. То ли фанта, то ли встреча со старым знакомым вызвала изжогу. Пламя плясало в гранитном кольце. Гвоздики свидетельствовали о том, что в Свяжено чтят память победителей.

Абстрактные герои войны взирали на Олега. Что бы они сказали про своих потомков? Про рецидивиста Артура, Мотю, Кузю, про Глеба?

«Будто я лучше», – угрюмо подумал Олег, вставая напротив Мэри Поппинс. Именно так и никак иначе называла Влада бронзовую санитарку.

«Почему – Поппинс? – удивлялся брат. – Она же медсестра, а не няня».

«Потому что красивая!» – заявляла малявка. На Девятое мая, минуя коленопреклоненного воина, несла цветы к ногам санитарки. Что, как шутил отец, «затхло попахивало феминизмом».

Маршируя, медсестричка на барельефе подняла правую ногу да так и застыла навеки. Одухотворенный взор. Сумка с крестом, в которой ничего не спрячешь – намертво скреплены швы.

Олег провел рукой по барельефу. Цельная композиция. Никаких зазубрин между фигурой и стеной.

Слишком поздно.

Надписи смыты. Мосты сожжены.

Он опустился на корточки, ощупывая ноги санитарки как коп, обыскивающий подозреваемого. Прохожие приняли бы Олега за сумасшедшего, но от свидетелей его маскировал воин у огня.

Ступня Мэри Поппинс зависала над гранитной плитой на пять сантиметров. Нога была полой – пальцы скользнули в выемку, прошли по бронзовому ободку.

От усердия Олег высунул язык. Мизинец зацепил что-то гладкое и округлое, предмет, ждавший в барельефе целое десятилетие.

«Есть!» – возликовал Олег.

Влада предусмотрела, что он мог задержаться, и перестраховалась. Второе задание было начертано лаком для ногтей на внутренней стороне розового браслета, простенькой безделушки, которую он прижал к губам как величайшее сокровище.

Всего две буквы. Плюс три цифры.

ТО 118.

Было кое-что еще. Сам браслет. Олег отлично его помнил. Он видел браслет за три дня до исчезновения сестры. А значит, и игру Влада устраивала в этом временном промежутке.

«Вот это да…»

Олег, уткнувшийся лбом в нагретый солнцем барельеф, подумал: «Она исчезла, оставляя мне подсказки. В конце цепи будет место, где Влада пропала».

6. Голос

В учительской средней школы Свяжено циркулировали слухи о нетрадиционной ориентации Михаила Петровича Веретенникова. Холостой, трезвенник, по бабам не шастает. А ведь не дряхлый – каких-то шестьдесят. Иной бы в его возрасте подженился давно. Вон сколько вдовствующих учительниц, а он, книжный червь, ни себе, ни людям, в макулатуру закопается – и рад.

– Точно, из этих, – говорила завуч полушепотом.

Но Веретенников не был геем. И ночью, под шум ветра, клонящего к земле деревья, под дребезжание водосточных труб, ему снилась девочка, с которой он обручился на третьем курсе. Они гуляли по парку, как в тот единственный раз, когда Наташа приезжала в Свяжено, чтобы познакомиться с мамой жениха. Несостоявшаяся свекровь медово улыбалась молодым, но, проводив Наташу, заявила:

– Не позволю, чтоб ты себе жизнь исковеркал. Ты ее видел? Она же шалава, сынок.

– С чего ты…

– Да на морде ее смазливой начертано. Шалава и плебейка. Через мой труп, сынок.

Труп мамы сгнил в гробу до белых костей, а Веретенников, разорвавший помолвку с Наташей, постаревший, одинокий Веретенников бормотал в пустой квартире:

– Пойдем, ты меня поцелуешь. Пойдем, Наточка, меня сто лет никто не целовал.

Член ныл от возбуждения. Он боялся, что дети (во сне парк был заполнен детворой, его учениками) заподозрят неладное. Михаил Петрович оглаживал пухлые плечи невесты, невзначай касался пышных грудей, тянул. Наташа не упиралась. Хлопала ресницами, поддавалась – потому что мама права, все мамы всегда правы.

Дети сновали по парковым аллеям, катались на паровозе, выстраивались за квасом. Веретенников кружился нервно, высматривал уединенное место. Взор напоролся на темно-серое здание у подножия холма.

И спящий, с бешеной эрекцией, он осознавал, что это анахронизм. Наташа посещала Свяжено в восьмидесятом, а платные туалеты массово открылись в Союзе в восемьдесят восьмом. Но здание стояло внизу, старое и обветшалое, льющее красный свет на ступени.

– Идем, – Наташа взяла инициативу в свои руки.

– Не нужно, – он подумал о странных стоках в полу и шелесте, похожем на голоса.

– Идем.

Девичье запястье выскользнуло из пальцев. Наташа резко переместилась к туалету. Манила из тени под измаранным граффити фасадом.

– Но у меня нет мелочи, – оправдывался Веретенников, а ноги несли по склону, туда, где за круглым окошком кассы кишели неясные силуэты. Наташа улыбнулась холодной улыбкой. Кулачком постучала в стекло. Из щели для приема денег выползла покрытая черным волосом лапа. Требовательно потянулась к опешившему Веретенникову. Щелкнули желтые когти.

Он перевел взгляд на окошко и увидел расплюснутую о стекло морду. Алчный глаз. Ведьму из зловонного домика.

Учитель проснулся, выкарабкался из смятых простыней и кошмара.

В висках пульсировало. Член опадал. Лунная дорожка стекала от окна к кровати, разделяя тьму, как Моисей – воды Красного моря.

– Ну и ну, – сказал Веретенников, вытирая лоб, прислушиваясь к звукам квартиры. Тишина была обманчива. За ней таились скрипы старого дома, кряхтенье карнизов, треск сверчков. Но не было привычной возни у батареи, цоканья коготков о паркет, радостного дыхания.

Ромео так и не вернулся.

Веретенников нащупал тапочки и поковылял к столу, кряхтя и трогая гениталии.

Мнение мамы по поводу мастурбации было предельно четким, и в целом Михаил Петрович разделял его: мозг довлеет над плотью, а не наоборот. Но он так же полагал, что маленькая разрядка гораздо лучше, чем сны о невесте, утраченной при царе Горохе (при Леониде Ильиче). И раз уж он проснулся, почему бы не включить компьютер и не посмотреть кино, специально предназначенное для снятия напряжения?

Главное, чтобы там не было общественных туалетов.

Ноутбук забухтел дружелюбно. Ожидая запуска системы, Веретенников оперся о подоконник. Из сорока трех улиц Свяжено он жил на той, что примыкала к парку. Луна омывала своим молоком Дом культуры. Раньше в нем демонстрировали фильмы, пели народные коллективы, выступали заезжие звезды «Кривого зеркала». Сейчас ни шатко ни валко функционировали кружки моделирования и шахмат. По бокам от колонн располагались два панно. На одном грозный красноармеец махал кумачовым флагом. На втором ученый держал на ладони мирный атом, как горьковский Данко – сердце.

Тени деревьев ползли по мозаике.

«Ничего, – подумал Веретенников, – на улице тепло, надоест – прискачет, и…»

Мысль грубо прервал голос, вторгшийся в порядок вещей, мигом разрушивший устойчивую реальность. Громкий, но искаженный, будто из глубины колодца. Он звучал в черепной коробке Веретенникова, словно она была рацией, словно что-то, обитающее в темном парке, установило связь.

«Приди ко мне», – шептал голос, сплетаясь из шелеста листвы и неспокойных шагов, из царапанья ногтей по кирпичу и журчания воды под фундаментом.

Веретенников уже слышал этот шепот. Давно, он позабыл, где и при каких обстоятельствах. Помнил лишь, что тогда шепот требовал обратного – уйти.

Двигающийся узор на стене ДК перегруппировался и больше не напоминал тени веток. Острые линии скользили по панно.

За фонарями качались деревья. Комната стала красной, как подвал общественного туалета.

Веретенников заслонился растопыренными пальцами, цепляясь за то, что считал нормой. Он подумал о паучьих инсталляциях художницы Луизы Буржуа и о старческом слабоумии.

Тень исполинского паука легла на стену Дома культуры, а голос сказал: «Приди, иначе скоро я сама приду за тобой».

7. Кладбище

Застроенная фешенебельными коттеджами улица отпочковывалась от Свяжено с запада. Один из особняков принадлежал померкшей эстрадной звезде девяностых. В рогатке, образованной коттеджами и частным сектором, догнивал стекольный завод, а за ним утопало в зелени кладбище. Пыльные тропинки ветвились среди секторов. Кресты и плиты подходили вплотную к лесхозу. Большинство могил были неухоженными, замусоренными, в листве и хворосте. Родственники уехали, бросив своих мертвецов. Ветер трепал грязные ленты. «От скорбящей матери». «От коллег». Жук копошился на дне врытой в землю рюмки. Из просевших холмиков торчали венки.

Холмик на могиле Влады не просел: проседать некуда. По розово-белому, как мраморное мясо, надгробию сновали божьи коровки. Ее любимые насекомые. Всем девочкам нравятся божьи коровки, не так ли?

Жуки расправляли крылья и взлетали в синее небо, где, согласно стишку, их божьи телята уплетали конфеты. Лапки исследовали высеченную на плите надпись, словно недоумевали: что за дивное надгробие, без года смерти? Лишь дата рождения под именем: «1995».

– Ну, привет, малявка, – сказал Олег.

В горле запершило. Слезы выступили на глазах, он зло помассировал веки, прогоняя влажную пелену.

Ночью в спальне сестры Олег ворочался, терзал подушку. Повторял снова и снова:

«ТО 118. Тэ-О 118. ТО один один восемь. ТО…»

Тетя Люда переборщила, приготовив на завтрак столько еды, сколько не съешь за день. Словно извинялась за развод его родителей. Дура, она тут при чем?

«ТО-ТО-ТО. Что же это такое? Что, малявка?»

На кладбище Олег пришел в поисках подсказки. Будто ждал, что Влада заговорит из-под почвы, где даже гроба нет.

«Десять лет назад мне было бы легче справиться с заданием».

– Напрягись! – он помассировал виски.

Чего в поселке сто восемнадцать? Точно не домов. А улиц? Нет, меньше пятидесяти. Не то…

То, то, то…

Похоже на аббревиатуру.

Он устроил себе мозговой штурм. Зашагал лихорадочно вдоль могильной насыпи.

– Творческое объединение? Территориальный орган? Техническое обслуживание. Техническое обслуживание-118… хм…

Мрамор отразил его небритое лицо, взлохмаченную прическу. С такой жизнью недалеко уйдешь от стреляющего сотню Глеба. А то и от бедного Моти, Саньки Моторевича.

А то…

– Техническое обеспечение? Техосмотр? Тело отсчета? Чего же так сложно-то, малявка?

Несколько раз ему снилось, что он ломом разбивает надгробие Влады, превращает в мраморную крошку, топчет насыпь.

– Топографическое отделение. Транспортный отдел. «Танки Онлайн».

Влада исчезла до появления «Танков». До изобретения шлемов виртуальной реальности, умных палочек для еды и третьего айфона.

– А если имя? – предположил он вслух. – Мое? Толмачев Олег. Сто восемнадцатый, блин.

Гривастые деревья шуршали кронами. Щебетали птицы. Никого не было на сотни метров вокруг, и Олег лег на бок возле насыпи. Так в детстве он ложился возле кроватки новорожденной сестры и воображал, какой она вырастет.

– Топографическое отделение. Трансфертное окно. Нужно место, до которого могла добраться тринадцатилетняя девочка, Тамбовская область и театр оперы отпадают.

Время перевалило за полдень. Взвинченный, с обгрызенными ногтями, Олег вышел на тропинку. У лесхоза забубнил двигатель одинокого автомобиля.

– Точка отсчета, – сказал Олег, глядя под ноги. На земле валялся железный шарик размером с абрикосовую косточку. Олег пнул его кедом, но железяка будто вросла в пыль.

Автомобиль объехал березняк и приближался. Отечественный внедорожник цвета металлик.

Олег наклонился и потрогал тускло блестящий кругляш. Шарик был частью чего-то вертикально закопанного. Олег потянул. Добытый из земли предмет напоминал рукоять от скакалки, железную сигару со сцарапанной черной краской.

– Чтоб меня черти драли, – прошептал шокированный Олег. Он сжал пальцы: рукоять удобно устроилась в кулаке. Легкое движение кистью – и десятисантиметровый предмет удлинился втрое. Гибкие сегменты раскрылись, шарик задрожал на конце телескопической палки, эхом отдаваясь в мышцы.

Складная дубинка не была эксклюзивной вещью, но Олег не сомневался, что держит именно то оружие, которым весной две тысячи восьмого покалечил насильника в заброшенном туалете. Он безошибочно узнал царапины и потертости на рукояти. «Король дилдо», хулиганская игрушка, средство самообороны. Его экспроприировали приехавшие к туалету менты. Участковый потом вернул дубинку владельцу, но она куда-то запропастилась. На десять лет. И нашлась – вот так совпадение! – в дюжине шагов от фальшивой могилы Влады. Воткнутая в землю.

«Что же ты хочешь мне сказать, малявка?»

Стискивая палку, Олег вновь убедился: его сестра не была обычной девочкой.

Машина тарахтела по кочкам сзади, сбавляя скорость.

Олег отточенным жестом вернул сегменты в рукоять и спрятал дубинку. Сердце гулко стучало под ребрами. И было что-то еще. Ощущение могучих крыльев, расправляющихся за спиной.

Автомобиль – ульяновский Hunter – поравнялся с пешеходом и затормозил. На крыше была оборудована полицейская мигалка, за рулем сидел парень в темно-синей рубашке. Молодой, с приветливым лицом и буграми мышц под летней формой, он бы запросто прошел кастинг на роль в российском боевике.

– День добрый.

– Здравствуйте, – Олег уже где-то встречал водителя, но в Свяжено все и всех где-то уже встречали.

– Не узнаете?

– Простите, нет.

– А я вас сразу узнал, – парень улыбнулся и отворил пассажирскую дверцу. – Садитесь, подвезу.

Олег пожал плечами и сел рядом с водителем.

– Сестру навещали?

– Могилу, – уклончиво ответил Олег и перевел тему:

– Так мы учились вместе?

– Я младше на два года. Вы у Беликовой в классе были, а я – у Веретенникова.

«Ох, черт». – Память заработала, как разогретый мотор. Олег уставился на полицейского.

– Костя, да?

– Кирилл, – парень хлопнул себя по нашивке, – сержант Кирилл Самсонов.

Свяжено продолжало удивлять.

Летом четвертого года Олегу стукнуло шестнадцать. Родители гостили у друзей, а он развлекал сестру. Он не жаловался, если мама сплавляла ему Владу. С малявкой, даже девятилетней, было интересно.

Мартовка начиналась на юге, протекала под шоссе вялым ручейком и расширялась, огибая поселок. В девяностые по ней курсировал единственный паром, который собственноручно смастерил отец Глеба. Напившись, паромщик нечаянно поджег судно и сгорел в нем, как мертвый викинг посреди реки.

Берег со стороны парка был высоким и крутым, испещренным ласточкиными гнездами. Противоположный – пологий, песчаный – облюбовали купальщики. Олег предпочитал Монастырский плес, где в холодную пору зимовали рыбы, а весной лед красиво обрушивался с перекатов. Русло здесь изгибалось, и глинистый берег взмывал утесом. На утесе когда-то стоял монастырь, подаривший название плесу. Сегодня от него сохранился только скучный укутанный лишайником фундамент.

Олег редко взбирался к руинам, но любил позагорать с другой стороны плеса. Влада просила историй, и он рассказывал, щекоча ее пятку травинкой. Свяжено преобразовывалось. Флибустьеры бороздили бездонную Мартовку. На утесе поднимался феодальный замок. Дикие звери населяли лесхоз.

– А там что? – Влада показывала пальчиком на водопропускную трубу под трассой.

– Пещера тролля! – нахохливался Олег.

– А что такое – тролль?

– Чудище такое. Зеленое, и башки у него три!

– Наверное, умное, если три башки, – рассуждала Влада.

– Какой там! Глу-у-упое! Раньше у него зубы были, и он прохожих ловил и ел! А как зубы от старости выпали, он голодный сидит. Но только сунься в пещеру, он тебя поймает и обсосет от пяток до макушки, выйдешь вся в троллиной слюне.

– Фу! – Влада молчала минуту, чтобы позже предложить: – Давай троллю детское питание купим, тонну, у деток ведь тоже зубов нет.

Солнце спустилось за сосновые пики. Олег сказал, что пора домой, и послушная малявка безропотно засобиралась. Но внезапно, на подходе к трассе, ее словно подменили. Вырвалась, отбежала, забила ножками по песку.

– Пошли туда! – она смотрела большими глазами на утес.

– Поздно, родители вот-вот приедут. Идем.

– Нет! – Влада увильнула от его рук. – Нет! Туда!

В голосе звенели несвойственные покладистому ребенку капризные нотки. Туфли взбивали песок. Щеки дрожали.

– Туда! Туда! Туда!

Влада почти визжала. Резкая перемена настроения огорошила брата.

– Эй, все хорошо?

– Туда! – Влада запрыгала по камням, огибая речную излучину.

– Эй, не убегай! Упадешь! Да чтоб тебя!

Мама сказала потом, что Влада услышала крики о помощи, но грохот перекатов заглушил бы пушечный выстрел. Да мальчик и не кричал. Он дергался, как уж, ногами лежа на земле, выше пояса – в реке. Голова погружена под воду, он захлебнулся за минуту. На узкой полосе между склоном утеса и руслом, мальчик искал ящериц. У него случился эпилептический припадок, он упал в Мартовку. Ребра скал надежно скрыли агонизирующее тело от чужих глаз.

Но была Влада. И было первое чудо. Пусть тогда Олег ничего не ведал про чудеса.

Он вытащил мальчонку из воды и оказал помощь, как учили на ОБЖ. Мальчик ожил еще и потому, что Глеб подначивал Олега прогулять тот урок про спасение утопающих, но Олег не прогулял.

Сержант Самсонов был пацаненком, которого Влада спасла четырнадцать лет назад.

– Так вы в полицию пошли?

– Пошел. Отслужил, академию кончил и на родину вернулся.

– Много работы? – мысленно Олег был далеко. Он думал о совпадениях, о странных встречах, о чудесах, материальных, как палка в кармане штанов.

– С утра до вечера мотаюсь. В основном – профилактика. Лекции в школе. Со школы гражданин формируется, так?

– Так…

– Сейчас каникулы. А если каникулы – что, детей на произвол судьбы бросить? Родители в ус не дуют, и – что? Подростковая преступность, так? Мелюзга повадилась в «Дикси» воровать. Пьянки… Сегодня рейд по проблемным семьям, шпану на учет ставлю, завтра – проверка охотничьего оружия и условий его хранения. Ночью лейтенант звонит: едь! А там сто пятнадцатая статья, а сто пятнадцатая у нас – что? «Умышленное причинение легкого вреда здоровью». Ну и сто шестнадцатая, ясен пень, «побои».

УАЗ выкатил на Ленина. Тут сосредоточились главные здания Свяжено: поселковая администрация, полицейский участок, баня. В зеленоватой кляксе Пожарного пруда плавали утки.

– А взаимодействие с ЖКХ! – тараторил Самсонов, – И бумажки, бумажки, бумажки. Я лучше тысячу хат обойду, чем писульки в кабинете строчить. Так?

Олег посмотрел на сержанта украдкой.

«Видать, неплохого парня я из реки достал».

– Начальство УВД вот «девочку» мне выхлопотало, – Самсонов ласково погладил рулевое колесо. – Красавицу.

– Да, классная тачка.

– Что я все про себя-то? Язык без костей. Вы что же?

– Что же я… – пробормотал Олег, глядя за окно.

Автомобиль ехал мимо стадиона. Картинка, застывшая в янтаре полуденной жары. Школа, детская библиотека, а вон – взрослая, там Олег брал для сестренки Сабатини и Верна. Книги в полутемных хранилищах, помнившие прикосновения ее пальцев…

– Стой! – выдохнул Олег. Глаза округлились. Руки моментально вспотели.

УАЗ припарковался у обочины.

– Что-то увидели? – заморгал Самсонов.

– Увидел, – возбужденно ответил Олег.

8. Книга

В здании было прохладно, светло и пусто. Ни посетителей за столами читального зала, ни суровой тетки за стойкой регистрации. Компьютеры с мониторами-ящиками выключены. Вездесущие мухи ползают по картотечным шкафам.

Тишина библиотеки действовала на старшеклассника Толмачева угнетающе. Была несовместимой с юностью, летом, весельем. Учителя считали Олега болтливым. В тридцать он словно растерял слова. Остались универсальные «ага» и «ну». Только втюхивая квартиры арендаторам, он делался прежним, на полчаса избавляясь от немоты.

«Не тешь себя иллюзиями», – думал он, осматриваясь. Аляповатые стенды призывали бережно относиться к книге. Желающие могли бросить купюры в стеклянный куб. Деньги собирали на лечение онкобольной четырехлетней Миранде. Фотография запечатлела кучерявую крошку с шоколадной кожей. Олег не подозревал, что в поселке живут негры.

Он бросил в коробку сто рублей. Оперся о кафедру.

«Не факт, что я угадал».

«Факт», – шепнул внутренний голос.

«Не факт, что книги не заменили на новые».

«Не заменили».

«Где же все?»

За шкафом кто-то прошел. Олег привстал на цыпочки.

Между стеллажей стояла Влада. Спиной к брату. Волнистые локоны ниспадали до лопаток. Рука с изящными пальцами трогала корешки книг.

Должно быть, воздух с сипом вырвался из груди окаменевшего Олега. Девушка повернулась на звук. И какого черта он вообразил, что это – его сестра? Из-за роста и цвета волос?

– Простите, я вас не заметила, – блондинка направилась к стойке. Мгла хранилища схлынула, как черная ткань, освобождая черты молодого лица. Тени покинули углубления глазниц, открыв большие синие глаза.

Олег едва отошел от шока, вызванного обманом зрения. Он облизал сухие губы и сказал хрипловато:

– Это вы меня простите. Надо было постучать.

– В библиотеку входят без стука.

Блондинка улыбнулась, и улыбка была волшебной. Олег представлял библиотекарш совсем другими: серыми мышками, книжной молью в старомодном ветхом шушуне. Сколько ей? Двадцать три?

На миг даже мысли об Игре отступили. Он вспомнил, как давно не касался женской кожи, не обнимал, не целовал в губы. Однажды потратил на проститутку половину месячного заработка, но покупной интим не в счет.

«А кто виноват, что ты бросил Олю, уезжая?»

– Да, простите…

«Прекрати просить прощения!»

Щеки зардели.

– Вы не частый гость в библиотеках, – угадала девушка. Кажется, она тоже стеснялась, но смотрела на посетителя лучистым, каким-то загадочным взглядом.

– Точно.

– Вам нужен Интернет, верно?

– Книга, – таким же тоном он спрашивал у таксиста номерок ночной бабочки.

– Отлично. Пройдем процесс регистрации.

– Я вообще-то зарегистрирован. Я местный, просто уезжал.

– Я знаю, – ответила она, улыбаясь.

– Знаете? Так мы знакомы?

– Косвенно. Итак, когда вы пользовались нашими услугами в последний раз?

– В две тысячи восьмом.

– О, – она хихикнула в кулачок.

– Что, регистрация устарела?

– Как бы, да. Формуляры хранятся шесть лет.

– В Москве я привык к бумажной волоките. – Он вооружился ручкой, привязанной к стойке пружинкой.

– Паспорт при вас?

– Всегда и всюду.

– Придется раскошелиться на пятьдесят рублей. Это за пять лет безлимита.

Он заполнял бланк, стесняясь своего корявого почерка. И недельной щетины. И пыли, которую принес с могилы Влады. И жирных боков.

«Срочно похудеть», – отметил он.

– Толмачев, – кинула девушка, словно окончательно развеяла сомнения.

– Просто Олег.

Он подал ей руку через стойку. Ее ладонь была шелковистой на ощупь. Взор невольно скользнул по пышной груди, упакованной в скромную кофточку.

– Надя.

Подростком он не водил дружбы с малолетками. Откуда же…

– Ты знала мою сестру?

– Визуально. Она училась в восьмом «А», а я – в седьмом «Б».

– А братья у тебя есть?

– Бог миловал.

Она чиркнула ручкой, вручила читательский билет.

– Поздравляю, вы снова – член нашего сообщества.

– Это честь для меня.

Надя смахнула с клавиатуры муху.

– У вас не многолюдно.

– Да, особенно летом. Раньше Михаил Петрович заскакивал, но он, кажется, перечитал весь архив.

– Веретенников? – Олег вспомнил худощавого учителя истории.

– Кто же еще.

– Из-за него я не попал в десятый класс.

– Крутой мужик.

– А ты давно тут работаешь? – хотелось говорить с Надей, слушать ее голос, смаковать улыбку.

– Полтора года. Пять лет в Твери проучилась, думала там остаться, но заболела мама. Позвоночник… Пришлось вернуться.

– Угу.

– А чем ты занимаешься?

– Обманываю гостей столицы. Я риелтор.

– Нравится работа?

– Я – риелтор, – повторил он, – кому может нравиться быть риелтором?

– Не прибедняйся, – засмеялась Надя. Щелкнула мышкой. – Что читаем? Фантастика, детективы, сад-огород?

– Жюль Верн.

Десять лет назад ему было бы проще разгадать вторую загадку. Жюля Верна он брал для Влады в прошлое посещение библиотеки.

– Одобряю.

Пальцы забегали по клавиатуре. Кольца не было. А бойфренд?

«На месте поселковых парней я бы перечитал Большую советскую энциклопедию от корки до корки, лишь бы почаще приходить в библиотеку».

«Так, – одернул себя Олег, – ты не за этим здесь».

Но взгляд опять прикипел к Наде. Она не была красавицей. Носик раздвоенный на конце. Бедра тяжелые, и фигура мягковата. Брови двумя широкими пшеничными мазками, а не как у Оли, выщипанные до тонюсеньких ниточек. И все-таки она была очаровательна. Высокие скулы, губы пухлые, остренький подбородок. А главное, глаза – миндалевидные, умные и смешливые.

Надя перехватила его взор, вопросительно улыбнулась. Олег стушевался. Отвык от женской компании.

Он принялся изучать стенд, компьютеры. Фотографию Нади на доске.

«Вас обслуживает библиотекарь Надежда Юрьевна Немкова».

Вдруг мурашки усеяли его спину, волосы вздыбились на предплечьях. Точно вспышка, световой удар по сетчатке. И детали пазла встали на свои места.

– Немкова? Надя Немкова?

– Вспомнил? – она убрала за ухо белую прядь.

– Ты – та девочка…

– Только не говори «девочка из туалета». Это обидно. Но, по сути, – да, я Надя Немкова, а ты – мальчик, которого я потом мысленно называла супермен.

В памяти всплыл образ: полузадушенный ребенок на грязном полу, лапа насильника оплела шею, свободная рыскает по бедрам. Урод оборачивается. Телескопическая палка взмывает к потолку. Тошнотворную сцену залакировала красная пелена ненависти. Психолог говорил, что Толмачеву стоит научиться контролировать агрессию.

– Ладно, не переигрывай, – сказала двадцатидвухлетняя Надя.

Знала бы она, что полчаса назад к Олегу вернулась дубинка, крещенная кровью урода. И только что Олега подвозил парень, тоже обязанный ему жизнью.

Или не ему…

Олег взъерошил челку. Безумные совпадения потрясали и чертовски интриговали. Кто следующий, Влада? Дурак из грузовика, который…

– Нашла Верна. Тридцать два произведения в каталоге.

– Да, – Олег весь подобрался, – «Таинственный остров».

– В наличии.

Надя пошла к стеллажам. Он воспользовался паузой, чтобы прийти в себя. Собрался с мыслями.

– А у вас «Остров» в одном экземпляре?

– Тебе два нужно?

– Да нет.

Он сунул ручку в рот и принялся грызть колпачок. Опомнился, отбросил казенное имущество.

– Вуаля!

Надя вынырнула из хранилища, положила на стойку охряный томик с воздушным шаром на обложке.

– В детстве я мечтала о курточке из шерсти муфлона.

– О чем?

– Это из романа. Прочтешь. Ты про Немо читал?

Он покачал головой.

– А другие книжки Верна? Нет? Ну, не поздно исправиться.

Олег больше не слушал Надю.

Он судорожно и жадно листал книгу. Сто восемнадцатая страница.

– Да! Да! Да! – Олег запрыгал по читальному залу, стуча себя кулаком в грудь. Снова впился взглядом в роман. Карандашом, чтобы не повредить библиотечное имущество, Влада написала на полях: «Храм тридцати трех чихов».

И это была детская задачка.

Надя кашлянула.

«Что она подумает обо мне», – устыдился Олег. Но счастливую улыбку подавить не сумел.

– Боюсь спросить… Ты всегда так реагируешь на классику литературы?

– Мне… понравилась одна строчка. И я немного… потерял контроль.

– Ну, – многозначительно произнесла Надя, – мужчины, настолько восприимчивые к книгам, определенно заводят.

Что его определенно завело, так это слово «заводят» из уст библиотекарши.

– Ты – хорошенькая, – выпалил он прежде, чем осмыслил комплимент.

– Не заговаривай мне зубы. Что тебя так обрадовало?

– Вечером расскажу.

– Вечером?

– Ты не занята? Твой молодой человек не будет против, если мы…

– У меня нет молодого человека. Я библиотекарь.

Олега смешила фраза про бабочек в животе, но что-то защекотало под солнечным сплетением.

– А куда в Свяжено ходят на свидания?

«О, мужик, – сказал внутренний голос, – ты вспомнил, как это делается».

– На Гагарина есть два кафе и суши-бар.

– Обожаю суши. Гагарина, на семь?

– Хорошо…

Он был у дверей, когда она окликнула:

– А «Таинственный остров»?

– Растяпа! – ахнул он, возвращаясь за книгой.

9. Ученик

Веретенников сновал по квартире в поисках пластыря. Волнуясь как сейчас, он частенько беседовал сам с собой. И себе же отвечал, пародируя интонации покойной мамы. Устраивал настоящие спектакли.

– Где аптечка, мам?

– Там, где и обычно. В шкафу над рукомойником.

– Рукомойник – это так пафосно! Лучше говори «раковина». Да, нашел, спасибо.

– Не вижу ничего пафосного, Михаил. Что с твоим пальцем?

– Поцарапался о гвоздь.

– А нечего лазить по антресолям. Дай я посмотрю.

– Мне шестьдесят, мам. Я взрослый человек.

– Взрослые люди не говорят с мертвыми, Михаил.

– Не подкопаешься.

Он влетел в гостиную. Письменный стол скрылся под горой ксерокопий, книг и папок.

– Что это ты устроил, сын?

– Помнишь, лет пять назад я планировал издать брошюру о Свяжено?

– Откуда? Я умерла раньше.

– Ну вот. Я планировал издать брошюру о нашем поселке. Друзья из Москвы…

– У тебя есть друзья? – в голосе зазвучала ирония.

– У меня есть друзья, – утвердительно сказал Веретенников. – И их было бы больше, дай ты мне хоть каплю свободы.

– Вы поглядите! Свободы сеятель пустынный.

Мама сорок лет проработала в той же школе, что и Веретенников. До должности директора была учителем русской литературы. Веретенников знал, что школьники и коллеги ее на дух не переносили.

– Так вот, – он возложил ладони на бумаги. – Друзья распечатали для меня документы, касающиеся Свяжено. С конца пятнадцатого века по наши дни.

– Скукотища.

– Не скажи, мам. Есть уникальные материалы. Я пытаюсь нарыть один протокол. Он бы пролил свет на творящиеся тут странности.

– Странности? Ты про вчерашний сон?

– Я не спал.

– Да, и с тобой действительно разговаривали гигантские пауки, – Веретенников зацокал языком. – Михаил, если бы ты слушал меня, ты вырос бы другим человеком.

– Я вырос бы Норманом Бейтсом из «Психо», если бы слушал тебя, мам.

– Михаил Петрович!

Крик, вклинившийся в шутливый диалог с матерью, не был выдумкой Веретенникова. Источник находился под окнами. Учитель, ворча, высунулся на балкон.

– Миха… – кричащий замолчал и забавно поклонился: – Здравствуйте.

– Здрасьте, здрасьте.

Возле каштанов ошивался кряжистый парень в толстовке. Веретенников подслеповато прищурился. До сумерек было часа два, но улица пряталась в тени, и учитель не различил черт визитера.

– Как дела? – спросил парень, поставив козырьком руку.

– Вашими молитвами. Простите, я без очков.

– А! Саша я.

«Саша, – хмыкнул Веретенников, – будто это о чем-то говорит».

Десятки Саш валяли дурака на его уроках за годы практики.

– У вас собака потерялась?

Веретенников мгновенно сосредоточился.

– У меня.

– Ушастая? С номером телефона на ошейнике?

– Да, все так.

– Уф, – сказал Саша, – ну и слава богу.

Он жевал и растягивал слова. «Богу» больше походило на «поогу» или даже «пауку».

– Где ж она?

– В парке. Я покажу.

– Погодите!

Лишь Ромео мог заставить его так торопиться. Обувшись, Веретенников сбежал во двор и обогнул дом. Фигура в толстовке приплясывала у входа в парк. Кисти спрятаны в карман кенгуру, капюшон болтается сзади.

Не жарковато ли?

– С ним все в порядке?

– Ага. Перебздел разве что.

Сидящие на лавочках ребята приветствовали Веретенникова по имени-отчеству. Но около фонтана людей не было, только голуби и воробьи. А дальше испарились и птицы.

Веретенников покосился на заколоченную «Ивушку», на штыри от демонтированных качелей. Листва шумела, образуя над аллеей полог. И страх проклюнулся, как черные корни из-под мха. Дурной страх, иррациональный. Так дети с опаской смотрят на шкаф, полный вещей и шорохов. Чего же, в сущности, бояться? Не ночь же, и этот рядом… Саша.

– А где он? – подал голос Веретенников. – Поточнее?

– В туалете, – сказал проводник, темная сутулая спина впереди.

В кустах засеребрилась паутина. Дрогнули ветви дуба.

Учитель перешагнул через поваленный ствол, как через некую демаркационную линию, разделяющую обыденность и липкий кошмар.

Почему никто не ходит в эту часть парка? Почему птицы не поют?

– Что он делал в туалете?

– Скулил, – жестко отвечала спина.

– Он ранен? – тревога за пса отогнала прочую ересь.

– Я не ветеринар.

Сортир стоял внизу, в саване из теней, в шрамах трещин и надписей. Съезжая по склону на скользких подошвах, балансируя, чтобы не упасть, Веретенников перебирал в архиве папочку с пометкой «Александры». Взглянул на круглое окошко так, будто там могла сидеть ведьма – жуткая бородатая старуха с волосатыми клешнями. В детстве, когда Миша болел, ему снилась ведьма, парящая горизонтально над кроватью, капающая слюной на горячий лоб мальчика.

Окно было пустым, запломбированным листами картона.

Саша преодолел половину лестницы. Туалет слева, женский. Кто-то убрал бурелом и раскидал листья.

Осторожно спускаясь, Веретенников пожаловался:

– Ну и запах. Сколько лет он закрыт, а воняет так же.

– Гиблая земля, – сказал Саша, выставляя на обозрение орлиный профиль. – Что-то пришло снизу и убило всех.

– А? – Веретенников не уследил за ходом мысли. Его занимало лицо Саши. – Вы какого года выпуска?

– Две тысячи третьего.

Зловонная тьма подвала поглотила Сашу. Веретенникову хотелось сбежать, но незримые силы словно притягивали к дверному проему. Он съежился на площадке между ступеньками и смрадным прямоугольником.

– Вы – Саша, – прошептал он, – Саша Моторевич. Вы умерли зимой.

– Ага, – сказал голос из мрака, – вот так, Михаил Петрович, учи нас, ругай, двойки нам ставь, а мы взяли и умерли.

В подвале вспыхнул свет – на секунду Веретенников зажмурился. Выкрашенные лампочки озарили багровым расколотые писсуары, короба кабинок, битую плитку в непристойных рисунках. Моток туалетной бумаги свисал с умывальника. Вода капала гулко, но громче были песни, звучащие из отверстий в полу, из скважин непонятного предназначения. И хуже того: что-то, сидящее в засаленных зеркалах, подхватывало глумливый хор. Литания на чуждом уху языке.

Моторевич ухмылялся хищно. Его кожа была желтой и сморщенной, а глазные яблоки напоминали сухофрукты. Палец с синим ногтем поскреб висок.

– Заходи, Михаил Петрович, будь как дома.

В желудке Веретенникова словно дрель заработала.

– Кто ты? – простонал учитель.

– Кто угодно. – Саша изменился. Ниже шеи он остался крепким мужчиной в джинсах и толстовке. Но лицо… оно принадлежало матери Веретенникова. Кабинки затряслись от ударов. Мать заговорила мужским голосом:

– Мы – мертвецы из твоего прошлого. Мы – пауки в темноте. Мы – кто угодно.

Существо отворило рот. Он был полон шерсти и чего-то похожего на корку свернувшейся крови. По плитке поползла тень. Абрис огромного паука. Лапы раскинулись, занимая три подвальные стены.

Веретенников разродился слабым криком. Поднял глаза к светлому небу над лестницей.

Существо прошелестело единым хором с другими существами – из скважин, кабинок и зеркал:

– Приди к нам. Мы долго зреем в материнской утробе, но быстро растем. Мы сильнее с каждой ночью. Скоро наши зубы будут достаточно твердыми, чтобы разорвать тебе глотку. Приди к нам, или мы сами, сами, сами завтра придем за тобой.

Лампочки погасли. В беспросветной темноте уверенные шаги направились к Веретенникову. Но, визжа и карабкаясь по ступенькам, на этот раз он был быстрее.

10. Влада

Олег позабыл те дни, когда говорил так много. И о таких несусветных мелочах. Но всякая мелочь была важной в бликах свечей, горевших на столике.

Суши-бар оказался островком цивилизации, городом в деревне. Пусть и с фальшивым бамбуком и с фальшивыми азиатами в фальшивых кимоно. Настоящим был смех Нади.

Некрасивая? О нет. Надя была прекрасной. Когда рассказывала о маме, о библиотеке и институте, обо всем подряд; когда хихикала, прикрывая рот рукой; когда неуклюже управлялась с палочками, роняя роллы, и пролила на скатерть вино. Он пил газировку. Упивался синью ее глаз.

Покинув библиотеку, Олег занялся своей внешностью. Постригся в парикмахерской на Советской улице. Купил футболку, красную, с синими полосами. Сбрил щетину. Полчаса тер кожу мочалкой.

У душевой кабинки не было створки: до отъезда в столицу Олег разбил ее кулаком, поссорившись с папой. Повредил запястье, пришлось зашивать сухожилия в районной больнице.

«Псих», – подумал он, придирчиво осматривая себя в зеркале. Втянул живот, ущипнул за сало на боку.

Не жирный, но упитанный, что пока еще поправимо.

Он лег на кафель в ванной и двадцать раз отжался, а после снова принял душ.

Ему было приятно, что Надя тоже готовилась. Сделала прическу, надела праздничное бирюзовое платье с порхающим подолом. Аромат духов вдохновлял и пьянил. Беседа текла как ручей.

– Но у тебя должны были быть отношения к тридцати, – настаивала Надя.

– Ну что-то бывало в молодости.

– Старикашка! Разве в Москве мало девчонок?

– Угу. И они, конечно, мечтают о деревенщине.

– Не смей так говорить про Свяжено. Он был поселком городского типа. И вновь будет – я в это верю.

– За статус ПГТ!

– Мэйк Свяжено грэйт эгейн.

Он отхлебнул пепси. Надя прищурилась:

– Ты же не из-за меня алкоголь не пьешь?

– Нет. Но я что-то зачастил со спиртным. Пора сбавлять обороты.

Завибрировал телефон. Звонили по поводу жилья.

– Я не в Москве и не знаю, когда приеду.

Он перенаправил звонивших коллеге. Надя поглаживала бутоны подаренного им букета.

– Не заскучаешь у нас?

– Вряд ли, – честно сказал он. – А ты? – Олег уперся локтями в стол. – Твои отношения?

– Встречалась в универе с мальчиком. Баловство. А здесь все парни… как бы их не обидеть…

Олег вспомнил Глеба, стреляющего мелочь на трассе. Артура в тюрьме и покойных Мотю с Кузей. Но был и иной пример: сержант Самсонов, типаж русского богатыря.

– Гопники, – подсказал Олег, – но я и сам гопник.

– Нет! – запротестовала Надя.

– Да ты приглядись, – он оскалился, присвистнув в прореху между зубами.

– С гопниками не знакомишься в библиотеке.

– А в туалете? – улыбка увяла на его губах. – Блин, прости, вырвалось…

– О, не парься, – отмахнулась она, – я научилась воспринимать тот случай спокойно. Не возненавидела мужчин. Не замкнулась. Кажется, моя психика выстояла. Я была наивной дурочкой, которая считала, что все люди – мои друзья. И пошла за незнакомцем.

– Пошла?

– Родители работали допоздна, а я гуляла в парке. Этот мужик появился из ниоткуда и сказал, что моей маме нужна помощь, что она вывихнула ногу или что-то типа того. Классика. Возле туалета вообще не бывает людей. Как будто там сумеречная зона.

– Какая зона?

– Сериал есть такой. Гораздо любопытнее, как ты очутился в туалете.

– Что же… – он откинулся на спинку стула и рассказал ей про Игру. Заканчивал историю уже на улице – бар закрывался в девять. Темнело, и они шли по Гагарина, по Ленина и Зои Космодемьянской. Вечер был теплым, насыщенным смолянистыми ароматами, а сочная зелень не успела выгореть под палящим солнцем. В домах за штакетником ссорились герои телешоу. Олег опять защитил Надю: от озлобленного гуся, выскочившего на тропинку.

– Получается, это и Влада спасла меня?

– Именно.

– Я помню, как она пропала. Отец и другие соседи искали ее несколько недель. А на столбах висели фотографии.

– Ее исчезновение все изменило, – в прореженной фонарями темноте Олег позволил себе быть откровенным, – меня, родаков. Они сломались. И развелись.

– Не представляю, что ты пережил.

Он подал Наде руку, помогая перепрыгнуть канаву.

– К реке?

– Идем.

Полная луна куталась в облачные меха, а второе светило плавало на поверхности Мартовки, как подтаявшее масло. Рогоз жужжал насекомыми, приходилось аплодировать комариной скрипке и хлопать себя по шее и плечам.

– Ты обещал рассказать про книгу. Что в ней такого?

– Хорошо, – он помассировал переносицу, концентрируясь, – но я начну издалека.

– Некуда торопиться.

– Я учился в девятом классе. Владе, соответственно, исполнилось семь. Родители повезли нас на весенние каникулы в Москву. Макдоналдс, пиццерия, развлекательные комплексы… было круто. Иногда я приглядывал за сестрой. В доме, где мы гостили, была арка. И как-то мы возвращались с прогулки, я и малявка. В арке стоял грузовик, кабиной к проспекту. Нам надо было протиснуться между ним и стеной арки и свернуть налево, пройдя мимо кузова.

Влада шла, лепеча о своем, и вдруг, будто ее ударили, замерла и схватила меня за рукав. Она побледнела, глаза были такими испуганными. Просто вцепилась в меня и сказала жалобно: бам! А через секунду раздался жуткий грохот. Находившийся в кузове идиот, нарушая все нормы безопасности, опрокинул во двор груду листового железа. Килограммов двести, не меньше. Если бы я не замешкался, металлолом раскроил бы мне череп.

– То есть Влада заметила, как выкидывают листы?

– Нет, – невесело улыбнулся Олег, – кузов был выдвинут во двор. Из арки этого никак не заметишь.

– А шум?

– Не было шума.

– Но тогда…

Олег мягко перебил:

– Я назвал это первым чудом. Было еще три. А может, больше. Я не беру во внимание те моменты, когда Влада анестезировала. Если у меня или у мамы что-то болело, она просто смотрела на нас, и боль утихала.

– Невероятно.

– Да.

Он поведал Наде про спасение будущего сержанта Самсонова, про то, как едва не укололся героином, и, наконец, про апрельскую Игру, которая привела его в подвальный туалет.

– Она была ясновидящей? Ты на это намекаешь?

– А как считаешь ты?

– Блин, – восхищенно сказала Надя, – по-моему, твоя сестра была святой.

– Постой с выводами. Теперь о книге…

Они поднялись на холм. Мартовка извивалась внизу, ее гладкое длинное тело скользило перекатами. По бережку петляли мостки, сооруженные из сгнивших дверных полотен. Грязь растрескалась, как крокодилья шкура.

– О черт, – прошептала Надя, – ты играешь в ее игру десять лет спустя.

– Да, и прошел два задания. Мэри Поппинс – прозвище, придуманное сестрой для санитарки на барельефе. «ТО 118» – сто восемнадцатая страница «Таинственного острова».

– И что было на этой странице?

– Надпись: «Храм тридцати трех чихов».

– Что-то китайское? – глаза Нади загорелись азартом.

– Нет, – засмеялся Олег, – папа, перебрав с выпивкой, всегда чихает, как аллергик. Родители отмечали в шашлычной юбилей свадьбы, из-за чихания он не мог произнести тост. Мы с Владой хохотали как сумасшедшие. И кто-то из нас придумал шутку про «Храм тридцати трех чихов». Храм – «Ивушка» в парке.

– Там давно ничего нет.

– Знаю.

– Так ты не пошел туда?

– Не стал торопиться. Я боюсь, что цепочка порвется. И… как бы выразиться? У меня такое ощущение, будто я разговариваю с сестрой. Играю вместе с ней.

– Ты хочешь растянуть удовольствие.

В свете луны зрачки Нади блестели как монетки.

«Влада была бы на год старше ее», – подумал Олег, и сердце защемило.

– А в эту игру, – спросила Надя, глядя на плес, – можно играть втроем?

– Мне кажется, сестра была бы не против.

– Тогда посетим «Ивушку» завтра?

Выяснялось, что как раз об этом он и мечтал – о напарнице.

– Я чертовски азартная, – призналась Надя.

– И потому ты стала библиотекарем?

Она шутливо толкнула его.

– Завтра вечером, – сказал Олег, – как стемнеет, чтобы в парке не было людей.

– Не смей идти без меня.

11. Начало

Ночью Веретенникову снились голые женщины, пауки и пауки в обличии голых женщин. Они кишели в багровом свете, рисуя на замызганном кафеле угловатые тени, а учитель восседал на унитазе со спущенными штанами и молился о пощаде. Под потолком пульсировали гроздья икринок и луковиц – паучья кладка. У раковины скорчилась мать, она перебирала педипальпами, из трех пар молочных желез сочилась слизь, похожая на сперму. Многоглазое чудище захрипело, распахнулись обрамляющие рот хелицеры, мать промурлыкала:

– Приди ко мне.

Утром саднили икры, как бы говоря: «Моторевич не был сном, ты взаправду улепетывал от призрака. Среди бела дня. И единственная причина, по которой туалет не сожрал тебя, это недостаточно твердые зубы».

Что-то подсказывало: они затвердеют – не успеешь пискнуть.

Наглотавшись таблеток и кофе, Веретенников сел за стол.

Где-то здесь, в хаосе макулатуры, в прошлом Свяжено, таился ответ.

Он помнил, почему заглохла идея с книгой о поселке. Некоторые документы, предоставленные московскими коллегами, содержали информацию странную и мрачную. Даже если какой-нибудь местный бизнесмен согласился бы проспонсировать издание, он был бы недоволен тоном книжки.

Веретенников послюнил пальцы, отсортировывая бумаги.

Наиболее древнее упоминание о поселке датировалось тысяча четыреста девяностым годом. В Духовной грамоте князя Николая Ивановича Дубнина владения, включавшие и село Свяжено, переходили по наследству детям князя. Чуть позже на берегу Мартовки возвели женский монастырь. Хроники изображали каменное однокупольное здание с апсидальным алтарем в храме и деревянными пристройками. Основан монастырь был постриженником родом из ржевских бояр, на пожертвования аристократов и быстро снискал недобрую славу: в нем пропадали без вести послушницы, а сельские жители относились к членам общины откровенно враждебно. Истоки свар туманны: обитель просуществовала недолго. Слабой зацепкой был абзац из труда «Долой идолов»: свяженский монастырь упоминался в перечне обителей, построенных на месте языческих капищ, своего рода очищение земли.

«Гиблой земли»…

Веретенников неуютно сжался.

В Смутное время село и монастырь вымерли. Каменный храм разрушился до фундамента за считаные годы. Вновь заселили территорию в начале семнадцатого столетия, когда боярин Неумов получил ее в подарок от царя Михаила Романова. Село благоустроили, Неумов попытался воскресить обитель, приписав ее к Коломенскому архиерейскому дому. Но планы не были реализованы. Свяжено опустело во второй раз. Причем три источника говорили о «пропавших», а не «уехавших» людях.

«Что-то вышло из-под земли и убило всех».

При мысли о Саше, ухмыляющемся из багрового чрева, волосы зашевелились на затылке.

Он схватил импульсивно стопку распечаток. Пять лет назад Веретенников отнесся к «Русской инквизиции» скептически. Книжонка была выпущена мизерным тиражом в девяностых и имела спекулятивный флер. Но сегодня от прочитанного его прошиб холодный пот.

Тысяча семьсот двадцатый. Установлена абсолютная монархия. Страной правит Петр I. У Гренгама русский флот разгромил шведскую эскадру, а Татищев заложил основу для Екатеринбурга. В Москве же судили лжеюродивого Азея Острицу, заключившего греховный сговор с бесами. Проживая в Свяжено, Острица пытался похитить малолетнюю дочь бражника, но был бит толпой. На допросе лжеюродивый сказал, что демоны являлись к нему под личинами мертвых. Что заставляли слушать дьявольские голоса и делать, как они велят. А велели они притащить на съедение дитя, которое Острица считал помазанным и божьим. Азей Острица жил на развалинах монастыря и занимался знахарством, так что вывод напрашивался сам собой: предался Сатане, еретикам Дионисию и Варлаамию. И хотя Острица молил о церковном покаянии и божился, что действовал по чужой воле, Синод постановил сжечь колдуна.

А вы говорите, Испания.

Сквозняк сдул на пол ворох бумаг. Подбирая их, Веретенников стукнулся макушкой о столешницу и выругался.

Дьявольские голоса… личины мертвых…

В земле что-то есть, и оно связывается с людьми телепатически.

Шелестит из выгнивших каверн:

«Приди»…

И: «Уходи, ее тут нет, уходи»…

Кого «нет»? Где и когда к Веретенникову обращался тот же мерзкий шепот, приказывавший убираться?

Виски раскалывались, мешали думать.

Он зашуршал ксерокопиями сердито.

XIX век. Свяжено заселяется заново.

Заново? Оно что, опустело и в третий раз?

Веретенников протер очки.

Тысяча восьмисотый. Купец Рыбасов открывает в Свяжено ткацкое производство. Пряжу везут из столицы. Селянки массово идут в купеческую контору. Строятся светелки для ткачих, закупаются станки. Прибыль растет, в планах Рыбасова – возведение бумагопрядильной фабрики.

Где же причина очередного упадка?

Может, вот она: дочь купца пропала без вести. Поиски не дали результатов. Рыбасов покинул Свяжено.

Исходя из прочитанного село покинули еще три сотни человек – все, кто работал на предприятии. В семидесятые позапрошлого века Свяжено заполнили совсем другие люди.

«Послушницы монастыря, – Веретенников загибал пальцы, – дочь бражника, дочь купца…»

«И порой… – он стиснул пальцы в кулак, – все население».

«Чушь, – учитель взвился табакерочным чертиком, забегал по квартире. – Смута разорила сотни деревень. Попы сожгли шизофреника. Ткачи разбрелись, когда закрылось производство».

Он замер у окна. Семьи маршировали к Мартовке жарить шашлыки, мамочки катили коляски в парк, пели птицы. Телефон позвонил, заставив щелкнуть зубами от неожиданности.

– Да, Кирилл.

Вчера он рассказал Самсонову о том, что хулиганы взломали общественный туалет, и щепетильный сержант обещал разобраться.

– Михаил Петрович, вы ошиблись. Я был у нужника. Двери заколочены.

– Ты уверен?

– На все сто. Даже шпана не станет лазить туда.

«А оттуда?» – Веретенников не озвучил мысль. Поблагодарил и извинился за беспокойство.

– Какие проблемы, Михаил Петрович.

Рука с мобильником повисла вдоль туловища.

«Проблемы…»

Веретенников таращился за окно и дрожал.

12. Храм

День был длинным, и, чтобы чем-то себя занять, Олег отремонтировал забор. Отец торговал на рынке. Тетя Люда изредка появлялась во дворе, молча наблюдала за тем, как Олег приколачивает почтовый ящик. Геракл неугомонно мотал хвостом и охотился на бабочек, тарахтя цепью.

Что-то подозрительно напоминающее счастье поселилось в грудной клетке, смущая и щекоча.

Тетя Люда вынесла запотевшую бутылку пива и миску с варениками. Сквозь тонкое тесто проступало красное вишневое нутро.

– Подкрепись.

Олег потопал в беседку, закрылся душевой шторой. Понюхал еду.

– Я на диете, – пробурчал он и слопал все вареники до единого.

– Может, водочки налить? – участливо спросила тетя Люда из сарая.

– Пива хватит, – ответил он.

К вечеру штакетник был как новенький, а ящик лоснился и пах свежей краской. Олег не стал дожидаться отца: похвальба нервировала его. Запасся фонариками в гараже. Один был пластмассовым, компактным, а второй – монстр со стальным корпусом, хоть орехи лущи. Кроме фонариков, в кармане лежала складная дубинка, легендарный «король дилдо», а за поясом – молоток-гвоздодер.

По Гагарина шатался Глеб. Футболка с флагом непризнанной республики порвалась до пупа, штанины изгваздала грязь. Он боролся с земным притяжением и, кажется, проигрывал. Олег шмыгнул в проулок, чтобы избежать встречи.

На севере Свяжено все было так же, как прежде. Обветшалые сталинки в каштановой пене. ДК с красноармейцем и атомщиком. Ажурная арка на входе в парк. У сигаретного киоска стояла Надя. Для Игры она надела джинсы и черную футболку. Олег мазнул проголодавшимся взглядом по выпирающей груди. Неловко ткнулся губами в душистую щеку. Аромат шампуня вскружил голову, спутал мысли.

Олег понял, что сильно скучал.

– Как твой день?

– Стандартный день библиотечной мышки. А твой?

– Валял дурака. Ты готова?

– К приключениям? Еще бы!

Над нестрижеными кустами оживали фонари, оранжевые фрукты в металлической оправе. Роились мошки, ветер приносил с реки илистый запашок. Тени, повыше и пониже, опережали путников.

Народу в парке было мало, но у фонтана курили припозднившиеся подростки.

Игроки устроились под сенью ореха, судача вполголоса о вещах неважных и бесценных. О прошлом, в котором иногда обнаруживалось будущее.

Спустя полчаса подростки растворились в сумерках, смех умолк. Парк стал зверем с зеленой шерстью и десятком оранжевых глаз.

– Это незаконно?

– А как же, – заверил Олег.

– Прикольно.

Построенный при Брежневе ресторан в девяностые деградировал до шашлычной, а после нескольких резонансных пищевых отравлений был умерщвлен ошалевшей от антисанитарии санэпидстанцией. Деревянное здание словно медленно отодвигалось в лес. Березки заслонили фасад. Возле порога завелась целая грибница опят и сыроежек. Ставни забиты досками, дверь на замке.

– Как мы туда попадем?

Олег постучал костяшками по доскам:

– Труха. За мной.

Он выбрал окно с торца здания. Загнутыми дугами молотка ковырнул гвозди. Надя следила за дорогой, пританцовывая от избытка адреналина.

– Мы как Лара Крофт и…

– …и гопник, – подсказал Олег.

– Да сам ты гопник.

– А я о чем?

Доски легко отделились от рамы. Олег пихнул ставни, и они скрипнули отзывчиво.

– В Казани я дружила с диггерами.

Подтягиваясь и запрыгивая в темноту, он думал о ее друзьях, о парнях, окружавших ее в институте. Наверняка начитанные, культурные, не то что он, риелтор, блин. Подошвы коснулись твердой поверхности.

– Идиот, – прошипел Олег.

– Что?

Он нашел ее руки и помог залезть. Полные груди на секунду прижались к его груди. Локоны дотронулись до подбородка.

– Зря мы ломали доски, – сказал он, прочистив горло.

Задняя дверь «Ивушки» была разбита: снизу отсутствовала половина дверного полотна. Пригибайся и входи цивилизованно.

– Через окно – кинематографичнее, – сказала Надя.

Он включил оба фонарика, отдал ей пластмассовый. Лучи скрестились. Тьма ретировалась в углы. Световые рапиры прогулялись по затхлой каморе и канули в дыру проема, ведущего в банкетный зал.

– Кухня, – догадался Олег.

Из помещения вынесли все до нитки. Мебель, печи, вытяжку. Вместо мойки торчала печальная труба, нашпигованная марлей. Было относительно чисто, лишь немного листвы и омерзительный лишайник на стенах.

Надя чиркнула плечом по плечу спутника, пошла, толкая перед собой круг света. Олег смутно помнил гардины, массивные колонки.

Зал выпотрошили. Единственной приметой были плакаты с рекламными слоганами: «Ваш желудок снова в порядке» и «Спросите у мамы рецепт идеальных блинов». Луч зафиксировался на улыбающейся тетке – обобщенной маме с тарелкой блинчиков. В заплесневелой коробке «Ивушки» она смотрелась совсем безрадостно.

– Столов нет, – промолвил Олег, падая духом.

– Логично, их унесли сразу. Зачем тебе столы?

– Где еще она могла спрятать подсказку? Под столешницей – очевидный вариант.

– Очевидный – не означает идеальный.

– Но при Владе здесь все было иначе.

– Мы не видели и половины.

Зал был спроектирован буквой «Г». С барной стойкой и сценой для музыканта. Ткань, драпировавшая помост, висела лоскутьями. От пылинок засвербело в носу, Надя смешно чихнула.

– Воистину Храм чихов.

Олег повел лучом по стойке, укутанной одеялом пушистой пыли.

– В юности мы бы устроили тут штаб. А нынешних детей «заброшки» не приманивают.

– Ой, только не гунди по поводу современной молодежи.

Под ногами пищали половицы. Олег нашел руку Нади, и она сжала его пальцы. От запястья исходило приятное тепло.

А «Ивушка» разочаровывала. Пустым гардеробом, пустым, без унитазов, туалетом. Записок не было ни в паутине, ни в плесени, ни в пыли.

– Мы что-то упустили, – запальчиво заявил Олег.

Они вышли в коридор. Фонарики визуально увеличивали банкетный зал.

– Когда ты меня спас, – сказала Надя вдруг, – я напридумывала себе, что ты – принц. Приходила смотреть, как ты тусуешься с друзьями. Фантазировала, что вырасту, и мы… – Она улыбнулась виновато: – Детские глупости.

Их пальцы были все еще сплетены. Надя взглянула на высокого Олега исподлобья, из-под ресниц. Он шагнул к ней с грацией создания Франкенштейна. Сместил взор на приоткрытые губы.

– Олег…

– Да?

Теперь Надя всматривалась вглубь помещения.

– Ты слышал?

Олег направил фонарик во тьму. Луч облапил пустоту и зацепил что-то на полу, горбик, крупнее кошки, но меньше собаки. Животное забрело в шашлычную, – он выдохнул и собрался было успокоить Надю.

Пятно зашевелилось, задергалось тревожно.

Оба луча соединились на госте.

Малышом Олег испугался, увидев, как сияют кошачьи глаза в темноте. Глаза зверя пылали точно угли. Грязная замусоленная шерсть вздыбилась угрожающе. Треугольники ушей прижались к голове.

– Лисичка, – прошептала Надя.

Ласкательное «лисичка» диссонировало с обликом животного. Тощее, цвета ржавчины, с вырисовывающимися под шкурой костями, оно припало на брюхо. Растопырило задние лапы, а передними копало пол. Когти царапали доски.

– Не подходи к ней, – сказал Олег.

Надя и не собиралась. На боках лисы чернели язвы, нос расчертили рытвины. Из пасти обильно текла слюна, образуя лужицу.

– Она бешеная, – вымолвил Олег.

Зверь, явившийся в «Ивушку» из дебрей леса, щелкнул челюстью, будто пытался укусить пол. Облезлая голова вращалась, порванные и окровавленные губы растягивались над острыми зубами. В желтом свете она выглядела особенно страшно.

– Не делай резких движений. Иди за стойку.

Надя повиновалась. Олег неторопливо отступил к помосту.

– Все нормально, – сказал он, – никто никому не навредит. Мы ищем свое, ты – свое, да?

Нет, – словно ответили мутные глаза. Лиса тявкнула и метнулась к Олегу. Пена брызнула из пасти.

Надя вскрикнула. Олег запрыгнул на сцену. Клыки сомкнулись в десяти сантиметрах от его кедов. Глазища сверкнули. Лапы забарабанили по дереву.

– Брысь! – прошипел Олег.

Лиса шарахнулась в сторону и атаковала снова, взвиваясь в воздух и норовя оседлать сцену. Олег топал ногой, не позволяя зверю завершить маневр. Лисий лай больше напоминал карканье вороны.

– Не бей ее! – взвизгнула Надя.

«Ты за кого болеешь?» – обиделся Олег. Зубы вонзились в штанину – миллиметр, и прокололи бы кожу. Лиса оскалилась зловеще.

Олег бросил в гадину молоток. Даже не швырнул, а уронил. Боек ударил по морде. Лиса отпустила джинсы, гавкая, отскочила. Ее тень безумствовала на стене. Олег прыгнул перед животным, громыхнув обувью.

И в своем горячечном бреду больной зверь понял, что человек – сильнее. Шатаясь, лиса посеменила к пожарному выходу и юркнула в пролом. Луч нырнул туда же. Олег видел животное на пороге, лиса смотрела куда-то в небо, а потом…

Потом что-то обрушилось сверху. Три или четыре искривленных стержня, вроде загнутых мебельных игл, впились лисе в позвоночник, заставили лечь на брюхо. Олег моргнул недоверчиво. Невесть откуда прилетевшие струны нанизали лису, оторвали от земли и уволокли ввысь. Тявканье затихло. А снаружи раздался мужской голос:

– Эй, а ну выходите. Полиция.

Надя подбежала к Олегу, взволнованно щебеча.

– Не ранен, – сказал он и механически обнял девушку. Надя облегченно охнула.

– Господи, откуда она взялась?..

– И куда делась, – сказал Олег.

– Вы там уснули? – окликнул голос.

– Идем.

В ночи горели полицейские мигалки. Сержант Самсонов засунул большие пальцы за кожаный ремень и молол зубами жвачку.

– Олег? – удивился он. – Надежда Юрьевна?

– Привет. – Олег прикрыл глаза от яркого света.

– Что вы тут делаете? Мне позвонили, говорят, кто-то шарится в «Ивушке», так?

Надя опередила Олега:

– Мы услышали лай из шашлычной. Решили, что собака застряла внутри. А это была лиса.

Врала она профессионально, Олег мысленно похвалил подругу.

– Бешеная, – добавил он.

– Вы уверены? – брови Самсонова поползли на лоб.

– Да. Пена из пасти, судороги. Чуть мне ногу не отгрызла.

– Укусила?

– Бог миловал.

– Ох, е…

Самсонов вытащил из кобуры перцовый баллончик.

«Любопытно, – подумал Олег, – эпилепсия излечима? И что, если у него случится припадок на выезде?»

– Она выбежала через черный ход. Наверное, в лес побежала.

О странном мираже Олег не рассказал.

– Бешеная лиса! В парке! А напади она на ребенка – и что? Надо срочно оповестить всех.

Самсонов зашагал к «Ивушке».

– Идите домой. Спасибо, что засекли опасность.

– Рады служить.

За руку, молча, они дошли до ДК. Комары клубились в пузырях фонарного света. Шелестели кроны. В сталинке около парка горело одинокое окно.

– Ты потерял, – Надя вернула Олегу молоток.

– Не жалеешь, что согласилась на мою авантюру?

– Издеваешься? Это лучшее, что произошло со мной за последний год, – она нервно рассмеялась. – И, кстати, Самсонов прав. Мы спасли чью-то жизнь, предупредив о лисе.

– Да, – произнес Олег, – словно Влада знала десять лет назад о том, что случится, и привела нас сюда.

– Но это же невозможно? – сказала… нет, спросила Надя.

Он пожал плечами.

– Угу.

– Надеюсь, ее поймают.

– Бред, но… мне померещилось, что на пороге что-то схватило лису.

– А? Как – схватило?

– Что-то типа стержней. Накололо и унесло вверх.

Он почесал затылок:

– Черт-те что. Говорю, же, бред. Она просто вскарабкалась на пригорок, и я принял лозу ивы за щупальца.

Они пошли под тенью сталинки.

Надя улыбалась сама себе и загадочно косилась на Олега.

– Больно ты весела для такой ситуации.

– А чего грустить?

– Я тобой восхищаюсь.

– Восхищайся еще больше. Не могу быть уверена на сто процентов, но думаю, я поняла, где твоя сестра оставила подсказку.

– Где? – он едва не споткнулся о бордюр.

– Что мы видели в «Ивушке»?

– Лису?

– Нет. Из обстановки.

– Плесень и листья.

– Холодно.

– Сцену. Стойку.

– Холодно.

– Трубы… стены…

– Горячее.

– Плакаты?

– Да, плакаты, – победоносно кивнула Надя.

– Э-э-э… – он оживил в памяти выцветшую рекламу.

Что-то про изжогу. Что-то про…

– Спросите у мамы рецепт идеальных блинов. Это и есть четвертое задание.

Олег схватил Надю и закружил под фонарем.

13. Девственность

Он осторожно отворил калитку и цыкнул на Геракла. Пес признал молодого хозяина, преданно захлопал хвостом. На кухне горел свет. Олег уединился в беседке, задернул шторку. Достал телефон. Кусая ногти, посчитал до десяти, потом – до ста, потом – снова до десяти. Чертыхнулся и набрал номер.

В руках он теребил телескопическую дубинку, а мобильник прижал к уху плечом.

– Алло.

По спине пробежало электричество.

– Привет.

– Привет, – после паузы сказала мама.

– Не спишь?

– Нет. Что-то случилось?

Подмывало спросить: «Я что, не могу позвонить просто так?» Но много лет он не звонил ей без надобности.

– Ничего. Я… Ты как?

– Хорошо. Вот купила черешни. Сын, там все в порядке?

– Я же говорю, в порядке. Вкусная черешня?

– Да, – судя по тону, мама сомневалась, действительно ли это Олег, или кто-то копирует его голос, – хочешь, зайди, съедим вдвоем.

Он хотел.

– Я не в Москве. Я в Свяжено, приехал позавчера.

– Ого. Что нового в Свяжено?

– Да что тут может быть нового? Суши-бар построили на Гагарина.

– Отец здоров? Как его нога?

– Нормально. Торгует на рынке.

– А Геракл?

– Вот привет тебе передает.

Мама хмыкнула и замолчала.

– Алло? – позвал он через полминуты.

– Оказывается, я соскучилась по этой дыре.

– Я тоже. Ма…

– Да?

– Мам, я… – слова весили по центнеру каждое, – я виноват. Ляпнул глупость. Прости меня, пожалуйста.

Глаза наполнились влагой. И у мамы в голосе слышались слезы, когда она произнесла изумленно:

– Что ты, мальчик. Я давно простила. Я же звонила на днях.

– Да, – он сглотнул слезы, – я был занят.

– С тридцатилетием, сынок. Ты такой взрослый у меня. Будь счастливым.

– Спасибо, мам. И ты будь.

– Зайдешь в гости, когда вернешься? Я приготовлю что-нибудь вкусное.

– Блины.

– Конечно.

– Мам, – он отложил палку, – мне надо узнать. Ты постарайся вспомнить, очень постарайся.

– Что вспомнить?

– Рецепт идеальных блинов.

– Не поняла. Ты блины собрался печь?

Он заерзал на лавке, выгрыз ноготь до мяса.

– Помнишь игры, которые Влада придумывала? За несколько дней до исчезновения она подошла к тебе с инструкцией. Если я подойду и спрошу про идеальные блины, ты должна ответить определенным образом.

– Господи, – прошептала мама. Надежда превратилась из тлеющих угольков в робкое пламя. – Да, все так и было. Она сказала, что это очень важно. Чтобы я обязательно запомнила. А я забыла, – мама всхлипнула. – Боже, я забыла…

– Но сейчас-то ты помнишь? Помнишь, а?

– Минутку.

Он представил, как мама носится кругами по комнате.

– Да, кажется так. Ты записываешь?

– Да. Скажи мне рецепт идеальных блинов, пожалуйста.

– Узнай об этом у пещерного гоблина.

Олег глядел в пустоту. Улыбка медленно проявлялась на его губах.

– У тролля, – исправил он.

– Точно! Точно, у тролля. Что это значит, сынок?

– Что подсказка лежит в дренажной трубе под трассой. Ее мы с Владой называли пещерой тролля.

– Какая подсказка? О чем ты?

– Я объясню при встрече. Я люблю тебя, мам.

– А я тебя, родной.

Ветви яблони вязали на фасаде дома кружево теней. В голове возник образ: лиса, выдернутая из поля зрения тонкими изогнутыми штырями.

Но это, черт подери, попахивало сумасшествием.

А все прочее? Ясновидящая девочка, предугадавшая будущее, – разумно и реалистично?

Надя с ее изумительными глазами. Тролли в пещерах. Игра. Три дня избавили его от сумрачного окостенения, дали повод жить и радоваться, и благодарить сестру снова и снова, где бы она ни была.

На кухне отец медитировал над чашкой чая. Его веки опухли. Совсем недавно отец плакал. При появлении сына он суетливо повернулся к окну и сказал сипло:

– Привет. У меня, это самое, аллергия.

– Ясно.

– За забор спасибо.

– Не за что.

Олег налил в жестяную кружку компот из холодильника.

– А где Люда?

– К ней дочка приехала. Она у себя ночует.

– Как твоя нога, пап?

– Нога? А! – Он помассировал шишковатые колени. – До свадьбы заживет.

– Хорошо.

Почему-то не хотелось уходить. Олег сел за стол.

– Ты на нас сердишься? – спросил отец, буравя взглядом клеенку.

– На тебя и Люду?

– На меня и маму твою.

– Нет. За что?

– За то, что Влада потерялась.

– Я на себя сержусь.

– Я тут думал… когда она родилась… я говорил, что она родилась в рубашке?

– Говорил. Много раз.

– В рубашке, сын! – Он потряс головой, словно ничего из происходящего не понимал, словно был иностранцем, и все вокруг вели себя дико и лепетали на чужом языке. – Рубашка – это околоплодный пузырь. И она… как в прозрачном коконе. Я же присутствовал при родах, и твоих, и ее. Акушер сказала, она будет счастливой.

Отец провел пятерней по лицу.

– А когда я ее впервые на руки взял… ты знаешь, чем она пахла?

– Чем?

– Фиалками! – Отцу будто продемонстрировали гениальный фокус. – Ее кожа и волосы пахли цветами. Не пеленки, не комната, не постель, а сам ребенок. И она так посмотрела на меня. Олег, она так на меня посмотрела! Будто знала все наперед. Про все на свете, и даже про то, что покинет нас.

– Она была особенной, – сказал Олег.

– Вы оба.

– Нет, – он хохотнул, – только не я.

– О! А ты знал, что твоя мама, рожая тебя, была девственницей?

Олег нахмурился, заподозрив, что отец тронулся умом.

– Технически – была. Гинеколог втолковывал мне. Там, ну в этой плеве… есть отверстия. Наверное, для крови, не знаю. И получилось так, что я… ну, – он покраснел до корней волос, – это кольцо не повреждалось, оно порвалось во время родов.

Олег обдумал информацию и сморщился.

– Не обо всем стоит рассказывать, пап.

– Но я себе решил: мои дети – необычные. С сыном – как непорочное зачатие. Дочь в рубашке и пахнет фиалками. А вышло вот как.

Они сидели в тишине, размышляя о своем. Синхронно заурчали их желудки, сын и отец улыбнулись друг другу. Олег сказал:

– Давай картошки нажарим?

На Ленина, Гагарина, Советской, Рабочей, еще на тридцати девяти улицах жители Свяжено готовились ко сну. А в доме у парка Веретенников встал с постели и вышел в коридор. Он двигался тихо, чтобы не почуяли подъездные тени. Приблизился к дверям и посмотрел в глазок. От страха ноги сделались ватными. Колени подогнулись, он неосторожно схватился за дверную ручку и догадался по шорохам и скрипам: его обнаружили.

Кто-то измазал лампочку красным лаком. Этаж был багровым, и, хотя выпученный глаз Веретенникова не увидел никого за дверью, мочевой пузырь опорожнился непроизвольно. Моча потекла по бедру.

– Есть там кто? – прохныкал учитель.

– Есть, – ответили извне.

14. Пещера

По трассе мчали машины. Вряд ли водители удостаивали рынок и домишки у обочин даже беглым взглядом. Привет, безымянный поселок; пока, безымянный поселок. Разве что кому-то приспичит заправиться или заскочить в «Чебоксарский трикотаж». Полуденное солнце согревало луга и речную гладь.

Водоотвод прошивал насквозь насыпь под трассой и сейчас был сухим. Метров тридцать в длину, он оказался достаточно просторен, чтобы Надя не пригибалась. Олег был вынужден горбиться и беречь макушку от торчащих сверху скоб. Мартовка обмелела, на дне цементного конуса змеилась дорожка затвердевшей грязи.

Целомудренно чмокнув Олега в щеку, девушка сказала:

– Ты мне снился.

Надя надела шорты и майку, завязала волосы в хвост. И такой походный вариант не лишал ее эффектности.

– Что я делал?

– Ой, ты был счастлив. Кричал, что у тебя родилась сестра.

– Я так и кричал всем, когда Владу привезли из роддома.

Он промолчал о том, что снилось ему. Общественный туалет, залитый багровым сиянием, задушенная и изнасилованная Надя на полу. Ее одежда порвана, ее лицо – черная гематома.

Смена кадров: пляж, в воде плавает разбухший труп. Он качается, лежа на животе, но Олег узнает сержанта Самсонова. Наклоняется, чтобы за ногу вытащить труп, и видит свое отражение в воде: череп рассечен пополам листом железа.

Он пробудился, чувствуя на языке солоноватый привкус меди. Наверное, зуб кровоточил во сне. Светало, петухи голосили за окном. Переворачиваясь в постели, Олег заметил что-то чужеродное на руке. Дыры от внутривенных инъекций от локтя до кисти. Язвы с воспаленными краями. Отравленные и сожженные вены под кожей.

Он завопил.

И проснулся – теперь по-настоящему.

– Что-то не так? – прищурилась Надя. Протарахтел грузовик.

– Нет-нет, отлично.

– Ну… идем?

Пещера тролля подванивала экскрементами и тиной. Лучи фонариков вклинились в сумрак. Здесь было куда грязнее, чем в «Ивушке». Пластиковые бутылки, осколки стекла, шуршащие пакеты из-под чипсов.

– Не порежься, – предупредил Олег, переступая через мину: горку дерьма. Надя выскользнула обратно в июньский день, вернулась с сучковатой палкой.

По трассе летели шумливые металлические звери. Фантазия нарисовала фигурку в глубине водоотвода. Синие глаза, словно парящие перед бледным серьезным личиком, большие, как у героев аниме.

– Ты представлял, каким будет финал Игры?

– Не факт, что Влада успела приготовить финальный уровень.

– Будем надеяться на лучшее. Ты думал о призе?

– Если это курточка из шерсти муфлона, я подарю ее тебе.

Надя хихикнула:

– Ты великодушен. Но для поселковой библиотекарши это приключение – уже дорогой подарок. Гляди.

Она посветила на вогнутую стену. Цемент позеленел от мха, но свободное пространство было измарано наскальной живописью. Влага уничтожила большинство надписей. Да Олег и не расшифровал бы каракули поклонников хип-хопа. Были и читаемые послания: про сосущую Нинку, про «сдохните, суки». Лого группы «Korn» рядом с намалеванным шприцом.

– Это точно не Влада, – сказал Олег.

Надя включила вспышку на телефоне и принялась фотографировать граффити:

– Не спеши.

Он складной дубинкой раскидал хлам. Корка грязи ломалась под подошвами. Вжикнул шинами по шоссе какой-то гонщик.

Первая треть водоотвода не дала ничего, кроме мусора и какашек.

– Там что-то сдохло, – скривилась Надя. Они двигались, широко расставив ноги, упираясь кедами в сухие участки трубы. Олег тоже почуял: сладковатая вонь разложения. Сбитая автомобилем животина могла приползти сюда в поисках избавительной смерти.

Надя палкой разгребала наносы. Чем дальше они шли, тем чище становилось. Непосредственно под дорогой не было ни бутылок, ни фекалий, ни подсказок. Зато были мухи, жирные и назойливые. Дурной запашок усилился.

– Вон она, дохлятина, – Олег поводил фонариком. Надя натянула майку на лицо. В другой ситуации его бы заинтересовал белый живот девушки.

Из-за пирующих насекомых создавалось впечатление, что труп шевелится.

– Кыш! – Олег махнул дубинкой. Мухи, недовольно жужжа, оставили трапезу. Игроки встали над находкой, прикрывая носы. На цементе лежала собака. Помесь спаниеля и дворняги. Язык вывалился из пасти.

– Бедняжка, – ойкнула Надя.

Судя по всему, пес пролежал здесь не дольше недели. В душной трубе процесс разложения ускорился.

– Домашний, – жалостливо сказала Надя.

Олег вспомнил придуманную для сестрички байку. Беззубый тролль ловил и обсасывал добычу. Но у тролля, убившего собаку, определенно были клыки. Борясь с брезгливостью, Олег изучал животное. Раны на его боку. Словно какой-то садист пронзил пса вилами.

– Может, его загрызла бешеная лиса?

– Может, – с сомнением в голосе пробормотал Олег, – или то, что прикончило лису.

– Ты же говорил, тебе померещилось.

– Да, говорил. Но у моей галлюцинации были длинные иглы. И вот это, – он повел лучом по ранам, – похоже на следы от них.

– Постой, – Надя задержала дыхание, использовала палку как рычаг, чтобы отклеить труп от цемента. На ошейнике были вытравлены цифры.

– Номер телефона, – сказала она. – Запиши.

Надя продиктовала цифры.

– Придется принести кому-то плохие известия.

Подавленные находкой, они молча достигли противоположного края трубы. Шли быстро – взор ни за что не цеплялся. Голые стены и ручеек сухой грязи на дне.

Они выпрыгнули с обратной стороны насыпи.

Олег был мрачен:

– Все впустую.

– Не сдавайся пока. Надо исследовать граффити. И снова полазить от и до. Ты уверен, что не существует второй пещеры тролля?

– Уверен…

Со злостью вперившись в водосток, Олег набрал указанный на ошейнике номер. Ответили после трех гудков.

– Здравствуйте. У вас пропадала собака?

– Да, – оживился мужчина.

– Мы ее нашли. Мне жаль, но она мертва.

– О, – мужчина замолчал, ошарашенный новостью. Влада вздохнула печально. Хозяин пса сказал поникшим голосом:

– Где он?

– Под трассой на въезде в город есть труба.

– Я живу возле парка, – сказал мужчина, – подойду через десять минут.

– Твою мать, – Олег топнул в сердцах.

– Кто это? – спросила Надя.

– Голос знакомый, не знаю.

Они сели на траву. Надя достала из сумки бутылку с холодным чаем. Разговоры вились вокруг водоотвода, внутри него и около. Вскоре из-за кустов показался мужчина лет шестидесяти, в очках и с седой бородкой. Веретенников, которого школьники звали Веретено.

– Михаил Петрович, – кивнул Олег.

Учитель постарел и осунулся, за стеклами различались нездоровые круги. Вид у него был такой, будто он неделю страдал от бессонницы. Но память пожилого педагога оставалась крепка.

– Здравствуйте, Олег. Здравствуйте, Наденька.

Бывшие ученики поздоровались.

– Приготовьтесь, Михаил Петрович, – сказала Надя, – там жарко, и собака…

– Я понял, – учитель тряхнул мешком, который держал в руке. – Он пропал в понедельник.

Веретенников был человеком вредным и мстительным и посодействовал, чтобы Толмачева не пустили в десятый класс. Но, глядя на дрожащие щеки учителя, Олег проникся к нему сочувствием.

Веретено залез в водоотвод.

– Что-то он сдал, – шепнула Надя.

Спустя минуту прозвучал усиленный эхом крик скорби.

Надя стиснула запястье Олега. Дул ветерок, гремели грузовики.

В цементном конусе Веретенников присел на корточки и о чем-то ласково говорил с мертвым животным.

– У него, наверное, никого не было, кроме этого пса.

– Помогу ему, – Олег шагнул к трубе, но Веретенников уже брел наружу. Мешок он прижал к груди, наплевав на запах. Голова дохлой собаки торчала из ткани, словно учитель нес укутанного младенца.

– Это Ромео, – сказал Михаил Петрович. Олег мысленно взмолился, чтобы Веретенников не расплакался. – Ромео любил огурцы и гулял с козами. Он был очень добрым.

– Мы видели бешеную лису вчера, – сказала Надя. – Она могла напасть на собаку.

– Это не лиса, – отрезал Веретенников, и что-то темное мелькнуло в его взоре.

Ромео дернул окоченевшей лапой.

– Похороню его, – сказал учитель.

Он потопал прочь, опустив плечи, сгорбившись, баюкая собаку как сына.

Надя шмыгнула носом, внезапно разрыдалась. Олег обнял ее и целовал волосы, покуда слезы не иссякли. Вопрос, который Надя задала, посмотрев Олегу в глаза, поставил его в тупик.

– Влада и это предвидела?

– Она была ребенком, – буркнул Олег, не веря в то, что говорит, – ребенком, а не чертовой Вангой.

Надя принюхалась к своим локонам.

– Мне нужно принять душ, или я умру.

Он проводил ее через безлюдный поселок. Создавалось впечатление, что населяют Свяжено исключительно куры и цепные кабысдохи. В субботу сельчане прятались по хатам. Лишь УАЗ Hunter с полицейской мигалкой на крыше прокатил за березами.

– Заходи, – сказала Надя, отворяя калитку, – днем мама спит.

Олег устроился на пеньке. Листал фотографии, отправленные напарницей по блютузу, – снимки из трубы. «Нинка сосет». «Рэп-кал». Калека-свастика. А это… он перевернул мобильник: «Гена Хрюк».

Надя вышла из дома. В банном халате, с полотенцем через плечо. Пульс Олега участился.

– Что? – улыбнулась она.

– Да так. Ты красивая.

– Ты тоже ничего, Супермен.

Она нырнула в будку летнего душа. Зашумела вода.

«Гена Хрюк»…

Надины ключицы, пышные бедра отвлекали от главного.

Рэп – кал? Некая Нинка действительно славится благодаря фелляции?

Кто убил собаку Веретенникова? И что за чертовщина с лисой?

«Орешки не для моего ума», – он почесал висок.

Задания сестры сберегались десять лет в военном мемориале и заброшенной шашлычной.

Взгляни на пещеру тролля с другого угла.

Но с какого?

Дверь душа скрипнула.

– Там полотенце висит, – сказала Надя, тряхнув мокрыми волосами. – Тебе тоже не помешает освежиться. Мне надо заскочить в библиотеку, а потом можно еще раз сходить на пляж.

Он намыливался под струями воды, обуреваемый самыми разными мыслями, и от некоторых из них кровь приливала к мужскому достоинству.

Поцеловать ее… она не будет против. А вдруг будет? Вдруг он все неверно понял? И Надю, и Владу?

По дороге к своей работе девушка вела себя тихо, отстраненно реагировала на его слова, витала где-то далеко. Он напрягся, ему не нравилось терять контроль над происходящим.

– Ты расстроена?

– Ни капли, – она принужденно улыбнулась.

Позвенела связкой ключей, отпирая библиотеку. Компьютеры бросали тени на столы. Темнота маскировала стеллажи.

Надя щелкнула замком, изнутри закрывая библиотеку. Удивленный, Олег наблюдал за ее манипуляциями. Она взяла коробку с деньгами для онкобольной чернокожей девочки и аккуратно переставила в читальный зал.

– Тебе помочь?

– Да. Задерни окна.

Надя исчезла в книгохранилище. Олег повозился со шторами. Тени уплотнились.

В пустом сумрачном помещении он рассматривал туннель, образованный стеллажами, и считал зачастившие удары сердца. На сороковом из мрака вышла Надя, одетая в кружевное белье. Красная ткань подчеркивала белизну молодого тела. Полная грудь колыхалась в бюстгальтере. Над четвертинками чашечек выступали широкие бледно-розовые ореолы сосков.

Надя прикусила губу и одарила Олега взглядом, в котором перемешались смущение и немая мольба.

– О, – сказал он.

Она приблизилась, коснулась пальцем его подбородка.

– Тс-с.

Как она благоухала! Как искрились глаза, и грудь вздымалась от тяжелого дыхания!

Олег поймал ее запястье, поцеловал. Она увернулась. Попятилась к шкафам, давая любоваться желанными изгибами плоти. Он последовал за ней, словно на поводке. Надя оседлала стойку регистратуры. Выгнула спину. Кудри падали на лицо. Темнота скопилась в ямке пупка и ложбинке между тяжелыми полушариями молочных желез.

Олег подошел, боясь, что это – сон и он проснется в съемной московской квартире от звонка клиентов. Ладони легли на затрепетавший живот, скользнули выше и взвесили груди, мягкие и эластичные. Олег склонился, целуя губы Нади, ловя губами ее прохладный язык.

– Это, наверное, главная сексуальная фантазия всех библиотекарш, – сказала она, массируя его плечи. – Рабочий стол.

Он присел, не прекращая целовать пахнущее шоколадом тело. Подцепил резинку трусиков и потянул – она засмеялась нервно. Руно лобковых волос было золотистым. Выпрямляясь, Олег освободился от джинсов. Пряжка звякнула о паркет. Он встал вплотную, и Надя обхватила его бедрами.

– Будь нежным, – попросила она.

И он исполнил просьбу.

15. Парк

Поселок умер. Поселок разлагался под палящим солнцем. Улицы колосились сорной травой. В покинутых домах хозяйничали пауки и крысы. Трупы сплавлялись по реке, образуя на севере дамбу из перекрученных костей и мышц. Мартовка стала красной от крови, но требовала еще.

В Пожарном пруду у полицейского участка плавал на животе мертвец. Надсадно трезвонил телефон в здании администрации. Поселковый совет, состоящий из девяти депутатов и одного председателя, висел на прутьях ограды, облепленный жужжащими насекомыми. Два члена комиссии по вопросам ЖКХ повесились в бане. Два члена комиссии по вопросам налогов, землепользования и бюджета перерезали вены в суши-баре. Мандатная комиссия в составе двух членов была распята на столбах перед рынком.

Из-под лопуха и вьюнка торчали конечности. Тела свалили грудой вокруг памятника Воину-освободителю. Голова участкового лейтенанта шипела и пузырилась, угодив в Вечный огонь.

Три тысячи человек были убиты, их трупы осквернены, а приспущенный флаг сельского поселения испачкан экскрементами.

Веретенников проснулся, хватая воздух перекошенным ртом.

Кошмар, уцепившись за горло пожилого учителя, проник в реальность.

Кто-то включил свет, пока он спал, и измазал лаком лампочки. Багровое сияние искажало мебель и геометрию комнаты. Веретенников заморгал слезящимися глазами. Ужас парализовал.

Мать летала над кроватью, зависла горизонтально в полуметре от Веретенникова. Их разделяла простыня. Лицо матери поросло длинными волосами. Во рту сновал алый собачий язык. Она пахла как Ромео, которого Веретенников закопал вечером возле плеса. А похоронят ли самого Веретенникова?

– Смотри, как мы умеем, – проворковала ведьма и хлопнула в ладоши.

Мир кувыркнулся. Разрушились стены, кровать ухнула куда-то вниз, и непреодолимая сила поставила учителя на ноги.

Он перенесся в парк, и, увы, это не было сном. Его действительно отбросило на восемьсот метров от постели. Ночной ветер трепал пижамные штаны. Асфальт холодил босые пятки. Веретенников впился пальцами в кожу на своем боку, тщетно пытаясь прогнать наваждение.

Деревья насмешливо шуршали кронами. В их тени стояли разомкнутым кольцом фигуры.

Лунный свет падал на кирпичную коробку у подножия холма. Из окуляра в центре фасада ухмылялась волосатая морда, и лапа торчала из щели под окошком, словно прося подаяние.

Веретенников перекрестился, как молнии застегнул.

«Меня сволокут в подвал, – подумал он, – и сделают со мной все, что пожелают».

Фонари, давно не работающие в этой части парка, загорелись багровым. Люди под деревьями как по команде сардонически засмеялись, зааплодировали, глумясь. Веретенников узнал большинство из них. Умершие ученики выкарабкались из могил, чтобы мстить за плохие оценки.

– Что вам нужно? – спросил педагог. – Почему именно я?

– Потому, что ты видел, – сказала Маша Кошелева, разбившаяся на автомобиле в десятом году.

– Видел… что?

– Земляную мать, – сказал Армен Авакян, белокровие, две тысячи шестой.

– Ты пришел без приглашения в ее гнездо, – сказал Саша Моторевич, – мать накажет всякого, кто видел ее.

– Вы… вас нет!

– Мы – есть, – возразила Маша Кошелева, оказываясь в метре от Веретенникова. Правая сторона ее черепа была сметена ударом, и в оголившихся мозгах ползали сороконожки, – мы дети Земляной матери. Мы мертвецы из твоей головы. Десять лет мать вынашивала нас, и мы родились, чтобы жрать.

– Чтобы обгладывать, – вторил Саша Моторевич на ухо.

– Чтобы насыщаться, – шепнул Армен Авакян из-за спины.

Веретенников побежал, ожидая, что в любой момент ледяные пальцы схватят его и потащат к туалету. Но призраки остались стоять под говорливыми кронами.

– Пара дней – и зубы будут тверже стали, – пообещал материнский голос.

Камушки жалили пятки до крови. Он не чувствовал боли. Легкие саднило. Он не сбавлял скорость. В подкорке будто треснула дамба, и образы хлынули потоком.

«Видел»… «Пришел без приглашения»…

Он вспомнил.

Сотни посельчан в окрестностях Свяжено ищут пропавшую девочку, потому что девочки здесь пропадали испокон веков. Веретенникову не особо хотелось уходить из дома и без толку лазить по пустырям, но брат исчезнувшей школьницы спас от изнасилования Надю Немкову, да и сама Владочка Толмачева была отличным ребенком.

Добровольцы растянулись цепью, прочесывая лесхоз. Веретенников с тремя мужчинами бродил по берегу Мартовки. Отстал от спутников, завязывая шнурки.

– Боже мой, – простонал учитель, – я ведь нашел ее тогда! Я нашел Владу!

По аллее ковылял, пошатываясь, одинокий прохожий. Веретенников остановился, захлебываясь и хрипя. Уперся руками в колени, сгорбился и смотрел на человека, отыскивая признаки тлена и следы увечий.

Но шатающийся мужчина не был призраком. Смуглый, в порванной майке с флагом украинских сепаратистов. Глеб-как-то-там, местный пьяница.

– Помогите! – просипел Веретенников.

– Господин хороший, – Глеб двинулся навстречу, фокусируя взор, – ты чего, батя?

– На меня напали…

– Спокойно, бать. Давай я тебя домой транспортирую. Все будет…

Перебивая на полуслове, из кустов выскользнула гротескная тень. Какой-то отвратительный гибрид дикобраза и паука. Многочисленные лапы заканчивались костяными серпами, стучащими по асфальту. Мертвецы соврали. Зубы мрака были достаточно твердыми и чертовски острыми.

– Вери вэл, вери гуд, – сказал Глеб.

Три изогнутых стержня воткнулись ему в лицо. Под глаз, вылезший из орбиты. В слюнявый рот, раздирая язык. В щеки – превращая удивленную гримасу в зловещую ухмылку. Чудовище оплело агонизирующее тело и забрало с собой в темноту.

Веретенников не кричал, нет. Он смотрел вверх, задрав голову, и тихонько скулил. Луна плыла среди облаков. С луной было что-то не то. Лапа длиной в тысячу километров высунулась из-за пылающего диска, черная на белом фоне. Она потрогала кратеры, а потом жирный паук, гнездившийся на темной стороне, выполз, перебирая лапками, и оседлал луну.

Веретенникову захотелось подобрать какой-нибудь осколок и выколоть себе глаза.

– Ты – следующий, – шепнул мрак.

16. Морок

Воскресным утром жители поселка были заняты домашними хлопотами, мало отличавшимися от тех дел, что заботили местных жителей сто и двести лет назад. Разве что еду они готовили под мерную болтовню телевизора и одеты были чуть иначе. Но не все ли равно тьме, какую одежду рвать на окровавленных телах?

Петухи не пропели утром, из-за чего многие в Свяжено спали дольше обычного. Собаки нервно тявкали. Кони пряли ушами. В подвалах крысы чуяли пиршество и говорили своим крысятам о сытых ночах.

В общественном туалете на задворках парка навеки изумленный Глеб вздрагивал, когда зубы отрывали от его плоти очередной кусок.

– Вкусно, – сказал Олег, прожевывая.

В кафе они заказали по сэндвичу. Завтракали, любуясь друг другом. Надя словно изменилась за прошедшие часы. Повзрослела и похорошела. Но, конечно, Олегу только казалось. Как казалось накануне, что его отражение в зеркале стало стройнее и свежее. Ведь такие перемены не происходят за несколько дней.

Надя отхлебнула мятный чай. Вчера, застегивая бюстгальтер, она сказала:

– Я рада, что Влада познакомила нас. Даже если это, – она кивнула на стойку, превратившуюся в их ложе, – был единственный раз.

Он перегнулся через стол и поцеловал ее в губы. Надя потерлась носом о выбритую щеку.

– Смотри, привыкнешь, не захочется возвращаться в Москву.

– Московским библиотекам тоже требуются специалисты. И ты можешь перевезти маму.

– Боюсь, мы не потянем. Это все мечты.

– Время покажет. В любом случае, отцу нужна помощь с ремонтом, так что я не тороплюсь пока.

– А что насчет Игры?

Вечером они снова исследовали трубу вдоль и поперек, вычистили пещеру от троллиного мусора, но не нашли никаких зацепок.

– Ты сказал, у тебя есть теория.

Да, именно так он и сказал по телефону час назад. Безумная ирреальная теория, приближающая на шаг к психушке. Олег смутно помнил, что его двоюродный дед закончил дни в Кащенко.

– Помнишь, – произнес он, – твои слова про то, что Влада предвидела наши приключения.

– Да.

– Лису, собаку Веретенникова.

– Она же предвосхитила нападение на меня и эпилептический припадок сержанта.

– Я покумекал над этим вопросом. Если допустить на секунду, что Влада видела сразу все, всю временную шкалу. Нашу встречу, нашу командную игру. И в две тысячи восьмом она ничего не оставляла в пещере. Потому что знала, что подсказка появится там позже.

– Я не поспеваю за твоей мыслью.

– Сестра не клеила в «Ивушке» плакат. Он висел до нее, просто она использовала его. Превратила в задание. Точно так же она могла использовать и что-то, чего в трубе не было при ней, но возникло со временем.

– Да про что ты?

– Про дохлого пса. Он – наша находка. И я подозреваю, что он – это подсказка Влады.

– Послание твоей сестры – труп собаки, который очутился в водоотводе через десять лет?

– Идиотизм, знаю.

– Постой. А что? Учитывая способности Влады…

– Ни один Нострадамус не провернул бы такого. Но других версий у меня нет.

Надю озарило:

– Задание – это номер телефона на ошейнике. Номер Михаила Петровича.

– Предлагаю нагрянуть в гости к Веретену и выложить как на духу: исчезнув десять лет назад, сестра оставила подсказку, и это труп вашей собаки, собаки, которая даже не родилась в восьмом году. Так что лучше вы снабдите нас шестым заданием, а то хуже будет.

– Не обязательно посвящать его в детали.

– Так ты мне веришь?

– Мама учила меня не верить мужчинам беззаветно. Но я жива и относительно здорова, благодаря Владе. Сомневаться в ее даре у меня нет причин.

Олег допил чай, проглотил чаинки.

– Ты знаешь адрес Веретенникова?

– Конечно. Трехэтажный дом возле ДК.

– Но сначала нужно попасть в библиотеку.

– Зачем?

Он невинно потупился.

– Прочесть кое-что.

– Ах ты… читатель… Собрался превратить мою библиотеку в траходром?

– Упаси бог. Я просто…

– Да ладно. Сама не прочь почитать перед новым заданием.

– Правда?

– Ага. Медленно и по слогам.

Вскоре они уже читали: на стойке и в хранилище, где Надя, хватаясь за стеллаж, прошептала:

– Господи, как сладко.

…Веретенникова они застали у подъезда. Узким лезвием кухонного ножа он методично сколупывал краску со скамейки. Вчера учитель выглядел плохо, но сегодня – просто катастрофично. Одежда помялась, в редких волосах застряла трава, глаза запали и блестели лихорадочно.

– Михаил Петрович, вы здоровы?

Он посмотрел сквозь Надю. Перевел взор на Олега и облизал потрескавшиеся губы.

– Нет, я не здоров. Я болен, как и этот поселок.

– Михаил Петрович, – Олег потоптался, подбирая слова, – вы помните мою сестру?

– Чудесная девочка, – сказал Веретенников, выдергивая нож из дерева, – ее забрала Земляная мать.

Олег и Надя переглянулись быстро.

– Кто?

– Земляная мать. Прародительница пауков и мертвецов. Но мертвецы – они не настоящие. Они все отсюда, – он постучал рукоятью по лбу, – это морок.

– Может, отвести вас в поликлинику? – участливо спросила Надя.

Веретенников оскалился.

– Морок не лечится, дорогая моя. Он уничтожает Свяжено. Так уже бывало, и не раз. Почитайте хронику. Морок питается светлыми душами. Девочки исчезают. Монашки в шестнадцатом веке. В семнадцатом наверняка еще кто-то. Дочь бражника в восемнадцатом – неудачная попытка. Дочь купца в девятнадцатом – удачная. Морок ест и вынашивает детей. А дети убивают всех. Примерно через десять лет после каждого исчезновения поселок пустеет. Вашу сестру сожрала тьма. А теперь ее отпрыски рыскают по Свяжено.

– О чем вы говорите? – пробормотал потрясенный Олег.

– Оно живет в земле. Возможно, до крещения Руси ему приносили жертвы язычники. Монастырь построили на месте капища. Но христианский Бог не сумел изгнать темноту. Я видел паука на луне, – нож впился в деревянный брус лавочки, – видел свою мертвую маму и как пауки убили Глеба.

– Глеба?

– Вы дружили в юности, да?

– Он жив, позавчера я…

– Позавчера? Сегодня ночью чудовище прикончило вашего Глеба, как прикончило Ромео. Оно играет со мной словно кошка с мышкой. Я ведь был в его логове. И оно меня запомнило.

Надя дотронулась до плеча Олега, мимикой показывая, что Веретенников бредит. Но интонации учителя, его мерцающие зрачки, и еще образ лисы, пригвожденной к земле странными стержнями, заставили Олега мягко убрать Надину руку.

– Михаил Петрович, этот морок, по-вашему, украл Владу?

– Я думаю, ее украл человек. Оно, как кукловод, использует людей. Тех, кто приблизился на достаточное расстояние и попал в поле воздействия. Но, родив потомство, оно перестает нуждаться в людях. Убивает всех, чтобы заново впасть в спячку.

– Вы насмотрелись ужастиков, – сказала шокированная Надя.

– Я видел! – Веретенников сорвался на крик. – Я был в поисковой группе, когда исчезла ваша сестра, и я наткнулся на гнездо. Мне кажется, я видел Владу внутри, она спала, а морок сторожил.

– Видели Владу? – Олег едва сдержался, чтобы не вцепиться в бормочущего учителя. – После ее пропажи? И никому не сказали?

– Я забыл, – всхлипнул Веретенников, рукоять заскрипела в его побелевших пальцах, – оно заставило забыть, велело мне уйти. Блокировало память. А теперь оно зовет меня, воплощаясь в мертвецах и кошмарах. И скоро оно позовет всех, каждого.

Веретенников расплакался горько.

– Простите меня.

– Где это гнездо? – Олег взял учителя за подбородок и силой поднял его голову. – Где?

– Ничего не выйдет.

– Где? – зарычал Олег, грубо сминая пальцами влажные щеки Веретенникова.

– На левом берегу Монастырского плеса. Прямо под руинами обители. Там есть уступ, заросший лозой.

Олег оттолкнул Веретенникова. Учитель стукнулся лопатками о спинку лавочки и сказал чуть слышно:

– Нам конец.

…А в десяти минутах ходьбы от плачущего Веретенникова мертвый Глеб завибрировал, издавая трель телефонного звонка. Звук доносился из его выпотрошенного живота. Сержант Самсонов, до того изучавший туалетные кабинки, замер над трупом. Звонивший был настойчив. Самсонов присел на корточки, вяло удивившись происходящему. Рука погрузилась в рану и вытащила наружу грозди лиловых кишок. Трель стала громче, ей в такт моргали багровые лампочки. Глеб открыл глаза и пробулькал:

– У меня зазвонил телефон. Кто говорит? Слон.

Сержант прижал липкие скользкие кишки к уху.

– Алло?

На том конце провода сказали:

– Спаси нас.

17. Корни

В третий раз отодвинув странные, растущие прямо из глины лозы, он поверил в историю Веретенникова. Залпом, сразу поверил в россказни заплаканного учителя. Волна обрушилась на песчаный замок, являвший собой все его представления о мире, а представления те были куцыми, и хлипкий замок рассыпался.

Олег балансировал на уступе, который выпирал природным балкончиком из крутого берега. Мимо утеса струилась Мартовка, шумно спрыгивая с перекатов. Небо было чистым и голубым, но из дыры за мясистыми листьями веяло ночной прохладой.

– Вот оно, – сказал Олег.

Покинув учителя, они сделали крюк и захватили из гаража фонари.

Услышав возню, отец вышел из дома: «Познакомишь меня со своей подругой?»

«Не сейчас», – отмахнулся сосредоточенный Олег.

Цепляясь за лозы, он светил в проем. Трещина в человеческий рост чернела зигзагом – шрам на береговом склоне. Судя по краям, его не создали человеческие руки, не вымыло дождем. Больше походило на то, что какая-то сила изнутри раскупорила почву.

– Боже, – выдохнула Надя, вскарабкиваясь на уступ. – Мы же дважды смотрели. Там ничего не было.

Да, изучая утес, они поднимали зеленую завесу и натыкались на рыхлую стену. Но Олегу захотелось проверить снова. Чутье, которому он доверился.

– Морок, – сказал он.

Дыра заставляла разум лгать. Словно взывала: «Убирайтесь! Тут ничего нет!»

– Не понимаю. Влада знала, что Михаил Петрович сойдет с ума и начнет бредить о плесе?

– Или он не бредит.

– Ну да. Одно дело – ясновидение. И совершенно другое – мертвецы и языческие божества. Это… как верить в то, что динозавры не вымерли, и в огнедышащих трехголовых драконов.

Олег кивнул вниз, на тонкую полоску суши между утесом и Мартовкой.

– Здесь мы нашли тонущего Самсонова. Точно под этим склоном. Я спросил у Влады позже, что случилось. Она сказала: тролль украл мозг мальчика, но мы спасли его, чтобы попасть в нору и победить тролля.

– И где логика?

– Я не понял тогда, не понимаю и сейчас. Но говоря «тролль», она имела в виду не того безобидного монстрика, которого я для нее выдумал. А что-то хуже.

– Хорошо, мне уже страшно.

– Тебе не обязательно идти.

– Ну фигушки. Чтобы я до старости локти кусала?

Она сгребла лозы в охапку:

– После вас.

Сгорая на костре, Азей Острица кричал, что бесы живут в подземельях старого монастыря. Синод велел прочесать руины на предмет тайных ходов, но таковых не нашли.

Суглинок под подошвами сменился камнем, обтесанным столетия тому назад. Туннель пронзал холм. Он снился молодой монахине, которая говорила настоятельнице: «Антихрист из подземелий хочет съесть мою душу, чтобы родить рогатых детей». Монахиню искали три дня. А кто искал, те исчезли через десять лет.

Летний день померк в жерле горизонтального колодца. Кольца света елозили по древним стенам. Валуны разного калибра были пригнаны друг к другу и укреплены желтоватым раствором. Потолок касался макушки Олега.

– У меня такое чувство, – сказала Надя, – будто здесь кто-то живет.

– И у меня.

Он вынул телескопическую палку.

– Не только в призраков поверишь, – боязливо прокомментировала спутница. Они шли по туннелю. Слой пыли устилал пол. Четкая структура валунов скрылась под пористой известью.

– Олег!

Он кивнул, разглядывая полосы на серой пыли, словно отметины граблей.

– Не поздно вернуться и подождать меня снаружи.

– Идем, – она двинулась вперед. Исковерканные тени плыли по ноздреватой извести. Гулкое эхо предупреждало тех, кто мог хорониться в темноте. Туннель диктовал абсурдные средневековые мысли о душах мытарей, о чистом зле.

«Уходите».

Олег застыл.

– Что…

«Уходите, – прошелестело в голове. – Забудьте».

– Ты слышал?

Значит, не галлюцинация.

– Да, оно копается в наших мозгах. Требует, чтобы мы ушли.

– Я почти готова повиноваться, – Надя коснулась бьющейся жилки на виске.

– Ты как?

– Скажи, чтобы оно заткнулось.

«Уходите! Вон!»

– Ох, блин, – Надя поморщилась. Олег обнял ее за плечи, заботливо поправил волосы. – Да, держи меня. Оно умолкает, когда ты до меня дотрагиваешься.

Они продолжили путь рука об руку, и, если Олег разжимал пальцы, в черепе начинали шелестеть перепончатые крыла: «Уходите, уходите, уходите».

Будто морок боялся их. Будто эти двое представляли угрозу для могущественной силы, так долго владычествовавшей в Свяжено.

Коридор расширился. Сквозняк дул из вентиляционных скважин в шершавых сводах.

– Мы где-то возле парка, – сказал Олег.

Лучи провалились в арочный проем, окантованный воротником мха.

«Вон!!! – заорала тьма. – Иначе я выдеру ваши кишки, высосу мозг из ваших костей, распотрошу вас…»

Олег нащупал кисть Нади. Голос заглох, будто радиоточка.

Плечом к плечу они вошли в арку.

Туннель заканчивался рукотворной пещерой, не сложенной из глыб, а высеченной в скале. Высокие стены взлетали во мрак, по ним змеились толстые бурые жгуты. Лозы или лианы. Они плавно спускались на пол, стекались к центру гнезда радиальными артериями.

Лучи сновали по коричневатым узлам, вычленяя из тьмы новые детали. В сердцевине пещеры жгуты отделялись от пола и сплетались в короткий пенек, а потом утолщались, образуя ветвистый кокон, многопалую ладонь, которая что-то стискивала. Фонарик затанцевал в руке Олега.

На кореньях – в кореньях – лежала его сестра.

Не скелет, не горсть праха, не мумия, забальзамированная темнотой, а Влада из плоти и крови, точно такая же, какой была на последних фотографиях. Светлые пряди намертво вплелись в лозы, щеки сохранили румянец, нежные руки покоились на груди. Не подвластная времени и тлену, тринадцатилетняя девочка словно спала в коконе, на ложе корней. Как пьяный Олег шагнул к сестре. Разорвал связь с Надей. Откуда-то издалека донесся Надин изумленный вопрос:

– Это… она? Она что?.. Жива?

Грудная клетка сестры равномерно вздымалась. Губы были приоткрыты, и лоза ныряла в глотку как шланг медицинского прибора. Две тонкие трубки поместились в ноздри Влады. Остальные присосались к ее телу то здесь, то там.

Корни кормились девочкой. Но и кормили ее, поддерживая жизнеобеспечение.

Живая Влада спала, словно царевна из сказки. Судя по тому, как шевелились глазные яблоки под веками, она видела сны.

Олег вцепился в кокон, почувствовав упругость и холод жгутов. Лозы затрепетали. Ошеломленный, он подумал про анабиозную капсулу из фантастических фильмов. Сон, длившийся десятилетие. В двух километрах от дома. В плену какого-то инопланетного паразита.

– Нет, – воскликнула Надя, заметив, что он пытается порвать трубки, – это может ей навредить.

Олег кивнул, не сводя взора с безмятежного личика сестры.

«Я пришел за тобой, малявка».

«Ты опоздал», – прошипел мстительный голос.

Олег вскинул фонарик. Луч озарил Земляную мать.

18. Мать

Мать громоздилась на сводах пещеры – трехметровая туша, намертво встроенная в камень. Гигантская тварь, колышущийся студень, медуза, которой поклонялись жрецы дохристианской эпохи, а священники отрекались от византийского Бога, узрев чудовище на потолке, складки и бугры лоснящейся плоти. Гладкую коричневую шкуру матери покрывали черные разводы, как узор на спине скумбрии. Но она не была ни рыбой, ни зверем, ни растением, а чем-то средним – паразитом из времен темных и безлунных. Единственный выпученный глаз, величиной с блюдце, моргал на брюхе. Слизистая пленка смыкалась и размыкалась. Багровая радужка мерцала вокруг черного зрачка.

– Что это за уродство? – простонала Надя. И вскрикнула вдруг, заслоняясь ладонями.

Шелест в голове усилился троекратно: он угрожал, проклинал, приказывал подчиниться. Жгуты, растущие из пятнистой массы, пульсировали, и кокон плотнее обхватил дремлющую пленницу.

Мать раздувалась, негодуя. Производство потомства ослабило ее, телепатические команды расшибались о волю двух наглецов, вторгшихся в гнездо. Но она чуяла: раб спешит на помощь. Тот мальчик, что ловил ящериц возле утеса и нашел вход в пещеру – потому что она позволила ему найти! – он оказался легкой добычей. И когда у него случился припадок, морок прокрался в незащищенную душу, подчинил себе. Оставалось дождаться, пока созреет девочка – материал для создания детей.

А девочка была чудесной. Столько насыщающего света, столько пламени, что оно до сих пор не угасло. Пожалуй, даже дочь купца, умевшая оживлять птиц и говорить с лосятами, не пылала так ярко.

Складки разошлись, мерзко хлюпая. Из матери стали выскальзывать угольные тени. Они грациозно приземлялись на камни, перебирали конечностями. Три ужасные химеры, нечто среднее между пауками и дикобразами. Величиной с мастифов, они имели брюха-луковицы и утыканные жесткими иглами спинки. Вместо голов – гроздья глаз, над которыми неустанно шевелились по три суставчатых отростка, словно передние ноги богомола. Заканчивались отростки стержнями, похожими на лезвия кос.

Надя завизжала, отпрыгивая к стене. Олег заслонил ее собой, рывком кисти выбросил из рукояти телескопические трубки. Ради сестры, ради подруги он готов был драться с чудовищами до последней капли крови.

Надин фонарик погас. Одного фонаря не хватало, чтобы держать в поле зрения сразу всех химер. Пока луч бил в ближайшего врага, отвратительные собратья подкрадывались с боков. Стержни кололи затхлый воздух.

– Рискните! – заорал Олег. Дубинка вжикнула, чертя дугу. В полумраке казалось, что она обзавелась дополнительными сегментами и достигает в длину доброго метра. Шарик-набалдашник рубанул по отросткам, отразил выпад, будто человек и порождение ночи фехтовали. Второй луч вклинился в мрак, хлестнул по силуэтам. Надя собралась и включила фонарь.

– На!

С сочным чавканьем шарик угодил в паучье рыло. Месиво глаз лопнуло, как гнойники.

Слишком рано! Мать колыхалась под сводами. Ее несформировавшиеся полностью детки ретировались к пульсирующим кореньям и преображались.

В пылу битвы Олег не успел испугаться. Ярость застила взгляд. Ему было плевать, кто перед ним: мутирующие пауки или…

– Ой, какие мы злые, – промурлыкал Глеб, вылупляясь из скорлупы тьмы. Отростки стремительно всасывались в его череп, паучьи лапы юркнули в туловище. – Это ж я, братка…

Живот Глеба был разодран до грудины, по полу, по лозам волочились внутренности. Олег рубанул дубинкой как мечом. Мертвяк шарахнулся в сторону и улыбнулся окровавленными губами:

– Не признал меня? Одурел в своей Москве?

Коренастая фигура возникла справа. Луч Надиного фонаря заплясал по стенам. Она увидела своего насильника, кавказца с располосованным лицом, услышала шепот: «Душить тебя будем, маленькая сука, трахать и душить».

Но Олег видел совсем другое – Мотьку, Саньку Моторевича, умершего от язвы зимой. Следом брел походкой зомби из ужастиков посиневший задавленный Кузя.

– Прочь! – шарик просвистел у оскаленных морд.

– Ну чего ты… у меня зуба нет там же, где у тебя, мы из одного теста…

Дубинка щелкнула, обдав Глеба ветерком.

– Вери вэл, вери гуд, братка. Коли ты с нами таким манером…

Глеб ринулся на Олега, но ноги подвели, запутавшись в кишках. Шарик разрубил смуглое лицо, порвал щеки, словно складная дубинка и правда была заточенным мечом. Мертвецы пошатнулись, очертания их поплыли зыбко. Завыв, они обратились в столбы дыма и исчезли там, откуда явились: в складках пятнистой материнской плоти.

– Олеженька!

Надя скорчилась у кокона, закрылась руками и жалобно всхлипывала.

– Олеженька, убери его. Скажи ему, что он умер, что его задушили сокамерники на зоне.

– Тише, тише, – Олег уперся коленом в живые корни. Отнял ладони Нади от лица. При этом он посматривал вверх, а багровый глаз в брюхе студня таращился на него. – Это был мираж. Это оно играет с нами.

– Я хочу уйти, – прошептала Надя, и теперь Олег по-настоящему испугался того, что рассудок, подвергнутый пыткам морока, не вернется к девушке, которую он… полюбил.

– Уйдем, – поклялся он, – все вместе уйдем.

– Никуда вы не уйдете.

Олег вздрогнул и направил луч на арку. Словно исполинские легкие выдохнули облегченно над головой. В проеме стоял сержант Самсонов. Взлохмаченный, с слабеньким фонариком и пистолетом наголо. Что-то было не так с его глазами. Они будто бы коптили, и дым – не черный, а багровый – струился по высокому лбу, оседал на волосах хлопьями красного пепла. Олег потер костяшками веки. Видение рассеялось.

– Кирилл! – Олег шагнул к арке, но что-то в лице Самсонова, отрешенном, как у лунатика, заставило остановиться.

Надя, вовсе не заметив полицейского, раскачивалась, как неваляшка.

– Не двигайтесь, пожалуйста, – сержант поднял пистолет. Ствол уставился Олегу в грудь.

«Да», – ворковала мать, разбухая под сводами.

– Ополоумел? – разозлился Олег. Он дрался с пауками и зомби не затем, чтобы его по ошибке пристрелил мент. – Глаза разуй!

Олег указал лучом на кокон, на спящую Владу, а потом выше, чтобы Самсонов увидел паразита. Но ошарашивающий интерьер пещеры, кажется, не впечатлил сержанта. Самсонов все так же целился в Олега. И сонно улыбался.

– Это я привел Владу в гнездо.

– Ты??? – Олег не верил своим ушам.

– Она меня узнала, – доверительно сообщил Самсонов, – она сказала, что придумывает для вас игру, так? И нужно найти укромное местечко. Сама взяла меня за руку. Будто она меня вела, а не я ее. Я отдал богине вашу сестру.

– Ублюдок, – зарычал Олег. – Зачем? Она же была…

– Ангелом, – ласково закончил Самсонов, – именно поэтому богиня выбрала ее. Я думал, если выполню условия, голоса покинут мою голову. Мне было шестнадцать, Олег. А когда богиня начала со мной говорить – двенадцать. Родители считали, что я шизофреник.

– Она спасла тебя!

– Ты не понимаешь, – палец сержанта напрягся на спусковой скобе. – Это не мой выбор. Это ее воля.

За спиной Самсонова сформировалась тень.

Мать встрепенулась, сигналя: «Сзади!»

Веретенников пырнул ножом, вгоняя узкое лезвие в лопатку сержанта. Самсонов не вскрикнул и даже не зажмурился. Учитель ударил снова, обагрив кровью полицейскую форму и свой кулак. Самсонов выронил пистолет – оружие утонуло в узлах корней. Накренился вперед, рухнул на колени. Глянул через плечо.

– Михаил Петрович… вы вовремя.

– Надеюсь, я тебя не убил, сынок.

– Вы… правильно все…

Самсонов повалился на бок, словно марионетка, которой отрезали нити.

Веретенников поднял голову.

– Ну и дрянь, – произнес он. А потом поморщился, хватаясь за затылок. Тварь переключилась на него.

«Убей их! Убей, или… или… или»…

Олег бросил взор на Надю, на истекающего кровью сержанта, на сестру в коконе.

«Пора кончать с этим».

Он сунул за пазуху фонарь, а складную дубинку зажал в зубах. Подскочил к стене и намотал на кулак холодные лозы. Пальцы соскальзывали, но он помогал себе ногами. В три рывка очутился под потолком. Преодолевая брезгливость, зацепился за жирные складки и повис над коконом. От его тяжести лепестки плоти затрещали.

«Червь! – завопила древняя тварь. – Гниль! Сын шлюхи!»

«Моя мама была девственницей», – подумал Олег, болтаясь на одной руке. Во второй он стиснул «короля дилдо».

Слизкая пленка разошлась, оголяя выпуклое полушарие с мерцающей радужкой. Олег вонзил сложенную палку в зрачок. Набалдашник проткнул роговицу. Хлынуло что-то липкое и густое, ведро ледяного киселя. Олег замотал головой, рванулся вверх. Железная дубинка погрузилась в студень и осталась торчать из лопнувшего глаза. Олег упал, чиркнув бедром по кокону. С потолка дождило. Мать извивалась, беспомощная и жалкая. Звала своих детей, звала Самсонова, Веретенникова, кого угодно.

В подвале общественного туалета зеркала отразили багровые силуэты пауков и мертвецов, а потом взорвались водопадом осколков. Под туалетом, под толщей человеческих костей и черепов, Земляная мать сдохла. Прозрачная жижа капала на съежившиеся корни. По туше распространялся белесый налет, укутывал складки и шишки. За минуту паразит словно заиндевел.

Веретенников прислонился к стене, хрипя и мотая головой. Надя кашляла надсадно, избавляясь от марева. Дар речи еще не вернулся к ней, но взор очистился от тумана, и Олег вознес хвалу богам: всем богам, кроме тех, что обитали в подземельях под старыми монастырями.

– Это тебе за Ромео, – процедил Веретенников.

Надя замычала, тыча пальцем в сердцевину корней.

Кокон распался, лозы выскользнули изо рта и ноздрей Влады. Под бурыми кольцами девочка была обнажена. На короткий и страшный миг Олегу померещилось, что сестра сейчас рассыплется, станет дымом, прахом, пылью. Но она вздохнула и подняла веки. Из-под пушистых ресниц плеснуло небесной синью. Долю секунды глаза сияли электрическим светом, а потом стали обычными глазами обычной тринадцатилетней девочки.

– Малявка! – Олег нагнулся над сестрой.

Тварь берегла пленницу. Влада не выглядела ни истощенной, ни измученной. Будто спала восемь часов, а не десять лет.

– Малявка, – он коснулся щек, убрал с лица белый локон.

Надя встала за спиной и смотрела на Владу, как смотрели бы верующие на снизошедшего с облаков ангела. Или волхвы на дитя в яслях.

– Как там Коктебель? – спросила сестра.

– Да нормально, – сказал ошарашенный Олег.

– Привет, – Влада перевела взор на Надю. Олег подумал, что теперь сестра младше его не на семь, а на семнадцать лет. Цифры не поддавались осмыслению и были приняты как должное. Олег снял с себя грязную от слизи футболку и прикрыл наготу сестры.

– Я – Влада.

– А я – Надя. Привет.

– Как называется в рыбалке штука, которой приманивают рыбу?

– Наживка?

– Да, – Влада кивнула, – я притворилась наживкой, чтобы мы победили тролля. А мальчик из плеса… Кирилл, он тут?

Сержант лежал на животе, еле слышно мыча. Веретенников прикладывал к его ране окровавленную тряпку.

– Я хочу его увидеть, – Влада шевельнулась.

Олег аккуратно поднял ее на руки. Сестра была легкой, как и полагается младшим сестрам. Приз в финале Игры.

Синь под ресницами снова полыхнула. Сержант затих.

– Он умер? – ахнула Надя.

– Уснул, – ответила Влада. Ее темечко прижималось к подбородку Олега. Он отвернулся, чтобы Надя не видела, как слезы текут по его щекам горячими дорожками.

Что-то захлюпало внутри побелевшей туши, и комок киселя плюхнулся на корни.

– Давайте пойдем отсюда, – Надя погладила Олега по плечу.

– Вызовите скорую, – сказал Веретенников, – пока наш сержант не уснул навсегда и не сделал меня убийцей. Я покараулю здесь.

Олег был счастлив покинуть пещеру. Он шел, наслаждаясь тяжестью, теплом, запахом сестры, – и звуком шагов идущей позади Нади.

– Есть девочка в Свяжено, – вдруг сказала Влада, – у нее кожа, как у Наоми Кэмпбелл. Отведи меня к ней.

Олег не сразу сообразил, кто такая Наоми Кэмпбелл.

– Ребенок, больной раком, – произнесла потрясенная Надя, – мы собираем деньги на ее операцию.

– Позже, малявка, – сказал Олег.

– Сейчас, – прошептала сестра. – Мне так много надо успеть, – она посмотрела на брата в рассеченной лучами темноте подземелья, и синие глаза наполнились слезами.

– Как же мне все успеть? – спросила она.

Послесловие

Первые рассказы я сочинил еще до того, как научился писать, – это был цикл историй о похождениях пещерных людей. В десять лет я пересказывал друзьям сюжеты фильмов, которые сам придумывал, выдавая их за реально существующие. В девятом классе написал серию рассказов о демонах из штата Мэн. Их прочел один человек. Опыта в придумывании текстов у меня больше, чем опыта в написании послесловий, потому буду краток и проведу экскурс по новеллам, которые вы уже прочли (или прочтете, если открыли книгу с конца). Осторожно, в них водятся монстры.

«Черная церковь». Самый старый из представленных в сборнике текстов. Изначально был написан от лица молодежи, приехавшей в тайгу искать болотный храм, и представлял собой эдакий литературный вариант поджанра «найденные пленки». Недовольный результатом, я полностью переделал текст, сместив акценты на третьестепенных персонажей – жителей покинутой деревушки. Думаю, они живы и по сей день, а кладбище под ольхой за десять лет сильно разрослось.

«Дом на болоте». Болота пугают меня и вдохновляют. Этот рассказ – про школьного учителя, про плохой дом и обитателей топи. Не утоните в его трясине.

«Малые боги». Третий рассказ из «болотного цикла», третье возвращение в тайгу. Именно здесь впервые появляются шевы – духи из богатого северного фольклора. Позже они перекочуют в мой роман «Скелеты».

«Роженицы». Игра на территории Лавкрафта. Море, увиденное весной. Холод и тревога. И вновь – старые предания, забытые божества.

«Слухи». Как-то рано утром я блуждал по подмосковному городку и заметил на лавочке трех бабушек. Они сидели в рассветной дымке, странные и незыблемые фигурки. Они все знали. Про меня и про этот рассказ, который я сочинил в электричке в тот же день.

«Жуки». Многие мои рассказы вдохновлены теми или иными местами. Вот и тут: при виде кладбища поездов я не смог не написать соответствующую новеллу. И, кажется, из увиденного сна пришла эта жутковатая фраза: «Мама собирается отрезать мне ноги».

«Ночь без сияния». Тянет меня на Север. Но не бойтесь, следующий рассказ будет теплым.

«За пределами Котьей страны». Самый мой любимый рассказ во всем сборнике. Те, кто читал «Скелетов», – приветствую вас в Варшавцево снова.

«Призраки». Меня очаровывает Япония. А кого она не очаровывает? Из сотен японских легенд я выбрал эту. Прочтите рассказ и узнаете какую.

«Багровая луна». Детектив с оборотнями – что-то подобное было в одном из эпизодов «Баек из склепа». Там еще играл кто-то из джеймс-бондов, наверное, Тимоти Далтон. Память совсем дырявая – не помню, что было вчера ночью. Почему я весь в грязи? Что за жуткое чувство сытости? Кто эти напуганные люди, стучащие в мою дверь?

«Бабочки в ее глазах». Нуар с извращениями. Грязный-грязный рассказ. Здесь занимаются сексом с насекомыми. Лучше вы его пролистайте.

«Упырь». М. С. Парфенов отобрал этот текст для антологии темного фэнтези. Именно о Роберте Говарде я думал, сочиняя историю про железного комбрига Остенберга и атамана с темными как бездна глазами.

«Поющие в глубинах». Из Украины времен Гражданской войны – прямиком в Африку, а заодно – в застенки Петропавловской крепости. Идея совместить холодные казематы и жаркий континент легла в основу «Поющих…» Роберт Говард и Лавкрафт были рядом, пока я писал.

«Пепел». Один из самых грустных текстов в книге. Он о накрепко забытых вещах, которые гораздо страшнее, чем болотные церкви и шевы. Немецкий писатель Ганс Эверс, разведка ГДР и лица в унитазе. Ни слова больше.

«Африкан». Чтобы написать этот рассказ, я консультировался с людьми, пережившими блокаду. Лишь одна треть всего, что они поведали, попала в историю. Остальное было слишком страшным для хоррора. Большинство читателей, знакомых с «Африканом», считают, что в рассказе нет мистики. Я придерживаюсь иного мнения.

«Черви». В отличие от предыдущего текста писать этот было сплошным удовольствием. Ну впрямь, где еще я мог бы внедрить в текст любимого поэта Алексея Крученых? Литературная игра с опаснейшим изобретением человечества. С книгами.

«Дева». Вновь исторический хоррор. Матерь Божья! Шестой подряд. Сочиняя «Деву», я думал о чумных бунтах и убийстве архиепископа Амвросия, о ярмарках и тиграх, но на задворках постоянно маячил нечеткий силуэт – девица с черными губами.

«Перевертыш». Книга с привидениями была бы неполной без рассказа о зеркалах. Классическая история наоборот – роррох йыньлакреЗ.

«Классные рога, чувак!». Наряду с «Багровой луной» – самый зимний текст сборника. Он про татуировки, которых у меня очень много, и вновь – про отношения отцов и детей. Захар Кривец – персонаж, к которому хочется вернуться снова. Подумываю о сиквеле.

«Грех». Давненько у нас не было исторического хоррора, да? Петербуржский следователь Адам Кержин – любимый герой из всех, мною придуманных. Ужасно неприятный тип. Ну а какие еще люди могут существовать в мире «Греха»? Упыри да Кержины.

«Самый обыкновенный дождь». Синефильский рассказ. Кино, Махно и греческая мифология. Небольшая передышка перед очередной кровавой историей.

«Свято место». Я слушал «Slayer», когда писал «Классные рога», симфонический оркестр ГДР, когда писал «Пепел», а при написании этого рассказа у меня в наушниках звучал тюремный шансон.

«Паутина». Мы уже побывали в заснеженном военном городке, забытой богом африканской деревне и на болотах. Теперь – добро пожаловать в пустой поселок, единственной жительнице которого предстоит столкнуться с целой сектой. И с чем-то пострашнее сектантов.

«Палата». Как-то раз в больничной палате оказались трое совершенно разных людей. Любитель Ницше, таинственный азиат и Алик. Ну и началось. «Палата» – самый свежий текст в книге.

«Морок». Завершающий аккорд – повесть о чуде, повесть о пауках. Практически все локации из моих рассказов существуют в реальности. Общественный туалет на задворках парка я помнил из детства – как там было тоскливо и мрачно, в его кирпичном чреве. Заброшенный, он до сих пор темнеет среди деревьев. И на страницах этой повести.

Максим Кабир, декабрь 2018

Уважаемые читатели!

Мы всегда рады отзывам и рецензиям на книги нашей серии.

Пишите о нас на сайтах книжных магазинов, на литературных ресурсах вроде «Фантлаба» и «Лайвлиба». А если будете писать в социальных сетях («ВКонтакте», «Фейсбук», «Твиттер», «Инстаграм» и т. д.), используйте хештег #СамаяСтрашнаяКнига – тогда мы сможем отследить и прочитать то, что вы думаете о нас.

Самую свежую и актуальную информацию о новинках и планах ССК вы всегда можете узнать на одном из наших официальных ресурсов:

horrorbook.ru – сайт

vk.com/club70130663 – страница «ВКонтакте»

Content

Максим Кабир
Призраки
Сборник

Болотная трилогия

Черная церковь

Дом на болоте

Малые боги

Рассказы

Роженицы

Слухи

Жуки

Ночь без сияния

За пределами Котьей страны

Призраки

Багровая луна

Бабочки в ее глазах

Упырь

Поющие в глубинах

Пепел

Африкан

Черви

Дева

Перевертыш

Классные рога, чувак!

Грех

Самый обыкновенный дождь

Свято место

Паутина

Палата

Морок

1. Тогда

2. Ромео

3. Зуб

4. Письмо

5. Браслет

6. Голос

7. Кладбище

8. Книга

9. Ученик

10. Влада

11. Начало

12. Храм

13. Девственность

14. Пещера

15. Парк

16. Морок

17. Корни

18. Мать

Послесловие