Ольга Володарская

То ли ангел, то ли бес

Пролог

Она летела пару секунд…

Нет, не как птица.

Пожалуй, уместнее было бы сравнить ее с камнем. Который падает вниз.

И вот секунды истекли, и Валентина грохнулась на бетон. Тщетно пытаясь за что-нибудь зацепиться, в полете она перевернулась и приземлилась на спину.

Когда это произошло, она услышала хруст. Потом тело разорвала боль. И не только в тех местах, где хрустнуло. Сердце… Оно так зашлось, что Валентине подумалось — она умирает. Она приготовилась лететь по длинному коридору к свету, но нет… Сердце не остановилось. И не выскочило из грудной клетки, хотя казалось, вот-вот пробьет ее. Валя даже не сразу потеряла сознание. Какое-то время она лежала в луже, образовавшейся из-за протечки трубы, и ясно видела, как тот, кто столкнул ее в канализационный колодец, закрывает люк…

Так задвигают крышку гроба.

Часть первая

Глава 1

До того, как…

Он стоял перед зеркалом в туалете и рассматривал свои боевые раны. На скуле рассечена кожа, рот разбит, под глазом синяк, на боку обширная гематома, возможно, сломано ребро, одним словом, ерунда. Почти не пострадал.

Аллигатор пять минут назад закончил бой за звание чемпиона Евразии по смешанным единоборствам. Титул он выиграл. Это была его самая крупная победа на сегодняшний день.

В официальных боях Аллигатор участвовал не так давно — меньше года. До этого он дрался в подпольных бойцовских клубах, не имел тренера, контракта, гарантии собственной безопасности: участники нелегальных боев калечились и даже погибали. Аллигатору здорово доставалось поначалу. Желая заработать как можно больше денег, он выходил против бывалых бойцов и боролся до последнего. Ни разу не сдался. Считал, что лучше отправиться в нокаут или отключиться от нехватки кислорода при удушающем приеме, чем признать свою беспомощность.

На первый бой Аллигатор явился совершенно неподготовленным. В отличие от остальных он не занимался ни боксом, ни карате, ни самбо. Зато был закален в уличных драках и считал, что этого достаточно. Оказалось, ошибался. Выйдя против невысокого жирного дядьки со смешным хвостом на макушке, который почему-то считался фаворитом, Аллигатор рассчитывал на победу. В нем почти два метра роста, сто килограммов сплошных мышц, он молод, быстр, дерзок, он один против четверых стоял, а тут какой-то сумоист.

Каково же было его удивление, когда толстяк свалил его уже на второй минуте. Еще через тридцать секунд бой закончился. Естественно, проигрышем Аллигатора.

Это парня ничему не научило. В следующий раз он снова выбрал сильного соперника. На сей раз не жирного, а тощего. Ножки, как у Аллигатора руки, причем в запястьях. Черный пояс по карате его не смутил. Парню рекомендовали попробовать силы с таким же желторотиком, как он, но Аллигатор не собирался копошиться в песочнице. Его снова нокаутировали. Тогда он решил немного снизить планку и пойти против крепкого середнячка. Ему тоже проиграл, но не позорно.

Бои без правил тоже ведутся по определенным правилам, и Аллигатору пришлось сначала научиться им. Потом он стал изучать приемы и захваты. Прощупывать противников, а не бросаться на амбразуру, как смертник. На это ушел год. Сначала Аллигатор сокрушил всех середнячков, потом сумоиста с каратистом. Только это не вознесло его на олимп. На нем находились Зевс и Тор. Не боги, конечно, но бойцы почти всесильные. Зевс был настоящим психом. Его глаза наливались кровью, когда он выходил на бой. Именно он калечил больше всего людей. А Тор имел такой удар правой, будто в ней был зажат волшебный молот. Друг против друга их не выпускали. Они убили бы друг друга, и клуб лишился бы сразу двух звезд. Но и слабаков к ним не подпускали. Их тоже было жаль, но чисто по-человечески. Да и кто будет ставить на явного аутсайдера? А весь доход в клубе от тотализатора. Поэтому хозяева иногда мухлевали. Договаривались о проигрышах со своими звездами. Эти двое не позволили бы середнячку себя одолеть. А Аллигатор уже восходил. И многих раздражал. Особенно Зевса.

Когда Аллигатор вышел на бой с Тором, ставки были один к двадцати. Естественно, не в пользу новичка, пусть и отлично себя зарекомендовавшего. Но он выиграл бой. И впервые получил серьезные деньги. А еще травмы, но что до них? Раны затянутся, сломанные кости заживут. Да и бабки не так важны, как победа. Тем более над таким противником. Невероятно сильным и достойным. Тор расстроился, проиграв, но смог и руку пожать победителю, и поздравить его.

Не то что Зевс. Этот вышел на бой с желанием убивать. В его глазах плескалась ненависть. Боец так жаждал крови, что и макияж себе сделал соответствующий: нарисовал на скулах и щеках алые капли. Зевс орал: «Я тебя порву!» Брызгал слюной. Запрыгивал на сетку ограждения и тряс ее. В тот вечер усилили охрану в клубе. А ставили даже на то, сможет ли Аллигатор подняться самостоятельно после того, как его вырубят. Но, как ни странно, победить Зевса оказалось проще, чем Тора. В бою помогает холодная ярость, а не красная пелена перед глазами. Она затуманивает. Аллигатор знал, с каким противником имеет дело. И опасался его, естественно. Даже боялся. Но только спокойствие и трезвый расчет могли помочь ему как минимум не остаться инвалидом. Убить бы он себя не дал, это стопроцентно, но пара пропущенных ударов — и ты дурачок или неходячий до конца жизни. Когда прозвучал гонг, Зевс ринулся на врага. Он готов был рвать. Если бы Аллигатор дал волю панике, бой закончился бы на первых секундах. Но он смог удержать внутреннее спокойствие, которое так и норовило вырваться с воплем ужаса. Будет больно, очень. «Но ты терпи», — сказал он себе. Потом пропустил несколько страшных ударов. Намеренно, чтобы обмануть врага. Пусть думает, что власть у него. И когда Зевс уже торжествовал победу, нанес удар локтем (не запрещенный, сверху вниз, называемый 12–6, а боковой), в который вложил всю силу. Аллигатор знал, что, если не отправит противника хотя бы в нокдаун, проиграет. И, пожалуй, впервые должен будет сдаться. Но он победил. Бой завершился нокаутом. Огромный и страшный Зевс был повержен.

Ни ему, ни Тору так и не удалось вернуться на олимп. Аллигатор не пустил ни того ни другого. За следующий год он ни разу не проиграл. А когда владельцы клуба предложили ему поддаться и посулили за это огромную сумму, он ушел от них.

Поскольку он отлично заработал за это время, а тратил ничтожно мало, жить было на что. Несколько месяцев Аллигатор ничего не делал, просто отдыхал. Валялся на диване в своей съемной хате, смотрел фильмы, слушал музыку, ел. Ел много, потому что половину жизни голодал, а когда есть возможность лакомиться мяском, рыбкой, снеками, грех этим не пользоваться. Аллигатор чуть поправился, стал ленивым. Первое время бегал по утрам, ходил в спортзал поколотить грушу, потом перестал. Бывало, прогуливался, ходил в кино, по рынку слонялся, выискивая бабушек, продающих свои грибочки и салаты. Но когда в квартире беспроводной интернет, а круглосуточный магазин в твоем же доме на первом этаже, далеко ходить не надо. Аллигатору не было скучно или одиноко. И ничего не хотелось менять. Но деньги кончались. Они уходили на аренду жилья и еду. На все остальное — мелочовка. Аллигатор не водил ни машину, ни мотоцикл и не мечтал об этом. Одевался во что придется. Главное, чтобы было удобно, а модно это или нет, фирменное или с рынка, идет или не особо — плевать. Он не пил и не курил. В детстве и юности — да, потом бросил. На женщин тоже не тратился. Так, по мелочи. Но чтобы водить в рестораны, дарить цветы и подарки, это не к нему. Если дамы хотят с ним секса, он не против им заняться. А на свидания пусть их другие водят.

И все же деньги кончались. Значит, нужно что-то предпринимать. Но что? Опять идти драться? Да, если ничего больше не умеешь. Но он сомневался, что его возьмут назад. И Аллигатор решил потратить половину из оставшихся денег на учебу. Окончит курсы фитнес-тренеров, устроится в спортзал инструктором и будет жить себе спокойненько дальше.

В интернете он нашел самые крутые курсы. Записался на собеседование (ишь ты, как все серьезно, подумал с усмешкой) и отправился в назначенный час по указанному адресу. Аллигатор не сомневался в том, что его возьмут. Он в хорошей, пусть и не отличной, форме и готов платить большие бабки. За такие они, наверное, не только учат, но и кормят, поят белковыми коктейлями и массажируют после занятий. Но Аллигатору отказали. У него никаких корочек, наград, званий. Он даже не кандидат в мастера спорта. Просто здоровяк, который, как он сам говорит, умеет драться.

— Вам нужно пройти сначала курс для начинающих, — сказал ему стареющий мужичок с мешками под глазами и идеальным бицепсом. — Не у нас. Мы с желторотиками не возимся… — Опять он желторотик! Это после всех выигранных боев. — Затем поработать в простеньком зале, чтобы набраться опыта. И только потом с дипломом и рекомендациями вы записываетесь к нам. Но не на тот курс, что вы выбрали. Он для элиты.

— Давайте сюда своего самого элитного качка, я вырублю его за четыре секунды.

— Мы готовим тренеров, а не драчунов.

— В рекламе написано — тренеров для боевых дисциплин.

— Тай-бо, ки-бо, капоэйра.

— Ну!

— Это не драка, а фитнес, друг мой.

Обозвав престарелого качка элитным долбоящером, Аллигатор покинул его кабинет.

Так просто сдаваться он не собирался. Поэтому взял свой пояс абсолютного чемпиона клуба и отправился с ним прямиком в спортзал, где когда-то колотил грушу. Подошел к инструктору, спросил, не возьмут ли его на работу без всяких бумажек. Тот задумался.

— Без корок никак, — сказал наконец он. — Но их можно сделать.

— Это мне не поможет? — и показал пояс.

— Увы, нет. Клуб подпольный, я слышал о нем от нашего учредителя, чемпионством не козырнешь. А погоди-ка, давай я ему позвоню. Он должен тебя знать. Может, напрямую с ним договоришься…

И снова встреча. Теперь с учредителем клуба. Этот встретил Аллигатора совсем не так, как элитный долбоящер.

— Неужели передо мной сам Аллигатор? Обалдеть! — Мужик по фамилии Кравец, тоже с мешками под глазами, но еще и с брюшком, аж со своего кожаного кресла вскочил. — Куда пропал? Ты был моим любимчиком.

— Вы ходили на бои?

— Регулярно. Я боксер в прошлом. Чемпион России. После травмы ушел на тренерскую работу. Сейчас держу три клуба. Стал кабинетной крысой, пузо наел, — он хлопнул себя по животу. — Но адреналинчика не хватает. Биться уже не могу, а поединки смотрю с удовольствием. Но бокс уже не тот. Перевелись Мохаммеды Али и Майки Тайсоны. Вот я и похаживаю на подпольные бои. Там настоящие гладиаторы, а не эти… что сейчас прическу боятся помять, когда боксируют. — Кравец усадил гостя в кресло, поставил перед ним тарелку с орехами разных сортов. — Ешь, чтобы мне меньше досталось, а то за месяц два кило набрал.

Аллигатор не стал отказываться. Орехи он любил, особенно фундук. Жаль, зубов не хватало и есть их было нелегко.

— Мне сказали, на работу к нам хочешь?

— Ага.

— А клуб покинул почему? Решил уйти на пике? Непобежденным?

— Разошлись с хозяевами во мнениях.

— Отказался проигрывать? — Он понимающе покивал. — Ох уж эти мне договорные бои. Но ты молодец. Не продал свою спортивную честь.

— Возьмете меня к себе?

— Нет.

— Из-за того, что у меня нет корочек? Куплю я их…

— Я бы тебя не только без них, без одной ноги бы взял. Группу бы под тебя создал. Назвал бы «Гладиаторы». И максимально много брал бы с них.

— Тогда в чем дело?

— Нечего тебе в инструкторах прозябать. Ты спортсмен. И я советую тебе стать профессионалом.

— Даже не знаю, как это делается.

— Помогу. Жаль, бокс — это не твое. А то сам бы взялся тренировать.

— Почему не мое?

— У тебя ноги сильнее рук. А коронный удар — локтем. Ты для ММА создан.

— Боюсь, у меня не так много денег, чтобы платить тренеру.

— Ему я заплачу. И найму тебе агента, но это в перспективе. Естественно, это не благотворительность, заключим контракт. Дай мне свой номер, координаты. Я свяжусь с тобой.

— Когда?

— Как только, так сразу.

Через два дня его вызвали в зал. Поздним вечером, когда он уже закрылся. На ринге стоял маленький длиннорукий мужчина с бровями такой густоты, что они буквально лежали на глазах. Как сугробы — такие же белые. Волосы тоже были абсолютно седыми. А лицо не старое. На вид дядьке было не больше пятидесяти.

— Знакомься, Санта, это Аллигатор, — сказал ему Кравец. Он стоял за рингом, опираясь руками на канаты. — Аллигатор, это Санта. Он твой тренер.

— Окорок, это Алиса, Алиса, это окорок, — проворчал дядька, нахмурившись. Его брови зашевелились. — Я еще не сказал «да». Надо мальчишку в деле проверить.

— Я видел его в деле. Поверь мне, он настоящий гладиатор.

— А я не видел, — дядька был по-прежнему хмур.

Глянув на Аллигатора из-под своих сугробов, сказал:

— Зовут меня Федором Александровичем. Можно называть Санычем. Санта я для своих. Ты пока чужой.

— Почему Санта?

— Похож же, — засмеялся Кравец. — Сейчас меньше, но когда бороду носил… Вылитый!

— Хватит болтать, — одернул его Саныч. — А ты, — ткнул пальцем в Аллигатора, — раздевайся, разувайся и лезь сюда.

Пока Аллигатор скидывал с себя одежду и кроссовки, Санта натянул на руки щитки.

— Вы бы и корпус прикрыли, — посоветовал ему Аллигатор. — Я вас, конечно, пожалею, но могу не рассчитать силы.

— Ничего, сдюжу.

— Ты не смотри, что он худой и кашляет, — вступил в диалог Кравец, затем достал из кармана горсть кешью и стал по ореху закидывать в рот. — Санта — один из сильнейших бойцов своего поколения. У него два черных пояса по самбо и карате. Мог бы легендой стать, да в девяностых не с той компанией связался, в тюрягу загремел на восемь лет.

— Хорош трепаться! А ты, — уже Аллигатору, — штаны тоже снимай.

— Это еще зачем?

— Ноги твои видеть хочу. Если стесняешься, поди шорты надень. В раздевалке висят.

Он так и сделал. Не прыгать же перед двумя мужиками в трусишках. Они свободные, еще сверкнет достоинством. Аллигатор показывал, какие удары может наносить. Но бил легонько.

— Мне в принципе все ясно, — проговорил Санта. — Но прежде чем вынести вердикт, я хочу ощутить мощь. Ударь меня в полную силу. Не важно куда. Но допустимым приемом.

— Саныч, ты рискуешь, — забеспокоился Кравец. — Он в нокаут отправил самого Зевса. А этот зверюга был непобедим.

Санта отмахнулся от него и приказал Аллигатору:

— Бей!

Тот ударил локтем. По щитам. Саныч отлетел на два метра и повис на канатах.

— Как вы? — бросился к нему Аллигатор.

— Да нормально, нормально, — прокряхтел Федор Александрович. — Теперь верю, что можешь отправить в нокаут, а то бил как девчонка. Но не это главное. Есть в тебе достоинство, парень. Ты не ударил по незащищенному месту.

Саныч отбросил щитки, слез с ринга.

— Начнем завтра. Сейчас иди домой и выспись хорошенько. Только не жри перед тем, как пойти в кровать.

— Я привык есть на ночь.

— Это заметно. Ты в ужасной форме.

— Поправился немного.

— Ты жирный.

— Да у нас в клубе сумоисты побеждали качков. А Емельяненко возьмите, он далеко не Аполлон.

— Емельяненко можно. Достигнешь его уровня, толстей сколько хочешь. А если тебе так хочется разжиреть, иди в сумо. Какой у тебя рост?

— Сто девяносто шесть.

— А весишь?

— Сто десять где-то.

— Нет, больше. Встань на весы. Вон они.

Аллигатор так и сделал. Табло показало сто восемнадцать. Для его роста — нормально.

— Когда начинал, сколько в тебе было?

— Сто.

— Тоже много. Девяносто два — идеально. В полутяжелом весе ты точно всех порвешь.

— Нет.

— Что ты сказал?

— Нет, я не буду худеть до девяноста двух. Я за свою жизнь наголодался, больше не хочу. До ста согласен, похудею. И порву всех в тяжелом весе.

— Хорошо, — быстро согласился Санта. — Но чтобы ни жиринки на теле. Только сухая масса. На завтрак овсянка на воде. Два сваренных вкрутую яйца. Ни чая, ни кофе. Теплая вода с долькой лимона. В десять я тебя жду тут со сменной формой.

Естественно, Аллигатор не послушался. Он сожрал все, что было в холодильнике. Попировал напоследок. Утром совсем не поел. Он не думал, что его будут гонять до обеда. Бег, скакалка, отжимания, гребля. После обеда и недолгого сна — бокс. Санте не нравились его хуки.

В форму Аллигатор пришел за два с половиной месяца. И сразу же принял участие в турнире по ММА в Йошкар-Оле. Его транслировали только по региональному каналу. И журналисты присутствовали республиканские, да еще пара спортивных блогеров. Аллигатор не понимал, что ему делать на этом местечковом турнире. Но Санта объяснил: если он облажается, об этом мало кто узнает.

Он не облажался. Стал победителем турнира. Получил призовые. Они были настолько малы, что Кравец не стал отбирать свою законную долю. Махнул рукой. Трать, не жалко.

Весь следующий год они ездили по таким вот турнирам. Больше тратили, чем зарабатывали. Да, Аллигатору предлагали что-то рекламировать, но Кравец, человек, который нес финансовую ответственность за все, спонсор, отказывал всем. «Не будем разбрасываться по мелочовке, — говорил он. — Дождемся предложения от “Адидаса” и “Найка”».

И вот Аллигатора выставили на чемпионат России. Отбор был жесточайший. Отсеивали тех, кто до этого занимал даже вторые места. А Аллигатор занимал, пусть и единожды. Тогда он плохо себя чувствовал, но никому об этом не говорил. Подумаешь, простудился. Температуру сбил. Врач допустил к соревнованиям. Но во время боя так закружилась голова, что Аллигатор пропустил удар ногой и стал сдавать позиции. Проиграл по очкам. И даже не расстроился, потому что не до этого было. Оказалось, причина слабости не простуда, а сальмонелла. Сырые яйца, что он пил по утрам, сыграли с ним злую шутку.

Но один проигрыш не помешал Аллигатору принять участие в чемпионате России. Финальный бой выиграл, вырубив соперника, члена сборной с большим послужным списком, фирменным ударом. На этом настоял тренер.

— Пришла пора заявить о себе! — сказал он.

И Аллигатор заявил. Бой транслировали по центральному спортивному каналу. Как и пресс-конференцию. Тренер и спонсор сидели по обе руки от чемпиона. Говорил в основном Кравец. И главное, что от него услышали все, в том числе Аллигатор, так это то, что следующий бой с его участием состоится в Марселе.

— Чемпионат Европы? — восклицал Аллигатор после. — Нам что, в России не сидится?

— Нет. Мы стремимся к мировому господству.

— Что ты несешь? — они перешли на «ты» и с ним, и с тренером. И Аллигатору позволили называть тренера Сантой.

— Я в хорошем смысле. Ты станешь чемпионом чемпионов. Легендой. Богом, если хочешь. Ты когда-то свалил с олимпа Зевса и Тора, пришла пора низвергнуть современных небожителей.

Перед отъездом Кравец нанял еще и агента. Профессионального, ушлого, с международными связями. Он должен был представлять интересы Аллигатора перед клубами и компаниями. Но, естественно, решения оставались за спонсором. А у спортсмена мнения не спрашивали. Ему только разъясняли, для чего все делается. А делается ВСЕ, естественно, ради его блага.

Аллигатор стал чемпионом Европы. Потом Азии…

А теперь Евразии.

В Пекин, где проходил турнир, съехались сильнейшие бойцы. Настоящие звезды. Мохаммед, с которым Аллигатор сошелся в финале, когда-то одержал три победы подряд в абсолютном бойцовском чемпионате в Лас-Вегасе. Но вынужден был временно уйти из спорта. И не из-за физических травм, а из-за душевных: тяжелый развод, депрессия, запрещенные препараты… Но Мохаммед вернулся с триумфом. Одержал несколько, пусть и не таких серьезных, как ранее, побед. Эксперты считали, что он находится в лучшей своей форме. И предрекали ему очередную победу.

— Каковы мои шансы, на твой взгляд? — спросил Аллигатор у тренера.

— Пятьдесят на пятьдесят.

— Я думал, ты в меня веришь.

— Да. Поэтому и уравниваю шансы. Ты щенок на его фоне.

— Мой опыт с его не сравнится. Когда же ты это поймешь, Санта?

— Может, когда ты расскажешь мне о своем прошлом. Не о бойцовском клубе, я представляю, как вы там бились. О том, что ты пережил до этого… Закалило тебя именно то прошлое.

— Еще не время.

— Ладно, я не тороплю. Но ты берегись обманного хук-кика, его коронка — фронтальный[1].

— Заметил. А еще знаешь что? Он плохо видит боковым зрением. Поэтому и бьет прямо. Чтобы наверняка. Я ушатаю его, Санта. И стану чемпионом Евразии.

— Дай бог, дай бог.

— Ты разве в него веришь?

— Когда-нибудь я тебе расскажу. Но еще не время, — вернул ему его же слова Саныч.

— Добавим мне мотивации?

— Звания, огромных призовых и жирных контрактов в ближайшей перспективе тебе недостаточно?

— Хочу лично от тебя.

— Благодарственное письмо, написанное моей обезьяньей лапой?

— Если я стану чемпионом, ты сбреешь брови! Сейчас модная тема, кстати, среди тренеров. Кто шевелюру бреет, кто усы.

— В случае проигрыша подопечных!

— А мы пойдем против системы. Тем более что твои брови закрывают глаза и их не видно на снимках. Фотографы жалуются.

— Я в объективы и не лезу. И брови мои — неприкосновенны.

Санта рассердился и закончил разговор.

А через час Аллигатор вышел на бой. И победил Мохаммеда. Не как планировал, отправив в нокаут, а измотав его и придушив. Тот на самом деле оказался сильным противником.

Но объективно ни он, ни предыдущие бойцы, ни даже тот, кто победил его в поединке официальной серии, не были достаточно сильными для того, чтобы порвать Аллигатора. После подпольного клуба, в котором он окреп, эти соревнования казались версией «лайт» настоящей драки, пусть и по правилам. Да, его отлично натаскал Санта. Заставил привести себя в идеальную форму. И все же Аллигатор не потерялся бы, даже встав с дивана в тот период, когда жрал, спал и смотрел телевизор. Не победил бы, нет. Но и не опозорился бы. Четвертое место занял бы играючи. За третье поборолся бы. Но поскольку Аллигатор сейчас находился в лучшей своей форме, то ожидал только победы. Какие там пятьдесят на пятьдесят? Девяносто восемь на два. И то если бы на Аллигатора упал метеорит. А уж сальмонелла точно не встала бы на его пути к победе.

И он ее одержал!

Аллигатору, зверенышу, выросшему на улице, удалось стать властелином всей Евразии. Пусть и на один миг. Тот волшебный миг, когда тебя объявляют победителем. Адреналин еще бурлит в тебе, из-за него твой восторг удесятеряется, а боль не чувствуется.

Но сейчас, когда Аллигатор успокоился, стало очевидно, что его потрепали. Пусть и не так страшно, как когда-то в бойцовском клубе, где ограждающие сетки было настолько высоки, чтобы из них нельзя были выпрыгнуть. Как и запрыгнуть внутрь. Публика сходила с ума от вида крови, подпитывала своим безумием бойцов, зверели и те и другие.

Аллигатор умылся ледяной водой. Раны защипало.

Тут дверь с грохотом распахнулась, и в туалет влетел Санта.

— Мальчик мой! — проговорил он и кинулся обниматься. Мальчиком, да еще и своим, тренер Аллигатора никогда не называл. Он вообще к нему никак не обращался. В лицо говорил «ты», если кому-то о нем и при нем — «этот». Как за глаза, кто знает. — Как я горжусь тобой!

— Приятно слышать, — сказал Аллигатор и заключил Санту в объятия. Как большую игрушку в руки взял.

Следом за тренером в туалет зашли спонсор и агент, последнего звали Аланом. С довольными минами. Но улыбка Кравеца была шире и искреннее.

Все они уже поздравляли Аллигатора с победой. Но при людях и камерах. Теперь решили сделать это без свидетелей. И до церемонии награждения.

— Что, не зря я тебя, Санта, с твоего оленя сдернул? — обратился Кравец к Федору Александровичу.

— Не зря, — согласился он.

Аллигатор думал, что олень — это просто аллегория, оказалось — не просто.

— Водителем «Газели» работал, представляете? Талант свой тренерский растрачивал. Сколько ему предлагали в спорт вернуться, всегда и всем отказывал. Чудом уговорил. Должок старый вспомнил…

— Про него ни слова!

— Базара нет, Санта. Я и про то, почему ты бороду сбрил, никому не расскажу. Захочешь, сам это сделаешь. Кстати, зачем тебе бритва?

— Принес?

— Держи, — Кравец протянул ему станок.

— Мальчик мой, это в знак уважения… — и провел по брови.

— Эй, ты чего? — всполошился Аллигатор. — Не надо. Я же шутил.

— Не зубы — отрастут. Словами я благодарность выражать не умею, так легче.

— Ты хоть их намыль, чтобы лезвие лучше скользило.

— О, это надо заснять! — вскричал агент и достал свой супер-пупер телефон. Как только появлялась новая модель, он покупал ее. Именно такие, как он, стояли в очередях, чтобы приобрести игрушку одним из первых. — Выложим в сеть. Хайпанем.

— Не надо, — Аллигатор закрыл камеру рукой. — Это наше с Санычем дело. Пусть не сокровенное, но личное. Я не позволю выносить это.

— Вечером пресс-конференция. Твой тренер будет без бровей. Это все заметят. Не лучше ли извлечь пользу из того, что Санта покажется перед журналистами в непривычном виде?

— Я тебе не Санта, — прорычал тренер. — Так меня могут называть только свои.

— Слушай, он в принципе прав, — примирительно проговорил Кравец. — И дело даже не в хайпе. Надо будет как-то оправдывать твой странный вид.

— Он наденет шапку и натянет ее на глаза. Никаких съемок.

— Уже капризничает.

— Я тебе не телка, — раздул ноздри Аллигатор.

Агент Алан ему не нравился. Гуттаперчевый тип. Не физически — морально: растягивается, как угодно. Даже имя свое произносит с разными ударениями. Мог отрекомендоваться Элом, а одному шейху представился как Али.

— Знаю я вас, спортсменов. Когда начинаете — послушные, на все согласные. Но едва подниметесь, гонор включаете.

— Уйди отсюда, а? Бесишь меня.

— Ты меня тоже! — Алан, который всегда говорил ровно и улыбался, повысил голос и оскалился, точно пес, которого растравили. — Но я работаю с тобой. Заметь, не на тебя. На него, — и указал на Кравеца. — Так что советую меня слушать. А то знаю я вас, спортсменов. От первых побед вам голову сносит, начинаете пальцы гнуть. Не скажу, что ты пустышка. Я впечатлен твоими результатами. Но без помощи профессионалов ты ничего не добьешься.

— Он это понимает, — снова вклинился Кравец, желающий сгладить конфликт. — Но давай ты сейчас не будешь учить нашего чемпиона жизни. Не порть момент.

— Это и мой момент тоже! — сорвался на крик Алан. — Я договорился с представителями UFC[2] о матче с Бизоном Маклаудом.

— Ого! — Кравец аж присвистнул. — Он же из высшего дивизиона. Чтобы с ним сразиться, нужно пройти определенный путь…

— Вот именно. А я все порешал. Мы летим в Лас-Вегас через месяц.

— Дай я тебя поцелую, Аланчик! — и реально чмокнул в макушку — агент тоже был мал ростом. Кравец как будто специально подбирал всех, чтобы Аллигатор на фоне своей команды казался еще мощнее.

— Да, ты молоток, — похвалил его Аллигатор. — Спасибо.

Тот сразу утихомирился.

— Напоминаю, что церемония награждения через десять минут. Поторопитесь. — И ушел.

Санта тем временем добрил свои брови. По совету Аллигатора он их намылил и теперь никак не мог смыть пену с лица.

— Готовиться к бою будешь в Турции, на Мармарисе, — сказал Аллигатору Кравец. — Есть у меня там хороший знакомый, встретит, разместит.

— Почему именно там? — пофыркивая, спросил Санта. Пенная вода заливалась ему в нос.

— Климат мягкий, воздух полезный из-за сосен и моря, а цены не чета нашим.

— Мы там на мясе разоримся. Оно в Турции дорогое, а он жрет, как рота солдат.

— Курица дешевая, а ему как раз положена только вареная грудка. Вылететь можно хоть сегодня в ночь, тем более из-за разницы во времени вы туда только к вечеру прилетите. Недельку отдохнете, потом трени до упаду.

— Мне нужно в Москву, — сказал Аллигатор.

— Зачем?

— По личному вопросу.

— Бабу, что ли, завел? Если да, купим билет и ей. Вместе понежитесь. И на потом может остаться. А то турчанки тебе вряд ли дадут, а туристов уже сейчас немного — конец сезона.

— Мне нужно в Москву, — повторил Аллигатор.

— Всеми доками я займусь. В том числе визой.

Он тяжело посмотрел на Кравеца. Почему он должен отчитываться? И что-то объяснять? Ему не нужны советы и разрешения на какие-то действия, если они не касаются карьеры. Как спортсмен он послушен. Но как человек волен делать то, что пожелает. Аллигатор — хищная рептилия, а не какой-то там пуделек цирковой.

Кравец сегодня был в таком хорошем расположении духа, что обожал весь мир. А уж того, кто стал причиной этому, тем более. Спонсор не был тем душкой, каким предстал перед ним впервые. Орал, ругался, швырялся своими любимыми орехами в людей, которые его всего лишь раздражали. Тем, кто бесил, прилетало уже серьезно. Подчиненных увольнял без жалости. А приятелям мог и в морду дать. Даже на Санту пару раз замахивался, да тот технично уходил от удара.

— Надо так надо, — лучезарно улыбнулся Аллигатору Кравец. — Лети. Но совместим полезное с приятным.

— Каким образом?

— С парой человечков встретишься. Они очень в тебе заинтересованы, но мы набиваем цену. Я сейчас, после твоей победы, ее задеру до небес, они наверняка захотят с тобой пообщаться вживую, прежде чем примут решение.

А Санта умылся-таки. И поднял свое мокрое лицо, чтобы посмотреться в зеркало, и Аллигатор прыснул. Хотел сдержать смешок, но не получилось. А когда Кравец хохотнул, он и вовсе заржал. Смеяться было больно, но как остановиться?

— Санта, если ты когда-нибудь надумаешь подаваться в бега… — заговорил Кравец, успокоившийся первым, — ты пластическую операцию не делай. Просто сбрей брови!

— Да, я бы тебя не узнал без них, — согласился с ним Аллигатор.

— А давай новые нарисуем? Будешь на Стива Мартина похож. Помнишь старый фильм «Отпетые мошенники»? Он ничего такой мужичок, моей бывшей жене очень нравился.

— Твоей бывшей жене кто только не нравился.

— Согласен, она была шалавой. И ты тоже с ней спал. Я знаю.

— Я знаю, что ты знаешь. А заснять процесс Аланчику зря не дали. На пресс-конференции я буду выглядеть посмешищем даже в шапке, надвинутой на глаза.

И тут свершилось то, чего Аллигатор не ожидал. Саныч рассмеялся. И это было почти так же удивительно, как если бы из кабинки показалась девочка-привидение. Как в «Гарри Поттере».

— Хотя бы ради этого стоило победить, — сказал Аллигатор. — А теперь оставьте меня. Дайте спокойно нужду справить.

Спонсор и тренер покивали и ушли.

А Аллигатор остался стоять у зеркала. Он не хотел в туалет. Только побыть еще немного в одиночестве. Именно сейчас, в эти короткие минуты, он хотел принять решение…

В Москве жил человек, которого он ненавидел. Единственный в мире. Остальных мог не терпеть, презирать, брезговать ими. А если чувство, похожее на ненависть, и вспыхивало в нем, то проходило. Это же он пронес через годы. Раньше Аллигатор точно не знал, где живет человек, вызывающий в нем эту чуждую ему эмоцию. Но нанятый им детектив нашел его. Теперь у Аллигатора были все сведения о ненавистном ему человеке, и Аллигатор должен решить, как с ним поступить…

Убить или пощадить?

Пока он склонялся к первому.

Глава 2

Аркадий Яворский шел по залу прилетов аэропорта Домодедово, направляясь к выходу. Он прибыл налегке: за спиной небольшой рюкзак с вещами, на животе поясная сумка с документами и бумажником, в руке футляр, в нем — скрипка Гварнери.

На молодого мужчину никто не обращал внимания. Разве что назойливые таксисты подскакивали, наперебой предлагая свои услуги, но они не в счет. Бомбилы ко всем пристают, не желая мириться с тем, что их времена прошли и потенциальные пассажиры заказывают машины через Интернет. Аркадий уже вызвал «убер», нужно было подождать десять минут, и он решил сделать это на улице.

Выйдя через вращающуюся дверь из здания аэровокзала, Яворский осмотрелся. В Москве он не был три года, в Домодедово и того больше, лет пять, пожалуй, но на первый взгляд за это время мало что изменилось. И тогда, и сейчас что-то перестраивали, машины и пешеходы, невзирая на разметки и знаки, двигались хаотично и как-то нервно, гигантские табло транслировали рекламу автомобилей, а прямо перед выходом торговали медом. Почему именно им, Аркадий так в толк и не взял.

Яворский летал по всему миру с гастролями, видел сотню аэропортов, все они были чем-то похожи. Крупные точно. И все же в Домодедово была какая-то особенность. Отвечая всем современным требованиям и в дизайне, и в оснащении, и в услугах, этот аэропорт остался немного старомодным. В нем все еще витал дух прошлого, двадцатого века. Возможно, Аркадию так казалось потому, что именно из Домодедово он впервые улетал за границу, и было это в конце девяностых. Тогда ему едва исполнилось девять, а аэропорт как раз начали реконструировать…

Он купил кофе и присел на лавку, чтобы выпить его. Напиток, как и ожидалось, оказался дрянным. Сделав два глотка, Аркадий выкинул стаканчик в урну. Через час-полтора, в зависимости от пробок, он сможет себе позволить отменный капучино. И, пожалуй, пирожное тирамису. Яворский обожал сладкое, но вынужден был себя в нем ограничивать из-за склонности к полноте. В детстве и юности Аркаша был толстячком и только в двадцать лет смог избавиться от лишних тридцати килограммов. Сейчас он весил восемьдесят три при росте сто семьдесят шесть. Не Аполлон Бельведерский, но и не жирдяй. В одежде Яворский смотрелся весьма неплохо, особенно в концертном смокинге, но раздетым — безобразно: плечи покатые, сисечки, на талии «спасательный круг». По уверениям друга Рауля, не только неплохого виолончелиста, но и пауэрлифтера, свое тело в порядок Аркадий мог бы привести за несколько месяцев. А за пару лет вылепить из себя Аполлона Бельведерского, если его фигура так Аркаше нравится. По мнению самого Рауля, Аполлону не хватало мощи, и он стремился к сходству с Геркулесом. Наслушавшись приятеля, Яворский отправился в спортзал, нанял себе персонального тренера и честно сходил на четыре занятия. Собирался и на пятое, но, приготовив сумку, отбросил ее, взялся за скрипку и принялся репетировать. Нельзя размениваться. Музыка — дама капризная, ей нужно отдавать всего себя. За верность она вознаградит, наполнив собою. Играя, Аркадий чувствовал ее в себе. И это было похоже на магию. Водя смычком по струнам, Яворский колдовал. А тягая железки, тратил время и силы впустую. И зачем? Ради кубиков? Да наплевать на них. Лучше быть гениальным скрипачом с брюшком, чем неплохим виолончелистом с фигурой Геркулеса.

— Кого я вижу! — услышал Аркадий радостный возглас. — Самого Яворского!

Неужели узнали? Да, Аркадий был настоящей звездой классической музыки, скрипачом, собирающим полные залы консерваторий, лауреатом всевозможных премий, человеком, бывавшим на приемах у первых лиц государств и монарших особ, но широкой публике он был неизвестен. На улицах к нему подходили редко. Разве что в Вене, где он год выступал в знаменитом оперном театре.

Аркадий обернулся на голос и увидел мужчину примерно своих лет. Высокого, черноволосого, лучезарно улыбающегося.

— Гарри Поттер от музыки, — продолжил незнакомец. — У которого вместо волшебной палочки смычок…

Эти слова бальзамом пролились на душу Аркадия. Не лишенный тщеславия, он обожал дифирамбы. Комплименты воспринимал как должное. Они были приятны, но не будоражили. Получить заслуженную похвалу — это одно, а искупаться в восхищении — другое…

Все равно что сравнить аплодисменты с бурными овациями.

Поблагодарив улыбчивого брюнета за лестные слова кивком головы, Аркадий поинтересовался:

— Вы бывали на моих выступлениях?

— А как же! Посетил с десяток.

— О, как приятно…

Аркадий внимательнее посмотрел на брюнета. Внешность его показалась ему знакомой с первого взгляда. Теперь Яворский понял, что перед ним фанат. У классических музыкантов их было не так много, как у поп-исполнителей или даже оперных певцов, и все же они имелись. Своих Аркадий в лицо не запоминал, но, когда администратор сообщал, что с ним желает немного пообщаться преданный поклонник, позволял пропустить его за кулисы, выслушивал восторженные речи, благодарил, фотографировался, подписывал диск или программку… Бывало, что-то дарил. Ту же запись на устаревшем теперь носителе. Или цветы, если фанат — женщина.

— В каком городе вы ходили на мои концерты? — не сдержал любопытства Аркадий.

— В этом самом, — ответил брюнет и к улыбке прибавил смешок. Он от души веселился, и это уже казалось странным.

— В Москве? — зачем-то уточнил Яворский. Собеседник закивал. — Но я не выступал тут уже четыре года.

— А я почти двадцать лет не бывал на твоих выступлениях. Яворский, неужели ты меня не узнал?

Аркадий растерялся. Перед ним человек из детства. На кого-то похожий, но не узнанный.

— Какаша, ну ты даешь!

И тут все встало на свои места. Какашей Аркадия называл лишь один человек…

Володя Дорогин, он же Вовчик. Одноклассник Яворского и до поры лучший друг. Черная кошка между ребятами пробежала, когда обоим было по тринадцать. Парни поехали вместе в деревню. Нужник там был на улице. Представлял собой деревянный ящик, внутри которого была яма, обложенная досками. В нее Яворский провалился одной ногой, ступив не туда. Ухнул в дерьмо по колено. И Вовка был тому свидетелем.

Немая сцена.

Яворский вытащил ногу из теплой, тошнотворно воняющей жижи. По ней текло…

И тут голос бабушки:

— Аркаша!

Вовчик гоготнул:

— Какаша. — А затем уже серьезно сказал: — Иди к шлангу, мойся. Я за мылом сбегаю.

Для Аркадия это происшествие стало главным позором в жизни. Он пошел бы на лоботомию, лишь бы забыть его. Но даже спустя годы оно нет-нет да всплывало в памяти. Когда Аркадий волновался перед выходом на сцену и представлял себе самый худший исход, полный провал концерта, то видел себя стоящим по колено в дерьме. И на него смотрел не один человек, а сотни.

Возможно, если бы Вовчик знал, насколько серьезно Аркадий воспринял конфуз, приключившийся с ним, то не напоминал бы о нем. Но Яворскому было стыдно признаться в этом. Единственное, о чем он попросил, — это никому не рассказывать. Друг дал слово молчать, но в разговоре тет-а-тет употреблял прозвище Какаша, не считая его позорным. Вовчик и себя сыкуном называл. Причем прилюдно. Как-то он на спор за раз выпил два литра пепси, а потом на урок пошел. Там ему приспичило. Учительница позволила выйти не сразу. В итоге не добежал Вовчик до туалета, описался в коридоре. Свидетелей тому не было, и Аркадий на месте друга подсушил бы штаны и вернулся бы в класс как ни в чем не бывало. Когда никто не знает о том, что ты намочил трусишки, как грудничок, считай, ничего и не было. Но Вовчик посчитал произошедшее забавным казусом и растрепал о нем одноклассникам. Другого бы затравили потом, а Дорогину хоть бы хны, как был всеобщим любимчиком, так и остался.

После того конфуза Аркадий стал от друга отдаляться. Общаться с человеком, который может тебя назвать Какашей, не хотелось. Это все равно что вновь в дерьмо окунуться. Аркаша начал Вовчика избегать. Благо причина не видеться была — Яворский все больше времени посвящал музыке, а Дорогин — девочкам. Их пути разошлись. Но если бы Аркаша не стал Какашей, он ни за что не расстался бы с другом. Вовчика он обожал. Восхищался им. Считал избранным. Дорогину все давалось легко. Он был всесторонне развитым и отлично справлялся и с математикой, и с русским, играл и в футбол, и на гитаре, жарил вкуснейшую картошку и строгал лучшие скворечники, мог как следует задать хулигану и осыпать девочку комплиментами. Многие пацаны ему завидовали. И стремились сблизиться. Аркадий же Вовчику достался «в наследство». Мамы пацанов дружили с детства. Они жили в одном доме, учились в одном классе, поступили в один институт, вышли замуж за однокурсников, причем в один день. Но Дорогины, получив дипломы, переехали в Армению, откуда родом был отец новобрачной. Вернулись в Москву спустя девять лет с сыном, который должен был пойти в первый класс. Аркаше тоже было семь. Подруги, естественно, отдали детей в один класс, чтобы их сыновья продолжили традицию.

— Так что, узнал меня? — услышал Аркадий голос Вовчика и понял, что «завис», окунувшись в воспоминания.

— Вовчик.

— Он самый! А теперь обнимашки? — и распростер объятия.

Яворский поднялся с лавки и припал к груди друга детства.

От него хорошо пахло. Не одеколоном, а кондиционером для белья. Это было немного странно. Такой неотразимый мачо, как Дорогин, должен источать призывно сексуальные запахи, а от него веет домашним уютом. Неужто остепенился и женился? Мамы Аркадия и Вовки все еще дружили, пусть и на расстоянии, но Яворский как-то не интересовался жизнью Дорогина.

— Как же круто, что я тебя встретил! — Вовчик был искренен в своей радости. — Сто лет не виделись.

— Да уж, — поддакнул Аркаша. — Как поживаешь?

— В двух словах не расскажешь.

— Куда улетаешь?

— Встречаю.

— Жену?

— Холостой я, Аркаша. Вот уже четыре месяца как.

— То есть был женат?

— Дважды. От первой супружницы сын. Вот такой пацан, — он показал «лайк», оттопырив большой палец. — А ты все один?

— Нет, у меня есть невеста, — с достоинством проговорил Аркадий.

— Да? А мне матушка говорила, что ты весь в музыке и тебе не до глупостей.

— Я весь в музыке. Мне не до глупостей. Но любовь к ним не относится. — Телефон завибрировал. Это пришло сообщение о том, что машина подъехала. — Извини, Вовчик, мне ехать нужно. Давай в другой раз встретимся и поболтаем? Оставь свой номер.

— Не, так дело не пойдет.

— Извини?

— Не едешь ты никуда. Остаешься со мной, и мы вместе встречаем того, кто уже прилетел и примерно через двадцать минут появится перед нашими очами… — Аркадий замотал головой, но Вовчик отказа не принял: — Не обсуждается, друг мой. Вселенная сделала все, чтобы мы встретились, и ты не сбежишь.

— Меня уже заждалась машина…

— Отпусти. В город я тебя отвезу через час. Тебя и… — Вовчик подмигнул своим красивым карим глазом. — Как думаешь, кого я встречаю? — Аркадий пожал плечами. — Ну, предположи…

— Маму?

Вовчик закатил глаза, выражая «фи» фантазии Аркаши. И не в силах больше сдерживаться, выпалил:

— Бараш прилетает!

Это было второе потрясение за сегодня!

Сначала Аркадий натыкается на старого друга, а теперь ему сообщают о прибытии давнего врага. И зовут встретить его…

Барашем Илью Баршева звали не только из-за созвучия с фамилией. Волосы пацана были как руно: золотистые, круто кудрявые. До них хотелось дотронуться, как до меха. Бараш терпеть не мог, когда его гладили по волосам, но позволял это делать девочкам, которые ему нравились. С ним Аркаша тоже когда-то дружил, но не так долго и плотно, как с Вовчиком. Бараш вызывал у Яворского смешанное чувство зависти и раздражения. Тот был гораздо лучше одарен музыкально, но наплевательски относился к своему таланту. А еще являлся любимчиком девочек, ничем, в отличие от того же Вовчика, не выделяясь, разве что своим золотым руном. В общем, Бараш был признанным музыкантом и Казановой, тогда как Аркаша из кожи вон лез, чтобы научиться достойно играть и привлечь к себе внимание дам. Заклятым врагом Илью он, конечно же, считал по детской горячности, поскольку тот ему в принципе ничего дурного не сделал, а несносным он был со всеми в силу своего дурного характера. Кроме того, Бараш даже не знал, что вызывает в Аркаше такие сильные чувства. А тот меж тем десятки раз мысленно сталкивал Илью в «очко», а пару раз травил, как Сальери Моцарта.

— Ты до сих пор общаешься с Барашем? — удивился Аркаша. Ему казалось, никто не сможет вытерпеть Илью.

— Дружу, — поправил Вовчик. — Ты потерялся после школы, а мы с Барашем стали корешами. Вместе в музыкальное училище поступили, только я бросил его после первого курса, а Илюха до диплома дошел.

Училище, фыркнул про себя Аркадий. С таким природным талантом, как у Бараша, можно было на консерваторию замахнуться. Но тот не ставил перед собой сверхзадач, в отличие от Аркаши. Поэтому со своим училищем он сейчас наверняка работает в каком-нибудь заштатном оркестре.

— Чем он сейчас занимается? — спросил у приятеля Аркадий, желая подтвердить свои предположения.

— Звездит, — хмыкнул Вовчик.

— В каком смысле?

— В прямом. Он на басах играет в группе «Нож и вилка».

— Дурацкое название.

— Может быть. Но группа хорошая, популярная очень в Украине. Скоро и у нас начнут продвигаться. Для переговоров Бараш и прилетает. Он не только басист, но и основатель, и композитор. Он, можно сказать, и нож, и вилка… и тарелка!

— Надо же, — пробормотал Аркадий. Бараш пусть и не сделал его, всемирно известного скрипача, но и не дал над собой позлорадствовать. — А ты кем работаешь?

— Веду мероприятия. — Аркадий подумал было, что приятель стал конферансье, но тот тут же добавил: — Свадьбы, юбилеи.

— Ты тамада? — решил задать уточняющий вопрос Яворский.

— Больше певец и диджей, но конкурсы тоже провожу и знаю десятки тостов. Еще на детских праздниках работаю, сегодня как раз провел один утренник у первоклашек в элитной гимназии. Пришлось петь песни из «Короля-Льва» в накладной гриве, но зато заплатили прилично.

— Я удивлен, — честно признался Аркадий.

— Чему?

— Думал, среди нас троих ты больше всех заслуживаешь славы, и не сомневался, что добьешься ее… Но ты всего лишь… аниматор?

— Я, в отличие от вас с Барашем, не тщеславный, — рассмеялся Вовчик. — Я не хочу быть любимым миллионами и даже тысячами. Мне нескольких человек достаточно. Да, хотелось бы больше зарабатывать, но я к этому стремлюсь.

Лукавил Вовчик или нет, Аркадий понять не мог. Ему никогда не удавалось прочитать товарища. Его улыбка всегда казалась искренней, слова убедительными, взгляд правдивым. Но Вовчик еще и отлично играл. Он во всех школьных конкурсах сказок и постановках исполнял главные роли, срывая овации. Мог бы поступить в театральный. И сейчас бы мелькала на телеэкранах его красивая физиономия…

Но Вова Дорогин выступает в искусственной гриве перед маленькими буржуинами, не чувствуя себя неловко, а только радуясь хорошему гонорару. Неужели правда?

У Дорогина пиликнул телефон. Он глянул на экран и сообщил Аркаше:

— Прилетел Бараш. Пойдем встречать.

— Секунду… — Аркаша отпустил «убер», после чего двинулся следом за Дорогиным.

Тот мало изменился со школы. Почему Аркадий не узнал его, теперь ему самому казалось странным. Все тот же худощавый улыбака с глазами-вишнями и смоляными волосами. Да, сейчас их на висках посеребрила седина, а подбородок зарос щетиной, но это был все тот же Вовчик. Наверное, Яворский ожидал того, что все его одноклассники изменились так же сильно, как и он, поэтому не сразу признал Дорогина.

— Странно, что ты не понял, кто я, — будто прочитав его мысли, заметил тот. — Говорят, я почти не изменился.

— Не врут. Я просто растерялся…

— А я тебя сразу узнал, хоть ты совсем другой сейчас.

— Я похудел на тридцать кило.

— Да, и ты молодец, но дело не только в этом.

— В прическе? — раньше Аркаша носил короткую.

Его волосы были непослушными, торчали в разные стороны, поэтому он состригал их, оставляя ублюдскую, как сейчас ему виделось, челку: тонкую, профилированную, как у советского пупсика. Тогда многие ходили с подобными. И даже сейчас, как показывали соцсети, в глухих российских провинциях еще остались «пупсы». Но Аркаша отрастил волосы, и благодаря современным средствам укладки они смотрелись прекрасно.

— И прическа у тебя сейчас супер. Да и брови, смотрю, ты корректируешь.

— Я же артист, должен хорошо выглядеть.

— Да, вот именно! Ты изменился в комплексе. Стал лощеным, стильным, презентабельным. Не тот пухляш с дурацкой челкой, что стоял на сцене в маловатом плюшевом пиджаке, опустив плечи. У тебя появилась осанка. И ты знаешь, куда деть руки. В общем, прими мои комплименты. Выглядишь на все сто.

— Пока на девяносто, — немного засмущался Аркаша. — Нужно подкачаться еще.

— Какаша-качок, — расхохотался Вовчик и обнял приятеля за шею — он был значительно выше, на полголовы точно.

— Ты можешь меня так не называть? — напрягся тот.

— Ой, да ладно тебе. Я ж любя.

— Мне неприятно.

— Да я тебе отмываться помогал, ты чего? В том же дерьме, что и ты, был. Есть братья по крови, а мы с тобой…

— Бараш! — оборвал его Аркадий и указал на золотоволосого мужчину, выходящего из зеленого коридора аэропорта.

Дорогин тут же заткнулся и проследил за жестом.

— Это не он, — хохотнул Вовчик. Он постоянно скалился или ржал, и это начинало раздражать. Вспомнилась русская пословица: «Смех без причины — признак дурачины!» — Бараш изменился не меньше тебя. А то и больше. Мне сейчас даже интересно, узнаешь ли ты его.

— Я постараюсь.

— Хотя о чем я? Он, как и ты, с футляром будет. Но не скрипичным, гитарным. А коль ты знаешь, что он басист, сразу поймешь.

— Вы по классу гитары учились?

— Он — да. Я на ударных. Там конкурс был ниже, я легко прошел.

— Не помню, чтоб ты играл на барабанах.

— За пару недель освоил. Ты же знаешь, я легко обучаюсь.

Но работаешь аниматором? Как так?

— Слушай, — продолжил Вовчик, — а разве не здорово, что все мы, птенцы Валюшки, посвятили свою жизнь искусству? Никто из нас не выбрал «нормальную» профессию, все остались в творчестве. Ты, я, Бараш, Колька… Его помнишь? Конопатый такой. Мы с ним вместе тамадим.

Аркадий ушам своим не поверил. Его, музыканта, вошедшего в мировой топ‐10 самых знаковых классических исполнителей последнего десятилетия, поставили в один ряд с украинским рокером и двумя аниматорами. А еще десять минут назад сравнивали с Гарри Поттером…

Хотелось напомнить, что он выступает перед элитой, а они… Бараш перед подростками с дурными музыкальными вкусами, а Вовка и Коля, которого он, естественно, помнил, перед накачанной алкоголем толпой и детьми неразумными. Как их можно под одну гребенку причесать? Все равно что гепарда поставить в один ряд с помойным Барсиком только потому, что оба они из семейства кошачьих.

Но Аркадий удержал эти мысли при себе. Тем более когда волна возмущения спала, они переключились на Валюшу. Ту самую, чьими птенцами Вовчик назвал всех их…

Валентина Григорьевна Катаева. Превосходная скрипачка и педагог от бога. Этой женщине Аркаша был обязан всем! Если бы не она, он забросил бы не только скрипку, но и музыку в целом. Он был из семьи ветеринаров. Все ждали, что он продолжит династию. Но Аркаша грезил о сцене. Поэтому в пять лет упросил мать записать его в музыкальную школу. Два года он занимался наравне со всеми. Особыми талантами не блистал. Педагог отмечал лишь его старательность, но давал понять родителям, что толку из их сына не выйдет. Научится пиликать, и только. Ни о какой сцене пусть не мечтает. На одном хорошем слухе и усидчивости далеко не уедешь. Талант нужен. А его нет. Так думали все… Кроме Валентины Григорьевны Катаевой. Она рассмотрела в Аркаше настоящего музыканта и стала его вдохновлять. А еще заниматься с ним вне школы. Да, за деньги, но она брала не всех, а только тех, в ком видела потенциал. Валюша раскрыла Аркадия, и уже в девять он впервые отправился на международный конкурс в Братиславу.

— Рок-н-ролл жив! — услышал Яворский дикий крик и встряхнулся. Кто это глотку дерет? Неужели?..

Да, глотку драл Бараш. Пока Аркаша ностальгировал по тем временам, когда его таланты раскрывала дивная женщина по имени Валентина, Илья вышел из-за дверей, разделяющих зеленый коридор с залом прилета, и, увидев Вовчика, сделал козу, высунул язык и заблажил: «Рок-н-ролл жив!»

Аркаша поморщился. Что за манеры? Не подросток сопливый — дядя взрослый, разменявший четвертый десяток, пора бы уже научиться вести себя.

— Что это за кислая мина? — возопил Бараш. Естественно, речь шла о мине Аркаши. — Кто это морщит нос?

— Отгадай, — в тон ему дурашливо ответил Вовчик. И оба они напомнили Аркаше обкуренных героев фильма их детства «Очень страшное кино». «Чувааак!» — гримасничая, орал в трубку чернокожий Мелкий, разговаривая с маньяком в маске, и к нему присоединялись остальные ребята, пока слово «чувааак!» не слилось в один нестройный хор. Яворского всегда передергивало, когда он видел эту сцену.

— Неужели это Люк Скайуокер? — воскликнул Бараш. Он перепрыгнул через ограждение, хотя на то, чтобы обойти его, ушло бы секунд десять. — Только у него вместо светового меча смычок…

— Сразу понятно, что вы дружите, — пробормотал Аркаша. — Мыслите идентично.

— О чем он? — спросил у Вовчика Бараш.

— Забей, — отмахнулся тот. И заключил товарища в объятия.

Аркадий сделал шаг назад, чтобы его не сгребли в кучу. Со стороны он смотрел на друзей. Больше, конечно, на Бараша…

Вовчик не обманул, тот изменился. Да так, что даже гитара не помогла бы Аркадию его узнать. А все из-за руна… которого не было. Череп Бараша был абсолютно лысым. В нем отражался свет ламп и как будто даже бликовала сверкающая на табло реклама. Без золотых кудряшек Бараш оказался заурядным мужичком с невнятными чертами лица. Среднестатистическим. Но чтобы не слиться с толпой, Илья отрастил себе мерзкую бороденку под нижней губой. Не помпон, не косица, не полоска — квадратик. У Гитлера были такие усы, а у Бараша бороденка.

— Как долетел? — поинтересовался Вовчик.

— С приключениями, как всегда. А ты какими судьбами тут? — обратился к Аркаше Илья. — Если скажешь, что явился, чтобы меня встретить, не поверю.

— И правильно. Я прилетел из Цюриха за полчаса до тебя. С Вовчиком случайно встретились.

— Он меня не узнал, прикинь? — вставил тот.

— Да ты же совсем не изменился, как так?

— Сам в шоке. — Вовчик взял друзей под руки. — Угадайте, куда я вас сейчас повезу?

— Ты же обещал в город, — приостановился Аркадий. — У меня номер забронирован в «Рэдиссон».

— Успеешь в свой отель. Сначала в гости поедем.

— К твоей маме?

— Да что ты заладил… Она в Ереван уехала, уже шесть лет как. Сразу после развода с отцом… — Матушка Вовчика была наполовину армянкой, ее дед занимал высокий пост в правительстве АССР, и его огромный дом стал той крепостью, за стенами которой потомки ныне покойного партийца находили убежище от невзгод.

— Так к кому мы в гости? — не сдержал любопытства Бараш. — Я за любой кипиш, но надо знать, что с собой прихватить.

— Цветы как минимум.

— Мы к бабам?

— Не. К женщинам. Точнее, к одной, но там и другая будет.

— Хватит говорить загадками! — возмутился Бараш.

Аркадий поддакнул.

— Неужто вы не помните, какой сегодня день?

Яворский стал перебирать в уме памятные даты, но в его воображаемом календаре девятнадцатое октября не было отмечено красным.

— Вот от тебя, Аркаша, я такого не ожидал, — с укором проговорил Вовчик. — У Валюши сегодня день рождения! Между прочим, юбилей.

— Да ну? — ахнул Бараш. — Я помню, что осенью, но думал, в ноябре… Всегда же снег шел, а на дворе бабье лето.

— Потепление климата. — И уже Аркаше: — Ты что же, не поздравлял ее последние годы? — Тот покачал головой. — Даже звонком или открыткой? Вот ты гад. Сам говорил, что если б не Валюша, ты подался бы в ветеринары и чикал бы котам яички.

— Я очень ей признателен, — сдержанно проговорил Аркадий. — И свою благодарность я выразил одиннадцать лет назад, подарив Валентине Григорьевне очень ценную вещь. На том мы закончили наше общение.

— Почему?

По кочану, хотелось огрызнуться в ответ. Неужели Вовчик думает, что Аркадий перед ним душу вывернет? Ясно же, что между педагогом и учеником произошло НЕЧТО, поставившее точку в их взаимоотношениях.

— Отстань от человека, — встал на защиту Аркадия Бараш, чем удивил. — Лучше скажи, почему ты помнишь о днюхе? Ты и занимался у Валюши всего год.

— Да, но когда вы к ней ходить перестали, я снова начал.

— Из-за Ксюши? — догадался Аркаша.

Так звали дочку Валентины. Она была младше их на три года, но уже в девять лет начала созревать, а в двенадцать выглядела вполне сформировавшейся девушкой.

— Да, она мне очень нравилась. Мы даже встречались какое-то время. Но от меня забеременела другая, и я, как честный человек, на ней женился. А Ксюша, кстати, через несколько лет вышла замуж за конопатого Кольку.

— И сейчас вы с ним вместе тамадите? — уточнил Аркаша.

— Точно.

— И поэтому ты знаешь, что сегодня у Валюши день рождения?

— Я всегда о нем помнил. И поздравлял ее. Колька сейчас за подарком отправился, потом домой. Валюша там вместе с Ксюшей. То есть они втроем отмечать будут. Скука! И я считаю, что если мы нагрянем, ей будет приятно.

— Может, она этого и хотела: отметить в узком кругу? — предположил Аркаша.

— Да просто на ресторан денег нет, а дома собирать, это сколько возни. Вы же помните Валюшу, она готовить не умеет. Даже гренки умудрялась испортить.

— Неудобно без приглашения, — стоял на своем Яворский.

— Это если все трезвые, они скоро за стол сядут, прибухнут, а там и мы прикатим с цветами и подарками. Кстати, я предлагаю скинуться на духи.

— С ними не угадаешь, — засомневался Бараш.

— Да она всю жизнь пользуется «Шанелью № 5».

— А, тогда давайте парфюм.

— Есть другое предложение, — сказал Аркадий. — Вспомните, как Валюша любила перчатки.

— У нее постоянно мерзли руки, — закивал некогда кудрявой головой Илья. — И она с сентября носила перчатки.

За этим долгим разговором они преодолели расстояние от зала прилетов до стоянки авто. Вовчик подвел их к не новой, но прекрасно сохранившейся и отдраенной до блеска машине бизнес-класса.

— Аниматоры хорошо зарабатывают, как я посмотрю, — присвистнул Аркадий. Тачка тянула тысяч на двадцать долларов.

— Если бы, — криво усмехнулся Дорогин. — Машина — подарок армянских родственников. Наследство прадеда потихоньку распродают и деньги на всех делят. До меня очередь в прошлом году дошла. И как раз в салоне у дяди Ашота отличная бэушная тачка оказалась.

Он разблокировал двери и жестом пригласил приятелей в салон. Аркадий сел сзади, Бараш плюхнулся на место рядом с водительским. Пристегнувшись, прикурил. Зажженную сигарету выставил в окно, туда же выпустил первую порцию дыма, после чего выдал:

— Это сколько же прадед твой у советского народа наворовал, что его правнукам хватает?

— Сказали, нашим детям еще кое-что останется.

— То есть до пятого колена обеспечил наследников. Молодец мужик. — Он сделал еще одну торопливую затяжку и, буркнув: «Надо бросать», — швырнул окурок в окно. — Кофе хочу.

— Я тоже, — тут же оживился Аркадий.

— Потерпите до «Домодедовской», тут нормального не продают. Кстати, там в ТЦ можно и перчатки, и цветы купить.

— Цветы да, но не перчатки.

— Почему? Там есть кожгалантерейные отделы.

— Мы не можем позволить себе преподнести обычную штамповку. Это все равно что из отпуска друзьям магнитики привезти.

— А чего такого? Я именно их и презентую, да еще фунфырики с местным алкоголем.

— И все это покупаешь в дьюти-фри, вспоминая о подарках только в аэропорту?

— И такое бывает. А один раз, было это пять лет назад и я аниматором в Кемерской пятерке работал…

Далее последовала веселая история о полугодичном приключении красивого русского аниматора с долей горячей кавказской крови в Турции. Естественно, речь в основном шла о пьянках и безудержном сексе, мелком воровстве и драках. Аркадий слушал вполуха. Он думал о Валентине. О ее дне рождения он на самом деле забыл. И это было удивительно, потому что Яворский так долго и безрезультатно пытался выкинуть эту женщину из памяти, что уже думал — не выйдет. Но вот сюрприз: у него получилось. И сердце не бухнуло, когда Вовчик впервые ее упомянул в разговоре (когда заметил, что все птенцы Валюши занимаются творчеством). Аркаша переболел Валентиной, женщиной, которая сначала подарила ему крылья, а потом безжалостно их поломала. И понял, что готов встретиться с ней с глазу на глаз…

Вскоре они прибыли к станции метро, возле которой располагался ТЦ, купили кофе, букет и корзину со сладостями и псевдофранцузским шампанским. Затем отправились в магазин, в котором Аркадий вознамерился выбрать перчатки для именинницы. Когда они добрались до него, зашли и окинули взглядом ассортимент, Яворский был несколько разочарован: выбор оказался не очень большим. Товарищей же шокировали цены.

— Я нули правильно посчитал? — склонившись к уху Аркаши, задал вопрос Вовчик.

— Их четыре, — сообщил ему Бараш. Этот не деликатничал, говорил громко, так что слышали и продавцы. — А перед ними еще цифра, а где-то и две.

— Разве могут перчатки стоить сто двадцать тысяч рублей? — вытаращил глаза Дорогин.

— Могут больше, — ответил ему Аркадий. — Это же штучный товар. По одной паре на каждый размер. И материалы какие, посмотри…

— Ты, конечно, извини меня, но на такой подарок я скидываться отказываюсь. Думал, тысячи за три купим, максимум за пять. Я столько не зарабатываю, чтобы на постороннего человека тридцать пять тысяч спускать.

— Я в деньгах не ограничен, — с ленцой проговорил Бараш. — Но лохом быть не люблю. Это чистый развод. Перчатки по цене норковой шубы? Да я вас умоляю…

— Я возьму оплату на себя, — успокоил приятелей Аркадий.

Затем выбрал замшевые перчатки серого цвета, удлиненные, с аккуратной вышивкой серебряной нитью. Их запаковали в коробку и положили в прозрачный пакет, который заполнили искусственными жемчужинами, лавандой и сушеными лепестками ириса. Связали его бархатным бантом.

— Красота, — оценил Вовчик.

— За сто кусков могли бы настоящие жемчужины добавить и живые цветы, — фыркнул Бараш.

Аркадий пропустил его замечание мимо ушей. Он видел, как тот умыкнул одну из коробок. Еще и ленточку прихватил. Потом купит кожгалантерею в обычном магазине, по три-пять тысяч, если не найдет за полторы, запакует в фирменное и преподнесет какой-нибудь даме под видом эксклюзива. А она, если никогда не носила вещей класса люкс, поверит в то, что ее перчатки, кошелек или ремень приобретены в бутике.

Яворский не сразу осознал, что эти мысли его радуют. Как все происходящее в целом. Он ведет себя скромно и благородно (подарок будет вручаться общий — цветы, корзина, коробка), но ощущает свое превосходство. Не над Вовчиком, ему он готов был проиграть по всем фронтам… Над Барашем! Пусть во враги Аркадий его записал по детской горячности, но неприятие, испытываемое к нему когда-то, никуда не делось. Илья Баршев по-прежнему не нравился Аркадию Яворскому…

И точка.

— Ребят, я немного волнуюсь, — признался Вовчик, усевшись на свое водительское место.

— Почему? — полюбопытствовал Бараш, плюхнувшись рядом.

— Ой, да ладно вам. Все мы были немного в Валюшу влюблены.

— Я нет.

— Врешь!

— Я был МНОГО в нее влюблен. И до сих пор считаю, что не встречал женщины красивее.

— Да, она была невероятно хороша собой…

— А сейчас? Ты как давно ее видел?

— Шесть лет назад на свадьбе Ксюши и Кольки. И тогда она затмевала всех.

— Черт, я хочу ее видеть! А ты, Аркаша?

— И я, — ответил тот.

Потом отвернулся к окну и вспомнил день, когда увидел Валюшу впервые…

Глава 3

Прошлое…

Мама ввела Аркашу в кабинет, крепко держа за руку. Ее сын уже два с лишним года занимался музыкой, но не только не делал успехов, а и едва справлялся. Педагоги говорили — заберите ребенка из школы, перестаньте его мучить. Но беда в том, что Аркаша сам желал мучиться. Он мечтал стать скрипачом, но не знал — как. Слух у него был идеальным, но пальцы-сосиски неповоротливыми, они не слушались. И лишний вес тут был ни при чем. Встречались среди знаменитых исполнителей тучные люди, чьи «сосиски» порхали над инструментом.

Яворские вошли. Ожидали увидеть директора школы, она вызвала их, но пред ними предстала незнакомка. Она стояла у окна спиной к двери. Длинные темные волосы, собранные в хвост длиной до поясницы. Тонкая фигурка. В руке скрипка, в другой смычок.

Женщина то ли не слышала, что кто-то вошел, то ли подумала, что это директриса, и решила исполнить для нее отрывок из симфонии Шуберта, а быть может, поддалась порыву… За окном было пасмурно, но тихо. Листья росших во дворе тополей, желтые, с зелеными прожилками, едва заметно колыхались. Они походили на стоялую воду. Бабье лето кончилось, осень вступила в свои права, и это чувствовалось. Унылая пора, точнее и не скажешь. Любая грустная мелодия подошла бы под эту картинку. Но женщина выбрала другую: пронзительную, чувственную, хоть и лирическую, плавную. Она играла под тусклым светом пасмурного дня, листы тополей теперь не только покачивались, но и вздрагивали на самых высоких нотах. Впрочем, не только они реагировали на игру: и облака, и воздух — они стали прозрачнее, и даже птицы, расчеркивающие небо, начали двигаться грациозно и синхронно. Аркаша смотрел не только за окно, но и на скрипачку, и она виделась ему нимфой.

Сыграв небольшой пятиминутный отрывок, она опустила скрипку.

Аркадий похлопал бы, да не хотел все испортить. Резкие звуки нарушили бы гармонию. Посыпались бы замершие в воздухе ноты, женщина, наполнившая ими пространство, вздрогнула бы. Она все еще виделась ему нимфой, звуки — каплями росы, что она сняла с травы, подняла и закружила благодаря своей магической силе.

— Как красиво вы играли, — услышал он голос матери. Скрипачка не околдовала ее, но впечатление произвела. — А нам бы директора.

— И мне бы, — ответила скрипачка и развернулась.

Аркадий ахнул. Да не мысленно, а вслух. Таких красивых женщин ему еще видеть не приходилось. Даже по телевизору!

— Ты чего? — удивилась мама и дернула его за руку. Аркадий мотнул головой — ничего. — Конфеткой подавился, что ли? — Мальчик постоянно посасывал карамель. Шоколадные конфеты он больше любил, но они так быстро таяли во рту…

— Как тебя зовут? — спросила у Аркаши нимфа. Тот ответил. — А меня Валентина Григорьевна.

— Вы тут преподаете? — полюбопытствовала мама.

— Собираюсь. Учебный год начался, понимаю, штат укомплектован, но мне очень нужна работа… — она посмотрела на Яворских большими глазами с оттенком осеннего пасмурного дня, сначала на мать, потом на сына. — Как думаете, возьмут?

— Да, — выпалил Аркадий. Как можно не взять… такую нимфу?

— А нас исключать собрались, — пожаловалась мама. — Говорят, чужое место занимаем. А мы так хотим музыкой заниматься…

— Вы? — с улыбкой переспросила Валентина.

— Он, — мама потрепала сына по коротко стриженным жестким волосам. Многих детей именно родители заставляли музыкой заниматься, и Яворские были исключением. — Я как раз думаю, не место Аркаше тут… — и на сей раз приобняла. — Ему бы на спорт, чтоб вес согнал. Но он ни в какую, хочу, говорит, великим скрипачом стать.

— Если хочет — станет.

— Да какой там, — отмахнулась мама. — Ничего не получается у него.

— Почему? — вопрос был задан не ей, а Аркаше.

Тот пожал плечами. Если б знал, исправился бы.

— Говорит, пальцы не слушаются, — ответила за сына мама.

— Их можно развить, тем более в столь юном возрасте.

— Не получается. А слух идеальный. И ноты читает прекрасно.

Валентина Григорьевна подошла к Аркаше, посмотрела сверху вниз (она не была высокой, но носила каблуки), затем протянула скрипку со смычком и сказала:

— Сыграй.

— Что? — робко спросил он.

— Что пожелаешь.

Аркадий приложил инструмент к плечу, прижал его щекой, занес смычок и заиграл отрывок из оперной арии, который разучивал недавно. Скрипка оказалась большой, что неудивительно, ведь она принадлежала взрослому человеку. Однако Аркадий отметил, что на ней ему удобнее, чем на своей. Но получилось хуже, потому что к той он привык.

— Что скажете? — живо поинтересовалась мама, едва сын закончил.

— Да, пальцы слушаются плохо, но это ерунда. Проблема не в этом. Аркаша не чувствует музыки.

— Как же? У него идеальный слух.

— Я немного о другом. Он точно воспроизводит ноты, не фальшивит, даже когда играет коряво. Но и физикам нужно вдохновение, а музыкант без него не может. Душой нужно играть, не пальцами, они такой же инструмент, как скрипка и смычок.

— Не понимаю…

— А ваш сын, кажется, да. Не так ли, Аркаша?

И он кивнул.

Ему было всего семь. Ребенок. Но Аркадий действительно понимал. Раньше он просто играл по нотам. Теперь будет пропускать мелодию через себя. Исполнять ее до тех пор, пока она не зазвучит внутри его…

— Станете моей музой? — просил у Валентины Аркадий. Но про себя. Вслух слово «муза» заменил на «учительницу».

— Если возьмут на работу, то да, конечно.

Но Валентине отказали. Штат был укомплектован, и ей не было места в коллективе (взяли только на будущий год). Однако это не помешало ей стать его учительницей музыки. Валентина давала частные уроки и взяла Аркашу. За право заниматься с ней мальчик сражался с мамой. Та категорически не желала платить репетитору. Если не получается, значит, не его это — музыка. Да, их семья не бедствует, но сколько можно деньги на ветер бросать? Уже и скрипку менять надо, а тут еще на репетитора тратиться. Но Аркадий заявил, что в любом случае будет ходить к Валентине, даже если ему откажут в финансировании.

— И где ты возьмешь деньги? — насмешливо спросила мама.

— Буду экономить на обедах.

— Тебе не помешает, только этого не хватит.

— Значит, буду воровать.

И так решительно это сказал, что родительница ему поверила и выделила из семейного бюджета деньги на дополнительные занятия сына. Только условие поставила: если до конца года результатов не будет, он их не только прекратит, но еще и в бассейн запишется. Аркадий согласился. Хотя ненавидел бассейн. Но он был уверен, что с Валентиной он станет тем, кем себя видит: гениальным скрипачом.

* * *

Вовчик за компанию с другом тоже записался в музыкалку. Но по классу гитары. Он не хотел выступать на камерной сцене, его привлекали дворовые компании, а в них тот, кто лабает на семиструнной, всегда в центре внимания. Аркадий занимался уже третий год, а Дорогин всего месяц, но они находились примерно на одном уровне.

К Валентине Вовчик тоже попал за компанию. Увязался за другом. Пока тот занимался, играл с Ксюшей, которой было три с половиной года. Очаровательная девочка в прекрасном возрасте, ему с ней было интересно и легко. Когда мальчики уходили, Вовчик сказал, что может нянчить малышку, когда ее мама будет занята. Валя, воспитывающая ее одна, с радостью согласилась.

Как-то Вовчик из баловства взял скрипку и сыграл «Цыганочку». Получилось здорово! Пусть коряво, но с огнем. Вовке только серьги в ухе не хватало да алой атласной рубашки, чтобы сойти за рома. И «Хава нагила» ему удалась. И «Собачий вальс» получился каким-то особенно задорным. Валентина, которая оценивала музыкантов иначе, чем остальные педагоги, предложила пацану сменить инструмент, поскольку посчитала, что именно скрипка его раскрывает. На следующий год Вовчик так и сделал. И ходил вместе с другом на дополнительные занятия уже за деньги. Аркадий был не против, но считал, что Дорогин просто невероятно артистичен, и успех его выступлений в этом, а не в огромном таланте музыканта.

Он оказался прав. Валя разочаровалась в Вовчике как в скрипаче. Но не как в человеке. И всегда была ему рада. Отказавшись заниматься с ним, женщина принимала его у себя в гостях. Даже если Ксюша находилась в саду. Именно она уговорила Вовчика продолжить занятия музыкой. Он хотел бросить музыкалку, но снова вернулся в класс гитары. Правда, школу он так и не окончил, зато стал центром внимания в дворовых компаниях.

У Валюши (так они ее называли) было несколько подопечных. Но ни с кем Аркадий не познакомился лично, кроме Бараша. Тот занимался по настоянию родителей. Те желали видеть Илью скрипачом, поскольку его прадед играл еще в императорском театре и завещал потомкам свою скрипку, но способности проявились только через три поколения.

Бараш был первым, кто продемонстрировал свое особое отношение к Валюше. Аркадия как раз собрались отправлять на международный конкурс. Первый из ее учеников удостоился этого шанса. Поскольку именно благодаря ей Яворский стал подавать большие надежды, Валя очень радовалась событию. Устроила чаепитие в его честь. На него явился Бараш со своей скрипкой. Она была украшена голубым бантом. Илья вручил ее Вале. Сказал — это подарок, которого достойна именно она. По правде сказать, ее инструмент был так себе. Он не шел в сравнение с тем, что достался Барашу от прадеда. Валюша, естественно, отказалась от него. Но попросила дать скрипку Аркаше. До конкурса оставалось время, и он успел бы к нему привыкнуть. Бараш не только отказался, но еще и обиделся. Все поняли, что он влюблен в Валюшу…

И он понял, что все поняли, и полгода не ходил к ней на занятия. А Аркадий и со своей скрипкой конкурс выиграл.

Глава 3

Она задула две свечи на торте, выполненном в виде скрипки. Его для Валентины заказала дочка Ксюша. Она же воткнула в него две восковые пятерки с фитильками, подожгла их и велела загадать желание…

— Хочу наконец стать бабушкой! — выпалила Валя и дунула на пламя.

— Мама! — возмущенно воскликнула дочь. — Нельзя вслух говорить, а то не сбудется.

— До этого я про себя загадывала, тоже не работало.

— То же самое желание?

Валя утвердительно кивнула и добавила:

— На протяжении двух лет.

— Мам, мне всего двадцать семь, успею еще родить, а ты понянчить, ты ж еще молодая.

— Где там, — отмахнулась Валентина.

Цифра 55 пугала ее. И расстраивала. Поэтому торжества, привычного для юбилея, Валя устраивать не стала. Наврала коллегам и приятельницам, что уезжает к старшему сыну в Ригу, и поздравления принимала по телефону. А чтобы никто не нагрянул невзначай, передислоцировалась из своей квартиры в дочкину. У нее же вознамерилась и переночевать.

— Ты молодая, — настаивала на своем Ксюша. — А какая красивая! Только посмотри на себя. — И, взяв за руку, подвела к зеркалу.

Валентина устремила взгляд на отражение и тяжело вздохнула. Нет, не такой она хотела себя видеть! Хотя бы сорокадевятилетней. В этом возрасте она была еще о-го-го. Больше сорока ей не давали, а чаще — меньше. Но, перешагнув полувековой рубеж, стала стремительно увядать. Как будто госпожа Старость вспомнила о Валентине и наверстывала упущенное, «одаривая» то новыми морщинами, то сединой, то дряблостью щек. Сейчас, в пятьдесят пять, именинница выглядела на свои года…

— Я неплохо сохранившаяся женщина пенсионного возраста, — проговорила Валентина с плохо скрытым сожалением.

— Его увеличили, — напомнила дочь. — А ты хоть и успела стать пенсионеркой в пятьдесят пять, но выглядишь на десять лет моложе. Ты у меня, мамуля, баба-ягодка.

Валентина решила дочь пожалеть. Та из кожи вон лезет, чтобы подбодрить мать, а она бубнит, как старушенция, портя настроение и себе, и Ксении. А скоро ее муж явится после трудового дня, и они втроем сядут за стол. А Николай грустных лиц не любит, потому что работает аниматором. Или наоборот: работает им, чтобы веселить людей и не видеть унылых физиономий. Таких, какая сейчас у Валентины…

— Ты зачем торт так рано подала? — запоздало удивилась именинница. — Нужно было в конце застолья.

— Боюсь, он не достоит. Смотри, глазурь уже плывет. А мне так хотелось, чтоб ты оценила красоту скрипки.

— Шикарный торт, согласна. Спасибо тебе за него.

— Подарок впереди. Мы его вместе с Колей преподнесем.

— Не нужно было, доча. У меня все есть, а вы в деньгах ограничены… Достаточно торта и цветов, — она кивком указала на букет, стоящий в вазе. Его Вале дочь вручила в первую очередь.

— Мам, у тебя юбилей, а это знаковое событие. Без подарка, который останется на память, не обойтись.

— Давай откроем шампанское? — предложила именинница. Она привезла две бутылки. Еще захватила коньяк для зятя, который пил только крепкие напитки.

— Поддерживаю.

— Я принесу.

— Сиди, я сама.

И убежала в кухню. А Валентина удобно расположилась на диване, приподняв на него ноги. Она была в туфлях на каблуках. Принесла их в качестве сменной обуви. В ее время это было нормой. На праздники женщины всегда брали с собой туфли, и неважно, где проходило торжество, в ресторане, Дворце культуры, школьном актовом зале или на квартире. Сейчас молодежь не заморачивается. Носит универсальную обувь, но чувствует себя комфортно и без нее. А Валентина считала признаком дурного тона ходить босой в гостях, а тапочки не гармонировали с ее нарядами. Особенно сегодняшним!

На имениннице было миди из тяжелого атласа. Юбка-футляр, широкий пояс, объемный верх и стойка, доходящая до подбородка. Цвет — миндаль. Золотые украшения: крупные серьги и кольцо. Телесные колготки. А на ногах лаковые лодочки. Хорошо подобранный образ или, как сказала дочь, крутой лук. У Валентины был отменный вкус, который ей не изменял. Как и она ему. Даже когда не было денег на элементарное, она не покупала штаны у китайцев, а кофты у российских трикотажных фабрик. Носила маленькое черное платье из неснашиваемого джерси и твидовый брючный костюмчик, дополняя их деталями, обычно шарфиками или самолично пошитыми накидками. Готовить не умела. Хозяйкой была дрянной. Но шитье ей давалось. Летом Валентина обожала ситец. Покупала обычный, предназначенный для простыней, и такое чудо из него создавала, что хоть для журнала мод снимай. Причем носила свои объемные сарафаны и юбки до полу с массивной обувью на плоской подошве. Сейчас это тренд, но двадцать пять лет назад кто-то у виска крутил при виде ее.

… Ее назвали в честь певицы Толкуновой. И она была похожа на любимую советским народом тетю Валю шикарными темными волосами и ласковыми серо-голубыми глазами. И тоже красавицей уродилась, но другого типажа. Точеные скулы, удлиненный тонкий нос, сочные губы. Распусти косу и прикрой глаза без стервинки солнечными очками — вылитая голливудская звезда. То ли девушка Джеймса Бонда, то ли роковая леди, доводящая до греха главного героя психологического триллера.

Первый раз Валя вышла замуж в двадцать три по настоянию родителей. Они считали, уже пора. Да и жених подвернулся завидный. Взрослый, состоявшийся, кроме того, что привлекательный, образованный и влюбленный в Валентину. И, что самое главное, из музыкальной среды, но не музыкант. Жених работал в Госконцерте, организовывал выступления артистов и в стране Советов, и за рубежом. Звали его Владом. Наполовину поляк, на четверть литовец, на другую — немец. Вале он нравился. И внешне, и как ухаживал. Да и с родителями она была согласна: ей постарше нужен и чтобы твердо на ногах стоял, а то сама Валя была немного наивной, чудаковатой и к жизни плохо приспособленной. Такой из-под родительского крыла только под мужнино.

Расписались. Свадьбу сыграли. На ней многие звезды советской эстрады присутствовали, а некоторые и пели. Надарили только ерунды одной, но это по мнению Влада. Вале все понравилось, особенно альбомы с репродукциями и фарфоровые фигурки…

Мужу она досталась девственницей, и первая брачная ночь таковой и оказалась.

Через полтора года Валя родила супругу сына. Назвали его Эдвардом — не путать с Эдуардом. Молодой отец (хотя по факту уже зрелый — ему исполнилось тридцать семь) был на седьмом небе от счастья. А вот мать впала в послеродовую депрессию и хотела то сбежать на край света от семьи, то умереть. Заботы о сыне легли на плечи Влада. Он проводил с ним все свободное время. А иногда его организовывал, забивая на встречи. Из-за этого он не продвинулся по служебной лестнице и многое упустил, хотя времена наступили переломные, все держали ухо востро. В итоге Влад остался ни с чем, когда Госконцерт развалился. Зато сын безоговорочно любил отца и, когда родители развелись, пожелал остаться с ним.

Валентина не противилась. Она и сама понимала, Влад и Эд созданы друг для друга. А она просто за одним была замужем, а второго родила. Тем более разошлись они из-за нее. Брак по расчету, пусть и не без симпатии к жениху, радости Вале не принес. Вроде и дом полная чаша, и сынок славный, и муж, души в них обоих не чающий, а счастья нет. Даже довольства жизнью. Одной ей лучше было бы.

Она отдала сына в ясли в год. Не могла больше сидеть дома. Валя играла в оркестре, но времена наступили смутные, в филармонию мало кто ходил, и директор «продавал» коллектив нуворишам. Они то на свадьбе играли, и не только Мендельсона, но и «Мурку», то на юбилеях, то на похоронах. Как раз на погребении какого-то то ли банкира, то ли бандита Валентина и познакомилась с Павлом. Он работал в транспортной службе. Являлся ее совладельцем и сам садился за руль, если водитель не мог (они часто забухивали). Это была любовь даже не с первого взгляда… А с прикосновения! Павел подал ей руку, помогая забраться в автобус. Валентина почувствовала приятное покалывание. Ей нравилось, когда ей почесывали спинку ногтями. От этого по телу бежали мурашки. И едва она вложила свою ладонь в мужскую руку, произошло то же самое. Никогда в жизни она так не реагировала на бытовое касание. Валентина подняла глаза и увидела Павла. Нет, даже не так… Глаза: один карий, другой небесно-голубой, а потом уже все остальное. И Валя тут же попала, а вскоре пропала.

Павел тоже был женат, но детей они с супругой не имели. Она лечилась несколько лет, но забеременеть у нее все равно не получалось. Оба переживали. Павел тоже был постарше Вали, но всего на шесть лет.

— Я рожу тебе двойню! — сказала она после первого их секса, который был настолько потрясающим, что до этого равнодушная к нему Валя готова была сразу после душа отправиться в загс, чтобы написать заявление на развод.

— В твоем роду бывали близнецы?

— Нет. Я стану первой. И у нас будут мальчик и девочка.

Павел не воспринял слова Вали всерьез. Какие общие дети? У них семьи, а у нее сын-кроха. Скрипачка с потрясающей внешностью и запасом нерастраченной сексуальной энергии ему безумно нравилась, пожалуй, он был в нее влюблен, но одно дело роман на стороне, а другое — брак. Второй для каждого!

Но Валя для себя все решила в первую минуту знакомства. Она хочет быть с Пашей, и она добьется своего.

На это ушло время. Два года. Но Валя заполучила Павла. Они оба развелись и вскоре поженились. Невеста была на четвертом месяце и ждала двойню.

Эдвард остался с ней. Так решил закон. Но когда Валентина родила сына и дочь, старший был еще мал. Он не мог помогать, сам нуждаясь в заботе. И его забрал отец. На время. Но шли месяцы, год миновал, затем второй… Эдварду пора было отправляться в школу. Влад собрался переезжать в Питер. Просил отпустить сына с ним. Валя спросила у того, чего он хочет. Эдвард выразил желание быть с папой. Валя не возражала. От старшего чада она отвыкла. Она, безусловно, любила его и скучала, когда долго не видела, но всем будет лучше, если Эдвард останется под опекой отца.

А жизнь Вали с Пашей не складывалась. Красавицы скрипачки в качестве любовниц хороши, но жены из них так себе. Бывшая и готовила прекрасно, и дом держала, и супруга обихаживала: не только стирала и гладила, с вечера одежду готовила. Могла, если надо, забить гвоздь, а мусор не копила — сама выкидывала. К тому же не страдала перепадами настроения, депрессиями. Всем была хороша, только детей родить не могла. Когда-то Павлу казалось, что без них никак. Это не семья, когда из мужа и жены состоит. Но стоило ему обзавестись потомством, как он начал с тоской вспоминать беззаботные дни, спокойные вечера в чистом, уютном доме. Он мечтал о сыне и дочери, и вот они есть у него. Но девочка любит только маму, а сын… Никого! Он исчадие ада, а не ребенок. Болезненный, злой и некрасивый. Когда тот умер, Паша даже не плакал. Хотя старался выдавить из себя слезу…

Они уже не жили вместе, когда мальчик скончался. Разведены не были, но Павел обитал у своей бывшей, а Валя пыталась справляться одна… Не справилась! Потеряла сына, затем мужа — он развелся с ней, и не осталось у Валентины никого, кроме дочки. Да, сын Эдвард имел место быть. Периодически. Навещал иногда, к себе приглашал, и они с Ксюшей пару раз летали к нему в Ригу. А еще на свадьбу в Бельгию. Но Валин сын, как оказалось, не женился, а выходил замуж. Его отец Влад был на седьмом небе от счастья за сына. И ронял слезы умиления всю церемонию. Валентине же хотелось сбежать. Ханжой она не была, но и до европейской толерантности морально не доросла…

— Мамулька, — послышался голос дочери из коридора, — ты не заскучала там без меня?

— Немного.

— Вот она я! — Ксюша показалась с подносом в руках. На нем шампанское и фрукты. Да еще пара бутербродов с икрой.

Дочь пошла в мать и готовила, мягко сказать, так себе. Благо современные мужчины спокойнее относятся к супругам-неумехам. И питаются молодые семьи готовой едой. Позвонил, заказал, привезли через полчаса, вы поели, коробки или пластик выкинули, и красота. Ни возни, ни грязной посуды. А если есть очень хочется, так что сил нет терпеть, всегда можно сделать бутерброд, залить пюре или макароны кипятком, да и пельмени с варениками никто не отменял, они пусть и дольше готовятся, но все равно не больше пятнадцати минут.

В свой юбилей Валентина расстаралась. Нет, она не бросилась строгать салаты, но купила их в супермаркете. Еще деликатесов взяла: икры, рыбы соленой, буженины. Когда приедет Николай, она закажет доставку суши для девочек и бургеров с картошкой фри для единственного мужчины.

Ксюша открыла бутылку шампанского, хлопнув крышкой, но не пролив ни капли, разлила его по фужерам. Дамы чокнулись и сделали по глотку.

— Вкусное, — заметила Валя. — И не кислое совсем, хоть и брют.

— Да, хорошее, — согласилась с ней дочь. — Мам, а ты правда хочешь внуков?

— Конечно.

— Нет, я о скором времени. О завтрашнем дне… Даже вчерашнем, если верить тебе же. Сама сказала, загадывала внуков последние три года.

— Я к ним давно готова. Из меня получится отличная бабушка. Пирогов и носочков не обещаю, но всю себя отдам.

— Но у Эда подрастает сын, а ты его ни разу не видела.

— Мальчик, которого выносила беженка-нигерийка? Рожденный не в любви, а по коммерческому соглашению? Да еще и не от Эда, а от его мужа? Нет, спасибо, мне такой внук не нужен.

— То есть если у меня не получится родить…

— Ты что, проверялась и тебе поставили диагноз? — всполошилась Валя.

— Нет, я гипотетически рассуждаю. Так вот, если я не смогу зачать и мое чадо будет из пробирки? А то и выношено суррогатной матерью?

— Деточка, где ты со своим Колькой на это деньги возьмешь?

— Надо будет, найдем. И появится на свет чудо-юдо. Из пробирки, рожденное какой-нибудь беженкой-таджичкой. Что, не нужен тебе такой внук?

— Это все равно будет твоя кровиночка, — ласково потрепала дочь по руке Валя.

— А если усыновлю? — не отступала та.

— Любить не обещаю, но помогу, чем смогу.

К счастью, этот разговор был прерван звонком.

— Коля, — сообщила дочь, достав телефон. — Будет через четверть часа.

— Уже? — ахнула Валя. — А у нас стол не накрыт.

— Долго ли разложить нарезку и салаты по тарелкам? Успеем.

— И все же давай поторопимся. Бери бутылку и фужеры, и идем в кухню.

Они передислоцировались. Попивая шампанское, разложили еду по стеклянным, фарфоровым и хрустальным емкостям. Первые детьми были куплены в «Икее» за копейки, вторые подарили им на свадьбу возрастные родственники, третьи достались в наследство от покойной бабушки. Она, как и большинство хозяек того поколения, считала, что торжественное застолье не может обойтись без хрустальной посуды. И накопила ее столько, что после смерти она не только дочери и внучке досталась, соседям раздавали — возьмите Христа ради, не выкидывать же!

Валентина обозрела накрытый стол и осталась недовольна. Скудно! Не спасал даже шикарный, пусть и поплывший, торт. И букет цветов, водруженный в центр. Да, будут еще суши и бургеры с картошкой, но к тому моменту салаты кончатся и нарезки останется всего чуть. Вале стало немного за себя стыдно. Мама ее сейчас в гробу переворачивается! Вот кто умел столы накрывать, так это она. Весь хрусталь был при деле. В каждую посудину она что-то накладывала. Даже в розетки, размером чуть больше тарталетки: острый соус, семечки кунжута, сушеный барбарис. А какие она пекла пироги! Даже постные они получались. У других тесто клеклое, а у нее — нежное, воздушное. Если бы мама Вали не уродилась красавицей и умницей, ей все равно светил удачный брак: путь к мужскому сердцу она в любом случае нашла бы.

Когда стол был накрыт, а бутылка шампанского допита, явился Коля. Ни раньше, ни позже. У зятя вообще очень хорошо получалось оказываться в нужном месте в нужное время. Поэтому он смог захомутать Ксюшу.

Коля не то чтобы не нравился Валентине, она считала — дочь могла найти себе супруга и получше. Не последний шанс, в конце концов, в двадцать три замуж вышла. Он был ничем не примечательным: ни эффектной внешности, ни блестящего ума, ни таланта. Но не глуп, не страшен, не безнадежен… Матушка Валентины сказала бы: так он парень неплохой, только ссытся и глухой. Она проработала двадцать лет мастером цеха на фабрике «Большевичка» и за крепким словцом в карман не лезла. А сама Валя применила бы другие слова, их произносила героиня Мордюковой в старом фильме: «Хороший парень, но не орел». Коля на гуся смахивал, а эти птицы Вале никогда не нравились. Но Коля обладал одним неоспоримым достоинством — он умел преданно любить. В его чувствах к Ксюше она не сомневалась, поэтому сделала вид, что рада браку своей блестящей дочери и ни рыба ни мясо Колюни.

Они выпили за именинницу. Дамы — шампанское, зять коньяк. Поели. Салаты оказались невкусными, чуть кисловатыми. Рыба пересоленной. А торт совсем расквасился. Спасли положение колбаса и икра. Коля провозгласил прекрасный тост, и они с Ксюшей вручили имениннице подарок: мультиварку. Валя внутренне содрогнулась. Зачем ей ЭТО? Но дети взахлеб расписывали ее прелести. Считали, что только ее Валентине не хватало. Сама варит, сама тушит, сама печет. Закинула продукты, поставила таймер, после работы пришла, а у тебя готовое горячее блюдо. И моется отлично.

Валя сделала вид, что довольна. Поблагодарила детей. Но понадеялась, что чек приложен к подарку. Мультиварка Вале была не нужна, и она сдала бы ее. А на полученные деньги, вполне приличные, судя по марке, тысяч восемь-десять кухонный агрегат стоит, она купила бы себе то, что действительно порадует. Например, перчатки. У Валентины постоянно мерзли руки, поэтому она укутывала их. А еще скрывала от посторонних глаз. Красивыми они никогда не были, но в молодости смотрелись нормально. Только чем старше становилась Валентина, тем хуже выглядели ее кисти. И ладно бы просто морщинились, покрывались пятнышками, но у нее был артрит, пусть и не в тяжелой форме, и пальцы скрючивались, а костяшки выступали. С тем, что болезнь лишила ее возможности виртуозно играть на скрипке, Валя давно смирилась, но она еще и красоту у нее отбирала.

Забирала, как дань. Каждый год…

Валентина извинилась и вышла из-за стола. Пора было заказывать горячее.

Вдруг по квартире разнесся звонок. Ксюша пошла открывать.

Через несколько секунд раздался ее радостный визг и возглас:

— Мальчики, вот это сюрприз!

Сделав сброс вызова, Валентина вышла в прихожую. Что еще за мальчики явились нежданно-негаданно?

Их было трое. И всех именинница узнала… Ее птенчики, Аркаша, Вовчик и Илья. За годы педагогической деятельности Валентина Григорьевна перевидала многих музыкально одаренных ребят, но только эти оставили след в ее сердце.

— А вот и она! — воскликнул Дорогин, первым заметив Валю. — Именинница собственной персоной!

Его товарищи тут же воззрились на нее.

А Валентина на них…

«Когда ты смотришь в бездну, бездна смотрит на тебя!» — вспомнилось ей. Не к месту, ясно. Да и вообще она не любила Ницше, не уважала его, считала переоцененным.

— Валюшечка Григорьевна, — пропел Вовчик, — а мы по вашу душу. Имеем желание и возможность поздравить с совершеннолетием! — и кинулся к ней с букетом.

— Спасибо, — только и успела вымолвить Валя, а потом ее заключили в объятия.

Илья Баршев оказался более сдержанным, он вручил имениннице корзину, обернутую пленкой и перевязанную бантом, и поцеловал ей руку.

За ним пришла очередь Аркадия. Он вел себя нарочито отстраненно. Подарил что-то и чуть поклонился. Ни объятий, ни лобзаний. Как будто чужие.

— Мальчики, милости просим, — пригласила гостей к столу Ксюша.

Теперь, когда они втроем его разорили, Вале стало совсем совестно. Что она за женщина такая, что не может раз в пять лет, на юбилей, приготовить угощение. На те деньги, что она на кислые салаты потратила, можно было сделать несколько нормальных своими руками, а если винегрет еще порубить, да «Еврейский» с плавленым сыром и чесночком сварганить, то стол ломился бы. И картошку нужно было самой пожарить с той же курицей, и ленивый пирог испечь — он даже неумехам дается…

— Извините, ребята, мы не ждали гостей, — выдавила из себя Валя, — поэтому угостить вас особо нечем.

— Не жрать же мы пришли, Валечка Григорьевна, — успокоил ее Вовчик. — Хотя от тортика я не откажусь. Пить алкоголь мне нельзя — за рулем, а чая хотелось бы.

— Сейчас организую, — выпалила дочь и унеслась на кухню.

Пока мужчины рассаживались, Валя рассматривала их. Баршев выглядел хуже остальных: старше биологического возраста и, казалось, выпивает. Вовчик все тот же красавчик и по-прежнему магически действует на Ксюшу. Именно он разбил ей сердце, а Коля собирал его по кусочкам. Когда Валя узнала, что парни вместе работают, несказанно удивилась. Потом, подумав, предположила, что зять решил действовать по принципу «держи друзей близко, а врагов еще ближе». Наконец, Аркадий. Этот стал франтом. Шапка блестящих волос, подтянутая фигура, идеальный маникюр, брендовые вещи, скрипка Гварнери. Даже представить страшно, сколько она стоит. И все же, несмотря на все внешние изменения, Аркаша остался прежним: ранимым, стеснительным, чуть неловким. Возможно, таковым он становился только в Валином присутствии. Даже скорее всего. В своей гениальности он давно перестал сомневаться, и уверенность в избранности защищала его как доспехи. Но только не сейчас…

Аркадий не знал, как усесться. Он то откидывался на спинку, то вытягивался. Руки его за что-то да хватались: скатерть, ворот рубашки, челку, красиво спадавшую на лоб.

— Откройте коробку, — сказал он, не подняв на Валентину взгляда. — Мы долго выбирали, надеемся, угадали с размером. Если нет, сможете обменять в течение двух недель.

Валя принялась доставать подарок из мешка, затем коробки. Пока она делала это, вернулась Ксюша. При помощи мужа расставила фужеры, убрала грязные тарелки. Склонившись над ухом матери, шепнула:

— Я заказала три пиццы. Ее все любят, и она сытная.

Валя поблагодарила дочь, затем достала презент и ахнула:

— Какая прелесть!

— Главное, чтобы подошли.

Валя натянула перчатку на руку. Села как влитая.

— Это чудесный подарок, ребята, спасибо огромное, — чуть не прослезилась Валя. Дочь с зятем мультиварку ненужную вручили, а, можно сказать, посторонние вот такую красоту! Да, Валя понимала, что та стоит дорого. Но за восемь-десять тысяч, потраченных на кухонный агрегат, тоже можно было бы подобрать какой-то кожгалантерейный аксессуар.

Валентина натянула и вторую перчатку и кинулась к зеркалу. В них ее корявые руки выглядели прекрасно. Да и не только они. Шикарная вещь благотворно повлияла на весь образ. Впервые за долгое время Валя себе понравилась.

Тем временем зять разлил шампанское дамам и Аркаше, себе и Барашу коньяк. Кто-то из ребят включил телевизор. Показывали новости спорта. На экране маячило лицо некрасивого, если не сказать — уродливого борца. Возможно, он был не так уж и страшен от природы, но татуировки, покрывающие щеки, лоб и даже нос, превращали его в монстра.

— Аллигатор — мужик! — воскликнул Вовчик. — Порвал Каримова в лоскуты на России, потом Ламберта на Европе, на Евразии вырубил Мохаммеда на третьей минуте.

— Кто он? — поинтересовался Аркаша.

— Новый герой России.

— Зачем же так пафосно? — поморщился Бараш. — Просто очередной чемпион по смешанным единоборствам от нашей страны. Новая звезда. Ни разу не проиграл еще.

— Пугает всех только одним своим видом? — предположила Ксюша, поставив перед Вовчиком чай. — Он же страшен как смертный грех.

— Вот помяните мое слово, едва к пендосам переедет, станет звездой.

— А что, собирается? — живо поинтересовался Вовчик.

— Следующий бой в Лас-Вегасе с Бизоном Маклаудом.

— Мощный соперник. — И тут же спохватился: — Не о том говорим, друзья мои! Сегодня день рождения у потрясающей женщины! Давайте посвятим ей все свое внимание…

Они выпили. Валя чувствовала легкое опьянение, оно помогло ей справиться с собой. Эти трое мальчиков были когда-то в нее влюблены, а теперь она предстала перед ними не в том виде, в каком они привыкли ее видеть. Нет, старухой она не стала, конечно, но сдала…

— Вы совсем не изменились, — услышала она голос Аркадия.

— Скажешь тоже.

— Надеюсь, чувствуете себя так же прекрасно, как выглядите.

— На здоровье не жалуюсь. А ты? Похудел что-то…

— Старался.

Они вынуждены были замолчать, потому что в дверь позвонили.

— Доставка? — спросила у дочери Валя. Как будто та могла видеть через дверь.

— Наверное, — ответила она. — Хотя рано, прошло всего ничего.

— Готовую разогревают, наверное.

— Даже если так, но довезти за четверть часа — это надо постараться…

Мать и дочь вместе пошли открывать. Точнее, открывала Ксюша, а Валя стояла за ее спиной. Ее день рождения, поэтому ей расплачиваться с курьером.

Когда дверь открылась, обе женщины замерли с вытянутыми лицами.

— Здрасте, — поприветствовал их визитер. — Мне нужна Валентина Григорьевна Катаева.

Тишина…

— Она тут находится в данный момент? Я имею сведения, что да.

— А зачем она вам? — кашлянув, спросила Ксюша.

— Имею к ней личный разговор. Так вы мне ответите?

Но вместо этого Ксюша задала свой вопрос:

— Вы Аллигатор?

Мужчина закатил глаза, затем кивнул. У него была большая… очень большая голова. Размером с туловище хорошо развитого трехмесячного ребенка. Только у малышей нет татуировок на теле, а на лице Аллигатора их было много. Там и чешуя, и ноздри на кончике носа, и клыки на подбородке.

— А мы только что вас по телику видели…

Мужчина подался вперед и сурово проговорил:

— Позовите госпожу Катаеву, барышни.

— Это я, — не стала тянуть кота за хвост Валя.

— Вы? — он смерил ее взглядом. Глаза у Аллигатора оказались не зелеными или желтыми, к чему обязывало прозвище, а голубыми. И не водянистыми, а яркими. — Нет, вряд ли…

Валя развела руками. Что, ей паспорт показывать?

— Она должна быть другой! — он обращался к Ксюше. — Старше, выше, крепче… И лицо… Нет, не такое оно у Валентины Катаевой. Более хищное. Позовите ее. Зачем обманывать?

Валентина развернулась, намереваясь уйти. Хорошо, что в квартире есть мужчины. Четверо в любом случае должны справиться с одним, пусть и бойцом ММА. На пороге квартиры явно стоит тронувшийся умом человек. Но что еще ждать от того, кому регулярно прилетает в «башню»?

— Это она, — услышала Валя голос Ксюши. — А я ее дочь. Вы по какому вопросу?

Было очень странно видеть, как огромный мужчина с татуировками на лице, монстр, а если корректно, то известный боец без правил, машина, отшатывается от двух хрупких женщин. И прикрывает глаза. А на веках тоже тату…

— Нет, это не вы, — замотал своей большой головой Аллигатор.

— Закрой дверь, Ксюша, — скомандовала Валя. — А если этот субъект будет ломиться, вызови полицию.

— Стойте, — крикнул он. — Вы, вы… Валентина?

Та замерла. Не понимая, что происходит, она почувствовала — важное. Если не сказать, судьбоносное.

— Я это уже говорила. А как зовут вас? Не Аллигатором же?

— Андрюша. Вам это имя о чем-то говорит?

— Оно вполне распространенное.

— А в сочетании с Ксюшей?

Мать и дочь переглянулись.

… Ксюша и Андрюша. Так Валя назвала своих детей-близнецов.

А они называли себя Сюсей и Анюсей.

— Я твой сын, Валентина Григорьевна Катаева.

— Он умер, — с ужасом прошептала Ксюша.

Аллигатор покачал головой:

— Я жив.

Глава 4

Прошлое…

Они были такими разными…

Ее дети.

И не скажешь, что близнецы. Да, двухъяйцевые, а они обычно не идентичные, но хоть какое-то сходство должно быть? Однако Андрюша и Ксюша не имели ни одной общей черты — ни во внешности, ни в характере. Она — чистый ангелок. Хорошенькая, ладная, ясноглазая, щечки розовые, губками чмок-чмок, плачет тихо и только тогда, когда есть хочет. Андрюша же большеголовый, широченные ноздри, рот до ушей, пальцы рук и ног огромные, чуть что — орет, сморщивается и становится похож на какую-то рептилию.

Дети и ели по-разному: Ксюша, будто щадя соски матери, обволакивала их своими пухлыми губехами, а если увлекалась и делала больно, смотрела просительно, будто извиняясь. Андрюша же кусался так, что оставались раны.

Позже, когда Валя отлучила детей от груди, они питались каждый по-своему. Ксюша ела почти все, а Андрюша избранное. И поди пойми, что он хочет в данную минуту. Еще вчера уплетал яблочное пюре, сегодня плюется им. Зато бумажная салфетка — это лакомство. Ты только отвернулась, он ее запихал в рот, чуть не задохнулся, разорался, обкакался, отмутузил кулаком мать по лицу, пока она его мыла, и не уснул, хоть и вымотался, а продолжил кричать. Когда близнецам было по семь месяцев, их пришлось разделить по разным кроваткам и коляскам. Андрюша не давал сестре житья. Однажды он до крови укусил ее за щеку во время прогулки. А Ксюша так тянулась к нему…

Андрюша был невыносим. Он причинял боль не только родителям и сестре, но и самому себе. Валентине приходилось неустанно за ним следить. Но когда у тебя сразу двое малышей, это делать трудно. Только зазеваешься, сын уже что-то схватил и царапает себя, сует это в нос, в глаз тычет…

«В нем сидит демон! — вынесла вердикт Валина мама, которая иногда помогала ей. Часто не могла, работала и митинговала, поскольку «Большевичку» приватизировали и всех пенсионеров, к коим она относилась уже год, намеревались сократить. — Изгонять надо!»

Бред, конечно. Но Валя помнила, что творил Андрюша, когда его крестили. Его буквально корчило. И в купель он умудрился испражниться за те несколько секунд, что его окунали.

…А крестик, что надели на шейку, малыш сорвал и куда-то выкинул.

Если бы Валя была набожной, она решила бы, что родила антихриста. Но даже считая себя атеисткой, она нет-нет да и ловила себя на этой мысли.

Мать отнесла его к какой-то шаманке. Та провела обряд, но ничего не изменилось. Валя же обратилась к детскому психиатру. Тот посоветовал давать сыну валериану и отвлекать. Это все равно что человеку с оторванной ногой к ране подорожник прикладывать.

Когда детям исполнился год, Валя испекла торт. Большой, с противень. Под названием «Чудо». Сама это сделала, а нужно было 9 коржей раскатать и испечь, а еще крем сварить и взбить! Да, мама помогала, но больше советами. Воткнула в него две свечки. А нужно было каждому по торту приготовить…

Андрюшка раскурочил «Чудо», когда понял, что это не лично его лакомство. При этом он обжегся о пламя, и вместо радостного детского смеха дом наполнил истеричный ор. Вопила оставленная без угощения Ксюша. Ее же брат хохотал, пусть и со слезами боли на глазах.

Валя успокаивала дочь, ее муж пытался угомонить сына, но тот разбил ему нос и еще больше обрадовался. Первый день рождения для него удался.

— Давай отдадим его в детдом! — выпалил Павел, заткнув ноздри бумажными салфетками.

— С ума сошел? — вскричала Валя. — Это наш ребенок, и мы обязаны воспитать его хорошим человеком…

— Это не ребенок, а демон, а из таких хорошие люди не получаются.

— Не смей так говорить о нем!

— Скажи еще, что любишь его.

— Да. — И Валя не кривила душой. Если бы матери любили только беспроблемных детей, грош цена была и их инстинкту, и их чувствам.

— Сейчас ему год. Он едва ходит, но уже изводит всех нас. Помяни мое слово, подрастет — перережет нам глотки во сне и подпалит квартиру.

— Мама! — в слезах вскричала Валя. — Зачем он так?! — Женщина кое-как уложила внуков и вернулась в гостиную, чтобы выпить вместо успокоительного коньячку.

— Да, Паша, ты за языком-то следи, — сердито буркнула свекровь. — Мальчик непростой, но, как станет постарше, начнем его к психологам водить…

— Вы уже.

— Он совсем кроха, с такими не работают.

— Шаманки тоже?

— Это вообще ересь. Эта шарлатанка только мальчика напугала.

Обе женщины защищали Андрюшку, но каждая думала при этом, что слова Павла могут стать пророческими. Живодеры, пироманы, маньяки не с другой планеты прилетают. Они появляются на свет в этом мире и зачастую во вполне приличных семьях.

…Хомячка Андрюша убил в полтора года. Раздавил ногой, когда джунгарик выбрался из клетки и спустился на пол. А крылья насекомым отрывал еще до этого. Да и в птиц постоянно камнями кидал. Зато сестру на некоторое время оставил в покое. За нее ему здорово доставалось от отца.

Когда детям исполнилось два, их отдали в садик. Но Андрюшку пришлось забрать через несколько месяцев. В обычной группе он не смог находиться, а коррекционной не было. Директор обещала найти ребенку место, но пока этого не случилось, за Андрюшкой должны были присматривать родственники или частная няня… Если какая-то героиня снесет его выходки! Но лишними деньгами Катаевы не располагали. Они едва концы с концами сводили. Фирма Паши разорилась, он устроился на государственное предприятие начальником гаража. Поэтому Валя и не стала сидеть с близнецами до трех лет. Надеялась пристроить их и хотя бы полдня работать. Пусть на дому заниматься с ребятами музыкой — когда сын находился дома, она не могла отвлечься.

Валентина так была погружена в заботы о детях, что не замечала того, как отдаляется от нее муж. Да не только в моральном плане — в физическом. Сначала он просто перебрался на диван из супружеской кровати, потом стал задерживаться на работе, иногда ночевать там, сам отправлялся в командировки, порою длительные, не туда-обратно, а на несколько дней, вот только денег особо не прибавлялось. Вещи Паши пропадали из квартиры постепенно, началось с запасных трусов, футболки, продолжилось теплой одеждой, кое-какой персональной техникой, а когда любимое кресло-качалка испарилось, Валя поняла, что ее муж-крыса бежал с тонущего корабля.

Именно крысой она считала его в первые годы. Потом, когда время ее подлечило, простить не простила… но поняла. Мужчины хуже справляются с трудностями. Хотя мать говорила, ишь ты, испугался агрессивного ребенка, подумаешь… Другие инвалидов не бросают, слепых, не способных выражать свои мысли, а Андрюшка нормальный. Но Вале казалось, что легче любить физически или умственно недоразвитого, чем злобного ребенка. В соседях у них малыш-олигофрен жил. Митюша. Так его не только мама с папой обожали, но и бабушки со всего подъезда. Он хоть и дурачок, но улыбчивый, добрый. Двух слов связать не может, зато ласковый какой.

Андрюшка же ни к кому не проявлял не только любви, но даже элементарной привязанности. Не обнимал, не тянулся, не жался. Позволял брать себя за руку, когда спускался с лестницы, переходил дорогу, садился в лифт. Но, преодолев препятствие, ладошку свою, всегда холодную, как лапа рептилии, вырывал. Вале приходилось его придерживать за шарф или капюшон. «Купи ему поводок», — говорил Павел вроде шутя, но на самом деле серьезно. Более-менее хорошо Андрюшка относился к бабушке. Она, в отличие от отца, никогда на него руку не поднимала, а только грозно смотрела да прикрикивала, но он ее побаивался, потому что уважал.

Она умерла, когда детям было по два и семь. Многое на себя брала: работала, митинговала, как могла, с Андрюшкой помогала, да еще за старухой соседкой приглядывала в надежде, что та ей свою жилплощадь отпишет. Ей казалось, сил еще на двадцать-тридцать лет хватит. Когда недомогание чувствовала, принимала таблеточку и опять на «амбразуру». Скончалась от обширного инфаркта. Ей и шестидесяти не исполнилось.

…И осталась Валя одна с двумя детьми и позаброшенным третьим. Как дальше жить, не знала. Паша почти не помогал, только положенные алименты платил, а зарплата у него «серая» была. К счастью, Андрюшку все же пристроили в коррекционную группу. Валя немного выдохнула и устроилась на работу, но через полгода ее попросили. Могли уволить, но пошли навстречу. Дело в том, что из-за Андрюши она то на больничном сидела, то опаздывала, то срывала занятия. Он часто простужался, ломал пальцы, загонял себе под кожу иголки. А если не болел, то бил кого-то из одногруппников или изводил персонал, о чем тут же сообщали матери. Даже много повидавшие на своей практике педагоги и специалисты отмечали, что с таким ребенком они еще не сталкивались. К Валентине в дом прислали соцработников, чтобы проверить, не измываются ли над ним. С виду мама, конечно, интеллигентная и вся из себя волшебная, но мало ли… Вдруг на цепь сажает сына или запирает в кладовке без еды? Не может в нормальной среде расти такой монстр!

Проверили, оказалось, может.

Директор сказал, что Андрею у них не место. Мальчику нужен специнтернат.

Но Валя уже сбагрила одного сына отцу. Второго в дурдом отправит? Что дальше?

* * *

Это случилось дождливым осенним вечером…

Нет, пожалуй, началось все днем. И тогда еще было сухо. Из-за туч пробивались робкие солнечные лучики. Они-то и заставили родителей вывести детей во двор, чтобы те поиграли, пока погода нормальная.

Ксюша и Андрюша возились в песочнице. Дочь лепила куличики, сын рыл яму для своего солдатика. Мальчик любил играть в войну: посылал войска на верную смерть, вел за них кровопролитные бои, после чего устраивал похороны павшим. Если солдатик оставался целым, Валя откапывала его, мыла и возвращала в строй как новобранца. Тот, для кого рылась могила сейчас, потерял голову и ногу, подорвавшись на мине, и ему уже было не повоевать.

Остальные дворовые дети держались от Катаевых на расстоянии. Никто не подходил к песочнице, опасаясь Андрюшу. И только дурачок Митюша все порывался присоединиться к Валиным детям, но его не пускала мама. Лишь поэтому ее чаду от Катаева еще не доставалось. Женщина следила за Митюшей. Она знала: как только она позволит ему подойти к Андрею, тот на него бросится. В его глазах было столько ненависти, когда он смотрел на умственно отсталого мальчишку. Чем Митюша так не угодил грозе местной детворы дошкольного возраста, она не понимала. А Валя догадывалась. Андрюша не желал делиться ничем и никем. А Митюша ласкался ко всем, в том числе к его маме и сестре. И те не возражали. Андрей видел в дурачке соперника и желал от него избавиться.

Мама Митюши все же не уследила за своим чадом. Он вырвался и побежал к песочнице. Андрюша это заметил. Валя тоже. И бросилась наперерез, но не успела…

Митюша домчался до бортика песочницы, перепрыгнул его, но запнулся и стал падать. Тем временем ее сын вытащил из ямки бутылочный осколок треугольной формы. Кто-то из девочек делал секретик и закопал его, а Андрюша нашел, когда рыл «могилу». Вооружившись осколком, как кинжалом, он ткнул им в лицо Митюши. Явно целил в глаз, но промазал, и острие попало в щеку…

Митюша упал лицом вниз. Осколок вошел в кожу.

Поднялся вой. Первым заплакал дурачок, затем Ксюша. Перепуганная мать Митюши Татьяна подбежала к сыну, подняла его, увидела рваную рану на щеке, из которой торчало стекло, и заорала:

— Что наделал твой сын?

— Ничего, — ответила Валя. — Он спокойно сидел в песочнице и играл с солдатиком, когда твой ринулся к нему, свалился и чуть не раздавил.

— У Митюши стекло торчит в щеке.

— Потому что он упал на него лицом. Кто-то разбил бутылку в песочнице, и это точно не мой сын. Не нужно все валить на Андрюшу. А чем истерики мне закатывать, лучше бы «Скорую» вызвала ребенку.

И, схватив сына за шкирку, а дочку за руку, выволокла из песочницы. Андрей вырывался, желая насладиться кровавым зрелищем, а Ксюша бежала, подвывая, впереди матери, чтобы не видеть израненной мордочки Митюши. Она очень напугалась. Хорошо еще, не заметила, что осколок в лицо соседа воткнул ее брат.

Оказавшись в квартире, Валя опустилась на пол, закрыла лицо руками и разрыдалась. Только что ее сын чуть не ослепил безобидного дурачка, который просто хотел поиграть с ним и сестрой, а она его выгородила! Что дальше? Андрей начнет убивать, а она прятать трупы?

Ксюша тут же бросилась маму успокаивать. Гладила по голове и целовала в лоб. Ласковая, тепленькая, милая девочка, она все эти годы была маминой отрадой. Без Ксюши Валентина чокнулась бы давно. А может, сиганула вместе с сыном из окна.

От последней мысли стало страшно. Валя глянула на Андрея. Тот стоял, отвернувшись от них. Лбом упирался в стену. Так он закрывался. Началось это, когда его впервые поставили в угол. Ждали, что он попросит прощения. Но Андрюша упрямо молчал. И отец кричал, если он не раскается, то будет стоять в углу всю ночь. И тот стоял, но утыкался лбом в стену, чтобы не упасть. Естественно, засыпая, оседал. И Валя уносила его в кровать. А муж Пашка ругался. Считал, нечего давать слабину и этому упрямцу место в углу. Там есть ковер, поспит на полу, не простудится.

Говорить с сыном сейчас было бесполезно. Его следовало оставить в покое. И Валя, поднявшись с пола, повела дочку в ванную. Там вымыла, потом покормила. Та взяла в ручку баранку и пошла с ней к Анюсе. Предложила. Но брат не взял. А ведь он был голоден! Тощий, но длинный, он много ел. Естественно, только то, что любил. Например, макароны с тертым сыром или хлеб с маслом. Еще печеные яблоки обожал. Но ими его потчевала только покойная бабушка.

Когда Ксюша ушла в детскую, Валя подошла к сыну. Только сейчас она заметила на его руке порез: осколок и ему ладонь рассек. Но ребенок, который себя регулярно ранит, не особо чувствителен к боли.

— Марш в ванную! — скомандовала Валя.

Сын иногда слушался. Но сегодня был не тот день.

— Тебе нужно вымыть руку и помазать рану йодом. Если мы этого не сделаем, начнется заражение крови и ты умрешь.

Андрюша не шелохнулся.

Валя сходила за перекисью, открутила крышку и вылила пузырек на ладонь сына. Он не сопротивлялся — не хотел умирать.

— Зачем ты обидел Митюшу? — спросила Валентина.

Тишина.

— Он мог ослепнуть, ты понимаешь? А сейчас ему дядя-доктор зашивает лицо. Тычет в него иголками. И все равно останется шрам.

— Так ему и надо, — заговорил-таки сын. Прозвучало это как обычно неразборчиво, но Валя поняла.

Она еще что-то говорила. Стращала сына и тюрьмой, и цыганами, которым его отдаст, и карой небесной, но то ли Андрюша был еще слишком мал, то ли чрезвычайно смел, поэтому ничего не боялся.

Валентина убежала в комнату к дочери. К этой милой, ласковой, беспроблемной девочке. Обняла ее, усадила на руки.

— Почитай мне сказку, — попросила Ксюша.

— Про Золушку?

— Нет. Про трех собачек. — Это она про «Огниво» Андерсена.

— Ты же не любишь ее.

— Люблю. Почитай. Начни с того места, где ведьма солдатика вытащила.

После чего он ее зарубил, потому что старуха не раскрыла тайну огнива? А в «счастливом» конце сказки три собачки побросали в воздух судей и короля, и они намертво разбились. Эту сказку Андрюша любил. А Ксюша нет. Ей было жаль всех, но особенно ведьму. Что она плохого солдатику сделала? Секрет не рассказала? Но он же золотом и карманы, и сапоги набил. Разве мало ему?

Но сейчас Ксюша готова была слушать эту кровавую историю из-за брата. Он стоял в прихожей и подглядывал за ними. Валя мешкала. Ее сын чуть не выколол глаз соседскому ребенку. Может, не стоит читать при нем сказки об убийствах? А потом она подумала, что почти во всех сказках кого-то да лишают жизни. В тех же русских народных постоянно кто-то гибнет. А бедняге Змею Горынычу головы рубят и рубят. Да, вырастают новые, но ему же всякий раз больно!

И она начала читать «Огниво». Но с самого начала.

Ксюша уснула на середине. Солдатик и ведьму зарубить успел, и деньги все прогулять. Валя перенесла ее в кровать, укрыла одеялом. Ее ангелок теперь проспит до утра.

— Так и будешь тут стоять? — спросила она у сына, закрыв дверь в детскую.

— Хотю пи-пи.

Андрюша все это время терпел! Другой бы напрудил в штаны, а этот себе такого не позволял. Обмоченные штаны его унижали. Как и памперсы. Он начал сдирать их в полтора года. А с двух сам ходил на горшок. Даже ночью. Тощий, длинный, гибкий, он либо между прутьев кроватки пролезал, либо перемахивал через бортик.

…И если было за что Андрея хвалить, то только за это!

Валя отвела его в туалет. Потом в ванную. Переодела. Спросила:

— Есть будешь?

Он кивнул.

Она налила молока, насыпала в него хлопьев. Андрей начал уплетать их еще не размокшими. Проголодался, бедняжка. Валя погладила бы его по голове, но как, если еще несколько часов назад он чуть намеренно не покалечил человека?

— Ты наказан, и я отбираю у тебя все игрушки, — сказала она.

— Се? — переспросил он.

Имелась у сына одна любимая. Он ее на улице нашел. Назвал Бу. Кем был тот монстр, Валя не имела понятия. Нечто пучеглазое, ушастое, на длинных ногах, одна из которых не имела ступни. Наверное, ее оторвал бывший владелец, после чего монстра выкинули. А Андрей подобрал. Валя думала, отправит его на передовую в качестве пушечного мяса, а потом захоронит, но нет. Сделал генералом. И постоянно что-то обсуждал с ним на своем тарабарском языке. Многих слов даже Валя не понимала. Ей иногда казалось, что сын специально их коверкает. Зачем? Может, это для него еще один способ поиздеваться над окружающими?

— Се? — еще раз задал вопрос Андрюша.

— Да. Бу тоже.

Сын склонился над тарелкой, чуть ли не лицо в молоко опустил. Это было почти то же, что уткнуться в стену. Валя оставила его и отправилась в комнату. Там лежала ее скрипка. Ее лучшая подружка. Светка. Это имя как-то само пришло. Она все свои инструменты называла, и только по-женски. Взяв Светку, Валя начала играть. Тихо, чтобы не разбудить Ксюшу. Ее дети привыкли к тому, что мама пиликает. Им нравилась музыка. Андрюше в том числе. Она не пела им колыбельных, она им играла. Но ей приходилось выбирать репертуар. Однако не всегда хотелось исполнять что-то нежное, лиричное. Сейчас, например, у Валентины возникло желание «запилить» Баха. Со страстью, громко… Она не выплакалась! Глазами рыдать одно, душой, через музыку, другое…

Валя поиграла совсем немного, когда почувствовала, что за ней наблюдают. Обернулась. Сын стоял в дверях. В одной руке он держал своего Бу, в другой нож. Кухонные Валя всегда убирала со стола и запирала в ящик. У Андрея был другой. Перочинный, маленький. Наверное, нашел где-то на улице.

Валентина еле сдержала вскрик. Андрей уже тыкал в себя ножом. После этого она стала запирать колющую кухонную утварь, а тарелки заменила на пластмассовые, потому что стеклянные он бил и опять же ранил себя. Сейчас Андрюша стоял с ножичком в руке. Дождавшись, когда мать обратит на него внимание, он с размаху воткнул его в глаз! Слава богу не себе, а Бу. Но облегчение Валя испытала только в первый миг. Плюшевый монстр был любимой игрушкой сына. И он изуродовал ее. Без всякого сожаления, на глазах у матери. Что дальше? Осколок бутылки в горле сестры?

Валя бросилась к Андрею, отобрала нож. Потом натянула на него куртку, обула. Сама тоже оделась. Схватив скрипку и Андрея за капюшон, выбежала из квартиры.

Ей нужно хотя бы поиграть. Запилить Баха! Но не оставлять же Андрея с сестрой наедине.

Оказавшись на улице, Валя удивилась тому, что идет дождь. Она не видела капель и не слышала, как они барабанят по подоконнику. Не до этих мелочей ей было! Что ей до безобидных осадков, когда в душе бушует торнадо, а нервы закручиваются, точно смерчи? Судя по большим лужам, дождь шел уже давно.

Валя натянула капюшон на голову Андрея. На нем резиновые сапожки, так что не промокнет. Сама она в обычном драповом пальто и замшевых сапогах. И шарфа нет, хотя она обычно носит его: большой, с кистями, он может защитить от ветра и на время от дождя. Плевать! А на Светку нет. Как бы не отсырела. Нужно найти навес, под которым можно спрятаться. Да, можно остаться тут и поиграть под козырьком, но на первом этаже живет злобная женщина в возрасте по имени Галина. Она извела всех соседей, которые осмеливались немного пошуметь. Поэтому Валя направилась к небольшому скверу. Совсем крохотному. Пара десятков деревьев, три скамейки и старая афишная тумба. Когда-то давно рядом был детский театр. Валя девочкой ходила туда заниматься. Сквер разбили возле него. Но помещение обветшало, его снесли. А тумба осталась. И она имела крышу. Под ней можно было спрятаться от дождя.

К удивлению Валентины, сын послушно шел за ней. Даже позволял держать себя за руку. Его лапка была, как всегда, очень холодной. Но ее лишь чуть теплее. Они дошли до тумбы, встали под нее. Валя достала скрипку из футляра, дала его сыну, чтобы держал, и начала играть.

Музыка… Она всегда волшебно действовала на Валю. Играя, она переставала быть обычной женщиной с кучей проблем, она становилась феей, способной творить волшебство. Среди исполнителей, даже известных, есть те, что посвящают себя игре на инструменте лишь потому, что у них это получается лучше, чем остальное. Она же жила музыкой. Та пронизывала ее. Как-то, когда она болела гриппом и температура была под сорок, Валя чихнула, и ей показалось, что изо рта брызнули ноты, а не слюна. Понятно, это было видение, вызванное жаром, но она нашла в нем логику.

Нужно было посвятить себя музыке, думала Валя, упиваясь игрой. Только ей. Не выходить замуж, не заводить детей. Если бы не они, она выступала бы сейчас. Быть может, стала бы первой скрипкой. Не довольствовалась бы преподаванием, вечерним пиликанием колыбельных и нервным, если не сказать истеричным, запилом на улице под дождем.

Валя перестала играть, когда ее пальцы заледенели. Они уже не слушались, и она опустила смычок и скрипку. Ей стало легче, но ненамного. Так дальше жить нельзя. Надо что-то делать с Андрюшей. Он не просто обуза. Мальчик опасен. Его нужно куда-то пристраивать…

Кстати, где он?

Стоял же рядом, держал футляр… А теперь нет!

— Андрюша, — позвала Валентина.

Никакого ответа. Кто бы сомневался. Он обошел тумбу, прислонился к ней лбом и ушел в себя.

И почему врачи не диагностируют аутизм? Он же ведет себя как ребенок, страдающий этой болезнью. А они говорят, никаких признаков. Как и серьезных психических болезней. Всего лишь отклонения.

— Андрей! — крикнула Валя, когда не обнаружила сына за тумбой. Он вышел из-под крыши и куда-то направился. А она и не заметила.

Валентина выскочила под дождь, который усилился. Стала озираться. Маленькую фигурку увидела через несколько секунд. Сын стоял возле фонаря. Свет лился на него, но из-за капюшона, опущенного до носа, лица не было видно. Андрей держал футляр на вытянутой руке. Валя не сразу поняла, что он намерен сделать…

— Нет, нет, не надо, сынок! — взвыла она. Но ребенок разбил футляр об столб. Несколько раз ударил, потом бросил и побежал в темноту.

Валентина заорала. Выплюнула из себя нечленораздельный звук — и визг, и рычание, и стон.

За что ей это? Почему небеса послали этого дьяволенка именно ей? Не такой уж она плохой человек!

Футляром она дорожила не меньше, чем Светкой. Не антикварный, но со своей историей, выполненный из красного дерева, он был ценен не этим. Его ей бабушка подарила. А теперь этот дорогой сердцу презент валяется разбитым в луже.

Валя подошла к нему. Присела на корточки. Может, его отдать в ремонт и восстановить? Но нет. Трехлетний ребенок изуродовал футляр так, что его можно похоронить, как разорвавшихся на мине солдатиков. Сколько же в нем силы? И ненависти. За один день он искалечил человека, игрушку и футляр…

Сколько она так просидела? Потом она пыталась вспомнить, но не смогла. Вряд ли долго. Дождь лил и лил, и она все мерзла под ледяными каплями, а в замшевых сапогах хлюпала вода.

Нужно идти, говорила она себе. Нет, бежать. За сыном. Он шустрый и уже далеко унесся. А в трехстах метрах шоссе. Как бы не попал под машину. Да и других опасностей на пустых темных улицах для маленького человечка полно. Самая большая — это котлован, вырытый еще летом. К осени должны были закопать, но, как всегда, не успели к сроку. Через него перебросили две доски для тех, кому лень обходить. Они хлипкие, а сейчас еще и мокрые.

Но Валя все сидела на корточках над разбитым футляром. Знала, нужно догонять сына. Нужно! Это ее долг. Но какая-то часть ее, темная, потаенная, шептала: «Дай ему убежать. Пусть попадет под машину или свалится в котлован! Без него и твоя жизнь, и Ксюшина станет не просто легче, много счастливее…»

Валентина треснула себя по лицу. Сначала мысленно влепила себе пощечину, потом и физически. Ударила больно, чтобы прийти в себя. Что за мысли? Кто она после них? Не мать — монстр. Ее сынок блуждает в темноте под дождем, а она тут над паршивым футляром рыдает.

Резко встав, Валя пошла в том направлении, в котором скрылся ее сын. Она надеялась найти его минут через десять. Промокнув и устав, Андрюша найдет местечко под крышей, где можно будет хотя бы встать, уткнувшись лбом в стену. Валя делала ставки на автобусную остановку. Но там она сына не нашла. Как и нигде поблизости.

Дождь все лил и лил. Валя окоченела. Пришлось расстегнуть пальто, чтобы защитить Светку от влаги. Десять минут миновало, двадцать, тридцать… Валентина носилась по району в поисках сына, пока не поняла, что ей нужна помощь. Она добралась до отделения полиции, рыдая, сообщила о том, что ее сын пропал. Дежурный, отдав Вале свой чай, который только заварил, успокоил ее словами: «Найдется, никуда не денется!»

…И Андрюша действительно нашелся. На следующий день. Мертвым.

Или не он?…

Ребенок такого же возраста и комплекции — тощий, длинный. В одежде Анюси: курточке с капюшоном, джинсах с боковыми карманами, свитере, резиновых сапожках. Одежду Вале показали в первую очередь. И только после того, как она кивнула, привели ее в морг. Предъявили труп на опознание. Валя едва глянула на него. Тощий, длинный, трех с небольшим лет мальчик. Лицо раздуто, волосенки слиплись…

Похож на Анюсю. Но может быть, и не он? Вроде шрама на руке нет. Зато есть на ножке. И животе. У ее сына их было так много, что не упомнить. И Валя снова кивнула, потом разрыдалась.

…Она плакала и по Андрею, и по себе. Темная сторона заставила ее признать в мертвом ребенке сына. Любящая мать будет цепляться за каждое несоответствие и верить, что ее ребенок жив. Настаивать на экспертизе. Но Валентина лишь мельком взглянула на мальчика и согласилась с тем, что в морге именно Андрей.

Это потому, что без него им с Ксюшей будет проще?..

Глава 5

Ксюша не поняла, как оказалась на полу. Только что стояла, но когда моргнула и открыла глаза, уже лежит. Над ней люди с обеспокоенными лицами. Кто-то просто склонился, кто-то присел. А один на колени упал. Это муж Коля. И он не просто обеспокоен — в ужасе.

— Ты в порядке, девочка моя? — вскричал он, когда Ксюша сфокусировала на нем взгляд.

— Вроде… А что случилось?

— Ты упала в обморок.

— Да? — Она приподнялась, поддерживаемая рукой супруга. — Надо же… Я никогда не теряла сознания. Это впервые.

— Не ушиблась? — спросила мама, оттеснив зятя.

— Шея немного болит.

— Мы оглянуться не успели, как ты рухнула.

Ксюшу подняли с пола. В голове ее немного шумело, но стояла она ровно.

— Мне бы попить…

— На, шампанское, — предложил свой фужер Бараш.

— Не надо ей алкоголя сейчас, вдруг сотряс, — сказал кто-то, и Ксюша вздрогнула.

Голос… Она уже слышала его недавно. До того, как упала…

И тут Ксюша вспомнила почему!

К ним явился борец ММА Аллигатор и назвался ее погибшим братом.

— Повтори, что ты сказал! — потребовала она, глянув в устрашающее лицо незваного гостя.

— У тебя может быть сотрясение мозга. Ты сильно ударилась…

— Нет, до этого.

— Я твой брат Андрей. И сын вот этой женщины, — жест в сторону Валентины. — Я жив. И считаю, вы имеете право это знать.

— Этого не может быть, — замотала головой Валя. — Я опознавала тело… и хоронила его.

— То был другой ребенок моего возраста и комплекции. Вы опознали его по одежде. Если бы сами обмывали и в гроб укладывали, увидели бы разницу.

В прихожей было много людей, но Ксюша их сейчас не замечала. Даже мужа, не говоря уже о маминых питомцах, свалившихся как снег на голову. Но и маму она видела краем глаза. Аллигатор завладел ее вниманием. Ксюша таращилась на него неотрывно.

— Как же ты выжил? — продолжила диалог Валентина.

— Чудом. Упал в канализационный люк. Расшибся, но не покалечился. Меня подобрали бомжи, обитающие под землей. Они и воспитали.

— Как так? — истерично рассмеялась мама.

— Просто. — Аллигатор говорил спокойно. Рублеными предложениями. А ведь еще недавно волновался так, что путался в словах, запинался.

— Это какая-то киношная история. Неправдоподобная.

— То ли «Черепашки-ниндзя», то ли «Бэтмен», в котором злодеем был толстяк по прозвищу Пингвин, чью колыбель унесло в канализацию! — воскликнул Бараш. Другие деликатно молчали. — А, еще в «Отряде самоубийц» был какой-то монстр…

— Заткнись! — рявкнула на него Ксюша.

— Да, Илья, не лезь, — обратился к другу Вовчик. — И вообще… Давайте оставим их… Тут дела семейные, а мы уши греем!

— Я не уйду, — мотнул головой Бараш. — Один Колян с этим громилой не справится.

— В комнату! — рявкнул Дорогин и увел его и Аркашу.

— И ты, Коля, будь добр, присоединись к ребятам, — попросила Ксюша.

— Нет, я не оставлю вас…

— Уйди! Правильно сказал Вовчик, это наши семейные дела.

Муж послушался.

Когда дверь за мужчинами закрылась, она подошла к Аллигатору близко-близко.

Он был выше ее больше чем на голову. И шире если не в два раза, то в полтора. На лице не только татуировки, следы ударов. Бой за звание чемпиона Евразии не прошел даром.

— Ты потерял память при падении? — спросила Ксюша. — Тогда, когда упал в люк?

— Нет. — Он немного подался назад, но за спиной была входная дверь. — Просто потерял сознание, а когда очнулся, меня окружали незнакомые люди.

— Почему ты не просился домой?

— Просился, наверное. Но я не знал, где он. Мне было три.

— Но что-то ты им говорил? Да, ты половину букв проглатывал и тебя мало кто понимал, но все равно…

— Назвался Анюсей. Сказал, мама Вая. Есть Сюся. А баба там! — и указал пальцем вверх. Валя говорила детям, что она на небесах.

— Мертвый ребенок откуда взялся? — прервала их диалог она.

— Это был сын Катрины. Он то ли замерз, то ли захлебнулся сточными водами. Она напилась, недоглядела, и ребенок скончался. Лежал какое-то время там, в канализации, пока за упокой его души пили. Потом как снег на голову свалился я. Она решила, это знак. Надела на сына мою одежду и вынесла на видное место. Мальчика нашли и приняли за меня.

— То есть она оставила тебя вместо умершего сына?

— Решила, ей Бог послал другого.

— И что было дальше?

— Я жил с бомжами. Долго. Десять лет. Потом почувствовал себя достаточно взрослым, чтобы начать самостоятельную жизнь.

— Ты называл Катрину мамой?

— Она умерла вскоре. Замерзла. Меня таскали за собой другие женщины и мужчины. Не бросали меня, опекали, как могли. Благодаря им я выжил.

— Из-за них ты потерял настоящую семью! — вскричала Ксюша.

— Успокойся, доча, — тронула ее за руку Валентина. — Это все бред сивой кобылы. Аллигатор — самозванец. Я только не понимаю, зачем ему понадобилось врываться в наш дом, ворошить все?.. Пиар какой-то?

— Это он, мама. Анюся.

— Ты поверила ему, потому что услышала несколько знакомых тебе исковерканных слов?

— У него на радужке желтая крапинка. Как у Анюси, — и Ксюша раскинула руки и обхватила ими мощный торс своего брата. — Я так по тебе скучала…

* * *

Она любила брата с первых мгновений своей жизни. Тянула к нему ручки, как рассказывала мама. И улыбалась беззубо сначала ему, потом всем остальным. Пожалуй, еще в материнской утробе она почувствовала любовь к нему. Такое возможно? Никто не знает…

Андрюша родился первым. Ксюша чуть ли не вылетела следом за ним, как будто не могла без него и пяти минут.

Первое более или менее осознанное воспоминание, связанное с братом, было не самым радужным: Андрюша оторвал голову ее кукле Барби. И швырнул ее, как мяч. Она покатилась, подпрыгнув пару раз. Им было года по полтора, возможно, чуть больше. Ксюша испугалась, как никогда. Она не понимала, что кукла не живая и ей не больно. Она так ревела, что икать начала. А потом ее рвало. Кукольными волосами. Она тащила их в рот, мусолила. И это было самое замечательное в Барби.

С двух лет Ксюша уже многое помнила, и довольно отчетливо. Брат постоянно что-то творил, взрослые приходили в ужас, наказывали его, а сестра жалела. И это при том, что ей от него доставалось чаще, чем остальным. И все равно Ксюша льнула к брату. А он ее — по лицу кулаком. Она терпела. И если этого не видели родители, оставалась рядом с Анюсей, обвивала его своими ручонками, вжималась в его худое тело своим пухленьким, и он вроде бы успокаивался. По крайней мере, его глаза, в одном из которых мерцала желтая крапинка, становились умиротворенными, а не дикими, как обычно.

Когда мама сообщила ей, что Андрюша отправился на небеса к бабушке, она не поверила. Нет, это ошибка, кричала она. Не до конца понимая, что такое смерть, она знала одно — тот, кого не стало, больше не ходит по земле. Но она чувствовала, ее брат тут. Не на небесах, как бабушка. Он в этом мире, просто потерялся. Она, как могла, объясняла это маме, но та только плакала и прижимала дочь к своей груди. Но Ксюша все твердила: «Анюся не с бабой. Он тут». В гробу она его не видела. На похоронах тоже не присутствовала, мать дочку не брала, чтобы не травмировать. И Валентина отвела Ксюшу на могилу брата. Та постояла над ней, конфетки положила на надгробие, после чего упрямо мотнула головой и сказала: «Нет, Анюся жив!»

Смирилась с его смертью девочка только лет в девять. Дала себя убедить в том, что ее братика больше нет, а ее ощущения — самообман. Однако, приходя на могилку, Ксюша не чувствовала ничего. Возле бабушкиной грустила. А у Андрюшиной просто сидела смирно, как подобает на кладбище.

Он часто ей снился, ее Анюся. Всегда в кошмарах. Но пугал ее не он сам, страшным было то, что с ним происходило. Он то тонул, то проваливался в пропасть, то попадал по машину. А еще его часто били толпой. Ксюша видела, как ее брат, скорчившись, лежит в центре людского круга, и каждый из стоящих над ним пинает его…

— Тебя били? — спросила она у взрослого Андрюши, стоящего сейчас перед ней. Именно те кошмары сейчас вспомнились ей.

— Как видишь, — он указал на лицо со свежими следами побоев.

— В детстве? Толпой?

— Я рос среди бомжей, конечно.

— Ногами.

— Один раз. Но мне досталось за дело. Я скрысятничал — украл общак, хотел уехать на море. Меня поймали и наказали.

— И все равно я не верю, — упрямо повторяла мама. — Невозможно стать более или менее приличным человеком, формируясь в обществе отбросов.

— За нормального спасибо, — откликнулся Андрей. — Пусть и с приставкой более или менее.

— У него грамотная речь, — Валя по-прежнему обращалась к дочери. — А ведь он даже в школе не учился.

— Зато книжек много читал. Среди бездомных есть образованные люди. Был даже доктор наук.

— Тебя не могли не заметить милиционеры и не забрать в участок. Не те времена, чтобы малые дети беспризорно слонялись по улицам.

— Сейчас да. Но в девяностые все было иначе. А когда я подрос, то научился убегать и прятаться. Тому, кто вырос в канализационных люках, никакой мент не страшен.

— Неужели тебе самому не хотелось другой жизни? Ты же мог все исправить. Даже если ты не помнил, из какой ты семьи и меня бы не нашли, тебя бы пристроили в детский дом, а там нормальные условия: кормят, поят, дают ночлег, учат.

— Ни один уличный ребенок не хочет в детдом. К семьям — да. Даже если они ужасные. К мамам-алкоголичкам, к отцам-тюремщикам.

— А ты?.. — снова заговорила Ксюша и потянулась к Анюсе, как в детстве. По лицу не получила, но брат резко подался в сторону, потому что назад пути не было.

— Нет.

— Почему?

— Те наивные дети считали, что родители их любят, пусть и по-своему… — Аллигатор добрался до двери в кухню и облокотился о косяк. Все же он нервничал до сих пор. И гораздо сильнее, чем хотел показать. — Я же был уверен, что меня не любят.

— Что ты такое говоришь? — вскричала Ксюша. — Да, отец ушел от нас, и он ни ко мне, ни к тебе ничего не испытывал. Но мама обожала тебя. Как и я.

— В тебе я не сомневался… — его лицо исказила гримаса. Ксюша не сразу поняла, что это улыбка. — Все, что я помню хорошего из детства, связано с тобой. Но ты была такой же крохой, как и я. И нас воспитывала женщина… Мать. И меня она, увы, ненавидела.

Ксюша обернулась, чтобы посмотреть на Валентину. Она хорошо держалась. Лучше, чем они, ее дети. До сих пор не верила, что Аллигатор — это ее сын?

— Мне она другой представлялась, — продолжил он. — Эдакой Мелифисентой, только без рогов и крыльев. Поэтому я и растерялся вначале…

— Как ты нашел нас?

— Нанял детектива. Он сначала вычислил вас, потом сообщил, где найти.

— У мамы сегодня юбилей. Ты подгадал?

— Да. Решил сделать подарок. Как он вам, маман? — впервые он обратился к ней напрямую.

— Так себе.

— Все так же меня ненавидите?

— Сына своего я любила. Вопреки всему. А вас не знаю. Будьте любезны, покиньте квартиру моей дочери.

Аллигатор пожал мощными плечами и проследовал к двери.

— Мама, но это он! — вскричала Ксюша. — Мне-то поверь… — но та прошмыгнула в ванную и закрылась там. Брат тоже ушел. Но за ним она бросилась. И перехватила на пороге.

— Анюся, постой! — Ксюша вцепилась в его руку. — Дай мне свой номер.

Аллигатор вынул из кармана потрепанной (или специально состаренной, ведь это модно сейчас) кожаной куртки визитку, протянул ей.

— Я тебе позвоню! — Он кивнул. — Ты где живешь?

— В данный момент на Кутузовском. В отеле.

— Приеду, если смогу.

— Не сегодня. Нам всем надо переварить…

И, вырвав свое предплечье из ее пальцев, бросился к лестнице, хотя с седьмого этажа все обычно спускаются на лифте.

Глава 6

Аркадий сопровождал Валентину до дома. Ксюша уговаривала ее остаться, но именинница хотела побыть в одиночестве. Однако от предложения Яворского довезти ее до места на такси не отказалась. И перчатки его взяла, хотя остальное оставила у дочери. Та настаивала на том, чтобы мать забрала мультиварку, пыталась ей цветы сунуть, фрукты или торт, но Валюша только отмахнулась.

В машине они молчали. Аркадий, будь он Вовчиком, рассказал бы анекдот или забавную историю из жизни, но Яворский не умел улучшать людям настроение. Но и портить не стремился. Поэтому деликатно помалкивал.

Когда они подъехали, он расплатился и отпустил машину. Валя этого даже не заметила. Она была погружена в себя. Вместе они проследовали к подъезду.

Аркадий хорошо помнил и его, и дом, и дорогу от метро. Она занимала семь минут, если бежать или очень быстро идти. И он укладывался в них, когда спешил на занятия. Но обратно к станции подземки шел еле-еле и тратил уже четверть часа.

Жила Валюша в хорошем районе, доме и квартире. Спасибо за это матушке, которой на фабрике «Большевичка» дали просторную двушку как молодому специалисту. Она ее дочери пожертвовала, когда та второй раз замуж вышла, а сама в маленькую переехала. Муж ее уже упокоился к тому времени, был значительно старше супруги, и его в семье Катаевых мало вспоминали. Тоже был музыкантом, но гармонистом. На свадьбах да юбилеях играл, там его энергичная матушка Вали и заприметила. Увела из семьи, женила на себе. Жили хорошо, дружно. Супруг во всем слушался свою благоверную. И ей хорошо было, и ему. Она у руля, а за него все решили, плыви себе по течению.

В той самой маленькой квартирке сейчас Ксюша с Колей и жили. По московским меркам — отлично. Своя жилплощадь, да еще и не на выселках. Не всякая молодая семья может таким похвастаться.

— Аркаша, ты пьешь водку? — спросила Валентина, когда они зашли в подъезд. Это были ее первые слова за полчаса.

— Нет.

— Жаль. У меня только она. Суставы болят, я делаю компрессы на ней.

— Я могу сходить в магазин и приобрести, что пожелаете.

— Не надо. Лучше выпей со мной водки.

— Я никогда пробовал ее… — Аркашу даже передернуло, когда он представил, как эта крепкая и горькая дрянь попадет в его глотку. — Но если вы так хотите…

— Хочу.

— Тогда я согласен.

Они зашли в квартиру. В ней ничего не изменилось. Обои выгорели, конечно, линолеум пожелтел, двери и выключатели стали зацапанными (Валюша не только готовить не умела, но и убиралась так себе), но атмосфера… В этом доме что-то витало! Неуловимое, тонкое, звонкое, сладко-пронзительное… Та музыка, что когда-то звучала в нем, никуда не делась. Она осталась, разлетевшись по углам, припав к потолку, расстелившись по полу… Аркаша оглядывался, и ему казалось, что это не пыль лежит везде, а ноты опали, когда перестал звучать инструмент, и замерли…

— Обожаю вашу квартиру, — пробормотал он.

— Я тоже ее люблю, но ремонт ей явно не помешает.

«Ты хотя бы уберись по-нормальному», — подумал про себя Яворский. Без осуждения, скорее с умилением. Когда дети болтают всякую ерунду, их же не предают анафеме. Чистая душа, девственный ум. А Валентина такая же. Не ребенок — но фея!

— Вы работаете сейчас? — спросил Аркадий. Они не успели ни о чем поговорить за столом, а ему все было интересно.

— Да. В музыкальном лицее. Наши лучшие ученики имеют привилегии при поступлении в высшие училища и консерваторию.

— И много их, лучших?

— Таких, как ты, больше нет.

Именно это Аркадий и хотел услышать!

Тем временем они прошли в кухню. Такую же «убитую», как и остальная квартира. В ней, правда, делали ремонт лет десять назад. Обои, которые кто-то смеха ради назвал «моющимися», пластик вместо фартука, раковина из нержавейки. Аркадий уже забыл, что есть вот такие квартиры: где двери со вставками из органического стекла, беленые потолки, полы в буграх. Он потерял связь с прошлым не только в прямом, но и в переносном смысле. Отринул тех, кто многое для него когда-то значил, нашел новых друзей и приятелей, маму перевез в Европу, и она сейчас жила в идеальных условиях, так же, как и он, и его близкий круг. Аркаша помнил, в каких квартирах жили они: он с мамой, его педагоги, друзья. Помнил школы, в которых учился, общеобразовательную и музыкальную, и там штукатурка сыпалась, а двери закрывались через раз. Помнил дворы, где хулиганы отбирали мелочь у ботанов, а бабки обличали проституток и жаловались на маленькую пенсию. Но Аркадий Яворский думал, что все в прошлом. Все изменилось! Не только ОН…

Но оказалось, он просто сменил среду обитания.

Валюша усадила гостя за стол. Сама подошла к холодильнику и достала из него четвертную бутылку водки и два свежих помидора. Закуску порезала и посыпала солью.

— Жаль, нет хлеба, — пробормотала она и разлила водку по стопкам. Они были немного мутными. Валюша их плохо вымыла или ополоснула. Если бы Яворскому предложил такую посуду кто-то другой, он отказался бы пить из нее. Впрочем, водку он тоже отверг бы. Но из рук Валюши… хоть яду!

Он хотел сказать тост, но именинница опрокинула стопку, даже не чокнувшись с гостем. Помедлив несколько секунд, тот последовал ее примеру. Получилось не так лихо. Аркаша закашлялся и едва не выплюнул водку. Только воспитание не позволило ему это сделать. Он не был абсолютным трезвенником, мог иногда пропустить бокал-другой хорошего вина, ему нравилось сухое шампанское, но он не пил даже коллекционный виски. Крепкие напитки его пугали, а их запах вызывал отвращение. Яворский не улавливал никаких оттенков аромата, в нос ему ударял спирт, и никто не мог убедить его в том, что в качественных напитках он не улавливается. Сегодня же он влил в себя дешевую водку, и она прожгла его изнутри.

— Закуси, — посоветовала Валя и подтолкнула к нему тарелку с нарезанными помидорами. Яворский схватил дольку пальцами и отправил в рот. — Спасибо за жертву, Аркаша.

— Не за что, — прохрипел он. — Только можно, я больше не буду пить?

— Хорошо, я сделаю тебе чаю.

— Лучше дайте просто воды. Без газа.

— А с газом и нет, — и налила ему воду из чайника. Наверняка туда она попала сразу из-под крана. — Ты веришь ему?

— Кому? — Аркаша как будто не понял, о ком речь.

— Этому юноше, что назвался моим сыном. Аллигатору.

— Не могу ответить. Я даже не знал, что у вас был еще один сын.

— Я потеряла его. Дала убежать от себя. И не сразу отправилась на поиски, потому что не могла успокоиться. Думала, догоню — прибью… — Она налила себе еще водки, поднесла стопку ко рту, но тут же вернула ее на стол. — Он был очень сложным ребенком. Его трудно было любить, а еще больше терпеть. Любовь в отличие от терпения безгранична. Материнская, по крайней мере…

— Зачем бы ему врать? Аллигатор, как я понял, очень многообещающий спортсмен. Он отлично зарабатывает сейчас, а будет в разы больше. Он станет звездой.

— К чему ты все это говоришь?

— Если бы было наоборот, я бы понял. Но с вас ему взять нечего. Значит, он хочет только одного — вашей любви.

— Наивный, — проговорила Валя и выпила-таки водку. — Если Аллигатор на самом деле мой Андрюшка, он жаждет лишь ненависти. Он очень старался, чтобы вызывать ее в людях. Но мы с Ксюшей держались до последнего.

— Ему было три, теперь двадцать семь. Он взрослый и вполне состоявшийся мужчина. Кстати, он показался мне адекватным и неглупым… Нормальным, в общем.

— Разве будет нормальный уродовать свое лицо татуировками?

— Сейчас это модно. Да и его имиджу это на пользу. А если сомневаетесь в том, что Аллигатор ваш сын, сделайте анализ ДНК.

— Я его боюсь, Аркаша.

— В смысле?

— Мне кажется, он желает мне зла.

— Вы сейчас серьезно? — напрягся Яворский. Валюша никогда не была паникершей, и если сейчас она говорила, что боится, то ей реально страшно.

— Мой сын всегда пугал меня. И если он выжил, вырос и стал Аллигатором, то по-настоящему опасен. Ты видел его ручищи? Он же может свернуть шею быку!

— Мой лучший друг Рауль имеет такие же. Но он виолончелист и мухи не обидит.

— Он был таким кошмарным ребенком, что даже в коррекционной группе не прижился? Он убивал животных ради забавы? Калечил живущих по соседству дурачков? Он вырос на улице, среди бомжей? Нет. Твой друг просто качок. Он лепит свое тело, чтобы хорошо выглядеть. А Аллигатор нарастил мускулатуру, пройдя через уличные бои. И сейчас он зарабатывает своими кулаками деньги.

— Если так, то он научился контролировать свою агрессию. В профессиональном спорте безбашенным нет места.

— Это все логические выводы. Я сделала бы такие же, если бы речь шла о посторонних людях.

— Вы для меня не посторонняя! — горячо возразил Аркадий. — И если вам страшно, я успокою не только словом. Хотите, я найму вам телохранителя?

— Такого же красивого, как Кевин Костнер? — улыбнулась она. — Фильм вспомнился. Он мне так нравился когда-то.

То ли водка начала действовать, то ли воспоминания о красавце Костнере заставили ее забыть о своих опасениях. Валя расслабилась.

— Так что, мне позвонить в агентство?

— Спасибо, не нужно. Ты прав, я накрутила себя. — Она встала, чтобы убрать бутылку в холодильник. Пьяница из Валентины вышел так себе. — Нервы в последнее время ни к черту, а тут еще такое… Да в день рождения!

— Еще раз поздравляю вас с ним.

— Сколько же можно? — Она демонстративно посмотрела на настенные часы, намекая на то, что уже поздно и ему пора.

— Давайте я останусь? — выпалил Аркадий. — Просто побуду рядом для вашего успокоения. Лягу на диване…

— Я уехала от дочери, чтобы остаться наедине с собой.

— Но разрешили мне проводить вас и предложили составить компанию в распитии водки.

— Мне нужно было снять напряжение, а пить одной — это алкоголизм. Так моя мама говорила, царство ей небесное.

— Тогда я поеду в отель.

— Я провожу тебя, — и направилась в прихожую. Аркадий следом. — Еще раз спасибо за перчатки, они невероятны.

— Могу я завтра позвонить вам?

— Оставь мне свой номер, я сама наберу.

Аркадий протянул ей свою визитку. Богатую, с золотым тиснением. Взяв ее, Валя цокнула языком:

— А ты и вправду звезда.

— Все благодаря вам.

— Нет, я тут ни при чем. Илью, Колю, Вовку я тоже учила. И еще несколько десятков других ребят. Но музыкант мирового уровня только ты. Дело в тебе, Аркаша. А теперь давай прощаться.

Она подошла к двери, отперла замок, взялась за ручку, повернула ее…

— Позвольте мне остаться? — взмолился Аркадий и спиной прислонился к двери, чтобы Валя ее не открыла. — Мы можем не говорить. И не видеть друг друга, разойдемся по комнатам. Просто разрешите побыть рядом…

— Вот этого я и боялась.

— Этого?

— Ты понимаешь, о чем я.

— Я переживаю за вас, только и всего… Вы же сами сказали, что боитесь.

— Все, Аркаша, до свидания! — Валентина оттолкнула его и распахнула дверь.

— Давайте я хотя бы сыграю вам на сон грядущий? — Как же он сразу не догадался предложить это? И инструмент при нем.

Но Валентина мотнула головой и захлопнула дверь.

Больше настаивать Аркадий не мог. Он вызвал такси, спустился на один этаж, присел на грязные ступеньки в своих двухсотдолларовых джинсах и вновь впустил в себя воспоминания.

* * *

Он осмелился признаться Валюше в своих чувствах в восемнадцать. Решил, что время пришло. Он совершеннолетний, сформировавшийся и как мужчина, и как личность, и как музыкант человек. Последнее не менее важно, чем остальное. Для Вали точно. Да и для самого Яворского. В себе как в музыканте он был уверен если не на сто процентов, то на девяносто. Как личность Аркадий самому себе казался не таким интересным, но все же заслуживающим внимания. А вот как мужчина Аркаша раскрылся меньше всего. Он оставался девственником, но успокаивал себя тем, что это не с ним никто не хочет сближаться, а он никого к себе не подпускает. Естественно, из-за Вали. Когда любишь кого-то по-настоящему, другие перестают для тебя существовать.

Было лето. Июнь. Тополиный пух носился по улицам, а так как толстый Аркаша потел, то он приставал к его физиономии.

Ксюша уехала в загородный лагерь, Валя осталась дома одна. Она скучала. В школах начались каникулы, те ученики, что ходили к ней на дополнительные занятия, тоже отдыхали. Узнав, что Аркадий намерен заскочить в гости, Валентина обрадовалась.

Он купил роскошный торт. Хотел и цветы, но посчитал это неуместным. Когда переступил порог, уловил запах гари.

— Что-то сожгли? — спросил он.

— Сырники. Хотела тебя угостить, но придется пить пустой чай, весь сахар я добавила в творог.

— Не придется. — Аркадий вручил ей торт.

— Ты похож на Деда Мороза, — со смехом проговорила Валя.

— Почему?

— Да ты в зеркало на себя глянь.

Оказалось, что пух, который Аркаша старательно стряхивал с лица, осел на его бороде. Точнее, на тех клочках волос, которые росли на его щеках и вокруг губ. Он не брился, чтобы казаться старше, к тому же поросль скрывала прыщики.

Яворский убежал в ванную. Он и так был на грани нервного срыва, а тут еще это! Мало ему неуверенности в себе из-за лишнего веса, теперь из-за пуха в бороде он еще больше похож на Деда Мороза. Его даже с ним сравнили… Ужас!

— Аркаша, чай готов, — услышал он голос Валюши. — Выходи, хватит полоскаться.

Яворский критично осмотрел себя. Да, не Кевин Костнер, от которого Валя была без ума. Но вполне симпатичный молодой человек.

Он покинул ванную, сел за кухонный стол. На нем уже стояли чашки и порезанный торт. Аркаша очень хотел его, когда покупал, но сейчас его подташнивало от волнения… Да еще от запаха гари! Валюша превратила сырники в угли, не иначе…

— Мне звонил Модест Эльдарович, — сказала Валя после того, как проглотила первый кусочек торта. — Очень тебя хвалил.

— Наш завкафедрой?

— Мы учились на одном курсе. На встрече выпускников обменялись номерами.

Модест был красивым мужчиной, хоть и лысым. В него многие студентки были влюблены.

— У вас были шуры-муры в студенчестве? — ревниво спросил Аркаша.

— Что ты! Модест не по девочкам.

— Он гей? — поразился Аркаша. Более брутального музыканта ему видеть не приходилось.

— Ты только никому не говори.

— Но у него же жена.

— Договорной брак. — Она отправила в рот еще один кусок торта. Причмокнула. — Вкуснятина какая. Ты чего не ешь? — Яворский пожал плечами. — А у тебя как на личном фронте? Девушка есть?

— Нет, — смущенно ответил Аркаша.

— Парень?

— Я не гей!

— Я просто спросила… Мало ли. — Она мягко улыбнулась, а затем протянула ему чайную ложку, к которой пристал взбитый крем. — Попробуй. Это просто какое-то сладко-миндальное облако. Так и тает во рту.

Он слизнул «облако» и тут же вытер губы, боясь, что теперь оно пристанет к его усишкам.

— Мой сын тебя ненамного старше, но он уже живет с кем-то, планирует свадьбу, — продолжила Валя разговор. Он смущал Аркадия, но сегодня, когда он решил признаться в своих чувствах, был даже своевременным.

— Но он не музыкант.

— Да, будущий менеджер. Только я думаю, что люди искусства больше нуждаются в эмоциях. Я особенно хорошо играла, когда была влюблена.

— Я вас очень хорошо понимаю! Та же история…

— Ага! То есть дама сердца у тебя все же есть?

— Да, — Аркаша ответил коротко, но посмотрел на Валю долгим взглядом.

— Однокурсница? Консерваторки очень хороши. Сама такой была.

— Вы и сейчас… — он сглотнул, — очень хороши. С вами никто не сравнится, Валентина Григорьевна… Валюша.

— Давай без фамильярности, Аркадий.

— Неужели вы еще ничего не поняли?

— Стоп! — Она напряглась. — И ты?

— Что?

— Втюрился в мою дочку?

— А кто еще?

— Коля и Вовчик. Но она еще ребенок, школьница, а вы уже студенты.

— Я влюблен в вас! — выдал-таки Аркадий. С надрывом в голосе и увлажнившимися глазами…

— В меня? — переспросила Валя, хохотнув. — Это ничего, это нормально. Все мальчики увлекаются своими учительницами.

— Вы не поняли. Я не увлечен. У меня чувство. Огромное, сильное, не проходящее уже десять лет. Именно оно сделало из меня музыканта…

Аркадий подался вперед, сгорая от желания обнять Валентину, но она уперлась в его грудь ладонью и сурово проговорила:

— Такое поведение неприемлемо.

— Почему?

— Я твой педагог, пусть и бывший.

— И что?

— Имей уважение.

— Я вас так же безгранично уважаю, как и люблю.

— За признание спасибо… Наверное… Не знаю, как к нему относиться. Это должно быть лестно. Но мне прежде всего неловко.

— Почему? — вскричал Аркадий. — Вы женщина, я мужчина. Вы одиноки, я тоже. Вы испытываете ко мне симпатию, а я вас люблю. За двоих: за себя и за вас.

— Я тебе в матери гожусь.

— Паспортный возраст — ничто! Просто цифра. У вас было два мужа, которые превосходили вас в возрасте, и что? Вы развелись с ними. А почему? Они не ценили, не понимали, не принимали вас. А я буду! Я вас знаю десять лет и все… все, слышите? Все в вас люблю, даже недостатки. Точнее, то, что другие считали ими…

— Пожалуйста, перестань.

— Я долго решался на признание, не прерывайте. — Он рубанул рукой воздух. — Мне уже в девять лет хотелось сделать это. Но я понимал, меня не воспримут всерьез. И я ждал… И вот я взрослый, пусть и не настолько, как вам хотелось бы. Но я мужчина. У меня большое будущее. И я мечтаю оказаться в нем вместе с вами.

— То есть ты не просто признался мне?.. Ты еще на что-то рассчитываешь?

— Я хочу, чтобы мы стали парой. Настоящей.

— Мой сын тебя старше, а дочь чуть младше. Это противоестественно.

— То есть все дело в возрасте?

— Считай, что так. Я не воспринимаю тебя как мужчину.

— Сколько мне еще подождать? Только скажите…

— Уходи, Аркадий, — решительно проговорила она. — И не возвращайся, пока не перебесишься.

— Чего не сделаю?

— У тебя явно бушуют гормоны. Найди женщину, с которой лишишься невинности. Все твои фантазии из-за неудовлетворенности. Как и прыщики на лице.

— А вы, оказывается, поверхностная.

Ее слова про гормоны оказались последней каплей. Он ей душу изливает, признается в чувствах, а она сводит все к банальном спермотоксикозу (слово из студенческого сленга). Аркадий обиделся и вылетел из квартиры, хлопнув дверью.

Он дулся на Валю несколько дней. Говорил себе: «С меня хватит ее, больше не буду думать о ней, а мечтать — тем более». Но уже через неделю набрал ее номер и, когда прозвучало «Алло», бросил трубку. Что сказать, он пока не знал, а услышать ее голос так хотелось.

На помощь страдающему в разлуке влюбленному, сам того не ведая, пришел Модест Эльдарович. Он принимал участие в организации благотворительного концерта скрипичной музыки, сделал Яворского одним из выступающих, а свою давнюю подругу Валентину пригласил в качестве зрителя. После выступления она подошла, чтобы поздравить Аркашу с успехом, и они помирились.

* * *

Прошло полтора года. Валя с Аркашей делали вид, что все между ними так, как до ТОГО разговора. Он приходил к ней в гости, они музицировали (она уже не учила его, но, безусловно, вдохновляла), пили чай, обсуждали концерты, которые вместе или по отдельности посещали. На праздники Яворский дарил Валюше подарки. Всегда нужные, но с фантазией. Последние были еще и недешевыми — он мог себе это позволить. А она все эти годы забывала о его дне рождения и только на 23 Февраля преподнесла носки из собачьей шерсти. Со смехом сказала — традиция и наврала, что сама связала. На самом деле купила у бабушки, торгующей возле метро, — Аркадий видел ее и запомнил ассортимент товара.

Как правило, в квартире они находились не одни. Ксюша жила с матерью, у нее была куча друзей и поклонников. Девочка расцвела и превратилась в писаную красавицу. Единственное, что, по мнению Аркадия, ее портило, это небольшой лишний вес. Но парням ее щечки и попочка нравились, особенно конопатому Кольке. Именно с ним Аркаша чаще всего сталкивался в доме Катаевых.

Как-то Валя пригласила Яворского в кино. Впервые сама. Сказала, очень хочет посмотреть, но не может найти компанию. Естественно, Аркаша согласился составить ее драгоценной Валюше. Он бы по горячим углям согласился с ней ходить!

Фильм оказался черно-белым и шел с субтитрами. Неудивительно, что никто не пожелал его смотреть вместе с Валей. Сюжет его тоже оказался весьма странным, и Аркадий, который был равнодушен к кино в принципе, даже вникать не стал. Он любил советские комедии и рождественские голливудские фильмы типа «Один дома», а всякую черно-белую муть не желал удостаивать своим вниманием. Так бы и просидел весь фильм, не понимая, о чем он, поскольку ленился читать титры, пока не врубился, что главные герои — влюбленная пара, где женщина старше мужчины лет на двадцать пять. Аркадий возрадовался! Это намек. Валя не может открыто сказать, что пересмотрела свое отношение к «неравным» связям, и притащила Аркашу в кинотеатр. По окончании сеанса он пригласил ее в уютное кафе. Они заняли угловой столик, выпили горячего шоколада с пышными оладьями. Валя говорила, что ее мама пекла такие. И давала дочери рецепт. Но у той никогда не получалось повторить его.

— Давайте улетим на море? — выпалил Аркадий. — Дня на четыре? Я смогу выкроить время, вы тоже.

— На какое море? — переспросила Валя.

— На любое. Если у вас есть загранпаспорт, то можем выбрать Средиземное, Красное, Адриатическое, Лигурийское, по вашему желанию. Главное, чтобы недалеко было лететь.

— У меня нет загранпаспорта. Кончился.

— Тогда на Черное? В Сочи еще тепло.

Она не пришла в восторг от его предложения. И Аркадий поспешно добавил:

— Я все оплачу, у меня есть деньги.

А потом подумал о том, что она, как женщина уже не юная, может стесняться своего тела. Тем более в нем есть особенности. Даже летом Валя не носила открытой одежды. Впрочем, как и Аркаша. Он стеснялся своих жировых бугорков и складочек под ними, а сейчас предлагает женщине, которую любит, поехать на море, чтобы они друг перед другом обнажились на пляже? Вот же дурак…

— Или давайте в Калининград рванем? Погуляем по городу, съездим к морю, в Светлогорск, пособираем янтарь.

— Я не хочу никуда ехать. Что ты выдумал? Зачем?

— Мы можем попробовать начать наши отношения вдали от людей, которые знают нас. А главное, вас. От коллег, родственников, учеников, настоящих и бывших, друзей. Вас ведь это смущает? Не то, что я молод. Вы — педагог. И опасаетесь за репутацию…

— Ты опять за свое?

— Я понял намек, Валюша.

— Валентина Григорьевна, — поправила его она.

— Как скажете.

— И я ни на что не намекала.

— А как же фильм? Вы неспроста позвали меня на него.

— Да он вообще не об этом! Ты титры не читал? Любовная линия там идет фоном… — Она швырнула салфетку, которой вытирала рот, перепачканный маслом, на котором жарились оладушки. — Я думала, ты перебесился. Модест говорил, что ты с какой-то пианисткой часто выступаешь и она смотрит тебе в рот. Думала, у вас роман. И прыщики прошли…

— Я сходил на прием к дерматологу. А пианистка просто подруга. И я не бешусь. Я люблю. Поймете вы это или нет?

— А ты меня? Я же сказала, что не могу ответить взаимностью. Зачем ты меня мучаешь? Ты дорог мне, и я обожаю время, которое мы проводим вместе. И горжусь тобой, ведь ты в некотором роде мое творение…

— Так полюбите меня, как Пигмалион Галатею!

— Если бы у меня получилось, — простонала Валя. — Ты не можешь приказать сердцу. Я тоже.

Потом она ушла из кафе и не разрешила себя проводить.

Аркадий решил, что с него хватит, и посвятил всего себя музыке. Спасибо ей, если бы не она, он сошел бы с ума. Но душевные переживания заставили его чувствовать мелодию еще острее, проникаться ее глубиной, ловить оттенки, а натренированные многочасовыми репетициями руки слушались так, что Аркадий ни разу не разочаровал ни себя, ни слушателя, ни композитора, о котором он прежде всего думал, играя то или иное произведение. Даже если он умер несколько веков назад. Но не зря говорят, автор перевернулся бы в гробу…

Моцарт, Бетховен, Чайковский и другие классики могли покоиться с миром. Аркадий не посрамил их. Более того, раскрыл их творения по-своему.

Будучи студентом четвертого курса, Яворский давал концерты в лучших залах. В газетах писали, что он играет так, что кажется — звучит не скрипка, а струны его души. Та самая пианистка, о которой упоминала Валя, сопровождала его: вместе они исполняли несколько вещей. Присмотревшись к девушке, Аркадий понял, что она действительно смотрит ему в рот. Это льстило. Пианистка была очень хороша собой: тонкий стан, рыжие волосы, зеленые глаза. Только дурак не обратил бы на нее внимания сразу. И Аркаша был как раз одним из таких.

Пианистка стала его первой женщиной. Секс был торопливым и каким-то нелепым. Аркадий просто хотел поставить галочку, а она… Кто же знает, что ею двигало. Яворский и в тридцать не научился понимать женщин, а в девятнадцать они казались ему ассимилировавшимися на Земле инопланетянами.

Секс на Аркашу впечатления не произвел, но он почувствовал себя увереннее. Уже не мальчик — мужчина. И то, что пианистка не перестала после их «первого блина» смотреть ему в рот, тоже вселяло надежду. Яворский стал подумывать о том, чтобы попробовать завязать отношения, но тут о себе напомнила Валентина…

Когда она позвонила, Аркаша удивился, но приготовился ломаться. Вот только она его не на концерт позвала или в гости — попросила сопроводить ее в больницу к дочери. Та попала в аварию, лежала с сотрясением и переломами. Валя понимала, что за хороший уход нужно платить, но не знала — кому. Как это делается, тоже. И она обратилась за помощью к Аркадию. Почему именно к нему? Он не знал. Яворский был таким же плохо приспособленным к жизни человеком. К тому же очень молодым. Ему пока не приходилось давать кому-то на лапу. Однако Аркадий поехал с Валюшей в больницу и, что его самого удивило, без проблем все уладил. Деньги в больнице брали все, от техничек до главврача, а они имелись. Валиных не хватило, но Аркадий добавил из своих. А пока мать и дочь общались в палате, сбегал за фруктами и любимым зефиром Ксюши.

После больницы он хотел поехать домой, только Валя пригласила на чай. Но оказалось, на вино — ей нужно было снять стресс, а в одиночку, как говаривала мама, пьют только алкоголики. У Валентины с давних времен стояла бутылка французского бордо, кем-то подаренная, ее и открыли. Аркадий лишь пригубил, а хозяйка дома выпила два фужера. Захмелела, расслабилась. Потом предложила полистать альбом с фото, она любила его смотреть и другим показывать. Аркадий сел рядом с Валюшей на диван. От нее пахло духами «Шанель» и немного вином — не неприятно. Он наслаждался близостью, пока не начал испытывать томление. Аркадий и раньше желал Валюшу, но как-то по-детски. Теперь же он мужчина! И пусть секс был всего раз, и тот невпечатляющий, он разбудил в Яворском самца.

Валентина рассказывала что-то об одной из фотографий Ксюши. Он слышал голос, но не вникал в суть, поскольку не мог сосредоточиться — весь был в своих эмоциях. Женщина заметила это и, чтобы привлечь внимание собеседника, тронула его за колено. Это вполне невинное прикосновение разбудило в Аркадии того самого самца, который дремал до недавнего времени. Яворский порывисто обнял Валю и принялся ее целовать. В лицо, шею, руки, которыми она пыталась от него закрыться. Он шептал слова любви, а еще постанывал от возбуждения и всхлипывал от переполняющего восторга: он плакал, когда слышал дивную музыку, а сейчас накал еще выше — в его объятиях была та, что позволяла ею проникаться…

Его Валюша… Его Муза…

Если бы она жестко осадила Аркадия, он бы прекратил. Но Валя только лепетала: «Нет, нет…» Кто из мужчин не знает, что во многих случаях это означает «да»? И Аркадий продолжал ее ласкать. Он был напорист, но не груб. Не впивался в нее губами, не сжимал колени или грудь, не вдавливал в диван. Аркадий лобзал и гладил, чувствуя, как размякает Валюша. Сначала она перестала сопротивляться, замерла, прислушалась к своим ощущениям, а потом стала отвечать на действия Яворского: поглаживать его, касаться губами щек, уголка рта, мочки уха, теребить волосы на затылке, которые он взялся отращивать по ее совету.

«Увертюра» длилась и длилась. Аркадий наслаждался ею. Пожалуй, он ограничился бы ласками. Не из-за страха опростоволоситься. Просто ему было хорошо и так. Не такой уж и сильный самец в нем проснулся. Слиться с женщиной в одно целое можно и без соприкосновения половыми органами. Невероятный по накалу страсти физический контакт может произойти и без полового акта. По крайней мере, на этой стадии их отношений…

О да, Аркадий не сомневался, что это были именно они!

Валюша же, как потом стало ясно, смотрела на происходящее иначе. Она, довольно молодая, весьма привлекательная, познавшая радость сексуальных утех с двумя мужьями и несколькими любовниками, имела потребности. Но в последний год воздерживалась в силу не зависящих от нее причин. Они были просты: достойного партнера она не имела, а спать с кем попало не желала. Если бы не стресс последних дней и выпитое вино, она не дала бы похоти взять верх над здравым смыслом. Но раз уже свершилось, нужно идти до конца…

И наслаждаться всей симфонией, а не только увертюрой.

— Это было невероятно, — выдохнул Аркадий, когда все закончилось.

Он не ждал от нее подтверждения этому, но был бы очень рад услышать хоть сухое «да».

— Ты открыла меня не только как музыканта, но и как мужчину, — продолжил он, впервые обратившись к Валюше на «ты». Даже когда во время прелюдии шептал ей признания, говорил «вас». — Если бы я знал, что будет так, то сохранил бы себя для тебя.

— В смысле?

— Не занимался бы сексом.

— У тебя уже было? — поразилась Валя.

— Да. — Он не стал вдаваться в подробности. Но было же — факт.

Она больше не задавала вопросов. И вообще разговаривала мало. Выглядела сонной. Но когда Аркадий пожелал ей «спокойной ночи» и остался лежать рядом, обнимая ее, встряхнулась. Одевшись, ушла на кухню, чтобы сделать кофе. Его в кровать не принесла, что было бы уместно, а позвала Аркадия к себе. А еще велела одеться, потому что прохладно. Когда они попили бурду, что сварила Валя, гостя проводили в прихожую. Тот хоть и был разочарован, не обиделся. И не насторожился. Пока Валюша не готова оставлять его на ночь.

Не та стадия отношений…

Он позвонил ей уже на следующий день. Валя ответила, но сухо. Сказала, что находится в больнице и не может разговаривать. Обещала перезвонить, но не сделала этого. Яворский выждал день и снова набрал заветный номер. Начал разговор с легкого упрека. Валя раздраженно бросила: «Моя дочь в больнице, мне не до твоих капризов!» — и отключилась. Аркадий решил дать ей время. И себе на репетиции — его ждал конкурс. Потом Аркадий уехал в Петербург, чтобы принять в нем участие. Вернулся ко дню рождения Валюши. Естественно, с подарком. На него ухлопал все призовые (взял Гран-при). Приобрел складной антикварный пюпитр. Сам о таком мечтал, но он как-нибудь обойдется обычным, главное, порадовать Валюшу.

Его никогда не звали на день рождения — сам приходил. Поэтому Аркадий нагрянул без предупреждения. И был раздавлен…

Валентина Григорьевна, его Валюша, сидела за столом с мужчиной. Они держались за руки и по-особому друг другу улыбались.

— Кто это? — спросил Аркадий у Ксюши, выписанной из больницы за день до этого.

— Мамин парень.

— Парень? Ему лет сто.

— Всего пятьдесят шесть. Ей всегда нравились мужчины постарше. Но если тебя коробит от «парня», скажу «сердечный друг».

— Давно они вместе?

— Неделю. В больнице познакомились, где я лежала.

— И он уже ее сердечный друг?

— А чего тянуть? Жизнь коротка.

— Так он при смерти? — с надеждой спросил Аркадий.

— Нет, ты чего? Здоров. Он терапевт, работает в больнице. Но они оба не юные и давно одинокие, нужно спешить наслаждаться жизнью… — И уже матери: — Посмотри, кто пришел!

Валя оторвала свой взгляд от «парня» и встретилась им с Аркадием. В нем ни смущения, ни сожаления. Ей было плевать на то, что он «застукал» ее.

Мужчин, молодого и зрелого, представили друг другу. Яворский смотрел на хахаля Вали и не мог понять, что она в нем нашла. Облезлый какой-то, очкастый. К тому же обычный терапевт, даже не начальник отделения. Аркадий понял бы, выбери Валюша знаменитого хирурга или владельца частной клиники, но она подобрала то, что плохо лежит: потрепанного жизнью бюджетника. А он еще и жлоб. Те чахлые розочки, что в вазе стоят, наверняка он подарил. И два фужера в коробке. Такие в сетевых супермаркетах продают да на рынках. С подобным подарком можно явиться на день рождения к коллеге, но никак не к даме сердца.

Тем временем Ксюша плюхнулась на диван, указала одним из своих костылей на табурет и пригласила гостя к столу. Аркадий поблагодарил, но отказался. Сослался на спешку. И обратился к имениннице:

— Валентина Григорьевна, можно с вами поговорить наедине?

Она кивнула и, отлепившись от «парня», проследовала в кухню. Аркадий за ней.

— Это правда? — выпалил он, едва дверь за ними закрылась.

— Не кричи, — цыкнула на него Валя.

— Это твой сердечный друг?

— Ваш друг, — поправила она. — Да. Мы с Алексеем Глебовичем встречаемся.

— А как же я?

— А ты живешь своей жизнью.

— Без… вас?

— Да, так будет лучше. Наша дружба станет нам обоим в тягость.

— Я думал, теперь мы больше, чем…

— Прости меня, Аркадий, за то, что я допустила в ТОТ вечер. Я искренне сожалею о том, что дала волю своим низменным инстинктам. Я не сдержалась. О чем сожалею.

Он не верил своим ушам. Для него их секс был волшебным действом, а для нее обычной случкой?

— Вы были моей скрипкой, — прошептал он пораженно. — Я играл на вас, и вы так звучали, что я плакал от восторга.

— Вот поэтому я не могу стать для тебя тем, кем ты желаешь меня видеть: для тебя, мальчика, секс — это событие, а для меня, взрослой, опытной женщины, просто приятное занятие.

— Я мужчина. Пусть и неискушенный. Но мне есть с чем сравнивать.

— Залез под юбчонку пианистке, не так ли? И не понравилось. Потому что тебя влечет к женщинам постарше, так что советую найти тридцатилетнюю.

— Мне не нужен никто, кроме вас.

— Значит, останешься один. И такое бывает. Прощай.

И схватилась за дверную ручку.

— Постойте.

— Я все сказала, Аркадий. Не заставляй меня переходить на оскорбления!

— Всего лишь хотел вручить вам подарок, — он протянул кожаный чемоданчик, в котором лежал антикварный пюпитр. — Не фужеры, конечно. Но надеюсь, вам понравится.

— Не нужно, спасибо, — и отдернула руки.

— На память, — бросил он и, положив подарок на стол, стремительно покинул квартиру.

Больше они не виделись. Но от Модеста Аркадий узнал, что с доктором Валя вскоре разбежалась. Яворский тоже прекратил общение с пианисткой и всего себя посвятил музыке.

Глава 7

Аллигатор подтягивался уже в семидесятый раз. Шел на рекорд!

Руки болели. Не только мышцы, но и ладони, он стер их в кровь. Турника в гостиничном номере не было, в качестве его он использовал металлическую балку на террасе. На нее, по всей видимости, вешали украшения по праздникам, но она смогла выдержать стокилограммового Аллигатора.

…Он думал, что дойдет до сотни, но сорвался после девяносто первого подтягивания.

— Слабак, — ругнул он себя.

Аллигатор переместился с террасы в номер. Обычный полулюкс, без особых изысков, но для бывшего бездомного просто дворцовый зал. Еще и в пятизвездочном отеле. Пока Аллигатор не был избалован роскошной жизнью. Радовался просто чистой комнате с удобствами и широкой кроватью. Но, по словам его агента, это скоро пройдет и Аллигатор, как и другие спортивные звезды, начнет (дословно) гнуть пальцы.

Хотелось есть. Нет, даже не так… Жрать! Аллигатор представил себе блюдо с мясом, сочащимся соком и кровью, политое соусом «Ткемали» и посыпанное зернами граната. Именно от него он получил последний гастрономический оргазм. То была козлятина, приготовленная на костре одним из знакомых борцов, дагестанцем Саидом. Дрался он из рук вон плохо, но готовил так, что хотелось съесть тарелки, на которые раскладывалась его еда.

Аллигатор сглотнул слюну, затем подошел к телефону. Набрав номер ресепшена, спросил:

— Могу я заказать в номер ужин?

— Да, конечно.

— Отлично. Тогда принесите шашлыка полкило. Все равно, из какого мяса, но только не из куриного. Соусов всяких к нему. Еще лаваш.

— Извините, господин Васильев, но в нашем ресторане не готовят шашлык. — Администратор говорил вежливо, но нотки высокомерия в его голосе улавливались. — Стейк не желаете? Из мраморной телятины?

— Можно и его. С кровью. И гарнир какой-нибудь.

— Еще что-то?

— Салат, хлеб.

— Из напитков? Есть отличное бордо. Оно идеально подойдет к стейку.

— Ничего не нужно, спасибо.

И отключился.

Аллигатор не пил. Совсем. Даже на Новый год обходился без фужера. Но так было не всегда. Уже в семь лет он начал употреблять алкоголь. В десять делал это регулярно. В двенадцать чуть не умер от отравления сивухой. С тех пор его организм не принимал спиртного. Более того, даже безалкогольное вино и пиво отвергал. Но Аллигатор и не видел смысла в их употреблении. Квас или сладкая газировка так же вкусны, но не дают по шарам. А пьют ведь ради того, чтобы захмелеть? И не надо тут про изысканные нотки хороших вин… Их дополнения к блюдам. Виноградный или гранатовый сок так же отлично подчеркнет вкус мяса, как и киндзмараули или мерло.

Быстро сполоснувшись, Аллигатор сел в кресло и стал ждать ужина. В животе урчало. Не в силах терпеть голод, он слопал печенье, что лежало в мини-баре.

Вспомнив, как его назвали господином Васильевым, усмехнулся. Он жил без документов половину своей жизни. И не обзавелся бы ими, наверное. В его мире их мало кто имел. Но все помнили свои фамилии, и только он одно лишь имя — Андрей. Вот только никто его так не называл. Лишь та, что «усыновила», Катрина, обращалась как к Анюсе. Остальные Головастиком называли. И не только потому, что башка большая. Мальчишку нашли в большой луже. Он лежал, раскинув по-лягушачьи свои «лапки». Чем не головастик? Но когда Андрей подрос и перестал быть безобидным, его нарекли Аллигатором.

Когда Валентина и Ксения спрашивали о детстве, он отвечал правдиво, но не вдаваясь в подробности и не выказывая эмоций. Он многое повидал: мерз, голодал, горел, умирал даже. И умирал не единожды. Трижды был на грани, и это не считая первого раза, когда упал в канализационный люк, расшибся и чуть не захлебнулся, как сынишка Катрины. Его заставляли воровать. Домогались еще совсем маленького. А сколько раз били, не сосчитать. Все, кому не лень. Обиднее всего, когда свои. И ни за что. За кражу денег — ладно, заслужил. Поэтому не стал мстить. Но когда его продали какому-то педофилу за ящик водки и три грамма наркоты, взбунтовался. Дрался до последнего. С двумя взрослыми мужиками. Естественно, мальчишку они быстро одолели. Но так отделали, что старый развратник не захотел брать такой «покоцанный товар».

Но было и хорошее в жизни Аллигатора. Мало, но было. Самое большое спасибо небесам он говорил за Академика. Его не любили в стае за надменность. Он считал себя лучше других, чего не скрывал, а тех, кто пытался это оспорить, морально растаптывал. Он был мал ростом, хром. Пил много и из последних сил — печень отказывала. Академика терпели лишь потому, что он был крайне полезен. Он имел несколько дипломов, знал все обо всем, и его знания пригождались бездомным. Академик мог подсказать, как вылечить ту или иную болезнь, из чего изготовить самогонный аппарат, какие аптечные лекарства использовать для того, чтобы вштырило. Но главное, в его голове хранились карты канализационных каналов и прочих подземных коммуникаций. Откуда они там взялись, он сам не мог точно сказать. Аллигатор многократно спрашивал, а в ответ слышал невнятное: когда-то видел и запомнил. Благодаря Академику их стая просуществовала долгие годы. Других разгоняли, вытесняли, ловили, но только не «Крыс». Именно так они себя называли. И тоже благодаря Академику.

Он появился в канализации, когда Андрюше было семь. Половина тех, кого он знал раньше, умерла. И часть тех, кто присоединился позже. На тот момент мальчик был под присмотром Бухары. Старый узбек сбежал из тюрьмы и скрывался под землей от органов. Он единственный не выходил на поверхность. Остальные даже не всегда возвращались в канализацию, находя лучшие места для ночлега. Андрюша был при нем. Воровал для Бухары сигареты, еду, журналы — он любил читать, особенно про звезд Голливуда.

…Было раннее утро, когда нагрянула ментовская облава. Бухара бросился наутек, Головастик за ним. Но шансов скрыться у них не было, впереди тупик. Тут, как из ниоткуда, мужичок. Крохотный, похожий на гномика. И поманил за собой. Это и был Академик. Он показал, где можно укрыться. Оказалось, есть лаз, в который худой узбек и ребенок смогут протиснуться. Не говоря уже о гномике.

Он был немного не в себе. Говорил, что изобрел оружие страшнее ядерной бомбы. Из-за боязни, что им воспользуются и мир погибнет, решил спрятаться под землей. Облюбовал канализацию. И неплохо обустроился в одном из заваренных люков. Там были не только спальное место, примус, посуда, а еще и множество книг и тетрадей. В последних он что-то записывал постоянно. Заканчивая, прятал в сундук под навесным замком. А книги давал читать всем желающим. Только мало их находилось.

Головастик грамоте был обучен — Бухара позаботился. Но вывески, реклама да статейки из гламурных журналов — это ерунда по сравнению с книгами Академика. В них столько слов непонятных! Андрей думал сначала, что это научная литература. Оказалось, обычная художественная, больше классическая, но и современная тоже. Вот только никто так не изъяснялся среди их братии, как герои произведений. Поэтому мальчишка не хотел читать. Но Академик убеждал его это делать. За подробный пересказ произведения поощрял. Обычно знаниями. Показывал какой-то новый лаз или скрытую трубу теплотрассы, у которой можно погреться.

Одно время Андрей думал, что Академик его по-своему любит. Но когда Бухару поймали менты и Головастик остался без покровительства, тот ни разу за него не заступился. Ему было плевать на всех. Академика волновали две вещи: его записи и бухло. А мальчишка его всего лишь развлекал. Ведь это забавно — дрессировать крысенка.

Академик умер спустя пять лет. Его закуток тут же занял кто-то другой. Книги и тетради с записями хотел пустить на растопку «буржуйки», но Андрей их отбил. Труды Академика оказались полным бредом, но он оставил их на память. А романы продолжал читать. Один даже с собой взял, когда отбился от стаи. Это было фантастическое произведение «Крысы», по которому был снят одноименный триллер.

Аллигатор не сразу решился покинуть зону комфорта. Где-то год он оставался в канализации, но один, пока не почувствовал, что готов к глобальным переменам. И как только ощутил силу, не только выбрался из-под земли, но и уехал из Москвы. К морю, о котором мечтал. Он не был уверен на сто процентов, но чувствовал, что уже бывал на нем. Когда-то очень и очень давно. Рискуя быть пойманным, Аллигатор добрался до Туапсе по железной дороге. Там он провел две недели, пока не понял, что хочет домой. Не в канализацию — в Москву, которую любил. Никому, даже Академику, он не рассказывал о том, что ночами шныряет по подворотням не только затем, чтобы напасть на зазевавшегося прохожего и обчистить его. Аллигатору нравилось просто гулять по старым улочкам. А еще забираться в заколоченные дома, лазить по крышам. Крысы ведь не только по трубам и подвалам шныряют…

Паспортом Аллигатор разжился в пятнадцать. Познакомился на улице с детдомовцем из Подмосковья. Государство выделило ему квартиру, но ее какие-то ушлые люди отобрали, и парню пришлось скитаться. Он был худой, бледный, отталкивающе неприятный на лицо. Сидел на каких-то тяжелых наркотиках. Из-за них наверняка и лишился жилплощади, но уверял, что начал употреблять после, от безысходности. Умер от передоза на глазах у Аллигатора. Тот прихватил его котомку и сбежал от греха подальше.

В сумке не нашлось ничего стоящего, кроме паспорта на имя Василия Васильевича Васильева. Тот, кто подкидыша называл (покойный говорил, что его обнаружили на лавке в сквере), не блистал фантазией. А биологические родители красотой. Вася был страшен от природы, а не из-за наркотиков. Аллигатор и сам был далек от идеала. И все же в нем что-то было. Иначе богатые старые извращенцы не желали бы провести с ним ночь, а по меркам бездомных зачетные телки не дрались бы из-за него. Голова Анюси-Головастика-Аллигатора стала соразмерна телу. На бледном лице ярко выделялись глаза. Большой рот смотрелся чувственно. Портил внешность только нос, а точнее, ноздри, именно они делали его похожим на крокодилью морду.

В общем, за Васильева он никак не мог сойти. Да и разница в возрасте почти три года. И все же Аллигатор решил рискнуть. Он высокий, здоровый, а покойный наркоша — тощий, среднего роста. За шестнадцатилетнего сошел бы. Как Аллигатор за совершеннолетнего. Только надо что-то с волосами сделать и лицом. Насчет первого можно не заморачиваться. Фото черно-белое, не видно, что Васька рыжим был. Андрей светло-русый. Если снять волосы под машинку, не видно разницы. Да, брови у него темные, но их сбрить не жалко. Аллигатор так и сделал. И все равно не то. И тут ему пришла гениальная, как ему тогда казалось, мысль: нанести на лицо татуировки. Обратился к знакомому. Он в подвале за бутылку бил всем желающим.

Парень хотел только нанести узоры на скулы и виски, как у Майка Тайсона, но на обеих сторонах лица, однако пьяный мастер увлекся и забил еще лоб и переносицу. Работа была кропотливой, а чувствительность у Аллигатора слабая. Он уснул, а когда пробудился, увидел, что в порыве вдохновения кольщик превратил его в рептилию. Чешуя получилась очень похожей на настоящую, и Андрей соответствовал своему прозвищу. Мастер очень гордился своей работой, поэтому не понял, за что его отметелили. Да, парень сам хотел тату на физиономии, но он не желал превращаться в чудище.

К себе новому он долго привыкал. Первое время вздрагивал, подходя к зеркалу. Но когда начал заниматься боями, превратил уродство в фишку. Еще и добавил несколько штрихов: подчеркнул ноздри татуировками и набил на подбородок клыки. Он стал известен в бойцовой среде как Аллигатор. Но по паспорту, который сменил, когда ему было семнадцать, а тому, за кого он себя выдавал, двадцать, был Василием Васильевичем Васильевым…

И ныне его называют господином! Даже смешно.

…В дверь постучали. Аллигатор открыл ее. На пороге, лучезарно улыбаясь, стоял паренек с тележкой. Официант или кто тут еду развозит по номерам? Вспомнив, что принято давать на чай обслуживающему персоналу, Аллигатор взял кошелек и достал из него сотню. Мало или нет? Для пятизвездочной гостиницы, пожалуй, да. Но господину Васильеву денежки с неба не падали, поэтому он решил ограничиться одной купюрой.

Когда официант скрылся, Аллигатор уселся за накрытый стол и снял крышку с горячего блюда.

— Да ладно? — простонал он, глянув на тарелку.

Стейк был размером с оладушек. Рядом с ним лежала одна порезанная на чипсы картошина, валялись какие-то травинки, и все это пересекали влажные полоски соуса. Овощей тоже много не принесли, раскидали по тарелке ломтики, опять же залили чем-то и посыпали кунжутом. И хлеб был какой-то странный, как не хлеб. Один подсушенный, второй с орехами, третий на кукурузные палочки похож, только не сладкий, а будто перченый.

Отужинал Аллигатор за пять минут. И это он еще растягивал сомнительное удовольствие. Нет, мясо было вкусным, не придерешься, но как взрослый мужчина может наесться таким количеством еды? Как говорят, из-за стола нужно выходить с легким чувством голода? Так вот Аллигатор даже червячка не заморил. А ведь его ужин наверняка стоит бешеных денег. Хорошо, что не он платит по счетам, а то жаба бы задушила.

Он снова позвонил на ресепшен, хотел заказать два стейка, уже без гарнира, но его огорошили тем, что кухня закрылась. Предлагали доставку из любого другого заведения. Аллигатор отказался. Легче самому сходить за какой-нибудь банальной шаурмой и от пуза нажраться.

Жалея о том, что не сделал этого раньше, он стал торопливо одеваться. Штаны менять не стал, натянул футболку и теплую толстовку с капюшоном. Его с недавних пор стали узнавать на улице, и это напрягало. Аллигатор не любил людей в целом, а приставучих незнакомцев в отдельности. Автографов у него не просили, но многие (обычно пьяненькие мужички) желали сфотографироваться с восходящей звездой ММА на телефон. Приходилось соглашаться на это. Но если сегодня к нему кто-то подойдет, Аллигатор не сможет сдержаться и пошлет. А если кто-то осмелится что-то сказать в ответ, то и вмажет. Так что капюшон просто необходим. Если под ним даже Дедпул скрывал свое обезображенное лицо, то и Аллигатор попробует.

Прихватив кошелек и телефон, он вышел из номера.

Стоило переступить через порог, как мобильник затрезвонил. Неизвестный номер. Хорошо, можно не отвечать.

Аллигатор спустился в фойе, пересек его и направился к двери. Капюшон натянул чуть ли не до носа. Но не успел спуститься с крыльца, как услышал:

— Смотрите, Аллигатор!

Врут все же киношники. Нельзя скрыть лицо под капюшоном, по крайней мере, такое уродливое, как у Дедпула.

Аллигатор поднял голову и увидел журналистов. Вот черт, о них он совсем не подумал. После пресс-конференции, на которой было объявлено о том, что следующий бой состоится в США и его соперником станет знаменитый Бизон Маклауд, пресса как с цепи сорвалась. Никогда еще Аллигатора не преследовали журналисты. Брали интервью после боев, и только. Но сегодня его встретили в аэропорту ребята с камерами, а сейчас они караулят его у отеля.

Аллигатору ничего не оставалось, как повернуть назад. В гостиницу эту братию охрана не пустит.

Он влетел в фойе, но за ним увязалась какая-то девчонка.

— Отвали! — рявкнул на нее Аллигатор.

— Анюся, это я!

Он обернулся и увидел сестру.

— Я же просил не приезжать! — Ксюша упрямо поджала губы. Она и в детстве так делала, он помнил. — И вообще, как ты меня нашла?

— По телику показали гостиницу, в которую тебя поселили. Я узнала фасад.

— Ты звонила пять минут назад?

— Да.

— Ладно, пошли в номер.

— Меня пустят?

— Почему нет?

— В подобных отелях гостей нужно регистрировать, а я без паспорта.

— Вот черт! Ни пожрать нормально, ни гостя пригласить.

— Пойдем в бар? Он до утра работает.

Ничего не оставалось, как направиться туда.

Бар оказался очень уютным. Диванчики, круглые столики на изящных ножках, умиротворяющие панно на стенах, приглушенный свет. Белый рояль, стоящий на небольшой сцене, придавал помещению шарма. Немногочисленные посетители сидели у барной стойки на высоких табуретах, и можно было выбрать место. Аллигатор облюбовал столик в углу.

К ним тут же подошел официант, спросил, что гости будут пить.

— Кофе, — не взглянув на него, бросил Аллигатор.

— Какой?

— Любой.

— Капучино, пожалуйста, — сказала Ксюша. — Средний.

— Что-нибудь еще?

— Пожрать ничего нет? — встрепенулся Аллигатор.

— Оливки, овощи, сыры, все, что пожелаете.

— Ой, иди уже, — отмахнулся он от официанта. Оливки! Еще бы половину зернышка предложил, как Дюймовочке.

— Есть тапас, — нашелся парень.

— Что это?

— В нашем случае мини-бутерброды.

— Тащи.

— Они бесплатно подаются к испанскому вину. Не желаете заказать бутылочку?

— Хочешь вина? — спросил Аллигатор у Ксюши.

— Если ты будешь, можем выпить.

— Я пас.

— Тогда и я. — Она улыбнулась официанту. — Два капучино и тапас.

Когда удалился, Аллигатор чуть расслабился, откинулся на спинку и снял наконец с головы капюшон.

— Чувствуешь себя неуютно в подобных заведениях? — спросила Ксюша.

— А чем оно такое особенное?

— Тут даже у официанта форма стоит дороже, чем весь мой сегодняшний прикид, — она окинула взглядом его толстовку. — Да и твой тоже.

— Не заморачиваюсь насчет одежды. А к так называемым приличным местам я уже привык. Но в шашлычках мне комфортнее, да. И столы там покрепче, — усмехнулся Аллигатор. Когда он облокотился, ножки чуть скрипнули. — Как твоя мать?

— Наша.

— Нет, твоя. Так как она?

— Не верит ни тебе, ни мне. Ей предложили сделать анализ ДНК. Ты согласишься?

— У меня уже есть результаты теста. Валентина — моя биологическая мать.

— Откуда у тебя материал?

— Я же говорил, что за ней следил детектив. Он украл стакан, из которого она пила в кафе. Неужели ты думаешь, я пошел бы навстречу с матерью, не будучи полностью уверен в том, что это точно она?

— А она права, ты очень хорошо говоришь.

— Мне за это извиниться? Или перейти на матерный? Я по-разному могу.

— Зачем ты занялся ее поисками через столько лет, объясни?

— Я обретаю популярность. А если верить моему агенту, скоро стану звездой. Моим прошлым начнут активно интересоваться. В нем столько ужасного и постыдного, такого, чего я не хотел бы обнародовать. Поэтому официально я сирота, которого нашли в парке. Кто меня родил, неизвестно. Имя дали в доме малютки, и я по паспорту Василий. Но поскольку я точно знаю, что это не так, я решил найти свою мать, чтобы знать, с чем (кем, естественно) мне придется в случае чего столкнуться.

— Понятно… А я решила, что ты всегда мечтал нас найти, но у тебя просто не было денег на услуги детектива.

— Я мог бы тебе соврать, но не буду. Вы — не моя семья. У меня ее нет. Мне нет до вас дела. И это хорошо. — Аллигатор всегда, когда волновался, но желал это скрыть, говорил короткими предложениями. — Я не собирался с вами встречаться. У меня есть информация, ее достаточно. Но решил, что вы имеете право знать, что я жив.

Подошел официант. Поставил чашки и тарелку с тапасом. Аллигатор сразу цапнул один и стащил зубами со шпажки. Вкусно, отметил он. И мало.

— Ты всегда старался казаться хуже, чем есть на самом деле, — проговорила Ксюша, когда парень удалился. — Я, конечно, мало что помню, но самые яркие эпизоды — да. Ты оторвал у моей куклы голову, я рыдала, потом меня рвало ее волосами. Я же постоянно тащила их в рот, потом плохо себя чувствовала. Ты избавил меня от вредной привычки

Аллигатор пожал плечами и взял сразу две шпажки. Как чертов Дедпул свои мечи. Именно этот супергерой был его любимым. Такой же уродливый и несчастный, как сам Аллигатор.

— А хомяк! — Ксюша хлопнула его по руке. — Он кусал меня. Только меня. До крови. И ты раздавил его.

— Не помню.

— Мама рассказывала, как ты раскурочил торт, который она приготовила нам на первый день рождения. В нем были тертые орехи. Потом оказалось, у меня на них аллергия.

— Как я мог это знать?

— Ты чувствовал. С близнецами такое бывает.

— Не надо идеализировать. Я тоже мало что помню, но как собирался выколоть дурачку-соседу глаз — очень хорошо.

— Он заглядывал мне под юбку, когда мне было три, а ему шесть. Позже стал трогать. Как-то свои причиндалы показал. Ненормальные, как правило, озабочены. Думаю, ты увидел, как он рассматривает мои трусики, и решил защитить.

— Да я просто рыцарь, — хмыкнул Аллигатор. — Со стекольным осколком вместо шпаги.

— Нет, ты был очень сложным ребенком. Агрессивным. Почти неуправляемым. Но некоторые твои поступки были оправданны. Просто родители этого не понимали, а ты не мог объяснить, почему сделал что-то, потому что очень плохо говорил.

— Я не считал нужным.

— Говорить?

— Объяснять. Просто желал, чтоб меня оставили в покое. Ты в курсе, что есть люди, температура которых ниже, чем у остальных? Нет? Так вот я один из них. Моя норма — тридцать шесть и две. И всегда так было, с этим рождаются. Мать наверняка об этом знала, ей должны были сообщить врачи. Ничего, казалось бы, страшного, всего на четыре деления меньше нормы. Но мне было жарко от вас. Вы обнимали меня, а я как в кипяток окунался.

— Поэтому ты не мог спать со мной в одной кроватке и избегал обнимашек… Бедненький.

— Благодаря своему в буквальном смысле хладнокровию я выжил. Если тело нормального ребенка охладилось бы еще на три-четыре градуса, он скончался бы. А я, как ящерица, впал в анабиоз. Когда отогрели, ожил.

— Я долгие годы не верила в то, что мой брат вместе с бабушкой на небесах. Ох, и устраивала я сцены… — Ксюша покачала своей красивой головкой. Просто куколка с темными кудряшками и алым ротиком. — Маме пришлось все фотографии, где мы вместе, из альбома убрать, потому что я не могла на них спокойно смотреть.

— Это подтверждает твою теорию об эмоциональной связи близнецов?

— А разве нет?

— Пусть так. Я не буду спорить. Все это уже неважно.

— Почему? Как раз наоборот. Мы снова можем сблизиться и восстановить нашу связь.

Аллигатор поморщился. Но такую реакцию вызвали не слова Ксюши, а звуки, которые зазвучали. Один из посетителей уселся за рояль и начал играть.

— Как же он, зараза, фальшивит, — передернулась Ксюша. Похоже, у них обоих был отменный слух.

— Ты не стала скрипачкой? — полюбопытствовал он.

— Нет. Но в музыкальную школу пришлось походить.

— А мать твоя? Все еще пиликает?

— Все реже. Преподает. И повторяю, она наша. Давай я с ней завтра поговорю, потом позвоню тебе, и мы втроем встретимся. Можно у нее дома или у меня. Но и этот бар сойдет.

— Нет, я не буду с ней больше встречаться. Да и с тобой незачем.

— Но почему?

— Не обязан объяснять. И так многое сказал. Хватит! — Он резко встал из-за стола и чуть не опрокинул его. — Парень! — крикнул официанту. — Запиши на счет господина Васильева из семьсот пятого.

— В чем ты винишь ее? В нелюбви? Но она горой стояла за тебя. Мужа лишилась. Работы. Соседи ее ненавидели. Все твердили, отдай Андрюшу в специнтернат, считай психушку.

— Лучше бы отдала, — яростно прорычал Аллигатор, раздув ноздри. Он знал, в такие мгновения он по-настоящему страшен. — Но она выбрала лучший способ, чтобы от меня избавиться.

— Мама говорила, что немного замешкалась и пошла тебя искать через пять минут. Ей просто нужно было время, чтобы взять себя в руки. Она не думала, что ты так далеко убежишь.

— Да ну?

— Она искала тебя. Потом подключила милицию. Но кто знал, что ты упадешь в люк, а его потом закроют?

— Я не упал — меня столкнули.

— Кто?

— Она. Твоя мать. И этому были свидетели.

— Алкаши, живущие в канализации?

— Да, алкаши. Но в них больше человеческого, чем в некоторых цивильных. Они спасли меня. А мать хотела убить…

Глава 8

Ужасный день…

Один из худших! А Валентине было с чем сравнивать. За пятьдесят пять лет чего только плохого с ней не случалось.

Проводив Аркашу, она легла на диван. Не включив ни света, ни телевизора. Темнота и тишина обволокли ее, но не успокоили. И сон не шел. Валя рывком села, зажгла торшер.

У задрапированного жутким бархатом окна стоял антикварный пюпитр. Его ей подарили. Шикарная вещь, пожалуй, самая ценная из всех, что есть в доме. На него давным-давно не опускали ноты. Валя не занималась с учениками на дому и сама не играла. И не только из-за пальцев, которые превратились в корявые ветки погибающего дерева. В ней самой музыка давно отзвучала. Она не рвалась из нее, как раньше. Может, поэтому и пальцы стали превращаться в ветки? Валя и сейчас могла исполнить несложное произведение. И делала это на уроках. Но дома она не брала в руки скрипку. Сколько лет уже? Пять-семь?

Но она все еще лежала на видном месте. И с ее футляра даже регулярно стиралась пыль.

Валентина подошла к нему, открыла, достала инструмент. Заиграла. Услышала музыку, но не прочувствовала ее. Как будто она звучала по радио.

Отложила инструмент, прошла в кухню, налила себе водки, выпила. Да простит ее покойная родительница, без компании, как алкоголичка.

Вернулась в комнату, жуя помидор.

Где-то в шкафу хранилась коробка из-под финских сапог. Их ей на двадцатилетие мама подарила. С трудом достала через знакомых. Стоили они как золотая цепочка, но дочь не желала побрякушек, пусть и драгоценных, а вот о замшевых сапогах с опушкой из овчины мечтала. Надо сказать, что они стоили каждого потраченного на них рубля. Когда вышли из моды, Валя таскала их, выезжая на дачи к друзьям. С коляской в них было удобно гулять, и ногам тепло, и подошва не скользкая. Когда они растянулись, то достались в наследство маме. Сапоги так и не сносились, только потеряли вид спустя десять лет, и их выкинули. А коробка так и осталась в доме. Она была такой же классной: плотной, бархатной. Валя в нее складывала свои дневники. Да, она вела их, пока не поняла, что душу бумаге не изольешь.

Коробка, о которой забыли давным-давно, нашлась быстро. Стояла на антресолях над ящиком с елочными игрушками. Валя достала ее, сняла крышку. Вот они, дневники. Но ее интересовали не они, а фотографии, что она засунула между страницами. На них ее сын, Андрюша. Пара портретов и несколько групповых снимков: они всей семьей, еще с папой Пашей, дети с мамой, они же с бабушкой. Сын ненавидел фотографироваться, поэтому семейный альбом был заполнен кадрами с Ксюшей. Когда по ее просьбе Валя убирала те снимки, на которых был запечатлен Андрюша, страницы не поредели, на них лишь появились проплешины.

Валя взяла в руки фото, сделанное за пару месяцев до того, как сын… погиб? Нет, по новой версии, убежал от нее и упал в канализационный колодец. На ней Сюся и Анюся вдвоем. Стоят, держась за руки. Дочка улыбается, щеки чуть ли не на плечах лежат. Сын сурово смотрит исподлобья. Худой и длинный, уши большие, рот до ушей. Совсем на сестру не похожий… На первый взгляд. Да и на второй. Комплекция, масть, черты лица… И все же Сюся и Анюся чем-то друг друга напоминали. Сходство было едва заметным, но именно сейчас Валя его уловила.

Как и похожесть Аллигатора на того мальчика, что кусал до крови ее соски, отрывал головы куклам сестры и крылья мухам, бил сверстников. У Вали не осталось сомнений в том, что в дом Ксюши сегодня явился ее сын. Уже не худой, а мускулистый, не просто неказистый, а уродливый из-за тату, не лопочущий нечто невразумительное, а говорящий чисто и грамотно, не психованный, а выдержанный…

Это он, ее Анюся!

Из глаз Вали брызнули слезы. Обливаясь ими, она бросилась к скрипке, схватила ее, пристроила кое-как, смычок схватила, точно поварешку, но заиграла так, как не играла двадцать с лишним лет…

Нет, не хорошо. Пожалуй, ужасно. Но музыка, что рождалась сейчас, соответствовала душевному состоянию Валентины. Можно сказать, ее рвало нотами.

Она играла недолго, минут пять. Чередовала отрывки из известных произведений с импровизацией, пока не услышала стук в дверь. Колотили так, что дрожали стены.

Валентина положила инструмент на диван и направилась в прихожую. Прежде чем открыть, посмотрела в глазок. Увидела соседку. Это была мама Митюши. Муж от нее ушел давно, она осталась одна со своим дурковатым и уже не беспроблемным сыном и вечно пребывала на грани нервного срыва.

— Валя, имей совесть! — возопила она, когда ей открыли дверь. — Пиликаешь среди ночи!

— Извини, Таня, — так ее звали. — Я прекратила, больше не буду.

— И Митюша уже проснулся! — Дурачок был жив, вполне здоров и так же ласков. Вот только ластился он к девочкам, девушкам и женщинам уже не просто так. Любил пощупать их. Хватал за все, но особое предпочтение отдавал груди.

— Я уже извинилась.

Она собралась закрыть дверь, но Таня ее придержала.

— У тебя скоро день рождения вроде?

— Сегодня. Если еще нет полуночи.

— Ой, извини… Поздравляю.

— Спасибо.

— А почему ты дома одна?

— Отмечала у дочери. Приехала только что.

— Как Ксюша?

— Отлично. Счастлива в браке.

— Что-то не приезжает к тебе совсем…

— Да, все больше я к ней.

— А бабки у подъезда говорят, она с тобой не общается. Как и старший сын. Врут?

— Врут.

И захлопнула-таки дверь.

У Валентины с соседями были весьма прохладные отношения. Но бесконфликтные, что хорошо. Со старожилами все войны выиграла ее матушка, царство ей небесное! Жить через стенку с музыкантом, конечно, не так ужасно, как с тем, кто вечно делает ремонт, но тоже несладко. Спасало то, что стены толстые, кирпичные, а жили бы в панельном, Валю точно заклевали бы. А защитить ее некому: матушка скончалась, муж ушел…

Кстати, о муже. Она даже не знала, жив ли он. Алименты он платил исправно. Минимальные, и все же. После похорон Андрюши несколько раз заходил, чтобы навестить дочь. Но на ее пятилетие был в последний раз. Валентина звонила ему, звала, и Паша обещал прийти как-нибудь, но этого так и не случилось.

Впервые за долгое время ей захотелось с ним связаться. Сказать, что сын жив.

Сомнений в том, что Аллигатор — это Андрюша, не осталось. И сейчас Валя прокручивала в памяти все то, что от него услышала: о люке, бомжах, скитаниях. Разве может ребенок, живя в таких условиях, стать нормальным человеком? Тем более такой, как Андрюша. Родной отец его считал исчадием ада и пророчил ему страшное будущее. Да и Валя, когда представляла его, содрогалась. Она представляла его маньяком или наемным убийцей. Допускала, что у него выявится психическая болезнь, которую нельзя диагностировать в раннем детском возрасте. Но сегодня перед ней предстал адекватный человек (если не считать этих кошмарных тату). Попал в подходящую для него среду? Нашел себе подобных? Или тех, кто смог его обуздать? Быть может, он не нуждался в материнской жалости и Вале нужно было позволять мужу его пороть?

…И не найдешь ответов.

Снова захотелось играть на скрипке. Но дома нельзя. Татьяна снова прибежит.

Валентина схватила скрипку и смычок, положила в футляр и направилась в прихожую. Накинув пальто и обувшись, покинула квартиру.

Ей вспомнился тот день, когда Андрюша покалечил Митюшу. Валя точно так же спешила со скрипкой на улицу, желая поиграть спокойно. Кажется, тогда ее душа требовала Баха. И она могла его «запилить». Сейчас нет. Эти чертовы руки-крюки… Они не справятся! Но и не надо. Настроение другое. Поэтому Валентина сыграет Стравинского. Почему именно его? Кто знает? Уж точно не она. Валя давно перестала анализировать природу своих музыкальных желаний. Такие, как она, будто вечно беременные. Когда она носила Эдварда, хотела то погрызть немытую морковку, то понюхать краску. Нося близнецов, ела ягоды ведрами. Буквально! Паша покупал на трассе клубнику или малину в тех объемах, что люди брали для варенья, Валя ее съедала, потом выблевывала. Слово плохое, некрасивое, но характеризующее процесс. Она именно блевала ягодами. Они летели во все стороны, не попадая в унитаз, и это было отвратительно. Но, очистив желудок, Валя снова за них принималась. Могла еще и черным хлебом ягодку закусить. С майонезом. Беременные… они такие. Непредсказуемые.

…Валентина, выйдя из подъезда, сразу направилась к скверу. Тому самому…

За двадцать пять лет он мало изменился. Что странно. Москва совсем другая стала, их район особенно — раньше был не совсем центр, а теперь почти он. А сквер, где Валя еще девочкой сидела на лавке после выступления в детском театре, так и остался прежним. Нет, ясно, что лавки поменяли, как и урны, и на тумбе не афиши, а реклама крутого бренда, еще и светящаяся в темноте, и все же…

Именно у нее Валентина встала, чтобы поиграть. Как тогда…

Дождь не шел, и не было необходимости в крыше, но она выбрала место не потому, что боялась промокнуть.

Валентина шла по своим следам. Занесенным, как ей казалось, пеплом сгоревшего прошлого.

Она сыграла Стравинского. Отрывок из «Петрушки». Тот, что помнила. Потом просто рвала струны отвратительной импровизацией. Благо что в сквере не было людей. Они закидали бы ее тухлыми яйцами. Но Валентине полегчало.

Она готова была возвращаться домой, но решила дойти до того люка, в который упал ее сын. Валя поняла, где он. Тело мальчика, который, как теперь ясно, не был Андрюшей, нашли неподалеку.

Валентина дошла до него, минуя тот столб, о который был разбит футляр, подаренный бабушкой. На улице ни души. Район спокойный. И всегда был таким. Поэтому странно представить, что в нем обитали бомжи. Наверное, они и сейчас где-то гнездятся, раз есть места для комфортного ночлега.

Вот и люк. И что удивительно — открытый. «Блин» лежит рядом. Значит, кто-то из бездомных обитает там, в канализационном колодце, и сейчас просто… отошел по делам?

Валя встала на краю и заглянула внутрь. Ничего не видно. Темно. И пахнет не очень. Собралась уже уйти, как вдруг…

Нет, этого не может быть! Какой-то страшный сон… Но наяву! Валю кто-то хватает и толкает…

В черную дыру!

Она чувствует не только грубое прикосновение, давление, боль в плечах, за которые ее схватили, но и запах. Приятный, не бомжацкий. И слышит смех. Короткий, сдавленный…

Тот, кто решил столкнуть ее, веселился. Он был доволен тем, что делает.

Валя и хотела бы оказать сопротивление, но не успела ничего сделать. Разве попытаться ухватиться за что-то, после того как ее столкнули. Но увы…

Она рухнула вниз.

Хрустнули кости. И футляр, расколовшись, раскрылся. Валя увидела Светку. Как? Ведь в колодце было темно…

Быть может, ей это привиделось?

Потом боль пронзила все тело. Валя решила, что умирает, но ее затянуло не в белый коридор, а в ту же самую черную дыру…

Из одной — в другую.

Часть вторая

Глава 1

Аркаша не врал другу детства Вовчику, у него на самом деле была девушка. Можно сказать, невеста.

Майя Алабадзе.

Он думал, ее назвали в честь Плисецкой, потому что девушка происходила из балетной династии. Но оказалось, грузинская у Майи только фамилия (отцовская, и он был далек от танцев), а все ее знаменитые предки — греки. И так повелось, что детей называли в честь древних богов и богинь. Основатель династии, дед Аркашиной невесты, к примеру, Адонисом был. Но он взял себе псевдоним, поскольку имел весьма неблагозвучное имя. Зато свою дочь назвал уже божественно — Афродитой. Хотя согласно мифологии Адонис и Афродита являлись любовниками, и Яворский на месте молодого отца нарек бы малышку иначе.

Майей, согласно древнегреческому эпосу, звалась мать Гермеса. Она слыла самой красивой из сестер-плеяд и сына своего родила от самого Зевса. Но реальная Майя внешность имела весьма посредственную. И у мужчин успеха не имела. О богах она и не мечтала, но заполучила, можно сказать, небожителя, иначе говоря, звезду классической сцены Яворского.

Аркадий не сразу ее рассмотрел. Балерины ему никогда не нравились. Казались похожими: все худые, жилистые, с прямыми спинами, вывороченными ступнями, гладкими прическами. Они и красились на один манер: стрелки, румяна, четкие губы, как будто поджатые. Не только на сцене, вне ее тоже.

Когда он выступал в Испании с серией концертов, одна часть представления была посвящена Энрике Гранадосу. Тот был известным композитором и пианистом. И гений Яворский исполнял его произведения на скрипке. Чтобы подчеркнуть необычность выступления, продюсер решил выпустить на сцену балерин, которые порхали бы по ней под прекрасную музыку знаменитого испанца, воплощая ее, точнее, олицетворяя ноты, танцовщиц было семь…

Среди них и Майя.

После премьерного концерта, естественно, аншлагового, был устроен банкет. На нем и балерины присутствовали. И все подходили к Аркаше, можно сказать, кружили, как и на сцене, но ему казалось, что это одна и та же женщина с ним заговаривает. Хотя Майя только однажды выразила свое восхищение его талантом и ушла в тень. Она безнадежно влюбилась в него еще на репетиции. Именно в талант, а уже потом во все остальное. Аркаша же выделил Майю через две недели и шесть концертов. Очередной банкет, те же лица. Яворский стоял над пирожными «паштейш» и пускал слюни. Одно он уже съел, хотелось еще, но как себе позволить, если они такие калорийные?

И тут подошла балерина (он не помнил их имен), невзрачная, зато самая большеносая, навалила себе на тарелку несколько штук, взяла фужер брюта и отправилась к креслу. Усевшись, стала поедать их. Одно за одним. Она не откусывала пирожные, а закидывала в рот целиком. Да, пирожные были небольшими, но все же. А эта дюймовочка, на острых коленках которой тарелка смотрелась как блюдо, заглатывала десерт размером с марокканский мандарин, будто это фисташка, запивала глотком шампанского и продолжала пищевую вакханалию. Другие ее коллеги салат да шпинат клевали, каждую травинку считали, чтобы не дай бог не поправиться, а эта уплетала себе сласти и в ус не дула…

— Обожаю пирожные, — сообщила она, поймав взгляд Аркаши.

— А вам их можно?

— Нет. — Девушка доела последнее пирожное и блаженно улыбнулась. — Но запретный плод сладок, не так ли? И если себе иногда не позволять вкушать его, жизнь становится пресной… Как еда, которая не портит фигуру.

Аркадий улыбнулся ей и взял еще пирожное, но только одно. А Майю он с тех пор стал замечать. И она очень выделялась на общем фоне. Возможно, так ему казалось потому, что к другим он не присматривался.

Они начали общаться. Сначала «Привет, как дела?», потом «А что ты сейчас читаешь или смотришь?». В общем, ничего особенного. Так друзья общаются. Возможно, на этом все бы и закончилось, если бы не Майя. Именно она позвала Аркадия на свидание, когда закончился их тур. Она сказала:

— Давай не пойдем на банкет? Я приглашаю тебя в одно очень интересное место.

— Какое?

— Это сюрприз.

И он согласился!

Дело происходило в Барселоне, родном городе Майи. Она повела его в Готический квартал. Аркадий много раз бродил по нему, но днем. Поздним вечером это известное туристическое место города преображалось, становилось мрачным и даже пугающим. Узкие улочки казались еще уже и давили, брусчатка в выбоинах, об нее запинаешься, здания обшарпанны и напоминают казематы, всюду неприятные запахи забытого мусора, проститутки и наркоманы. Аркадию хотелось убежать, но Майя уверенно вела его за руку. Наконец они остановились у дома, возле которого пара трансов в блестках предложили Аркадию купить их за тридцать евро каждую. За обеих — пятьдесят. Оптовая скидка то есть.

Передернувшись от омерзения, Яворский умоляюще посмотрел на Майю — уйдем немедленно! Но она увела его в подъезд, что-то весело сказав по-испански путанам.

— Это бордель?

— Нет. То уличные девочки. Здесь вполне приличное место.

— Да? — не поверил Аркадий, поднимаясь по лестнице с качающимися перилами.

— Обычный жилой дом.

Они добрались до последнего этажа. Майя открыла чердачную дверь очередным ключом, и они вышли на крышу.

— Ты живешь в этом доме? — сделал вывод Аркадий.

— Уже нет. Но ключи остались… — Она подвела его к нагромождению деревянных ящиков и пригласила присесть на один из них. — Я росла здесь. Отец с матерью ютились в каморке под крышей. Нам было тесно в ней втроем, и я убегала сюда. И занималась тоже на крыше. А еще мечтала. Неизменно поздним вечером. Ты ничего сейчас не говори. Просто сядь, расслабься, осмотрись и проникнись атмосферой…

Да, расслабиться Аркадию не помешало бы. Он все еще был на нервах, да и подъем по крутой лестнице ему дался нелегко. Не привыкший к нагрузкам, он запыхался, пока добрался до четвертого этажа.

Готический квартал с крыши смотрелся совсем не так, как с тротуара. Проститутки, наркоманы, воняющие мусорные баки — все это осталось внизу. Перед глазами были причудливые крыши, в том числе пики Кафедрального собора, разрезающие небо, а на нем звезды, звезды…

— Потрясающе! — с восторгом выдохнул Аркадий.

— Жаль, при тебе нет инструмента.

— Скрипач на крыше довершил бы картину? — улыбнулся он.

— И сыграл. Сейчас не хватает только музыки. Хотя это не большая проблема, я включу на телефоне.

Через несколько секунд зазвучала скрипичная соната соль мажор Моцарта в исполнении Яворского. Не лучший выбор, но даже это простенькое, как казалось Аркадию, произведение заставило его сполна насладиться атмосферой. И он понял, почему Майя мечтала поздними вечерами, сидя на этой крыше. Все располагало к этому. Аркадий и сам начал, но…

Его спутница подалась к нему, взяла ладонями за лицо, развернула его к себе и жарко поцеловала. Аркадий опешил. Он не ожидал такого. Предполагал, что нравится девушке не только как музыкант и человек, но чтобы так… В поцелуе было столько страсти, что даже не особо опытный в сердечных делах Аркадий понял — его любят. И это было чертовски приятно, потому что до этого именно он пылал, а его если и подпускали к себе, то из жалости.

Он Майю не жалел. Но и не желал особо. Однако она очень ему нравилась. Поэтому он ответил на поцелуй, и ту ночь они провели вместе. Не на крыше, конечно, а в номере пятизвездочного отеля. А после секса Аркадий играл на скрипке, стоя на огромной террасе. Небо светлело под его музыку, а Майя млела от счастья.

С той ночи прошел почти год. Они не жили вместе. Да и виделись не так часто, потому что гастроли и у того и у другого, но Аркадий считай Майю своей невестой (если и женится, то только на ней). И очень ею дорожил. Поэтому не говорил, что на традиционный брак не согласен, только на гостевой. И детей он не планировал заводить в ближайшее десятилетие. Когда за сорок перевалит, можно. Майе тогда будет тридцать пять. В Европе — самый тот возраст для материнства…

Но захочет ли она ждать?

…Мысли о невесте пришли в голову Аркадия за завтраком. Его по желанию гостя подали в номер. Омлет, сыр, круассаны, масло, джем и немного фруктов. Скудновато для пятизвездочного отеля, но это и хорошо, не переест.

Яворский сначала выпил кофе. Мелкими глотками, стоя у окна. Оно было панорамным, и вид открывался весьма живописный. Хотелось крякнуть по примеру Ивана Грозного из фильма Гайдая: «Красота-то какая… Лепота!» И все же родной город он любил меньше Вены и Барселоны, духом которой пропитался в ту ночь, когда они с Майей сидели на крыше. Может, просто отвык от Москвы? Европеизировался?

Омлет Аркаша есть не стал. Как и сыр. А вот круассаны, посыпанные сахарной пудрой, с удовольствием употребил, намазав их маслом и джемом. Заел их ананасом и клубникой. Идеальный завтрак для него! В детстве (сознательном) он именно о таком мечтал. А мама пыталась кормить его овсянкой или пшенкой. Надо отдать ей должное, каши варила на молоке и добавляла в них банан или изюм, и все равно Аркаша ел их с отвращением. А втихаря белый хлеб вареньем намазывал и уплетал. Заправившись этим, отправлялся в школу, а там после второго урока открывался буфет, где ватрушки, слойки, пирожки с повидлом. Хотелось все, но опять же хватало только на что-то одно.

Аркадий страдал пищевой зависимостью и понял это только лет в шестнадцать. Тогда он особенно хотел похудеть и старался себя ограничивать. Но стоило понервничать, как он срывался. Или просидит на диете неделю-другую, почувствует, что немного полегчал (пусть на два кило, но казалось, это так заметно), и вознаградит себя пирожным. От одного что будет? Завтра можно на кефире посидеть. Но нет, не получалось! До обеда — нормально. Пьешь себе обезжиренную кисломолочку и пьешь. До полдника терпишь. Подбадриваешь себя, говоришь, ничего, еще немного, главное, до вечера дожить, спать лечь, а утром завтрак. Пусть одно вареное яйцо, хлебец и помидор, но все равно еда. А без четверти шесть срываешься, бежишь к холодильнику, осматриваешь содержимое. Еще есть пятнадцать минут, можно позволить себе малость в виде твердой пищи. Яблоко, например. Но сжираешь сосиску. Не вареную, холодную. Буквально высасываешь ее из оболочки. И так хорошо становится! Тогда ты плюешь на все, потому что жизнь одна и надо ею наслаждаться, хватаешь оставшиеся сосиски и ешь их, уже разогрев в микроволновке. С кетчупом. Запиваешь сладким чаем. Несколько минут чувствуешь блаженство, а потом начинаешь мучиться угрызениями совести.

Чтобы побороть зависимость, Аркадий записался к психотерапевту. Ему было двадцать, но он уже мог позволить себе дорогостоящего специалиста, потому что отлично зарабатывал. В те же годы он перевез матушку в Словению. Спросил у нее, что хочешь? Она сказала: спокойствия и тишины. И большой дом, чтобы можно было завести несколько собак и кошек. Но в деревню коренная москвичка уезжать не собиралась. Поэтому Аркадий купил ей домик в Любляне, перевез ее, а животных матушка сама по округе насобирала. Еще и ветклинику открыла, чтобы не скучать, она была еще молодой женщиной, да и сейчас ею оставалась. Аркаша навещал ее, хоть и редко. А один раз Майю к ней привозил.

…Именно в эту секунду раздался звонок от нее, невесты.

Аркадий ответил на него. На экране появилось лицо Майи. Он давно привык к нему и перестал считать некрасивым. Порой оно казалось ему милым. Даже большой нос умилял. Но только не сегодня.

— Привет, — поздоровался он с невестой.

— Доброе утро. Как спалось?

— Хорошо. Сейчас завтракаю… — он показал на тарелку с омлетом.

— Ты же не любишь яйца.

— Поэтому они еще целы. А вот круассаны я слопал.

— Лакомка, — ласково улыбнулась Майя. — Ты во сколько завтра прилетишь? Я встречу.

— Боюсь, я задержусь.

— Что такое?

— Кое-какие дела появились.

Она нахмурила свои густые, но хорошо очерченные брови и въедливо спросила:

— Какие?

Он ничего не скрывал от нее. Да и нечего было, собственно, поэтому Майя так и напряглась, услышав туманное «кое-какие дела».

— Помнишь, я рассказывал тебе о своем педагоге?

— Валентине? Женщине, которая подарила тебе тебя?

— Да, — коротко ответил Аркадий. Он не изливал перед Майей душу, но в адрес Валюши сказал много добрых слов. И ключевыми были «Она подарила мне меня» — имелось в виду, что она раскрыла его. — Так вот, у нее кое-какие трудности. Хочу помочь.

— Ты же не виделся с ней давным-давно.

— Вчера был день чудес, и я встретил своего друга детства, а он позвал меня к Валентине. Ей пятьдесят пять вчера исполнилось, мы поехали ее поздравить…

— И? — подтолкнула Аркадия Майя, потому что он замолчал.

— В общем, у нее проблемы… появились… с родственниками. — Он спотыкался на каждом слове. — Помочь надо.

— Финансовые проблемы?

— Возможно.

— Но они решаются быстро. Ты даешь деньги, она берет.

— Пока ничего не ясно, — туманно ответил он. — Майя, дорогая, давай не будем об этом? Расскажи лучше, как ты? Выступление удалось? Ты так волновалась перед ним…

Майя переключилась, и они поговорили о ней. Минут десять. Невеста хотела еще болтать, но Аркадий не был расположен ее слушать. Да и видеть Майю ему не хотелось. Этот ее нос… Если бы не он, рот не казался бы таким маленьким. Но в комплекте они смотрелись ужасно. Да и глаза не такие уж и красивые. Именно за них он цеплялся, когда хотел видеть в своей невесте привлекательную женщину: большие, каре-зеленые, они менялись в зависимости от освещения.

Аркадий свернул разговор, сославшись на то, что пробивается агент. Обменявшись воздушными поцелуями, молодые люди закончили сеанс связи.

Отложив телефон, Аркадий залпом выпил сок. Душ он принял после пробуждения, поэтому сразу стал одеваться. Его ждут дела, ради которых он прилетел в Москву, но они не займут больше нескольких часов. Покончив с ними, Яворский поедет к Валентине.

…Его сердце сжалось при мысли о ней.

Столько лет Аркадий гнал их! Кислотой, можно сказать, выжигал. Бил по ним напалмом. Бомбы атомные сбрасывал на мысли об этой женщине. Яворский устроил геноцид воспоминаниям о ней. И ему казалось, истребил в себе все, что связано с Валентиной…

И мысли, и воспоминания.

Он даже забыл о ее дне рождения! Правда забыл. Но вчера, когда увидел ее, все вернулось на круги своя. Война проиграна. Любое оружие бессильно против любви к Валюше.

А ведь она постарела. И заметно. А еще она сгорбилась. Нет, не скрючилась еще, но стала чуть наклонять корпус вперед и в сторону. Все из-за горба. Аркадий и о нем забыл!

У Валентины в одиннадцать лет обнаружился сколиоз, который развился в результате травмы — она неудачно упала. С такой болезнью нельзя играть на скрипке. Мама девочки забрала дочь из музыкальной школы и записала в бассейн, точно, как хотела сделать родительница Аркаши. Но Валентина, уже как он сам, отстаивала свое право играть на скрипке. «Ты станешь горбатой», — пыталась вразумить ее мать, но та согласна была и на это, лишь бы развиваться музыкально. При этом других инструментов она не признавала. Да, немного играла на гитаре и фортепиано, но равнодушно относилась к ним. Обожала именно скрипку. Она была ее первой и самой большой любовью.

Когда Валя сообщила матери, что будет поступать в консерваторию, та пришла в ужас. Она надеялась на то, что, окончив музыкалку, дочь угомонится и станет играть для себя и гостей дома, возможно, на концертах самодеятельности, но нет, Валя намерена была связать себя со скрипкой навсегда.

— Горбунью никто замуж не возьмет, — пугала ее мама.

— И пусть, — беспечно отмахивалась Валентина. — Зато со мной будет моя музыка…

Пять лет занятий в консерватории не прошли даром для спины Вали. Она изогнулась. Горба никакого не появилось, но одно плечо явно стало выше другого. Чтобы скрыть это, она носила шарфы и палантины. Наматывала их на шею, позволяя концам струиться по проблемной зоне. В тот день, когда Аркаша увидел Валюшу впервые, на ней была связанная крючком шаль…

Вчера похожая. Накинутая поверх пальто. И она уже ничего не маскировала. Но это не имело никакого значения. Для Аркадия Валя оставалась самой прекрасной на свете женщиной. Морщинистая, седоватая, горбатенькая, она восхищала его не меньше, чем раньше.

А вот двух других «птенчиков» Валюша разочаровала. Они ничего не говорили, но Аркаша читал по их лицам. На физиономии Бараша промелькнуло что-то похожее на отвращение, когда Валентина потрепала его по бритой голове своей узловатой, похожей на курью ножку, рукой. Яворскому тут же захотелось дать ему в морду.

Все же Бараша он не переносил. Ни раньше, ни теперь. Противный тип. Как Вовчик с ним дружит? И зачем? Этот человек мог обаять любого и завести себе столько приятелей, сколько пожелает. Аркаше такое и не снилось. У него, можно сказать, только Рауль. И он за него благодарен небесам…

А за Валюшу? И да, и нет. Если бы не она, он не стал бы тем, кем стал, но…

Если бы не она, он мог бы любить других женщин. Ту же Майю.

Но увы. И ах. Майю Аркадий не любил.

Только зачем сейчас об этом? И так весь в смятении.

…Яворский встряхнулся, пристегнул поясную сумку и покинул номер.

Глава 2

Ксюша была рада тому, что, проснувшись, не обнаружила мужа дома. Ей не хотелось ничего ему рассказывать о встрече с Анюсей. Когда она вернулась, он уже спал, не забыв убрать со стола и перемыть посуду. Боясь разбудить его, опять же чтобы избежать разговора, она легла на второй диванчик, маленький. Утром Коля перенес ее на их ложе, позавтракал и ушел по своим делам. Каким, Ксюша не знала, она мало интересовалась ими в последнее время.

Муж у нее был замечательный, что и говорить. Можно сказать, идеальный: заботливый, понимающий, верный. Зарабатывал, конечно, не очень много, но старался.

В детстве и юности Коля страшненьким был. Рыжеглазый, конопатый, ушастый, таких Грачевский любил в «Ералашах» снимать. Но с возрастом похорошел, а рядом с женщиной мечты расцвел. Теперь его многие дамы считали вполне привлекательным. Но ни на одну он не смотрел так, как на жену.

Ксюша встала с дивана, потянулась. Увидев себя в зеркальной двери шкафа-купе, насупилась. Благодаря узкой кости она носила сорок шестой размер одежды, но была довольно упитанной. Ее это, как все говорили, только красило, но Ксюша мечтала избавиться от животика. Без него ее круглая попка смотрелась бы эффектнее. Да и щеки убрать не мешало бы. А то с такой круглой мордашкой только блины рекламировать.

Прошлепав на кухню, Ксюша увидела на столе тарелку, накрытую второй. Приподняла верхнюю и увидела свой завтрак: два вареных (почищенных) яичка, порезанную колбаску и несколько помидорок черри. Мужу, конечно, спасибо за заботу, но ничего из этого она не хотела. Со вчерашнего дня остался торт, пусть и раскисший. Его-то Ксюша и съест на завтрак. Поставив чайник, она отправилась в ванную.

Встав под душ, она мысленно вернулась к вчерашнему дню. Без сомнений, он запомнится надолго. Мамин юбилей, появление давно оплаканного и почти забытого брата — такие события! Но было еще одно, о котором знала только Ксюша. Они с Вовчиком помирились! Без слов, одними взглядами.

Ксюша была влюблена в него с юношества. Да и как не потерять голову от этого веселого, разносторонне одаренного красавчика? Мама со многими ребятами занималась, но все они были какими-то одинаковыми: скромными, чуть нелепыми увальнями. Среди них двое выделялись: Вовчик и Бараш. Но последний Ксюше не нравился. Вредный, конфликтный, высокомерный… еще и кудрявый! У Ксюши тоже волосы вились, а она мечтала о прямых. Густых и тяжелых. Как у Вовчика. Впрочем, в нем все было прекрасно. По крайней мере, юная девушка не видела ни одного изъяна.

Все думали, что он ждал, когда она чуть подрастет, чтобы начать с ней встречаться. Но все было не так — ждала она! Того момента, когда Вовчик ее рассмотрит. Он, как и большинство учеников Валентины, был влюблен в свою преподавательницу. Но поскольку именно он возился с Ксюшей, все решили, что она ему нравится. Она сама тоже, пока не заметила, с каким восторгом тот смотрит на ее мать…

И все же это свершилось! Вовчик увлекся Ксюшей и стал ее официальным парнем. Они гуляли, ходили в кино и в гости, обжимались в ее комнате, целовались до самозабвения в подъезде. До секса не дошло. Но Ксюша к нему готовилась. Хотелось, чтобы первый раз стал запоминающимся, и она продумывала сценарии. Увы, их возможности никак не совпадали с ее безграничной фантазией, поэтому было решено отдаться Вовчику в День святого Валентина. С бабушкиной квартиры как раз съехали жильцы, она пустовала, и Ксюша взялась преображать ее в любовное гнездышко. Денег хватило только на дюжину свечей и розовое покрывало на старый диван, но и это было неплохо. Остальное — за Вовчиком: шампанское, цветы, валентинки. За две недели до заветной даты Ксюша села на жесткую диету, чтобы животик не вываливался из тонких кружевных трусиков, приобретенных опять же к случаю. Но десятого февраля Вовчик, которому она только собралась сообщить о своем ему подарке, огорошил ее известием о том, что женится.

— На ком? — зачем-то спросила Ксюша.

— Неважно! — И он был прав. Какая разница на ком, если не на ней? — Ты прости меня, Ксю. Не думал, что так получится…

— Как — так?

— Ты очень мне нравишься, я думал, наши отношения будут развиваться, но я не могу продолжать их, потому что от меня беременна другая девушка.

— И она будет рожать?

— Да. Поэтому я женюсь.

— Но как ты мог встречаться со мной и спать с другой?

— Так бывает.

— Если бы я знала, что секс для тебя так важен, я не ждала бы этого растреклятого дня Валентина! Мы целовались, обнимались, даже трогали друг друга, но ты не настаивал…

— Как я мог? Тебе и шестнадцати нет. И маму я твою уважаю.

— При чем тут мама?

Вовчик не смог объяснить. Вскоре ушел. Ксюша рыдала. Вечер, ночь, утро…

Когда слезы иссякли, просто всхлипывала и икала.

Мама поддерживала, как могла. Но у нее не было первой любви, где ей понять переживания дочери? Именно так думала Ксюша, слушая Валины речи о том, что у нее будет еще десяток таких Вовчиков и он не стоит ее слез. Стоит! И не будет… Он такой один.

Она не присутствовала на свадьбе, что естественно, но наблюдала из-за угла. Невеста показалась ей страшной, старой, вульгарной, совершенно недостойной Вовчика.

Так ему и надо, подумала Ксюша и решила начать жизнь заново.

Мальчикам она всегда нравилась, поэтому недостатка в кавалерах не наблюдалось. Девушка гуляла то с одним, то с другим, но никто особо не радовал. А что хуже, каждый рано или поздно начинал требовать секса, а ей не хотелось. Тем более что «поздно» — это максимум через месяц. Да, ей уже исполнилось шестнадцать, и никто из кавалеров не уважал ее маму, поскольку не был с ней знаком, но это их не оправдывало. На всех своих парней Ксюша жаловалась лучшему другу Кольке. Он понимал ее и поддерживал во всем. Особенно в нежелании терять невинность абы с кем.

Но в восемнадцать Ксюша влюбилась. Не так сильно, как в Вовчика, и все же. Первый парень после него всерьез затронул ее сердце, и это было прекрасно. Они вместе учились в универе. Она еле-еле успевала, а он блистал. Еще и в КВН играл. Был почти так же хорош, как Вовчик, особенно внешне, только ровесник. Идеальная пара!

Именно он стал первым у Ксюши. И ЭТО произошло на День святого Валентина. Были свечи, розы, шампанское и прочая дребедень. Антураж важен в пятнадцать, а в восемнадцать уже не до этих глупостей, но первый раз все же стал запоминающимся. Партнер был так напорист, что она от боли при дефлорации потеряла сознание. Вполне возможно, такое случилось бы, стань Вовчик ее первым, но Ксюша в этом сомневалась. Раз он почти полгода сдерживал себя, когда встречались, целовались, обжимались, то уж во время секса смог бы… придержать коней.

Об этом она Коле рассказала не сразу, а спустя полтора года, когда они в Новый год оказались в одной кровати. Была вечеринка, все выпили, повеселились, под утро разбрелись по комнатам снятого в аренду загородного дома. Им достался чердак. А в крыше окно, через которое было видно звездное небо. Тогда Коля признался ей в любви и впервые поцеловал. Ксюша рассказала о первом неудачном опыте. В ответ услышала: «Я ни на чем сейчас не настаиваю, можем просто обняться и уснуть…» Но Ксюше хотелось избавиться от страха перед сексом. И кто в этом ей поможет? Конечно, лучший друг.

Он был очень терпелив и нежен. Ксюша не испытала оргазма, но ей понравился процесс. Да и Коля предстал в новом свете.

С той ночи они стали встречаться. Потом поженились. Ксюша ни секунды не сомневалась в своем выборе до тех пор, пока…

Не встретилась с Вовчиком!

И в дом его привел ее муж.

Коля тогда занимался рекламой в большом торговом центре. А Владимир Дорогин был приглашен туда в качестве ведущего на день рождения ТЦ. Там давние знакомые и встретились. После мероприятия выпили коньяку, поболтали. Естественно, речь зашля о Ксюше, и Коля похвалился тем, что она его супруга. А потом пожурил Дорогина за то, что доставил девочке столько страданий. Вовчик признал, что был дураком. И предложил Коле поехать к ним, чтобы посидеть втроем. Тот согласился. Наивный, он думал, что Ксюша его давно забыла. И не предполагал, что Вовчик, только что вступивший во второй брак, может вновь заинтересоваться кем-то еще, кроме своей избранницы.

Ксюша как увидела свою первую любовь, так и пропала. Будто и не было всех этих лет! Но она держалась, ничем не выдавала себя. Если бы глаза Вовчика так не горели, когда он косился на нее, ничего не было бы. Ксюша уняла бы свой пыл. Но когда Коля, сильно опьяневший от непривычно большой дозы коньяка, уснул, Вовчик зажал ее в коридоре и тискал, как в юности. Более ничего между ними в тот день не было. Ксюша вытолкала его, захлопнула дверь и велела себе забыть обо всем, что было ранее. А чтобы ее не отвлекал запах Вовчика, который, казалось, впитался в ее кожу, принимая душ, дважды натерлась мочалкой. Но это не помогло. Всю ночь ей снился Дорогин и секс с ним. Она даже стонала, и потревоженный Коля решил, что ее мучают кошмары.

Наверное, она забыла бы Вовчика. По крайней мере, себя она в этом убеждала. Но ее муж надумал открыть свое дело и пригласил в компаньоны Дорогина. Вдвоем они организовали маленькое агентство, занимающееся рекламой и устройством праздничных вечеринок. Естественно, партнеры часто виделись, как и их жены — мужчины решили дружить семьями. Ксюша познакомилась с Мариной, супругой Вовчика, и она оказалась гораздо интереснее его первой жены: и молоденькая, и хорошенькая, и умненькая, и вся такая гармоничная, беленькая, ладненькая. Ми-ми-мишная лапочка с высшим образованием. Дорогины смотрелись идеальной парой, дополняли друг друга. Это и бесило! Ксюша должна была быть на месте Маринки. Да, она не такая изящная, и волосы ее не рассыпаются по плечам, а кудрявятся, как им вздумается, и готовить она не умеет, и универ бросила. Но Вовчик ее кармический мужчина. А она — его женщина. Чтобы доказать это ему, Ксюша соблазнила Дорогина, когда он был трезв и заехал, чтобы передать какой-то реквизит, а Коли не было дома.

— Вау! — выдохнул Вовчик после секса. — Это было… Просто ВАУ!

— Да, — согласилась с ним Ксюша. Но она и не сомневалась в том, что будет потрясающе. — Мы как будто созданы друг для друга.

— А я подозревал. — Он обнял ее, крепко прижал к себе, и стало так хорошо, что вот лежать бы так и лежать… и, как в подзабытой рекламе, пусть весь мир подождет! — Жаль, что судьба нас раньше не свела. До того, как мы оба вступили в брак.

И тут он был прав. На идеальную Маринку ей было плевать, она быстро найдет замену мужу, если тот ее бросит, но Коля… Он без Ксюши пропадет! Да и не может она плохо поступить с человеком, который стал для нее таким же родным, как мама.

Но и с Вовчиком не может расстаться. Тем более после того, как стало очевидно — они созданы друг для друга.

…Их тайный роман длился больше года и эмоционально вымотал обоих. Прятаться, врать своим половинкам, скрывать эмоции на людях — это не самое ужасное. Напрягает, не более. Ревность, именно она раздирала обоих. Ксюша, представляя, как Вовчик укладывает свою Белоснежку в постельку, целует ее тонкую шейку, гладит идеально плоский животик, выходила из себя. И срывалась на ни в чем не повинном Коле. А после скандала, устроенного на ровном месте, вовлекала в довольно жесткую сексуальную игру. Муж приходил на работу чуть помятый, невыспавшийся, зачастую поцарапанный или с засосом, и тут уже в Вовчике просыпался Отелло.

Развестись предложил именно он. Сказал — хватит. Мы любим друг друга, нам вместе хорошо, надо что-то решать. Тем более в их семьях нет детей и некого травмировать. Ксюша согласилась. Да, так больше продолжаться не может. Сколько можно обманывать Колю? И тянуть с рождением ребенка. Она давно хотела. Но отцом видела Вовчика. Значит, нужно разводиться.

Но как озвучить причину? Взять вот так и вывалить на мужа информацию о том, что она больше года спит с его другом и партнером? Это же предательство в квадрате.

И Ксюша стала думать, как развестись с Колей так, чтобы его не сильно травмировать. На ум ничего не шло, а поругаться с ним было невозможно.

Тем временем Вовчик расстался со своей идеальной Маришкой. Сказал ей просто: я тебе изменял на протяжении всего брака. С разными. Я такой. Устал скрывать. Готова терпеть — будем жить, нет — давай расходиться. Естественно, Маришка ушла. И сама подала документы на развод…

А Ксюша продолжала жить с Колей, как раньше. Разве что больше капризничала и меньше занималась с ним сексом. Но она так и не придумала, что сказать ему, чтобы он захотел расстаться. Изменила? Он простит. С лучшим другом? Он простит и это, но его сердце будет разбито, а она не сможет спокойно жить, зная это.

Вовчик, получив свидетельство о разводе, пришел к Ксюше и поставил ультиматум:

— Или ты сама говоришь Коле правду — или это делаю я.

— Только посмей! — вскричала она.

— Хорошо, не буду, — быстро согласился Вовчик. Он думал, что, когда Ксюша расстанется с Колей, они немного выждут, а потом сделают вид, что начали встречаться только после того, как оба стали свободными. — Придумывай любую причину, главное, чтобы он оставил тебя.

— Он не оставит.

— Ты не знаешь этого. Попробуй.

— Я предлагала после последней ссоры пожить отдельно, он ушел на маленький диван, и только. А утром прислал мне с курьером букет роз. Я бы сказала ему — разлюбила, прости. Но на все его признания я отвечаю в лучшем случае «и я тебя». В нашей семье Коля отвечает за все, в том числе за чувства. И их всегда хватало на двоих. Я не знаю, что сказать ему. Поэтому жду удобного случая.

— Вдруг накосячит? Не дождешься. Действуй сейчас. Даю тебе две недели.

— Если я не решу… проблему… за это время?

— Мы с тобой распрощаемся. Я сделал шаг. Теперь твоя очередь.

На этом закончился их разговор. А через две недели и отношения. Ксюша так и не бросила Колю. И Вовчик перестал с ней общаться. Не брал трубку, когда она звонила, не заезжал даже по делам, а когда она приехала на мероприятие, что он вел, специально, чтобы с ним повидаться, ни разу не остался в одиночестве.

…Но он все же простил Ксюшу. Поэтому и приехал вчера, воспользовавшись поводом. Юбилей Валентины — не лучший из них, но вполне сойдет. Тем более так сложилось, что он встретил в аэропорту двух других ее «птенчиков».

Ксюша торопливо выбралась из-под душа, обернулась полотенцем и выбежала из ванной. Нужно позвонить Вовчику. Если она права, он возьмет трубку.

Один гудок, второй, третий…

— Да.

— Привет.

— Здравствуй.

— Я безумно соскучилась.

— И я.

— Приезжай ко мне.

— Коля может вернуться. У него нет рабочих дел сегодня.

— Плевать. Пусть застукает нас. Я больше не могу без тебя.

Глава 3

Аллигатор проснулся от стука в дверь.

— Кто еще? — крикнул он.

— Уборка номеров!

— У меня чисто, спасибо.

Он накрылся с головой одеялом, надеясь снова уснуть, но не вышло. Смачно выругавшись, Аллигатор рывком поднялся. Сделал несколько махов руками, присел два десятка раз, потом столько же отжался. Другие потягивались, просыпаясь, расхаживались. А он сразу же начинал заводить себя упражнениями. Зачем пить кофе, если можно сделать берпи[3].

Аллигатор глянул на часы и присвистнул: уже час дня. Хорошо поспал, даже невзирая на то, что лег утром.

Вчера он все же смог покинуть гостиницу. Нашел запасной выход, умудрился открыть дверь и выскользнуть за нее до того, как заметила охрана.

Когда вернулся в отель, фойе было забито китайцами. Если бы не они, суетливые, говорливые, шумные, остался бы в лобби и подождал завтрака. До него оставалось всего ничего. Но Аллигатор не смог выдержать и двух минут. Поэтому поднялся к себе и прилег. Есть он не очень хотел, сожрал-таки ночью шаурму. Огромную, жирную, еще и картошки фри с кетчупом навернул. И запил все сладкой ярко-оранжевой газировкой. Спортсменам есть и пить подобную дрянь противопоказано. Аллигатор знал это, но питался правильно только перед соревнованиями, чтобы Санта не ругал. Ограничения в мелочах не для него! Он и так постоянно себя контролирует, чтобы не перегнуть палку и не покалечить кого-нибудь в бою. Те отморозки, с которыми он сталкивался, когда бился в подпольных клубах, были дураками. Давая волю своей ярости, они приносили вред не только соперникам, но и себе. Все плохо кончили. Кто сел, кто умер. А некоторых превратили в инвалидов такие же бойцы, но более молодые и сильные.

Аллигатор мог убить каждого из них. Одним движением. Не сейчас, сейчас понятно, он здоровый и матерый… Тогда, когда только начинал и был желторотиком. Если бы он выпустил своих демонов, то победил бы и сумоиста, и кикбоксера, и каратиста. Но Аллигатор бился честно. Это не уличная драка, а спорт. И на кону не твоя жизнь, а всего лишь деньги. Из-за них он не готов был убивать. Поэтому все годы сдерживал себя. И это давалось ох как непросто. Неужели еще и в гастрономических радостях себе отказывать? Что тогда останется?

Только секс.

Аллигатор рано начал половую жизнь. Взрослые из нормального, обыденного мира ужаснулись бы, узнав, что в десять, одиннадцать бездомные мальчишки не только курят и пьют, но и спят с кем-то: кто с девочками или тетями, кто с мальчиками или дядями. Были еще варианты, но извращенцев и среди бомжей не уважали. Аллигатора лишила невинности женщина. Ей было около тридцати. Но это на вид. Возможно, и девятнадцать. А ему одиннадцать. И это было по-взрослому, а не какие-то там обнимашки, целовашки. После полового акта партнерша сказала: «Мал ты еще, конечно! Но вырастешь. Потенциал есть!»

Аллигатор тогда думал, что она его возраст имела в виду, оказалось, не только.

Когда он стал взрослеть, оказалось, что в рост идут все части тела. А та, что считается мужским атрибутом, более остальных. В тринадцать Аллигатор превратился в высокого, костистого мужичка с огромным «достоинством», и женщины дрались из-за него.

Так получилось, что сам он не искал секса. Секс его находил. Причем регулярно. Но когда Аллигатор сменил среду обитания, все изменилось. Ему перестали лезть в штаны. Оказалось, что женщин надо если не завоевывать, то хотя бы заинтересовывать. А Андрюшка не умел. И начал он пользоваться услугами проституток. Но тоже не сам их искал. Предлагали — соглашался. Если не очень дорого.

Став бойцом, даже подпольным, Аллигатор снова оказался в привычной для себя роли вожделенного самца. Среди болельщиков и женщины попадались, и они умирали от желания отдаться победителю. Впрочем, проигравших они тоже вниманием не обделяли. Кто-то рвался пожалеть, приласкать и утешить, отдавшись. Но Аллигатор давал себя завлечь, только когда побеждал.

В последнее время от женщин не было отбоя. Невероятные красавицы откровенно предлагали себя. Он имел их, получал удовольствие и тут же забывал. Никого не пытался порадовать хотя бы сексуально. Андрею-Василию было все равно, что они чувствуют. И очень удивлялся, когда слышал восторженные отзывы. На свой счет не принимал, считал, льстят в надежде на продолжение. Но больше одного-двух раз Аллигатор с женщинами не спал. Три — рекорд.

Он ни разу не влюблялся. Ему даже никто не нравился. Встречались отвратительные женщины, и он им отказывал. А остальным давал зеленый свет.

Как-то одна из его партнерш сказала: «Если тебе из-за травмы придется покончить с боями, иди в порноиндустрию, там ты себя найдешь!» Аллигатор посмеялся, но ради интереса посмотрел несколько тематических роликов. Оказалось, он может так же, как ребята, снимающиеся в них, а то и лучше. И тело у него на загляденье. Рожей, правда, не вышел, но она для порноактера не особо и важна. Кто смотрит на лица? Его хотя бы приметное. И псевдоним придумывать не надо — уже имеется.

Аллигатор вышел на террасу. Было прохладно, а он в одних трусах. Но ничего, сейчас станет жарко. Схватившись за балку, он начал подтягиваться.

— Вы круче Аче, — услышал он и завис. Руки согнуты в локтях, балка перед лицом. Обернувшись на голос, Аллигатор увидел красивую женщину. Ей было чуть за сорок, но в этом она даже самой себе не признавалась и явно чувствовала себя максимум на тридцать. Она стояла в двух метрах от него. Тоже вышла на террасу, которая была общей для нескольких номеров. — О да, точно круче! — воскликнула она, увидев лицо Аллигатора.

— Кто такой Аче? — спросил Аллигатор и продолжил упражнение.

— Фильм «Три метра над уровнем неба» не смотрели?

— Документальный, что ли?

— Художественный.

— Жанр?

— Мелодрама.

— Я смотрю только про супергероев.

Разговаривать при подтягивании было тяжело, и Аллигатор спрыгнул.

— Аче звали главного героя. Он так же, как и вы, умел подтягиваться и делал это с голым торсом. Когда я смотрела фильм, думала, что нет более сексуального мужчины, чем он.

Аллигатор в упор посмотрел на нее. Он уже знал, к чему весь этот разговор затеян.

— Но он всего лишь смазливый мальчишка, а вы… — Она даже губу закусила от возбуждения. Аллигатор не уставал удивляться тому, что он заводит таких вот холеных дамочек. — Вы просто сексуальная бомба. Я живу в соседнем номере. Не хотите заглянуть?

Поскольку женщина была очень аппетитна, Аллигатор не отказал ей. Заглянул. Хотел сначала душ принять, но ему не позволили. Увлекли потного на кровать, но уже в ней Андрей отобрал у дамы инициативу.

Спустя полтора часа он принимал душ у себя в номере, который, к слову, даже не закрыл. Помывшись, одевшись, спустился в ресторан. Поел. Нашел бы другое место, где подают нормальные порции, да скоро у него встреча в лобби отеля. С теми самыми человечками, которые заинтересованы в рекламном контракте с ним. Ему уже позвонил Кравец, напомнил.

Аллигатор уселся на диван, взял какой-то журнал и стал его листать. Но ему быстро надоело это. Реклама, реклама, реклама… Неужели люди ведутся на нее? Вопрос был риторическим. Даже среди бомжей были такие чудаки, которые обожали бренды. Например, Армани. Так старого беззубого алкаша прозвали за то, что он таскал шмотки этого бренда. Естественно, старые, порою рваные. Он выискивал их на помойках возле секонд-хендов и забирал себе даже те, что не подходили по размеру или были вовсе негодными.

Отложив журнал, Аллигатор огляделся и увидел знакомое лицо. У стойки ресепшена стоял Аркадий Яворский. Вчера он был в гостях у матери. Аллигатор удивился этому. Не ожидал, что среди учеников Валентины Григорьевны окажутся мировые знаменитости. А кем является Яворский, Аллигатор знал, поскольку любил скрипичную музыку. В его плей-листе в основном была она да еще тяжелый рок, который помогал настроиться на бой.

Значит, Аркадий Яворский тоже постоялец этого отеля.

«А ты круто поднялся, — сказал себе Аллигатор, — раз живешь в одной гостишке с мировыми знаменитостями!»

Но, надо сказать, Яворского никто не узнавал. К нему не подбегали за автографами, не просили сфотографироваться. А заселись сюда какой-нибудь поп-исполнитель, поднялся бы ажиотаж.

Аркадий тем временем закончил разговор с портье и направился к выходу. Аллигатор натянул свой капюшон и чуть повернулся, чтобы тот его не увидел. Если узнает, будет неловко обоим.

Не дойдя до двери нескольких шагов, Яворский встал как вкопанный. В глазах удивление.

— Майя? — воскликнул он, по-бабьи всплеснув руками. Пальцы у Аркадия оказались совсем не музыкальными, пухленькими и короткими.

— Сюрпрайз! — чирикнула барышня, что впорхнула в холл.

Невеста, сразу понял Аллигатор. Но ей не рады.

Интересно, почему?

Майя очень даже…

Ничего?

Нет, так нельзя сказать. Она бесподобна!

Маленькая, тоненькая как тростинка. Причудливо одетая: пальто с перышками у ворота и оборкой по подолу, короткие брючки, высокие ботиночки на шнуровке, все яркое, разномастное, но при этом гармонично сочетающееся. Черные волосы затянуты туго. Ярко накрашены тигриные глаза. А губы бледные. Но что привлекло особое внимание, так это нос. Длинный, тонкий, похожий на клювик.

Майя сразу напомнила ему экзотическую птичку, но именно он завершил образ. Колибри! Вот с какой птахой она ассоциировалась. Хрупкое создание, появившееся на свет для того, чтобы восхищать…

Сердце кольнуло. Аллигатор напрягся. Такого еще не бывало. Почки шалили. Зубы болели, пока он не удалил половину. Ныли ломаные кости. Но сердце у него было здоровым.

Когда Аркадий и Майя обнялись, Аллигатор понял, в чем дело. Да… Такого с ним еще не бывало. Он влюбился! И в кого — в невесту самого успешного классического исполнителя современности.

Глава 4

Она звонила маме уже раз десять. Сначала Валентина не отвечала, потом ее телефон отключился, и вместо гудков Ксюша слышала «Абонент недоступен».

Дело близилось к вечеру. Коля не явился нежданно и не застукал их с Вовчиком. Это должно было радовать, но… Ксюша понимала, что так и не решится разорвать отношения. И снова будет метаться между двух огней. Чтобы не думать об этом, она стала звонить маме, но та не брала трубку.

Волноваться Ксюша начала после того, как ее телефон сел. Были бы рабочие будни, другое дело. Можно позвонить в школу, где Валентина преподает, попросить ее к трубке или просто узнать, явилась ли она на работу, но сегодня суббота.

Тут Ксюша вспомнила, что мама взяла несколько дней в счет отпуска. И хоть это не имело никакого отношения к тому, что Валентина оказалась вне зоны доступа, волнение возросло настолько, что стало похожим на панику.

Ксюша быстро собралась и покинула квартиру. В ней остался не только небольшой бардак, но и запах секса. Или он не имеет его? А если да, каковы его составляющие? Ксюша и раньше занималась любовью с Вовчиком у себя дома. На супружеском ложе! Но потом меняла белье, проветривала комнату, потому что ей казалось, что все в ней пропитывается ароматом их страсти. Но особенно простыни. Сегодня же она оставила постель как есть. Даже не заправила.

До дома, в котором она выросла, добиралась долго, больше часа. И все это время продолжала набирать маму. Ее телефон по-прежнему был отключен. Вчера она прислала эсэмэс, когда добралась. Написала: «Я дома. Спокойной ночи». То есть с ней что-то случилось ночью? Стало плохо? И сейчас Ксюша может обнаружить ее труп? Да, пятьдесят пять не тот возраст, в котором умирать во сне — нормально. Но всякое бывает. Отец Коли скончался в сорок восемь от инсульта. Пришел с работы, сел ужинать, съел три ложки щей и упал. Мгновенная смерть.

Накручивая себя все больше, Ксюша не шла от метро к дому — бежала. Ключ от квартиры у нее имелся. Открыв подъездную дверь, а через некоторое время входную, влетела в нее, ощущая пульсацию в висках.

— Слава богу, — выдохнула Ксюша, обежав квартиру и не найдя в ней мертвой мамы.

Отдышавшись и выпив валерьянки, она плюхнулась на диван в большой комнате. И тут же увидела сотовый телефон. Он лежал на журнальном столике, а рядом с ним стояла коробка из-под обуви. В ней — тетради. Заглянув в одну, Ксюша поняла, что это мамин дневник, и не стала читать. А фотографии, что лежали в коробке, пересмотрела. Она думала, мама выкинула их, ан нет, сохранила.

Но сейчас ей было не до семейных архивов. Мама пропала! Ксюша снова начала расхаживать по квартире. Нет ее пальто и ботинок, тех, в которых она была вчера. И скрипка отсутствовала. Значит, ушла с кем-то заниматься? Но Валентина не говорила, что взяла какого-то ученика. Да и инструмент ею уже несколько лет не использовался.

В дверь постучали. Ксюша кинулась открывать, подумав, что это мама. Она частенько теряла ключи. А о том, что в квартире ее дочь, могли сообщить соседи.

Но это была не Валентина. А как раз они, соседи.

— Здравствуйте, Татьяна, — поприветствовала Ксюша маму Митюши.

— О, привет. Давненько тебя тут не было видно.

— И вот она я.

— Маму позови. У нее, оказывается, вчера был день рождения, я ей небольшой презент принесла. Лучше поздно, чем никогда, не так ли? — и продемонстрировала коробку, в которой, кроме кофе, была еще и чашка.

— Безусловно. Только мамы нет.

— Тогда я позже зайду.

— Постойте.

Ксюша схватила соседку за плечо и подивилась тому, каким оно стало полным. Татьяна была когда-то очень стройной и привлекательной женщиной. После ухода мужа тоже не теряла формы. Наоборот, старалась показать, что не падает духом, держится. А как доказывать это, если не внешним видом? Но сейчас Татьяна лишь отдаленно напоминала себя молодую.

— Вы, случайно, маму вчера вечером не видели? — спросила Ксюша.

— Почти ночью. Она пиликала на скрипке. Я пришла, чтобы попросить ее прекратить.

— Во сколько это было?

— После одиннадцати точно. Митюша уже спал, а он в десять ложится.

Тут из-за двери показался он, Митюша. Тоже поправился. И больше, чем мать. Но он всегда страдал лишним весом. На щеке шрам. А в остальном — невероятной красоты парень. Если не считать пустых глаз. Родись он нормальным, девочки бы толпами за ним ходили. Черты лица просто точеные. Идеально чистая кожа. Густые каштановые волосы. Еще и над губой пикантная родинка.

Увидев Ксюшу, Митюша бросился к ней, но мать перехватила его. Бросив: «Зайду позже», — сама закрыла дверь.

Ксюша достала телефон и позвонила мужу. Кому же еще?

Но Коля не ответил! И он тоже…

Что за день такой? Ладно, есть еще Вовчик. Набор номера, гудки… «Пластмассовый» голос: «Абонент не может ответить на ваш звонок!»

Ксюша заплакала. От беспомощности. У нее по факту муж и любовник, но когда ей нужна поддержка, никого нет рядом. Как так?

И тут Ксюша увидела визитку. Всю из себя шикарную, золотом тисненную. Ее Аркаша оставил. Значит, был тут. Если бы передал в машине, Валентина оставила бы ее в кармане и забыла. Может, это он играл на скрипке вчера? А мама слушала?

Ксюша не стала больше ломать голову и позвонила Яворскому. Если кто-то и озаботится так же сильно судьбой Валентины, как и она, то точно Аркаша. Ксюша знала, что он с детства был в нее влюблен, но, в отличие от остальных «птенчиков», пронес свое чувство через годы. Вчера она в этом убедилась!

Глава 5

Майя не любила Россию. Русских — да, милейшие люди. А саму страну нет. Поэтому приезжала редко, а находясь в России, нервничала. Ей казалось, что в любой момент может произойти что-то из ряда вон выходящее. Она была знакома с историей государства Российского, новой и старой, и она ее пугала. Казалось, что спокойно страна не живет вовсе. Как говорят сами русские, постоянно то понос, то золотуха. Если не революция, то война, не кризис, так санкции, вместо свободы слова и перенятой от Европы толерантности — цензура и гомофобия.

Но, несмотря на страхи, Майя в Россию наведывалась. Только Аркадий об этом не знал. Как и о том, что она понимает его родной язык. Отец девушки, Гия, грузин из Тбилиси, родился в СССР. Он ходил в русскую школу, поскольку его бабушка работала в ней завучем, носил пионерский галстук и даже был принят в комсомольскую организацию. Но когда ему исполнилось двадцать, Союз начал разваливаться. Все летело в тартарары. Народ бежал из Грузии в надежде найти место, где можно просто нормально жить, и Гия с двоюродным братом отправился в Турцию. До Стамбула от Тбилиси на автобусе сутки ехать. Они и рванули. Потом перебрались в Болгарию, затем в Грецию, пока не обосновались в Испании.

Майя не знала точно, чем отец занимался. Но очевидно, что вещами криминальными. Мама вышла замуж за Гиорги Абаладзе против воли семьи. Он виделся ее предкам сомнительным типом, и они настоятельно рекомендовали девушке держаться подальше от него. Но запретная любовь так сладка. Юная балерина Ирида (у древних греков богиня радуги) не желала никого, кроме своего Гии. И ребенка она родила вскоре, потому что он просил. Желал, конечно, наследника. Мальчика. Имя заранее дал — Давид. Не греческое, еврейское. Но означает «любимый». Ирида решила идти против семьи до конца и назвать сына Давидом. Но родилась дочь. Гия разочаровался. И даже ушел из семьи на какое-то время. Поэтому имя малышке давали греческие родственники.

Но Гия вернулся. И так полюбил дочурку свою, что никого не хотел более. Когда Ирида предлагала завести еще одного ребенка, и это мог быть мальчик, Давид, Гия говорил — не надо, у меня есть моя Майя. Не хотел брать ответственность еще за одного, понятно. И квартирка у них маленькая была — еще одна кроватка не поместилась бы. Но кому есть дело до объективных причин?

Отец подался в бега, когда Майе исполнилось четырнадцать. Напомнил о себе через два года. Связался именно с дочерью — не с женой. До Ириды ему давно не было дела. Он жил с ней только ради дочери. Но когда запахло жареным (это выражение Майя знала), Гия свалил из Испании. И проделал обратный путь: Греция-Болгария-Турция. Только на сей раз на перемещение ушло больше времени. И в Грузию Гия не вернулся, а осел в России. Два года назад он обосновался в Москве. Нелегально. Майя трижды к нему прилетала. Просто чтобы повидаться.

Вчера состоялся четвертый визит. В Москву Майя прилетела примерно в то же время, что и Аркаша. Он из Цюриха, она из Барселоны. Она знала, что может столкнуться с женихом, поэтому ходила с оглядкой. Их встречи с отцом были тайной для всех. Гия Абаладзе находился в международном розыске. Если бы Аркадий узнал о том, что его невеста имеет контакты с преступником… кто знает, как бы он поступил. Как русские говорят — настучал бы? Этого тоже не стоило исключать. Но даже если нет, замучил бы нравоучениями. Майе легче было скрыть. Поэтому она ничего не сказала и просто полетела. А в Домодедово вела себя осторожно. Благодаря этому смогла скрыться от глаз Яворского. А вот сама она увидела и Аркадия, и его друзей. Более того, слышала их разговор, благо по-русски понимала отлично, только говорила так себе.

С отцом она встретилась ненадолго. Он хворал в последнее время, и сил на то, чтобы держаться молодцом, у него не было. Деньги, что привезла Майя, взял без разговоров. А раньше отказывался. Да еще оскорблялся, когда дочь предлагала их. Говорил, не нуждается. На первый взгляд это было на самом деле так. Гия жил в хорошей квартире, был дорого одет и водил дочь в ресторан в центре. Но Майя знала слово «понты». А еще заметила, что во второй комнате вещи другого человека. Ее отец, которому было под шестьдесят, снимал жилье еще с кем-то. И машины у него не было. А куртка с чужого плеча. Зато в ресторане столько заказывает, что не съесть. Понты. И не русские — грузинские. Гия сам говорил, что в Тбилиси, если стол не ломится, считай, пустой. Позор тому, кто накрыл такой.

В этот раз Майю в ресторан не повели. Усадили за кухонный стол, но опять же изобилующий угощением, заказанным где-то. Она почти не ела, Гия тоже. И поговорили совсем мало, оба устали. Поспав, Майя собиралась вернуться в Европу. В какую страну именно, не решила. Но думала, в Цюрих, где у Аркадия имелась квартира, а у нее ключ от нее. Поэтому она утром ему и позвонила, чтобы спросить, когда Яворский намерен покинуть Россию.

И тут… Нежданчик? Кажется, есть такое сленговое слово? Майя слышала его от отца, который общался с дочкой именно по-русски.

Аркадий остается на неопределенное время. И из-за кого? Естественно, из-за Валентины Катаевой.

О, как Майя ненавидела эту женщину. Заочно, да. Но от этого не менее люто, чем если бы была лично с ней знакома. Аркадий был не из тех, кто изливает душу. О своей преподавательнице рассказывал, но сухо. Без эмоций. Глупенький, он думал, что ничем не выдает себя. Но Майя, во‐первых, отлично читала по его лицу, а во‐вторых… Яворский совершенно иначе играл после того, как воспоминания о Валентине будоражили его душу. Другой бы не заметил, но любящую женщину трудно провести. Она чувствует так остро, что улавливает каждую мелочь.

Майе очень хотелось посмотреть на Валентину. Хотя бы на фото. Но она не смогла его найти. Что тоже доказывало тот факт, что она слишком много значила для Аркадия. Наверняка они вместе фотографировались. Валентина занималась с Аркашей музыкой несколько лет, посещала с ним некоторые конкурсы, да и дружили они, как Майя поняла. Но Яворский уничтожил снимки, чтобы они лишний раз не напоминали о женщине, которую он как-то назвал своей Музой.

Когда Майя думала о ней, ее и без того горячая южная кровь вскипала. Она так любила Аркадия, так добивалась его, но даже став ее…

Он ее не стал!

Поэтому, услышав о том, что три друга детства намерены навестить Валюшу, Майя вознамерилась отправиться за ними следом. Отцу позвонила, сказала — вылет задержали — и взяла первое попавшееся такси. И это в России, где кругом бандиты. Во всех странах у аэропортов крутятся криминальные элементы, а тут, как ей казалось, они просто кишат. И все же Майя рискнула. И на сносном русском велела водителю следовать за машиной, в которую погрузились мужчины. Тот равнодушно кивнул головой и завел мотор. Таксисты обычно очень любопытны, а этому было все равно. Не странно ли? Но бояться было поздно, уже поехали.

Следующие два часа показались Майе бесконечными. Троица сначала слонялась по торговому центру у метро, тогда как она сидела в машине.

— Остановка более чем на пять минут оплачивается дополнительно, — бросил таксист через плечо.

— Сколько?

— Смотря сколько проторчим тут.

Они проторчали минут двадцать. Майя вся извелась. И не из-за того, что денежки капали, они у нее имелись, просто район ей казался опасным. Спальный, так, кажется, он называется? Наверняка тут полно гопников. Майя боялась их не меньше, чем мафии.

Когда мужчины вышли из ТЦ с корзиной и букетом, она облегченно выдохнула.

Поехали дальше. Но не к Валентине. В магазин дорогой кожгалантереи.

В таксисте наконец взыграло любопытство. Он развернулся всем корпусом к пассажирке и спросил:

— Один из них твой муж?

— Жених.

— И он едет к любовнице?

Проще было сказать «да», так Майя и сделала.

— А ты хочешь его застукать?

И снова утвердительный ответ.

— Я так и думал. И который твой?

— Скрипач.

— Вы отлично друг другу подходите. Дурак он, если гуляет…

Майя с благодарностью улыбнулась таксисту. И совсем перестала его опасаться.

Когда они наконец доехали до конечного пункта, она протянула ему сто евро:

— Этого хватит?

— Рублями давай. Я в валюте не разбираюсь. Вдруг обманешь. Всякие среди вас, пассажиров, попадаются.

Это было очень смешно. Он не доверял ей так же, как и она ему?

Рубли тоже имелись. Майя достала красненькую купюру. Самую большую.

— Нормально, пойдет. Тебя ждать?

— А вы можете?

— Любой каприз за ваши деньги.

Но Майя отпустила его. А все потому, что увидела отделение полиции через дорогу. Тут можно остаться, не страшно. Как раз кафе поблизости имеется. Она умирала от голода и мечтала о двух чашках американо.

Зайдя в кафе, она заняла столик у окна. Из него был виден подъезд, в который зашел Аркадий с друзьями. Майя сама не понимала, зачем приперлась сюда. Приехала к отцу, а вместо того чтобы проводить с ним время, преследует жениха. Как будто он на самом деле к любовнице поехал! Но это же не так! Навещает с друзьями своего педагога, у которого юбилей.

Чувствуя себя полной дурой, она продолжала сидеть у окна и следить за подъездом. Прекрасно понимала, что может не увидеть Валентину. Если она захочет проводить ребят до машины, тогда да. Но на это вообще не стоит рассчитывать! Русские, по словам отца, тоже любят застолья, и это значит, у Валентины полон дом гостей, которые нуждаются в ее внимании. А всех сопровождать до транспортного средства — ноги стопчешь. Тем более они уже не молодые.

Майя покинула свой боевой пост раньше времени, потому что стала вызывать повышенный интерес у персонала. В кафе еще заходили посетители, но они быстро его покидали. Она же сидела и сидела. Официанты и бармен таращились на девушку и обсуждали ее. Майя, естественно, решила, что они задумали недоброе. Просто сплетни ее никогда не волновали. Пусть себе обсуждают. Но это Россия, и тут никому нельзя верить. С виду все милые ребята, безобидные, но что, если они наводчики? А по ней видно, что она при деньгах: дорогая одежда, сережки с бриллиантами, сумка вместительная с логотипом известного бренда, чемоданчик. Майя вызвала такси и, когда машину подали, забралась в нее. Приезжая в Москву, она пользовалась услугами определенной фирмы. Ее водителям она доверяла. Поэтому выдохнула. И уже собралась отправиться к отцу, как из подъезда вышли друзья Аркадия. Они, что-то оживленно обсуждая, прошли к машине, сели в нее и укатили…

А Яворский остался?

Майя сразу передумала уезжать. Что, если Аркадий на самом деле ей изменяет? Почему-то она никогда этот вариант не рассматривала. До того, как они сблизились, Майя наблюдала за Яворским. Очень пристально, желая его изучить. Она поставила себе цель добиться его. Считай, завоевать. А чтобы взять какую-то крепость, штурмом или осадой, не важно, требуется разведка. Майя же стала, можно сказать, шпионом. Проникла за укрепленные стены и изнутри изучала оборонительные сооружения. Она нашла в них слабые места, поэтому и смогла водрузить на главной башне свое знамя. Майя Абаладзе — невеста Аркадия Яворского. Это победа. Но не безоговорочная. Она чувствовала, ее не любят. Дорожат, да, но не более. А хотелось страсти…

Если бы Аркадий изменял ей, Майя бы знала. И приняла бы меры. Яворский не дал ни одного повода усомниться в своей верности. Но что, если он все эти годы имел любовницу в родном городе? Да, Аркадий говорил, что давно не был в Москве, но и Майя врала ему то же самое. Жених не знал о ее визитах в столицу Российской Федерации. Что, если они оба тайно друг от друга посещают ее?

Прошло минут пятнадцать, и к подъезду подкатило такси. Майя сразу поняла — за Аркадием. И она не ошиблась. Именно он вышел на улицу. Но не один, а в компании старушки.

Матери Майи в этом году исполнилось сорок восемь лет. А та, что шла с Аркадием, была значительно ее старше. Насколько, понять было трудно. Сначала показалось, что лет на двадцать, поскольку женщина горбилась. Но когда ее лицо попало в свет фар, Майя скинула десяток лет. Шестьдесят, раз юбилей? Хорошо, пусть пятьдесят пять. Плохая осанка старит.

Значит, вот она какая, Валентина Катаева. А это именно она, никаких сомнений.

Зря ревновала, облегченно выдохнула Майя. Аркадию тридцать один. Он молодой, пышущий здоровьем мужчина. Зачем ему эта бабуля? Сейчас точно не нужна. Когда-то в юности он был влюблен в нее, Майя это понимала. Она сама неровно дышала к своей преподавательнице, и это при том, что представительницы своего пола ее никогда не привлекали. Это вскоре прошло. У Аркадия период влюбленности длился дольше. Но сегодняшний Яворский явно не заинтересован в престарелой Валентине…

Или заинтересован?

Он так трепетно поддерживает ее под руку, будто она редкое и хрупкое произведение искусства. А как смотрит! На Майю он никогда… вот так же… с нежностью и восхищением. Хотя именно она ему идеально подходит. Даже таксист это подметил.

И Майя снова поехала следом за машиной, в которую сел Аркадий. И сопроводила его до дома Катаевой. И дождалась, когда он выйдет. И разрыдалась, поняв, что за полтора часа, что Яворский пробыл у Валентины, они могли не только чаи погонять, но и заняться сексом.

Президент Франции женат на своей учительнице, и оба довольны. У них примерно такая же разница в возрасте, как у Аркадия и Валентины.

…А сегодня он сообщил невесте, что остается в Москве! Чтобы помочь другу.

И как после такого заявления уехать? Майя не только не сделала этого, но и нагрянула к Аркадию в отель. Он — завоеванная ею крепость, из которой ее не выбьет никакой враг.

Глава 6

Ему не хотелось возвращаться в отель. Там, в номере, его ждала Майя. Его невестушка, от которой Аркадия вдруг затошнило. Когда он увидел ее в лобби, был неприятно удивлен. Хотелось верить, что он смог это скрыть, но Яворскому казалось, все, кто тогда находился там, заметили на его лице гримасу. Майя выглядела нелепо в своих чудных шмотках. А этот ее макияж — жирные подводки, темные тени, румяна, еще больше сужающие лицо. Так малеваться можно только вечером. Но если уж сделала это, проведи по губам хотя бы блеском. А лучше нанеси бежевую помаду. Так нет. Рот бледный и сухой. И над ним нависает огромный нос. Не женщина — птица. Попугай какаду.

Майя всегда жирно красила глаза. Как она сама считала, подчеркивала их. И одевалась причудливо. Аркадию ее стиль не нравился, но он его и не раздражал. В Европе полно чудаков, особенно среди богемы, которые рядятся как на карнавал. И они вполне органично вписываются в окружающую действительность. На их фоне Майя выглядела вполне пристойно. Но тут, в Москве, она сразу стала напоминать городскую сумасшедшую…

Или вылетевшую из клетки попугаиху.

Зачем она приехала? Почувствовала неладное? Но как? Они всего лишь говорили по скайпу. Но сразу после того, как сеанс связи завершился, Майя помчалась в аэропорт, а затем полетела в Россию. В страну, где, как ей казалось, по улицам бегают бандиты с автоматами Калашникова и разгуливают белые медведи.

Аркадий оставил Майю в номере, а сам отправился по делам. И вот теперь, когда они закончены, ему нужно возвращаться, а так не хочется. Ему нужно время. На что? Хотя бы на тишину. А Майя будет стрекотать. Когда они только начинали общение, она больше слушала, чем говорила. Потом оказалось, что сдерживалась, желая понравиться. Поболтать Майя любила, но все о какой-то ерунде. О себе же мало и неохотно. А если речь заходила об отце, вообще замыкалась. Аркадий так и не понял, почему тот бросил семью и где сейчас обитает.

Зазвонил телефон. Яворский вынул его из кармана, глянул на экран и увидел незнакомый номер. Решил ответить.

— Аркадий? — голос женский.

— Да, я.

— Привет. Это Ксюша.

— О, здравствуй. Тебе мама дала мой номер?

— Я нашла визитку у нее в квартире. Ты во сколько уехал от нее вчера?

— Точное время не назову. А что?

— Она при тебе играла?

— Нет. Мы посидели на кухне, выпили… — чтобы не компрометировать Валю, добавил: —…чаю. Немного поговорили, и я ушел.

— Соседка сказала, она играла на скрипке в районе полуночи.

Ее голос был не просто обеспокоенным, в нем явно прослеживались нотки паники.

— Что случилось, Ксюша?

— Ничего… надеюсь. Мамы просто нет дома. И скрипки. А телефон лежит, и он разрядился, потому что я звонила ей много раз, а она все не брала и не брала…

— Успокойся, ничего не произошло.

— А вдруг?

— На работу звонила? Подругам? Мужчине ее?

— Нет у нее никакого мужчины. И подруг нет, так, приятельницы. Но все они думают, что она в Риге у Эдварда. Как и коллеги. Но в школу я все равно позвоню.

— Сделай это. И жди меня. Я приеду через двадцать минут.

* * *

Они сидели в ресторанчике, находящемся в пяти минутах ходьбы от дома Катаевых. Район и двадцать лет назад считался неплохим, сейчас же, когда Москва неимоверно разрослась, стал престижным. Тут появились хорошие по мировым меркам магазины и заведения. И что тоже плюс, район оставался тихим. Никакой тебе суеты, толчеи. Даже не скажешь, что находишься в центре города.

Валентина так и не объявилась, а где ее искать, они не знали. Аркадий предложил позвонить в полицию, но Ксюша сказала, еще мало времени прошло для того, чтобы начать розыск. Да и причин особых для беспокойства нет. Взрослая, но еще не старая женщина ушла из дома по каким-то своим делам и пока не вернулась домой. Еще детское время, гуляет где хочет.

— Такое уже случалось? — поинтересовался Аркадий.

— Какое — такое? — нервно переспросила Ксюша.

— Валентина забывала телефон, куда-то уходя? Моя мама этим грешит.

— Моя нет, — и затрясла своими пухлыми губенками. Вот-вот заревет.

— Почему ты так переживаешь, объясни? Сама говорила, объективных причин для беспокойства пока нет.

— Какое-то у меня предчувствие нехорошее.

— А оно не связано с тем, что вчера из небытия вынырнул твой брат?

— Нет… — Ксюша ответила не сразу. «Зависла» на несколько секунд.

Он хотел рассказать ей о том, что Валентина была очень этим обеспокоена, но смолчал. Ксюша и так места себе не находит, не нужно масла в огонь подливать.

— Я ездила к нему в отель! — выпалила она. — Мы сидели в баре, пили кофе, говорили… И он казался таким родным… До определенного момента.

— Какого?

— Анюся ненавидит нашу маму. И винит ее в том, что с ним произошло.

— Валентина это почувствовала. — Аркадий поерзал. — И я не хотел говорить… Но она вчера призналась мне, что боится Аллигатора.

— Мой брат для нее не опасен. Он не такой монстр, как она думает.

— Я ей о том же говорил. Он не отморозок какой-то, спортсмен, причем мирового уровня…

— Дело вообще не в этом. — Ксюша залпом допила чай. Они пили именно его. И ели трюфельные пирожные. Оба были сластенами, поэтому десерт пошел на ура, а вот чай не пришелся по вкусу. — Давай выпьем? — предложила вдруг она.

— Если хочешь, я закажу, но я с твоего позволения воздержусь.

— Не, в одно лицо пьют только алкоголики.

— Так говорила твоя бабушка.

— Именно. Так что придется тебе меня поддержать.

Почему все русские пьют… даже если они не пьют?

Не как французы или итальянцы вино за ужином. Не как ирландцы или немцы пиво в конце рабочего дня. Не как американцы виски со льдом, ведя неспешную беседу. У непьющих русских нет ритуалов. Они вспоминают об алкоголе в стрессовых ситуациях. Для них он — лекарство. Пьют, чтобы снять напряжение. Вкус не особо важен. Главное, чтобы не противно шло.

— Вина? — предложил Аркадий, боясь, что дочь последует примеру матери и заставит его пить водку.

— Белого. Полусладкого.

Аркадий заказал. Еще и салат. Себе «Цезарь» с креветками, Ксюше теплый с куриной печенью. Очень калорийный. Ей бы последить за питанием, а то еще больше разнесет.

Когда вино разлили по тонкостенным фужерам причудливой формы, Аркадий поднял его за Валентину, сделал глоток. А Ксюша осушила весь.

— Ты любил ее, да? — выпалила она, проглотив вино.

— Что? — переспросил Аркадий, будто не расслышал.

— Мою маму.

— Мы все ее…

— Не так, — перебила его Ксюша. — По-настоящему. Как мужчина женщину.

— За мужчину спасибо, только я был мальчишкой.

— Коля, мой муж, тоже, когда полюбил меня. Но его чувство росло и крепло вместе с ним. А твое?

— Ты извини меня, но я не хочу… Не могу это обсуждать. — Он на самом деле скорее не мог, чем не хотел.

— У нее после того терапевта никого не было, представляешь? У такой красотки — и никого.

— Он разбил ей сердце?

— Она ему, — Ксюша показала глазами на бутылку, Аркадий налил ей еще вина. — Бросила, не объяснив почему. Мне одно время казалось, что из-за тебя. Она к тебе тоже была неравнодушна.

— Гордилась мной, как лучшим своим учеником, не более.

Тут зазвонил Ксюшин мобильный. Он лежал на столе, и Аркадий увидел, что звонит муж. Коля именно так был записан.

— Не ответишь? — удивился Яворский, наблюдая за тем, как Ксюша спокойно пьет вино, будто не замечая разрывающегося телефона.

— Я его набирала раз пять, не ответил. Теперь моя очередь его игнорировать.

— У вас все в порядке?

— А есть сомнения?

— Нет.

— Ответь честно, прошу.

— Как я понял, ваша семья держится на его любви и преданности. Коля тебя любит. Он тебе предан. Значит, все в порядке. В глобальном смысле. А сейчас ты просто обижена на мужа за то, что он пропустил несколько твоих звонков.

— Я думаю развестись с ним, — выпалила Ксюша и опять махнула вина. Если она такими темпами будет его поглощать, ее из ресторана придется выносить.

— Тебе уже мало его любви и преданности?

— Это плохо?

— У меня не спрашивай. Я не специалист.

— Мне не нужно мнение семейного психолога. Иначе я обратилась бы к нему. Ты мой давний приятель. Другом назвать не могу, но все равно, не чужой. Поговори со мной об этом. Плииииз… — и сделала глазки котика из «Шрека».

— У меня есть невеста. Майя. Прекрасная девушка. Она любит меня. И терпит… — Он тоже сделал глоток вина. Затем второй. Так было проще делиться с кем-то своими переживаниями. Похоже, Аркадий вливается в ряды непьющих пьющих русских. — А меня нужно терпеть, потому что я зациклен на себе. В отношениях я — земля. А Майя луна, что крутится вокруг меня. Я называю ее невестой, но я не сделал ей предложения. Я дарил ей много украшений, но кольца она от меня так и не дождалась. Но эта женщина ни разу меня не упрекнула. А сейчас она сидит в моем номере, ждет… Майя сорвалась с места и прилетела ко мне, чтобы быть рядом. А я не с ней — с тобой. Сижу тут, пью вино… Кстати, паршивое!

— К чему ты ведешь?

— Наши отношения, как и твои с Колей, основаны на ее любви и верности. Но я хочу с Майей расстаться, потому что мне этого недостаточно.

— Значит, ты меня понимаешь.

— Подожди, я не закончил. — Аркадий подозвал официанта и велел принести винную карту. Уж если пить, то хорошее вино, а не ту дрянь, что им принесли. Выбрав его, Яворский продолжил: — Но по себе знаю, что удобные отношения не разрывают просто так. У тебя кто-то появился. И этот кто-то вызывает в тебе те эмоции, которые не дают тебе спокойно жить привычной жизнью с тем, с кем так уютно и хорошо.

— Он был всегда. Этот кто-то. Просто я намеренно забыла о нем. И не вспомнила бы, но вмешалась сама судьба.

Как это было похоже на то, что происходит с Аркадием!

— Не знаю, понял ты или нет, но я о Вовчике.

Нет, он не понял. Но теперь все встало на свои места. Они когда-то встречались, но он женился, и они расстались, а сейчас Дорогин опять свободен… А вот Ксюша замужем. За прекрасным парнем. Но что Ксюше его достоинства, если она любит другого?

— Вовчик разделяет твои чувства? — спросил Аркадий.

— Он из-за меня ушел от жены. А я никак не решусь разорвать отношения. В итоге мучаю и себя, и Вовчика, и Колю, к которому придираюсь по поводу и без.

— Я не буду давать советов. Скажу, как поступил бы сам.

— Ты рассказал бы Коле правду?

— Безусловно. Это нечестно, скрывать ее от него. Одно дело, если бы ты просто изменила ему, даже не раз, а несколько. Это просто шалость, о которой не стоит знать второй половинке. Но ты любишь другого и желаешь быть с ним.

— Тогда почему ты не признаешься невесте в том, что любишь другую и хочешь быть с ней?

— Мои чувства не разделяют. И все равно я подумываю о том, чтобы завершить отношения.

Снова зазвонил Ксюшин телефон. Аркадий прочел «муж» и вопросительно посмотрел на Ксюшу.

— Потом, — буркнула она и отпила вина, что принесли и разлили по фужерам минуту назад. — Это вкуснее, — отметила Ксюша. — Я красное не очень, но это мне нравится.

— «Шато Лафит» 2012 года, — хмыкнул Аркадий. Но Ксюше это ни о чем не сказало. Непьющие пьющие русские не разбирались в вине, как он и думал.

Вдруг Ксюша напряглась. Вытянула шею, застыла. Как собака из породы гончих.

— Что такое?

— Звук. Слышишь его?

— Сирена? — За окном что-то пиликало.

— Да, это «Cкорая» или полиция.

— И?

— Тут свободное движение, нет пробок. С сиренами ездят только в экстренных случаях.

— Все еще не понимаю.

— У меня сердце екнуло, Аркаша! — выпалила она и вскочила.

И что бы это значило?

— Ты куда?

— Пошли!

Куда пошли? Зачем? У них заказ, два салата, и неоплаченный счет. Пока Аркадий общался с официантом, Ксюша успела выбежать на улицу. Даже не оделась! Как была в свитере, так и выскользнула за дверь. Аркадий нагнал ее. Куртки он из гардероба не забрал, но схватил пледы. Они предназначались курильщикам, выходящим в отведенное для них место на открытом воздухе.

— Куда ты мчишься? — выпалил Аркадий, схватив Ксюшу за руку.

— Туда, — и указала направление.

— Зачем?

— Мама там.

И, вырвав руку, припустила. Аркадию ничего не оставалось, как сделать то же самое. Только он отстал от Ксюши. Бег — это не его. Но карета «Скорой помощи» была его ориентиром. Девушка неслась именно к ней.

…Сначала он услышал крик. Душераздирающий. Это вопила Ксюша. Потом увидел тело. Над ним склонились медики. А рядом открытый канализационный люк. При взгляде на него Аркадий вспомнил историю Аллигатора и подумал, что именно в него он провалился, будучи ребенком.

Ксюша с воплем «Мама!» кинулась к телу. Ее перехватил один из врачей, мужчина солидного возраста.

— Что за истерика? — спросил он, а его коллега склонился над лежащим на земле человеком.

— Я ее дочь. Пустите!

— Это вряд ли.

— Аркадий, сделай что-нибудь! — возопила Ксюша.

— Это не Валентина, — сказал он, схватив ее за плечи. В итоге девушку держали двое мужчин, но она все равно вырывалась. — Посмотри хорошенько. Умерла даже не женщина, перед тобой мужик.

— И он не умер, — вновь заговорил медик. — Всего лишь башку разбил.

— Но он неподвижен.

— Без сознания. Бомжей сотрясом не убить. — И обратился к коллеге: — Машка, как он?

— На нашатырь реагирует, — ответила та, убрав от носа бомжа ватку. — Давай забинтуем его и оставим. Машину всю провоняет, если загрузим.

— Какой у нас сердобольный народ стал. Раньше мимо бомжей с пробитой башкой проходили, теперь в Службу спасения звонят.

— Ага, а нам возись. — Машка повернула бездомного, чтобы осмотреть рану.

Ксюша снова начала биться.

— Успокой бабу свою, — глядя Аркадию в глаза, проговорил пожилой врач. — Нервная она у тебя.

— Неужели ты не видишь? — закричала «нервная баба». — Аркадий! Пальто. Обрати внимание, наконец.

И он обратил. Пальто оказалось женским. Мужик был худ и невысок, поэтому дамский предмет гардероба пришелся ему впору. Пальто песочного цвета, с поясом. Сшито из качественной шерстяной ткани. Явно теплое. В таком сейчас ходить — самое то…

— Оно мамино, дурак ты!

И правда — дурак. Как сразу не заметил? Валюша вчера была в нем. И он еще отметил, что подаренные перчатки с пальто не сочетаются. А у нее наверняка оно одно такое красивое.

— Вызывайте полицию, — сказал он доктору. — На бомже пальто пропавшей женщины.

Глава 7

Болело все!

Руки, ноги, голова…

Копчик.

Сначала он, потом все остальное. Валя буквально задницей чувствовала, что с ней происходит что-то очень плохое.

Глаза тоже болели. Но она открывала их, чтобы увидеть обнадеживающую картинку. Кто бы знал, как Валентина обрадовалась бы, обнаружив себя в больничной палате, даже в реанимационной. Но, разлепив веки, она всякий раз видела бетон, канализационные трубы и вентили, а также свечу в банке. На ней, той банке, этикетка с изображением улыбающихся овощей и надписью «Огурцы-молодцы». На картинке были не только они, еще и помидоры с патиссонами. Присутствовал и укроп. Стройный, лохматый, он демонстрировал свой бицепс. Как будто молодец именно он. А огурец совсем нет, ибо он ничего не сделал, всего лишь вылез на первый план и стал главным героем истории.

Валентина представляла, где она находится. Приблизительно. В канализационной шахте, но не в той, в которую упала. Там было сыро и холодно. Тут сухо и довольно тепло.

Валя повертела головой. Увидела крысу. Она смотрела на человека умными глазами. Вспомнилась история из детства о том, как ребенку, уснувшему в подвале, грызун объел щеку. Этот тоже намерен полакомиться человечиной? Но что-то не похоже. У него была такая возможность. Валя находилась без сознания долгое время. Ешь ее — не хочу.

Крыса сделала несколько шагов в направлении Валентины. Решила полакомиться ею сейчас, когда она пришла в себя? Вряд ли. Человек все равно сильнее. У Вали руки слушаются, она отобьется. От одной точно. Хорошо, что крысы ее не особо пугают. Других в ужас приводят, а ей они даже симпатичны. Ничем не страшнее белок или хомяков. К тому же явно умнее. У той крысы, что смотрела на Валю, в глазах было больше мысли, чем в некоторых людских.

Почему-то она решила, что это мальчик. И про себя назвала его Митюшей. В честь соседского дурачка, из-за того, что у крыса на мордочке тоже был шрам. Животное приблизилось к человеку, повело своими маленькими ноздрями. Принюхивается, прежде чем попробовать на зуб? Но к облегчению Валентины, Митюшу заинтересовала не она, а яблоко, лежащее рядом с банкой. Его как будто специально для нее оставили. А еще воду.

Пить хотелось. Валя потянулась к бутылке и вскрикнула. Боль пронзила ее так сильно, что выступили слезы. Она явно сломала таз. Но пока не шевелилась, копчик просто ныл. Ее возглас спугнул крысенка. Он отбежал от яблока, но не скрылся в норе или где-то еще. Просто занял выжидательную позицию неподалеку от вожделенного объекта. А Валя не смогла дотянуться до воды. Лучше от жажды страдать, чем от адской боли.

Она пока не понимала, как попала в то место, где находилась. Совершенно точно не сама приползла. Она отключилась максимум через минуту после того, как упала на дно люка. Очнулась уже тут. Свеча тогда не горела, но было уже не сыро.

— Очнулась? — услышала она.

Повернув голову, увидела мужчину в огромном плаще с капюшоном и резиновых сапогах с опушкой из искусственного меха.

— Вы кто? — спросила Валя.

— Никто, — буднично ответил мужчина и кинул крысу яблоко.

— Имя у вас есть?

— Было, но я его забыл.

— Как же мне к вам обращаться?

— Бомжи называли меня Моцартом.

— Почему?

— Музыку люблю. Я слушал, как ты играла. У тебя талант.

— Вы меня нашли там, в люке? — Он не ответил. И так ясно, что он, зачем задавать риторические вопросы. — И куда перенесли? Где я?

— Где-то. Названия у этого места нет.

— Зачем вы это сделали?

— Ты лежала в луже. Могла умереть от переохлаждения. Я тебя раздел и принес в теплое место.

Валя резко подняла одеяло, которым была укрыта, — старое, еще советское, атласное, простроченное. Пуховое, но пахнущее сыростью и немного мочой, оно отлично грело. Валя думала, она голая. Но нет, на ней только пальто не было — оно, скорее всего, промокло. Моцарт избавил ее от него, взял на руки и отнес… куда-то. В теплое место, не имеющее названия.

— А почему вы не вызвали «Скорую» или полицию? — задала резонный вопрос Валя.

— Не захотел. — Он уселся на картонную коробку, набитую книгами. Толстые, в жестких переплетах, они, как и одеяло, были выпущены еще во времена так называемого застоя, при Брежневе. Тогда умели производить вещи. — Знаешь поговорку: «Что упало, то пропало»?

— Естественно.

— Она про тебя.

— В каком смысле?

— Ты упала и пропала для всех. Я тебя нашел. Теперь ты моя.

— А я вам зачем? — она натянула одеяло до самого подбородка.

— Думаешь, я тебя трахать буду? — рассмеялся Моцарт. Зубов у него не было вообще. Два гнилых пенька вместо клыков — не в счет. — Не мечтай. Секс меня не волнует. Я музыку люблю.

— Это я уже слышала. И что вы предлагаете?

— Играть мне. Футляр разбился, а скрипка цела. Будешь моим придворным музыкантом.

— Это вы меня столкнули в люк?

— Конечно, нет. Ты плохо слушаешь. Я сказал, что нашел тебя в луже…

— Да, да, я помню. Но вы, может, видели, кто это сделал?

— Нет, я слушал музыку. Это был Бах. Мой любимый композитор. Жаль, не прозвали меня в его честь. Но Моцарт тоже хорош…

— Хотите, я сыграю вам «Маленькую ночную серенаду»?

— Очень.

— Тогда дайте скрипку.

Бомж наклонился к другой коробке, она была накрыта крышкой с надписью «Пылесос Волна‐2» и изображением этого самого агрегата. У матушки Валентины был такой. Когда он работал, то ревел, как дикий зверь. Из коробки Моцарт достал скрипку и смычок.

— Тебя надо посадить, — сказал он. — Это будет больно.

— У вас нет таблеток обезболивающих?

— Я тебе уже укол сделал. Ты бы так спокойно не лежала.

— Укол? — испугалась Валя.

Что он ей вколол? Героин? И каким шприцем, тем же самым, что и себе в вену втыкает?

— Да не ссы, баралгин. И одноразовым шприцом. Не наркоша я.

— Это радует, — пробормотала Валя. — Только я на анальгетиках ваших долго не протяну. Мне нужна врачебная помочь, у меня перелом таза.

— У тебя только ноги сломаны. А задницу всего лишь отбила. Я тебя осмотрел. Шины наложу попозже.

— Вы что, доктор? — язвительно проговорила она.

— Санитаром проработал пятнадцать лет. В психушке, правда. Но у нас дураки калечились будь здоров.

Он подошел к Вале, чтобы усадить ее. Поскольку она знала, что будет больно, сжалась от страха.

— Укола пока больше не получишь. У меня одна ампула осталась, поберечь надо. Могу водки дать. Тоже хорошо боль снимает.

— Бррр… Не надо. Воды.

Моцарт протянул ей бутылку. Валя попила, но чуть не захлебнулась, закашлялась. Лежать неудобно, а двигаться боязно.

— Давайте вашу водку, — решительно проговорила Валентина.

— Другой разговор.

Моцарт вынул из кармана «пузырь». Этикетка на нем показалась ей сомнительной.

— Отличное пойло, не кривись. Я дерьмо в себя не заливаю. Не алкаш какой-нибудь.

— Вы будете со мной?

— Компанию поддержать — святое дело. — Он достал из второго кармана стакан. Мутный, с прилипшей к нему шелухой от тыквенных семечек. Плеснул в него водки. А Вале протянул бутылку со словами: — Тебе из горла удобнее будет.

— А закусить?

— Яблочко хочешь?

— То, которое сейчас грызет крыса?

— Почему же? Другое есть. — Моцарт стал рыться в очередной коробке. Их в его убежище было несколько десятков. Эдакая корпусная мебель из картона. — На, — он протянул ей яблоко. Чуть побитое, но вполне аппетитно выглядящее. — За музыку!

Валя кивнула и стала пить водку. Как воду. Глоток за глотком. Не пьянства, как говорится, ради…

Ей удалось не поперхнуться. Но некоторое количество водки она пролила. Она стекла по подбородку и завоняла.

— Гадость какая… боже, — просипела Валентина.

— Не хуже этих ваших виски, — не согласился с ней бомж. — Был у меня кореш, который только «Джек Дэниэлс» пил. Так помер сто лет назад — печень отвалилась. А я с водочки все еще жив.

— А вы давно бродяжничаете?

— Точно не скажу. С прошлого века.

— А что заставило?

— Из дурдома сбежал.

— С работы?

— Не, меня в нашу же психушку жена определила. Мужика себе нового нашла, я ей мешал.

— Но вы нормальный? Не псих?

— Все мы немного психи. Ты тоже. Тебя музыка спасает. У нас в дурке постоянно классику включали, чтобы буйных успокоить. Я с тех времен ее люблю. — Моцарт дал ей в руки скрипку. — Играй. Водка на голодный желудок быстро действует.

Он был прав. Валю разморило. Ей бы поспать сейчас, но она обещала сыграть. Можно, конечно, отказаться, но зачем злить психа? Сейчас он спокойный, но алкоголики непредсказуемы. А этот еще и в дурдоме был. Опять же, уволок раненую женщину к себе в нору, вместо того чтобы позвать помощь. И несмотря на все это, Валентина его не боялась. Опасалась, да. Но жуть он на нее не нагонял. Что это — последствие шока или удара головой — она сказать не могла.

Валя стала подниматься, но смогла только чуть распрямиться. Ни укол, ни водка не помогли. Боль была страшной. Она закричала. Крысенок испуганно подпрыгнул, но яблоко изо рта не выпустил.

— Я не могу сидеть, — заплакала Валя.

— Я тебе подушку под спину суну. Есть у меня… — и достал из коробки-ящика наволочку, набитую тряпьем.

— Она не спасет. Больно невыносимо.

— Придется терпеть. Ты обещала исполнить «Маленькую ночную серенаду».

— Да, знаю, но я не…

— Играй! — угрожающе прорычал он.

Вот тут Валентине стало страшно. Она черт-те где под землей. Израненная, мучимая болями. Она пленница не только ненормального бомжа, но и своего состояния. Из канализации ей не выбраться ни за что. Она сдохнет тут…

И крыс Митюша объест ее лицо!

Часть третья

Глава 1

Она проснулась в своей кровати. Той самой, в которой проводила ночи, будучи юной девушкой. Ксюша подняла голову и посмотрела на подушку. Сколько слез было в нее пролито! Ведро, не меньше. В основном из-за Вовчика. Но те капли, что упали на подушку этой ночью, никак не были связаны с ним. Ксюша боялась за маму, поэтому плакала.

Они с Аркадием вызвали полицию. На тот момент, когда приехал участковый, бомж оклемался. Голову ему перебинтовали, и он отказался ехать в больницу. Понял, что парочку, проявившую к нему повышенный интерес, можно подоить. Они хоть и в пледах, но видно, что при деньгах. Особенно мужик. Бездомные отлично разбирались в истинном благосостоянии людей. Оценивали его за секунды. Иной раз подкатит какой-нибудь хлыщ на «Порше», корчит из себя невесть кого, а дураку понятно, простой водила. Хотя и одет прилично. И мобила дорогая. Но телефон явно в кредите — на нем пленка защитная. А шмотки единственные. Купил дорогие, теперь носит, не снимая. Они затерлись, но еще не потеряли вида, потому что фирменные. Но даже не в этом дело. Холопа выдает взгляд. Нарочито надменный. Хозяева жизни смотрят иначе: немного устало, скучающе.

Эту короткую лекцию бомж по имени Костян прочел Аркадию и Ксюше, пока ждали приезда полиции. Потом они беседовали с участковым. Он был младше Ксюши. Юный мальчик с умными глазами располагал к себе, но не внушал доверия как страж закона.

Бомж показал ему, где нашел пальто. Участковый полазил по люку, но ничего и никого не нашел. Взял у Ксюши телефон, дал свой и распрощался с ней. Вот так просто…

Человек пропал, его верхняя одежда брошена, а состава преступления пока нет. Велели ждать. И если маман не объявится через сутки, приходить в отделение и писать заявление.

…Ксюша умылась, почистила зубы. Лицо помазала каким-то кремом, что стоял на полочке. Пах он ужасно, но смягчал хорошо. Судя по тюбику, стоил рублей сто. Ксюша глянула на себя. Волосы грязные, но мыть их не хочется. Ее кудряшки всегда выглядят неприбранными. Сейчас они похожи на только что залитый кипятком доширак, а когда чистые — на распаренный, перестоявший.

Она прошла в кухню, поставила чайник, села на табурет, чтобы дождаться закипания воды. Как же убого выглядит квартира! Вся целиком, начиная от потаенных уголков и заканчивая теми, которые хоть как-то подновляли. Почему мама такая? И она сама, ибо от осинки не родятся апельсинки. Не так уж сильно Валентина бедствовала. Она работала, занималась репетиторством, получала алименты, да еще квартиру покойной матери сдавала. Валя могла бы привести в порядок свой дом. Сменить старый, вздувшийся линолеум на ламинат, потолки натянуть, хотя бы покрасить двери… Выкинуть югославскую стенку, чешскую люстру, ковры, где бы они ни были произведены, и заменить все это чем-то современным… Это же не так дорого! Другие кредиты берут, чтобы выложить ванную плиткой или обставить прихожую. Валентина считала их сумасшедшими. Ксюша тоже. Но у нее имелся муж, который привел в порядок их квартирку. Где сам, где при помощи наемных рабочих. И мебель он покупал…

Сейчас ее квартира выглядела очень неплохо только благодаря Николаю. Если бы не он, Ксюша жила бы в бабушкиной обстановке.

Чайник щелкнул, отключившись. И в ее мозгу сработал сигнал. Ксюша вспомнила, что не ответила ни на один звонок мужа, а потом вовсе вырубила телефон.

Она сбегала в прихожую, взяла с полки мобильник и оживила его.

Двадцать непринятых от Коли. Ни одного от Вовчика. А ведь она и ему звонила.

Ксюша почувствовала, как ее глаза увлажняются. Опять реветь? Теперь из-за кого? Мужа или любовника? Или все еще пропажа матери разрывает ее стабильный эмоциональный фон? Да, последнее! Остальное неважно.

Или?..

В дверь заколотили. Судя по звуку, кулаком. Митюша, подумалось тут же. Валентина говорила, что он любит наведываться по утрам к соседям. Если встает раньше матери, выходит из дома и стучит в двери. Открывают — лезет обниматься. Нет — идет дальше. Порою до первого этажа доходит. Но там живет бдительная баба Галя. Она отлавливает дурачка и возвращает матери.

Ксения проигнорировала стук. Никого нет дома. Нужно заварить чайку или кофе себе сделать. Есть нечего, но и не надо. Все равно аппетита нет. Как появится, зайдет в кондитерскую и слопает пару эклеров. Хотелось именно их. С заварным кремом и в шоколадной глазури.

Стук повторился. И он звучал еще настойчивее, чем предыдущий. Значит, не Митюша — ему быстро надоедало ломиться в одну дверь.

— Кто? — крикнула Ксюша. Увы, глазка не имелось, и она не могла посмотреть, кто не дает ей покоя.

— Ксения, открой, это я.

Муж! Явился-таки. Только утром? Спустя сутки после того, как видел жену в последний раз?

Ксюша отперла дверь и приоткрыла ее — не распахнула.

— Собирайся, поехали, — сказал Коля.

— Куда?

— В больницу.

— Мама нашлась?

— Мама?.. — Он нахмурился. — А она что, пропала?

— И ты бы знал об этом, если бы отвечал на мои звонки.

— Я звонил тебе сто пятьдесят пять раз…

— Всего двадцать. И когда уже было поздно. Есть такая поговорка: «Ложка дорога к обеду».

— Не время сейчас.

— Для чего?

— Твоих капризов, нравоучений, обид. Заткнись и собирайся. Едем в больницу, — он толкнул дверь и вошел в квартиру.

— К кому?

— К любовнику твоему, Вовчику. Я избил его, у него тяжелая травма головы, и он в реанимации.

— Это шутка такая? — нервно хохотнула Ксюша.

— Увы, нет. Я давно подозревал, что между вами что-то есть. Но гнал от себя эти мысли. Ты — порядочная женщина. Он — мой друг и партнер. Да, вы когда-то были парой, но с тех пор столько воды утекло. Ты вышла замуж, а он женился, развелся и снова женился. Я не думал, что чувства остались. Но даже если это допускал, хотел верить в то, что вы скажете мне об этом. Любовь оправдывает все, кроме лжи. Нельзя врать. Никому. Ни друг другу, ни тем, кто находится рядом с вами. Ложь унижает и тех и других.

— Нет времени сейчас на твое нытье! — рявкнула Ксюша, чуть изменив слова Коли, обращенные к ней пару минут назад. — Что с Вовчиком?

— Все плохо. Он может не оклематься.

— В смысле?

— Есть вероятность того, что он умрет. Процентов тридцать пять. Столько же, что останется дебилом. Но мы будем надеяться на лучшее. И ты, и я. Больше ты, конечно. Потому что меня в любом случае посадят. А на год или на восемь лет, уже не важно.

Ксюша бросилась в комнату и стала одеваться. Коля еще что-то говорил, но она не слушала. Вовчик в больнице. Он может умереть! Или стать таким же, как сосед Митюша. Даже не знаешь, что хуже.

— Скотина! — заорала она и кинулась на Колю с кулаками. — Гад, урод! — Ксюша мутузила его по лицу, но Коля не уворачивался и не блокировал удары. — Как ты мог?

Когда она выдохлась, он спросил:

— А ты?

— Да пошел ты! — она оттолкнула мужа. — В какой он больнице?

— В сороковой.

— Я туда. А ты домой, вещи собирать.

— Уже.

— Все успел? И человека покалечить, и трусишки с носками в сумку покидать? Или ты все вывез? Я же денег в дом не приносила… — Это было на самом деле так. Ксюша работала то тут, то там, но нигде подолгу не задерживалась, а зарплату тратила на всякую ерунду. Причем всю разом.

— Ты так злишься, потому что чувствуешь вину.

— Уже нет. — Она схватила сумку и ключи. Стала обуваться. — Хотела по-хорошему… Щадила тебя. И зря!

— Себя ты щадила, а не меня. Ответственность за свои поступки нести не хотела. Вовчика с женой развела, а сама при мне осталась. Почему? Боялась, что не выйдет с ним, но и меня потеряешь.

— Все не так!

— Себя убеждай в этом, меня не надо. Я уже сделал выводы. Если бы ты сообщила мне о том, что у вас с Вовчиком любовь, я бы понял. Да, мне было бы невыносимо больно, но я принял бы удар. И выстоял бы. Ты же трусила, и Дорогину пришлось взять все на себя. Когда он сообщил мне о ваших отношениях… долгих, страстных… возобновленных! Я психанул. И избил его до полусмерти.

— Молись, чтобы Вовчик выкарабкался. Потому что, если он умрет или останется идиотом, я тебя убью.

— Ты уже это сделала, — проговорил он и ушел, чтобы не видеть предательницу-жену.

А она поймала машину и поехала в сороковую больницу.

Глава 2

Утро выдалось морозным, и балка была ледяной. Едва схватившись за нее, Аллигатор охнул и хотел было разжать пальцы, но стерпел. Всего несколько лет назад на снегу спал, а теперь разнежился? Нет, рано. Да и ни к чему. Мало ли как жизнь повернется. Это сейчас он живет в пятизвездочной гостинице и съедает на обед отбивную стоимостью полторы тысячи рублей, а завтра, может, опять на улице окажется…

Или в тюрьме.

«Подбодрив» себя так, Аллигатор начал отжиматься.

— Ничто так не подстегивает по утрам, как картинка, которую я сейчас вижу, — услышал он. Соседка! Опять вышла на террасу в халате на голое тело. Как ее зовут, он так и не узнал. Или она говорила, да он не запомнил?

Аллигатор отбросил эти мысли, чтобы не сбиться со счета.

— Ты был великолепен вчера. Или я тебе уже говорила об этом?

«Нет, — мысленно ответил ей Аллигатор. — Ты только орала, как ненормальная, когда я накручивал твои белокурые волосы на кулак, ставил тебя на колени и жестко имел!»

— Повторим?

— Девяносто семь, девяносто восемь, девяносто девять… Сто!

Последнее слово Аллигатор выкрикнул, после чего спрыгнул с турника и едва не упал. Рекорд, мать его, лишил его сил.

— Так что скажешь? — проворковала соседка и распахнула халат. Под ним, как и ожидалось, ничего не было.

Загорелое тело с синяками, оставшимися после вчерашнего, возбудило Аллигатора, но он ответил:

— Нет, спасибо, — и вернулся в свой номер.

Он отказал женщине не потому, что устал. Для восстановления ему потребовалось бы всего несколько минут. Просто Аллигатор понял, что ему осточертел тупой трах. Грубо звучит, но уж как есть. Он даже не сексом занимался, он совокуплялся, как животное. Без ласк и поцелуев. Он… и это прозвучит еще грубее… драл баб! Таким холеным сучкам, как его соседка, именно это нравилось. Им опостылел секс с богатенькими мужьями-полуимпотентами или рафинированными мальчиками, оказывающими услуги если не за деньги, то за подарки. Видел Аллигатор и тех и других. Жалкое зрелище. А он настоящий самец. Да, уродливый настолько, что даже обезьяна краше, но баб это возбуждало еще сильнее. Аллигатор подозревал, что вскоре ему придется от них отбиваться. Он мужает и становится все более привлекательным. Год назад он и мечтать не мог о таких, как соседка. А сегодня он отказал этой барышне на миллион (не рублей — долларов), потому что… затрахался трахаться.

Аллигатор желал заниматься любовью. И знал с кем…

С невестой Аркадия Яворского Майей. С экзотической птичкой колибри, мысли о которой не покидали Андрея. Она снилась ему сегодня, и впервые за всю жизнь он увидел не черно-белую картинку, а цветную.

Приняв душ и одевшись, Аллигатор спустился к завтраку. Надеялся, что колибри тоже залетит в ресторан, но ее не было видно. Зато он встретил Аркадия. И Яворский сам к нему подошел.

— Доброе утро, — поприветствовал он Аллигатора. — Узнаете меня?

Андрей кивнул. Со стороны могло показаться, что неприветливо. Но сам-то он знал, что смущенно.

— Вы тоже постоялец?

— Ага, — не кивать же постоянно, как болванчик.

— Вот так совпадение! Ксюша говорила мне, что навещала вас в отеле, но я и не думал… — Яворский протянул руку. — Разрешите представиться, Аркадий.

— Василий. — Аллигатор обхватил его нежную, как у ребенка, кисть своей грубой лапищей и потряс.

— Вы уже позавтракали?

— Нет, только собирался. И давай на «ты»?

— Я не против. Мне хотелось бы поговорить. Но не за едой. Подожду в лобби.

— Да ты иди к себе, я поднимусь. Номер только скажи.

— Нет, там я бы не хотел.

— Что так?

— У меня гость.

О да! Дивная птичка колибри залетела в твой номер. И, конечно, она не спускается на завтрак, чтобы съесть тост или яичницу, она питается цветочным нектаром.

— Могу подняться в твой номер, скажем, через полчаса, — предложил Аркадий.

У Аллигатора гостей не было, зато по соседству жила озабоченная дама. Еще не хватало, чтобы она явилась и снова распахнула свой халат.

— Нет, все же лучше в лобби, — сказал он решительно. — Через пятнадцать минут.

Яворский кивнул и вышел из ресторана. А Андрей, назвавшийся ему Василием, принялся за завтрак. Поедая жареный бекон с помидорами и мягким хлебом, думал о том, что нужно сменить имя. Не на Андрей. Оно уже не его. Но и Василием Аллигатор себя не чувствовал. Но господином Васильевым остаться можно. Типично русская фамилия, для бойца, представляющего на мировой арене РФ, идеально подходящая.

Александр? Иван? Сергей? Аллигатор перебирал имена, но отвергал каждое. Марк, Эрик, Эдуард? Точно нет. И уж конечно, не Святозар или Елисей.

Захар!

Аллигатор чуть не подавился беконом, когда понял, что именно это имя ему нравится. Оно и звучное, и запоминающееся, и брутальное. Оно подходит бойцу ММА.

Захар Васильев, это и слышится, и пишется красиво: и по-русски, и по-английски. Решено. Аллигатор станет Захаром. Нужно позвонить Кравецу и сказать об этом. В Америку он поедет с новым именем и паспортом. За бабки быстро сделают и российский, и загранник. А потом можно и визу в США оформлять.

Насытившись, Аллигатор покинул ресторан. За то время, что он ел, ему улыбнулось несколько человек. Интеллигентная пара немцев пожелала доброго утра. Узнали? Или просто проявили вежливость? Поди пойми. В этом культурном обществе все так ново для Аллигатора. Позавчера он сказал сестре, что привык к приличным местам, но солгал. Находясь в них, он ощущал дискомфорт, потому что не знал, чего ожидать. В притонах — знал. В самых отвратительных, гадких, опасных. И был готов ко всему. А тут? Среди чистоты, комфорта, улыбающихся людей — нет. Не его среда обитания. Чуждая. И он только начинает адаптацию.

Аркадий поджидал Аллигатора на диване, где вчера сидел он сам. Он направился к Яворскому, но вынужден был приостановиться. К нему робко подошел паренек из обслуги и попросил сфотографироваться. Не сейчас, а когда будет удобно.

— Удобно сейчас, — сказал Аллигатор и ободряюще хлопнул парня по плечу. — Доставай мобилу.

Они сделали пару селфи. Менеджер, увидев это, тут же подскочил, чтобы узнать, не донимают ли господина Васильева служащие. Тот заверил, что нет. И брякнул, что сам предложил сфоткаться.

— Ты популярен, — услышал Аллигатор от Аркадия, когда подошел к дивану.

— Странно, да?

— Почему же? Ты спортсмен мирового уровня.

— Пока еще нет. Только чемпион Евразии.

— Ты порвешь Бизона. Я не сомневаюсь.

— Смотришь бои? — подивился Аллигатор.

— Вообще не интересовался ими до позавчерашнего дня. Но когда были у Валентины, по телевизору показывали твою пресс-конференцию, а потом появился ты сам… Я заинтересовался и посмотрел несколько твоих поединков.

— От начала до конца? — Яворский уверенно кивнул. — Надо же. Обычно людям скучно смотреть весь бой. А таким, как ты, еще и противно.

— Каким — таким?

— Ты музыкант. Тонкая натура. А мы мутузим друг друга. Разбиваем носы, ломаем ребра.

— Ты делаешь это красиво. Грациозно, с достоинством. А еще жалеючи. Ты щадишь противников. Даже иногда поддаешься, чтобы они сохранили лицо. Позволяешь навалять себе, только потом сокрушаешь. Теперь я твой фанат, Аллигатор.

— Спасибо. Это, блин, неожиданно и очень приятно… — Он думал, сказать Яворскому или нет о том, что слушает записи с его выступлений, но тут услышал то, что заставило напрячься:

— Именно поэтому я предупреждаю, к тебе скоро придет человек из полиции.

— Зачем?

— Твоя мама пропала. Ушла из дома прошлой ночью и пока не объявилась. Мы с Ксюшей поставили полицию в известность.

— Валентина в розыске?

— Пока не знаю, запущено ли дело. Вроде бы еще рано. Но ее пальто носил бомж, обитающий неподалеку от ее дома. И нашел он его в канализационном люке. Как я понял, в том самом, куда ты провалился, будучи ребенком.

— Вы рассказали полиции обо мне?

— Естественно. Мы описывали вечер накануне ее исчезновения. Перечисляли всех, с кем она тогда виделась. Но ты не волнуйся, мы не вдавались в подробности. Я разговаривал с участковым. Сказал, что ты давний ее знакомый. Пришел поздравить. Как ты сам понимаешь, скрыть факт твоего прихода я не мог. Я законопослушный гражданин.

— Я все понимаю. Но, черт… Если Валентина не найдется, у меня могут начаться проблемы.

— С прессой? В случае, если просочится какая-то инфа?

— И с ней тоже. Но я больше опасаюсь ментов. Представь, они заводят дело, опрашивают всех по списку, кто-то из тех, кто находился тогда в квартире, вдается в подробности, и я уже крайне подозрительная личность. А если под меня начать копать, такого нароешь…

— Ты совершал какие-то противозаконные действия?

— Массу. Но это ерунда. Меня ни разу не ловили. Я живу по чужим документам. Меня могут закрыть в Раше, и я не попаду в Лас-Вегас. Это при самом хорошем раскладе.

— Не нужно драматизировать. Ты приехал в отель, встретился тут с Ксюшей, потом пошел в номер спать. У тебя алиби, которое могут засвидетельствовать несколько человек. А еще есть камеры на входе. Ты же не покидал отеля, так? Ксюша сказала мне, что тебя одолевали журналисты и ты из-за них обитал тут.

Ах, если бы у Аллигатора было алиби…

— Но если ты все равно не спокоен, подключи частного детектива, который на тебя работал. За гонорары людей лучше ищут, чем за весьма среднюю зарплату.

— Спасибо за совет, — вежливо поблагодарил Яворского Аллигатор. — Могу я узнать, в каком ты номере живешь? На всякий случай…

— В люксе на предпоследнем этаже. Семьсот седьмом.

— Запомню. А теперь бывай.

Если бы ему нужен был Яворский, он попросил бы его номер, но Аллигатора интересовала дивная птичка по имени Майя. Даже сейчас, когда тучи над ним сгущались, господин Васильев думал в первую очередь о ней.

Глава 3

Свеча давно догорела. Валины глаза привыкли к темноте и стали различать очертания предметов. Трубы, коробки, скрипка, ее Моцарт забрал после того, как она для него сыграла не только «Маленькую ночную серенаду», но еще и несколько отрывков из скрипичного концерта Вивальди «Времена года». Без нот, да еще с задурманенной головой и раздираемой болью телом, Валя могла исполнить только несложные произведения, и то частично. Инструмент у нее забрали, чтобы она его не повредила. И положили не в коробку, а на нее.

Валя спала, когда Моцарт ушел. Пробудилась — его нет. Но было еще светло. Крыс Митюша тоже отсутствовал. Рядом с матрасом, на котором Валя лежала, стояли вода, банка какой-то дешевой тушенки, открывающаяся, если потянуть за кольцо, и одноразовая миска. Валя сначала подумала, что для консервов, но тогда бы имелась и вилка или ложка. Значит, это судно. В него нужно справлять нужду. Как будто Валя сможет поднять таз, чтобы сделать это. Она уже сходила под себя два раза. По малой нужде, и это, безусловно, ужасно, но что делать? Никогда она так не радовалась своим многодневным запорам, как сейчас.

В животе было пусто. Но есть Валя не стала. Ее тошнило. Она попила воды, отдающей ржавчиной. Где Моцарт набрал ее? Тут же, в канализации? Подставил бутылку под один из подтекающих кранов?

Когда свеча погасла, Валентина еще немного поспала. Но боль… Она разбудила!

Укол давно перестал действовать. И это уже второй.

Сломанные кости будут долго срастаться. Тем более без медицинского вмешательства. Да, ей обещали наложить шины, но без рентгена бывший санитар психиатрички не сможет понять, как это нужно сделать. Боль не уйдет ни через день, два, пять… Она не уйдет никогда, потому что баралгин перестанет действовать.

Пока Валентину тешила надежда на то, что Моцарт наиграется и выбросит ее, как поломанную игрушку. Но выбросит на поверхность. Или хотя бы сообщит, где ее подобрать. Хорошо, если не будет поздно и она не превратится в зависимую от анальгетиков наркоманку или калеку. У Вали ноги были нормальными. Стройными, аккуратными, еще и слушающимися. А если она и ходить нормально не сможет? А ведь ей всего пятьдесят пять! Теперь она понимала, что пятьдесят пять — это всего, а не уже.

…Моцарт вернулся с пакетом. В нем, естественно, водка, ампулы и шприцы, хлеб и ноты.

Ноты!

Этот человек действительно любил музыку.

— Почему ты не ела? — спросил он, глянув на закрытую банку. При нем имелся фонарик. Но он выключил его сразу после того, как зажег свечу.

— Мне плохо.

— Сейчас кольну тебя, будет хорошо.

— Хорошо не будет.

— Все равно сейчас лучше, чем могло быть, — наставительно проговорил он и стал возиться с ампулами. — Тебя пытались убить. Ты выжила. И именно я тебя спас.

— Нет, ты спас бы меня, если бы вызвал медиков, — она перестала ему «выкать».

— Я же говорил тебе — что упало, то пропало. Ты оказалась в моем мире. Я принял тебя. Радуйся. Мог бы оставить подыхать…

Моцарт сделал ей укол. Был не вполне трезв, поэтому не сразу попал в вену. Исколол Вале руку. Лучше бы, конечно, в задницу было вколоть анальгетик, но как перевернуться? А придется ведь! Она лежит в моче, пусть и подсохшей. Скоро начнет смердеть. Моцарту, естественно, к вони не привыкать, а ей?

— Как ты себе представляешь наше существование?

— Просто. Я тебя кормлю, пою и колю. А ты мне играешь.

— Я же так долго не протяну.

— Понимаю. Но сколько сможешь.

— И тебе меня не жаль? Я страдаю. И мои близкие тоже. Они места себе не находят сейчас.

— Как говорится, а кому легко?

— А давай договоримся? Ты присылаешь помощь. А я играю для тебя каждый вечер. И приношу бутылку водки. Это как минимум. Могу помочь с документами, с жильем…

— Это мое жилье. Я его высидел. Дождался, когда все передохнут, занял и обустроил под себя. Первым тут жил Академик. Уважаемый человек был в нашей среде. Он знал подземный мир как свои пять пальцев. Не только канализацию, все ходы, даже тайные, правительственные. Загнулся, как и все, от плохой алкашки. Пил все, что горит. Даже очиститель. То ли дело я… — Моцарт откупорил бутылку. Достал тот же стакан, плеснул в него водки. Потом спросил: — Будешь?

Валя мотнула головой и продолжила:

— Хорошо, оставайся тут, раз так нравится. Но остальное ведь тебе не помешает? Водка, еда, одежда. Тебе приходится все это добывать, а я дам.

Выпив полный стакан и закусив хлебом, Моцарт ответил:

— Добывать интересно. Я же должен чем-то заниматься. Да и кинешь ты меня.

— Нет, клянусь дочерью, а я ее люблю больше жизни.

— Первое время будешь подкидывать что-то, потом забьешь. И играть мне перестанешь. Никто бы не стал по доброй воле. Поэтому я буду тебя держать тут.

Он взял инструмент, затем раскрыл ноты перед ее носом. Ого, Брамс! Он Вале не давался. Она не чувствовала его. Да и объективно он был сложен.

— А если откажусь и сейчас?

— Я тебя заставлю играть. Силой или равнодушием.

— Силой — понимаю, но как равнодушием?

— Перестану обращать внимание на твои крики боли. Тебе же понадобится укол через шесть часов, а я не буду его делать.

— Ты не такой ужасный человек, каким хочешь себя показать.

— Я накормил любовника своей жены битым стеклом. Разбил бутылку, растоптал и осколки засыпал ему в пасть. Санитары в дурке сильные. Им надо скручивать буйных. А супружнице в сиську воткнул осколок. Все остались живы, правда, пострадали, особенно он. Меня приняли. Только из-за того, что я проработал пятнадцать лет в психушке, смог симулировать помешательство. Но боялся, что меня раскусят, и сбежал.

— Даже не верится. Мне кажется, ты это выдумал, чтобы нагнать на меня страху.

— Не, если это все неправда, то просто в башке моей что-то не то… Но такая картинка есть. Я не помню своего имени, честно. Но как харкал кровью любовник моей жены, а его губы, десны, язык были в порезах — помню.

— Они провинились перед тобой. А я?

— И ты провинилась. Тем, что тебе больше повезло, чем мне. У тебя дар. Ты красивая. У тебя дочка… А я так хотел детей, а моя курва-жена после трех абортов (не от меня) не смогла забеременеть.

— Давай я тебе сыграю? Не Брамса. А колыбельную. Под нее засыпали мои дети.

— У тебя их еще и несколько?

— Трое вообще-то. Но ближе мне дочка. Сыновья сами по себе, а она очень от меня зависит. У нас тонкая духовная связь… — Она специально так говорила. В психологии Валя плохо разбиралась, но ей думалось, если похититель увидит в ней хорошего человека, то станет теплее относиться.

— А меня мать бросила! На бабку, которую все называли колдуньей. А отца я никогда не знал.

Опять сказала не то? Моцарт любое заявление своей пленницы воспринимал в штыки. И она ждала совсем другого.

— Кстати, помнишь крысенка? — спросил он.

— Со шрамом на морде? Да. Он милый.

— Мне тоже нравился. Поэтому я пускал его сюда. Тут крыс не так много. Далеко от жрачки. И слишком жарко. Но прибегают иногда. Этого я прикормил.

— И?

— Он прогрыз коробку, в которой я хранил яблоки. И покусал несколько.

— Ему нравились яблоки. Ты сам ими кормил его.

— Вот именно! Я его ими кормил. Не надо воровать… — Он сделал несколько шагов в темноту. Вернулся, держа мертвого крысенка за голый хвост. — Я прибил его. Поймал и раздавил. Так что ты остаешься без звериной компании.

Валя заплакала. Тихо, без истерики. Просто начала ронять слезы. По крысенку Митюше и по себе…

— Со мной ты точно так же поступишь? — спросила она, утерев лицо кулаком. Он уже пованивал. Как и вся она. Еще пара дней — начнет смердеть.

— Людей я не убиваю. Только животных. И то не всех. Собак мне жаль. Они такие преданные, ласковые…

— А как же любовник жены?

— Он остался жив. Да, стал инвалидом, но не умер. И супруга отделалась только шрамом.

— Ты обоих искалечил…

— Но не убил же! — Логика железная. И с ней не поспоришь. — И тебя трогать не буду. Сама помрешь, когда придет время.

— Я испытываю адские боли. Но ничем не могу себе помочь. Пощади!

— Хорошо, — быстро согласился Моцарт. Валентина в чудеса не верила, поэтому не стала себя обнадеживать. И правильно сделала. Бомж достал нож и положил его возле ее так называемой подушки. — Когда будет невыносимо, вспори себе вены, — сказал он.

— Что сделать?

— Можно и по горлу… Мне все равно, как ты окончишь свою жизнь. Но я не буду тебя лишать ее. А теперь играй! — и сунул Вале скрипку.

«Я точно подохну тут, — сделала вывод она. — И даже крыс Митюша не объест мое лицо, потому что его убили за то, что он погрыз яблоки…»

Глава 4

Она не сомневалась в том, что любит Аркадия, до тех пор, пока не столкнулась в коридоре с…

Аллигатором?

Нет, это, конечно же, был человек. Но татуировки на его лице делали мужчину похожим на хищную рептилию. Чешуя, ноздри, клыки.

Сначала Майя испугалась. Он шел на нее, такой огромный, страшный. На голове капюшон, а из-под него зловеще сверкают глаза. Они столкнулись. И оказалось, что он еще и холодный. Майя знала, что у аллигаторов максимальная температура тела тридцать пять градусов (посещала ферму, там сказали), и у здоровяка она была как будто примерно такой же.

— Извините, — сказал он. И добавил уже по-английски: — Сорри.

А затем улыбнулся. Татуированные клыки поползли в стороны, и лицо стало еще страшнее. Но Майя почему-то перестала бояться.

Они разошлись. Когда девушка дошла до своей двери, то обернулась. Аллигатор стоял и смотрел на нее. Да с такой страстью, что стало не по себе. Казалось, бросится сейчас на нее, сорвет одежду и овладеет прямо в коридоре.

Майя шмыгнула в номер, закрылась в нем.

Сердце колотилось так, что казалось, выскочит сейчас и запрыгает, как мячик, по полу.

Ни один мужчина так Майю не будоражил. Даже Аркадий, которого она любила. Или… нет? Просто восхищалась его невероятным талантом? И человеческими качествами? Не всеми, но многими. Он был ответственным, трудолюбивым, деликатным, порядочным. Еще Майе нравились волосы Аркадия. В них тонула рука. Но она не испытывала к нему сексуального влечения. Яворский был рыхлым, жарким, потливым. Майя спала с ним без удовольствия. Но о других мужчинах не думала. Даже фантазию не включала, чтобы и в мыслях не изменять Аркадию. Потому что любовь к этому обязывает.

Но сегодня… сейчас… она сделала это. Занялась сексом в коридоре с незнакомцем, похожим на аллигатора. Изменила Аркадию в мыслях! Неужто не любит, а обманывает себя?

Немного успокоившись, Майя позвонила отцу. Назначила с ним встречу. Аркадий снова отсутствовал, но сейчас ее это не расстраивало. В номере имелся чайник и пакетики с кофе. Она решила попить его. А после этого можно сходить в бассейн. Купальник она с собой не взяла, но есть магазин при отеле. Еще и прокат, естественно, но Майя брезговала.

Она высыпала кофейный порошок в чашку, залила его кипятком. Присела на кресло. На подлокотнике лежал планшет Аркадия. Майя провела пальцем по экрану. Гаджет засветился и запросил пароль. Она знала его. Видела, как жених чертит крест, желая воспользоваться им. Сделала так же. Вошла. Увидев иконку приостановленного видео, дотронулась до нее. Думала увидеть концерт. Или кино. Еще кулинарное шоу. Яворский любил такие. Особенно ему нравилось смотреть на битвы кондитеров. Но оказалось, он и боями без правил интересуется. Видео было просмотрено им почти до конца. Оставались самые яркие моменты и награждение победителя.

Майя хотела остановить запись, но узнала одного из бойцов. Как раз того, чью мощную руку поднял рефери. Это был тот самый парень с татуировками на лице, с которым она столкнулась в коридоре. Аллигатор! А ведь его именно так и звали. Боец выступал под этим прозвищем. Как она угадала? Майя приостановила воспроизведение, чтобы рассмотреть Аллигатора. Чешуя, ноздри, клыки. Волосы по бокам выбриты. Оставшиеся собраны на макушке и заплетены в косу. На теле тоже есть тату, но это просто надписи на латыни. Вся спина исписана. А грудь чистая. Гладкая, безволосая. Приятная на вид. У Аркадия сисечки и редкие темные волоски вокруг сосков. Майе всегда хотелось их повыдергивать. Яворский так за собой следит, волосы укладывает, брови корректирует, маникюр делает чаще, чем большинство женщин… Но эти паршивые волоски! Почему он не удаляет их? Типа, тело все равно ужасно, в отличие от лица? И это не руки, его никто не видит, кроме невесты? Но он же бреет подмышки. Так что мешает убрать и волосы вокруг сосков? Их всего пятнадцать. Семь на одной стороне грудной клетки, восемь на другой — она пересчитала.

…В дверь постучали. Уборка?

Майя открыла, намереваясь сказать горничной, чтобы приходила попозже. Но на пороге увидела не ее.

Перед ней стоял Аллигатор. Он будто шагнул с экрана, не забыв при этом натянуть толстовку.

— Привет, — сказал он. — Хай… то есть.

— Хай.

— Фо ю… — он вытащил руку из кармана. В ней был цветок. Олеандр, кажется. На этажах стояли кадки с разными растениями, и он был среди них. Аллигатор оторвал цветок ярко-розового цвета, чтобы преподнести ей.

Майя приняла его с улыбкой. Как это глупо и романтично! Аркадий никогда бы так не сделал. Он дарил ей цветы. И часто. То были богатые букеты, оформленные патентованными флористами. А вот чтобы так… нарвать их на клумбе, например. Или просто в саду. Повинуясь порыву… Такого не бывало.

Она понюхала цветок. Он ничем не пах.

— Колибри, — услышала Майя. — Экзотическая птичка, созданная для услады глаз…

Это он о ней?

Майя бросила взгляд на Аллигатора.

Это он о ней!

Усладой для глаз ей еще не приходилось бывать. Как женщине, естественно, а не как балерине. Майя свыклась с тем, что не очень собою хороша. В детстве комплексовала. Особенно из-за носа. Но надеялась на то, что лицо станет шире и он перестанет так бросаться в глаза. На крайний случай планировала операцию. Но когда она выросла, а мордочка так и осталась узкой, Майя не пошла к пластическому хирургу. Красавицей ей все равно не стать. Нос укоротить — мало. Еще бы губы подкачать. Выделить скулы. Подбородок расширить. А лоб сузить. Тогда да, будет эффект. Но перекраивать себя Майя не собиралась. Поэтому подчеркивала безоговорочно прекрасную черту своего лица — глаза. И ждала, когда найдется тот, кто увидит в ней ту богиню, в честь которой ее назвали.

И вот свершилось! Красавицу в ней разглядел тот, от кого меньше всего можно было этого ждать. Не жених с тонкой душевной организацией, а незнакомец, с которым она столкнулась в коридоре. Боец ММА, агрессивный, скорее всего, ограниченный, страшный…

— Я дурак, — снова заговорил Аллигатор. — Признаю. И радуюсь тому, что ты не понимаешь по-русски. А с другой стороны, это плохо. Потому что я никакого другого языка не знаю. А мне нужно как-то с тобой общаться…

Он обращался не к ней. Сам с собой разговаривал. А смотрел на Майю. И улыбался. Не губами — глазами. В одном имелась точка. На радужке. Майя фокусировалась на ней, чтобы не отвлекаться на тело. Глаза — зеркало души, а тело — оно… Оно красивое у Аллигатора. Большое, мускулистое. С татуировками на спине. Вот бы прочитать, что там написано…

— Я буду отбивать тебя у жениха. Как, пока не знаю. Хотелось бы цивилизованно.

Интересно, что бы он говорил, если бы знал, что Майя понимает русский?

— Василий? — этот голос донесся из-за широкой спины Аллигатора. Принадлежал он Аркадию. — Ты ко мне?

Тот растерялся. Майя сунула цветок за ухо и ободряюще улыбнулась Василию. Неужели его так зовут? Совершенно не подходящее ему имя.

— Я тут подумал… — заговорил с Яворским Аллигатор. — Может, съездим на район?

— Куда, прости?

— Туда, где тебе встретился бомж в пальто Валентины.

— Черт, все не привыкну к тому, что в Москве говорят «на районе». Мы не употребляли таких выражений. Откуда они взялись?

— Понаехали, — сумрачно буркнул Аллигатор. — Так что, погнали?

— Да, давай.

И уже Майе по-английски:

— Дорогая, мне нужно отлучиться. К ужину вернусь. Выбери пока ресторан, где хотела бы посидеть, — он чмокнул Майю в щеку. — Пока.

И они с Аллигатором ушли. Майя вернулась в номер. Цветок из-за уха вынула и поставила в чашку с водой. Ей не хотелось, чтобы он завял. Взяв кофе, девушка села в кресло и стала досматривать трансляцию боя. Похоже, она скоро станет фанатом ММА.

Глава 5

Она сидела у кровати и держала Вовчика за руку. Ее пустили в палату за денежку. Дали стул. Она села и… вот уже несколько часов не шевелилась. Даже не пила. И в туалет не ходила. Просто сидела и держала Вовчика за руку.

Он был очень бледным. Не белым, а желтым. Смуглая кожа карамельного оттенка обесцветилась. Сочные губы как будто сдулись. Щеки впали. А они были такими налитыми, что Вовчика, как пушистого котика, хотелось за них трепать.

— Не умирай, — прошептала Ксюша, уронив голову на его грудь. — Прошу тебя, живи. Стань дураком. Я с этим смирюсь. Буду водить тебя за ручку гулять. И следить за тем, чтобы ты не выбегал по утрам и не ломился в двери к соседям. Я куплю тебе самокат лимонного цвета! — У Митюши был такой, он рассекал на нем по двору. Дети смеялись над ним, а ему думалось, что вместе с ним. — Ты только не умирай…

— Можно красный?

Это говорил… он? Вовчик?

— Этот цвет я люблю больше.

Ксюша подняла голову. Вовчик смотрел на нее усталыми глазами. Под ними синяки. Белки все в красных прожилках. И все же это были ее любимые глаза. Ксюша вскочила и начала целовать их.

— Эй, полегче, женщина, — просипел он. — Я еще не оклемался и не готов ответить на твою страсть…

— Как ты меня напугал!

— Я больше так не буду.

— Как ты позволил Коле себя избить? Ты гораздо сильнее.

— Я хотел дать ему выплеснуть злость. Думал, врежет мне пару раз, потом поговорим. Но он как осатанел.

— Он за это ответит. На год точно загремит.

— Ксю, я не буду писать на него заяву.

— Как это?

— Вот так.

— Ты чуть не умер из-за него.

— Не умер же.

— У тебя серьезная травма головы. А если будут последствия?

— Ты купишь мне самокат, и я буду гонять на нем, — улыбнулся Вовчик.

— Это не шутки, Дорогин! — разгневалась Ксюша.

— Коля потерял сразу жену и друга. Оставь ему хотя бы свободу. И давай на этом закончим.

Тут в палату заглянул доктор и с радостным удивлением воскликнул:

— Очнулся!

— Я скала, — ответил Вовчик и поднял сжатый кулак. Но тут же опустил. Сил на то, чтобы потрясти им, не хватило.

Врач тут же подошел, стал его осматривать. А Ксюшу из палаты выставил.

Через пять минут он и сам вышел. Сказал, что все с пациентом в порядке, он нуждается лишь в покое, и велел приходить завтра.

Она покинула больницу. Но далеко от нее не ушла. Плюхнулась на лавочку рядом с крыльцом. Ее привычный мир стремительно рушился. Сначала пропала мама, потом муж избил до полусмерти ее любимого, и сейчас Ксюша одна. В данную минуту… Одна! Тогда, когда ей так нужна поддержка. Это было так непривычно и страшно… У Ксюши всегда была мама, с которой можно поделиться бедой. И Коля! Она не имела закадычных подруг, потому что не нуждалась в них. И к кому ей обратиться сейчас? Уж не к психоаналитику ли?

Зазвонил телефон. Ксюша подумала, вот бы Аркаша. С ним она общалась легко и с удовольствием. Но поговорить с ней желал участковый. Лейтенант Курилин. Звали его Богданом.

— Ваша мама не объявилась? — спросил он после того, как отрекомендовался.

— Нет.

— Значит, будем открывать дело. Приезжайте в отделение, чтобы заявление написать.

— Уже бегу.

— Можете сильно не торопиться. Главное, успейте до девятнадцати часов.

— Почему не торопиться?

— Сегодня все равно никаких действий предпринимать не будем. Кстати, вы обзвонили морги и больницы?

— Вчера еще. Мамы нигде нет. И это хорошо, так ведь?

— Конечно, — оптимистично проговорил лейтенант. — Ведь у вас есть надежда на лучшее.

И тут раздались гудки. Кто-то пробивался по второй линии. И на сей раз это был Аркадий. Ура! Ксюша сбросила участкового и ответила Яворскому. Но вместо ожидаемого «Привет, как дела?», услышала:

— Ты только не волнуйся, но мы с твоим братом нашли футляр от скрипки твоей матери.

— А ее саму?

— Увы, нет. Но есть надежда…

— На лучшее? — истерично выкрикнула Ксюша.

— Безусловно. Потому что трупа ее мы не обнаружили.

Глава 6

Аллигатор поражал Яворского. Ему никогда не приходилось тесно общаться с людьми подобного сорта. Самыми крутыми из его ближнего круга были Вовчик и Рауль. Чем-то похожие: оба обаятельные, контактные, не робкие. И за словом в карман не полезут, и отпор дадут, если что. Оба вступали в короткие кулачные бои. То есть отвечали на прилетающие удары. С Вовчиком все ясно, они росли вместе, а постсоветские дети были закалены в школьных боях. Но и Рауль как-то смог дать сдачи агрессивному футбольному фанату. Однако оба его друга были… как бы это сказать… всего лишь поп-исполнителями. Такими, типа Джастина Тимберлейка в его двадцать пять. Косящими под крутых пацанчиками. Среди подобных им выделяющимися. Но были и другие… Такие, как Аллигатор! Реальные ганста-рэперы (это если сохранять аналогию). Дети улиц. Отбросы. Они так зачитывали, будто стреляли словами. Кстати, Яворский хорошо относился к рэпу. Фанатом не был, но слушал с удовольствием. Тот же Джей Зи ему нравился, пока не заплыл жирком, то есть не стал богатым, знаменитым, не женился на роскошной Бьенсе.

А взять Эминема! Как хорош он был двадцать лет назад. Белое быдло. Поэт нового поколения. Зачитывал так, что заслушаешься. И что с ним стало? Опопсел.

Аллигатор был не Тимберлейком, даже не Эминемом. Настоящим гангстой из трущоб. Но не таким, который много орет, матерится и нарывается. Спокойным, если не сказать тихо злым. Есть собаки гавкучие, у которых из пасти пена. Они кидаются на машины и людей. А есть те, что кусают редко, но, как говорится, метко. Вгрызаются в горло — и все, капец. Аркадий запутался в сравнениях. То ему Аллигатор виделся рэпером, то псом. Но одно очевидно — он был крут. И вызывал восхищение.

Несколько часов он таскался за ним. Не по пятам, для этого у него была кишка тонка. Когда Аллигатор заныривал в люки, прыгал в ямы, срывал подвальные решетки, чтобы опуститься под землю, Яворский ждал его наверху. И дожидался! Валин сын всегда выбирался на поверхность и разводил руками. Это означало, что мать он не нашел.

Только разбитый футляр от ее скрипки…

Вынес его на поверхность, показал Аркадию. Зачем? Яворский не понял. Но Аллигатор как-то странно на его смотрел. Будто разбитый футляр что-то значил.

Тогда Аркадий решил позвонить Ксюше. Сообщить новость. Хоть какую-то…

И поиски возобновились.

…Они довольно далеко отклонились от места, где бомж наткнулся на пальто Валентины. Километра на два, а то и три. Но Аллигатор не прекращал поисков. Его широкие ноздри, покрытые синими пупырышками татуировок, раздувались. И как будто волосы дыбом вставали. Понять это было невозможно, поскольку Аллигатор носил капюшон. Но если бы не он, все равно… Как понять, что творится с наполовину выбритыми, а наполовину нетронутыми, но заплетенными в косу волосами?

— Я устал, — признался Аркадий. — И есть хочу. Давай где-нибудь перекусим.

— Да, нужно что-то сожрать.

— Вижу кафе. Зайдем?

— Нет. Подожди. — Он стал оглядываться. — Тут поблизости убежище Академика.

— Кто это?

— Человек-легенда нашего мира. Его можно сравнить с Галилеем, Да Винчи, Троцким, Бисмарком. С Бахом или Моцартом… Кстати, был среди бомжей мужик с подобной кличкой. Музыку очень любил. Сбежал из психушки. Он очень рассчитывал на убежище Академика. Там сухо, тепло, а Моцарт боялся сырости и холода. И мечтал жить в пустыне. Он в Таджикистане служил. Говорил, что это рай на земле. Не остров Баунти какой-нибудь, а бывшая советская республика, жаркая, засушливая. Говорил, уехал бы туда, но как без документов через границу?

— А ты где бы мечтал жить?

— В Москве. Люблю этот город.

— А если в Америке предложат остаться?

— Не… — он мотнул своей огромной башкой. — Мне там не понравится.

— Ты же там не был. Откуда знаешь?

— Предполагаю.

— Я вот в Швейцарии нашел свой дом. Тоже не думал, что именно там осяду.

— Ты чинный-блинный. Швейцария — твоя страна. А мне нужен трэш. В хороших условиях я размякну. А в России особо не расслабишься.

Аллигатор вел Яворского в ему одному известном направлении. Куда-то во дворы. Аркадий давно перестал обращать внимание на переулки, здания, разметки. Просто следовал за Аллигатором. Как телок за пастухом.

— Можно вопрос? Очень личный.

— Валяй.

— Ты маму любил?

— Бабушку. Потому что уважал. Она была такая вся из себя железная леди. Как она кулак показывала! Никто так не мог. Отец бил меня. И сильно. А я все равно не слушался его. Бабка же только кулак мне под нос сунет, и я как шелковый.

— Но маму… ты любил? — настаивал на своем Аркадий.

— Помню только, как ненавидел, — сумрачно проговорил Аллигатор. — И не лезь ко мне больше с такими вопросами!

Они дошли до весьма странного места. Наверное, когда-то это было бомбоубежище в жилом здании. Но его снесли, и остались только столбы воздуховодов. Они походили на башни. Две твердыни, как во «Властелине колец».

Аллигатор указал на люк, находящийся между ними.

— Тут обитал Академик.

— Будешь спускаться?

— Люк давно заварен.

— И как же?

— Через башню пробраться можно. Но тяжело спускаться по узкой лесенке с моими габаритами… Может, ты попробуешь?

— О нет, извини.

— Ладно, сам попробую. Ты только подстрахуй.

— Каким образом?

— Когда начну орать из-под земли, вызывай МЧС.

— Ага, понял.

— Но если не буду, тоже вызывай. Минут через тридцать после того, как спущусь. Значит, разбился на хрен.

— Ты можешь, если что, мне позвонить?

— Не ловит там связь. — Аллигатор стянул свою видавшую виды кожаную куртку, оставшись в толстовке и спортивных штанах. Эти предметы гардероба друг с другом не сочетались по цвету. Как можно было напялить синие треники и зеленую кофту? И вообще… Не лучше ли купить костюм? «Адидас» или «Рибок»? Да и «Гуччи» с «Луи» стали выпускать спортивные модели.

Аллигатор прыгнул и зацепился за край столба. Подтянулся. И уже через несколько секунд нырнул в отверстие «башни». Кто бы мог подумать, что в ней есть лесенка? Да и вообще… Аркадий даже не знал, что эти пережитки холодной войны функционируют. Думал, завалило все на фиг. Сейчас так строят, что дома рассыпаются. Шоссе, заасфальтированное за многие тысячи бюджетных рублей, за пару лет превращается в бездорожье. А бомбоубежища пятидесятилетней давности остаются в строю? Да быть такого не может…

Яворский не знал, куда себя деть. Ходил, ходил… Туда-сюда, туда-сюда. Как страж.

Измучился. И тут увидел ящик. Он не просто валялся рядом со столбом. А был, скорее, специально принесен и поставлен. Аркадий подтащил его к башне, встал на него и смог заглянуть вниз.

Темно.

Ни зги не видно.

— Андрей! — прокричал он в отверстие. — Или как там тебя? Аллигатор? Ты живой?

Тишина.

Аркадий уже собрался спрыгнуть с ящика, как услышал:

— Я нашел ее! — голос звучал глухо. Что естественно. И немного зловеще.

— Жива?

— Да. Но без сознания. Переломалась.

— Вызывать МЧС?

— «Скорую».

— Но как ты ее поднимешь?

— Есть другой путь из этого подземелья. Иди к пожарной части. Рядом люк. Открой его. Я подниму Валентину.

— Я не знаю, где это! — истерично выкрикнул Аркадий.

— Поверти башкой и увидишь. Пожарка поблизости. Вперед, я пошел! — И уже не ему — матери: — Ты такая же живучая, как я… Хоть что-то между нами общее!

Глава 7

Отец умирал…

Сегодня он ей в этом признался. Рак пищевода, четвертая стадия. Надежда на излечение минимальная. Поэтому Гия не стал ничего предпринимать. Решил спокойно отойти в иной мир. Чтобы сделать это, на деньги Майи накупил у барыг морфия. Без него боли не дадут насладиться последними днями. А их осталось не так много. Сколько конкретно, никто не мог сказать, в том числе врачи.

Майя плакала без остановки уже полчаса. Из-за этого не заходила в отель, а сидела на парапете возле него. Глаза распухли, макияж потек. В таком виде нельзя показываться людям. Они не испугаются, но станут спрашивать, что случилось и могут ли они помочь. И что ответить? Договоритесь с богом, пусть он не забирает моего отца?

Она снова разрыдалась. Теперь не только слезы текли по лицу, но еще и сопли. Майя хотела вытереть их рукавом, но увидела перед глазами платок. Большой, клетчатый. С такими люди старшего поколения ходят по привычке. А молодежь пользуется бумажными салфетками. Высморкался и выкинул.

— Спасибо, — машинально сказала она по-русски. И взяла клетчатый платок.

— Пожалуйста.

Майя утерлась, затем прочистила пазухи.

— На подбородке еще сопля.

Она быстро смахнула ее.

— Я думал, ты не понимаешь по-нашему.

Она подняла глаза и увидела Аллигатора. Вот черт! Думала, какой-то сердобольный дед к ней подошел, а оказалось…

— Что случилось?

Майя мотнула головой. Нет, она не будет вываливать на незнакомца свои проблемы. И вообще… Где Аркадий? С ним он уходил из отеля.

— Яворский в больнице. Но не волнуйся, с ним все хорошо. Он поддерживает друга.

— Как его зовут?

— Вот черт! Ты и говоришь отлично.

— На самом деле не очень…

— Ты же гречанка. Аркадий сказал, ты из какой-то знаменитой балетной династии, где всех детей называют в честь богов олимпа. Откуда знаешь русский?

— Отец грузин. Из СССР… И он умирает.

— Ты поэтому ревешь?

— Просто люблю это делать вечерами. Потом хорошо… спится? Или это значит бухать?

— Нет, ты все правильно сказала. А когда бухают, это спиться. Через мягкий знак.

— Очень сложный язык. — Майя достала зеркальце, глянула на себя и ужаснулась. Она была похожа на мертвую невесту из мультика. — У какого друга Аркадий сейчас?

— У своего педагога.

— У Валентины?

— А, ты знаешь о ней? Да, у нее.

— Что с ней?

— Множественные ушибы и переломы. Ее столкнули в канализационный люк. Мы ее нашли, доставили в больницу. Ты понимаешь, что я говорю?

— Понимаешь, — эхом повторила Майя.

— Если бы я знал, не нес бы фигню, вручая тебе дурацкий цветок. Что я ляпнул?

— Сравнил меня с колибри, — припомнила она.

— Эти твои перышки… И вообще весь образ. Он тебе идет. Голодная?

— Нет.

— Может, выпить хочешь?

— Я почти не пью.

— Я не пью совсем. Но сейчас мне хочется посидеть с тобой в уютном месте, чокнуться бокалом, в котором пузырится шампанское.

— Ты приглашаешь меня на свидание?

Он задумался на пару секунд, но ответил решительно:

— Да.

Майя улыбнулась. Не парадно — обычно. Растянула губы, но зубы не показала. Эта улыбка не шла ей. Рот казался прорезью, и подбородок торчал, как кадык на шее худого мужика. Поэтому Майя очень следила за своей мимикой. Особенно когда фотографировалась. Улыбаться можно было только определенным образом: опустив нижнюю челюсть и сверкнув зубами. Наедине с собой она расслаблялась и просто растягивала губы. Сейчас тоже сделала так. Аллигатор видел ее с потеками туши и вспухшим после долгих рыданий носом. И все равно позвал на свидание. Она для него дивная птичка колибри, и…

Он в нее влюблен?

Майе еще не приходилось бывать в роли женщины, по которой кто-то сходит с ума. Она всю жизнь кем-то восхищалась, но ею — никогда. Даже Аркадий, жених, очень спокойно к ней относился. В душе же Майи с детства бушевали бури. Она не могла не влюбляться. Впервые она познала это чувство в пять. То был цыганенок, что побирался в Готическом квартале. У него были невероятной красоты глаза. Черные как ночь. И выгоревшие на солнце темно-каштановые кудри. В них проблескивали золотые лучики. Мальчишка приставал к туристам, хватал их за руки и смотрел так проникновенно, что ему подавали. Мелочь, конечно. И он сердился, когда обнаруживал в ладошке монету. Если бы у Майи были деньги, она бы отдала ему все, что имела. Но чем располагает ребенок? Мелочью. И дать ее мальчишке, значит, попасть в немилость. Если он глянет на нее сердито своими невероятными глазами, она провалится сквозь землю…

Уже тогда Майя боялась быть отвергнутой.

В школе она полюбила Мигеля. Его отец был родом из Африки, мать каталонкой. Мулат с невероятной грацией заворожил девочку. Он танцевал так, что позавидовали бы все ее греческие родственники. Но Мигель делал это только на школьных дискотеках. Он увлекался математикой и программированием. В седьмом классе перевелся в спецшколу, и Майе пришлось искать новый предмет для обожания.

Ее первые серьезные отношения были с очень… очень взрослым мужчиной. Можно сказать, стариком. Он владел небольшим театром оперы и балета. Сам когда-то танцевал. Очень давно, еще в период революции в Каталонии. Тогда он был ранен в уличной перестрелке, пришлось уходить со сцены. Благо у семьи имелись деньги и родители подарили отпрыску помещение, отсыпали монет на развитие театра. Майя восхищалась своим «папиком» (который годился и в деды). Таких интеллигентных, галантных, стильных людей ей не приходилось встречать. А еще он был красив. Именно в зрелости, а не в молодости. Абсолютно седые волосы делали его глаза яркими, глубокими. Усы, которые он отрастил, чтобы спрятать морщины над губой, невероятно шли ему. Да и стать, которая положена юношам, мужчинам за шестьдесят делает честь. «Папику» же в Майе больше всего нравилась ее молодость. Он постоянно гладил ее нежную кожу, перебирал густые волосы, его умиляли ее маленькие сосочки и почти девственное лоно. Он подолгу ласкал ее, но секс у них бывал крайне редко и только после таблеточки. Майю это не особо устраивало, но она готова была унять в себе самку, лишь бы быть рядом со своим «папиком».

Все думали, что именно она его бросит. Зачем молоденькой дед? Но вышло наоборот. «Папик» пытался учить Майю манерам, приучал к хорошей литературе, настаивал на том, чтобы она одевалась элегантно. Но она обожала есть руками. Не на банкетах, конечно, и не горячее, но взять, к примеру, оладьи. Ведь вся прелесть в том, чтобы цапнуть их пальцами, обмакнуть в банку со сметаной и отправить в рот! Резать ножом и вилкой? Да не смешите! А помидор? Вгрызться в него и дать соку стечь по подбородку — в этом весь кайф. А рыбьи косточки как не выплюнуть? Опять же не на банкете, а дома. Когда никто не видит. Но ее «папик» всегда трапезничал чинно. А как много читал! Майя же книги не любила. С классическими произведениями знакомилась через кино. Что же касается стиля в одежде, то тот, что ей навязывали, казался скучным. Она противилась, чем приводила любимого в недоумение. Он же старается усовершенствовать ее! В итоге устал бороться, понял, что одних маленьких сосочков мало, и поставил в отношениях точку.

После него Майя долго оставалась одна. Влюблялась, да, но несерьезно. Скорее, увлекалась. Пока не встретила Аркадия.

— Так что, идем на свидание? — прервал затянувшееся молчание Аллигатор.

— Сейчас?

— А чего тянуть?

— В бар отеля пойдем?

— Не, не, только не туда.

— Так ужасно? Я не была.

— Место хорошее, мне хочется уволочь тебя подальше. Чтоб Аркадий не помешал.

— Кстати, он собирался отвести меня на ужин. Но даже не позвонил, чтобы его отменить.

— Я тебя отведу. И если ты не голодная, выпьем чего-нибудь. Не шампанского, так кофе. Слопаем по пирожному. Или тебе нельзя?

— Я ем сладкое с удовольствием, но сейчас не хочу его. И шампанского. А вот пива бы выпила.

— Значит, идем пить пиво. Тут где-то неподалеку я видел бар «Октоберфест». С виду приличный.

Он подал Майе руку. Она взялась за нее и поднялась с парапета. На каблуках она доходила Аллигатору до подбородка. Без них — до плеча.

— Ты всегда такой… холодный? Нет, не такое слово. — Она нахмурилась. И это тоже она себе запрещала делать при людях. Вид становился угрюмым. — Чуть теплее, чем холодный.

— Прохладный?

— Да, наверное.

— У меня температура тела ниже, чем у всех. — Он отпустил ее руку, свою сунул в карман. — Тебе неприятно?

— Наоборот. Нравится.

— Тогда я?.. — Аллигатор сделал попытку снова обхватить ее ладонь своей лапищей, но Майя качнула головой.

— Я не свободна и… — Она запнулась, подбирая слова: — Некрасиво с другим мужчиной идти за руку.

— Понимаю. А под руку можно? Это же ничего. Просто поддержка. На тебе каблуки, сейчас темно и чуть подморозило.

— Под руку можно.

Он подставил локоть. Майя взялась за него, и Аллигатор повел ее к бару.

Глава 8

Аркадий не заметил, как задремал. Проснулся от того, что его трогают за плечо. Он вздрогнул и поднял голову, опущенную на согнутые в локтях руки. Он сидел в больничном коридоре. Лицом к окну. Сначала смотрел в него, чтобы отвлечься, потом облокотился на подоконник, склонился и закрыл глаза.

Валюша жива, и с ней все будет в порядке.

Какое облегчение!

Он уже поговорил со всеми, от санитарки до главврача. Всем дал денег. И оплатил ВИП-палату. Но в нее Валю переведут только завтра. Пока она в реанимационной.

Аркадий не уходил, потому что ждал Ксюшу. Ей разрешили посидеть с Валентиной. Ему тоже (еще бы они не разрешили, он озолотил половину персонала!), но он оставил мать и дочь наедине уже через несколько минут.

И вот Ксюша вышла и разбудила Яворского.

— Мама хочет с тобой поговорить, — сказала она. — Зайди к ней.

— Она в порядке?

— Да. Только проснулась. И сразу про тебя спросила. Иди.

Аркадий направился к палате.

— Только не нервируй ее, ладно? И не утомляй, — вдогонку бросила Ксюша.

Он послушно кивнул. И отворил дверь.

Валюша лежала на койке все в той же позе, что и раньше. А как выбрать другую, если ты загипсован? Ее личико, бледное и маленькое, было таким трогательным и прекрасным, что Аркадий еле удержался, чтобы не осыпать его поцелуями.

— Как вы? — спросил Аркадий.

Она смежила веки. Это означало «нормально».

— Спасибо тебе, — тихо проговорила Валюша.

— Не стоит, это ерунда… — Он думал, Ксюша сказала ей, что он истратил кучу денег, чтобы обеспечить ей уход.

— Твое отношение ко мне? Вряд ли.

— Я богат и могу себе позволить…

— Я не о деньгах. Ты спас меня.

— А, вы об этом. Опять же не за что. Аллигатор… То есть Андрюша или Вася, в общем, сын ваш сделал это. Нашел тоннель, вынес вас, я бы не знаю, как справился…

— Я выжила только благодаря тебе, Аркаша. Когда я лежала, поломанная, там, под землей, и боль раздирала мое тело, я хотела умереть. И могла лишить себя жизни. Мне дали такую возможность. Но я держалась… — Она разволновалась, а человеку в таком состоянии это категорически запрещено, поэтому Аркадий начал гладить ее по плечу, призывая к спокойствию. — Я в порядке, не переживай, — заверила его Валя. — Мне нужно договорить.

— Может, завтра? Я приду, и вы продолжите.

— Нет, сейчас. Потому что завтра может не быть.

— Даже не думайте об этом. Врач сказал, ваша жизнь вне опасности.

— Смерть может подстерегать каждого из нас за углом. Тебя в том числе. У меня был коллега, которого убила сосулька. Он вышел из подъезда покурить. В тапочках и наброшенной поверх пижамы куртке. Под козырьком стояла парочка подростков. Чтобы не дымить на них, он отошел и… — ее глаза расширились, — умер! Гигантская сосулька сорвалась с крыши и размозжила ему череп.

— Сейчас нет сосулек.

— Кирпич! Он тоже может свалиться на голову. А еще машины постоянно бьются. Автобусы въезжают в остановки. Взрывается газ…

— Понял, понял. Хватит об этом.

— Я не хотела умирать, не сказав тебе о том, что все эти годы любила тебя. Не так пылко, как ты меня, в силу возраста и неудачного опыта… И все равно. Я определенно питала к тебе чувства. И тот наш секс… Он и для меня оказался волшебным. Я была твоей скрипкой. Ты моим виртуозом.

— Тогда почему вы гнали меня?

— Я тебе много раз говорила — почему. И себе постоянно твердила о том, что мы не пара. Ты мальчишка. Можно сказать, ровесник моей дочери. А Эдуард тебя старше! Я уже его нянчила, а тебя еще не было в проекте.

— Боялись мнения толпы?

— Плевать мне на него.

— Ксюшиного осуждения?

— Она бы поняла и приняла. Если не сразу, то со временем.

— Тогда в чем было дело?

— Ты теперь взрослый. Все еще младше моего сына, но уже зрелый человек. Поразмышляй.

— Думали, я найду себе кого-то помоложе и вас брошу?

— Именно. И это произошло бы не через пять, так через десять лет. Еще одного краха отношений я бы не пережила. Мне было за сорок, в этом возрасте не бросаются в омут с головой. Бог любит троицу, и у меня оставалась одна попытка…

— Я никогда бы вас не бросил.

— Ты, молодой, привлекательный, звездный, остался бы со старухой? Седой и горбатой?

— Вы такая же красавица, как и раньше. И останетесь ею.

— Льстец.

— Навеки ваш поклонник.

— Я была дурой, что упустила тебя. Сейчас признаю это. Увы, ничего уже не вернешь, и от этого горько. Но я рада, что призналась тебе. Почему-то мне это казалось важным. Чтобы ты знал…

— Вернуть прошлое мы не можем, вы правы. И будущее неопределенно и туманно. А вот настоящее нам подвластно. И я сейчас хочу предложить вам стать моей девушкой.

Валентина рассмеялась:

— Девушкой? Звучит хорошо, бодро, оптимистично. Но я почти бабушка.

— Вы опять? — Он не переходил на «ты». Ждал, когда Валя попросит. Если этого не произойдет, он будет «выкать» ей до конца дней. Даже если они поженятся.

— Аркаша, в сорок три я была еще ничего. А теперь — старуха.

— Вам всего пятьдесят пять. Разве это возраст? Почти половина жизни впереди.

— Я больна. У меня со спиной проблемы с детства, с кистями со зрелости, а теперь я еще могу хромой остаться.

— Не страшно, подлечим. Спину тоже. Вы просто не обращались к хорошим специалистам.

— Я не рожу тебе, а ты захочешь детей.

— Захочу — вырастим в пробирке или усыновим. Опять же, у нас скоро появятся внуки. Мне может хватить и их. Так что, станете моей девушкой?

— Какой ты дурачок, Аркашка…

— Да это вы дура, от такого парня отказываетесь. Причем не в первый раз.

— Давай я подумаю?

— Этот ответ меня устраивает, — расплылся в улыбке Яворский. — А так как мне велели вас не нервировать и не утомлять, удаляюсь. Позволите поцеловать на ночь?

Она снова смежила веки. И на сей раз это означало «да». Яворский склонился и поцеловал ее в них. А потом еще и в щеку. К губам не притронулся, хотя и хотел. Не та обстановка для подобных лобзаний.

Пожелав Валюше доброй ночи, Аркадий покинул палату.

Ксюша ждала его на том же стуле, где не так давно сидел он. Выглядела она измотанной. Смуглое личико бледное, осунувшееся. Словосочетание «как выжатый лимон» как нельзя лучше подходило к ней.

— Мне проводить тебя до дома? — спросил он.

— Спасибо, не нужно. У меня еще есть дело.

— Перенеси, ты едва держишься. За день столько потрясений! — Она рассказала ему о Вовчике, и Аркадий решил, что завтра навестит и его. Ему уже пора было возвращаться в Европу. Но как уедешь, когда тут такое?

— Я поеду в полицию и дам показания.

— Ксюша, уже поздний вечер.

— Там все равно кто-то есть. У них же суточные дежурства, разве нет?

— Утром съездишь.

— Нет, сейчас. Чем раньше я сообщу о том, что мою маму пытался убить Андрей, тем скорее его арестуют.

— Что ты такое говоришь? — нахмурился Аркадий. — Твой брат спас ее.

— Одумался, наверное. Или разработал очередной хитроумный план мести.

— Я уверен, что это не он.

— Ты просто всего не знаешь.

— Да, я понимаю, что Валентину столкнули в тот же люк, куда свалился твой брат, но это совпадение. Если бы Аллигатор задумал убийство, он не явился бы на день рождения матери, чтобы заявить о себе, не намозолил бы глаза тебе и нам, гостям. А потом не потащил бы меня искать ее…

— Ты всего не знаешь! — повысила голос Ксюша.

— Так расскажи мне, — он присел перед ней на корточки, потому что стул был один. Его поставили специально для Аркадия. — На данный момент я единственный, с кем ты можешь поделиться.

Она грустно на него посмотрела.

— Прикинь? — и поджала губенки. Яворский предполагал, что расплачется, но нет, сдержалась. — Одного близкого друга я потеряла, пусть и не физически, и это я о муже, а мама и Вовчик на больничных койках… — И ее прорвало-таки: — У меня никого сейчас для поддержки!

— У тебя есть я, — твердо сказал Аркадий и сжал ее задрожавшие ладони. Ксюша почти сразу успокоилась. Яворскому уже говорили о том, что его прикосновения не просто приятны, они действуют умиротворяюще. Из таких, как он, получаются отличные массажисты.

— Андрей уверен, что в люк его столкнула мама.

— Что?

— Да-да. Ему об этом сказали бомжи, что его подобрали. Они якобы видели, как она делает это.

— Нет, это глупость какая-то. Валюша никогда бы не причинила вреда кому-то. А уж тем более сыну…

— И я о том же! Да, мой брат был ужасным ребенком. Отец называл его исчадием ада, бабушка носила к шаману, чтоб тот изгнал из него бесов. А мама терпела… и любила. Я знаю — любила. Мне порою казалось, даже больше, чем меня. Знаешь почему? Хороших детей любить легко. Это само собой получается. А таких, как Анюся, не просто сложно — почти невозможно. Отец его ненавидел. Бабушка терпела. Он слушался ее, и она возилась с ним, чтобы дать маме отдохнуть. И только мама его любила. Не потому, что инстинкт ее заставлял делать это. В конце концов, она со спокойной душой отдала Эдварда отцу. А за Андрюшу билась. Со всеми. Защищала его и от отца, и от соседей, и от педагогов, которые настаивали на том, что его нужно отправить в специнтернат.

— Может, следовало сделать так, раз он был таким проблемным?

— Мама поняла это, когда Анюся чуть не выколол глаз соседскому дурачку.

— Митюше? Со шрамом на щеке? — Аркадий, долгие годы наведывающийся к Катаевым, частенько встречал этого соседа.

— Это мой брат оставил его. Метил в глаз, но попал в щеку. Мама была в шоке от его поступка и решила, что Андрей больше не может жить с нами. Мне от него тоже доставалось, и она хотела меня обезопасить. На следующий день она собиралась отвезти его в детское психиатрическое отделение и, если обнаружатся заболевания, не выявленные врачами из местной педиатрии, отправить в специнтернат. Но он сбежал от нее поздним вечером, провалился в люк, а дальнейшую историю ты знаешь.

— Я общался с Аллигатором. Он абсолютно нормальный человек. Я бы даже сказал, приятный. Наверное, он выбрасывает свою агрессию в боях и вне октагона…

— Чего?

— Так называется ринг в ММА. Так вот, вне октагона он спокойный, рассудительный. Я бы даже сказал, флегматичный.

— Его глаза горели ненавистью, когда он говорил мне о том, что его столкнула в люк мама, — процедила Ксюша, стряхнув руки Аркадия со своих. — Он может быть спокойным и рассудительным с посторонними. Но тут личные мотивы. Он разыскал мать, чтобы свести с ней счеты.

— Ты ошибаешься.

— Возможно. Но я сообщу о своих подозрениях полиции. Если он не виновен, то докажет это.

— Аллигатор восходящая звезда ММА. Если в прессу просочится информация о том, что его подозревают в убийстве, его карьере придет конец.

— Мне плевать!

— Ты тоже ненавидела брата?

— Я его обожала. И так обрадовалась ему, что в обморок упала. Но за маму не прощу.

Ксюша резко встала. Яворский едва не упал — ее разогнувшиеся колени толкнули его в грудь.

— Спокойной ночи, Аркадий, — сказала она. — Не провожай меня.

— Позволь, я тебе хотя бы такси вызову?

— Сама справлюсь.

— На меня-то ты за что злишься? — спросил он.

— Я просто поделилась с тобой. Совета не спрашивала. Не лезь в наши семейные дела.

И зашагала по коридору к дверям.

Аркадий тяжело вздохнул. Как же трудно с этими женщинами семейства Катаевых! То приближают к себе, то отталкивают. Друг Рауль постоянно повторял, что все бабы истерички. Кто-то в большей степени, кто-то в меньшей. И виноваты в этом гормоны. Поэтому Рауль был против женщин-политиков. Аркадий — наоборот. Он считал, что только президент в юбке приведет Россию к процветанию. И не все женщины истерички. Его Майя обладает идеальным характером…

— Вот че-ооорт, — протянул Аркадий. — Я совсем забыл! — и хлопнул себя по лбу.

Он же обещал отвести невесту на ужин. Мало того, что назначенное время прошло, так Аркадий еще и не позвонил ни разу. Достав телефон, переведенный в беззвучный режим, он набрал Майю.

Гудки…

И никакого ответа.

Обиделась. Или уже спит? Нет, вряд ли. Майя так рано не ложится. Значит, сидит в отеле, дуется. Выйти без сопровождения она не может, боится. Да, ее не звали. Но Майя прилетела к жениху, тот сделал вид, что обрадовался этому, и бросил одну на весь день. Нехорошо.

Яворский вызвал такси. Надо ехать в отель, извиняться… И объясняться.

Или сделать это завтра?

По обстоятельствам, решил он и направился к выходу.

* * *

Машина подъехала, едва он спустился с крыльца. Сев в нее, снова позвонил Майе. Опять без ответа. Тогда Яворский набрал номер Аллигатора. Хотел предупредить его о том, что Ксюша винит его в том, что произошло с Валентиной, и намеревается поделиться своими подозрениями с полицией.

Аркадий тоже устал за день. Физически, просто невыносимо. Его непривыкшее к нагрузкам тело требовало расслабления. При отеле есть СПА, нужно сходить туда. Пусть специалисты покроют его растопленным шоколадом и помнут. А он будет лежать на теплом и влажном матрасе и думать о Валентине…

Неужели она наконец станет его? Или он опять тешит себя ложными надеждами? Но Валюша призналась ему в своих чувствах. Не таких пылких, как у него, и все же. А еще сказала, что именно ему благодарна за жизнь. Это тоже многого стоит. Когда Валюша окрепнет, он увезет ее в Европу, устроит в хорошую клинику. Он не баснословно богат, но хорошо обеспечен. И это по меркам Швейцарии, где живет. Яворский один из самых высокооплачиваемых классических исполнителей. Он может дать своей женщине если не все, то многое.

На мнение общества ему, как и Вале, плевать. Естественно, оно осудит. Бросить молодую балерину ради пенсионерки? На такое способен альфонс, приспособленец. Но Аркадий Яворский звезда. А Валентина обычная женщина, учительница. Поэтому все предположат, что он гей. Да, встречался с Майей Абаладзе, но ей надоело быть его ширмой, и девушка ушла, чтобы найти себе нормального мужчину. Дело молодое, надо семью создавать. Тогда Яворский предложил своему педагогу, Валентине Катаевой, которую не раз упоминал в интервью, занять место Майи. Почему нет? Президент Франции женат на своей учительнице, а чем он хуже?

За этими размышлениями время быстро полетело. Яворский не успел оглянуться, как оказался у отеля.

Подойдя к администратору, Аркадий сначала взял ключ от номера, затем поинтересовался работой СПА. Ему сообщили, что салон принимает посетителей круглосуточно и сейчас есть свободные специалисты. К какому господин Яворский желает попасть? Он только собирался ответить, как увидел Майю. Она впорхнула в фойе через вращающуюся дверь. На лице улыбка, щеки розовые не из-за румян — на них проступил естественный румянец. Сейчас она казалась хорошенькой. Интересно, куда она ходила? И почему в таком хорошем настроении?

Ответ Аркадий получил тут же. Следом за Майей в холл шагнул Аллигатор. Как всегда, в капюшоне, опущенном на глаза. Эти двое болтали друг с другом. Говорили о пиве, которое подавали в заведении под названием «Октоберфест», шницелях, квашеной капусте, крендельках. Как понял Аркадий, Майя пила, Аллигатор ел. И ничего такого в том, что два человека вместе посидели где-то, не было. И вполне нормально, что Майя ухватила Аллигатора под руку. Выпила, вот и цепляется за крепкого мужчину. Яворского поразило другое… Его невеста говорила по-русски! Та, кого папа научил только четырем словам «привет», «спасибо», «пожалуйста» и самому знаменитому из трех букв.

— Добрый вечер! — поприветствовал веселую парочку Аркадий.

— О, здорово, — откликнулся Аллигатор. — Как Валентина?

— Неплохо.

— А мы в пивнушку ходили. Ты Майю бросил на произвол судьбы, я решил ее развлечь.

— У тебя получилось не только это. А еще и научить ее русскому. Я не один год пытался… И никак.

— Я чет не понял? — Аллигатор посмотрел на Майю. — Ты ему не говорила, что знаешь русский? Почему? — Она пожала плечами. — А что отец тут живет?

— Гиорги в Москве? — поразился Аркадий. — И ты знала об этом? Или, как Аллигатор, выяснила только недавно, наняв частного детектива?

— Поговорим об этом в номере.

— Обалдеть! У тебя даже акцент не сильный.

— Я вас оставлю, ребята, — сказал Аллигатор. — Вам есть что обсудить. Но тебе, Аркадий, признаюсь в одном… Мне очень нравится твоя невеста. Я буду у тебя ее отбивать. Если получится, не держи на меня зла.

И, взяв ключ, направился к лифту энергичной пружинистой походкой. Весь день на ногах, излазил несколько люков, прошел по множеству подземных коридоров, пронес по одному из них женщину, поднял ее на поверхность, а будто и не устал.

Аркадий помнил о том, что хотел предупредить Аллигатора. И собирался это сделать. Но передумал. Пусть все идет как идет. Незачем ввязываться в семейные дела Катаевых. Правильно сказала Ксюша, если не виноват, это докажет. А до карьеры Аллигатора Яворскому дела нет. Кто он ему?

— Так мы идем в номер? — обратилась к Аркаше Майя.

— Я нет. А ты как хочешь.

— Ты нет… Почему?

— Хочу понежиться в СПА. А ты можешь… сделать это в постели Аллигатора.

— Это нечестно.

— Что?

— Так говорить. Будто я в чем-то виновата. — Она подбирала слова, поэтому делала большие паузы между ними, но выговаривала их правильно. Подумать только, Майя знает русский! — Мы просто посидели. А ты забыл обо мне.

— Я был в больнице. Мой друг чуть не погиб.

— Не друг. Твоя любовь. Валентина. Я знаю, мне сказал Захар.

— Кто?

— Аллигатор. Он решил взять себе новое имя.

— Ему двух мало?

— Что?

— Ничего. Я иду в СПА. Ты — куда хочешь. На разговор я сегодня не настроен. До завтра.

— Но где ты будешь спать?

— В салонах всегда отличные кушетки. Останусь там до утра.

Она развернулась, сделала несколько шагов в сторону лифта, но остановилась.

— Мой отец Гия Абаладзе — бандит, — бросила она, чуть отклонив корпус. — Он в международном розыске. Я никому об этом не говорила. Не только тебе. Маме тоже. Это наш с папой секрет.

Закончив последнее предложение, она бросилась к лифту бегом. Ее каблучки стучали по граниту пола, и этот звук раздражал Аркадия. Именно он, а не каблучки, ботиночки, сама Майя…

У каждого есть скелеты в шкафу. У его невесты (теперь точно бывшей) тоже.

Просто Яворский очень устал.

В СПА. И пусть его обмазывают шоколадом, массируют, умащивают маслами. Делают маникюр и педикюр. Моют голову. Потом он поспит и встанет обновленным.

Часть четвертая

Глава 1

Ксюша едва продрала глаза. Чтобы проснуться в восемь, поставила будильник, но, когда он зазвонил, ей подумалось, что он сработал раньше времени. Она же только легла! Неужели прошло семь часов?

Оказалось, что так. И это значит, нужно выдергивать себя из постели, топать в ванную, принимать контрастный душ, потому что привычный тепленький не поможет, затем пить кофе и выходить из дома. Сегодня ей нужно попасть в две больницы, навестить маму и Вовчика, потом съездить к себе и взять необходимые вещи. Пока она поживет тут. Удобнее добираться до медицинских учреждений, в которые попали ее родные, и нет духа Коли. Вчера, когда она думала, что Вовчик может не выкарабкаться, Ксюша ненавидела мужа. Сейчас всего лишь презирала. Жалкий человечек. Доказал свою мужественность кулаками. Избил того, кто ему поддавался из-за чувства вины. Ударил бы разок. Хорошо, два. Но он же ногами его, уже упавшего…

А в детстве мальчишки во дворе кричали: «Лежачего не бьют!»

Ксюша приняла душ, сделала кофе. Кстати, его тоже надо привезти из квартиры. У мамы бурда растворимая, причем не самого лучшего качества, а у них отличный «Лювак» в закромах. Кто-то подарил…

У них!

Ксюша мысленно все еще употребляла множественное число — мы, наше, у нас.

Она передернулась. Все! Кончилось их с Колей «мы». И вообще… Долой эти мысли. О другом думать надо. А именно — о преступлении и наказании. Ее мама чуть не погибла. И тот, кто в этом виноват, должен понести ответственность. Вовчик своего обидчика простил. И это его право. Но Ксюша брата накажет. Да, он может нанять дорогих адвокатов и уйти от юридической ответственности, но Сюся достанет Анюсю. Аркадий подсказал ей, каким образом. Она разрушит его карьеру!

Ксюша собралась и покинула квартиру. Сначала к маме ненадолго. Аркадий своими деньгами обеспечил ей такой уход, что даже лишний стон вызовет переполох у персонала. Она просто проведает ее. А потом к Вовчику.

Выйдя из подъезда, первое, что увидела, — лимонный самокат. Он стоял у забора. Митюша околачивался рядом, пока его мама колдовала над самокатом. Это средство передвижения, сделанное в Китае для подростков, не было рассчитано на дядю весом в сто кило.

— Все, сынок, готово! — радостно воскликнула Татьяна. — Можешь кататься.

Митюша довольно закивал. Говорить он умел. Некоторые слова произносил отчетливо. Например, «сиськи». Он восклицал его, когда видел женщину с роскошной грудью. Но ему давались и слова посложнее, например, «кавардак». Митюше нравилось звучание. Но применял он «кавардак» не к месту, используя это слово тогда, когда кто-то падал, в том числе он сам со своего самоката. Об этом Ксюше рассказывала мама.

Тут открылось окно на первом этаже, и из него выглянула баба Галя, гроза двора. Она обличила несколько поколений проституток и наркоманов. И нисколько не изменилась за два с половиной десятилетия, что Ксюша ее знала. А еще говорят, что злые люди быстро стареют.

— Оксанка, правду, что ли, говорят о матери твоей? — крикнула она. Тихо эта женщина не разговаривала. Возможно, из-за проблем со слухом, но скорее по привычке, выработанной годами.

— А что говорят? — Ксюша давно перестала поправлять бабу Галю, которая назвала ее Оксаной, а не Ксенией.

— При смерти? — Услышав это, Татьяна ахнула и прикрыла рот рукой.

— Типун вам на язык!

— А я при чем? За что купила, за то и продаю.

— Мама в больнице, но ее жизни ничто не угрожает.

— И слава богу! — воскликнула баба Галя и перекрестилась. Именно такие злобные бабки били поклоны перед иконами, а потом всех расталкивали, забираясь в автобус. — А в какой?

— В двадцатой. А вам зачем? Навестить хотите?

— Уж и спросить нельзя. А что с ней?

— Ногу сломала.

— Всего-то, — разочарованно протянула соседка.

Ксюша не желала больше с бабой Галей разговаривать. И позволять Митюше пялиться на ее грудь. Пышная, она проступала через материал куртки. Ксюша, пожелав всего хорошего соседям, направилась в сторону метро.

— Сиськи, — услышала она за спиной.

Этот обещающий стать очень утомительным день прекрасно начинается, сумрачно подумала Ксюша.

Когда она приехала в больницу, ей сообщили, что маму перевели из реанимации в обычное отделение. Проводили до ее ВИП-палаты. Зайдя в нее, Ксюша увидела не только Валентину, но и мужчину, стоящего у ее кровати. Не доктора, поскольку на нем не было халата. Только накидка, что выдают посетителям.

— Доброе утро, — поздоровалась она. Подошла к маме, поцеловала в щеку, затем обратилась к мужчине: — Могу я узнать, кто вы?

— Оперуполномоченный Суворов, — отрекомендовался тот. — Вы вчера были у нас в отделении…

— Аллигатора арестовали?

— Сначала мы хотели поговорить с вашей матушкой.

— Но он может сбежать, пока вы тут беседуете! — возмутилась Ксюша. — Я приехала на ночь глядя именно потому, что этого опасалась. Об этом я сообщила тому, кто принял мое заявление. Кажется, его звали Дмитрием. Фамилию не помню. Он майор.

— Бодров. И именно он отправил меня к Валентине Григорьевне.

— А сам поехал арестовывать моего брата?

— Задерживать, — поправил ее Суворов. — Но нет, не поехал. Я отправлюсь к нему для беседы после того, как закончу с вашей матушкой.

— Извините, я что-то не поняла… Для беседы?

— Именно.

— Вы издеваетесь? Я вашему коллеге четко дала понять, что именно Аллигатор преступник… А вы с ним только побеседовать собираетесь? Может, еще автограф возьмете? Он же звезда!

— Ксюша, успокойся, — попросила мама. — Ты почти кричишь, а у меня и так голова трещит.

— Прости. Но я возмущена. Что у нас за правосудие такое? Обычного человека давно бы в обезьянник упекли, а с известной персоной носятся…

— Это не он, Ксюша.

— Кто не он? Что не он? Не понимаю.

— Не Аллигатор столкнул меня в люк, — терпеливо разъяснила Валентина. Она в отличие от дочери была очень спокойна. — Той собачьей чуши, что ты наговорила, слава богу, полицейские не поверили. И прислали капитана Суворова побеседовать со мной. Кстати, как вас зовут, молодой человек?

— Александром. Мои родители считали, что фамилии соответствует именно это имя.

— Я с ними солидарна. Так вот, тезка знаменитого полководца, еще раз повторяю, спортсмен по прозвищу Аллигатор не имеет никакого отношения к тому несчастью, что со мной произошло. А вот к спасению — самое прямое. Если бы не он, я бы с вами сейчас не разговаривала…

— Он действительно ваш сын?

— Конечно, нет. Мой Андрюша погиб. Но какому-то частному детективу захотелось срубить бабки, и он нашел подходящую кандидатуру на роль потенциальной матери своего клиента.

— А ваша дочь уверяет, что Аллигатор ее брат.

— Она не в себе, неужели вы не видите? Ее брак рухнул, мать чуть не умерла.

— Откуда ты знаешь про брак? Я тебе не говорила. Аркадий проболтался?

— Если бы у вас все было хорошо с Колей, ты явилась бы с ним. А еще я видела, как ты смотришь на Вовчика. Я, конечно, ударилась головой, и она теперь постоянно болит, но все еще соображает. — Валентина перевела взгляд на Суворова. — Сашенька, а вы можете не ездить к Аллигатору? Вдруг журналисты что-то пронюхают, разразится скандал… А я не хотела бы портить жизнь своему спасителю.

— Увы, Валентина Григорьевна, ваша дочь написала заявление, не могу не отреагировать. Но не беспокойтесь, я буду вести себя очень деликатно. А если о журналистах говорить… В принципе можно из вашего спасения сделать отличную пиар-акцию. Мы за Аллигатора всем отделом болели. Он мощный спортсмен, и мы верим, что он в Вегасе порвет Бизона. Отстоит честь России.

— Буду болеть за него вместе с вами. — Матушка была как никогда очаровательна. Она редко старалась кому-то нравиться, а сейчас из кожи вон лезла. — Так мы все выяснили с вами, Александр?

— Да, пока вопросов больше нет. Выздоравливайте.

Суворов кивком попрощался с женщинами, после чего покинул палату.

— Ты опять? — спросила Ксюша.

— Что?

— Защищаешь Анюсю? Любой ценой?

— Ксюша, это не он.

— Мне-то не рассказывай! Аллигатор — мой брат.

— Да. Теперь у меня нет в этом сомнений. Но столкнул меня не он.

— Почему ты так уверена?

— Это была женщина.

— Ты рассмотрела ее?

— Нет.

— Но как ты поняла, что женщина?

— Я слышала смех. Это раз. Два — трогала руку. Женщина вцепилась мне в плечо, я пыталась отцепить ее руку. Она была мягкая, тонкая. Никак не мужская. И уж точно не принадлежащая Аллигатору, у которого кулак как моя голова. А еще я, когда падала, видела носки женских сапожек.

— Господи, боже мой, какой кошмар! — всхлипнула Ксюша. Она представила себе эту картину, и слезы снова полились из глаз.

— Все позади, доченька.

— А если бы тебя не нашли?

— Я бы играла для сумасшедшего бомжа по кличке Моцарт и… — Она замолчала и стала грустной. — Кстати… То есть совсем не… Я хочу завести крысу. Мальчика. Ты не могла бы купить мне?

— Зачем тебе крыса? — подивилась Ксюша. Мама не заводила домашних животных с тех пор, как Андрюша раздавил хомяка. — Давай котика куплю?

— Нет, хочу крысенка. Назову Митюшей.

— В честь соседа? Он совсем ку-ку стал. Одни сиськи на уме.

— Тане можно только посочувствовать. Он наверняка и к ней пристает. Не понимает же, что к матери нельзя.

— А если бы Анюся с нами остался, что было бы, как считаешь?

— Не остался бы. Я собиралась его отдать в спецучреждение. Ты знаешь об этом. Я говорила.

— Да. Но если бы остался?

— Не знаю. Вариантов несколько. Есть и хороший: мы излечили бы его своей любовью.

— А самый плохой?

— Я столкнула бы его в тот чертов люк.

— Анюся думает, что это сделала именно ты.

Мама покачала головой:

— Нет, не я…

И закрыла глаза, как будто не хотела, чтобы дочь заглядывала в них.

Глава 2

Аркадий все же вернулся в свой номер под утро. Как бы ни были удобны диваны в СПА, хотелось улечься на нормальную кровать. Номер состоял из двух комнат, Яворский надеялся, что Майя спит в гостиной.

Но там ее не оказалось. Черт! Опять диван, пусть и с хорошей подушкой? Аркадий любил именно кровати. Широкие, с ортопедическими матрасами. Раскидывался на них. То есть звездой он был не только на сцене, но и в кровати. Если с ним ночевала Майя, Аркадий откатывался на край и все равно вольготно размещался. Не сразу, женщины же любят обнимашки перед сном, а после.

Он был в халате, выданном ему в салоне. Одежда в пакете. Бросив его на стул, Аркадий все же решил заглянуть в спальню. Каково же было его удивление, когда оказалось, что Майи в постели нет!

Она даже не была разложена. Покрывало натянуто как струна, это явно сделала горничная еще днем. Так что же получается?.. Майя не ночевала в номере? Или спала в гостиной, а сейчас ушла? Но куда? До завтрака еще полтора часа. Да и не ест она в такую рань. А если кофе захотела бы выпить или чаю, в номере бы приготовила.

Аркадий сорвал покрывало и плюхнулся на кровать. Раскинулся, как привык. Закрыл глаза. Но где сон, который валил его с ног еще пять минут назад?

Неужели Майя с Аллигатором?

Этот тупой громила увел у него невесту? Буквально за сутки?

И как после этого женщинам верить? Впрочем, чего еще ждать от той, что скрывала от жениха своего отца-бандита?

Эти мысли не давали ему покоя, и все же Аркадий смог уснуть. Но виделась ему какая-то дрянь, поэтому пробудился он таким измученным, будто и не было нескольких часов в СПА.

Аркадий выпил кофе. Черный, без сахара, конфет и печенья. Но не потому, что вспомнил о фигуре, просто сладкого не хотелось. Что странно.

Мысли о Майе не давали покоя. Они сначала просто раздражали, теперь начали злить. Он так хорошо к ней относился, со всей душой, а она… Крутанула хвостом. В ее случае — затрясла своей птичьей гузкой перед первым, кто ею заинтересовался.

Аркадий ревновал Валентину. Друга Вовчика. Даже свою скрипку, поэтому если и давал ее кому-то, то только посмотреть. Играть на ней имел право лишь Аркадий. Она его — и точка. Только Майю он не ревновал. А оказывается, зря. Не такая она и преданная. Обычная. Аркадий уже стал сомневаться в том, что она любила его. Женихи за ней в очереди не стояли, а тут не абы какой мужчинка — звезда.

Так бы и извел себя Яворский, если бы не открылась дверь. Без стука, значит, не горничная.

Аркадий обернулся. На пороге стояла Майя. В своих дурацких перьях, но без макияжа и с распущенными волосами. Приняла душ, понятно. Но косметика и средства для укладки тут, в его номере.

Не их — его.

— Натрахалась? — грубо спросил Аркадий.

Ее густые брови сошлись на переносице, так Майя хмурилась.

— Опять не понимаешь по-русски? — хмыкнул Яворский.

— Я не знаю такого слова.

Тот жестом показал, что это означает — энергично похлопал ладонью по сжатому кулаку. Майя брезгливо поморщилась:

— Такому папа меня не учил.

— А Аллигатор? Он знает и не такое. Ты в курсе, что он бывший бездомный? Дитя даже не улиц… канализации. У него нет среднего образования, не говоря уже о высшем.

— Это не мешает ему быть умным.

Она прошла в ванную, Аркадий двинулся за ней.

— Так был секс или нет?

— Не твое дело.

— Ты все еще моя невеста.

— Со вчерашнего дня нет. Ты же собирался меня бросить. Признайся.

— Расстаться. Цивилизованно. И сохранить приятельские отношения. Но откуда ты?..

— У меня тоже нет высшего образования, но я не дура. — Майя стала собирать свою косметику, которая занимала целую полку. — Ты любишь эту свою старушку педагога.

— Валентина зрелая женщина, никак не…

— Я видела ее. Она старушка. С горбом. А вместе вы… Даже не как мать с сыном. Как бабушка с внуком.

— Где ты могла ее видеть?

— Уже не важно.

Она застегнула косметичку и вышла из ванной. Ее ждали вещи и чемодан. Начала Майя с пижамы. Она тоже была эксцентричной, но без перьев. Это радовало, поскольку они лезли в нос, и это было неприятно. Аркадий вообще не любил птиц. Не понимал, зачем туристы в Венеции кормят голубей с рук. Это негигиенично и даже опасно. Ни попугаев, ни канареек не завел бы у себя. Даже если бы они прекрасно разговаривали или пели.

Майя сложила штаны и майку с ужасными мордами и любимыми ею оборками, хотела положить аккуратно, но скомкала и бросила на дно.

— Я любила тебя! — воскликнула она. — И сейчас все еще… Но я столько делала ради нас. Нет, не так. Я делала все. Только я. Ты принимал. Но тут, — Майя стукнула себя по груди, — была она, старушка с горбом. Я боролась за тебя каждый день. И не только из-за чувств. Любила я и раньше. Но я неуверенная в себе. И ты не помогал мне… Черт, я не так хорошо знаю русский, чтобы объяснить хорошо.

— Перейди на английский.

— А его не очень хорошо знаешь ты. В общем… Ты не смотрел на меня так, как Аллигатор. Не обижал, дарил дорогие подарки. Деньги без счета. Но это не то, о чем мечтает женщина с комплексами. Ей нужно восхищение. И я вижу его в глазах Аллигатора. Поэтому я ухожу от тебя к нему. Не ты меня бросаешь, я тебя.

— К любому другому, только не к нему.

— Потому что у него нет даже среднего образования? — фыркнула Майя.

— Он чуть не убил свою мать. И я надеюсь, его за это посадят. — И это сказал человек, который еще вчера стоял горой за Аллигатора и разругался из-за него с Ксюшей.

— Это не он. И его не посадят. Если нужно будет, я создам ему алиби.

— Каким образом?

— Я приехала в Москву в тот же день, что и ты. Я скажу полиции, что мы провели ночь вместе.

Майя застегнула чемодан, в который побросала свои немногочисленные вещи, и направилась к выходу.

— Я не хочу быть твоим приятелем. Прощай, Аркадий.

И ушла. Вот так просто… Взяла и ушла. Вроде бы избавила Яворского от себя. Ему бы радоваться, но на душе паршиво. Не только из-за того, что его бросили… Майя назвала Валентину горбатой старушкой. Она это со злости, понятно. Но Вовчик и Бараш, ребята, что когда-то тоже были в нее влюблены, сокрушались по поводу того, как Валюша сдала. Неужели она действительно так плохо выглядит? Он видит ее прекрасной, а остальные? Как они будут смотреться вместе? Станут посмешищем?

А еще…

Что скажет мама?

Она младше Валюши на год. Какой женщине захочется видеть рядом со своим единственным сыночком… горбатую старушку.

Вчера все это его совершенно не волновало. Аркадий был счастлив. Но теперь… Нет, он все еще радовался тому, что Валентина призналась ему в своих чувствах и пообещала подумать о возможности их отношений, но появились тучки сомнения… Да еще Майя с этим своим: «Я тебя бросаю!» И, главное, такой симпатичной была без макияжа и пучка. И очень юной, свежей… Здоровой.

— Хватит! — рявкнул Яворский. Да не про себя — вслух. И пристыдил себя за сомнения и сравнение двух женщин: уже бывшей и, возможно, будущей. Они обе прекрасны. Но любит он Валюшу. Именно ее. А Майе он обязательно пожелает счастья, просто не сегодня.

Покончив на этом с самокопанием, Аркадий оделся и покинул номер.

Спустившись в фойе и сдав ключ, достал телефон, чтобы вызвать «убер». И тут услышал знакомый голос.

Аллигатор! Опять он. Да, они живут в одном отеле, но он большой. В нем постояльцев сотни полторы. А такое ощущение, что всего двое: он и Аллигатор.

Здоровяк сидел в лобби и разговаривал с мужчиной. Тот хоть и был не маленьким, на фоне бойца ММА в тяжелом весе выглядел как сморчок. И как полутораметровая Майя весом в сорок кило занималась с ним сексом? Не боялась, что он ее раздавит? Или, поглаживая шейку, случайно сломает ее?

— А вот и Яворский, — сказал Аллигатор, увидев Аркадия. — Мы вместе с ним были, когда Валентину нашли.

Яворский понял, что с ним полицейский, и подошел.

— Добрый день. Я капитан Суворов, — представился опер. — Вот явился для беседы с господином Васильевым.

Аркадий покосился на Аллигатора. Васильев он, как же! Еще и господин. Но промолчал.

— Ксения написала-таки на него заявление? — спросил Яворский.

— Вы знали о ее намерениях?

— Да. И отговаривал.

— Почему?

— Я не думаю, что Валентину хотел убить… господин Васильев. А если бы и решил, не отправился бы ее искать в компании со мной. Это же глупо.

— Как раз нет. Если он был уверен, что она умерла, то найти труп при свидетеле — неплохой ход.

— Для меня плохой, — вклинился в разговор Аллигатор. — Я персона известная. Зачем привлекать к себе внимание? Спрятал бы я тело так, что никто бы не нашел. А как говорят? Нет трупа, нет преступления.

Он был так расслаблен, как будто органы не могли ему ничего предъявить. А меж тем он даже не господин Васильев! Откуда в Аллигаторе эта уверенность?

— Ксюша считает, что ты придумал какой-то другой, более хитроумный план мести своей матери, — не сдержался и выпалил Аркадий.

Аллигатор тяжело посмотрел на него. Интересно, у него такой взгляд из-за татуировок или и без них он был бы таким?

— Она мне не мать. И планов на Валентину Григорьевну у меня нет. — Опять рубленые предложения. А между ними паузы. — Тем более мстительных. Я нашел ее. Доставил в больницу. Все! Меня ее дальнейшая судьба не касается.

— Когда найдем злоумышленника, можете пиар-акцию замутить со спасением, — предложил Суворов. — Аллигатор — супергерой.

— Канализационный, — хмыкнул тот. — Уже черепашки-ниндзя есть. Я им не конкурент.

— Америкосы любят супергероев. А вам биться в Лас-Вегасе как раз. Там тема на ура пойдет.

— Я не звезда. Мне все это не нужно. Я просто хочу делать то, что у меня получается, и отстаивать честь страны.

— Но что, если Ксения права? — прервал их умилительную беседу Яворский. — И именно Аллигатор — преступник?

— Нет, это не он, — отмахнулся от него Суворов.

— С чего такая уверенность?

— Валентина уверенно заявила, что это не господин Васильев. Даже не мужчина.

— Женщина?

— Третьего вроде не дано. Хотя есть, конечно, вариации в последнее время…

Они что-то еще говорили, а Аркадий холодел душой.

Женщина?

Майя сказала, что видела Валюшу. И дала понять, что вместе с ним. А еще она делала все ради их любви и…

Прилетела в Москву в тот же день, что и он! А вечером на Валю напали.

Глава 3

Аллигатор никогда не ощущал себя таким счастливым!

Он даже не сразу понял, что испытывает. Думал, нанюхался химикатов, которыми горничная обработала туалет. Когда-то токсикоманил, и эффект был похожий. Влюбленность он с непривычки принял за сердечный приступ, счастье — за наркотическое опьянение. Что же не так с тобой, Аллигатор? Почему жизнь уготовила тебе такую участь? До недавнего времени самой положительной эмоцией являлась радость победы. А это даже не чувство…

Вчера они с Майей не расстались после того, как столкнулись с Аркадием. Он не пошел к себе, поднялся до предпоследнего этажа и занял пост в коридоре. Хотел проследить, все ли с Майей в порядке. Вдруг снова расплачется и ее нужно будет утешить? От Аркадия этого сейчас точно не дождешься. Он зол на Майю. И вообще…

Не любит он ее. Такую прекрасную, нежную…

Она появилась совсем скоро. Глаза сухие. Взгляд задумчивый, но не печальный. Увидев его, Майя остановилась. Губы тронула улыбка.

Аллигатор спросил:

— Ты очень устала?

— Совсем нет.

— Тогда пойдем гулять. Я покажу тебе Москву.

— Я была на Красной площади, на Арбате и в Третьяковской галерее.

— И считаешь, что все видела?

— Нет, конечно. Москва — огромный город. Столица. Тут много достопримечательностей.

— Не их я хочу показать тебе. А тихие улочки и милые скверы, куда туристы если и попадают, то случайно.

— Там не опасно?

— Нет, — со смехом ответил он. Аллигатор уже понял, что Майя очень боится бандитов. И это странно, поскольку ее отец сам преступал закон.

— Да, ты сильный, но один с бандой не справишься.

— Значит, позову на помощь полицию. Майя, мы не будем покидать пределов Садового кольца. Я не повезу тебя в спальный район, где все еще можно встретить гопников.

— Гопников? — ахнула она. Аллигатор думал, слово незнакомое, но потом оказалось, что именно гопников она боялась даже больше, чем мафиози с «калашами».

— Бандитов, — переиначил он, — и ты сама говорила, что в Готическом квартале, где ты выросла, ночами тусуются криминальные элементы.

— Там мой мир, он не пугает.

— А тут — мой. И я смогу тебя защитить. Доверься мне.

И она доверилась.

Из отеля они вышли через запасной выход. У главного уже не дежурила толпа журналистов, но Аллигатор решил устроить птичке колибри настоящее приключение.

Они гуляли часа три. Первое время Майя была напряжена. Особенно когда ее увели с центральной улицы и проулком они шли до арки, которая, в свою очередь, вела во двор. Она все же смогла расслабиться, но продолжала жаться к Аллигатору. Ему так хотелось ее поцеловать! Но он не смел. Да и не умел, если честно. А вдруг ей не понравится?

Нагулявшись, зашли в «стекляшку» с восточным фастфудом. Аллигатор съел донер-кебаб. Майя выпила кофе и поклевала немного капусты, что подавалась к блюду Захара (он все больше привыкал к этому имени).

В отель они вернулись под утро. Аллигатор не знал, что делать дальше. Пригласить к себе? Но это, наверное, наглость. Проводить до ее номера? Тоже не вариант. Там она проживает с Аркадием, а у Аллигатора от одной мысли о том, что эти двое могут оказаться в одной кровати, в глазах темнело. И решил Аллигатор снять ей номер. Но Майя удивила его:

— Можно, я переночую у тебя? Не хочу идти в номер Аркадия.

— Конечно. Милости прошу.

Они спустились на его этаж, Аллигатор провел Майю в номер, по-джентльменски открыв перед ней дверь.

— Вот теперь устала, — выдохнула она. — Так хочу спать.

— Ложись на кровать. Я на полу устроюсь.

Майя благодарно кивнула. Потом быстро сходила в ванную, вымыла руки, почистила зубы, благо щетка была предоставлена отелем, а Аллигатор ею не воспользовался, поскольку привез свою. Он надеялся, что она выйдет в халате. Ему так хотелось посмотреть на ее голые ножки. Но нет, даже колготки не сняла. Легла поверх одеяла, накрылась покрывалом и мгновенно уснула.

А Аллигатор, хотя тоже вымотался, сидел на полу и смотрел на Майю. Потом, как пес, положил голову на кровать и закрыл глаза…

Открыл их уже утром.

И Майи в кровати не было. Аллигатор испугался. Куда она убежала? К Аркадию? Или вообще скрылась в неизвестном направлении? А у него даже номера ее нет…

А потом он услышал шум воды. Майя в душе. Эта дивная птичка колибри ополаскивает перышки в его ванной. Какое чудо!

Он вскочил, потер лицо ладонями. Выковырял «козявки» из внутренних уголков глаз. Хорошо, что он почти не потеет, а то вонял бы.

На террасу Аллигатор не пошел. Из-за озабоченной соседки, конечно. Хотя она наверняка уже съехала. И все равно судьбу искушать не стоит. Отжимания тоже исключил. Выйдет Майя, увидит его, подумает, что он красуется. Поэтому Аллигатор немного поприседал, затем включил чайник.

…Она вышла из ванной довольно скоро. Принесла с собой аромат тропиков. Гель для душа пах какими-то экзотическими фруктами, она мылась им и теперь как будто попала в свою привычную среду. Колибри же обитают именно в тропиках?

Майя наконец разоблачилась. Не совсем, естественно. После душа она надела халат, ноги сунула в отельные тапки. Ей все было велико. И это умиляло. Аллигатор никогда не думал, что влюбится в кроху. Его тянуло на крупных, даже чуть полноватых женщин. Если был выбор, он предпочитал именно таких. Но Майя… Ее можно было удержать на ладошке.

— Доброе утро, — поприветствовала она его.

— Доброе… Как спалось?

— Не очень хорошо. Но тело отдохнуло. Балерины, как и спортсмены, быстро восстанавливаются.

— Будешь кофе? Я заварю или закажу…

Она показала на чашку и корзиночку с пакетиками. Аллигатор сделал два кофе.

— Ты серьезно говорил вчера? — спросила Майя.

— О чем?

— Что будешь меня у него отбивать?

— Да, — чуть смутившись, ответил Аллигатор. Эта роль была ему непривычна. Отбивать почки он умел, а вот женщин у мужчин… пока не пробовал.

— Уже не нужно. Я расстаюсь с ним.

— Серьезно?

— Сейчас я пойду и заберу свои вещи из номера.

— Я с тобой.

— Нет, я должна буду сказать ему несколько слов. Ты помешаешь.

— И что потом? Когда соберешь вещи?

— Поеду к отцу. Потом в аэропорт.

— А как же я?

— Мы встретимся в Барселоне. И я проведу тебя по ночному городу.

— У меня нет твоего номера.

— Записывай… — Она продиктовала.

Аллигатор вбил цифры, затем сделал дозвон. Мало ли, вдруг напутал что-то. Заиграло «Лебединое озеро». И сразу после зазвонил телефон в номере. Аллигатор взял трубку. С ним заговорил портье и сообщил, что внизу его ждет полицейский, желающий побеседовать.

— Спущусь через пять минут, — бросил он и отключился. После этого обратился к Майе: — Мне нужно отлучиться. Ты меня дождешься?

— Смотря сколько тебя не будет. Я одеваюсь и иду в номер.

— А если Яворского в нем нет?

— Он есть. Не сможет он провести всю ночь в СПА. Ему нужна кровать.

— Но ты зайдешься со мной попрощаться? Или, может, позволишь отвезти тебя к отцу? В аэропорт? На край света…

— Давай расстанемся сейчас. А потом созвонимся. Слишком все быстро.

— Хорошо, как скажешь.

— Иди. Тебя ждут.

— Пока?

— Пока.

Он сделал шаг к двери, но остановился. Вот так уйти? Не поцеловав? Да, не умеет. И ей может не понравиться…

Но как не поцеловать?

Аллигатор развернулся и стремительно зашагал к Майе, стоящей у окна. Ее глаза расширились. Наверное, он выглядел угрожающе. Она такая птичка-невеличка, а на нее надвигается огромная хищная рептилия с решительным выражением на морде. Не скажешь, что поцеловать хочет, подумаешь — сожрать.

Он взял Майю за плечи. Насколько мог нежно. Поднял до уровня своего лица и поцеловал-таки. Коротко. Но не сухо. На несколько секунд припал к ее рту раскрытыми губами. После этого поставил девушку на пол и вышел из номера…

А сердце колотилось так, будто он отжался не сто — двести раз.

* * *

После разговора с опером Суворовым, который прошел очень неплохо и закончился совместной фотосессией на телефон полицейского, Аллигатор вернулся в номер. На пять минут, чтобы взять кошелек и накинуть куртку. Потом вспомнил, что не принял душ утром, и решил поотжиматься, а потом сполоснуться. В ванной все еще стоит запах тропиков, и он будет напоминать о Майе.

Аллигатор скинул толстовку и футболку и отправился на террасу. Рекорды он сегодня бить не собирался. И так сердце из груди выпрыгивает. Шестьдесят подтягиваний — и хватит.

Но не успел сделать и тридцати, как в дверь заколотили. Он слышал, поскольку балкон не закрыл. Стучали громко, настойчиво, не как горничные. Аллигатор почему-то решил, что это Аркадий…

Пришел вызывать его на дуэль? И как он это сделает? Кинет перчатку? Скрипачи берегут руки и носят перчатки. И что ответит на это Аллигатор? Отправит музыканта в нокаут щелбаном? Все это, естественно, представлялось в порядке бреда. Яворский будет выяснять отношения цивилизованно и нудно. Но можно допустить, что перейдет к угрозам из серии «я дам против тебя показания или шепну что-то гадкое прессе».

Спрыгнув с турника, Аллигатор пошел открывать. Распахнув дверь, пораженно замер. Не Аркадий!

Майя.

Стоит, опираясь на свой чемоданчик. Личико, утонувшее в перьях воротника, загадочно-прекрасное.

— Решила попрощаться перед тем, как уехать? — спросил Аллигатор, впуская гостью.

Она мотнула головой.

— Остаться со мной?

Снова отрицательный ответ.

— Пожаловаться на Аркадия? Он обидел тебя? Если да, то я ему башню снесу!

Майя выставилаы пальчик и провела им по его груди. После отжиманий она вздулась, а от холода напряглись соски.

— Ты такой красивый, — сказала она. — Как аллигатор.

— Они страшные.

— Нет. Они как драконы. Только без крыльев. И без огня из пасти. Красивые.

Рука Майи переместилась на его живот. Пресс тоже был напряжен. Проглядывали кубики. И да, он знал, что выглядит хорошо. Ниже шеи точно. И женщины ведутся на его тело. Но Майя? Она была невестой Аркадия Яворского. Он жирдяй, пусть и схуднувший. И явно ее привлекало не его рыхлое пузико, а талант. Если не сказать — гений. А Аллигатор только и умеет, что хорошо драться.

— Спроси меня еще раз, зачем я пришла, — проворковала она. Ее пальчик стал чертить полоску вдоль резинки его спортивных штанов.

— Спрашиваю.

— Я хочу с тобой… трахнуться.

— Чего-чего? — Аллигатор аж отшатнулся от нее.

И Майя… эта дивная птичка… сжала кулак и похлопала по нему ладонью. Как какой-нибудь бухой бомж, желающий вдуть такой же грязной пьянчушке.

— Тебя отец такому научил? — грозно спросил Аллигатор. Бандит, с него станется.

— Нет, Аркадий сегодня.

— Это отвратительно, Майя.

— Это же означает секс, так?

— Да, но…

— А я тебя хочу. Ты такой красивый. И не похожий на всех тех, кто был у меня… — И снова потянулась к нему, но Аллигатор шлепнул ее по руке.

— Я к тебе со всей душой… А ты мне трахнуться предлагаешь?

— У меня еще чувства к Аркадию. И я не знаю, смогу ли полюбить тебя. Но я тебя желаю с первой нашей встречи в коридоре.

— Я тебе… — последовал отборный мат. И затем: — Не секс-игрушка. Всем вам!

И вытолкал ее за порог. Следом кинул чемодан и захлопнул дверь.

Глава 4

Ксюша зашла в палату Вовчика с пакетом апельсинов. Почему именно их носят больным? Пережитки советского прошлого? Тогда, как говорила мама, они были в дефиците и лучшего гостинца было не придумать. А еще они яркие, позитивные на вид и содержащие витамин С.

Любимый выглядел неважно. Синяки на его лице разлились, губы опухли.

— Тебе хуже? — испугалась Ксюша.

— Нет, я бодрячком, — заверил ее Вовчик и распростер объятия. Ксюша нырнула в них. Пообнимавшись с Дорогиным, она проговорила:

— Видок у тебя не очень, милый мой.

— Что, некрасивым уже и не нравлюсь? Разлюбила?

— Дурак. — Она положила апельсины на тумбочку и тут увидела, что на ней куча разных фруктов, дорогой сок, вода «Эвиан». — Кто тебя навещал, кроме меня?

— Аркадий. Решил сначала ко мне, потом к Валюше. А почему ты мне не сказала, что твоя мама в больнице?

— Не хотела волновать.

— Она в порядке?

— В относительном. Несколько переломов, но несложных.

— Бедненькая моя, — пожалел Ксюшу Вовчик. — Разрываешься между нами. И некому тебя поддержать.

— Аркаша помог. Ему спасибо.

— Он собирается стать твоим папой, ты в курсе?

— Не поняла?

— Яворский влюблен в Валюшу с детства.

— Для меня это не секрет.

— И она в него вроде как…

— Я догадывалась о том, что мама неравнодушна к Аркаше. Но это когда было? Они не виделись долго, и вообще…

— У нас с тобой когда было? А сколько не виделись? Но вот они мы, вместе. И ты, как честный человек, теперь обязана на мне жениться. Я два зуба из-за тебя потерял. Хорошо, не передних.

Он, как всегда, шутил. Но Ксюша не была настроена на веселый лад. Ее мама и Аркадий?.. Будут вместе? Как это? Пенсионерка и молодой человек? Да, всем известны пары, где жены значительно старше мужей, но они все там… В телевизорах, на обложках. Лично она их не знает. Хотя нет, одну знает. Ее шестидесятилетняя соседка живет с двадцатипятилетним таджиком, что ей ремонт делал. Является всеобщим посмешищем. Ксюше не хотелось, чтобы над ее мамой так же смеялись.

— Я не позволю им, — решительно проговорила она. И она имела в виду не соседей, а маму и Аркадия.

— Баба Яга против? — усмехнулся Вовчик и ойкнул, схватившись за рот. Растягивать его было больно.

— А ты нет? Если бы на месте Валентины была твоя мама и она сказала бы тебе, что будет жить с Барашем?

— Я бы порадовался. И даже их свадьбу провел. Только они друг другу не подходят. А Валюша с Аркашей — очень.

— Но мы почти ровесники с ним…

— И что?

— Когда он играл в «Денди», она уже первые седые волоски выдергивала.

— Он не играл в «Денди». Только на скрипке. Как и она. Они идеальная пара, Ксю. Не лезь к ним. Дай матери почувствовать себя счастливой. А если тебе этого мало… — он хитро прищурился, — подумай о том, что ты станешь падчерицей богатенького буратины.

— Фу, Вова!

— А мама твоя получит отличное лечение в крутых заграничных клиниках. Ей даже сколиоз могут исправить.

Их спор был прерван. Поскольку Вовчика перевели в обычную палату, правда, отдельную, опять, наверное, благодаря Яворскому (в щедрости ему не откажешь), то посетителей к нему пускали без проблем. Только тому, кто явился сейчас, нужно было бы запретить доступ. А именно Николаю, человеку, избившему Вовчика.

— Что, пришел просить, чтобы на тебя заяву не накатали? — накинулась на мужа Ксюша.

— Нет, — не глядя на нее, ответил Коля. Он смотрел только на друга. Уже бывшего. — Я могу войти?

Дорогин кивнул. А Ксюшу взял за руку и притянул к себе. Ей пришлось сесть.

— Я хочу попросить у тебя прощения. Я очень жалею о том, что натворил. Понимаю, это ничего не изменит, но я хочу, чтоб ты знал, на суде мое раскаяние будет искренним.

— Какой суд, Колян? Я сказал ментам, что на меня напал наркоман, чтобы отжать телефон и бумажник. Спи спокойно.

— Не могу. Я чуть тебя не убил.

— Я живучий, как видишь. Так что юридических претензий у меня к тебе нет. Хотя по-человечески я обижен. Да, я тоже хорош… Надо было открыться сразу, но бить лежачего не по-пацански.

— У тебя есть рубль?

— Нет, — растерянно ответил Вовчик. — Все вещи в камере хранения. А зачем тебе?

— Хочу продать тебе свою долю.

— За рубль?

— Да. Работать вместе мы не сможем, но отдавать тебе свое я не хочу. Хватит с меня. Ты и так забрал самое дорогое… Поэтому продаю. За рубль.

Ксюша достала из кармана пятак.

— На! Сдачи не надо.

— Я не с тобой разговариваю.

— Ксю, дай мне рубль, — попросил Вовчик. — Я тебе верну.

— Что за цирк вы устроили? Взрослые мужики, а ведете себя…

— Дай! — уже потребовал он.

Пришлось ей искать в кошельке рубль. Вовчик взял его и протянул Коле. Тот принял, зажал в кулаке.

— Я его сохраню, — сказал он. — Может, пробью в нем дырку и повешу на шею.

— Зачем?

— Чтобы помнить о том, что настоящей дружбы не существует, а все бабы…

Он хотел закончить матом, но сдержался. И стремительно ушел.

Глава 5

Майя стояла, запрокинув голову вверх, и ловила языком снежинки. Они начали падать с неба, пока она находилась у папы. Она видела их через окно. Мелкие хлопья. Они опускались медленно, чуть пританцовывая в воздухе. Разминались перед главным спектаклем — снегопадом.

На душе было паршиво, как никогда. Ее мир рушится… Да так стремительно, что оглянуться не успеешь, как окажешься под обломками.

В детстве Майя мечтала стать примой. Что естественно. Дети, отдавая себя чему-то, неважно, балету, музыке, спорту, шахматам или моделированию, хотят достичь вершин. Стать лучшими. Майя видела себя Черным лебедем и Кармен (ах, как божественно исполняла ее партию в Кармен-сюите ее тезка Плисецкая). Но до сих пор оставалась третьей слева или крайней справа. Артисткой кордебалета. Это не сильно расстраивало, когда она была невестой Яворского. У Майи был ее гениальный скрипач, и она могла вообще уйти из балета. Родить детей и заняться преподаванием. Они это не обсуждали, но Майя грезила об этом, как когда-то о партиях Черного лебедя и Кармен…

Но Аркадий Яворский променял ее на горбатую старушку. Неубиваемую, между прочим. Грохнулась на цемент с высоты пяти метров и всего лишь ноги сломала. Даже селезенку не отбила. И не размозжила голову…

Неубиваемая!

Такая еще молодого мужа переживет.

Ну да пес с ними… С Аркадием и его Валюшей. Кажется, так он ее называет? Пусть попробуют. Все равно ничего не получится. Но если Яворский поймет это вовремя и приползет к Майе на коленях, она, возможно его простит. Если поздно, то нет. Разлюбит уже. Она себя знает. Тем более ей уже кое-кто нравится…

Аллигатор! Мысли о нем (больше о нем, нежели об Аркаше) не давали ей покоя. Как же она сглупила, явившись к нему с предложением заняться сексом! Но кто знал, что под толстой татуированной шкурой и горой мышц скрывается тонкая натура? Майю оправдывало только то, что она была немного не в себе после разговора с Аркадием.

Но это же надо умудриться потерять двух мужчин в один день! Яворский обидел ее, она Аллигатора, а результат один — ей очень плохо…

И еще папа умирает.

Пусть они почти не виделись. И он, можно сказать, бросил их с мамой. И не лез из кожи вон, чтобы с дочкой общаться и встречаться, это она… Она делала все для того, чтобы не терять связи с ним. И все равно он для нее самый-самый мужчина на планете.

Еще позавчера у Майи было если не все, то многое. Отец, жених, перспективы на будущее, а теперь она брошенка с угасающей карьерой, не имеющая возможности помочь папе. Ее заработка едва хватит на то, чтобы прилететь к Гиорги на похороны.

…Снег, что она ловила ртом, показался горьким. Майя сплюнула его. Что ей за глупость в голову пришла? Она не в Альпах, а в Москве. Тут ужасная экология.

Майя осмотрелась. Она забыла вызвать такси и теперь стояла возле подъезда с пусть и маленьким, но чемоданом. Подумала выйти на шоссе, чтобы поймать машину там. Москва перестала ее пугать. Город как город. Ничего в нем опасного нет даже ночью, а уж днем подавно. Майя подхватила чемодан за ручку и зашагала туда, где, по ее мнению, была дорога. Но заплутала во дворах. Стала ждать какого-нибудь прохожего, чтобы спросить, куда ей двигать, и обратила внимание на то, что ей откуда-то знакомо здание, стоящее чуть в отдалении. На торце его были выложены серп и молот. Массивно, агрессивно. Чтоб все помнили о диктатуре пролетариата. Майя уже видела этот дом. Но не могла проезжать мимо него, поскольку это совсем не там, где живет отец, в другой стороне.

Заинтересовавшись, Майя дошла до здания. Приснилось оно ей, что ли?

А потом она увидела магазин женской одежды, в витрине которого стоял манекен с дивным лимонно-зеленым платьем, и поняла, где она. Тут неподалеку живет горбатая старушка Валентина. То есть они с отцом буквально в одном районе обитают. Когда Майя проходила мимо магазина, он был уже закрыт. Но витрина подсвечивалась, и она видела платье. Думала, какое красивое, и представляла его на себе. Сейчас можно было зайти, примерить, но она двинулась дальше. К люку, куда упала Валентина.

Зачем? Она не знала…

Просто хотела посмотреть на то место, где могла бы умереть ее соперница.

* * *

Валентина на удивление хорошо себя чувствовала. Да, переломанное тело болело, но не сильно, спасибо отличным обезболивающим лекарствам. Ее обхаживали, как королеву. Так же дивно кормили. Она понимала, что все это благодаря Яворскому.

Ох, Аркадий…

Сколько мыслей о нем пронеслось в ее голове за эти сутки. Все, что она сказала ему вчера, было правдой. Но она не ожидала той реакции, которую получила. Аркаша все еще?.. Ее любит и хочет? И видит рядом с собой не в качестве друга, а в роли своей женщины? И ничего не боится? Ни ее зрелости, ни болячек? Ни осуждения толпы? Ему придется труднее, чем ей. Он известная персона, и его жизнь пусть не на ладони, как у звезд попсы или кино, и все же она привлекает внимание. До этого Аркадий выходил в свет с молоденькой балериной, а теперь будет с возрастной дамой, которая когда-то научила его слышать музыку.

«Я поставлю ему условие, — решила она. — Мы будем вместе, но только друг для друга. Никто не должен знать о нас». Счастье любит тишину, так говорят. Значит, они попробуют построить его, общаясь друг с другом, выражаясь иносказательно, языком жестов. Правда, близкие узнают, потому что Аркадий хочет увезти ее из России. Придется это как-то объяснять Ксюше. На остальных плевать. Но дочь не одобрит. А как отнесется к новости мама Аркадия? Нет, вот ее точно не нужно посвящать. Можно сказать, что ее мальчик просто помогает своему педагогу.

Или пойти против всего мира? Отстоять право на любовь? Ей, по сути, может мешать все, что угодно, только не возраст…

Валентина мысленно сжала кулаки, задрала голову, открыла рот во всю ширь и заорала:

— АААААА!

Сколько мыслей, вызывающих опасение, тревогу, даже панику. И одна успокаивающая: «Он может передумать!» Вчера был на эмоциях. Обрадовался тому, что Валя жива, и обалдел от ее признания, а сегодня успокоился, все взвесил и… передумал!

Валентина отбросила эти мысли прочь. Все, хватит, ей нужен покой. Дочка уже навестила ее, а Яворский, наверное, придет после тихого часа…

Он же придет?

Дверь приоткрылась. В проеме показалась круглая женская физиономия.

— Доброго денечка!

— Таня? — Валентина глазам не поверила, увидев соседку. — А ты чего тут? — Подумалось, что у нее кто-то тут лежит из близких, и она, встретив Ксюшу в коридоре, решила заглянуть к ее маме.

— Тебя пришла проведать, — и Таня зашла. В руке пестрый полиэтиленовый пакет. Гостинцы принесла? Надо же!

— Спасибо, но не стоило.

— Соседи все же. Столько лет на одной площадке прожили, детей вместе вырастили…

Татьяна плюхнулась на стул, и ее бока свесились с сиденья. Она весила много больше ста кило, но ее руки оставались изящными. И лодыжки не стали слоновьими. Она была некрупной кости. Растолстела, потому что Митюша был прожорлив, она ему готовила и сама ела. Сначала немного, потом все больше. В конечном итоге пища стала главным источником положительных эмоций. Валя знала, каково это, ей Аркадий рассказывал.

— Я тебе компотика домашнего принесла, — сообщила Таня, достав бутылку с красной жидкостью. — Тут клюква и яблоки сорта «Звездочка».

— Спасибо.

Соседка открыла бутылку, налила компот в стакан, что стоял на тумбочке.

— Попей.

— Я сейчас не хочу.

— Попробуй хотя бы. Я так старалась.

Валя взяла стакан. Но пить ей на самом деле не хотелось. Тем более компоты она не любила. И соки тоже. Нет ничего лучше газированной минералки с долькой лимона.

— С кем у тебя сейчас Митюша? — спросила Валя.

— Один. Спит.

— Днем?

— Я даю ему иногда таблеточки. В интернете продают. Хорошие, он с них спит и спит. Потом сидит спокойно, не хулиганит. А то никакого покоя. Но их часто нельзя. Привыкание. — Татьяна озабоченно нахмурилась. — Ты не пьешь компот. Мне обидно! Я приперлась ради тебя сюда. Сыну таблетку дала, чтобы уйти, а ты…

— Да, сейчас. Только дочке эсэмэс напишу. Совсем забыла, что у ее крестной день рождения сегодня. Надо напомнить, пока опять не улетучилась эта информация из головы. — Валя быстро написала сообщение. Потом еще одно. После этого отпила. — Вкусно.

— С одного глотка не поймешь. Надо залпом. Помнишь, как в детстве мы ситро дули? Бутылка за раз уходила.

Валентина опустошила стакан и крякнула:

— Ох, хорошо!

— Да, — согласилась с ней Татьяна. — Сама бы тоже попила, да мне сладкое нельзя. Худеть надо. Кстати, водичкой компот запить не хочешь? Я сейчас стакан помою и тебе ее налью.

Она тяжело встала, взяла стакан и направилась к раковине. Большое тело, жирная шея, но изящные щиколотки и запястья.

— Тань, а мой Андрюшка жив, — бросила ей в спину Валя.

— Нет, он умер.

— Я тоже так думала, но он объявился спустя двадцать пять лет. Живой и здоровый. Представляешь?

— Этого не может быть.

— Почему?

— Ты ж его похоронила.

— Не его, оказывается. Другого мальчика. А Андрюша сейчас известный спортсмен. В Америке скоро будет нашу страну представлять.

— Это ты бредишь. С лекарств такое бывает.

— Мне давали только обезболивающее. От них не бывает изменения сознания… Только в сон клонит.

— Тебя клонит?

— Да, немного.

— Как твой сын мог выжить?

— А как я смогла? Люди падают с пятиэтажек, и ничего. А мы всего лишь в колодец рухнули. Это семь метров максимум… — Валя зевнула, потом еще и еще.

— Значит, вот он в кого.

— Кто?

— Андрюша твой. Сатанинское орудие.

— Он был просто проблемным ребенком, как и твой.

— У моего диагноз! А твой — исчадие ада. «Ребенок Розмари» смотрела? И другие подобные фильмы? Твой муж Пашка, когда выпивал и переставал мыслить рационально, высказывал мнение о том, что тебя оплодотворил Сатана.

— Сразу двумя?

— А Господь послал благодать в лице Ксюши. Но он ошибался. Твой сын — копия тебя. Значит, ты нечистая сила. Демонесса какая-то!

— Когда же ты пришла к такому выводу?

— Я все эти годы не понимала, почему ты так магически действуешь на мужчин. И неважно, какого они возраста. Все твои ученики в тебя влюблялись. Как ты их заколдовывала? Муж мой тоже был от тебя без ума! Даже когда я выглядела идеально, он все равно на тебя поглядывал. И я решила соблазнить твоего Пашку. Это было несложно. Мы около года встречались, совокуплялись и общались. Андрюшу тогда ненавидел только Павел. Он моего сына не касался, поскольку был еще мал, и мне было все равно. Но твой муж постоянно твердил о том, что в его доме растет дитя Сатаны. Позже оказалось, что это почти правда. Андрюшу не зачал, а родил демон.

— Ты поэтому скинула его в люк?

— Ничего такого я не делала.

— Брось, Таня. Меня тоже ты столкнула, я узнала твои руки. И эти миленькие ботиночки… такие маленькие для большой женщины.

— Тебе нехорошо?

— Конечно. Ведь ты меня отравила. И сейчас закрываешь своим телом тревожную кнопку. — Она на самом деле встала так, чтобы Валя не дотянулась. А в стакан, который тщательно вымыла, налила воду. Бутылочку же с компотом убрала в пакет. — Ты таблетки, что Митюше покупаешь в интернете, растолкла и растворила?

— Да. И теперь ты точно сдохнешь. Я-то думала, что твоего демоненка истребила. Приехала из больницы, где Митюше щеку зашивали и оставили на ночь, смотрю — бежит. И к люку раскрытому. Встал возле него, смотрит вниз. Думает, прыгать или нет. Я и помогла. Толкнула. Увидела, что шмякнулся в лужу, потом люк на место вернула, чтобы нормальный человек не упал.

— Таня, я умираю, — прошептала Валя. — Позови врача.

Та как и не слышала.

— Все спокойно выдохнули, когда твой Анюся сгинул. Не только Митюша мой. И вроде бы все нормально пошло… Жили себе, не тужили. Но демоны тебя разбередили все же… На старости лет.

— Врача…

— Ты Митюшу соблазняла! Он из-за тебя убегал поутру из дома, чтобы увидеть в неглиже. Я все делала, чтобы он был удовлетворен. И игрушку в секс-шопе купила, и проститутку как-то вызвала… Сама тоже старалась. Так, руками, без всякого там инцеста… Но он все равно бежал к тебе! Чтобы просто обнять. Как это объяснить, кроме как дьявольской силой? А твоя игра на скрипке! Ты иногда такие звуки издавала, будто сам Сатана водил смычком. — Татьяна уже не могла остановиться. Ей хотелось выговориться. Тем более что ясно было, что та, кому она все это рассказывает, умирает. — Я в глазок видела, что ты побежала на улицу после того, как я сделала тебе замечание. И последовала за тобой. Зачем? Я тогда не понимала. Просто повиновалась инстинкту. Ты играла под козырьком рекламной тумбы, а я думала — что, если открыть тот люк, куда я скинула твоего сына? Это же почти путь в преисподнюю. Если ты оттуда, то направишься в нужном направлении. И я угадала, ты поперлась именно туда. И стояла, как и твой сын, на краю. Я столкнула! Потом, как двадцать пять лет назад, вернула люк на место. А когда обернулась, увидела дивное создание. Ангела или нет? Не знаю. Но оно было маленькое, хрупкое, в перьях. Мы посмотрели друг другу в глаза и улыбнулись. Потом существо исчезло, а я пошла домой.

Валентина слышала голос, но плохо понимала смысл того, что ей говорят. Ее вырубало. Но она хваталась за остатки сознания, боясь уйти раньше, чем…

— Так, вы кто? — Это прибежал врач.

— Посетитель. Валюша спит, устала. Просила не беспокоить. А я уже ухожу.

— Боюсь, вам придется задержаться.

И тут Валентина поплыла.

Она поняла, что ее пыталась убить Таня, не сразу. Только после того, как та начала ей навязывать свой компот. Вспомнила руки и ноги той, кто ее столкнул. Сопоставила факты. И сначала лишь предположила, что это может быть Татьяна. На всякий случай написала эсэмэс дочери и своему доктору. А еще включила диктофон. После этого махнула компот с таблетками, которые должны были привести ее к коме и смерти, надеясь на то, что Татьяна разговорится. Сделала она это не столько для того, чтобы упечь за решетку преступницу, сколько чтобы отвести подозрения от сына…

Для всех он Аллигатор. Для дочки — Анюся. Для остальных — дитя Сатаны.

Для Валентины же малыш, что нуждался в ее любви и опеке больше, чем кто бы то ни было.

Эпилог

Валентину откачали. Купленные в Интернете таблетки оказались очень сильными. Но помощь пришла очень скоро (на что и был расчет), поэтому она всего лишь сутки проспала после промывания. Через неделю Валю выписали. Встречали ее дочка с будущим мужем. Тот был немного не в форме, с его лица не сошли синяки, и бок был утянут специальной повязкой, но машину вести мог.

Благодаря записи, сделанной на диктофон, Татьяна отправилась в СИЗО. Ей предъявили обвинение в покушении на убийство Валентины Григорьевны Катаевой. Митюшу забрала социальная служба. Как рассказывала баба Галя, в присутствии которой это происходило, дурачок сразу проникся любовью к женщине-инспектору и попытался залезть ей под пальто.

В итоге ему нашли интернат, где он вроде бы хорошо устроился. А его мать посадили. На пять лет (ей достался очень толковый адвокат). В общем-то ерунда. Можно выйти раньше за хорошее поведение. Татьяна не писала сыну писем, потому что он не умел читать. Зато рисовать начала. Сплошь демонов. А еще татуировки научилась набивать. Похудела. Нашла себе любимую женщину. И решила, что нужно остаться. Поэтому вела себя из ряда вон. Своего добилась, осталась на полный срок.

Аркадий увез Валентину к себе. Не сразу, поскольку он не мог долго оставаться в Москве, а она — из нее уезжать. Яворский устроил Валентину в клинику, где ей подлечили сломанные ноги. Но сразу сказали, что спина неоперабельна. И с руками ничего не поделаешь. Предлагали ванны и массаж, но что это? Как говорится, мертвому припарка. И все равно Валюша играла. Пусть и простейшие произведения. В свет они выходили вместе. Аркадий гордо сообщал, что с ним его женщина, но почему-то ему никто не верил. Валюша хихикала. И похлопывала Аркашу по плечу. Ей все нравилось. В том числе то, что мама ее мужчины считает его геем, партнером друга Рауля, прекрасного парня.

Отец Майи вскоре умер. Она наскребла денег, чтобы приехать на похороны. Товарищ, что жил в квартире с ее отцом, передал ей какие-то бумаги. Она не сразу их посмотрела. Оказалось, он купил на ее имя ТУ САМУЮ квартиру в Готическом квартале. Гия Абаладзе хотел, чтобы его дочь организовала там балетную студию и дети, что занимаются у нее, танцевали на крыше. Майя представляла, сколько стоила эта покупка. А вот где отец взял столько денег — нет. Предположила, что провернул какую-то крупную аферу. Не просто так скрывался!

А Аллигатор все это время жил суровой, почти армейской жизнью. Тренировался, и только. А если к нему подкатывали женщины, желающие секса (сразу виделся жест — кулак, по которому хлопают ладонью), делал вид, что не понимает, чего им надо.

Бой в Лас-Вегасе он выиграл. Порвал Бизона, как тузик грелку! И все благодаря птичке Колибри, что сидела на трибуне и болела за него. Майя сама позвонила, приехала и сказала свое коронное: «Ты такой красивый. Как Аллигатор!» А потом то, о чем он даже не мечтал: «Но мне хочется узнать, что скрывается под этой татуированной шкурой… Откройся мне, Захар!»

С Валентиной Аллигатор больше не виделся. Не желал. Он узнал о том, что не она столкнула его в люк, но все равно… Она не его мать. У него ее нет. Аллигатор, он же Захар Васильев, сирота.

Некий украинский рокер Илья Баршев после его сенсационной победы дал пару интервью, в которых заявил о том, что новый чемпион не тот, за кого себя выдает. Решил погреться в лучах чужой славы. Или, как сейчас говорят, хайпануть. Но Санта позвонил друзьям, те серьезно с ним поговорили, и Баршев заткнулся.

А в канализационном люке, давным-давно заваренном, продолжал обитать бомж по кличке Моцарт. Когда пропала его придворная музыкантша, он расстроился. Понимая, что менты будут шерстить местность, на время передислоцировался. Но когда все устаканилось, вернулся. Попивая водочку, он слушал Баха. Тот лично играл для него, пусть и в воображении.

Примечания

1

Хук — боковой удар.

2

Абсолютный бойцовский чемпионат, американская организация, проводящая бои ММА.

3

Упражнение из дисциплины кроссфит.

Content

Ольга Володарская
То ли ангел, то ли бес

Пролог

Часть первая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Часть вторая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Часть третья

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Часть четвертая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Эпилог

Примечания