Эдгар Аллан По, Роберт Блох

Маяк[1]

Эдгар По. Маяк

1 января 1796 г. В этот день, мой первый на маяке, я делаю эту запись в своем дневнике, как это было согласовано с Де Гратом. Как смогу регулярно, я буду вести дневник, но невозможно сказать, что может случиться с человеком в одиночестве, как оказался я, — я могу заболеть или еще хуже… Пока же все хорошо! Катер с трудом избежал неприятностей, но зачем останавливаться на этом, так как я здесь, в безопасности? Мои чувства начинают оживать уже при одной мысли о том, чтобы побыть, хотя бы раз в моей жизни, совершенно одному; ибо, конечно же, Нептун, каким бы большим он ни был, не может рассматриваться как «общество». Хвала небесам, если бы я когда-нибудь нашел в «обществе» хотя бы половину такой же веры, как в этой бедной собаке; в таком случае я и «общество» никогда бы не расстались — даже на год… Что меня больше всего удивляет, так это трудности, с которыми столкнулся Де Грат в получении этого назначения для меня, знатного человека! Не может быть, чтобы Консистория сомневалась в моей способности управлять светом. Один человек справлялся с этим до сих пор, и настолько же хорошо, как и трое, которые обычно должны находиться здесь. Долг — это просто ничто; и печатные инструкции настолько просты, насколько это возможно. Никогда бы не позволил Орндоффу сопровождать меня. Я не смог бы работать над моей книгой, если бы он был в пределах досягаемости от меня со своей невыносимой болтовней, не говоря уже о его вечной пеньковой трубке. Кроме того, я хочу побыть один…

Странно, что я до сих пор не осознавал, как тоскливо звучит это слово — «один»! Я мог бы предположить, что в эхо, отражающемся от этих цилиндрических стен есть какая-то особенность — но, нет! — это все чепуха. Я полагаю, что буду нервничать из-за своей изоляции. Этого никогда не будет. Я не забыл пророчество Де Грата. Теперь мне нужно вскарабкаться к фонарю и хорошенько осмотреться вокруг, чтобы «увидеть то, что можно увидеть»… Чтобы увидеть то, что я действительно увижу! — не очень много. Я думаю, что волна немного стихает, но тем не менее катеру предстоит трудный путь домой. Он вряд ли приблизится к Норланду раньше завтрашнего полудня, и все же вряд ли до него может быть больше, чем 190 или 200 миль.

2 января. Я провел этот день в экстазе, который не могу описать. Моя страсть к одиночеству едва ли могла быть более удовлетворенной. Я не говорю довольно; потому что я считаю, что никогда не насыщусь тем восторгом, какой я испытал сегодня…

Ветер стих после рассвета, а после полудня и море успокоилось… Ничего не видно даже с помощью подзорной трубы, кроме океана и неба со случайной чайкой.

3 января. Мертвое спокойствие весь день. К вечеру море было очень похоже на сверкающее стекло. Несколько морских водорослей появились в поле зрения, но кроме них абсолютно ничего за весь день — даже ни малейшего облачка… Занимался исследованием маяка… Он очень высокий, как я обнаружил, когда вынужден был подниматься по его бесконечной лестнице, не менее 160 футов, я должен сказать, от отметки низшего уровня воды до верхней части фонаря. Однако от самого дна внутри шахты расстояние до вершины составляет не менее 180 футов: таким образом, пол находится на 20 футов ниже поверхности моря, даже во время отлива…

Мне кажется, что пустое внутреннее пространство внизу должно быть заполнено сплошной каменной кладкой. Несомненно, все это сделало бы строение более безопасным. Но о чем я думаю? Такая конструкция достаточно безопасна при любых обстоятельствах. Я должен чувствовать себя в ней уверенно во время самого сильного урагана, который когда-либо бушевал, и все же я слышал, как моряки говорят, что иногда с юго-западным ветром море, как известно, поднимается здесь выше, чем где бы то ни было, за единственным исключением западной части Магелланова пролива.

Но море, однако, ничего не могло бы сделать с этой прочной железной клепаной стеной, которая в 50 футах от отметки верхнего уровня воды имеет толщину четыре фута, плюс-минус дюйм. Основой, на которой покоится строение, как мне кажется, является известняк…

Роберт Блох. Маяк

4 января. Теперь я готов возобновить работу над своей книгой, проведя этот день в ознакомлении с обычной рутиной. Мои настоящие обязанности будут, как я понимаю, нелепо простыми — фонарь требует небольшого ухода, за исключением периодического пополнения запаса масла для шестифитильной горелки. Что касается моих собственных потребностей, они легко удовлетворяются, и все, чего я должен ожидать, — это случайного путешествия вниз по лестнице.

В основании лестницы находится прихожая; под ней двадцать футов пустого пространства. Над прихожей, на следующем повороте железной круглой лестницы, находится моя кладовая, в которой стоят бочки с пресной водой и продуктами, плюс здесь же лежит постельное белье и другие повседневные необходимые вещи. Над ней — еще одна спираль этих бесконечных ступеней! — масляная комната, полностью заполненная резервуарами, из которых я должен подкармливать фитили. К счастью, я чувствую, что могу ограничить свой спуск в кладовую одним разом в неделю, если захочу, потому что я могу поднять достаточное количество продовольствия за раз, необходимого, чтобы обеспечить себя и Нептуна на такой период. Что касается запаса масла, мне нужно только поднимать по два барабана каждые три дня и, таким образом, обеспечивать постоянное освещение. Если я захочу, я могу поставить дюжину или больше запасных барабанов на платформу рядом с фонарем и таким образом обеспечить себя на несколько недель вперед.

Так что в моем повседневном существовании я могу ограничить свои перемещения верхней половиной маяка; иными словами, тремя витками лестницы, открывающейся на трех верхних уровнях. Самая низкая — моя «гостиная», и именно здесь Нептун находится большую часть дня; и здесь я планирую писать за столом рядом с щелью в стене, из которой открывается вид на море. Второй по величине уровень — это моя спальня и кухня, соединенные вместе. Здесь еженедельные порции еды и воды содержатся в шкафах, предусмотренных для этой цели; здесь также находится превосходная печь, питаемая тем же маслом, которое питает маяк наверху. Самый верхний уровень — это помещение для обслуживания, дающее доступ к самому светильнику и к окружающей его платформе. Поскольку свет исправлен, а его отражатели установлены, мне больше не нужно подниматься на платформу, кроме как для пополнения запаса масла или выполнении небольшого ремонта или регулировки в соответствии с письменными инструкциями — обстоятельство, которое вполне может никогда не возникнуть во время моего пребывания здесь.

Я уже принес достаточно масла, воды и пищи на верхние уровни, чтобы хватило на целый месяц, теперь мне будет нужно передвигаться между двух комнат только для того, чтобы пополнить фитили.

В остальном я свободен! совершенно свободен — мое время принадлежит мне, и в этом высоком царстве я правлю как король. Хотя Нептун — мой единственный живой субъект, я вполне могу себе представить, что я властвую над всем, что я вижу — океаном внизу и звездами вверху. Я владелец солнца, которое поднимается в рубиновом сиянии из моря на рассвете, император ветров и монарх бурь, султан плещущих волн, которые резвятся или ревут в волнующих потоках вокруг основания моего дворцового пика. Я командую луной в небесах, и даже приливы и отливы подчиняются моей власти.

Но хватит фантазий: Де Грат предупредил меня воздерживаться от болезненных или грандиозных размышлений — теперь я со всей серьезностью возьмусь за задачу, стоящую передо мной. И все же этой ночью, когда я сижу перед окном в свете звезд, потоки, стекающие по этим высоким стенам, могут лишь отразить мое ликование; я свободен — и наконец один!

11 января. Прошла неделя с момента моей последней записи в этом дневнике, и когда я читаю его, я едва ли могу осознать, что именно я написал эти слова.

Что-то произошло — природа этого непостижима. Я работал, ел, спал, пополнял фитили дважды. Мое внешнее существование было спокойным. Я не могу приписать изменение моих чувств ни к чему, кроме некоторой внутренней алхимии; достаточно сказать, что произошли тревожные изменения. Одиночество! Я, который произносил это слово, как будто оно было неким мистическим заклинанием, даровавшим мир, начал — теперь я это понимаю, — ненавидеть сам звук этих слогов. И их ужасный смысл теперь я прекрасно знаю.

Это ужасно, это невероятно ужасная вещь — быть одному. По-настоящему одному, как я, когда рядом существует лишь Нептун, и лишь его дыхание напоминает мне, что я не единственный обитатель этой слепой и бессмысленной вселенной. Солнце и звезды, которые вращаются над головой в своих бесконечных циклах, кажется, несутся через горизонт, не обращая ни на что внимания — и в последнее время я тоже не обращаю на них внимания, потому что не могу сосредоточиться на них с нормальным постоянством. Море, которое кружится или струится подо мной, ничто иное, как бессмысленный хаос абсолютной пустоты.

Я считал себя человеком исключительной самодостаточности, выходящим за рамки мелких нужд скучного и банального общества. Как я ошибался! — потому что я жажду увидеть другое лицо, услышать звук другого голоса, почувствовать прикосновение других рук, независимо от того, предлагают ли они ласки или удары. Что угодно, что угодно, чтобы утешить меня тем, что мои мечты действительно ложны и что я на самом деле не одинок.

И все же здесь лишь я. Я и я буду. Мир в двухстах милях отсюда; я не смогу узнать ничего о нем еще в течение целого года. И это в свою очередь, но не более! Я не могу отбросить свои мысли, будучи в тисках этого болезненного настроения.

13 января. Еще два дня — еще два столетия! — прошло. Неужели не прошло и двух недель, как я был замурован в этой тюремной башне? Я поднимаюсь на вершину своей темницы и смотрю на горизонт; меня окружают не стальные прутья, а колонны, столбы и поверхность дикой и бушующей воды. Море изменилось; серые небеса сотворили волшебство, так что я стою в окружении буйства, которое грозит превратиться в бурю.

Я отворачиваюсь, потому что больше не могу терпеть это, и спускаюсь в свою комнату. Я стремлюсь писать — книга смело началась, но в последнее время я не могу выдать ничего конструктивного или творческого, и через мгновение я отшвыриваю перо и выбираюсь из-за стола. Чтобы бесконечно шагать в узких, круглых границах моей башни мучений.

Дикие слова эти? И все же я не одинок в своем страдании — Нептун, о Нептун, верный, спокойный, безмятежный, тоже это чувствует. Возможно, это лишь приближение бури его так волнует, поскольку Природа имеет более близкое родство со зверем. Он постоянно стоит рядом со мной, поскуливает, и приглушенный рев волн вне нашей тюрьмы заставляет его дрожать. В воздухе ощущается холод, который не может рассеять наша печь, но не холод угнетает его… Я только что поднялся на платформу и посмотрел на зрелище грозы. Волны фантастически высоки; они несутся против маяка в титаническом буйстве. Эти прочные каменные стены ритмично содрогаются при каждом их натиске. Вспененное море больше не серое — вода черная, черная, как базальт, и такая же тяжелая. Оттенки неба стали гуще, так что в данный момент горизонт не виден. Я окружен вздымающейся чернотой, гремящей передо мной… Я вижу, как вдали сверкает молния. Буря скоро разразится, и Нептун жалобно воет. Я поглаживаю его дрожащие бока, но бедное животное сжимается. Кажется, он боится даже моего присутствия; может ли быть так, что мои собственные черты передают равное беспокойство? Я не знаю — я только чувствую, что беспомощен, попал в ловушку здесь и ожидаю милости бури. Я не могу писать дальше.

И все же я изложу дальнейшее. Я должен хотя бы себе доказать, что разум снова преобладает. При описании моего рискованного подъема к платформе — моего взгляда на море и небо — я не упомянул значение одного момента. Когда я смотрел вниз на черное и кипящее безумие вод внизу, на меня обрушилась дикая и упрямая жажда стать единым с ними. Но почему я должен скрывать истинную правду? — я почувствовал безумный импульс, подталкивающий меня броситься в море!

Это прошло сейчас; прошло, я молю, навсегда. Я не поддался этому извращенному побуждению, и я снова здесь, в своих комнатах, снова спокойно пишу. И все же факт остается фактом — внезапно появилось отвратительное желание уничтожить себя и с невероятной силой одной из этих чудовищных волн.

И что — я заставляю себя осознать — что означало мое безумное желание? Это была попытка сбежать, сбежать от одиночества. Как будто смешавшись с морем и штормом, я больше не буду один.

Но я бросаю вызов основам. Я бросаю вызов силам земли и небес. Я один, я должен быть один — и будь что будет, я выживу! Мой смех поднимется выше самого грома!

Итак, вы, духи бури, бейте, войте, яритесь, обрушивайте свой водяной груз на стены моей крепости — моих сил больше, чем есть у вас. Но подождите! Нептун… что-то случилось с живой тварью… я должен присутствовать там.

16 января. Шторм утих. Я вернулся за свой стол сейчас, один — по-настоящему один. Я запер бедного Нептуна в кладовой внизу; несчастный зверь, кажется, напуган до смерти силами шторма. Как я писал в последний раз, он впал в безумие, скулил, скреб лапами и крутился вокруг своей оси. Он был неспособен отвечать на мои команды, и у меня не было другого выбора, кроме как буквально стащить его вниз по ступенькам за шею и бросить в застенки, где он не мог бы причинить вред. Я заботился о своей безопасности — нужно избегать возможности заключения в этом маяке с бешеной собакой.

Его вопли во время шторма действительно были жалкими, но теперь он молчит. Когда я в последний раз рискнул заглянуть в его комнату, я увидел, что он спит, и я верю, что покой и тишина вернут его к моему полному общению, как и прежде.

Общение!

Как мне описать ужасы шторма, с которым я столкнулся в одиночестве? В записи дневника я поставил дату, 16 января, но это всего лишь предположение. Буря смела все следы Времени. Она длилась день, два дня, три, теперь можно было лишь гадать — неделю или столетие? Я не знаю.

Я знаю только бесконечные бушующие воды, которые снова и снова угрожали поглотить башню маяка. Я знаю только черную вечность, эоны вздымающихся черных потоков, состоящих из моря и неба, смешанных вместе. Я знаю, что были времена, когда мой собственный голос старался перекрыть рев бури, но как я могу объяснить причину этого? Было время, может быть, целый день, может быть, намного дольше, когда я не мог подняться с дивана, но лежал с утопленным в подушках лицом, плача, как ребенок. Но это не были чистые слезы невинности детства, скорее их можно назвать слезами Люцифера после осознания своего вечного падения из благодати. Мне казалось, что я действительно стал жертвой бесконечного проклятия; осужден навсегда остаться пленником в мире грозового хаоса.

Нет необходимости писать о видениях и фантазиях, которые нападали на меня в те незапятнанные часы. Временами я чувствовал, что маяк сдается напору волн и меня унесет в море. Временами я знал, что являюсь жертвой колоссального заговора — я проклинал Де Грата за то, что он отправил меня сюда сознательно на мою гибель. Временами (а это были худшие моменты из всех), я чувствовал всю силу одиночества, что обрушивалась на меня холодными волнами выше, чем те, что сотрясали башню.

Но все прошло, и море, и я снова спокойны. Своеобразное спокойствие это; когда я смотрю на воду, возникают определенные явления, о которых я не знал до этого момента. Прежде чем изложить свои наблюдения, позвольте мне убедиться в том, что я действительно достаточно спокоен; никаких следов моих прежних потрясений или волнений пока не осталось. Преходящее безумие, вызванное штормом, ушло, и мой мозг свободен от фантазий — действительно, мои способности восприятия, кажется, обострены до необычайной остроты. Это как если бы я обнаружил, что обладаю дополнительным чувством, способностью анализировать и проникать за пределы прежних ограничений, наложенных Природой. Вода, на которую я смотрю, снова спокойна. Небо лишь слегка свинцового оттенка. Но подождите — низко на горизонте рождается внезапное пламя! Это солнце, арктическое солнце в угрюмом великолепии, которое на мгновение выглядывает из-за облаков, чтобы окрасить в алое океан. Солнце и небо, море и воздух вокруг меня превращаются в кровь.

Могу ли я быть тем, кто только что писал о возвращенном, восстановленном здравомыслии? Я, который только что закричал вслух: «Одиночество!» — и, приподнявшись со своего стула, услышал приглушенное гулкое эхо, отразившееся в одиноком маяке, — с замогильным акцентом раздалось «Одиночество!» в ответ? Может быть, я, несмотря на все решения, схожу с ума; если так, я молюсь, чтобы конец наступил как можно скорее.

18 января. Конца не будет! Я придумал одну идею, теорию, которую скоро проверят мои повышенные способности. Я начну эксперимент…

26 января. Неделя прошла в моей одинокой тюрьме. Одинокой? — возможно, но ненадолго. Эксперимент продолжается. Я должен записать, что произошло. Звук эха заставляет меня задуматься. Кто-то посылает свой голос, и он возвращается. Кто-то посылает свои мысли и может ли ждать ответа? Звук, как мы знаем, распространяется волнами. Излучения мозга, возможно, перемещаются аналогично. И они не ограничены физическими законами времени, пространства или длительности.

Могут ли мысли дать ответ, который материализуется так же, как голос производит эхо? Эхо — это продукт определенного вакуума. А мысль…

Концентрация — это ключ. Я концентрируюсь. Мои запасы пополняются, и Нептун, которого я посещаю, спускаясь вниз, кажется достаточно разумным, хотя он сжимается, когда я подхожу к нему. Я оставил его внизу и провел здесь последнюю неделю. Концентрация, повторяю, является ключом к моему эксперименту.

Концентрация по своей природе является трудной задачей: я обратился к ней без малейшего трепета. Прилагайте усилия, но оставайтесь спокойно сидеть с умом, пустым от всех мыслей, и в течение нескольких минут можно обнаружить, что заблудшее тело вовлечено во все виды отвлекающих движений — постукивание ног, скручивание пальцев, гримаса на лице.

Это мне удалось преодолеть через несколько часов — мои первые три дня прошли в попытке избавиться от нервного возбуждения и обрести внутреннее и внешнее спокойствие индийского факира. Затем возникла задача наполнить пустое сознание — полностью заполнить его одним напряженным и сосредоточенным усилием воли.

Какое эхо я бы извлек из ничего? Какое общение я бы искал здесь в своем одиночестве? Какой знак или символ я хотел получить? Что символизировало для меня весь отсутствующий мир жизни и света?

Де Грат смеялся бы презрительно надо мной, если бы знал концепцию, которую я выбрал. И все же я, циничный, пресытившийся, декадентский, заглядывающий в свою душу, испытывающий свои желания, обнаружил то, чего я больше всего хотел — простой знак, символ всей удаленной земли: свежий и растущий цветок, роза!

Да, простая роза — это то, что я искал — роза, оторванная от своего живого стебля, наполненная сладким воплощением самой жизни. Сидя здесь перед окном, я мечтал, размышлял, а затем сосредоточился каждой клеточкой своего существа на этой розе.

Мой разум наполнился красным — не красным светом солнца или багровым цветом крови, а насыщенным и сияющим цветом красной розы. Моя душа была наполнена запахом розы: когда я использовал свои способности исключительно к образу, эти стены упали, стены моей плоти упали, и я, казалось, слился с фактурой, запахом, цветом, фактической сущностью розы.

Должен ли я написать об этом: на седьмой день, когда я сидел у окна и солнце выходило из моря, я почувствовал команду своему сознанию? Должен ли я написать о том, как я поднялся, спустился по лестнице, открыл железную дверь у основания маяка и вглядывался в волны, которые плескались у моих ног? Должен ли я написать о том, как наклонился, схватил, держал?

Должен ли я написать, что я действительно спустился по этой железной лестнице и вернулся сюда со своим морским трофеем — что в тот же день из вод, удаленных на двести миль от любого берега, я склонился и сорвал свежую розу?

28 января. Она не засохла! Я постоянно держу ее перед собой в вазе на столе, и это бесценный рубин, вырванный из снов. Она реальна — так же реальна, как вопли бедного Нептуна, который чувствует, что происходит нечто странное. Его безумный лай не беспокоит меня; меня ничто не беспокоит, потому что я властелин силы, превосходящей землю, пространство или время. И я буду использовать эту силу, чтобы доставить себе последнее благо. Здесь, в своей башне, я стал философом: я хорошо усвоил свой урок и понимаю, что я не желаю ни богатства, ни славы, ни пустяков общества. Моя потребность проста — общение. И теперь, с силой, которой я могу управлять, я получу это!

Скоро, совсем скоро, я больше не буду один!

30 января. Буря вернулась, но я не обращаю на нее внимания; и при этом я не отмечаю завывания Нептуна, хотя зверь теперь буквально бросается на двери кладовой. Можно было бы предположить, что его усилия причина содрогания самого маяка, но нет; это ярость северной бури. Как я уже сказал, я не обращаю на это внимания, но я полностью осознаю, что этот шторм превосходит по степени и интенсивности все, что я мог себе представить, даже как свидетель его предшественника.

И все же это неважно, даже несмотря на то, что свет надо мной мерцает и угрожает погаснуть из-за огромной скорости ветра, проникающего сквозь крепкие стены, несмотря на то, что океан устремляется к основанию с силой, из-за которой твердый камень кажется хрупким, как солома, а небо — огромный черный ревущий рот, который низко разверзся над горизонтом, чтобы поглотить меня.

Все эти вещи я чувствую, но смутно, когда обращаюсь к назначенному заданию. Я делаю паузу только ради еды и краткой передышки — и пишу эти слова, чтобы обозначить прогресс в решении проблемы на пути к неизбежной цели.

В течение последних нескольких дней я склонял свои способности к своей воле, концентрируясь полностью и в максимальной степени на вызове компаньона.

Этот компаньон будет — признаюсь! — женщина; женщина, намного превосходящая ограничения смертных. Потому что она есть и должна быть вылеплена из мечтаний и страстных желаний, из вожделения и восторга за пределами плоти.

Она — женщина, о которой я всегда мечтал, Та, которую я тщетно искал в том, что, как я когда-то предполагал в своем невежестве, было миром реальности. Теперь мне кажется, что я всегда знал ее, что моя душа содержала всегда ее присутствие. Я прекрасно представляю ее — я знаю ее волосы, каждая прядь более ценна, чем золото скупца; богатство ее кожи цвета слоновой кости и алебастрового лба, совершенство ее лица и форм навсегда запечатлелись в моем сознании. Де Грат смеялся бы над тем, что она всего лишь плод мечты, но Де Грат не видел эту розу.

Роза — я не стесняюсь говорить об этом — исчезла. Это была роза, которую я поставил перед собой, когда впервые присоединился к этому новому усилию воли. Я пристально смотрел на нее, пока зрение не поблекло, чувства не стихли, и я не потерял себя в попытке вызвать в воображении видение своего Компаньона.

Несколько часов спустя звук поднимающейся воды извне пробудил меня. Я осмотрелся вокруг, мои глаза искали успокоение в розе, а останавливались только на грязи. Там, где роза гордо поднималась в своей вазе, красная грива на живом стебле, я теперь видел только ядовитую, совершенно отвратительную нить ихористого гниения. Не роза это, но морские водоросли; гнилые, вонючие и разлагающиеся. Я отбросил их, но долго не мог изгнать дикое предчувствие — правда ли, что я обманул сам себя? Был ли это сорняк, и только сорняк, который я сорвал с океанской груди? Сила моей мысли на мгновение наделила его атрибутами розы? Будет ли хоть что-нибудь, что я вызывал из глубин — из глубин моря или из глубин сознания, — действительно реальным?

Благословенный образ Компаньона пришел, чтобы успокоить эти лихорадочные размышления, и я знал, что спасен. Роза была; возможно, моя мысль создала ее и питала ее, только когда вся моя концентрация обратилась к другим вещам, она ушла или приняла другую форму. А с моим Компаньоном не будет необходимости фокусировать мои способности на другом месте. Она, и только она одна, получит все, чем владеет мой разум, мое сердце, моя душа. Если желания, если чувства, если любовь нужны, чтобы сохранить ее, эти вещи она будет иметь в полном объеме. Так что нечего бояться. Нечего бояться…

Еще раз я отложу перо в сторону и вернусь к своей великой задаче — задаче «создания», если хотите, — и я не подведу. Страх (я признаю это!) одиночества достаточен, чтобы продвинуть меня вперед к невообразимым граням. Она и только она может спасти меня, должна спасти меня! Теперь я вижу ее — ее золотой блеск, и мое сознание призывает ей подняться, предстать передо мной в сияющей реальности. Где-то в этих штормовых морях она существует, я знаю это — и где бы она ни была, мой зов придет к ней, и она ответит.

31 января. Команда пришла в полночь. Поднятый со дна самого глубокого внутреннего погружения громовым раскатом, я поднялся, словно в объятиях сомнамбулического принуждения, и спустился по спиральной лестнице. Фонарь, который я нес, дрожал в моей руке; его свет колебался на ветру, и железные ступени под моими ногами дрожали от яростной силы шторма. Гул волн, когда они ударялись о стены маяка, казалось, помещал меня в центр водоворота сокрушительного звука, и все же среди демонического грохота я мог различить бешеный лай бедного Нептуна, проходя мимо двери, за которой он был заперт. Дверь дрожала от объединенной силы ветра и его все более отчаянных попыток освободиться, но я поспешил дальше, спускаясь к железной двери у основания маяка. Чтобы открыть ее, мне потребовалось использовать обе руки, и я поставил фонарь вниз сбоку от себя. Более того, чтобы открыть дверь, требовалась решимость, которой я почти не обладал, — за этой дверью была сила и ярость самого дикого шторма, когда-либо возникавшего в этих бурлящих морях. Внезапная волна может вырвать меня из дверного проема или, наоборот, затечь внутрь и затопить сам маяк.

Но сознание одержало победу; сознание толкнуло меня вперед. Я знал, я был в восторге от уверенности, что она находится по ту сторону железного портала, — я открыл дверь со скоростью того, кто бросается в объятия своей возлюбленной.

Дверь распахнулась… загрохотала… рванулась… и шторм обрушился на меня — хищный монстр с черными губами, увенчанный белыми клыками. Море и небо вырвались вперед, словно собираясь атаковать, и я очутился в Хаосе. Вспышка молнии открыла необъятный абсолютный кошмар.

Я не видел этого, потому что вспышка осветила фигуру, черты лица той, которую я искал. Молния и фонарь были не нужны — ее сияющая красота затмевала их всех, когда она стояла там, бледная и дрожащая, богиня, возникшая из морских глубин! Галлюцинация, видение, призрак? Мой дрожащий палец искал и нашел ответ. Ее плоть была настоящей — холодной, как ледяные воды, откуда она пришла, но ощутимой и неизменной. Я думал о шторме, об обреченных кораблях и тонущих людях, о девушке, бросившейся в воду и борющейся с яростными волнами, стремящейся к свету маяка. Я думал о тысяче объяснений, тысяче удивительных вещей, тысяче загадок или причин за пределами рациональности. Но только одно имело значение — мой Компаньон был здесь, и мне оставалось только шагнуть вперед и заключить ее в свои объятья.

Ни единого слова не было сказано, и никто не мог быть услышан во всем этом аду. Но не нужны были слова, потому что она улыбнулась. Бледные губы раздвинулись, когда я протянул к ней руки, и она подошла ближе. Бледные губы раздвинулись — и я увидел заостренные зубы, идущие рядами, как у акулы. Ее глаза, похожие на рыбьи и широко открытые, скользнули ближе. Когда я отпрянул, она схватила меня, ее руки были холодны, как вода внизу, холодны, как шторм, холодны, как смерть.

В один чудовищный момент я знал, знал с предельной уверенностью, что сила моей воли действительно позвала, и зов моего сознания был услышан. Но ответ пришел не от живых, ибо ничто не жило в этой буре. Я послал свою волю над водами, но воля пронизывает все измерения, и мой ответ пришел из-под воды. Она пришла снизу, оттуда, где спят утопленники, и я разбудил ее и наделил ужасной жизнью. Жизнью, которая жаждала и хотела пить… Тогда я закричал, но не услышал ни звука. Конечно же, я не слышал рева Нептуна, когда зверь вырвался из своей тюрьмы, пронесся вниз по лестнице и бросился на существо.

Его пушистая форма обрушилась ей на спину и заслонила мой взор; в одно мгновение она упала назад, прочь, в море, которое ее породило. Тогда и только тогда я мельком увидел последний момент анимации, которую вызвало мое сознание. Молния неумолимо опалила этим зрелищем мою душу — зрелищем величайшего богохульства, которое я создал в своей гордости. Роза увяла…

Роза увяла и стала водорослями. И теперь золото исчезло, и на его месте была раздутая, опухшая непристойность давно утонувшей и мертвой твари, восставшей из слизи и возвращающейся в эту слизь.

Только мгновение, а затем волны захлестнули ее, вернули обратно во тьму. Мгновение, и дверь захлопнулась. Мгновение, и я мчался по железной лестнице, Нептун несся следом. Лишь мгновение, и я достиг безопасности этого святилища. Безопасности? Для меня нет безопасности во всей вселенной, нет безопасности в сознании, которое могло бы породить такой ужас. И здесь нет никакой безопасности — гнев волн увеличивается с каждым мгновением, гнев моря и его созданий поднимается до неизбежного крещендо.

Безумный или вменяемый, это не имеет значения, потому что конец наступит в любом случае. Теперь я знаю, что маяк разрушится и упадет. Я уже разрушен и упаду вместе с ним.

Осталось только собрать эти заметки, надежно закрепить их в цилиндре и прикрепить к воротнику Нептуна. Возможно, он умеет плавать или сможет уцепиться за обломки. Может случиться так, что корабль, проходящий мимо этого маяка, остановится и обыщет прибрежные воды в поисках какого-нибудь знака и, таким образом, найдет и спасет доблестного зверя.

Этот корабль не найдет меня. Я уйду с маяком и охотно отправлюсь вниз, в темные глубины. Возможно — это только извращенная поэзия? — я присоединюсь к своему Компаньону там навсегда. Возможно… Маяк дрожит.

Маяк мерцает над моей головой, и я слышу плеск волн в их последнем натиске. На меня — да! — обрушится волна. Она выше башни маяка, она уничтожает все небо, все…

Примечания

1

Перевод выполнен в знак уважения к двум прекрасным авторам.

Content

Эдгар Аллан По, Роберт Блох
Маяк

Примечания