Анастасия Постригай

ВЛЮБИТЬСЯ В ИСКУССТВО

от Рембрандта до Энди Уорхола

Серия «История и наука Рунета. Лекции»

© Анастасия Постригай, текст

© ООО «Издательство „АСТ“»

* * *

Рембрандт

Биография Рембрандта ван Рейна поражает не меньше его таланта. На его долю пришлось множество испытаний, но боль и удары судьбы Рембрандт переплавлял в искусство. В тяжелые моменты он будто покрывал раны своей души не бальзамом, а плотным слоем красок, не давая сердцу разбиться.

Будущий мастер родился 15 июля 1606 года (по некоторым данным — в 1607 году) в городе Лейден на территории современных Нидерландов.

Его отец владел мельницей, а Рембрандту суждено было продолжить семейное дело. Однако с детства в мальчике обнаружилась гениальность.

Он пошел в школу в четыре года, а в четырнадцать лет поступил в университет Лейдена с блестящим преподавательским составом. В этой плодотворной среде Рембрандт осознал, что его интересует живопись. Случается, старшие отговаривают детей от мечты, но Хармен ван Рейн был не таким: он позволил сыну развиваться в выбранном направлении. Парень стал учеником знаменитого в Лейдене художника Якоба ван Сваненбурга. Обучившись основам, он открыл мастерскую дома и стал писать самостоятельно.

Ощутив тесноту родного города, 20-летний юноша перебрался в Амстердам. Новая жизнь невероятно его вдохновляла: город дышал, бурлил, в нем знакомились люди со всех континентов. Очень скоро Рембрандт нашел себе место в этом вихре и стал популярным художником. Он работал над заказами и параллельно совершенствовал мастерство под руководством Питера Ластмана, у которого перенял технику светотени и моделировки объемов. Его работы стали более глубокими.

XVII столетие называют золотым веком Голландии. Этому есть две основные причины. Первая — географическая: из-за выхода к океану Нидерланды являлись центром прохождения торговых путей, по которым в эти края текли деньги и возможности развития. Вторая — политическая. Голландцы почти век сражались с испанцами (так называемая «восьмидесятилетняя война»), которые хотели контролировать торговые пути. Нидерландская революция 1648 года изменила ситуацию: Испания вынуждена была официально признать суверенитет Голландии.

С независимостью пришла свобода и развитие экономики. Искусство стало доступно. Предприниматели заказывали картины у так называемых малых голландцев, к которым не относятся Рембрандт, Хальс и Вермеер (хотя последнего иногда называют «великим малым голландцем»). Прилагательное «малые» говорит не о размере таланта, а о формате работ: у небольшой картины и цена приемлема, и в обычную квартиру или кабинет она поместится.

В чем разница между малыми голландцами и героем этой главы? Рембрандт — это психологизм, сложные сюжеты и глубина, а «малые голландцы» — это бытовые сцены, воспевание уюта и комфорта.

Откуда в их живописи такое внимание к деталям? Дело в том, что годами у голландцев были две большие проблемы — наводнения и испанцы. После революции страна жила без потрясений в течение пятидесяти лет. Жизнь вошла в спокойное русло: не было ни войн, ни потопов. Люди обожали тот комфорт, который у них наконец появился, и готовы были посвящать ему картины! Что логично: искусство всегда является реакцией на процессы в обществе. Голландская живопись того периода насыщена бытовыми деталями: художники кропотливо и в мельчайших подробностях писали, как мама кормит ребенка, женщина расчесывает волосы, девушка пишет письмо любимому, молодые люди музицируют… Все эти детали художники выписывали на небольшом полотне — это почти ювелирная работа.

Каких только сцен не найдешь в этих работах! Например, у Герарда Доу, ученика Рембрандта, есть картина «Шарлатан». Это многофигурная композиция, наполненная миниатюрными деталями, которые можно рассматривать бесконечно. Колбу с непонятным лекарством Доу писал с такой внимательностью, с какой другие писали красивых натурщиц. Это искусство было сконцентрировано на быте, оно прекрасно своей простотой.

Рембрандт же предпочитал усложнять — в хорошем смысле. Он писал не миниатюрные картины, а большие групповые портреты, которые в XVII веке тоже вошли в моду. Заказы на них поступали от гильдий — это своего рода аналог современных профсоюзов. В Амстердаме их было множество: гильдии стрелков, врачей, кузнецов, каменщиков… Так что без работы художники не сидели. Все герои группового портрета платили за него одинаковую сумму и ожидали, что каждому достанется равная площадь полотна. Поэтому холсты были огромными — чтобы было где разгуляться.

Первый групповой портрет Рембрандту заказала гильдия хирургов.

Надо сказать, что тогда в Голландии устраивали так называемые анатомические театры. Раз в год зимой со всех городов в Амстердам съезжалась медицинская интеллигенция, все доктора того времени. Толпились, конечно, и многочисленные зеваки. Зрелищ было мало, и люди приходили в огромную аудиторию, чтобы понаблюдать за тем, как хирург препарирует труп. Он должен быть свежим: преступник, которого мы видим на картине Рембрандта, был повешен буквально за пару часов до представленных на холсте событий. Сначала все радостно приветствовали злодея, которого на их же глазах вешали, потом перемещались в аудиторию, затем было факельное шествие и симпозиум. Люди отмечали и обсуждали случившееся. Вот такие были развлечения в Голландии XVII века.

Даже в коммерческом портрете Рембрандт проявил оригинальность: как правило, герои таких картин позировали, но наш художник разрушил стереотип и написал их за работой. Доход мастера рос, он смог переехать в хороший дом, у владельца которого была замечательная племянница Саския. Знакомство с ней перевернуло мир нашего героя. Злые языки говорили, что предложение руки и сердца он сделал не по любви, а из-за хорошего наследства, однако глядя на портреты, которые мастер писал с возлюбленной, сложно заподозрить его в неискренности чувств.

Впервые Рембрандт написал любимую серебряным карандашом на пергаменте и подписал: «Это портрет моей жены в возрасте 21 года, сделанный на третий день после нашего обручения». Пастор их благословил, и у влюбленных был год, чтобы проверить чувства. После венчания Саския стала главной героиней его картин. До нее женские образы на полотнах Рембрандта появлялись редко, а теперь они всегда были наделены ее чертами.

В кого только он не перевоплощал ее! Позировать — работа не из легких, но Саския радовалась своей роли музы при любимом гении. Для голландской живописи того времени мифологические сюжеты были абсолютно не характерны: покупатели их не хотели. Но Рембрандт переступил через тенденции и написал Саскию в образе Данаи, к которой Зевс пришел в виде золотого дождя. Спустя много лет ему пришлось изменить любимые черты, чтобы не мучить сердце воспоминаниями… В итоге Даная объединила в себе черты двух важных для Рембрандта женщин: первой и единственной официальной жены Саскии и сожительницы Хендрикье Стоффелс, которая появилась в его жизни много позднее.

Хорошие заказы и наследство Саскии позволяли Рембрандту покупать картины: в его коллекции были Рафаэль, Тициан и множество диковинных вещиц. Он прославился как один из лучших коллекционеров своего времени.

Успех позволил семье переехать в огромный дом. Жизнь кипела. «Автопортрет с Саскией на коленях» — это ода личному счастью. Рембрандт будто хвастается, говорит нам: «Посмотрите, как я устроился!» — и пьет вино за успех. Он изобразил себя в образе воина со шпагой, которому не нужно ютиться в тесном пространстве: он может усадить любимую на колени и праздновать с ней счастье за огромным столом. Если рассмотреть картину внимательнее, то можно увидеть занавес. Мы, зрители, будто смотрим спектакль о жизни великого художника на пике успеха.

Есть и другая интерпретация этого сюжета. Многие исследователи считают, что это не автопортрет с Саскией, а ранняя сцена в истории блудного сына, который получил от отца большое наследство и ушел прожигать дни. Рембрандт был пророком в творчестве. В этой картине художник заложил начало длинной истории, которую будет рассказывать зрителям на протяжении всей жизни.

Семейному счастью Саскии и Рембрандта не хватало одного: детей. Когда она забеременела, мастер написал портрет любимой в образе богини плодородия Флоры. Художник украсил ее распущенные волосы красивым венком и разместил в нем дорогой по тем временам тюльпан. Саския-Флора держит в руках жезл, который переплетен цветами, — это, как и беременность, символ плодородия.

Первенец пары прожил всего месяц. Случившееся остановило радостную эйфорию, которую мы видели на портрете в образе Флоры. Саския страдала. Красивый дом был пуст без детского смеха.

Когда супруга забеременела во второй раз, Рембрандт снова взялся за кисть, чтобы увековечить их общее счастье. Он опять написал ее в образе Флоры, но на новом портрете ее глаза не горят. Возможно, она боялась повторения случившегося. Опасения подтвердились: малышка Корнелия прожила всего три недели.

Они сделали третью попытку стать родителями, но вторая Корнелия прожила еще меньше. Рембрандт убегал от горя в работу. Он будто почувствовал, что жизнь не вечна, и боялся тратить ее на пустые вещи. Заказчики хотели портретов, а он желал творить свободно, а не штамповать дорогие бездушные работы. В результате внутреннего спора родилась серия полотен на тему мучений Иисуса.

В картине «Воздвижение креста» Рембрандт стремился отразить ту боль, которую испытывал Спаситель. Христос окровавлен, шипы врезаются в тело, ему тяжело. Поднимают крест обычные люди, среди которых человек в берете — автопортрет Рембрандта. Мастер хотел передать, что, совершая грехи, каждый человек распинает Бога.

«Снятие с креста» художник написал на доске из тысячелетнего дуба. Он нашел его в порту на корабле, прибывшем из Иерусалима. Дерево пришло в руки к художнику через века. Картина написана с реалистичностью, которая заставляет сердце сжиматься. Многие современники Рембрандта были против столь правдоподобной интерпретации известного сюжета. Для людей, которые смотрели на картину, это было обличение: мы все сопричастны содеянному. Вместо принятого образа люди видели тот, что заставляет задуматься и серьезно пересмотреть свою жизнь. Их это тревожило.

Интересно сравнить образ Иисуса на картинах «Снятие с креста» фламандца Рубенса и голландца Рембрандта. У Рубенса Христос физически сильный, мускулистый. Рембрандт пишет Христа иначе: у него деформировано бедро, а колени согнуты под тяжестью или перебиты. Люди снимают с креста тело, лишенное сил. Все настолько реалистично, что начинаешь задумываться о том, как все происходило на самом деле. Такой же сильный эффект присутствия и причастия содеянному создает фильм Мэла Гибсона «Страсти Христовы».

Тут надо обратить внимание над разницу между фламандским и голландским искусством XVII века. Фландрия все еще оставалась под властью испанской короны, поэтому здесь в почете было помпезное барокко — программный стиль католической церкви. Голландия же обрела независимость, и искусство здесь пошло по другому пути. У него был другой заказчик: не церковь, а обычные люди, которые покупали работы малых голландцев или обращались к мастерам за групповыми портретами для гильдий.

Работая над сложнейшим полотном «Страсти Христовы», Рембрандт творил не для заказчика — он творил для вечности. Здесь можно процитировать другого великого человека искусства — Гауди. Когда его спрашивали, почему он так долго строит базилику Святого Семейства, Гауди отвечал: «Мой клиент не торопится», имея в виду Бога.

Работая над картинами, посвященными Христу, Рембрандт перерождался, нырял на самое дно своих глубоких ран, чтобы достать из них всю мощь таланта, данного свыше. Искусство стало мостом над пропастью тяжелого периода в жизни.

Постепенно дела, казалось бы, стали налаживаться. Саския забеременела в четвертый раз и родила мальчика Титуса. Ребенок был в порядке, но молодая мать стала плохо себя чувствовать. На платках появились следы крови. Она угасала у супруга на глазах и больше не могла позировать. Рембрандт писал ее натуральную, вне образа: вот Саския спит, вот проводит время с Титусом… Казалось, он хотел уловить каждый момент вместе, чтобы она осталась с ним вечно.

Последний портрет любимой — «Саския с красным цветком». Она протягивает цветок мужу и будто сообщает: «Я всегда буду с тобой». Покинув мир, она осталась в сердце его картин. Титусу на тот момент было всего девять месяцев. Благодаря гению Рембрандта мы можем посмотреть в глаза этой женщине и увидеть там глубину, историю, прочесть то мощное послание, которое отправил нам художник.

После смерти Саскии Рембрандт написал самую нежную по цвету и посланию картину «Давид и Ионафан». Это сцена расставания людей, которые безумно любят друг друга. Ионафан выглядит, как Саския, — художник изобразил его с золотыми волосами. Давид похож на Рембрандта. Через работу художник нашел способ попрощаться с любимой. Хотя по-настоящему она никогда не уйдет из его искусства. Саскию мы увидим даже в «Ночном дозоре» (1642). Изначально он был дневным, но картина висела в курительной комнате, покрылась слоями копоти и сильно потемнела.

Сегодня «Ночной дозор» легендарен, а когда-то заказчики устроили мастеру скандал, требуя деньги обратно. Рембрандт нарушил стандартное требование: уравнивать фигуры изображаемых. Он расставил их согласно композиционной задумке. Те, кому выпала роль второстепенных персонажей, обиделись: почему люди на переднем плане больше по размеру, если деньги все заплатили одинаковые? Среди бравых воинов вы увидите девочку, которой не должно быть на этой картине. Она в золотых одеждах, а к ее поясу привязана курица. У девочки лицо Саскии.

Смерть супруги не единственное испытание, выпавшее на долю мастера. В 1650–1660-е годы кризис пришел и в Голландию, и в жизнь Рембрандта. Денег у заказчиков было немного, требований — достаточно, а художник хотел творить свободно. К тому же, он совсем не умел вести дела и в результате лишился дома, в которой жил с Саскией. Имущество ушло с молотка вместе с коллекцией картин.

Художник переселился в район на окраине Амстердама, где сформировалась еврейская община. Были здесь и плюсы: ему нравилось, что во время прогулки можно было встретить героя для картины на библейский сюжет и это будет аутентичный еврей. День за днем он писал портреты жителей квартала.

Расставшись со старым домом, Рембрандт постепенно привыкал к новой жизни, в которой нашлось место другой женщине. Хендрикье Стоффелс пришла к нему служанкой, но постепенно их соединило глубокое чувство. Художник не мог оформить эти отношения: Саския указала в завещании, что в случае повторной женитьбы ее супруг потеряет наследство. Неофициальное сожительство в то время порицали: на пятом месяце беременности Хендрикье отлучили от церкви. Рембрандт подарил ей кольцо, которое она носила не на пальце, а на цепочке, и эту деталь художник изображает на ее портрете.

На горизонте снова замелькало счастье: вдохновение посещало мастера, Титус подрастал, Хендрикье родила ему дочку Корнелию. Четырнадцать лет они прожили вместе. Она была молода, когда они встретились: ей было всего двадцать. Но разразилась эпидемия чумы, и Хендрикье умерла…

Эта женщина прошла с художником через многое: они жили в долгах, в постоянном страхе, что кредиторы могут забрать у них последнее. Несмотря на отлучение от церкви, Хендрикье оставалась с тем, кого любила всем сердцем. Можно сказать, что Рембрандт был богатым человеком, потому что у него было очень много любви. Такое окружение — невероятный подарок от Бога.

Через несколько лет после смерти Хендрикье скончался сын Рембрандта и Саскии Титус. Ему было всего тридцать. Потеряв всех близких, 60-летний художник находит спасение в работе. Чем больше в его жизни было боли, тем сильнее становилось его искусство. Когда тоска стала совершенно невыносима, он создал свое самое великое произведение — «Возвращение блудного сына». В этой сцене молодой человек, который промотал состояние, вернулся к отцу, не имея сил двигаться дальше. Глядя на этот шедевр в Эрмитаже, обязательно подойдите к нему максимально близко. Посмотрите, как Рембрандт написал ноги молодого человека. Он истер обувь и ступни, он больше не может идти. Таким же уставшим чувствовал себя и Рембрандт. Знаете, как он писал эти ноги? Руками и мастихином! Мы можем подойти к картине и увидеть мазок, на котором заметны отпечатки пальцев художника.

В облике отца на картине мы видим безусловную любовь и нежность. Несмотря на все грехи, Отец всегда примет, обнимет, утешит. Взгляните на его руки: в них бесконечно много любви и милосердия… Лучшей проповеди в истории искусства не было и никогда не будет. Картина показывает: мы можем найти спасение и любовь только если придем к Отцу в смирении, отбросив надменность — как маленькие дети.

Бог знает нас и никогда не даст больше того, что мы можем вынести. Рембрандт был сильным человеком, но в тот сложный период он понял: в своей боли он дошел до конца. С ней он может найти утешение только у Отца. Прийти к Нему, стать на колени, положить голову на его теплое одеяние, расплакаться и сказать: «Я больше не могу, я прошел этот путь и вернулся к тебе…» Он никогда в своих работах не жаловался, принимал все отмеренное и прошел все достойно. «Возвращение блудного сына» стало вершиной карьеры Рембрандта и его завещанием.

Но по-настоящему это не последняя его работа. До самой смерти он писал автопортреты, похожие на глубокий диалог с самим собой. Там, где Рембрандт изобразил себя в конце жизни, мы видим человека с тяжелой судьбой, но великим сердцем. В его глазах видны тоска и одновременно принятие, смирение с волей Божьей.

Рембрандт писал портреты с девятнадцати лет до конца жизни. Они похожи на внутренний диалог, выплеснутый на холст. Такого уровня контакта со зрителем не найти ни у кого: ни у Дюрера, ни у Гойи, ни у Ван Гога.

Его образы настолько сильны, что иногда кажется, будто портрет можно взять за нос — настолько ярок красочный слой на холсте!

Обратите внимание на портрет старика из Эрмитажа. Смотреть на него можно бесконечно. И самое главное — выражение лица старика на портрете всегда разное. Порой он очень грустный, а иногда такой одухотворенный, как будто пытается, глядя на нас, донести свою мудрость, но понимает, что это невозможно, ведь некоторые вещи нельзя объяснить — их можно только прожить. Когда-то над Рембрандтом смеялись, обвиняя в том, что он кладет краску слишком щедро — так, что она может начать отваливаться с холста. Но именно благодаря этой технике и создается невероятный эффект присутствия, реалистичности, желания дотронуться до его героев.

Действительно финальной работой Рембрандта стала незавершенная картина «Симеон во храме». Это история из Евангелия от Луки: Святой Симеон получил послание от Бога, что он умрет только тогда, когда увидит Спасителя. Он жил очень долго и устал ждать. Но произошло чудо: слепой старец взял в свои костлявые руки младенца Иисуса.

Похоже, что в образе Симеона художник изобразил себя. Он написал необычное сочетание двух предельных состояний человека — начала и конца жизни. Старец берет в руки новорожденного, и круг жизни замыкается в бесконечность.

Несмотря на то что в жизни Рембрандта было так много боли и лишений, он прожил ее достойно, реализовав талант, дарованный ему Богом. В работе «Симеон во храме» Рембрандт будто прощается со зрителем на радостной ноте: скоро он покинет мир и встретится со своим Спасителем. Начнется нечто новое. В конце пути может быть страшно, но плач младенца говорит о том, что жизнь продолжается. И она прекрасна.

Отчаянные романтики

Искусство прерафаэлитов покоряет сердца, потому что оно не просто красивое, но и глубокое: в нем есть смысл и символы, помогающие понять процессы в английском обществе Викторианской эпохи. Как и многие интересные явления, родилось оно из протеста против скучного салонного искусства. Со временем прерафаэлиты обрели популярность, упростили смыслы своих работ и добавили глянцевой красоты в угоду публике. Но вначале им пришлось сражаться за успех.

В 1837 году королева Великобритании Виктория взошла на трон и правила до 1901 года. Этот период в более чем 60 лет называют Викторианской эпохой. Все эти годы страна не воевала, а когда нет войн, у людей есть время созидать, а не разрушать. Благодаря техническому прогрессу экономика Англии развивалась, и соответственно у людей были деньги, которые они тратили в том числе и на картины. Художники хотели заработать, поэтому подстраивались под желания заказчиков. Они писали красавиц, вдохновляющих мужчин, или бытовые сцены, которые не отличались глубиной. Коммерция убила творчество: настоящего, живого искусства в тот период почти не существовало. Рынок заполнила классическая академическая и салонная живопись, то есть приятные глазу работы без глубокого смысла. Единственной альтернативой этим картинкам без глубины в Англии того времени был прекрасный художник Джозеф Уильям Тёрнер, но он родился в 1775 году и не мог работать вечно. Казалось, ничто не может сдвинуть искусство Викторианской эпохи с мертвой точки, где художники пишут милые сюжеты на заказ.

В этой ситуации нашлись смелые романтики, которые хотели встряхнуть сонный арт-мир и впустить свежий воздух в салоны. Такими революционерами в английской живописи стали три художника: погодки Уильям Холман Хант, Данте Габриэль Россетти и Джон Эверетт Милле (1827, 1828 и 1829 года рождения соответственно). Представьте: Милле в одиннадцать лет поступил в Королевскую академию художеств! Истинный вундеркинд. Эта тройка возмущенных застоем ребят встретилась на одном из салонов и договорилась потрясти искусство Викторианской эпохи. В качестве ориентира Хант, Россетти и Милле выбрали Рафаэля. Они назвали себя прерафаэлиты (Pre-Raphaelites), то есть те, кто были «до Рафаэля».

Чем был обоснован их выбор? Искусство Рафаэля практически идеально, в нем все секреты успеха слились воедино. Он будто создал совершенную схему, которую начала повторять классическая живопись, пока не заездила эту пластинку до неприличия. Из-за бесконечного подражания искусство обмельчало. Но сам Рафаэль по-прежнему был идеалом, как и другие итальянские художники XIV–XV веков. Хант, Россетти и Милле ориентировались на них.

Картина «Юность Девы Марии» (1848) Россетти явно вдохновлена живописью эпохи Возрождения. Это видно по колориту и композиции. Чтобы уловить эту связь, стоит взглянуть на работу Фра Беато Анджелико[1] «Благовещение». В ней нет той эмоциональности, что присуща Леонардо да Винчи и Микеланджело, но в то же время эта работа вдохновенная, красивая, и цвета в ней очень приятные глазу. Такими же были работы художников-прерафаэлитов. Фра Анджелико — мастер построения композиции. Он пишет роскошный интерьер, хотя мы понимаем: свыше 2000 лет назад, когда Гавриил пришел к Богоматери, таких интерьеров просто быть не могло. В Библии говорится, что Мария жила в простом доме, а не во дворце с колоннами. Это была скромная и небогатая девушка. Но художники Возрождения помещали своих персонажей в интерьер, который был современен их эпохе, усиливали образы немного в ущерб реалистичности.

В чем отличие прерафаэлитов? Они взяли у художников эпохи Возрождения колорит — поэтическую нежность, идеальную красоту и соединили с реализмом. То есть прерафаэлиты — это поэтичность плюс реализм.

Три работы мастеров, представленные на салоне 1850 года, публика отвергла. 21-летний Милле выставил картину «Христос в родительском доме» (1850), которая вызвала массу негодования. Почему? Раньше Иисуса и Марию изображали идеальными, а Милле это правило нарушил. Его ругали за излишний реализм. Анализ этой работы пригодится вам в дискуссии с людьми, которые считают, что прерафаэлиты создавали глянцевые бездушные сцены. В данной картине множество символов. Самый главный — это кровь, она сочится из раны на ладони юного Иисуса, указывая на место, куда потом будут вбиты гвозди. На заднем фоне изображены рабочие инструменты, среди них висит треугольник: три его угла — символ Троицы. Подросток (Иоанн Креститель) идет с водой, потому что спустя несколько лет он будет крестить Иисуса. Лестница — это лестница из сна Иакова, соединяющая Землю и Небо. На ней сидит голубь — символ Святого Духа. На заднем плане мы видим стадо, ведь Иисус — пастырь, и он пасет овец. Эту картину можно читать как Библию.

Россетти представил «Благовещение» (1850): растерянная, она вжалась в стену, ничего не понимая… Не каждый день к девушке приходит ангел и сообщает, что она станет матерью Спасителя мира. С одной стороны, для нее это честь, а с другой — ей очень страшно. В библейском сюжете художник смог показать настоящую живую эмоцию человека, пораженного новостью. Здесь также важны знаки: лилия, которую ангел преподносит Марии, является символом чистоты и указывает на его неземное происхождение. Публика приняла картину холодно: раньше эту сцену так не писали, а люди не всегда хорошо принимают новшества.

Третий революционер-прерафаэлит Хант на той же выставке показал картину с длинным названием «Английское семейство, обращенное в христианство, защищает проповедника этой религии от преследования друидов». Ее публика тоже не приняла.

Чем же зрителю не угодил Хант? Казалось бы, работа близка к академизму… Все дело в том, что раньше академические художники, как правило, выстраивали всю композицию пирамидально: в центре самый важный персонаж, а остальные как бы дополняли его. У Ханта герои разбиты по группам, как в живописи эпохи Возрождения.

На переднем плане мы видим кровь, которая символизирует кровь Иисуса. Ее реалистичность оттолкнула зрителей. На этой картине мы встречаем хорошо знакомую поклонникам прерафаэлитов музу Элизабет Сиддал (в зелено-оранжевом одеянии): и Россетти, и Хант, и Милле рисовали ее много раз. Художники встретили Лиззи в шляпном магазине, где та работала модисткой. Ей предложили стать моделью, и она согласилась.

Все три работы, упомянутые выше, публика отвергла. После салона 1850 года прерафаэлитов нещадно раскритиковали в прессе. Но нашелся человек, которому новое веяние очень понравилось: искусствовед Джон Рёскин[2], который открыл великого Тёрнера. Он утверждал, что «работы прерафаэлитов могут лечь в основу художественной школы более величественной, чем все, кого знали предыдущие триста лет». Весомое слово эксперта поменяло ситуацию: публика присмотрелась к прерафаэлитам повнимательнее — и влюбилась со второго взгляда.

Из тройки Хант-Россетти-Милле Джон Рёскин больше всего симпатизировал последнему. Он стал его меценатом и заказал мастеру легендарную «Офелию». Отвергнутая Гамлетом, она пошла к воде, упала в ручей, и, зацепившись платьем, утонула. Милле показал свою Офелию после гибели от неразделенной любви. У картины есть секрет. Чтобы понять, отчего она так сильно влияет на публику, посмотрите, в какую сторону плывет Офелия. Обычно мы читаем полотна справа налево, а на картине Милле вода в реке течет наоборот: слева направо. У зрителя создается внутреннее беспокойство — кажется, что мертвая женщина плывет. Но в то же время можно бесконечно любоваться множеством деталей, которые художник здесь изобразил.

Один индийский преподаватель ботаники сказал: не нужно водить детей в лес, чтобы показать им растения, которые произрастают на территории Англии. Им следует просто сходить в галерею и посмотреть на «Офелию», потому что на этой картине представлена вся флора Великобритании.

Как Милле писал «Офелию»? Сначала он нарисовал пейзаж, а уже потом — фигуру, что противоречит законам живописи того времени. Обычно первым рисовали героя, а потом вокруг возникал пейзаж. Милле поступил по-своему.

Для натуралистичности он уложил несчастную Лиззи Сиддал в ванну и рисовал ее в течение нескольких сеансов. Вода остыла, модель заболела и чуть не умерла в итоге. Чтобы замять скандал, Милле предложил отцу Сиддал оплату лечения и средства за моральный ущерб. Родитель от такого жеста смягчился и позволил дочери снова работать натурщицей. Оправившись от воспаления легких, она вновь покорно легла в ванну, чтобы мастер мог сделать несметное количество набросков.

На картинах Милле Лиззи Сиддал ни с кем не спутать: характерное выражение лица, полуприкрытые глаза, роскошные рыжие волосы… Это была провокационная красота. Ее портреты стали причиной новой моды: многие английские барышни стали красить волосы в медный.

Вскоре Лиззи стала позировать также Россетти, который был видным мужчиной и очень любил женщин. Муза страдала, ведь она не хотела ни с кем делить своего мастера. Он жестоко ранил ее сердце. Картину «Найденная возлюбленная» Россетти начал писать в 1854 году с Лиззи, но затем познакомился с девушкой легкого поведения Эмми и поменял натурщицу. Для Элизабет такая двойная измена была крайне мучительной.

В этой работе художник обратил софит на интересную тему, которая ранее не поднималась в искусстве. Он трактует историю падшей женщины не так, как в Библии. Это не прощение грехов, а, напротив, обличение. Сюжет таков: деревенский парень отпустил возлюбленную работать в город, где она стала проституткой. Поиски девушки привели парня в один из переулков. Она пыталась скрыться, чтобы утаить факт своего падения, но обличение случилось.

На заднем плане, несмотря на всю реалистичность композиции, мы видим агнца в сети, словно пойманного в своем грехе. Такой символизм характерен для работ прерафаэлитов, особенно ранних.

Уильям Холман Хант тоже приглашал Лиззи к сотрудничеству. Она появляется на картине «Проснувшаяся стыдливость». Зрители не сразу поняли, откуда взялось это название: многие подумали, что на полотне изображены забавы брата с сестрой. На самом деле это богатый мужчина и его содержанка. Перед нами момент, в котором девушка осознала свою ошибку и мысленно просится на волю. О том, что она — женщина на содержании, говорят символы. На переднем плане мы видим брошенную перчатку. Так же обычно бывает с содержанками: возраст не красит, мужчина ее оставляет и берет новую. На заднем плане кошка бежит за птицей, что вырвалась из золотой клетки. Все это сочетается с позой мужчины, который словно говорит: «Дорогая моя, что за мысли появились в твоей голове? Расслабься, давай играть на пианино и веселиться». Каждый элемент картины словно рассказывает историю, и мы собираем ее воедино.

Почему тема полотна имела такой резонанс? Викторианская эпоха — это не только период прогресса в экономике и социальной сфере, но еще и время непростых нравов. «Пуританство» и «ханжество» — слова из лексикона Викторианской эпохи: люди жили по двойным стандартам. Женщина в Англии того времени не могла строить судьбу так, как велит сердце. Скажем, она не имела права путешествовать в одиночку — это было неприлично, ей обязательно нужно было передвигаться или с мужем, или, представьте себе, в вагоне для перевозки лошадей. Свободная девушка не могла читать книги, доступные мужчинам. Путь к книжной полке лежал через замужество. Также считалось, что многие вещи в быту напоминают фаллические символы, и от этого пытались отвлечь: например, на ножки рояля надевали специальные чехлы, чтобы они не вызвали никаких пошлых мыслей.

Муж никогда не видел жену обнаженной и, прежде чем лечь в постель, они надевали специальные рубашки, которые не снимались даже во время интимной близости. Свои фантазии супруг реализовывал в публичном доме, где нагота не запрещалась. Двуличие и лицемерие стало раздражать англичан. Художники-прерафаэлиты помогли вскрыть нарыв: взяли самые злободневные темы и выставили их напоказ.

Несмотря на общие взгляды на работу, все трое прерафаэлитов обладали очень разными нравами. Россетти был безумным ловеласом, а Уильям Холман Хант — интеллектуалом. Эмми, из-за которой Россетти разбил сердце Элизабет Сиддал, позировала Ханту для картины «Наемный пастух» (1851). Девушка не получила образования, и Хант отправил ее на курсы: выучить английский, светские манеры, отточить навыки общения и получить возможность освоить профессию — например, модистки. Хант мечтал превратить Эмми в настоящую леди. В тот период он задумал большую картину, которая была бы посвящена порокам и искуплению грехов. Он оставил Эмми на целый год, а сам уехал в Палестину: изучать культуру и писать пейзажи. Хант поставил перед Эмми условие: не позировать никому другому, особенно Россетти. Однако она нарушила договор: начала позировать Россетти и стала его любовницей.

Картина, которую Хант задумал перед Палестиной, называется «Козел отпущения» (1856). На раме написаны две цитаты из Ветхого Завета. Первая: «И понесет козел на себе все беззакония их в землю непроходимую, и пустит он козла в пустыню». Вторая: «И он взял на себя наши немощи и понес наши болезни, а мы думали, он был поражаем, наказуем и уничижен Богом».

Козел отпущения — традиция времен Ветхого Завета. Люди приносили в храме жертву, а в это время отпускали в пустыню козла с красной лентой на рогах. Считалось, если верующие искренне раскаялись, то цвет ленточки на рогах животного станет белым. Несчастного козла сбрасывали с большой высоты, он погибал, а на нем — все грехи человеческие.

Когда родился Иисус, козел отпущения стал не нужен. Люди осознали, что животное не могло искупить все ошибки. Только Иисус может взять на себя наши грехи, если мы просим у него прощения от всего сердца. Для этого не надо придумывать ритуал, достаточно произнести слова раскаяния.

Следующей Хант написал «Наши английские берега» и этим открыл новую страницу в искусстве — пейзаж прерафаэлитов. Умение прерафаэлитов с любовью выписывать природу мы заметили еще благодаря «Офелии» Милле.

В картине Ханта природа является не фоном, а главным персонажем. Полотно очень символично. Оно написано в тот единственный период Викторианской эпохи, когда имела место политическая нестабильность. В воздухе висела угроза войны с Францией. Вот почему мастер пишет овец, стоящих на краю пропасти. Это символ баланса между странами, что может быть нарушен. На переднем плане — барашек, который запутался в кустах. Что это: аллегория запутанных взаимоотношений между Францией и Англией? Или это душа художника, который знает, что Эмми уже с Россетти?

Но вернемся к нашим баранам. Форд Мэдокс Браун — прерафаэлит одного поколения с Хантом, Милле и Россетти: спустя время к тройке основателей присоединилась группа единомышленников. В 1852 году он написал картину «Симпатичные барашки», которая сочетает в себе черты религиозной и светской живописи. Мы как будто смотрим на Марию с младенцем, но на самом деле перед нами дочка и жена самого художника. Картина опережала время: Браун предвосхитил практики нового искусства на десять-пятнадцать лет.

Личная жизнь в кругу прерафаэлитов была запутанна, а отношения между ними — сложными. Душевные раны помогли Лиззи Сиддал открыть в себе новые таланты. Муза начала писать небольшие работы и участвовать в групповых выставках, Рёскин стал ее меценатом. Тем более что отношения с любимым художником Милле накалялись.

После завершения «Офелии» меценат сделал Милле новый заказ и предложил в качестве модели свою супругу Эффи Грей. Рабочие отношения между моделью и художником вскоре стали личными. Дело в том, что Рёскин отказался от первой брачной ночи и супружеского долга в целом, и жена его чувствовала себя ущербной. Но тут в жизни появился Милле, которые читал ей стихи и готов был часами говорить обо всем на свете.

Эффи ушла к художнику, но муж отказывался разводиться. Тогда Милле надоумил возлюбленную подать в суд за невыполнение супружеского долга. Слушанье было публичным, после чего ответчик на долгие годы впал в депрессию. Эффи и Милле поженились и стали многодетными родителями, а Рёскин ушел в тень зализывать раны.

Выйдя из депрессии, он влюбился в десятилетнюю Розу Ла Туш, выждал семь лет и предложил ей руку и сердце. Ему было пятьдесят, ей — семнадцать. Родители девочки из суровой протестантской семьи решили вопрос кардинально — отправили дочь в монастырь, где она вскоре потеряла рассудок и ушла из жизни. Узнав о смерти любимой, Рёскин сошел с ума. Страсть открыла художественный талант и в нем: меценат взял в руки кисточки и нарисовал портрет несчастной Розы Ла Туш.

Единственный, кто выиграл от скандала между Милле, Эффи и Рёскиным — это Россетти. Обманутый меценат больше не мог поддерживать любимого художника и переключился на его коллегу. Россетти нашел мецената, а затем и новую натурщицу — Фанни Корнфорт. Она была из низших слоев общества, необразованная и настолько глупая, что шокировала всех друзей художника. С течением времени Фанни так сильно прибавила в весе, что Россетти стал называть ее «мой дорогой слон». Пышная рыжая дама на его картинах — это всегда Фанни. Следом за ней появилась Джейн и, вероятно, другие женщины, имена которых история не сохранила.

Любящая Лиззи Сиддал, которая восемь лет жила в ожидании руки и сердца, не выдержала измены с Фанни. Еще после болезни в период работы над «Офелией» она получила от врача рецепт на лауданум и пристрастилась к нему. Это опиумная настойка на спирту, которая сейчас запрещена, но в Викторианскую эпоху считалась лекарством и продавалась в аптеке. С помощью опиума Лиззи убегала от проблем и боли в другие миры. Ее надежда на счастье закончилась болью: муза забеременела, но ребенок родился мертвым. Новая пассия Россетти Джейн при этом рожала одного ребенка за другим. Психика Лиззи не выдержала. Россетти как-то оставил ее ночью в одиночестве, а вернувшись, нашел бездыханное тело с настойкой в руках.

Записку, оставленную Лиззи, сожгли, чтобы исключить версию самоубийства и избежать проблем с захоронением. Стали считать, что гибель вызвала передозировка.

Россетти отреагировал на смерть натурщицы картиной «Блаженная Беатриче». Все прерафаэлиты были фанатами Данте, но особенно Россетти. Есть версия, что он писал Беатриче, когда мертвая Лиззи лежала рядом. На заднем плане картины изображены солнечные часы, показывающие безжалостное движении времени. Цветок мака, который принесла в клюве красная птица — символ опиума. Рядом с Беатриче есть ангел и неизвестный герой — это Данте или сам Россетти.

Лиззи Сиддал похоронили на одном из лондонских кладбищ и до сих пор британцы возлагают цветы на ее могилу. Обладающий стихотворным талантом Россетти положил свой рукописный сборник в гроб. Спустя два года он пожалел об этом: стихи были хорошие, а экземпляр — единственный. Автор не растерялся: получил разрешение на официальную эксгумацию, открыл гроб, достал свою книжечку и для образности придумал легенду, будто и после смерти рыжие волосы Лиззи продолжали расти и опутали ее тело с головы до ног.

Этот эпизод описал в своих «Кладбищенских историях» Борис Акунин:

«Глубокой ночью при свете костра и масляных ламп разрыли землю, открыли крышку гроба. Очевидцы говорят, что Элизабет за семь лет не истлела и лежала, все еще похожая на Офелию. Рука в перчатке осторожно отвела в сторону знаменитые золотистые пряди, взяла листки, лежавшие близ мертвого лица, и покойницу упрятали обратно».

Любвеобильный Россетти разбивал сердца, а интеллигентный Уильям Холман Хант мучил лишь свое: мне кажется, в кино таких героев должен играть Колин Ферт. Когда Эмми ушла к Россетти, Хант в Палестине создал полотно на сюжет «Иисус среди учителей», описанный в Евангелии от Луки. Работа называется «Нахождение Спасителя во храме». Хорошо известный в викторианской Англии арт-дилер Эрнест Гэмберт купил картину вместе с правами на показ, заплатив 5500 фунтов (более двух миллионов в пересчете на современные деньги).

Кинотеатров еще не существовало, а вот страсть к хлебу и зрелищам была всегда. Гениальный предприниматель Гэмберт снял особняк и показывал картину при грамотном освещении. К несчастью, осветительная система была неудачной: вспыхнул пожар, в котором погиб человек. Казалось бы, бизнес должен был прекратиться, но в реальности драматический эпизод только усилил интерес публики к полотну. Гэмберт начал возить «Нахождение Спасителя во храме» на гастроли. Хант благодаря этому стал одним из самых высокооплачиваемых художников своего времени.

Он написал еще одну работу о Боге — легендарный «Светоч мира». Христос стоит у заросшей двери, но на ней нет ручки. Художник намекает: выход есть лишь внутри! Бог не может взять и изменить нашу жизнь, но стучится в нее через события, людей, сны и книги. Впустить свет или остаться в темноте — выбор каждого.

По мере прихода славы из искусства прерафаэлитов исчезали символизм, назидательность и реализм. Они приблизились к тем, кем в начале пути раздражались — салонным художникам. Живопись прерафаэлитов стала еще более красивой, но глубина из нее исчезла. Доказательство тому — «Возлюбленная» Россетти, для которой позировала Джейн Бёрден.

Напомню вам хронологию появления муз: сначала была Лиззи, потом Эмми, которую любил Хант, затем Фанни и Джейн. Она была женой художника Уильяма Морриса, одного из последователей Россетти. Как-то он и Эдвард Бёрн-Джонс расписывали вместе с Россетти один маленький храм. Молодые художники практически поклонялись старшему коллеге. Россетти ввел их в свой круг, подружился с Моррисом, а потом — с его супругой. Он приглашал ее позировать, а после очаровывал стихами собственного сочинения.

После женитьбы на Эффи искусство Милле претерпело ряд изменений. Появились дети, которых нужно было кормить, а хороший арт-дилер и пиарщик ему не встретился. Посоветовавшись с супругой, мастер полностью поменял стиль и стал писать коммерческие работы. В картине «Верь мне» 1862 года есть элемент нравоучительности и красота, но реализма нет. Здесь изображена довольная и счастливая мать. За такие позитивные сюжеты платили.

Затем в жизнь Милле вошла реклама. В 1885 году владелец мыловаренной компании предложил ему написать картину «Мыльные пузыри», которую поместили на упаковке продукта. Душистые бруски, украшенные работой прерафаэлита, продавались по всей Англии.

Эффи хотела, чтобы муж наполнял семейный бюджет и, сама того не заметив, заставила его талант увянуть. Картина «Спелая вишня» рядом с «Офелией» выглядит как резиновый бассейн рядом с океаном: сравнение здесь не в пользу зрелого художника.

Искусство прерафаэлитов не закончилось на этой тройке. Появилось новое поколение приверженцев живописи «до Рафаэля». Яркий его представитель — Джон Уильям Уотерхаус. Его знаменитая картина «Срывайте розы поскорей» (1909) вдохновлена поэмой XVII века «Девственницам: спешите наверстать упущенное» Роберта Геррика. Там есть такие слова:

Срывайте розы поскорей,

Подвластно всё старенью,

Цветы, что ныне всех милей,

Назавтра станут тенью.

Поэт призывает каждого радоваться жизни и не откладывать ее на потом, и Уотерхаус с ним согласен: в его картинах всегда столько силы цвета! Он писал мистических женщин и был своего рода предвестником сюжетов нового стиля живописи — ар-нуво.

В 1888 году Уотерхаус пишет картину «Леди из Шалот», вдохновленную сказкой «Волшебница Шалот», которую англичане знают с детства. Шалот — остров на реке, текущей в Камелот, где заколдованная девушка по имени Элейн вынуждена была сидеть в башне без права посмотреть в окно. День за днем она ткала гобелен, наблюдая за миром в зеркало. Однажды в нем она увидела, что в Камелот скачет рыцарь Ланселот, и решила: лучше рискнуть жизнью, чем так и не познать любовь… Девушка покидает комнату, и зеркало разбивается. И даже это не останавливает ее порыва.

Вот такие сказочные и мистические образы, обязательно связанные с тоской или смертью, были главными в творчестве художников-прерафаэлитов во второй половине XIX века. Вскоре их история закончится, зато живописное наследство и бесчисленные легенды о жизни братства останутся в истории искусства навсегда.

Художники-путешественники

В конце XVIII века путешествия вошли в моду. Закончилась эпоха Просвещения, которая привнесла в массы свободомыслие, и люди осознали, как много интересного и непознанного вокруг. Несмотря на то что самолетов и поездов еще не было, в обществе зародилась необыкновенная жажда познания мира.

Любопытство — отличительная черта художников, поэтому они собирали чемоданы и строили планы первыми. Служители искусства путешествовали как в Европу, так и по России. Порой они делали это не по своей воле: их просто посылали на задание. Фотоаппаратов и видеокамеры еще не было, а Россия постепенно расширялась, становилась огромной, и, например, в 1810 году людям в Москве и Санкт-Петербурге хотелось знать, как выглядит Красноярск. Как решали вопрос? Художников посылали в экспедицию: они писали путевые виды и показывали столичным жителям дальние уголки страны.

Спрос рождал предложение: начали издаваться путеводители, где рассказывалось, что нужно посмотреть обязательно. Наглядные материалы к этим гидам создавали художники: они ездили всюду, зарисовывали основные достопримечательности, и таким образом у людей появлялась возможность выстраивать свой маршрут.

Сильнейшим магнитом для искателей впечатлений была Италия. Русские художники путешествовали в эту страну еще с XVIII века, но особое внимание они уделяли ей с 1790-х по 1820-е годы. Причина тому — Академия художеств в Санкт-Петербурге. В этом заведении понимали, что, когда ученик освоил технику, сформировался и готов писать масштабные вещи, для дальнейшего развития ему необходимо насытить взгляд и сердце изучением мирового культурного наследия. Не у всех была возможность поехать куда-то за свой счет. Поэтому в Академии придумали такую форму поощрения талантливых художников, как пенсионерство. К возрасту это не имеет никакого отношения: пенсионером в Академии конца XVIII — начала XIX века считался художник, который отличался талантом, написал выпускную работу и получил за нее золотую или серебряную медаль. Ему выделялись средства на поездку в Европу.

До Великой французской революции художников чаще отправляли во Францию. Однако после в Академии решили, что молодым людям находиться там небезопасно — есть риск подхватить «революционную заразу» и принести ее на территорию Российской империи. Поэтому новым «призом» для талантливых перспективных мастеров стала поездка в Рим, который являлся столицей искусств со времен античности.

Одним из самых первых пенсионеров, отправившихся в Италию, был Орест Кипренский. Атмосфера Рима и Неаполя помогла ему выйти на новые высоты — вот насколько важно было художнику вырваться из России, покинуть стены Академии и своими глазами увидеть восхитительные образцы творчества Рафаэля и Микеланджело.

Вдохновленный новыми впечатлениями, Кипренский так бодро шагнул вперед в своем даровании, что знаменитая галерея Уффици предложила ему написать автопортрет специально для своей коллекции.

Окрыленные величием искусства эпохи Возрождения, художники расцветали и хотели создавать нечто значимое. Подобное случилось с Сильвестром Щедриным, работы которого можно посмотреть в Третьяковской галерее. Он настолько проникся Италией, что не мог уехать оттуда целых двенадцать лет! Отцу он писал, что в России все плохо: политика Николая I, репрессии, холод… Спустя годы Щедрин все же вернулся с багажом работ. За годы, проведенные в Неаполе, Сорренто и на Капри он так напитался теплом, что сам будто стал ярким солнцем среди нашей в то время коричневатой, мрачной и сухой живописи.

С золотой медалью художники получали немалые средства на пенсионерскую поездку: 400 червонцев выделяли на дорогу, еще 300 — на годовое содержание. Прежде чем добраться до Рима, счастливчики проезжали по всем европейским странам, которые находились по маршруту, с важным заданием в кармане. Им говорили, где и что посмотреть, какие достопримечательности зарисовать. Мастеров обязывали постоянно слать в Россию отчеты — все же это было не праздное путешествие, а выпускная практика. Во избежание чрезмерной расслабленности к ним приставляли специального человека, который следил, чтобы пенсионеры не занимались глупостями.

Впрочем, справляться с работой такому наблюдателю было сложно. Сами понимаете: молодые мужчины, которые только что отучились, полные амбиций и ощущения собственной исключительности (не каждому давали право путешествия!) попадали в Рим. Это город легенд, вкусной еды, солнечных улиц, легкости, вина и прекрасных итальянок. Даже звучит соблазнительно!

Русские художники образовали «тусовку»: они жили на виа Систина, что вела к знаменитой Испанской лестнице. Раньше ее называли Счастливая улица — виа Феличита. Там, кстати, жил и писал «Мертвые души» Гоголь. В письме к А. С. Данилевскому мастер слова ярко обрисовал, чем русские пенсионеры занимаются в Риме:

«Что делают русские питторы[3], ты знаешь сам. К 12 и 2 часам — к Лепре, потом — кафе Грек, потом — на монте Пинчо, потом — к Bon goût, потом — опять к Лепре, потом — на биллиард. Зимою заводились было русские чаи и карты, но, к счастию, то и другое прекратилось. Здесь чай — что-то страшное, что-то похожее на привидение, приходящее пугать нас».

Как видите, время здесь проходило недурно — понятно, почему Щедрин задержался в Италии на двенадцать лет.

В центре Рима находится площадь Испании, на ней — грандиозная барочная лестница из 138 ступеней, ведущая к расположенной на вершине холма церкви Тринита-деи-Монти. Лестница была местом, где собирались натурщики разных типажей. Такая своеобразная «биржа труда», на которой художник мог выбрать, например, модель для Сократа. Прямо на ступеньках устраивались подремать престарелые итальянцы, претендующие на «роль» мудрых старцев, или мускулистые молодые римляне, похожие на Геракла. Были там и римлянки, с которых можно было писать Марию Магдалину, а с ними дети, позировавшие в качестве ангелочков или амурчиков. Художники приходили сюда с виа Систина в поисках характерных лиц.

Двенадцатилетний рекорд Щедрина нелегко побить, но Карлу Брюллову удалось! Свою пенсионерскую поездку он продлил на целых тринадцать лет, получая финансовую поддержку не от Академии, а от нового Общества поощрения художников. Общество направляло в Италию лучших мастеров, чтобы они учились, смотрели, перенимали, а по возвращении на родину рассказывали о своем опыте и вдохновляли коллег.

Вместе с золотой медалью Карл Брюллов получил предложение римских каникул. Но мастер категорично заявил, что никуда не поедет без брата. Требование удовлетворили, часть пути в Рим Александр и Карл проделали по морю. Потом были Кенигсберг, Берлин, Мюнхен, Дрезден, Венеция, Пиза… Дорога в итальянскую столицу заняла около восьми месяцев.

Карл Брюллов был весьма необычным пенсионером. Мастер прекрасно владел немецким и французским — предрасположенность к языкам помогла ему быстро заговорить на итальянском. Он был потрясающе коммуникабельным человеком и легко вписался в общество — Брюллов умел очаровывать людей и в любой компании оказывался в центре внимания. После создания копии с «Афинской школы» Рафаэля его талант стал очевиден для местных: посыпались заказы. Вот что художник писал родителям в Санкт-Петербург о своей жизни на виа Систина:

«Из нашего дома можно видеть Древний Рим, где Колизей, хотя разрушенный, но прекрасный, заставляет забывать все окружающее, чтобы смотреть на него. Наш дом разделен от папского только одной стеной и маленьким переулком, посему мы можем видеть очень хорошо папский сад, где деревья, покрытые апельсинами, и трава гораздо зеленее, нежели летом, заставляют нас забывать, что уже январь месяц…»

Неудивительно, что художник не хотел возвращаться домой!

Почему римская живопись Брюллова покоряла россиян? В Риме он, по примеру итальянских коллег, начал писать жанровые сценки. До этого в русском искусстве такого не было. Поэтому, когда на родине публика увидела «Итальянское утро», где молодая женщина, приспустив платье, умывается, залитая солнцем, все ахнули. Это было нечто — глоток свежего воздуха.

Все бы хорошо, но Брюллова посылали в Италию не ради милых картинок. От него ждали чего-то масштабного, монументального, основанного на мифологическом или историческом сюжете. Художник никак не мог поймать идею, но судьба давно плела канал для ее передачи…

Александр Брюллов увлекался археологией. Находясь на раскопках в городе Помпеи, он предложил Карлу взять за основу масштабной работы историю гибели древнего города в результате извержения вулкана.

Несмотря на исторический сюжет, картина «Последний день Помпеи» стала олицетворением актуальных настроений в обществе. Художники-пенсионеры собирались в кафе и обсуждали новости: на родине случилось восстание декабристов, которое подавили. Надежды прогрессивного общества на перемены, в частности на отмену крепостного права, были разрушены. В воздухе витало ощущение краха ожиданий. Плюс ко всему в Италии тоже царила нестабильная революционная обстановка.

В Санкт-Петербурге все были настолько впечатлены полотном, что выставили его в Академии художеств как руководство для начинающих живописцев. После открытия Русского музея картина переехала в его зал и стала доступна широкой публике. В горячо любимой Италии Брюллову присудили звания почетного академика Миланской, Болонской и Флорентийской академий. С новой картиной он ездил по городам на «гастроли». Надо сказать, до распространения кинематографа картины маслом выполняли роль фильмов: их смотрели долго, не отвлекаясь, обсуждая.

В чем особенность академической живописи? В ней все построено, как на театральной сцене, а важные детали и образы будто подсвечены софитами. Посмотрите на «Последний день Помпеи»: кажется, что здесь есть кулисы, а где-то вне поля зрения сидит осветитель, направляющий свет на ключевых актеров. В центре сцены — женщина, которая лежит на земле рядом с ребенком. Она очень ярко подсвечена, а углы, напротив, затемнены.

Персонажи полотна разделены на группы. Мама в беспокойстве обнимает дочь, родители прикрывают ребенка своей одеждой, сыновья несут отца… Структура понятна и выверена. Так зрителю легче считывать маленькие истории, из которых соткано большое полотно.

«Последний день Помпеи» везде встречали музыкой и аплодисментами. Брюллова носили по улицам на руках, ему посвящали стихи. Художник затмил всех своих итальянских коллег того времени. Но и родина о своем сыне не забывала. Спустя тринадцать лет его обязали вернуться домой. Новый январь он встречал не с апельсинами зимой, а посреди наших суровых морозов. Однако если вы думаете, что Брюллов провел в Европе слишком много времени, то один из его коллег побил этот рекорд.

Александр Иванов попал в Италию пенсионером Академии и остался почти на тридцать лет — что в пять-десять раз больше привычного срока! На три года в Италию посылали мастеров жанровой и пейзажной живописи, на шесть — баталистов, скульпторов и тех, кто занимался мифологически-исторической картиной.

В чем же секрет Иванова? Сегодня его бы назвали отличным менеджером долгосрочного проекта.

Прибыв в Италию, Иванов задумал создать произведение, которое перевернет всю историю искусства, расскажет о самом важном моменте в истории человечества — о приходе Мессии. Для подготовки почвы он написал «Явление Христа Марии Магдалине после воскресения» и послал ее в Академию. Все были в восторге. Раздразнив аппетит экспертов, мастер заявил: «Я собираюсь делать большой проект — на ту же тему, но еще масштабнее». Под это дело он выбил дополнительное финансирование и время. Так повторялось несколько раз.

Слухи о масштабном замысле Иванова долетели до самого императора. Путешествуя по Италии, Николай I посетил художника в мастерской, выстроенной специально для картины — полотно размером 5,40 на 7,50 метров вместит не каждая комната. Император одобрил работу Иванова и постановил, что по окончанию проекта тот должен вернуться в Россию и заняться полотном на тему Крещения Святой Руси князем Владимиром. Иванова абсолютно не интересовали эти материальные мирские вещи. Он хотел показать человечеству самый важный момент в истории — когда явился Иисус.

Кстати, первые пять лет Иванов никого не пускал в свою гигантскую мастерскую, что поджигало фитиль взрывного итальянского любопытства. Невольно мастер сделал удивительный пиар-ход: когда он наконец открыл двери, утомленная неизвестностью толпа ринулась смотреть полотно.

«Явление Христа народу» Иванов писал около двадцати лет, тщательно прорабатывая образы. Он ходил в синагоги, смотрел на евреев, просил некоторых ему позировать, создавал наброски в Понтийских болотах. Сохранившиеся подготовительные рисунки поражают невероятной красотой!

Закончив писать «Явление Христа народу» в 1857 году, мастер стал ломать голову над транспортировкой работы из Италии в Россию. Новость о скором прибытии полотна быстро разлетелась: публика помнила «Последний день Помпеи» Брюллова и жаждала нового «блокбастера». Но получила нечто другое. Картина Иванова — не блокбастер, не экшн, а глубокая работа души.

Премьера состоялась в Белом зале Зимнего дворца, куда пришел император, президент Академии художеств великая княгиня Мария Николаевна и другие влиятельные гости. Полотно не ругали, но и не хвалили. Стало очевидно, что царская семья не поддерживает художника — и это повлияло на мнение критиков. После переноса в Академию картина стала доступна публике. Через несколько дней в прессе появились сообщения, что новый Иванов до Брюллова не дотянул. Муссировались слухи, что царь недоволен и разочарован.

Почему восторга не последовало? Во-первых, экшн нравится массам больше, чем тонкие фильмы, после которых хочется подумать или даже поплакать. Во-вторых, построение композиции Иванова было непривычным для зрителя. Если бы эту работу писал Брюллов, Иисус у него стоял бы по центру, будто подсвеченный софитом, как на сцене. У Иванова же Иисус на заднем плане. Видите одинокую фигуру в голубом плаще? Иоанн Креститель указывает на него. Иванов не делит персонажей на группы, как в классической живописи: они стоят единой линией. Автор не указывает зрителю, кто здесь центральная фигура, поэтому каждого хочется разглядывать подолгу и вдумчиво. Для этого стоит пойти в Третьяковскую галерею в зал Иванова. Там имеется скамеечка: просто сядьте на нее и смотрите — получите невероятное удовольствие.

Мастер тяжело переживал реакцию на свой многолетний труд, да еще и холодные питерские будни вместо горячего итальянского солнца подтачивали здоровье. Узнав об отсутствии царской поддержки, влиятельные люди стали отказывать художнику во встречах. Не выдержав обесценивания и унижения, Иванов слег и ушел из жизни. Судьба сыграла злую шутку: спустя несколько часов в его дом доставили уведомление о том, что Александр II покупает картину за 15 тысяч и жалует ее автору орден Святого Владимира. Иванов не дожил до признания совсем немного.

Во второй половине XIX века у русских художников расширились границы интересов и возможностей. Они стали путешествовать по восточным странам. В сердце Василия Поленова проникла Палестина, которой он посвятил много лет, сделав два захода на Святую землю. В первый он работал над полотном «Христос и грешница» с изначальным названием «Кто без греха?». Это большая работа во всех смыслах, ее формат — 6,11 на 3,25 метра.

Название «Кто без греха?» отвергла цензура — в каталоге оно смотрелось бы слишком обличительным, а люди не любят упреков. Выбор пал на нейтральное «Христос и грешница», поэтому сегодня в Русском музее картина представлена под двумя именами. Однако было у работы и третье: в Музее императора Александра III ее назвали «Блудной женой», что, конечно, не соответствует евангельскому тексту.

Поленов, воспитанный на работе Иванова, хотел сделать нечто подобное, но более современное. Он мечтал об идеальной визуальной проповеди, которая будет непохожа на сухой академический идеал и создаст эффект присутствия — как костюмированные фильмы Би-би-си, которые реконструируют эпоху. Первое название «Кто без греха?» было взято из Библии, из Евангелия от Иоанна, 8-й главы:

«Иисус же пошел на гору Елеонскую. А утром опять пришел в храм, и весь народ шел к Нему. Он сел и учил их. Тут книжники и фарисеи привели к Нему женщину, взятую в прелюбодеянии, и, поставив ее посреди, сказали Ему: Учитель! Эта женщина взята в прелюбодеянии; а Моисей в законе заповедал нам побивать таких камнями. Ты что скажешь? Говорили же это, искушая Его, чтобы найти что-нибудь к обвинению Его. Но Иисус, наклонившись низко, писал перстом на земле, не обращая на них внимания. Когда же продолжали спрашивать Его, Он, восклонившись, сказал им: Кто из вас без греха, первый брось на нее камень. И опять, наклонившись низко, писал на земле. Они же, услышав то и будучи обличаемы совестью, стали уходить один за другим, начиная от старших до последних; и остался один Иисус и женщина, стоящая посреди. Иисус, восклонившись и не видя никого, кроме женщины, сказал ей: Женщина! Где твои обвинители? Никто не осудил тебя? Она отвечала: Никто, Господи. Иисус сказал ей: И Я не осуждаю тебя; иди и впредь не греши. Опять говорил Иисус к народу и сказал им: Я свет миру; кто последует за Мною, тот не будет ходить во тьме, но будет иметь свет жизни».

На картине запечатлен момент, когда грешницу приводят к Иисусу. Вопрос «Кто без греха?» обращен к каждому. Благодаря этому холсту Поленов получил невероятное признание и уже не мог остановиться в своей жажде живописных откровений. Спустя годы он вернулся в Палестину и в течение нескольких лет создал 60 работ о пути Иисуса. Они показывают, какими дорогами ходил Спаситель, что видел вокруг, с кем встречался. К примеру, работа «Мечты» изображает Христа, который сидит на скале и мечтает, что все мы однажды будем жить в любви и станем послушными детьми. Это экскурс в жизнь Мессии и одновременно красочная история древней Палестины. Такую не напишешь из фантазии, сидя в Санкт-Петербурге. Сейчас эта удивительная серия разбросана по разным музеям.

В конце XIX — начале XX века технический прогресс еще больше подстегнул природную страсть художников к путешествиям. Они искали для себя «место силы», центр искусства — и таким «магнитом для талантов» на стыке веков стал Париж. Попадая сюда, наши мастера смотрели на полотна импрессионистов и перенимали их технику. Работы Александра Беггрова, например, можно принять за полотна француза — русской школе такие широкие мазки были несвойственны.

Многие искусствоведы отрицают существование русских импрессионистов, но я вместе с другими коллегами отношу к ним Константина Коровина, Николая Тахрова и Георгия Лапшина. Их мало, но они хороши.

Долгое время русских художников во Франции не замечали и представляли российскую культуру как хоровод медведей с балалайками и девками в кокошниках. Но потом появились художники, которые влились во французскую школу. Среди тех, кто «двигал» машину современного искусства начала XX века, было много выходцев из России. Благодаря им восприятие русского искусства изменилось.

Первая в моем списке любимых французских путешественников — Маревна, она же Мария Воробьева-Стебельская. Это исключительно сильная художница русско-польского происхождения, о которой наш зритель знает немного. Отъезд из России в 1912 году сделал ее невидимкой для советского искусствоведения. Ситуация поменялась с развитием антикварного рынка, когда из Европы в Россию поступило много ее работ. Чтобы подчеркнуть ценность (и цену) холстов, вопросом занялись грамотные люди: русская публика познакомилась с книгой воспоминаний Маревны «Моя жизнь с художниками „Улья“», которую французские почитатели искусства любили давно.

Художница родилась в городе Мариинский Посад под Чебоксарами. Мать ее была актрисой, состоявшей в браке с неким Воробьевым, но влюбилась в польского аристократа Стебельского. В результате на свет появилась Маревна. В два года отец забрал ее к себе и воспитывал самолично.

Решив стать художницей, девочка сказала: «Папа, дай денег, я поехала на поиски лучшей доли» — и уехала навстречу мечте. Сначала она отправилась в Москву, затем в Италию и оказалась на острове Капри, где познакомилась с Горьким. В России в это время шел 1905 год, кровавое начало революции. Писатель пережидал тяжелый период на Капри и принимал на своих трех виллах невероятное количество друзей. Он был мужчина хлебосольный и любил окружать себя интересными людьми. Девятнадцатилетняя Маревна попала в его дом как друг, и Горький сразу разглядел в этой барышне невероятную силищу. Именно он дал ей прозвище, заимствованное из русского эпоса. Марья Моревна была степной воительницей, в которую влюбился сам Кощей Бессмертный. Представляете себе женщину, к которой воспылал страстью такой персонаж?! А теперь представьте характер, за который Горький прозвал так свою подругу… Писатель отговаривал Маревну от Парижа, но девушку это не остановило.

Внешняя простота с лихвой компенсировалась интересной душой Маревны. Она обладала таким чувством юмора и таким уникальным ви́дением вещей, что просто не могла раствориться в Париже среди тысяч других художников. В начала XX века этот город был настоящим круговоротом из повозок, первых автомобилей и толп людей. Новоприбывшая боялась сама переходить улицу. Адаптировавшись, юная завоевательница столицы переехала на Монпарнас.

На то время Монмартр уже стал дорогим местом, где проводили время импрессионисты и постимпрессионисты. Юным революционерам искусства он был не по карману, так что они отправились осваивать обратный конец города — Монпарнас.

Вот интересная цитата из Маяковского о Париже тех лет: «Живопись — самое распространенное, самое влиятельное искусство Франции. Не говорю даже о квартирах. Кафе и рестораны сплошь увешаны картинами. На каждом шагу — магазин-выставка. Огромные домища — соты-ателье. Франция дала тысячи известнейших имен. А на каждого с именем приходится еще тысяча пишущих, у которых не только нет имени, но и фамилия их никому не известна, кроме консьержки».

Оказавшись в столице прогрессивного искусства, Маревна решила, что ей срочно нужно брать в руки кисточки. Вместо классической академии она выбрала свободную. В то время они открывались на каждом углу. Наша героиня оказалась в самой правильной — Русской академии Марии Васильевой. Это была невысокая женщина со стальным характером. Есть интересная история: когда Жорж Брак, которого тяжело ранили во время Первой мировой войны, вернулся домой, в Русской академии в его честь устроили вечеринку. Бывшая возлюбленная Модильяни пришла туда с новым спутником, а старого на праздник жизни не позвали. Горячий итальянец ворвался в помещение с желанием устроить разборку. Тогда маленькая, но сильная Мария Васильева взяла большого Модильяни и спустила его с лестницы.

В ее академии учились Шагал и Жорж Брак, а Пикассо с Матиссом приходили к ней писать в натурном классе. Заведение манило низкими расценками и невероятной атмосферой. Чтобы поддерживать рентабельность двух студий, Мария Васильева брала не ценой, а объемом: в комнату набивалась толпа начинающих художников, а по центру стояла обнаженная модель. От обилия творчества и отсутствия кислорода модель, как писала Маревна, стояла вся мокрая, как пловчиха. В конце класса хозяйка академии доставала самовар, разжигала его шишками и усаживала всех пить чай по-русски. Вот почему художники с радостью ходили к ней — здесь они обменивались идеями.

Кубизм Пикассо изобрел во Франции, а Мария Васильева была первой женщиной-кубисткой. Ее работы висят в иностранных музеях рядом с Пикассо и Браком. Из-за железного занавеса мы долго не знали ее имени, но сегодня пробел восполнен.

Интересно, что Маревна, как и многие обитатели Монпарнаса с разных концов света, довольно плохо говорила по-французски. Но, попивая чай за русским самоваром, они все чудесно находили общий язык.

С кем Маревна встречалась в Русской академии за самоваром? Был там Марк Шагал из Витебска, переехавший в Париж в 1911 году. Работы, которые он писал в России, отличались темной гаммой, но во Франции живопись заиграла новыми красками. Где-то рядом кипяток из чашки отпивал Модильяни, который прибыл из Италии в 1906 году. Присутствовал там и его друг Хаим Сутин родом из Смиловичей Минской губернии. Он был замкнутым человеком с тяжелым характером, но Маревна в мемуарах вспоминает его с невероятной теплотой. Долгое время он влачил нищенское существование и пытался нащупать свою тему в искусстве. И она пришла. Мастер стал писать тушки бычков: притаскивал их в общежитие художников «Улей» на левом берегу Сены и работал над этюдами до тех пор, пока мясо начинало пахнуть… Это очень раздражало его соседей, но — искусство требует жертв.

Тушки Сутин начал писать в преддверии Первой мировой войны. Это было тяжелое время, которое плохо сочеталось с ванильными пейзажами и радостными картинами. А вот мясо, истекающее кровью, хорошо передавало атмосферу, повисшую в воздухе. Это было актуальное искусство — и оно нашло зрителя.

Легендарный французский «Улей» (La Ruche), в котором жили Сутин, Модильяни, Шагал и другие друзья Маревны, был создан в 1902 году меценатом и скульптором-любителем Альфредом Буше. Это бывший павильон для бургундских вин: после выставки Буше купил его, привез на Монпарнас и превратил в гостиницу для нищих художников. Проживание стоило 50 франков в год, вкусный обед — два с половиной франка. Деньги маленькие, но и условия жизни не прекрасные. Комнаты были похожи на маленькие соты — отсюда и название общежития.

В память о тех годах остались рисунки Маревны, на которых ее друзья выпивают и болтают. Однако алкоголем дело не ограничивалось. В то время гашиш и кокаин стоили так же, как спиртное. Художники отвлекались на эти вещи, равно как и на вечеринки в соседних комнатах «Улья». Вот почему из сотен парижских художников того периода история запомнила немногих. В числе исключительных — Маревна. Она не могла себя полностью обеспечить искусством, но имела вес в художественных кругах.

В качестве альтернативной площадки для выставок художники использовали «Ротонду». Это кафе на Монпарнасе, которое существует до сих пор. Часто у художников не было денег, чтобы оплатить счета, поэтому они отдавали владельцу «Ротонды» свои картины. В итоге у него сформировалась потрясающая коллекция, способная поспорить с музеем современного искусства.

Когда будете в Париже, обязательно сходите в «Ротонду» и представьте себе, какие интересные люди там бывали. Это не только художники, а еще, например, Анна Ахматова. В 1910 году она приехала во французскую столицу с Николаем Гумилевым. Это было их свадебное путешествие. Однажды супруг отлучился по делам, а Анна решила зайти в «Ротонду». За соседним столиком сидел Модильяни. Так начался роман, который разбил ей сердце. Они гуляли по ночам, много говорили, Модильяни пел ей под окнами. Невероятно, но они даже угадывали сны друг друга. Модильяни сделал несколько рисунков обнаженной Ахматовой, и она хранила их до конца жизни. Отношения продолжились в переписке, и Ахматова снова приехала в Париж уже без Гумилева. Окрыленная, она вернулась домой, но — письма в почтовом ящике больше не появлялись. Модильяни решил закончить отношения.

В «Ротонде» Троцкий часто играл в шахматы с Василием Кандинским. Захаживал туда и Владимир Ильич, но, как рассказывает Маревна, впечатления ни на кого не произвел.

С Троцким дружил очень колоритный персонаж: мексиканец Диего Ривера. Задолго до встречи с Фридой Кало он был возлюбленным Маревны, жил в «Улье», кутил с Пикассо, Модильяни, Сутиным и Кислингом. Маревна познакомилась с ним в «Ротонде».

«Обаятельный людоед» Ривера на то время был женат на русской художнице Ангелине Беловой, что не уняло любвеобильности. В 1919 году Маревна родила от него дочь Марику, а мексиканец ребенка не признал из-за глупой шутки Пикасссо — когда-то на вечеринке в «Улье» тот погладил подругу по животу и сказал: «Это не твое, это мое».

Однажды Ривера напал на Маревну ножом, но детский плач его остановил. Спустя некоторое время он бросил ее и уехал в Мексику, встретил Фриду и разбил еще и ее сердце.

Вся эта компания изображена на известном групповом портрете Маревны, слева направо запечатлены: Леопольд Зборовский, Кислинг, Макс Жакоб, Жанна Эбютерн, Модильяни, Сутин, Илья Эренбург, Маревна с дочерью Марикой и Диего. Вот что пишет о друзьях художница: «Одно наше появление на улице привлекало всеобщее внимание. Впереди — уверенной походкой, с огромным чувством достоинства шел, размахивая тростью с ацтекскими фигурками, огромный, смуглый, бородатый Диего Ривера. Дальше — я — в розовой широкополой шляпе, отцовской накидке, велосипедных бриджах, белых носочках и черных туфельках. Потом Модильяни — чудесные кудри эпохи Возрождения, расстегнутая до пояса рубашка, книга в руке, он шел, декламируя строчки из „Ада“ Данте. Далее Эренбург с лошадиным лицом, похожий на льва Волошин, Пикассо и Макс Жакоб, один в огромном „пальто кубиста“, другой — в приталенном пальто, черном цилиндре, белых перчатках и гетрах…»

Феерия оборвалась с началом Первой мировой. У художников закончились деньги — многие жили на то, что им присылали из России. Шагал уехал на свадьбу к сестре, но из-за войны долго не мог вернуться. В «Улье» остались его друзья и картины. Мария Васильева сделала из Русской академии благотворительную столовую, где можно было пообедать за копейки или в долг. Она спасла от смерти огромное количество голодных художников. Модильяни был «застукан» Марией, когда воровал с кухни еду. Стальная женщина выпроводила его метлой, и эта история потом передавалась как анекдот.

На Монпарнасе начала XX века обитали художники-путешественники с разных концов света, которые собрались вместе и сделали своими руками невероятную историю под названием «Парижская школа». Для погружения в уникальную атмосферу прочитайте воспоминания Маревны «Моя жизнь с художниками „Улья“»; вам будет казаться, что кто-то взял вас за руку и перенес в прекрасный Париж прошлого века.

От Мане до Моне

Нормандия — одно из самых красивых мест в мире, поэтому неудивительно, что почти каждый ее уроженец питает тягу к творчеству. Дети больших городов привыкли к постоянной суете, а жители Нормандии — к скалам, морю, плеску волн и кристально чистому воздуху…

Именно там, в Нормандии, среди прекрасной природы, вырос Клод Моне. Поначалу гениальность сидела в мальчике тихо и ждала своего часа. Он был веселым пареньком с творческой жилкой, но в Гавре, где каждый рыбак — немного художник, этим никого не удивишь. Тем более что Клод рисовал не шедевры, а всего лишь ироничные карикатуры. Однако они получались отличными и продавались в центральном магазине города вместе с работами профессиональных мастеров за довольно высокую цену.

Рядом с его рисунками стояли работы Эжена-Луи Будена, которого по праву можно назвать если не отцом всего импрессионизма, то уж точно творческим отцом Клода Моне. Буден фактически отвел Моне за руку на пляж и сказал: «Тебе надо смотреть на природу, вдохновляться ею и творить!»

Благодаря Будену Моне оставил карикатуры и пришел к живописи. Он решил учиться в Париже, чтобы стать там настоящим художником. Родители были против — они и раньше не особо поощряли его страсть к искусству, а теперь и вовсе пригрозили лишить денег. Но это не заставило парня изменить мечте.

В Париже Клод встретился с потрясающей компанией: Ренуар, Сислей, Мане — они были амбициозны, талантливы и страстно хотели добиться признания, хотя атмосфера тому не способствовала. Во французской живописи 60-х годов XIX века господствовали другие настроения. Художники писали то, что покупалось: аппетитных обнаженных античных богинь и нимф. Такая нагота считалась приличной, потому что на картинах было изображено что-то отвлеченное, классическое, не вызывающее прямых ассоциаций с реальной действительностью. Подобные полотна украшали гостиные и кабинеты. Это так называемое салонное искусство: понятное, востребованное и приятное зрителю. Откуда пошло это название? Салон — самая престижная в Париже выставка, на которую картины попадали через строгое жюри, не питающее интерес к творческим экспериментам. Тем художникам, которые не проходили «кастинг», на успех не стоило и надеяться.

Вот что писал Ренуар другу в 1881 году: «Во всем Париже едва ли наберется пятнадцать любителей, способных оценить художника без помощи Салона, и тысяч восемьдесят человек, которые не купят даже квадратного сантиметра холста, если художник не допущен в Салон. Вот почему я ежегодно посылаю туда два портрета, хотя это, конечно, очень мало».

Картины в Салоне экспонировались очень своеобразно — методом ковровой развески: стену от пола до потолка завешивали всеми сюжетами подряд, без системы и концепции. Мы к такому не привыкли, но в XIX веке зрители даже умудрялись получать удовольствие от созерцания подобного «шведского стола».

Так случилось, что для Моне и вообще для развития импрессионизма особенно важной стала работа Александра Кабанеля «Рождение Венеры», которую тот представил в Салоне в 1863 году. Она имела огромный успех, что неудивительно: томная поза обнаженной богини, возникшей из морской пены, не могла не понравиться самой платежеспособной части населения — мужчинам из среднего класса. Для женщин имелось дополнение в виде очаровательных купидонов. Сам император Наполеон III купил работу для личной коллекции, после чего Кабанель стал безумно популярен, а спрос на полотна в стиле «Рождения Венеры» многократно вырос.

Увидев успех Кабанеля, Эдуард Мане предложил в Салон свою работу с обнаженной женщиной — «Завтрак на траве». Ее не приняли. Более того — она настолько шокировала членов жюри, что те объявили: картину нельзя показывать беременным, чтобы не спровоцировать негативные последствия. Были и те, кто предлагал уничтожить холст, стереть безобразное произведение с лица земли.

Чем же «Завтрак на траве» так разгневал публику? В композиции ничего пугающего — всего лишь два господина на пикнике в компании обнаженной. Она-то и стала причиной негодования. Если Венера может показывать нагие прелести зрителю, то земной женщине такое не дозволено. Всем понятно, что незнакомка с холста Мане — барышня определенного сорта, составляющая мужчинам компанию за деньги. Так по велению мастера состоятельные любители живописи впервые увидели на холсте не миф, а реальную жизнь, причем ту ее часть, которую скрывали от жен. Все об этом знали, но никто не говорил вслух.

Второй шок — продажная женщина смотрела зрителям прямо в глаза! Раньше, до Мане, героини картин редко глядели на публику, их взгляд был направлен в сторону или в пространство. Смелый прямой взгляд стал для многих шоком и вызовом.

Так Мане не попал в Салон, но оказался в хорошей компании. В тот год жюри отвергло настолько много картин, что разразился скандал, в который пришлось вмешаться самому Наполеону III. Он посмотрел некоторые не допущенные полотна и разрешил открыть для них отдельную выставку — «Салон отверженных». Следом за работами, не угодившими поклонникам академизма, на выставку хлынули зрители — но не из любви к искусству, а из желания посмеяться. В итоге «Салон отверженных» посетило больше народу, чем официальный.

Экспозиция вызывала невероятное количество эмоций, хотя бо́льшую часть негодования принял на себя Эдуард Мане. Критика не украла его страсть к поиску: спустя два года после «Завтрака на траве» мастер представил публике «Олимпию» (представлена в 1865 г.). Эта нагая красавица лежит на кровати в типичной позе богини. И будь под картиной подписано, что это Венера, нимфа или хотя бы турецкая одалиска, скандала бы не последовало. Но все понимали: «Олимпия» обитает совсем не на Олимпе. Этим именем в те времена обычно представлялись девушки легкого поведения. Зрители были в шоке: с холста на них глядела проститутка на рабочем месте! Каждый, кто глядел на нее, будто чувствовал себя обличенным клиентом. Девушка смотрела в глаза и усмехалась: «Дорогой, у тебя жена, а ты ходишь ко мне. Стыдно…»

Гости негодовали: зачем делать тайное явным? Мане сбросил с искусства слой фальши: не стал маскировать обнаженную женщину под богиню, а изобразил ее настоящей. Чтобы исключить разночтения, он воспользовался классическими академическими приемами, пользуясь понятной для любителя живописи символикой. Например, у Венеры Тициана в ногах собачка — символ домашнего уюта, а у Олимпии ее заменяет черная кошка — символ разврата. За ухом у девушки орхидея — символ страсти и порока, а на шее — бархотка, которая как бы говорит: я твой подарок.

Помимо сюжета, Мане раздражал массы техникой исполнения. Вся салонная жизнь была гладкая — в буквальном смысле: картины писались мельчайшими мазками, которые растворялись друг в друге и выглядели словно фарфоровые. Мазки Мане — крупные, рельефные, отчего зрителям казалось, будто он просто не успел довести работу до конца.

В общем, новатор и провокатор хорошенько встряхнул арт-мир и открыл совершенно новую страницу в истории живописи. «Завтрак на траве» и «Олимпия» фактически поставили точку в классическом искусстве и открыли дверь в новый период, где многое дозволялось. Без «Олимпии» все последующие эксперименты были бы невозможны.

Но помимо ненавистников, были у Мане и поклонники: Моне, Ренуар, Дега и прочие молодые передовые художники просто сходили с ума по его работам! Мане был гораздо старше вышеперечисленных коллег и не считал себя импрессионистом. Они же видели в нем путеводную звезду и гуру. Например, Клод Моне сразу решил написать «Завтрак на траве» в своей интерпретации.

Это полотно тоже стало сенсацией. В нем появилось что-то совершенно новое для живописи: свет стал чуть ли не полноценным персонажем картины! Своенравным и непредсказуемым. До Моне освещение на полотнах было театральным, словно мольберт подсвечивался софитами. Он же писал свет реалистично, что будто переносил зрителя в центр его картин.

Здесь стоит сделать отступление и провести небольшой ликбез, как различать творчество Клода Моне и Эдуарда Мане. Легко запомнить такую шутливую формулу: Моне — это пятна, а Мане — это люди. В целом она хорошо передает суть различия. Эдуард Мане действительно часто писал сюжеты с акцентом на людях. Изображение человека у него обычно довольно объемное, хотя и не такое точное, как в академической живописи.

У Клода Моне самое важное на картине — свет и цвет, а люди уходят на второй план, как дополнение пейзажа. В фигурах нет объема, художник будто помещает их на полотно в качестве отражателей солнца. Кстати, Моне практически никогда не использовал черный, как, впрочем, и все остальные импрессионисты. Мане себя импрессионистом не считал и черный цвет использовал.

Но вернемся к борьбе традиций и новаторства в Париже 1860–1870-х годов. После нескольких Салонов молодые художники решили, что больше не хотят плясать под дудку жюри, нашли спонсоров (в основном среди родителей) и открыли собственную выставку, собравшую 174 гостя. По меркам того времени это было катастрофически мало, да и пришедшие явились ради смеха.

«Обои, и те смотрелись бы более законченными, чем это „Впечатление“. Потрясающе!» — это слова критика Луи Леруа о картине Моне «Впечатление. Восходящее солнце». Моне вошел в историю как исключительный мастер, критик — как человек, из чьего ехидного комментария родился термин импрессионизм (от французского impression — впечатление). Сначала слово звучало как насмешка, а сегодня ассоциируется с работами, которые радуют глаз и стоят заоблачных денег.

Импрессионизм не только красивый, но и умный. Этот красочный эмоциональный стиль имеет под собой научный фундамент, который создали двое людей: Гельмгольц и Шеврёль. Немецкий физик Герман Людвиг Фердинанд Гельмгольц хорошо изучил особенности человеческого зрения, которые позволяют нам «складывать» множество цветных точек в одно изображение. Это используется не только в живописи — ведь даже телекартинка складывается из множества пикселей.

Химик-органик Эжен Шеврёль был директором мануфактуры, производившей гобелены. Он знал, что существует три основных цвета: желтый, красный и синий. Смешивая их, можно получить остальные: например, если соединить желтый с красным, родится оранжевый, если синий с красным — фиолетовый. Шеврёль заметил: даже когда нитки двух цветов просто находятся рядышком, благодаря особенностям человеческого зрения происходит эффект оптического смешения.

Этой особенностью зрения пользовались художники-импрессионисты: они перестали смешивать краски на палитре и стали накладывать смелые мазки разных цветов рядом друг с другом. Вблизи это выглядело, как множество разноцветных точек, но с расстояния они сливались в единую композицию.

Второе важное достижение научной мысли, которое помогло импрессионистам сделать искусство совершенно другим — тюбики. Раньше краски хранились в маленьких мешочках, носить с собой их было невозможно: они высыхали и требовали перетирания, что легче было делать в мастерской, чем «на коленке». Поэтому художники делали зарисовки на природе, а до конца работу доводили в четырех стенах.

Импрессионистов стены не ограничивали: они брали тюбики с красками, находили красивое место, ставили мольберт — и творили. Из-за этого кто-то из современников пошутил, что в лесу и на полях художников теперь больше, чем фермеров.

В то же время начала бурно развиваться железнодорожная сеть, появились пригородные поезда. Это сделало свидания с красотой еще более доступными. Художники прыгали в поезд — и убегали из Парижа за вдохновением. Моне пошел еще дальше: приобрел лодку, которую называли «плавучей мастерской». Ему нравилось смотреть на блики от солнца не с берега, а непосредственно с воды.

Благодаря прогрессу в искусстве стала возможной, например, картина Моне «Мост в Аржентёе», где даже тени цветные (сказывается нелюбовь импрессионистов к черному).

Чтобы понять принципы импрессионизма, нужно хорошо изучить работы Клода Моне. В его искусстве присутствуют абсолютно все основные черты этого направления. Взять хотя бы знаменитый «Руанский собор». Это цикл из тридцати картин, на которых строение написано в разное время года и суток, с разным освещением. Моне писал его в 1890-х годах. Внимание к свету, смелые сочные мазки, эмоциональность — здесь есть все, что сделало импрессионистов тем свежим воздухом, который постучал в окно скучного Салона.

Картина Моне «Бульвар Капуцинок в Париже» хорошо демонстрирует важное отличие импрессионизма от академизма — неправильную композицию. Сторонник традиций обязательно придал бы полотну театральности: привлек бы внимание зрителя к центру холста, написал бы сценический свет, затемнив края полотна, будто кулисы, а еще отдал бы предпочтение пирамидальной композиции, выстроив персонажей в виде пирамиды или треугольника. В академической живописи все делалось по принятой схеме. Прежде чем начать работать, художник решал, как он будет располагать персонажей. У импрессионистов все было спонтанно, живо, легко. Обрезанная композиция — их конек, что мы и замечаем на «Бульваре Капуцинок в Париже». Люди в цилиндрах смотрят с балкона и словно не помещаются в кадр, как на снимке фотографа, который не умеет строить композицию. Импрессионисты нарушали правила, чтобы передать эмоции, жизнь, реальность.

Импрессионисты любили спонтанность и движение. Клод Моне обожал писать прибывающий поезд на вокзале Сен-Лазар из-за возможности изобразить дым. До него это почти никого не интересовало! Пожалуй, до Моне пар писал только английский художник Уильям Тёрнер, который родился в 1775 году, прожил долгую жизнь и в 1844 году (когда Моне было всего три года) создал полотно «Дождь, пар и скорость». На нем — мост Мейденхед через Темзу, по которому сквозь дождь несется поезд. Работа настолько жива, что глядя на нее можно почти что услышать шум приближающегося транспорта, ощутить капли дождя и увидеть клубы пара.

В 1870 году, когда во Франции была война, Клод Моне уезжал в Англию, где познакомился с работами Тёрнера. Они оказали на его манеру письма большое влияние.

Художник написал «Вокзал Сен-Лазар, поезд из Нормандии» в 1887 году, еще до прихода популярности. Тогда он жил в абсолютной бедности, но даже с пустым желудком оставался щеголем. Если деньги появлялись, мастер мог тут же прокутить их с друзьями и снова голодать.

В те времена недалеко от Парижа располагалось кафе на воде под названием «Лягушатник» (La Grenouillère). Оно стояло на пришвартованном к берегу Сены понтоне и соединялось с крохотным островком переходным мостиком. Импрессионисты любили там бывать, и многие писали «Лягушатник». Если сравнивать варианты от Огюста Ренуара и Клода Моне, станет заметно, что у первого основной акцент сделан на людях, у второго они написаны не столь тщательно, можно даже сказать — небрежно. Самое важное для Моне — не люди, а то, что их окружает.

Но если уж на полотнах Моне все-таки появляются персонажи, они всегда абсолютно живые, настоящие. Посмотреть хотя бы на портрет сына Моне, развалившегося на травке. В классической живописи ребенок бы сидел правильно, позируя. Но Моне написал своего малыша естественным, без выученных поз. Он поймал впечатление на кисть — это то к чему стремились импрессионисты.

Знакомство Моне с будущей супругой Камиллой Донсьё достойно кино. Рассказав о своей профессии, поклонник пригласил девушку в мастерскую. Она глядела на картины и в какой-то момент неожиданно обернулась. Мастер произнес: «Стойте!» и начал писать. Камилла простояла так три дня с небольшими перерывами на еду и сон, и результате появилась «Дама в зеленом платье», которой были рады в Салоне.

Их отношения складывались не так гладко, как дебютная совместная работа. Камилла была не его круга, и родители пообещали лишить Клода содержания, если он продолжит общение. В итоге художник бросил беременную женщину, но практически перед родами одумался, вернулся и сделал предложение руки и сердца.

Так Камилла вошла в его жизнь и искусство. Она часто присутствует в его работах, а на картине «Женщины в саду» — неоднократно. Все героини этого довольно большого по формату полотна написаны с Камиллы. Но кажется, Моне был внимателен к супруге только в живописи, не вынося заботу за рамки холста. Перед замужеством она имела небольшое состояние, но супруг все спустил на вечеринки с друзьями. Она любила человека, который не обеспечивал семью, все бегая за солнечным светом. Они жили на молоке и черном хлебе, воспитанием сына занималась Камилла. Пока он писал в Нормандии или Провансе и летал в мечтах, она старалась не дать всему развалиться, параллельно меняя пеленки. Но быт не разбил любовную лодку: вместе они прожили тринадцать лет.

Впрочем, был такой короткий период в их жизни, когда у Моне появилось много заказов. Они жили в хорошем доме, у сына даже появилась гувернантка. Все ушло вместе с Камиллой, которую забрала болезнь. Это случилось почти сразу после рождения второго сына, что ослабило ее уже и без того хрупкое здоровье. В то время Моне получил заказ от состоятельного человека и отправился работать к нему в усадьбу. Приверженец классической подачи написал бы архитектуру, а у нашего героя получились индюки! Приехав, он сел на траву, увидел толстых, неуклюжих и забавных птиц, тут же достал свои тюбики с красками и зафиксировал впечатление. Пока Камилла дома боролась с болезнью и занималась детьми, Моне наслаждался солнцем и закрутил роман с супругой заказчика Алисой Ошеде. Да, он любил свою жену, но от общества чужой тоже отказываться не хотел. Ему было приятно оккупировать сердца сразу двух женщин.

Камилла умерла в 1879 году от туберкулеза, и Моне прощался с ней на свой манер. Он любил ее, хотя и не мог дать достаточно заботы. Когда она буквально таяла на глазах, он поставил мольберт и начал писать. Даже в этот момент он был прежде всего художником, а не мужем.

Он первым за всю историю искусства практически изобразил душу в момент ее отлета к Господу. Это невероятно. Но что при этом чувствовала Камилла? Видела ли она свет, что он написал? Смотрела ли на своего мужа? Говорила ли: «Боже мой, ты можешь хоть сейчас подумать обо мне, а не о красках и кисточках?»

После ухода Камиллы место возле Моне заняла Алиса Ошеде, ставшая мастеру любовницей. Спустя много лет, когда умер ее муж, Моне сделал ей предложение. Если Камилла ревновала мужа к живописи, не любила ее и не понимала, то Алиса обожала его талант и решила его продвигать: искала заказчиков и вела дела, причем весьма успешно.

Камиллу Моне писал неоднократно, Алису — ни разу. Образ первой жены преследовал его всю жизнь, навсегда запечатлелся в его памяти и картинах. Алиса же осталась лишь на фото.

По-настоящему Моне любил Камиллу, природу, труд художника и садоводство. Путешествие по местам Моне — это пир для души и глаза. К примеру, он любил Бретань и остров Бель-Иль, запечатленный в серии картин «Скалы Бель-Иль». Одна из них хранится в Пушкинском музее: в ней столько оттенков синего, что невозможно даже подсчитать!

Другая любимая точка Моне на карте Франции — это Этрета в Нормандии. Там потрясающе красивый пляж и скалы. Бывают охотники за зайцами или утками, а Моне был охотником за светом и ракурсом.

И, наконец, третье, очень важное место — Живерни, что в сорока километрах от Парижа. Там Моне купил землю, построил дом и разбил замечательный сад, где сочетал несочетаемое. К примеру, гладиолусы он выписывал из Голландии: на то время его картины уже очень хорошо продавались и мастер мог потратить все деньги на какую-нибудь необыкновенную луковицу. Сад Моне стал настоящим произведением искусства. Там он разбил речку с японским мостиком, а потом написал бесчисленное количество (порядка 250) видов этих мест. И несмотря на то что он писал этот мостик миллион раз, каждый раз тот получался по-новому. Моне говорил, что раньше сам бегал за природой, а потом, в Живерни, пригласил природу к себе.

Под конец жизни его стиль довольно сильно изменился: Моне ушел в практически абстрактную живопись. Форма растворилась в свете. Из-за проблем со зрением и последующей операции у него изменилось ви́дение цвета. Так что сияние вокруг легендарных «Кувшинок» это не фантазия: художник и в самом деле видел их такими.

Ван Гог

Сложно представить, что сегодняшний любимчик публики Винсент Ван Гог при жизни продал всего одну картину — и то буквально за год до смерти. Так часто бывает: выдающихся художников понимают только следующие поколения.

Ван Гог был соткан из таланта, темперамента, противоречий и поиска. В нем была такая сила и желание творить, которую невозможно до конца выплеснуть на холст — и эта энергия сжигала его изнутри. Художник умер в 1890 году в возрасте 37 лет. Его карьера длилась около десяти лет, а самые известные работы он создал всего за четыре последних года. Художник оставил после себя невероятное наследие и всколыхнул историю искусства.

Винсент Виллем Ван Гог родился в 1853 году в Голландии в семье протестантского пастора. С 16 лет он некоторое время работал в гаагском филиале фирмы своего дяди, которая торговала искусством. Поначалу юный дилер хорошо себя проявил и получил место в Лондоне. Но со временем он потерял к профессии интерес и стал находить утешение в Библии. На несколько месяцев он уехал работать в парижский филиал, затем вернулся в Англию.

Уже в Лондоне он начал понемногу рисовать, а еще — окончательно охладел к арт-дилерству, решив, что у живописи нет худших врагов, чем торговцы искусством.

Бросив работу, Винсент поступил в Протестантскую миссионерскую школу. Но учился он неважно и мог рассчитывать только на место в провинции. В декабре 1878 года он уехал миссионером в шахтерский поселок Патюраж (это в бельгийском районе Боринаж). Однажды там случилось страшное горе — авария на производстве. Владельцы решили не останавливать процесс и не поднимать тела погибших. Но работники отказались трудиться «на костях» коллег. На забастовку начальство отреагировало радикально, лишив людей зарплаты. Нищета окутала деревню, жители умирали от голода и болезней.

Тотальное горе вокруг породило в сердце Ван Гога множество вопросов к Богу. Он сложил обязанности пастора, уехал из комфортного дома и стал жить в одной из шахтерских лачуг, чтобы вместе с рабочими переносить лишения.

Утешение Винсент находил в рисовании, однако рисунками в бедной деревне себя не прокормишь. Из лап душевного кризиса и физического голода Винсента спас брат Теодорус. Он стал для родной крови главным меценатом и спонсировал его до конца жизни. Впечатление об их взаимоотношениях можно сложить по сохранившейся переписке. Читать ее стоит не только для изучения истории искусства, но еще чтобы увидеть потрясающий пример братской любви.

Тео никогда не сомневался в таланте Винсента и верил в него безоговорочно. Все картины, подаренные братом, он развешивал дома с гордостью, смотрел на них не как на творения «белой вороны» в семье, а как на великое искусство.

Основная польза, которую «внутренний художник» Винсента извлек из работы в конторе по продаже искусства — возможность знакомиться с великими произведениями искусства. Работая над «Едоками картофеля» 1885 года, он вдохновлялся картиной Жана-Франсуа Милле «Анжелюс». Название взято из молитвы, которую произносят в середине дня крестьяне в поле. «Angelus Domini» означает «Ангел Господень». Ван Гогу хотелось создать холст о настоящей жизни и простых базовых ценностях, основе всего.

Вот отрывок из романа Ирвинга Стоуна «Жажда жизни», который я очень рекомендую прочесть: «Он писал композицию в тоне картофеля — доброго, пыльного, нечищеного картофеля. Грязная домотканая скатерть на столе, закопченная стена, лампа, подвешенная к грубым балкам, Стин, подающая отцу дымящуюся картошку, мать, наливающая черный кофе, брат, поднесший чашку ко рту, — и на всех лицах печать спокойствия, терпеливого смирения перед извечным распорядком вещей».

После «Едоков картофеля» художник понял, что нужно двигаться дальше и решил перебраться к Тео в Париж. Уже в 1886 году написал «Башмаки». Это серия из шести картин, на которых мастер изобразил метафору своего жизненного пути. Создается впечатление, что человек, которому принадлежат ботинки, пришел с работы уставший, снял обувь и упал на кровать обессиленный. Именно так творил Ван Гог — с полной самоотдачей.

Давайте представим Париж 1886 года. На то время импрессионистов уже перестали воспринимать как чудаков. Их картины продавались за хорошие деньги, а от критиков они получали не насмешки, а хвалебные оды. Порвав с традициями академизма, они открыли дверь в новое искусство, дав таким образом «зеленый свет» всем экспериментам XX века. Они писали не реальность, а эмоции, которые она вызывает. Как вы помните из главы о Моне и Мане, особое внимание импрессионисты уделяли свету.

Их младшие коллеги постимпрессионисты развили эту тему и поняли, что можно ставить во главу угла не только свет, но и цвет: играть на контрастах и создавать совершенно нереалистичные сочетания. Так творили Ван Гог и Гоген. Поль Сезанн делал акцент не на цвете, а на форме. Жорж Сёра развил другую «фишку» импрессионистов — необычный мазок. Он решил писать точками и придумал пуантилизм.

Надо сказать, что если импрессионисты все работали примерно в одном стиле, то постимпрессионисты — в разном. Так что этот термин — просто условное название для определения художников «после импрессионизма», у которых был особенный взгляд на искусство.

Последняя выставка импрессионистов состоялась в 1886 году, когда они еще были заинтересованы в совместной экспозиции. Получив признание, художники потеряли необходимость держаться вместе. Каждый из них жил своей жизнью и спокойно работал, выполняя выгодные заказы. Пришел черед нового поколения выбивать себе место под солнцем. Настал период постимпрессионизма: он начался с середины 1880-х и закончился в 1907 году, когда Пикассо написал «Авиньонских девиц». Это первое в мире полотно в стиле кубизм.

В парижской атмосфере постимпрессионизма Ван Гог получал определенную свободу творчества благодаря Тео, который все еще работал арт-дилером в сети дяди. Тео продавал работы старых мастеров, но сам коллекционировал новую живопись. Он знал Гогена, Сезанна и вообще всех интересных художников своего времени и познакомил с ними брата. Во многом это спровоцировало Винсента на смену стиля. До переезда его картины были темными, а затем в них появилась та яркая гамма, за которую мы так любим Ван Гога.

Винсент чему-то учился у каждого художника, с которым знакомился. В фильме 1956 года «Жажда жизни» режиссера Винсента Миннелли есть интересный диалог между Сёра и Ван Гогом, которого играет Кирк Дуглас (за роль он получил «Золотой глобус» и номинировался на «Оскара»). Сёра убеждает коллегу, что гадать над каждым мазком бессмысленно, потому как идеального сочетания цветов можно достигнуть через науку. Такой «просчет цвета» стал возможен благодаря открытиям Шеврёля и Гельмгольца.

О Шеврёле уже говорилось в предыдущей главе. Он руководил Королевской мастерской гобеленов, изучал теорию цвета и открыл цветовой круг[4]. Раньше художники работали по наитию, а благодаря Шеврёлю они получили рабочую схему, как смешать несколько цветов и создать совершенно новый оттенок. Опираясь на это ноу-хау, Сёра и коллеги решили развить эксперимент. Они не смешивали краски на палитре, но накладывали мазки разных цветов на холсте рядом с друг другом, оставляя между ними зазоры. Благодаря особенностям человеческого зрения с расстояния цветовые пятна смешиваются. Так родился пуантилизм (от французского pointillisme — точечность) — стиль письма раздельными мазками точечной или прямоугольной формы.

Вы наверняка знаете знаковую работу Сёра «Воскресный день на острове Гранд-Жатт». Она невероятно большого размера — 2,07 метра на 3,08 метра. Сёра писал ее два года, закончил, когда ему было 27 лет. Еще одним известным художником-пуантилистом был Поль Синьяк, работы которого можно посмотреть в Пушкинском музее.

Влияние пуантилизма заметно в работе Ван Гога «Портрет папаши Танги» — там штаны написаны мелкими точками. Обладатель брюк — Жюльен-Франсуа Танги — арт-дилер, который много сделал для импрессионистов и особенно постимпрессионистов. Он был в восторге от нового искусства, покупал у художников картины, а иногда просто давал им деньги на еду.

Папаша Танги открыл миру Сезанна, а похвалу в адрес мастера воспринимал как личную. За добрые слова о любимчике Танги приглашал посетителя лавки к столу, отчего его жена злилась и постоянно бубнила, что ей уже надоели все эти немытые и голодные художники, от которых только убытки.

На заднем плане портрета заметны японские гравюры — в то время это искусство было очень модным. Хотя Ван Гог и жил на пособие от Тео, он все равно не мог отказать себе в удовольствии коллекционировать гравюры.

Именно папаша Танги познакомил Ван Гога с Гогеном, который был талантливым человеком, но, прямо скажем, — подлецом. Он родился в Париже в 1848 году и работал брокером на бирже, но страстно увлекался коллекционированием и немного писал для души. Как-то его работы увидел Камиль Писсарро и сказал любителю, что у него есть талант. В результате в один прекрасный день отец пятерых детей бросил биржу и перестал обеспечивать семью. Потом он ушел от жены, чтобы полностью посвятить себя искусству. Судьба детей его не особо заботила.

Первая большая волна вдохновения накрыла Гогена в Бретани. Там он начал работать в узнаваемом стиле, который отличался яркими цветовыми контрастами. На картине «Виде́ние после проповеди или Борьба Иакова с ангелом» все залито насыщенным кровавым цветом. Кажется, что по пути из церкви у бретонских девушек случилось откровение: они реально увидели все то, о чем только что слышали в проповеди.

На картине «Желтый Христос» (1889) изображена бретонская деревня. На первый взгляд кажется, что крестьянки погружены в молитву. На самом деле они заняты своими делами, как и тот человек, что везет вдали повозку. Жертва Христа остается ими незамеченной. Так продолжается до сих пор: мы носим крестики, иногда ходим в церковь, но у нас нет живого общения с Богом. Мы вспоминаем о главном лишь в критические моменты. Удивительно, что такую живописную проповедь написал человек без Бога в сердце.

Искусство Гогена постепенно теряло объем: оно стало плоским, и на первое место вышел цвет. Страсть к сочной гамме сроднила Гогена и Ван Гога — правда, ненадолго. Их моральные ориентиры не совпадали.

Гоген не следовал правилам перспективы, а для выразительности обводил все черным контуром, как будто это не детали полотна, а швы мозаики. Когда ему наскучил Париж, Гоген сбежал на Таити — к свободе, сочным цветам и солнцу.

В работе «Женщина, держащая плод» он сделал черный контур с фигурами и залил их однотонной краской. Художник игнорировал тот факт, что земля не бывает розовой.

Работа «А, ты ревнуешь?», на которой две таитянки под палящим солнцем размышляют о чем-то сокровенном, демонстрирует еще одну особенность Гогена. Художник любил давать работам загадочные названия, чтобы зритель включил воображение и гадал, что хотел сказать автор?

Однажды красная собака с картины Гогена стала главным посмешищем его выставки в Париже. Некая посетительница стояла напротив холста и хохотала над животным, не понимая, что солнце Таити действительно будто окрасило ее шерсть в такой цвет. Надменные парижане не поняли порывов Гогена. Художник расстроился, уехал и больше никогда не возвращался в Париж. Он умер на Маркизских островах в 1903 году от тропической лихорадки. Если вам интересны его метания, взлеты, падения и попытка самоубийства, посмотрите фильм 2001 года «Найденный рай». Там Гогена играет Кифер Сазерленд, а его многострадальную жену — Настасья Кински.

В довершение образа негодяя надо сказать, что когда Гоген приезжал к Ван Гогу в Арль, то бедняга Тео содержал и его.

Винсент прожил в Париже два года и взял из современного популярного искусства очень многое — общался с Сёра, Гогеном, Сезанном, наполнил живопись яркими красками. Он пытался работать в стиле пуантилизма, что-то брал от импрессионистов, и, конечно, придумывал авторские технические приемы. Но в столице ему не доставало любимого желтого солнца, за которым он отправился в Прованс, в Арль — самое солнечное место в стране.

Там он снял небольшой желтый дом, который потом писал неоднократно. Он посылал эти работы брату с письмами, в которых описывал, как сильно хочет, чтобы Тео тоже увидел залитые солнцем виноградники и фиолетовую землю.

Художник ездил по окрестностям Прованса и писал тамошние пейзажи, которые мы можем увидеть и теперь. Это большое счастье: сидеть, например, на берегу канала и понимать, что когда-то тут стоял Винсент Ван Гог и неистово творил за мольбертом. Кстати, легендарное «Ночное кафе» тоже существует до сих пор.

Винсент любил писать с натуры. Другие художники чаще писали ночные пейзажи по памяти, в мастерской. Ван Гог ставил мольберт на улице и работал при свете газовых светильников. Их свет давал ядреный желтый оттенок, который так сильно нравился мастеру. В таких ночных свиданиях с искусством родились «Ночная терраса кафе» и «Звездная ночь над Роной». Рона — река возле Арля. Набережная освещена яркими желтыми газовыми светильниками, на переднем плане прогуливается влюбленная пара…

Несмотря на общее позитивное впечатление картины, чувствуется, что внутреннее напряжение у Ван Гога уже присутствовало. Счастья в ней очень мало.

Люди с тонкой душевной организацией сильнее других подвержены психическим расстройствам. Не миновала сия чаша и Ван Гога.

В Арле он прожил ровно год и писал там по картине в день. Он был измучен своим талантом, который съедал его изнутри. В ожидании приезда Гогена раз за разом он писал свои знаменитые подсолнухи. Серия была начата еще в Париже. Но если парижские цветы скорее увядающие, грустные, написанные с тревогой, то те, что созданы в Арле, более свежие, живые. Это отражение трепетного ожидания, в котором жил Ван Гог накануне приезда Гогена.

Ван Гог ведь был сыном протестантского проповедника, а у протестантов, особенно у нидерландских, подсолнух часто использовался как метафора о вере. Цветок олицетворял человека, который следует за Богом, как подсолнух поворачивается за солнцем. Вот цитата из Евангелия от Иоанна: «Опять говорил Иисус к народу и сказал им: Я свет миру; кто последует за Мною, тот не будет ходить во тьме, но будет иметь свет жизни».

Это свет жизни писал Ван Гог. Его подсолнухи — уникальный пример того, как с помощью нескольких оттенков желтого зажечь огонь в глазах зрителей. На протяжении многих лет эти цветы сводят с ума миллионы людей.

Он написал свои лучшие «Подсолнухи» в августе 1888 года, когда приехал Гоген. Видно, какой искрящейся радостью наполнена эта картина. Но вскоре все изменилось. Надежды Ван Гога на творческий союз рухнули. Гоген был пьющим, нервным, очень эгоистичным. Он не интересовался поисками товарища, часто с ним ругался по разным поводам. Очень быстро эти двое измучили друг друга… Следующие подсолнухи, написанные в январе, после нескольких месяцев в компании Гогена, совсем другие. Они вялые, в них нет той пульсирующей энергии, которая была тогда, когда Ван Гог еще только ждал друга.

Нарастающее напряжение привело к инциденту с ухом. Классическая версия гласит, что все произошло после ссоры художников. Гоген ушел скитаться по Арлю, а Ван Гог остался дома и в порыве сумасшествия отрезал собственное ухо бритвой. Потом положил его в коробочку и отнес работавшей в ночном кафе проститутке Рашель, из-за которой, по еще одной версии, Гоген с Ван Гогом и повздорили. Потому что у Ван Гога были к ней чувства, а Гоген просто пользовался ее услугами.

На протяжении десяти лет ученые анализировали всевозможные данные и пришли к мнению, что по-настоящему Ван Гог не отрезал себе ухо — это сделал Гоген. Вероятно, они и правда поссорились из-за Рашель, и в порыве гнева гость рапирой отрубил кусочек уха Винсента. Оба испугались и разбежались в разные стороны. Окровавленный Ван Гог пошел домой, расстроенный, а Гоген сбежал. На следующее утро перед дачей показаний они, видимо, договорились не давать делу ход и придумали версию, что Ван Гог сам нанес себе рану.

Ученые выяснили, что пострадал только маленький кусочек мочки. Но миф о том, как сумасшедший художник в порыве безумия отрезал себе ухо, закрепился в коллективном сознании. Такая версия звучит эффектнее, и биографы отчаянно этим пользуются.

Несмотря на преувеличенность истории, Ван Гог все равно был вынужден лечь в психиатрическую лечебницу. Понять глубину его расстройства можно по «Автопортрету с перевязанным ухом и трубкой». Меховая шапка на голове больше напоминает закипающий мозг, шевелящиеся оголенные нервы. Таким автор себя видел в тот тяжелый период.

Художника направили в лечебницу при монастыре Сан-Реми. За год в этих стенах он создал немыслимое количество картин — сто пятьдесят! Иногда он месяцами не брал кисточки в руки, но в другие дни писал по две-три картины одновременно. Он работал на пределе и страшно себя выматывал.

В основном Ван Гог писал то, что было перед глазами. Представьте себе, что вы живете целый год в монастыре и вокруг вас все время одно и тоже. Обычный человек от этого придет в уныние, а Ван Гог каждый день подмечал нечто новое. Его вдохновляли окружающие пейзажи.

В тот период его мазок стал более подвижным и в то же самое время цветовая гамма стала более приглушенной. Вообще картины Ван Гога легко разделить по периодам: в Гааге были темные работы, в Париже появились мазки в стиле пуантилизма, в Арле — соединение красного с желтым и оранжевым, а в Сен-Реми — осветленный колорит и знаменитые магнетические мазки: они идут по кругу, очень энергично, как будто закручивая реальность.

Знаменитое произведение «Звездная ночь» 1889 года — первая картина, которую Ван Гог написал не с натуры. До сих пор искусствоведы гадают, что это за городок в долине? Реальность это или фантазия? Учитывая протестантское воспитание мастера, нельзя исключать и вероятность, что на композицию повлияло сказание о ветхозаветном Иосифе из Книги Бытия: «Послушай, мне снова снился сон, — сказал он. — В нем были солнце и луна, и одиннадцать звезд, и все кланялись мне». На картине звезд как раз одиннадцать. А Ван Гог Библию знал в совершенстве…

Любимые всеми «Ирисы» мастер написал, когда выходил из лечебницы подышать свежим воздухом. Картина удивительно похожа на японское искусство, которое Ван Гог так любил, что видел во французской провинции схожесть с Японией, где никогда даже не был — разве что в мечтах. «Цветущие ветки миндаля» также пронизаны восточным влиянием. Работа создана в честь важного события — рождения племянника. Сына Тео назвали Винсентом в честь дяди. Ван Гог хотел, чтобы работа висела над кроватью брата и его жены Иоганны.

Состояние художника немного улучшилось, и весной 1890 года его отправили в город Овер-сюр-Уаз неподалеку от Парижа и определили к доктору Гаше. Он славился нестандартными методами лечения, а еще был страстным любителем искусства. Ван Гог написал несколько портретов доктора и подарил ему «Пейзаж в Овере после дождя». Сейчас картина находится в Пушкинском музее. На ней видно, что у мастера опять поменялись мазки. Они больше не магнетические, закручивающиеся, а скорее похожи на стежки.

В Овере мастер прожил всего семьдесят дней, но за это время он создал более семидесяти картин. Сегодня там все увешано памятными табличками. Одна из его последних картин — «Сеятель». Это не сцена на тему сельскохозяйственных работ, а словно метафора Апокалипсиса. Солнце в зените давит на зрителя. Человек без лица разбрасывает зерна, будто подводя итоги.

Последней работой Ван Гога стала картина, на которой изображено пшеничное поле. Закончив ее, мастер вышел в поле и выстрелил себе в сердце из револьвера, купленного для отпугивания птичьих стай во время работы на пленэре. Пуля прошла ниже, и Ван Гог даже смог добраться до дома. Спустя два дня он скончался от потери крови на руках у Тео, который примчался на помощь брату. Мастер не выдержал тех эмоций, которые испытывала его чувственная натура, и решил уйти.

В каждом из нас Бог заложил некий талант, но не каждый из нас готов работать с полной самоотдачей. Ван Гог отдавал себя любимому делу до последнего, и его жизнь дает нам два важных урока. Первый: надо реализовывать себя, ведь не уметь взрастить в себе зерно, заложенное Богом — это почти преступление. Второй урок: в движении вперед важно не потерять баланс и контроль.

Врубель

Если сравнивать живопись с музыкой, то Михаил Врубель, определенно, рок-звезда, человек, способный испытывать глубочайшие эмоции и выражать их в искусстве. Он был необыкновенным новатором и, можно сказать, открыл дверь таким явлениям, как «Черный квадрат» Малевича и кубизм. Вы спросите, какая связь между «Демоном» Врубеля и творениями Пикассо? Обо всем по порядку.

Михаил Врубель родился в 1856 году в Омске. Его прадед был судьей, дед — профессиональным военным, отец окончил кадетский корпус, служил в пехоте, участвовал в Кавказской кампании и Крымской войне. Как и все семьи военных, они постоянно переезжали. Мать Михаила Врубеля умерла в 1859 году от чахотки, но Бог дал ему другую опору — вторая супруга отца сумела создать в семье атмосферу гармонии. У Михаила были душевные взаимоотношения с сестрой, которая оставалась его путеводной звездой на протяжении жизни.

Повзрослев, Михаил уехал в Петербург учиться на юриста. Они с сестрой много переписывались, и в письмах брат рассказывал, например, что на лето дал себе задание прочесть Фауста в оригинале и выучить английский язык. Буквально через пару месяцев он напрочь забывал прежнюю страсть и сообщал, что смысл его жизни — это театр. Врубель был безумно увлекающейся натурой, увлекался по щелчку — но иногда этот тумблер также внезапно поворачивался в сторону отключения.

Одно увлечение сменялось другим, пока его сердце не захватила живопись. В 24 года дипломированный юрист вдруг понял, что хочет писать картины. Можно себе представить состояние отца, который узнал, что его драгоценный сын и наследник, получив хорошее образование, вдруг захотел стать художником. К нашей удаче, Врубель-старший принял выбор Михаила, и тот поступил в Академию художеств.

Уже на первом курсе студент стал писать работы огромной силы. Достаточно только взглянуть на их невероятные формы и колорит, чтобы сразу понять: это художник от Бога.

В Академии Врубель учился вместе с Валентином Серовым, и у них был прекрасный учитель: художник и педагог Павел Петрович Чистяков. Метод Чистякова сразу же проявился в первых работах Врубеля — например, в картине «Пирующие римляне» 1883 года.

Чистяков учил, что все формы вокруг — это плоскости, которые соединяются под разным углом. Любой предмет, живой или неживой, можно разбить на них, чтобы создать некую граненую структуру. Затем на этот «скелет» нужно нарастить «мышцы»: скруглить углы и получить необходимую форму.

Врубель же решил ничего не сглаживать. Он стал рисовать словно бы обнаженный каркас, основу предмета. Так появился его собственный художественный язык. Врубель мог разделить на грани банальную композицию и сделать из скучного этюда феерию формы. Например, на картине «Натюрморт. Ткани» с помощью плоскостей все разделено так, что простая ткань выглядит как граненая кристаллообразная поверхность, усиленная тенью.

Врубель окончил Академию и получил заказ от Адриана Прахова — знаменитого в то время историка, искусствоведа и археолога, выпускника историко-филологического факультета Санкт-Петербургского университета. По его приглашению Врубель приехал в Киев заниматься росписью Кирилловской церкви XII века.

В то время реставраторское искусство было не развито, поэтому фрески, иконы и картины не восстанавливали по крупицам, стараясь максимально сохранить оригинал, а просто переписывали все заново. Так случилось и с убранством Кирилловской церкви. Бо2льшую часть икон и фресок просто переписали заново. К счастью, профессор Прахов и Врубель глубоко ценили старину, поэтому сохранили немало оригинальных деталей.

Никому тогда не известный Врубель работал в Киеве с мая по ноябрь 1884 года, написал архангела Гавриила из сцены Благовещения, «Въезд Христа в Иерусалим», «Сошествие Святого Духа», ангелов, образы пророков Моисея и Соломона. Для мраморного иконостаса церкви он создал иконы «Святой Афанасий», «Богоматерь с младенцем», «Иисус Христос» и «Святой Кирилл».

На фреске «Сошествие Святого Духа на апостолов» из Кирилловской церкви божественная энергия у него изображена в виде лучей, которые транслируются от Отца. Эти лучи тянутся, как паучьи лапы, касаются нимбов апостолов… Раньше говорили, что Врубель писал их с душевнобольных, которые лечились в учреждении рядом с Кирилловской церковью. Затем искусствоведы выяснили, что художнику позировали известные в то время киевские историки, археологи и другие ученые.

Еще в Кирилловской церкви есть невероятный образ «Богоматерь с младенцем». С ним связана интересная история. Художник писал Богоматерь с жены Прахова Эмилии Львовны и с ее младшей дочери Елены. Врубель был безумно влюблен в эту женщину и, получив заказ на образ, сразу решил, что пригласит позировать свою музу.

Увидев наброски, Прахов понял: молодой человек испытывает к его супруге отнюдь не дружеские чувства. Чтобы решить вопрос, он отправил его в Венецию смотреть на великих мастеров, а не на чужую жену.

Врубель уехал, но вместо того чтобы вдохновиться Мадоннами эпохи Возрождения, скучал по Эмилии. В письмах сестре он сообщал, что это главная любовь его жизни. Когда мастер вернулся, Прахов взглянул на привезенные эскизы и понял, что зря потратил деньги: чувства влюбленного не угасли.

Удивительно, что Врубель продолжал любить Эмилию несмотря на ее пренебрежительное отношение. Он ей не особо нравился, ведь уже тогда стали появляться те его чудачества, которые со временем вылились в сумасшествие (художник окончил жизнь в психиатрической больнице). Например, один раз он пришел на обед к Праховым, выкрасив нос зеленой краской. На вопрос хозяйки дома, к чему эта клоунада, художник ответил, что это дань моде: женщины красят лица, а мужчины красят носы. «Можно было сделать его красным, но мне больше идет зеленый» — подытожил гость. Дети за столом засмеялись, а хозяйка дома лишь недовольно вскинула брови.

В другой раз Врубель решил впечатлить музу безумно дорогой сорочкой. Цена была такой заоблачной, что даже продавец в магазине отговаривал покупателя, отмечая, что такую вещь может себе позволить только губернатор. Несмотря на вразумления, влюбленный художник купил обновку, пришел к Праховым и, видимо, рассказал о случае в магазине. Эмилия заметила, что лучше бы он серьезными делами занимался, а не глупостями. Гость расстроился, вышел и отдал сорочку первому встречному бродяге.

У Врубеля киевского периода были финансовые сложности, но вместо заказов он тратил время на экспрессивные выходки. Однажды он написал сюжет «Моление о чаше»: Иисус молится в Гефсиманском саду перед приходом стражи. Заказчик отдал ему крупную сумму и в целом похвалил картину, но попросил немного доработать. Врубель хорошенько отметил получение гонорара, а потом ноги занесли его в цирк. Очаровавшись выступлением наездницы, художник замалевал «Моление о чаше» и нарисовал поверх артистку. Но ведь деньги уже были уплачены! В подобные истории Врубель попадал бесконечно. Он не особенно заботился о судьбе своих работ. Ему был важен процесс, а не сохранение результата «для потомков».

К счастью, его ученики порой просто подбирали под ногами рисунки и берегли их. Благодаря этим людям, понимавшим, что Врубель гениален, в киевской музейной коллекции теперь можно увидеть много его рисунков.

Прахов хотел доверить протеже еще один заказ — роспись Владимирского собора. Но, пока утверждался проект, экспрессивность Врубеля стала выглядеть нездорово. Оценив риски, профессор решил не связываться с этим странным парнем — и отдал заказ Виктору Васнецову. Его Мадонна в алтаре Владимирского собора — настоящий шедевр. На момент отмены договоренности Врубель уже успел сделать наброски к проекту, которые сохранились до наших дней. Искусствоведы говорят: если бы все это воплотилось в жизнь, результат был бы совершенно мистическим. Получился бы не храм, где поклоняются Господу, а что-то такое своеобразное, больше похожее на арт-объект.

В числе прочего он сделал несколько вариантов «Надгробного плача». Обычно этот сюжет на религиозных картинах в западноевропейской живописи пишут с большим количеством фигур, которые заламывают руки, и рыдающей навзрыд Богоматерью. У Врубеля все сдержано, даже сухо, без патетических жестов, но в то же время — работа достает до дна души. Еще один сюжет — «Воскресение» — довольно редко изображается в церкви, но он сильно нравился Врубелю. «Я хочу, чтобы все тело Спасителя лучилось, чтобы все оно сверкало, как один огромный бриллиант жизни», — так мастер говорил о своем замысле образа Христа.

На одном из эскизов Врубеля к Владимирскому собору мы видим ангела с кадилом и свечой. Изображение рассчитано на то, чтобы человек приходил в храм и испытывал присутствие Божие, но при взгляде на него кажется, что это не ангел света, а скорее ангел тьмы.

Именно в это время, в 1880-е годы, в творчестве Врубеля впервые появился образ демона. Отец Врубеля приезжал к сыну в Киев в 1882 году, пришел в его комнату, где из мебели была лишь кровать, а рядом — первый набросок, посвященный демону. Персонаж этот был жестоким, но в дальнейшем Врубель изменил свое ви́дение, и он стал не злым, а задумчивым. Мастер создал множество вариантов этого образа, но одна черта всегда оставалась неизменной: одиночество. Кажется, что это не воплощение зла, не тот антигерой, что искусил Адама и Еву, а какой-то другой персонаж. Врубель наделил его совершенно людскими качествами.

«Демон сидящий» (1890) Врубеля выглядит так, словно ему наскучило быть злым. Прекрасный юноша сидит в таинственном мире, окруженный сказочными кристаллами. Но все знают, что он — воплощение тьмы, и относятся к нему соответственно. Когда он вернулся из Киева, ему поручили сделать иллюстрации для «Демона» Лермонтова, и он был безумно рад этому заказу.

Как Врубель посадил своего демона? Он будто зажал его между рамами, ему тесно. Заключенный в рамки демон окружен сказочными мистическими цветами, а позади него — зарево, но кажется, что это не пламя ада, а что-то более мягкое и земное, возможно, закат.

На протяжении 1880-х и 1890-х годов Врубель писал демона неоднократно. Обратите внимание на его типичные черты: большие темные глаза, припухлые чувственные губы и шикарная копна волос.

Есть у него и демон в виде эскиза к скульптурной композиции. Саму скульптуру мы, к сожалению, не посмотрим, потому что в первой половине XX века ее разбил сумасшедший в Русском музее. Реставраторы ее собрали, но с тех пор работу больше не экспонируют. Ее можно увидеть только в каталогах.

К скульптуре Врубель пришел благодаря судьбоносной случайности. Как-то раз они сидел с Саввой Мамонтовым и его дочкой, которую мы хорошо знаем как девочку с персиками с картины Серова. Вдруг малышка наклонилась и начала что-то шептать папе на ухо. Врубеля это необыкновенно вдохновило, и он попросил сделал набросок. Так появилась скульптура «Египтянка». Как Верочка Мамонтова превратилась в египтянку, непонятно, но в этом и заключалось то новое искусство, которое стояло на пороге XX века: художник пытался изобразить не ту реальность, которую он видел вокруг, а эмоцию, переживание, то, что невозможно передать словами.

Стоит еще раз повторить, как устроен художественный язык Врубеля — про его кристаллы, про его граненые формы. Он работал так, как часто делают скульпторы: они берут проволоку и создают каркас, а потом уже накладывают на него объем. Врубель на холсте создавал каркас из граней.

Великий меценат Савва Мамонтов сыграл в судьбе Врубеля большую роль. Между прочим, художник писал его портрет, но не окончил — стало скучно. Савва Мамонтов был человеком очень крутого нрава, но настолько любил Врубеля и восхищался его талантом, что позволил ему такое непрофессиональное поведение.

Даже по незавершенному портрету видно, что мастеру удалось тонко передать характер этого человека. Чтобы показать его статус и силу, он не стал выписывать, например, золотые часы или роскошный интерьер, как это сделал бы Константин Маковский. Он добился ощущения человека-скалы с помощью сильных мазков, но без декоративных излишеств. Посмотрите на руки Мамонтова — они будто высечены из камня. Врубель посадил его в такую позу, что просто страшно подходить к этому человеку и беспокоить попусту.

К тому времени Врубель уже стал более-менее популярным, а его демон произвел большую шумиху среди коллег и поклонников искусства. Но простой народ еще не был готов к такому искусству. Тем временем приближалось важное событие: Нижегородская выставка 1896 года. Для конца XIX века это было очень мощное экономическое и культурное мероприятие, на которое съезжались люди из разных стран. Там было много павильонов, и один из них был оформлен Врубелем по заказу Саввы Мамонтова.

Однако жюри выставки неожиданно велело убрать ряд работ, в том числе панно Врубеля «Микула Селянинович». Мамонтов негодовал. Его подопечного — и убрать?! Не бывать этому! Меценат пошел к самому министру финансов С. Ю. Витте и начал доказывать, что это не работа-участница выставки, а оформление павильона, часть интерьера, и браковать ее никто не имеет права. Витте согласился и пообещал урегулировать вопрос, но ситуация затянулась, и поэтому Мамонтов сделал то, что сегодня воспринимается как гениальный пиар-ход: построил недалеко от входа на выставку большое отдельное пространство. Надпись на нем гласила: «Павильон для панно Михаила Врубеля, который отвергла Академия художеств». Зрители ходили туда активнее, чем на основное мероприятие! Народ возмущался, ругался, но — продолжал любопытствовать и ходить в павильон. Среди критиков полотна оказался сам Шаляпин.

Вторая работа Врубеля, представленная на выставке, наделала еще больше шуму. Речь о «Принцессе Грёзе».

Интересно что «Принцесса» на самом деле не одна — их две! Есть майоликовое панно на гостинице «Метрополь» и живописное полотно в экспозиции Третьяковской галереи. О втором долгое время никто не знал, но в 1957 году его случайно обнаружили, когда начали расширять центр города для проведения фестиваля молодежи и студентов. За Большим театром в сарайчике нашли огромный сверток, на котором кто-то углядел подпись «Врубель». Внутри оказалась «Принцесса Грёза»! Чтобы придумать, как транспортировать находку в Третьяковку и не повредить, понадобился целый год, ведь работа весила около 300 килограммов — задача в прямом смысле не из легких. Затем ее перевезли, отреставрировали, построили специальный павильон… Так спустя несколько лет «Принцесса Грёза» наконец «поселилась» в Третьяковской галерее.

Врубель часто обращался к мифологии и сказкам, чтобы убежать от серых будней. Впрочем, бытовая тема надоела всем художникам Мамонтовского кружка, и они стремились к истокам: древнерусскому эпосу.

Иногда Врубель писал не сказочные сюжеты, но реальность, однако интерпретировал ее совершенно по-своему. Например, произведение «К ночи»: это просто изображение вечерней прогулки пастуха с лошадьми, но выглядит оно мистически. Если бы сюжет изобразил Шишкин, мы бы увидели детально выписанные цветы и траву, но Врубель — совсем другое дело. Эту картину надо смотреть в Третьяковке вживую, репродукции не передают магии. Чертополох здесь искрится, играет и мерцает, как огоньки свечей. Кажется, что за картиной есть подсветка, превращающая обычное растение в волшебное. Его оптика позволяла смотреть на мир по-особенному и видеть магию в повседневном.

На картине 1899 года «Пан» изображен милый старичок, который внезапно возник из пня. У Врубеля часто встречаются такие метаморфозы, когда из одного предмета является совершенно другой объект или существо. Поначалу художник писал портрет жены на фоне лесного пейзажа, однако не закончил его и буквально за несколько дней написал на том же холсте «Пана», которого, кстати, сам называл «Сатиром».

Мастер любил иллюстрировать оперу. Он увлекался театром и, конечно же, актрисами. В итоге одну из них он полюбил и сделал своей женой. Ее звали Надежда Ивановна Забела. Как-то художник пришел в Мамонтовскую оперу, услышал ее голос и тут же влюбился. После выступления он явился за кулисы, в темноте взял Надежду Ивановну за руку и признался в любви. Она тоже была, видимо, барышня трепетная, сказочная и тонко чувствующая, поэтому ответила взаимностью. Буквально через два месяца они поженились и поехали в свадебное путешествие. Но счастливая семейная жизнь, к сожалению, продолжалась недолго — всего пять лет. Затем началась череда печальных событий, о которых речь пойдет немного позже.

Врубель был у жены персональным стилистом, если говорить на современный лад. Он придумывал и собственноручно создавал сценические костюмы, наносил ей макияж, посещал все выступления. Слушая оперу в N-ный раз, он восторгался, как впервые. Вот она — настоящая любовь! Надежда стала сердцем его картин. К примеру, «Царевна-Лебедь» (1900): Надежда повернулась и, кажется, через секунду и правда превратится в прекрасную птицу и улетит далеко-далеко.

Взгляд у Царевны-Лебедь очень знакомый. Мы уже видели эти черные глаза и пухлые губы неоднократно. Такой взгляд — визитная карточка мастера. Он говорил, что глаза — это самое важное, что есть в живописном произведении и частенько писал их в последнюю очередь. Недаром в сказках, чтобы оживить человека, его веки орошают живой водой. Когда Господь создал Адама, тот начал жить в момент, когда открыл глаза. То есть, глаза — это символ жизни.

Потом у них с Надеждой появился ребенок — Саввушка, но, к сожалению, родился он с заячьей губкой. Это стало потрясением для супругов. Через два года малыш заболел воспалением легких и умер. Надежда, как сильная женщина, смогла как-то пережить потерю, а Врубель так и не оправился. Сумасшествие подбиралось к нему. Он чувствовал, что становится озлобленным, излишне агрессивным. Однажды, сидя за столом с членами Абрамцевского кружка, Врубель ни с того ни с сего стал кричать Репину, что тот не умеет рисовать.

К тому времени он уже начал писать «Демона летящего», ставшего его навязчивой идеей. Если на предыдущем полотне этот персонаж сидел и грустил, то теперь он начал летать, будто окружая темными крыльями Врубеля, утаскивая его в темноту. Мастер попытался решить проблему через символизм: написал, как «преследователь» падает и разбивается, а крылья его рассыпаются на тысячи перышек.

Так появился «Демон поверженный» из Третьяковской галереи. Автор обрушил его с гор Кавказа. Работа переписывалась несколько раз. Даже когда она уже экспонировалась на выставке «Мира искусства», автор не мог остановиться: приходил по ночам и вносил изменения. Надежда говорила, что в один день демон был злым, в другой — жалким, а в третий будто плакал и выл… Врубель никак не мог поставить для себя точку в этой истории.

К сожалению, он экспериментировал с красками и добавлял туда бронзовый порошок, поэтому со временем картина потемнела и потеряла изначальную красоту. Но даже сейчас, если прийти в Третьяковку и посмотреть вживую, это — невероятное удовольствие для глаз. Горы Кавказа на заднем плане очень натуралистично написаны, практически в духе фотореализма. Для некоторых работ Врубель действительно использовал фотографии, особенно в начале 1900-х годов. К примеру, для работы «Сирень» он сфотографировал свою прекрасную Надежду на фоне цветочного куста, а потом по снимку написал картину.

Тем временем Врубелю становилось все хуже. Он осознавал свою неадекватность и попросил любимую жену о помощи. Надежда нашла клинику доктора Усольцева. Там Врубель провел два года, спасаясь от безумия работой. Так что, если вдруг случится кризис, воспользуйтесь опытом Михаила Врубеля — трудитесь. И спасение придет.

Он писал и то, что видел из окна, предметы в палате и людей вокруг: например, доктора Усольцева или одеяло, наброшенное на больничную койку…

Художнику потребовалось два года, чтобы выкарабкаться из надвигавшегося сумасшествия. Некоторое время он был в нормальном состоянии. Затем случился рецидив и повторное помещение в клинику. Жена приходила к мастеру каждый день на протяжении пяти лет и пела ему. Из-за стресса она почти потеряла голос, и, хотя ее еще приглашали выступать, уже была не такой великой артисткой как раньше. Мужу она о своих проблемах не говорила, а вместо жалоб стала его персональной звездой: выступала для него, давая таким образом надежду на жизнь. Его сестра читала ему Библию. Эти две женщины были светом в темноте его болезни.

В тот период он по-прежнему часто писал Надежду. На одном из портретов он изобразил ее в березках намного младше, чем она была на тот момент — совсем юной девочкой. Похоже, он рисовал не внешний портрет, а душу. В сердце любимая оставалась юной, хотя пережила смерть сына, а муж ее хоть и был жив, но, с другой стороны, словно уже умер, превратившись в сумасшедшего, верившего, что он в Риме расписывал с Микеланджело Сикстинскую капеллу. У него было много подобных фантазий, которыми он постоянно делился.

Именно такой должна быть настоящая жена — быть рядом и в горе, и в радости. Надежда умерла в 1913 году, через три года после смерти Врубеля, в 45 лет. Это была настолько сильная любовь, что она просто не могла находиться без него на этом свете.

Лежа в больнице, Врубель изобретал целые миры, свой микрокосмос. Есть у него картина, на которой изображено что-то напоминающее черную дыру — на самом деле это просто перламутровая пепельница, на которую он смотрел часами. Вид из окна палаты не менялся, а творческий разум требовал новой натуры. И Врубель находил ее. Обычная пепельница вдохновила его на картину «Жемчужина»: мир с двумя нимфами, которые притаились на краешке перламутрового завитка. Кстати, Врубель часто писал автопортреты. На одном из них тоже есть эта раковина — настолько она ему запала в душу.

В конце жизни его очень волновала тема пророков и серафимов. Мучаясь «странными голосами» в голове, он начал писать шестикрылого серафима, обратившись к теме видений библейского пророка Иезекииля.

В последние годы он часто обращался к Святому Писанию и говорил о чувстве вины, которое его одолевает. Когда его спрашивали, почему он себя корит, Врубель отвечал, что слишком много писал Демона. Бог дал ему талант, но вместо того, чтобы прославлять Его, он изображал темную силу. Это сильно мучило мастера, и он периодически себя наказывал. Например, несколько дней просто стоял, не присаживаясь, отказывался от еды или ползал на коленях, стирая их в кровь.

Потом у него резко ухудшилось зрение. Все последние работы были написаны практически наощупь. Это потрясающе — искусство на кончиках пальцев! Только величайший художник мог творить, даже не видя результата.

Самая последняя работа Врубеля — портрет мэтра русского символизма Валерия Брюсова, великого поэта Серебряного века. Сохранились воспоминания, где Брюсов рассказывает, как позировал. Придя в больницу, он увидел сгорбленного человека, бубнящего себе под нос. Но стоило Врубелю начать работать, как он сразу же становился абсолютно вменяемым.

В последний свой день мастер сказал санитару, что хочет нарядиться и поехать в Академию художеств. Буквально на следующие сутки он поехал в Академию, но уже не живой, а в гробу. Отправился в свою альма-матер, туда, где когда-то учился…

Врубель вошел в историю как человек, который сдвинул «махину» русского реалистического искусства и направил его в совершенно другое русло. Но он вдохновлял не только русских мастеров. Живописец Сергей Судейкин писал о выставке в Париже: «В зале Врубеля, где никого не было, я и Ларионов неизменно встречали коренастого человека, похожего на молодого Серова, который часами простаивал перед вещами Врубеля». Этим «коренастым человеком» был Пикассо. Представьте себе — возможно, именно врубелевские граненые формы и кристаллы натолкнули знаменитого испанца на то, чтобы изобрести кубизм.

Матисс. Искусство радости

Все, что делал Анри Матисс, пронизано невероятным зарядом положительной энергии. Несмотря на внутренние штормы, болезни, войну вокруг, он всегда находил силы создавать работы мажорного лада. Пикассо как-то сказал: «Матисс потому и Матисс, что у него внутри — солнце».

В XX веке только трое художников, которые были настоящими столпами искусства, прожили долго. Это Шагал (97 лет), Пикассо (91 год) и Матисс (84 года), который из этой троицы был самым жизнерадостным персонажем.

Матисс пришел к искусству довольно поздно. Его отец был юристом, и сын должен был пойти по его стопам. Анри даже получил образование в этой сфере, но вмешался Божий промысел.

Все началось с того, что у Анри случился приступ аппендицита. Чтобы сын не скучал в белой палате, мама принесла ему карандаши и бумагу. Парень начал перерисовывать старые открытки и получал от этого невероятное удовольствие. Читая биографии художников, понимаешь: мамы чаще поддерживают творческие начинания детей, а вот папы сложнее принимают факт, что сыновья хотят посвятить себя искусству. Вот и отец Матисса заявил ему, что шестилетние дети рисуют лучше, настойчиво попросил бросить глупости и вернуться к юриспруденции. Но благодаря материнской поддержке он не отказался от мечты.

Постепенно Матисс постигал технику и, как многие художники того времени, сначала увлекся импрессионизмом. Этот стиль тогда был на пике славы: времена, когда импрессионисты ходили голодные и осмеянные, прошли. На тот момент они уже получили популярность, расположение заказчиков и стали настоящими звездами, поэтому все новички пробовали им подражать.

Потом Матисс пришел к пуантилизму. Одна из его работ в этом стиле, то есть с использованием раздельных точечных мазков — это картина «Роскошь, покой и наслаждение».

Но постепенно он стал понимать, что цвет завоевывает его сердце. Ему не хотелось изображать психологическое состояние людей, или, скажем, красоту природы, как делали Левитан или Шишкин. Его интересовал цвет. Матиссу не так важно было, что писать, главное — каким цветом! Он собрал вокруг себя единомышленников — Мориса де Вламинка и Андре Дерена, и вскоре произошла первая выставка художников-фовистов на осеннем салоне 1905 года.

Представленные картины были так далеки от натуры, что известный критик Луи Восель, который задавал тон в критических статьях той эпохи, назвал живописцев дикими зверями (les fauves — от французского слова fauve, что значит «дикий»). Он же, кстати, придумал и термин «кубизм». По поводу выставки критик заметил, что присутствующая в зале скульптура смотрится среди этих картин, как скульптура Донателло среди диких зверей.

Сначала художники обиделись на такое название — так же как импрессионисты в свое время. Но потом имя прижилось и всех устроило.

То время было поворотным для искусства, ведь уже придумали фотографию, и это дало художникам свободу. Если прежде им заказывали реалистичные портреты возлюбленной или бабушки «на память», теперь для этого достаточно было пойти в студию и сделать снимок за несколько минут. Искусство потеряло функцию копирования действительности, и мастера начали задумываться: а для чего еще оно нужно?

Если искусство может не подражать реальности, значит, возможно, пришло время экспериментировать и сосредотачиваться на разных материалах и элементах? Кубисты увлеклись формой. Фовисты на первое место поставили цвет — в первый раз за историю живописи.

Художники писали не реальность, а свое ви́дение. До начала XX века они себе такого не могли позволить.

На дебютной выставке фовистов была одна картина, которая особенно шокировала зрителей — «Женщина в шляпе» Матисса. Люди не могли понять, почему у нее зеленый нос?! Через такие яркие контрасты Матисс и другие фовисты показывали, что самое важное для них — это цвет. За Матиссом, обвиняемым в неправдоподобности портретов, закрепилась знаменитая фраза: «Я пишу не женщину, а картину». На портрете изображена жена Матисса Амели Парайер, которая очень любила супруга, вдохновляла его, поддерживала и понимала, куда стремится его душа.

Другой фовист, Андре Дерен, «издевался» не только над своей женой, но и над друзьями. Он написал Матисса с разноцветным лицом. Дерен как будто наслаждается контрастами. Он экспериментирует, как химик, которому интересно соединить в колбе два элемента и посмотреть на реакцию. Такими исследованиями занимались все фовисты: помещали рядом несочетаемые оттенки — и радовались буйству красок на холсте.

Кстати, их вдохновителем был Поль Гоген, о котором речь уже шла в предыдущей главе. Он также упивался цветом и мог изобразить, например, розовую землю, которая раздражала публику.

Роднило Матисса с Гогеном и еще кое-что — оба любили путешествия. Анри посещал Восток, будто охотясь за солнцем. Он обожал Алжир, Египет, Марокко — ездил туда впитать сочные краски улиц.

Из первого восточного путешествия мастер привез картину «Арабский дом кофе». На ней нет никаких лишних деталей: все очень обобщено, как будто художник с помощью ультрамаринового цвета хотел передать атмосферу неги, которая наступает в то время, когда палит яркое солнце, а жара не выпускает гостей из отеля. Люди словно растекаются по кушеткам, пьют кофе, чай…

Восточные мотивы есть и в работе «Красная комната (Гармония в красном)». Тут надо сказать, что в Париже в начале XX века произошли два крупных культурных события. Во-первых, привезли выставку восточного искусства, на которую попал Матисс, очаровался этой эстетикой и загорелся желанием увидеть дальние страны вживую. Еще состоялась выставка африканского искусства, на которую сходил Пикассо, и после этого появился кубизм. Вот так культурный обмен вдохновляет искусство на развитие.

В «Красной комнате» все плоское, потому что фовисту было неинтересно изображать глубину пространства, как это делали другие художники на протяжении столетий.

Или, к примеру, картина «Красная студия» 1911 года. На ней нет композиционного центра, глазу не за что зацепиться. Это не потому, что Матисс не умел строить композицию: он специально нарушал правила и таким образом сообщал, что в искусстве для него ключевым является цвет.

На протяжении многих веков художники бились над тем, как нарисовать перспективу. А потом Брунеллески и Джотто сделали великое открытие и научились изображать глубину в пространстве. Спустя века пришел Матисс и заявил: «Это больше не актуально. Зачем в точности повторять мир вокруг? Давайте путешествовать в других мирах, где углы и пространство отсутствуют. Искусство ведь для того и создано, чтобы мы могли расширить горизонты, а не скучно копировать реальность».

Важный вопрос — откуда он черпал вдохновение? Вы будете удивлены ответом. Так случилось, что в жизни Матисса появился меценат — русский предприниматель и коллекционер Сергей Иванович Щукин, благодаря которому у нас в Эрмитаже и Пушкинском музее есть потрясающие собрания импрессионистов, Пикассо, Ван Гога, Матисса и Гогена.

По приглашению Щукина Матисс приехал в Москву, попал в Успенский собор и увидел наши русские иконы, в которых все пространство будто рвется изнутри наружу. Это называется обратная перспектива. Иконы так пишут, потому на них не повседневность, а мир Господа. Матисса это просто поразило, и он решил тоже изображать нереальный мир с помощью обратной перспективы.

Возьмем, к примеру, картину «Красные рыбки». Аквариум стоит далеко от зрителя, так что по идее он должен «уменьшаться» от расстояния. Он же, напротив, непропорционально большой, как будто стоит у самого нашего носа. Кажется, что линии, на которых художник строит композицию, сходятся не на линии горизонта, а внутри нас. Это и называется обратная перспектива.

У Щукина была огромная коллекция: 256 полотен художников начала XX века, включая 27 картин Матисса, 16 — Гогена, 13 — Моне, 50 — Пикассо. Свое собрание он комментировал с иронией: «Одни сумасшедшие нарисовали, а другой купил». Это очень тонко его характеризует. Он был очень продвинутым зрителем, порой не понимал картины, которые покупал — но безумно хотел постичь их замысел. Иногда он закрывался наедине с холстом Гогена или Пикассо, а потом выходил в истерике, потому что не мог понять, что хотел сказать художник. При этом он не считал работу мазней. Он чувствовал гениальность картины, пытался вступить с ней в диалог и уловить именно то послание, которое хотел сделать автор.

Познакомившись с Матиссом, Щукин сразу же заказал ему две работы для своего московского особняка: «Танец» и «Музыку». Он попросил нарисовать что-нибудь не очень большого формата, потому что не хотел помещать в доме огромные обнаженные фигуры. Но Матисс пропустил просьбу мимо ушей и написал полотна, на которых фигуры совпадают с реальным человеческим ростом.

Хоровод мастер писал не впервые. На картине «Радость жизни», созданной четырьмя годами ранее, также можно увидеть обнаженных, танцующих национальный французский танец фарандолу. Вероятно, мастер сходил на какое-то представление в кабаре и так вдохновился, что решил передать движение на холсте. Но он не свел все к банальному хореографическому залу. «Танец» создает впечатление, что перед нами стилизованный земной шар, на котором абстрактные люди исполняют хоровод жизни, словно показывая разные стадии человеческого бытия. Перед нами человек на подъеме (левая крайняя фигура), затем его сгибают сложности, но он продолжает движение и отдается ритму по полной программе; затем он падает, но поднимается и продолжает крутиться в неистовом вселенском вихре. Вот такая метафора зашифрована в этом необыкновенном полотне.

Благодаря этому заказу Матисс наконец-то выбрался из бедности. Щукин заплатил за холсты 27 000 франков. После получения гонорара жена Матисса, которая была бережливой хозяйкой (а иначе с художником-экспериментатором не выживешь), отправилась на такси смотреть семейный дом далеко от Парижа. По пути она остановила водителя, вышла в поле и стала собирать цветы, а потом всем «невзначай» рассказывала, как не отпускала таксиста, составляя букет… В то время такое могли себе позволить только миллионеры. Щукин заплатил за холсты огромные деньги. Перед поездкой в Россию их выставили в Париже, и публика раскритиковала работу в пух и в прах. Люди говорили, что, должно быть, заказчик ненормальный, если хочет повесить такой кошмар в своем доме.

Щукин не хотел осуждения общества, поэтому надумал отказаться от заказа. Матисс чуть с ума не сошел: пока его супруга полевые цветы собирает в предместьях Парижа, меценат отвергает полотна! Тем временем заказчик маялся, ехал в поезде два дня и никак не мог принять окончательное решение. В итоге он все-таки написал Матиссу, что просит прощения за сомнения и забирает работы.

Так картины поселились в доме мецената. Глядя на них, гости Щукина приходили в шок и объявляли коллекционера ненормальным. Хозяина дома это безумно нервировало. В итоге он попросил зарисовать гениталии персонажам картины «Музыка». Матисс, в очередной раз приехав в Россию, увидел этот «фотошоп», но отнеся к нему спокойно. Картина вернулась к первоначальному виду только в 1988 году, когда была проведена официальная реставрация.

С Россией Матисса связывают не только картины для Щукина, но еще и женщина, которую звали Лидия Делекторская. В день встречи ей было 22 года, ему — 63. Он болел, и ему нужна была ассистентка и секретарь в одном лице. Лидия была молодой девушкой-эмигранткой, которая пришла в дом художника по объявлению. Искусством она не увлекалась и о потенциальном работодателе ничего не знала. Так произошло знакомство великого мастера и прекрасной русской женщины, которая стала его музой.

При этом Лидия была вроде бы совсем не его типажа женщина: у него имелась страсть к Востоку, которая в принципе не угасала на протяжении всей жизни. Лидия же была белокурой барышней славянской внешности. Сначала она не вызвала у художника никаких эмоций. Но в какой-то момент он вдруг сказал ей: «Замрите!» — и начал писать. Так он понял, что встретил музу.

После этого каждый женский образ, который встречается в картинах Матисса — всегда Лидия Делекторская, прекрасная русская из города Томска. После революции тетя увезла ее, оставшуюся сиротой, в Харбин, а затем она какими-то своими путями добралась до Парижа. Она видела много плохого, но при этом никогда не теряла радости и не унывала. Ее лицо всегда выглядело так, будто еще немного — и оно озарится улыбкой. Она всегда понимала Матисса, и этим, конечно же, сильно вдохновляла.

Когда Матисс начал писать Лидию, его жена Амели, которая никогда не ревновала к натурщицам, поняла: впервые сердце мужа похищено. Это очень больно ее ударило, ведь они прожили вместе сорок лет, и в трудные дни она закладывала свои перстни, чтобы он мог продолжать творить.

Жена поставила ультиматум: или я, или она! И, естественно, Матисс поначалу принял решение в пользу супруги. Но когда Лидия ушла, жизнь потеряла цвет. Он больше не мог писать и на протяжении довольно длительного времени не создал ни одной картины. Тогда мастер решил вернуть Лидию. После чего супруга, женщина гордая, уехала из дома и возвратилась только после смерти мужа.

Так появился новый тандем — Лидия Делекторская и Анри Матисс. Он писал ее постоянно, мог разбудить посреди ночи и сказать: «Распускай волосы. Я буду тебя рисовать».

Он никаким образом не мог вписать музу в завещание — это бы спровоцировало настоящую войну с семьей. Поэтому за позирование он ей платил, а два раза в год дарил свои лучшие творения. Художник говорил: «Лидия, одна эта работа поможет тебе годами не знать финансовых проблем». Но даже в тяжелые моменты она не продавала его холсты.

Матисс остро нуждался в ней. Он страдал от депрессии и бессонницы, и единственный человек, который мог показать ему сны — Лидия. Она сидела рядом, как личный психотерапевт, вытаскивала из головы мастера страшные мысли и настраивала на позитивный лад… Когда пришла болезнь, рак двенадцатиперстной кишки, Лидия стала его личной сиделкой. Она отдала ему двадцать лет жизни. Поэтому, когда говорят, что эта молодая русская вторглась в личную жизнь Матисса с корыстными целями — не слушайте! Ради корысти на такие вещи не подписываются.

Во время Второй мировой войны Матиссу предложили уехать в Бразилию и даже сделали визу, но он не мог взять с собой Лидию и отказался от поездки.

Пережив две мировые войны, он мечтал, чтобы его работы давали человеку возможность отдохнуть. Мастер писал: «Я мечтаю достигнуть в своей живописи гармонии, чистоты и прозрачности. Я мечтаю о картинах, которые станут успокаивать, а не будоражить зрителя; о картинах, уютных, как кожаное кресло, в котором можно отдохнуть от груза забот». Именно поэтому его и называют самым позитивным художником в истории искусства.

Во время войны он пережил сильное потрясение: в 1944 году его жена и дочь были арестованы гестапо и оказались в концлагере. Мадам Матисс быстро вызволили, а дочь осталась там надолго. Освободившись, она приехала к отцу и рассказала все, что пережила. И тогда этот человек, который всегда был полон радости, испытал страшную боль. В этот момент он обратился к Богу.

Он начал строить великое произведение — «Капеллу Чёток» (она еще называется Капелла Розария). Это произведение — синтез архитектуры, декоративно-прикладного искусства и скульптуры. В 1944 году за больным Матиссом временно ухаживала монахиня, которая до пострига позировала ему для рисунков и помогала в работе. Благодаря ей художник загорелся проектом капеллы для женского монастыря в Вансе, и в итоге она была возведена.

Освящение капеллы состоялось 25 июня 1951 года. Там абсолютно белые стены, яркие витражи в стиле Матисса и плитки с черной графикой. Строение небольшое, но Матисс хотел, чтобы все его пространство было наполнено светом. Он говорил, что свет, который будет литься из витражей, заменит звуки органа. Он провел параллель между музыкой и цветом, которую позже в своем искусстве развил Кандинский.

Для капеллы Матисс долго пытался изобразить Мадонну с младенцем, постепенно убирая все лишнее. Он любил концентрировать внимание зрителя на главном. В данном случае это — формы Мадонны, которые он писал с Лидии. Многие видят в этом образе параллель с персонажами Малевича, у которых также отсутствуют черты лица. Но Малевич другой, его искусство — это тревога, переданная на холстах. Простые четкие линии Матисса сообщают благостность. Он очень долго думал, как сделать белые плитки для капеллы, даже обращался за советом к Пикассо, который был известным мастером керамики.

Пикассо спросил коллегу: «Ты что, веришь в Бога?» Сам он был нещадным безбожником. Матисс ответил: «Да, очень сильно верю, потому что, когда творю, чувствую невиданную силу, которая движет мною, и этот процесс напоминает молитву».

Панно с Христом для этого проекта стало последней каплей для тех, кто жертвовал на постройку Капеллы Чёток, потому что никто не мог понять это искусство. Монахиня Жак не понимала, как объяснить другим зашифрованные в произведении символы, а потом пришла к умозаключению, что за счет некой наивности Матисса (его работы похожи на творения ребенка), сердце людей оттает. Если написать подобные сюжеты идеально, по правилам, — от работы повеет холодом. Непосредственность Матисса подкупает. В итоге люди действительно приняли его детские формы и образы, которые совсем не вписываются в представления о церковном искусстве.

Капелла находится на Лазурном берегу, там же можно посетить музей Матисса. Этот проект он выполнил практически прикованным к кровати. Лидия помогала ему во всем. Именно в тот период художник открыл для себя искусство коллажа — вместо кисти начал использовать ножницы. После он писал: «Рисовать ножницами. Вырезать прямо в цвет — это напоминает мне непосредственное ваяние скульптора из камня». Представьте себе человека, у которого жажда творить неиссякаема, а сил уже нет. Тогда он придумал способ, который сейчас используют современные художники — просто взял цветную бумагу, которую для него окрашивала Лидия, и вырезал из нее все, что вздумается. Он творил в инвалидном кресле, а рядом находилась его верная муза.

Так он придумал «Парижский танец»: попытался воссоздать то, что когда-то сделал для Щукина, с помощью коллажа. Это панно большого формата, и Матисс работал над ним годами. Он вырезал детали, а Лидия наклеивала их на стену. Поздние работы мастера не только вдохновлены этой женщиной, но частично созданы ею.

Большими ножницами Матисс буквально вгрызался в цвет — и придавал ему форму. Он вдохновляет дизайнеров до сих пор. Существует книга, которую он сам оформил и подарил Лидии. Она называется «Джаз». Там библейские истории рассказываются с помощью абстракции невероятных цветовых сочетаний.

Мастерская Матисса до сих пор осталось такой, какой была при нем: ее не трогали со дня его смерти 3 ноября 1954 года. С диагнозом рак он прожил тринадцать лет. Он был невероятный боец, который хотел оставить после себя наследие — и сделал это. После его смерти Лидия покинула дом, куда вернулась мадам Матисс. Она принимала соболезнования, письма и распоряжалась имуществом.

Скромная Лидия забрала свои вещи и уехала в маленькую квартирку в Париже, где жила до конца дней. Она прожила 87 лет и умерла в 1998 году. И хотя в день смерти Матисса она была еще совсем молодой женщиной, после него замуж она так и не вышла. Всю себя Лидия посвятила памяти художника, написала несколько книг о нем и жила на деньги от их продаж. Даже когда средств не хватало, муза не продала картины мастера. Всю свою коллекцию она бесплатно передала в Пушкинский музей — подарила родине, оставив себе лишь несколько работ.

В своих воспоминаниях Ирина Александровна Антонова, академик и директор Пушкинского музея, рассказывает, что часто приезжала к Лидии в Париж. Она рассказывала о Матиссе, чтобы передать знания о великом художнике в Россию. Одинокая женщина в возрасте, жившая на скромные средства, продолжала заниматься популяризацией искусства покойного мастера и за свой счет приглашала во Францию советских искусствоведов.

В ноябре 2002 года благодаря Антоновой в Пушкинском музее прошла выставка Матисса. Так люди наконец подробнее узнали о невероятной жертве Лидии и о великой силе любви. В свое время очень многие задавали ей вопрос о том, какими на самом деле были их отношения? Она отвечала: «Вас интересует, была ли я „женой“ Матисса? И нет, и да. В материальном, физическом смысле слова — нет, но в душевном отношении — даже больше, чем да. На протяжении двадцати лет я была „светом его очей“, а он для меня — единственным смыслом жизни».

Вот такая прекрасная муза прекрасного художника, искусство которого наполняет жизнь светом.

Шагал

В день рождения Шагала, 7 июля 1887 года, в Витебске бушевал масштабный пожар. Единственным домом в городе, который обошел огонь, был дом, где появился на свет маленький Мовша. Марком он стал гораздо позже.

Мальчик родился мертвым, и его по-всякому пытались реанимировать: кололи иголками, окунали в ледяную воду, чтобы он начал плакать — и это сработало! Спустя несколько мгновений ребенок задышал. Вот так непросто пришел в мир этот необычный человек, жизнь которого сопровождалась невероятными событиями.

След огня всегда присутствовал в его работах и сердце. Даже в поздних творениях мы видим яркий красный цвет, будто воспоминание о пламени, что бушевало в первый день Шагала на земле.

Взгляните на работу «Летающий конь»: рассмотрев ее получше, вы поймете, в чем прелесть искусства Шагала. Он изобразил свою маму огненно-красной, чтобы через символы рассказать историю своего рождения. Женщина держит на руках младенца, маленького Мовшу. Но и кучер, и летающий ангел, который венчает композицию, — это тоже Шагал. В одной картине автор изобразил себя в трех ипостасях в разные периоды жизни.

Многие спрашивают, к какому стилю отнести искусство Шагала? Это символизм с элементами примитивизма. Вообще Шагал не вписывается ни в какие рамки. Этим он и прекрасен.

Историю своей жизни мастер рассказал не только в картинах, но и в автобиографии, которая так и называется: «Марк Шагал. Моя жизнь». Основным лейтмотивом этого повествования является любовь: к жизни и супруге Белле. В книге Шагал также рассказывает про свои работы, и это очень интересно, ведь художники в основном не комментируют написанные картины, считая, что все уже сказали без слов. Марк Захарович напротив, дает зрителю много ключей к своему искусству.

Он был ровесником XX века: жил во времена революции, Первой и Второй мировых войн. Это страшные годы, от которых людям тонкой душевной организацией хотелось спрятаться. Поэтому Шагал придумал мир, обитатели которого летают и верят в чистую любовь. Он будто взял свою прекрасную веру во все хорошее и пролил ее на холсты и бумагу.

Шагал — светлый и легкий, это то, чего людям сейчас так не хватает. Времена нынче нестабильные и сложные, все живут с ощущением тревоги. В Шагале можно спасаться. Знаменитый художник, который прожил 97 лет, сохранил детскую чуткость и любознательность. Он — пример того, как можно проходить трудности, сохраняя в сердце светлую радость.

Шагал родился в семье приказчика. Узнав, что сын жаждет посвятить себя искусству, отец расстроился. Он хотел, чтобы Марк наследовал его мелкий бизнес — продажу селедки. Выбор ребенка он не принял, лишь дал ему 27 рублей на обучение — на этом все участие семьи в становлении Шагала-художника закончилось.

Но этот юноша, рожденный при пожаре, всегда был амбициозным. Он изучал искусство по мере возможностей и говорил, что единственным его учителем может быть только Рембрандт. Запрос нескромный, согласитесь. Так как машину времени не изобрели, парень записался в ученики к витебскому живописцу Юделю Моисеевичу Пэну. Шагал посещал школу мастера, но наставления не воспринимал. Пэн был склонен к реалистически-импрессионистскому стилю, и они смотрели на искусство по-разному. Отсутствие понимания привело Шагала в Санкт-Петербург. Взяв отцовские 27 рублей, парень поехал в город на Неве.

В первые дни он буквально пропадал в Эрмитаже. Некоторые люди, видя «примитивный» стиль Шагала, думают, что он просто не умел рисовать и не обладал знаниями. Это неправда: он был невероятным знатоком живописи и очень тонко ее чувствовал. В его голове помещалась огромная «база данных» о картинах прошлых столетий. Ему было на что опираться.

С первых работ Шагал проявлял неординарность. С чего обычно начинают художники? Они пишут натюрморты или пейзажи — что-то понятное. Герой нашей главы сходу замахнулся на символическую картину: изобразил Витебск, разделенный на две части. В одной женщина вознесла руки к небу, как античная плакальщица: она стонет, и от этого звука горшок с цветком падает из окна, «прогоняя» прохожего на соседнюю улицу. В другой половине картины — покойник, окруженный свечами. Их шесть, хотя в еврейской традиции должно быть семь свечей. Венчает сцену скрипач: он играет на крыше, будто объединяя весь сюжет в единую монотонную композицию.

В Санкт-Петербурге Шагал пытался поступить в Училище технического рисования барона Штиглица, но провалил экзамены и понял, что придется вернуться домой, где его ждут отец с селедкой и отсутствие перспектив. Он был уязвлен, ведь, несмотря на амбиции «ученика Рембрандта», его не оценили. Почувствовав разочарование, он отложил кисти и холсты и стал часто проводить время в одиночестве. Мама, которая очень любила своего мальчика и всегда в него верила, начала беспокоиться о его психическом состоянии. Действительно, он был уже на грани, иногда часами стоял на единственном в Витебске мосту и думал, что делать дальше. Именно там однажды он встретил девушку с прекрасными темными глазами, которую звали Белла Розенфельд. Она была дочкой известного в то время ювелира и обладала прекрасными манерами. Девушка тонкой натуры мечтала стать актрисой и даже пыталась воплотить задуманное, но в Санкт-Петербурге сильно потянула ногу и вынуждена была вернуться. Белла хотела танцевать, но не могла из-за травмы. На момент встречи она была примерно в таком же состоянии фрустрации, что и Шагал.

Две юные души сразу поняли, что созданы друг для друга. Белла была настоящей мечтой гения, готовой на жертву во имя мужчины. Она сразу показала возлюбленному, что готова идти за ним куда угодно, преумножая вдохновение. Так она поступала всю жизнь.

Что писал Марк о своей прекрасной возлюбленной? «Она молчит. Я тоже. Она смотрит — о, ее глаза, я тоже. Как будто мы давным-давно знакомы, и она знает обо мне все — мое детство, мою жизнь, и что теперь со мной будет. Как будто бы всегда наблюдала за мной, как будто где-то рядом, хотя я ее видел в первый раз. И я понял — то моя жена. На бледном лице сияют глаза — большие, выпуклые, черные. Это мои глаза, это моя душа».

Любовь давала Шагалу вдохновение. Жажда творить вернулась к нему. Он верил, что все возможно, поэтому снова поехал покорять Санкт-Петербург. Настойчивость принесла плоды: Марка заметили в столичных еврейских кругах, ему стали помогать, а потом он очаровал Льва Самойловича Бакста, который на тот момент являлся главным художником Дягилевских сезонов. Бакст оплачивал самородку жилье, обучение и вообще всячески пытался его поддержать, потому что чувствовал в нем большую силу.

Но только Шагал успокоился и начал творить и развиваться, как его покровитель Бакст сказал, что отправляется во Францию с Дягилевским балетом. То есть только все наладилось — и опять удар. Шагал спросил: «Можно я поеду с Вами?» Бакст поинтересовался: «Сможешь грунтовать холсты для декораций?» Шагал заверил, что сможет. По правде он не умел этого делать, но быстренько научился и поехал в Париж. Это был поворотный момент в его жизни и карьере.

Во Франции искусство Марка Шагала заиграло новыми красками. Там он попал в «Улей»: легендарное арт-общежитие, где жили Модильяни, Хаим Сутин, часто бывал в гостях Пикассо… В этом культовом месте рождалось искусство XX века.

Есть парижская работа Шагала «Автопортрет с семью пальцами». Это иллюстрация еврейской пословицы про семь пальцев у того, кто быстро работает (а Марк Захарович творил с завидной скоростью). На картине он одет, как франт, в смокинг и бабочку. Несмотря на тяжелейшее существование, он всегда оставался модником. Многим эта работа кажется странной фантазией, но сам Шагал говорил, что он не фантазер, а реалист. Просто его ви́дение мира очень отличалось от среднестатистического.

Работа «Я и деревня» (1911), к примеру, очень правдоподобна — в понимании Шагала. На заднем плане идут крестьянин с женой, которая так ругается, что перевернулась вверх тормашками от негодования. В это время корова намекает хозяину о своих желаниях: в ее голове изображена композиция, где ее доят.

В известной работе «Уличный скрипач» Шагал рассказывает историю о своем дяде, который любил играть на скрипке, хотя делал это очень плохо, будто пилил смычком мозги. С таким звучанием его отовсюду прогоняли, и музыкант вынужден был играть на крыше. Поэтому Шагал и говорил, что он реалист: сцена ведь взята из жизни!

Но вернемся к Белле. На самом деле девушку звали Берта. Полюбив ее, Шагал дал девушке новое имя. Сам он изначально был Мовшей, но в Париже к евреям отношение было не очень душевное, поэтому художник выбрал себе имя без эффекта красной тряпки для антисемитов.

Когда он уехал во Францию, Белла ждала в Витебске три года. В 1914 году он вернулся сделать предложение, и вскоре они поженились. Этому посвящена картина «Свадьба» (1918): Белла с Марком обнимаются, а ангел пухленькими ручками закрепляет брак, заключая пару в объятия.

Этот союз, наверное, самый прекрасный за всю историю искусства. Если посмотреть на отношения любого другого художника с женой или возлюбленной, там все время проскочит какая-нибудь интрижка или другой факт, омрачающий картину. Пикассо был тираном и изводил своих муз. Матисс и Лидия Делекторская — особая история платонических отношений юной девушки с 60-летним мужчиной…

Во взаимоотношениях Марка и Беллы не было неровностей. Они эталонные. Хотя, один момент многих смущает: Шагал был жутким подкаблучником и ни одну работу не мог завершить без одобрения жены. Все ключевые решения в жизни тоже были за ней, но это всех устраивало. Белла была очень практичной женщиной, и это хорошо: когда муж постоянно летает в небесах, кто-то должен следить за бытом, чтобы вся семья не улетела туда же.

В картине 1915 года «День рождения» хотелось бы обратить внимание на перспективу. В ней все как будто вывернуто наизнанку, нет глубины пространства. Это не потому, что Шагал не умел писать. Он вдохновлялся русской иконописью, несмотря на иудейскую веру. Шагал, как и Матисс, смотрел на иконы не как на религиозные объекты, а как на образец художественной техники. Почему в иконах обычно обратная перспектива? На них изображен не реальный мир, а духовный. В «Дне рождения» Шагал тоже изобразил не нашу землю, а свои фантазии. Обратная перспектива подчеркивает необычность его мира.

Еще одна очень известная его картина «Над городом» находится в Третьяковской галерее. Мало кто замечает, но в левом нижнем углу полотна изображен человек, у которого скрутило живот. Белла с Марком парят над землей, а внизу некто пристроился по нужде у витебского забора… В этом и есть весь Шагал. Он летал и фантазировал, но в то же время был человеком, который понимал: жизнь прекрасна во всех ее проявлениях. Так что такой неожиданный персонаж — будто напоминание этой истины, возвращение к реальности. Мечтать не значит забываться.

Родной Витебск Шагал писал подробно и реалистично даже после эмиграции. Кстати, особенностью этого города в то время были невероятно длинные заборы, которые часто встречаются на картинах Шагала.

Приехав домой в 1914 году с предложением руки и сердца для Беллы, Шагал оказался отрезанным от Парижа Первой мировой войной. В «Улье» осталось множество работ, но друзья сохранили их. Шагал возвратился лишь в 1922 году.

Его свадьба состоялась в период, когда все вокруг рушилось. В Российской империи отношение к евреям всегда оставляло желать лучшего. Они были изгоями и жили в черте оседлости — как раз там, где в Первую мировую шли военные действия.

Потом, когда установилась советская власть, Шагала назначили комиссаром по искусству города Витебска, и он открыл Витебское художественное училище. Но художник понимал, что в Советской России ему не место, ведь он не впишется в рамки официального искусства. В 1922 году они с Беллой сбежали во Францию и больше никогда не возвращались на родину.

Во второй парижский период сформировалась его так называемая азбука — темы и сюжеты, которые появлялись в картинах на протяжении всей жизни. Например, работа «Влюбленные и Эйфелева башня» содержит ключевые для Шагала элементы. Это, конечно же, детище Эйфеля, влюбленные, циркачи и акробаты.

В книге «Моя жизнь» он писал, что однажды его беременная мама пошла в цирк, а малыш Шагал в животике вдохновлялся номерами акробаток. Родительница шутила, что акробатка из цирка похитила сердце ее ребенка. Тема цирка завораживала мастера всю жизнь и находила место в его искусстве.

В 1938 году Шагал написал одну из самых знаменитых своих картин «Белое распятие». Она посвящена «Хрустальной ночи» — драматическому предвоенному событию, когда за одну ночь было разбито множество витрин магазинов, принадлежавших евреям, а хозяев жестоко избивали. Это первая драма в череде страшных событий, имя которым — Холокост.

Шагал изобразил ужас. Он рамой обрезал фигуру женщины на переднем плане, отчего кажется, что она буквально бежит на зрителя с криками. Мы видим развернутую Тору. Если священная для евреев книга лежит на земле, да еще и горит, значит, произошло что-то очень страшное. Люди пытаются уехать на лодке, которая стоит на месте, в это время наступает Красная армия, а в самом центре на кресте висит Иисус. Лишь один элемент добавляет сцене чувство надежды на спасение. Это лестница, которая приставлена к Христу. Она является символом лестницы Иакова из Библии. Это знак надежды, что Господь придет и избавит евреев от этого кошмара.

Картина наполнена смыслами и символами. Самый главный из них — шесть свечей по центру полотна. Шагал выступил, как пророк, заявив в своей работе о шести миллионах евреев, которые будут истреблены во время Холокоста. Как он мог это предугадать? Художники часто обладают даром провидения.

Еще одна знаменитая работа называется «Исход». Шагал написал ее во Франции после Второй мировой войны по возвращении из Америки. Когда в Европе стало опасно, он уехал в США по приглашению Музея современного искусства в Нью-Йорке, и вернулся только после победы над нацизмом.

Но сердце его осталось в гуще событий. За океаном он безумно сопереживал всем жертвам трагедии. «Исход» изображает все человечество: люди столпились около Христа и пытаются спрятаться в его распростертых объятиях. В этой толпе Шагал видел себя и всех близких, которые находились на разных континентах.

Он очень страдал и все свои душевные муки впоследствии описал в автобиографии. Кстати, ему не раз предлагали проиллюстрировать самую важную в мире книгу — Библию. Шагал всегда отвечал, что не имеет на это права. Такая работа под силу человеку, обладающему определенным знанием, а он считал, что еще не готов: ему нужна основа, чтобы выстроить на ней все живописное повествование.

Затем случился Холокост. Получив очередное приглашение написать иллюстрации к Библии, мастер ответил: «Я готов». Обязательно стоит побывать в музее Шагала в Ницце, в залах которого выставлены работы библейского цикла.

На одном из полотен изображено сотворение человека. Многие спрашивают, почему Адам сидит в позе лотоса? Может быть, Шагал исповедовал индуизм? Нет! Просто первому человеку так удобно, а в раю можно сидеть, как нравится. В этой картине великолепный синий цвет, который сочетается с ярким красным. Только Шагал умел делать такие контрасты.

Другая работа цикла — «Ноев ковчег». В «кадре» — Ной и животные, а кроме них не только пассажиры ковчега, но и все человечество.

Последней работой библейского цикла стала «Песнь песней». Кто не знаком с Книгой книг, тому стоит обязательно ее прочитать, ведь она преисполнена необыкновенной любви. Шагал видел лишь один выход из Второй мировой войны и Холокоста — через любовь и человечность. Агрессия не остановит агрессию, а мудрость и любовь в конечном счете побеждают.

Вот цитата из «Песни песней». Если вы находитесь в романтических отношениях или в браке, не важно, сколько вы прожили вместе — год или сорок лет, это отличная инструкция, как можно говорить друг другу небанальные комплименты: «О, ты прекрасна, возлюбленная моя, ты прекрасна! Глаза твои голубиные под кудрями твоими; волосы твои — как стадо коз, сходящих с горы Галаадской; зубы твои — как стадо выстриженных овец, выходящих из купальни, из которых у каждой пара ягнят, и бесплодной нет между ними; как лента алая губы твои, и уста твои любезны; как половинки гранатового яблока — ланиты твои под кудрями твоими; шея твоя — как столп Давидов, сооруженный для оружий, тысяча щитов висит на нем — все щиты сильных; два сосца твои — как двойни молодой серны, пасущиеся между лилиями».

В 1944 году умерла Белла. Из-за осложнений вследствие ангины она сгорела на глазах, и Шагал был просто повержен этим. Он оставил живопись на целых девять месяцев. Это единственный период, когда он прекратил писать, хотя раньше всегда рисовал — даже на салфетке в ресторане, заканчивая есть суп. Проводив любовь всей жизни, он поставил на мольберт работу 1917 года «Белла с белым воротничком», смотрел на нее и не мог понять, как жить дальше.

На ней большая роскошная Белла стоит с опущенными глазами, а внизу — очень маленький Марк и их дочь Ида. Здесь четко прослеживается параллель с детскими творениями. Когда дети что-то рисуют, самое значимое они изображают большим, менее важное — маленьким. Центром жизни Шагала была Белла.

Но он был мужчиной, а мужчина долго без музы не может. Спустя время он познакомился с Вирджинией Макнилл-Хаггард, дочерью бывшего британского консула в США, которая была на двадцать лет младше. Она была модным в то время фотографом. У пары родился сын Дэвид. Но все восторгались Марком, а Вирджиния чувствовала себя подавляемым творцом. Это стало проблемой для отношений.

Вскоре художник опять остался один. Его дочка, красавица Ида, понимала, что папе нужна вторая половинка, иначе он сгорит без любви. Она познакомила его с Валентиной Бродской, владелицей лондонского салона моды, дочерью известного фабриканта и сахарозаводчика Лазаря Бродского. Эта аристократичная женщина тонкого душевного склада, но с характером, сопровождала Шагала последние тридцать лет его жизни.

Она стала его арт-директором и вела все дела. В то время у всех на слуху было три имени — Пикассо, Матисс и Шагал. Их картины стоили баснословных денег. В добром расположении духа Шагал писал букеты. Вспоминая про утрату Беллы или Холокост, он страдал и писал распятия. Его спутница говорила: «Пожалуйста, не пиши распятия! Евреи их не будут покупать, потому что этого нет в их вере, а христианам неинтересны распятия, написанные евреем. Но нам нужно продавать, поэтому, дорогой, пиши букеты».

Шагал ласково называл свою избранницу Вавой. Есть история, которая много говорит о ее характере и готовности стоять за Шагала горой. Он, как уже говорилось, рисовал везде. В Париже скатерти обычно бумажные. Художник часто ходил в один ресторанчик, и владелец заведения быстро смекнул, что гость оставляет после себя настоящие шедевры. Едва только Шагал уходил, тот снимал скатерть с рисунками в надежде продать ее за большие деньги. Однажды Вава это увидела и сильно разозлилась. В следующий раз, когда ресторатор протянул руку за скатертью, она ударила по ней и сказала: «Не тронь!» Железная хватка менеджера.

Марк Шагал, несмотря на свою национальную принадлежность, был популярен везде и у всех. Его работы заказывали иудеи, католики, протестанты, тем более что занимался он не только живописью, но и витражами, а также росписью фарфора.

Например, ему поручили роспись плафона (потолка) для Парижской оперы. Гранд-Опера для французов примерно так же важна, как для нас Большой театр. Она построена в классическом стиле. Представьте себе негодование некоторых современников, узнавших, что такой нестандартный автор будет расписывать самую большую драгоценность французской нации!

Но получился настоящий шедевр, и публика осталась в восторге от результата. Кстати, в одном из сюжетов на плафоне изображен Витебск. Хотя мастер уехал во Францию в 1922 году, дом он не забывал.

Работа «Новобрачные на фоне Парижа» написана в 1980 году, спустя почти 60 лет после эмиграции Шагала. Но и там он изобразил самые большие сокровища своей жизни: Эйфелеву башню, Витебск и Беллу с роскошным букетом в руках.

Любимые цвета Марка Захаровича тоже символичны: красный — это Витебск, сиреневый — творчество, голубой — вдохновение, жизнь, любовь и, конечно, Белла. Нужно запомнить типичный шагаловский голубой цвет, который является его визитной карточкой. Он есть на всех картинах, включая «Свадебные свечи». Это первая работа, созданная после смерти Беллы. Она посвящена моменту сразу после женитьбы и ощущению полета от любви.

Шагал умер 28 марта 1985 года в полете, когда ехал вверх в лифте своего особняка на Лазурном берегу. Его душа воссоединилась с душой Беллы. Хотя, возможно, они никогда и не расставались, потому что у настоящей любви не бывает разлуки. Это чувство, невероятное, трепетное, выразилось в словах Марка Шагала, которыми и хотелось бы закончить этот рассказ: «Наперекор всем трудностям нашего мира во мне сохранились часть той одухотворенной любви, в которой я был воспитан, и вера в человека, познавшего Любовь. В нашей жизни, как и в палитре художника, есть только один цвет, способный дать смысл жизни и Искусству, и этот цвет — Цвет Любви».

Прекрасная эпоха модерна

«Какая красота!» — первая реакция человека на произведение эпохи модерна. В разных странах стиль находил новое имя: в России он назывался модерн, во Франции — ар-нуво, в Италии — либерти, в Австрии — сецессион, в Германии — югендстиль, в Америке — тиффани, в Испании — модернизм. В принципе достаточно запомнить два термина: модерн — его используют искусствоведы, и ар-нуво, так как именно во Франции этот стиль развился лучшим образом, охватив разные области жизни.

Эпоха модерна была короткой, но яркой. Она продлилась с 1889 по 1914 год, до начала Первой мировой войны. В 1889 году состоялась Всемирная выставка в Париже, на которой представили Эйфелеву башню. Запомните две точки на линии времени: Эйфелева башня и Первая мировая война. Между ними случился ар-нуво. Это был благодатный период, когда в Европе царил мир: франко-прусская война закончилась, а Первая мировая еще не началась, и люди стремились жить в красоте и спокойствии. В такой атмосфере расцвел модерн — последний большой стиль в истории искусства.

Что такое большие стили? Это классицизм, барокко, рококо и т. д. — те направления, которые охватывали все сферы искусства и даже быта: живопись, графику, архитектуру, дизайн мебели, ювелирных украшений, одежды… Модерн появился во всех перечисленных сферах. После него такого больше не было. В XX веке нормой стало параллельное развитие множества течений. Только в живописи одновременно существовали абстракционизм, кубизм, соцреализм и много чего еще. Единого стиля уже не появлялось — с Первой мировой и до сегодняшнего дня мы живем в новом культурном пространстве, где не бывает так, что все подчинено одним законам.

Модерн — это особый, знаковый период. Но прежде чем разбирать его тонкости, надо понять, что подтолкнуло к нему художников, архитекторов и поэтов. Да-да, модерн проявился и в стихах через строки символистов. В России период расцвета символизма — это Серебряный век, следовательно, Ахматова, Бальмонт, Блок — это тоже модерн.

Большую часть XIX века в Европе и Америке царил стиль, который в России называется эклектикой, а во всем мире — историзмом. Он напоминал конструктор: брались элементы прежних стилей (барокко, классицизма, готики) и, как декор, накладывались на современные строения.

Примеры такой архитектуры — это Исторический музей и ГУМ, который оформлен в виде древнерусского терема, но на самом деле это декорация, наложенная на современную (для того времени) конструкцию.

Еще один известный памятник архитектуры времен историзма — особняк Арсения Морозова на Воздвиженке. Чего в нем только не намешано: и арабские детали, и мануэлино (это португальский вариант архитектуры Возрождения), и готика, и классицизм… Морозов заказал проект архитектору Виктору Мазырину, вдохновившись невероятной красотой дворца Пена в португальском городе Синтра. Увидев его, наш миллионер решил построить нечто подобное в центре Москвы, после чего его мама Варвара Алексеевна резюмировала: «Всю жизнь знала, что ты дурак, а теперь об этом будет знать вся Москва». Еще на стадии строительства особняк стал объектом насмешек, сплетен, слухов и критических газетных публикаций. Общественное мнение восприняло экзотический проект как выражение крайней эксцентричности заказчика.

Многих в то время печалило, что искусство (и архитектура, в частности) потеряло душу. Оно стало настолько приспосабливаться к запросам человека, что испарилась «химия», волшебство. Образцы историзма казались вторичными и навевали тоску. На этом фоне возникла жажда чего-то нового. Тут и появился модерн: стиль, который перечеркнул все старое.

Модерн родился в Англии, а отцом его можно считать Уильяма Морриса, о котором мы говорили в главе о прерафаэлитах. Он был мыслителем, архитектором, художником, а кроме того — в своем роде пророком. Еще в середине XIX века мастер понял, что проблема человечества в урбанизации, в том, что город в конце концов поглотит своих жителей, высосет их энергию. Он был прав: мегаполис съедает нас, утомляет сверхскоростью, а мы зависим от него.

Моррис жил во времена невероятного промышленного прогресса: поехали поезда, полетели дирижабли, появились лифты в домах… Скорость нарастала, душевность терялась.

Он решил, что спасаться нужно в природе: уезжать из городов и жить в сельской местности, среди зелени, природы и вне суеты. Мастер возвел знаменитый «Красный дом», который был для него примером идеального пространства. Этот проект стал вехой в истории дизайна. Внутри дома все сообщает гостю покой: после неторопливой прогулки хочется зайти внутрь, сесть в кресло-качалку у камина, удобно поставить ноги, читать и мечтать. Этого архитектор и добивался: для него на первом месте стояла гармония человека и мира вокруг.

Моррис был одним из первых архитекторов нового времени, которые создавали проект от и до. Он спроектировал не только внешний вид, но и всю «начинку»: от кресел до дверных ручек. Каждая мелочь в доме сообщала гостю комфорт и спокойствие.

Основатель бельгийской ветки модерна Анри ван де Велде разделял мнение Морриса о том, что природа — нескончаемый источник вдохновения и гармони. Для своей семьи в 1895 году он создал особняк «Блуменверф», придумав в нем всё, включая мебель и обойные узоры. Дом ощущается как живой организм, и почти кажется, что он может зевнуть или «моргнуть» окнами. Вот что значит вдохновение природой: в ней ведь тоже много стихийности, в ней жизнь! Стебель произрастает так, как ему хочется, и помешать этому может только человек.

Так как новое искусство и архитектура вдохновлялись природой, в них практически не было прямых углов — только извилистые линии. Еще один пример тому — фотоателье «Эльвира» в Мюнхене, которое спроектировал Август Эндель. Оно напоминало живое существо. Благодаря оригинальной лепнине создавалось ощущение, что фасад строения дышит и способен двигаться — в искусстве модерна это очень важно. К сожалению, это здание было уничтожено в 1944 году бомбардировкой.

Яркий пример французского ар-нуво — работы архитектора Эктора Гимара, создателя знаменитых входных павильонов парижского метро. Строения по его проекту напоминали насекомых. Кажется, что у них были глаза, щупальца, а двери того и гляди могли начать двигаться… Архитектура модерна щедро украшалась витиеватыми узорами, заимствованными у природы.

В помещении в стиле модерн одно пространство будто перетекает в другое, здесь нет привычного четкого деления, когда одна комната начинается, а другая заканчивается. Архитекторы этой эпохи любили металл: он пластичен, из него можно делать любые причудливо извивающиеся детали.

Еще одна важная особенность модерна: «глаза» дома. В тот период окна стали большими, потому что технический прогресс достиг уровня, когда стеклом могли перекрываться внушительные пространства. За счет этого стало возможным создавать интересную фактуру фасада, делать его невесомым и в то же время — живым, с переливами света и всевозможными эффектами. Для окон в стиле модерн характерен декор с женскими масками, золотом, цветами и лепниной. Гуляя по Москве и Петербургу, не забывайте обращать внимание на окна старых домов — скорее всего, по их виду вы безошибочно узнаете здание эпохи модерн.

В Москве, на Никитском бульваре, есть особняк Рябушинского архитектора Федора Шехтеля. С каждого фасада здание производит разный эффект.

Какие особняки и дворцы были раньше — к примеру, в XVIII веке? Комнаты строились по анфиладному принципу: все проходные. Входишь в анфиладу с одной стороны здания и проходишь из комнаты в комнату, пока они не кончатся. Кто был в Петергофе, наверняка помнит, что такое анфилада. Идешь и думаешь: что делала императрица, если хотела уединиться? В любой комнате неуютно, всегда есть два входа-выхода.

Другое дело архитекторы модерна: они старались создать органичное пространство, сообщающее комфорт. Именно таким образом Шехтель сформировал внутреннее устройство особняка Рябушинского. В самом центре есть лестница, как часто и бывает в архитектуре модерна. Она будто живая. Иногда в особняке Рябушинского даже появляется ощущение, что ты находишься внутри домика улитки, которая того и гляди повернется. Все пространства «нанизаны» вокруг лестницы. У каждой комнаты только один вход. Это придает жилью уют, что является ключевым для архитектуры модерна.

Если в особняке Рябушинского подняться по лестнице до самого верха, можно почувствовать невероятную пластику модерна, ощутить, какое все плавное, изысканное… Мотив волны в эпоху модерна был необычайно популярным. Почему? Волна — это что-то неуправляемое, настоящее, на что человек не может подействовать. Мы не можем повлиять на цунами, мы не можем повернуть волны в другую сторону, потому что стихия живет своими законами. И такой элемент — непосредственный возврат к природе, где каждый может найти спасение от урбанистического мира.

Волна присутствует в модерне всюду: в оформлении фасадов, в живописи, и, конечно же, в танце. Хореографической звездой того времени была американка Лои Фуллер с ее знаменитым танцем-серпантином. Она неистово двигалась на протяжении всего спектакля в специальном костюме белого цвета, покрытом фосфорной краской, освещенная прожекторами. В этом шоу она показывала всю суть нового искусства, не подвластного разуму. Если сравнивать модерн с классицизмом, то классицизм — это стиль, в котором самое важное это ум, анализ. В модерне бесконечный анализ выключается, есть только природа, эмоциональность, стихийность.

Волна есть и в оформлении особняка Рябушинского. Внутри появляется ощущение, что вы на дне морском, как Садко. Посмотрев на потолок, вы увидите вьюнки, водоросли, улиток и других «детей природы» — все настолько реалистично сделано, что хочется ткнуть пальцем в панцирь какого-нибудь создания и с детской непосредственностью заявить: «Смотри, какое чудо!» На экскурсиях так многие реагируют.

Модерн обратил внимание на те проявления природы, которые до того оставались незамеченными. Какие раньше животные использовались в архитектуре? Весь Санкт-Петербург украшен львами. Это существо помпезное, мощное, царственное, величественное. Модерн же обращал внимание на букашек, улиток, бабочек…

Еще в особняке Рябушинского начинает казаться, что вы попали в параллельное пространство, которое вот уже столетие живет своей сказочной жизнью. Будете внутри — посмотрите на осьминога, который венчает лестницу, на жутких ящериц с извивающимися хвостами. Они словно настоящие, живые, как будто сейчас соскочат и побегут.

Там, как и в доме Морриса, все детали спроектированы одним архитектором — вплоть до дверной ручки. Все подчинено теме живой природы и моря. Даже звук паркета создает эффект шума надвигающейся волны. В маленьком особняке можно провести два часа и не заметить, как они пролетели.

В Париже входы в метро на многих станциях спроектированы архитектором Гимаром. Благодаря ему модерн иногда даже называют стилем метро. У нас, между прочим, тоже есть «оплот Гимара»: создатели проекта станции «Славянский бульвар» черпали вдохновение в павильонах работы Гимара конца XIX века. Есть подобные и в Чикаго.

Но один архитектор эпохи модерна не просто переосмысливал природу, но творил невероятные преображения любых природных форм. Речь об Антонио Гауди. Его искусство — вишенка на торте модерна.

Вспомним его «Дом Батльо», или «Дом костей» (иногда название транслитерируется как «Батло» или «Бальо»). Это жилой дом, построенный в Барселоне в 1877 году по заказу текстильного магната. Строение напоминает дракона. В Барселоне такой же культ Георгия Победоносца, как и у нас в Москве. Согласно легенде, когда-то на нынешней территории города жил змей и пожирал молодых прекрасных женщин. Когда пришла очередь дочери короля, явился смелый Георгий и проткнул чудовище копьем. «Дом костей» — это легенда, пересказанная в архитектуре. Башня является символом копья. Изгиб крыши — это изгиб спины раненого чудища. Дом полностью является стилизацией этого зверя, даже фактура его поверхности из переливающейся керамики напоминает чешуйки ящура. Она особенно хороша, когда вечером работает подсветка. Балконы — это будто черепа людей, которыми дракон уже пообедал. Центральное большое окно (помните, что модерн славится большими окнами?) олицетворяет пещеру зверя. Изгиб карниза похож на летучую мышь, которая на наших глазах вылетает из пещеры.

Внутри здание еще более невероятное! Входной билет очень дорогой, но, если будете в Барселоне, не поскупитесь и походите по этому удивительному дому с аудиогидом. Там прямо на глазах все словно оживает, как будто вокруг плавают рыбы, а стены двигаются. Там нет ни одного прямого угла!

Еще одно известное строение Гауди — Каса-Мила, жилой дом, построенный в 1906–1910 годах. В то время уже изобрели микроскоп и для людей открылся совершенно новый мир. Мысль о нем свела с ума архитекторов и живописцев! В этом проекте Гауди вдохновлялся уже не только природой, что вокруг, но и скрытой ее стороной. Сверху Каса-Мила напоминает какие-то клетки, которые на наших глазах делятся.

Создается впечатление, что Каса-Мила — это огромная волна, ожившая в камне. Она постоянно движется, не останавливаясь на протяжении столетия. Даже балконы похожи на водоросли, которые остаются на дне, когда волна отходит. Этот дом — произведение искусства. Но при этом он заполнен новаторскими (на то время) изобретениями: лифтами, функциональными кухнями, электричеством… Жить в нем — сплошное удовольствие. Удивительно, как Гауди удалось все это создать. С одной стороны, это абсолютная эстетика, с другой — абсолютный функционализм. Это является важной особенностью модерна: фасад сказочный и мистический, а внутри — что-то современное и полезное. Все функциональные детали всегда обернуты в красивую оболочку.

Отдельное удовольствие — путешествовать по крыше Каса-Мила. С нее видно одно из величайших архитектурных произведений в истории человека — Саграда Фамилия (Храм Святого семейства). Это самое важное произведение в жизни Гауди. На момент, когда его пригласили к работе, за плечами архитектора был всего один реализованный проект. Но и этого хватило, чтобы люди понимали: это либо сумасшедший, либо гений! К тому же Гауди был голубоглазым каталонцем, а человек, который заказывал храм, имел виде́ние, будто строить его будет голубоглазый мужчина. Для Испании такие глаза — редкость.

В начале строительства храм стоял на окраине Барселоны. Это сейчас город окружил его, а на старте всюду виднелись поля. Храм Святого семейства принадлежал ордену Святого Иосифа и возводился без финансирования со стороны города, только на пожертвования. Он является символом жертвы Иисуса Христа, и каждый, кто видит его, должен вспоминать про тот невероятный подарок, который Иисус сделал нам, страдая за наши грехи на кресте.

Гауди никогда не имел предварительного плана. Представьте себе архитектора, который даже линейкой не пользовался! Порой кажется, что моделью для его храма выступили замки на песке. Изначально он задумывал возвести двенадцать башен в честь двенадцати апостолов, еще четыре, поменьше — в честь евангелистов, и одну огромную башню создать в честь Иисуса Христа. Но при его жизни был закончен только один фасад. Гауди многое переделывал: мог построить часть здания, а ночью ему являлось виде́ние, что все неправильно, и наутро все сносилось и строилось заново. Вот почему он успел построить только фасад Рождества.

Как читать символику этого фасада? Здесь три входа, три портала, которые архитектор назвал Вера, Надежда и Любовь, по цитате из Библии: «А теперь пребывают сии три: вера, надежда, любовь, но больше всего любовь». Центральный, самый большой вход — это любовь. Фасад Рождества весь украшен натуралистичными скульптурами. Иногда, чтобы изобразить животных, Гауди усыплял их хлороформом и делал с них модели.

Для сцены избиения младенцев он брал мертворожденных детей и делал с них слепки. Он не хотел ничего придумывать от себя, а старался полностью подражать природе, смотреть на Божьи творения и повторять их. О том, как должен выглядеть храм, он говорил: «Это будет подобно лесу. Мягкий свет будет литься через оконные проемы, находящиеся на различной высоте, и вам покажется, что это светят звезды». Действительно, когда находишься внутри, создается ощущение, что вокруг шумят дубы, и солнечный свет проникает сквозь витражи как сквозь густую листву.

Свой храм Гауди так и не достроил. По пути с работы его сбил трамвай, и кумир горожан оказался в больнице для бедных. Только на второй день в неизвестном старике узнали великого архитектора. Но пациент сказал, что не хочет в больницу для богатых, а желает умереть среди народа.

Фигура Гауди необычайно интересна. Он был невероятно близок к Богу, а еще буквально жил на строительной площадке и близко общался с работниками. Он жестко наказывал за пьянство, но в то же время всячески заботился о тех, кого нанимал. Храм строили много десятилетий, и когда кто-то становился слишком стар для тяжелого труда, его не выгоняли, а поручали что-то попроще. За это люди отвечали Гауди любовью.

Другой фасад был построен уже позже, но по эмоциональности он соответствует фасаду Рождества. Еще Гауди планировал центральную, самую высокую башню в честь Христа, которую так и не возвели. Он хотел сделать ее высотой в 170 метров — на один метр ниже, чем самая высокая гора в Барселоне, чтобы показать: нет ни одного творения на земле, которое будет выше творения Бога.

Модерн не заканчивается на Гауди, он славен еще многими интересными явлениями — например, орнаментом, без которого новый стиль невозможен. Чаще всего он был цветочный. Художники модерна предпочитали все необычное: лилии, кувшинки, маки, орхидеи, гортензии, хризантемы, водоросли цветки цикламена — что-то такое, на что раньше живописцы и архитекторы не обращали особого внимания. Но только не розы! Они ассоциируются с классическим искусством, а модерн — это искусство новое.

Достаточно просто посмотреть на орнамент классицизма и орнамент модерна, чтобы почувствовать разницу. Классический орнамент продуманный, орнамент модерна — живой, подвижный, не скованный рамками, он живет по принципу «Куда хочу, туда и развиваюсь». Кажется, еще чуть-чуть — и цветы начнут ползти.

Хрестоматийный образец модерна — орнаменты чешского художника Альфонса Мухи. Особое внимание стоит обратить на волосы, которые переплетаются и являются частью узора, словно живут своей жизнью.

Альфонс Муха получил признание после знакомства с Сарой Бернар — величайшей актрисой, иконой стиля того времени. Он, чешский паренек, только объявился в Париже и был никому не известен. Саре Бернар требовалось срочно получить афишу, но дело было под Рождество и никто не хотел работать. Муха взял заказ и в результате прославился на весь мир. Его плакат спектакля с Бернар произвел эффект разорвавшейся бомбы и фурор. По ночам за афишами велась охота: каждый хотел сорвать кусочек легенды себе в коллекцию.

Сара Бернар оставалась музой Альфонса долгие годы. В день их знакомства ей было пятьдесят, ему — тридцать четыре, но все были в восторге от этой прекрасной женщины и культовой фигуры своего времени. «Госпожа Сара Бернар как бы создана для изображения удрученного скорбью величия. Все ее движения исполнены благородства и гармонии», — говорили о ней. Она была иконой стиля конца XIX века. Но Муха однажды сказал, что она прекрасна только при искусственном освещении и самом тщательном макияже. Вот так бывает: она сделала художнику имя, а он наградил ее такими «комплиментами».

Альфонс Муха создал еще несколько работ с Бернар, и самой популярной стала афиша трагедии «Медея». Согласно древнегреческому мифу, Ясон, который ходил на корабле «Арго» за золотым руном, был мужем Медеи, у них было двое детей. Когда Ясон полюбил другую женщину, Медея из ревности убила собственноручно и новую избранницу супруга, и общих с ним сыновей.

На руке Медеи Альфонса Мухи мы видим змейку. Посмотрев на афишу, ювелир Жорж Фуке решил в реальности воссоздать такое украшение для Сары Бернар. Она с радостью носила его на спектакли и светские приемы. Благодаря сложной конструкции, змейки двигались, и казалось, будто они живые.

Подражание природе проявлялось не только в архитектуре и орнаменте, но и в ювелирном искусстве. Фуке создал немало украшений невероятной красоты, о которых мечтает любая женщина. В его работах самое важное — не ценность материалов, а образ.

Делала Сара Бернар заказ и у другого великого ювелира эпохи ар-нуво — Рене Лалика. Вместо драгоценных камней он вставлял в украшения простое стекло, полудрагоценные камни и тем самым доказал, что в ювелирном деле не столь важна стоимость материала, сколь сюжет и мастерство автора. Кстати, часто героем ювелирных сюжетов был павлин: переливы хвоста этой птицы вдохновляли мастеров.

Павлиньи переливы перешли с украшений на одежду и появились потрясающие наряды, расшитые золотом и мелким бисером. Чтобы увидеть эти платья в движении, можно пересмотреть фильм «Титаник». Там вообще все интерьеры и наряды сделаны в духе ар-нуво. Платья S-образной формы стали еще одним «трендом» того времени, ведь S больше других букв алфавита напоминает природу. В ней видно плавное движение. Поэтому художники модерна очень любили ее, часто использовали в шрифтах, а в итоге буква перешла даже в форму костюма.

Для создания такой формы требовался корсет. Бедные женщины! Этот предмет гардероба сильно деформировал фигуру и внутренние органы, но все равно на протяжении многих столетий барышни носили его, чтобы утянуть талию, поднять или, наоборот, ужать грудь. Но вскоре модерн поставил в этом точку. Парижский модельер Поль Пуаре изобрел платье, для которого корсет не требовался. Сначала это было чем-то вроде эпатажа: без привычной утяжки некоторые девушки чувствовали себя голыми. Но вскоре мода закрепилась, и дамы наконец-то освободились от дьявольского изобретения.

Каким был эталон женской красоты того времени? Как правило, это барышня с маленькими губками, так называемым римским носом, бледная… В общем, как Сара Бернар. Кстати, если посмотреть на ее фотографии, видно, как хорошо она сохранилась и в 50–60 лет.

Женщины в то время хотели выглядеть, как героини мистических пьес, как Медея. Они активно использовали белую пудру и рисовали темные круги под глазами. Если у тебя, упаси Бог, есть румянец на щеках, значит, ты крестьянка и работаешь в полях. У настоящей светской женщины его быть не может! Ее «выдают» темные круги, бледное лицо и постоянная головная боль. Женщины пили уксус и специально не высыпались, чтобы выглядеть нездоровыми.

Пример видной красавицы того времени — Адель Блох-Бауэр. Это дочь генерального директора Венского банковского союза Морица Бауэра, известная по портрету «Золотая Адель» (1907) кисти Густава Климта. Он считается одним из самых значительных произведений венского югендстиля.

Работа Климта «Юдифь» тоже наглядно показывает, какой женский образ был в моде в эпоху модерна. Она — библейская героиня, еврейская добропорядочная вдова, чей город осадили ассирийцы. Юдифь была невероятной красавицей и решила воспользоваться этим во благо близких. Она пошла во вражеский лагерь, проникла в шатер к военачальнику, который был сражен ею наповал. Когда враг заснул, она отрубила ему голову.

На картине изображена Юдифь, выходящая из шатра. Секунду назад она сделала свое героическое дело и даже не прикрыла наготу. В руках она держит голову военачальника. Художник стремился показать образ роковой красотки, которая может обаять и погубить мужчину. Но не забывайте, что Юдифь — героиня из Библии! Климт подчинил библейскую историю моде того времени. Еврейские общины пришли в негодование, когда увидели благочестивую женщину-спасительницу в таком виде.

Во время его путешествия в итальянский город Равенну, художник увидел византийские мозаики и так впечатлился этими золотистыми кусочками смальты, что решил привнести элемент в свое искусство. Много золота в самом известном произведении Климта «Поцелуй». Еще в нем заметна очень характерная черта модерна: один элемент написан реалистично (здесь это лицо девушки и фигура мужчины), а все остальное — буйство орнамента.

Мужская фигура оформлена деталями орнамента с прямоугольниками, а женская — с овалами. Это четкая параллель с половыми органами. Символизм на эту тему тоже весьма характерен для той эпохи, потому что именно тогда Зигмунд Фрейд поразил всех своими теориями.

Откуда еще художники модерна черпали вдохновение? Мастера, работавшие со стеклом, вдохновлялись японским искусством и перекладывали его на современный лад. Француз Эмиль Галле изобрел технику, которая стала визитной карточкой всего декоративно-прикладного искусства. На его вазах цветут цветы, живут разнообразные животные, насекомые, — и все это создано из стекла! Он был увлеченным ботаником, занимался минералогией и философией в училищах Веймара, работал на стекольной фабрике и позже сплел все эти знания и опыт воедино, чтобы получить потрясающий результат.

Галле жил в Лотарингии. Эта территория периодически отходила то к Франции, то к Германии. Наверное, это самое красивое место на земле с невероятными лесами. Художник бродил по ним и все увиденное воспроизводил в стекле. Он часто делал ножки фужеров, ламп или ваз в виде живых существ или растительных мотивов.

Его, как и всех художников модерна, не интересовали букеты. Раньше в искусстве в почете были натюрморты с цветами — это была охапка в вазе. Мастера эпохи модерна брали один бутон и оформляли его как отдельное произведение искусства. Их интересовало не количество, а уникальность единицы.

У него было две основные техники. По первой он мог наслаивать несколько оттенков цветного стекла, а потом вручную вырезал рыбок, цветы и другие природные элементы.

Когда ему захотелось поставить свое искусство на поток, чтобы работы стали доступными не только избранным, Галле изобрел технику травления, которая легче в исполнении. В ней опять же наслаивается стекло разных цветов, а потом поверхность обрабатывается кислотой, в результате чего получаются необычные узоры и великолепная игра света.

В Нанси, в Лотарингии, где жил Эмиль Галле, есть музей, по которому можно бродить часами. Галле работал не только со стеклом. Как-то раз ему потребовалась подставка под вазу, но ничего красивого найти не удалось. И тогда мастер все сделал сам! Так он начал работать с деревом. В музее Нанси можно увидеть совершенно потрясающую кровать с летучей мышью.

Заканчивая разговор о мебели и модерне в целом, нельзя не упомянуть мебельного декоратора и дизайнера Луи Мажореля. Глядя на его мебель в стиле ар-нуво можно понять, что и стол может быть произведением искусства. В этом и была изюминка модерна: он нес красоту во все сферы жизни.

Поэтому, если вам кажется, что искусство и быт несовместимы, вспоминайте прекрасную эпоху ар-нуво, когда художники проявляли себя всюду — даже в создании дверной ручки.

Сюрреализм

Художественное направление сюрреализм сформировалось к началу XX века (от французского surréalisme — буквально «сверхреализм», «над-реализм»), но аллюзии и парадоксальные сочетания существовали в искусстве задолго до того.

Пример тому — Иероним Босх, который жил и творил в конце XV — начале XVI столетия. Его искусство — это яркая вспышка, опередившая время на века. Художник интерпретировал известные события не согласно традициям эпохи, а следуя воображению. Он доставал образы из глубины подсознания, отчего кажется, что его полотна созданы благодаря камере, которую кто-то установил в голове мастера и транслирует его фантазии на белый холст, как в кино. Но он был не единственным художником, который опередил время на века и писал сюрреалистичные полотна задолго до появления Дали, Магритта и, собственно, сюрреализма.

Уильям Блейк родился в Лондоне в 1757 году и с раннего детства понял, что его тянет к нестандартному искусству. С ним часто случались озарения и виде́ния, которые Блейк изливал на бумагу. С каждым произведением его сюжеты становились все более сюрреалистичными, хотя такого понятия в начале XIX века еще не существовало. Блейка не могли отнести к какому-то стилю, он стоял особняком. Никто не понимал, что он делает и для чего? Сравните его творения с картинами современника Энгра и вы увидите, что пока у Энгра на полотнах красивые одалиски занимаются омовениями в турецких банях, у Блейка в искусстве происходит полная мистика.

Откуда он черпал вдохновение? Во-первых, из Апокалипсиса. Картина «Большой красный дракон» — это прямо «построчный конспект» того, что написано в Библии. Откровение, глава 12. Третий стих: «И другое знамение явилось на небе: вот, большой красный дракон с семью головами и десятью рогами, и на голове его семь диадем». Красный дракон ассоциируется со злом, которое живет в нашем бренном мире.

Давайте по деталям разберем его работу «Большой Красный Дракон и Жена, облаченная в Солнце». Это иллюстрация следующей главы из Откровения: «Хвост его увлек с неба третью часть звезд и поверг их на землю. Дракон сей стал пред женою, которой надлежало родить, дабы, когда она родит, пожрать ее младенца».

Женщина на картине ассоциируется с ветхозаветными временами. Обратите внимание на ее живот: она уже беременна Спасителем. Это страшная и одновременно притягивающая сцена. То, что раньше изображали довольно скучно, Блейк визуализировал так, что сюжет пробирает до самого сердца.

Художника нельзя обвинить в беспочвенных фантазиях: здесь все по тексту Библии, включая диадемы. Она есть не только у женщины. Посмотрите, между рогами у дракона видна корона.

Его искусство в XIX веке — это молния посреди ясного неба. Уильям Блейк умер в 1827 году абсолютно непонятым. Его талант оценили только спустя очень много лет благодаря прерафаэлитам, в 1860–1870-е годы.

Одилон Редон — еще один предвестник сюрреализма. Его пастели восхитительны. Представьте: на дворе 80-е годы XIX века, в моде импрессионизм, а Редон работал так, как стало модно только в XX веке. Его творения близки к абстракциям и одновременно населены необычными персонажами. Невозможно четко объяснить, что он имел в виду. Это важная особенность сюрреализма: в нем нет однозначной оценки, можно лишь предполагать, что автор подразумевает. Зрителю дается свобода для интерпретации.

Что Редон вложил в образ плачущего паука? В чем смысл воздушного шара с большим глазом? Ответ каждый ищет самостоятельно.

Важно понять, что сюрреализм — это явление не новое. Оно появилось именно в тот момент, когда человек решил изобразить подсознательное. Редон родился в 1840 году и умер в 1916-м, все его «странные» работы созданы в 80-е годы позапрошлого века.

После случилась пауза, когда художники больше увлеклись эстетикой, чем играми разума — это был период ар-нуво. Затем началось время авангарда. Появился яркий персонаж — Казимир Малевич. На выставке в 1915 году он выставил «Черный квадрат», поместив его в красный угол, туда, где вешали икону. Этим дерзким жестом он заявил, что пришло время перемен.

Малевич открыл дверь эксперименту, и художники-дадаисты буквально вломились в нее и побежали грязными ботинками по коридору. Главный дадаист Марсель Дюшан довел искусство до абсурда (это слово — главное в характеристике дадаизма). Абсурд — первая ступенька к сюрреализму, ведь по большому счету все, что творится в нашем подсознании — абсолютно нелогично.

Дюшан заявил, что классическое искусство умерло. Любой может стать художником и превратить подручный предмет в произведение. В 1917 году он взял писсуар, подписал, и назвал композицию «Фонтан». Кого-то его эпатаж обескураживает до сих пор, а представьте, что творилось с публикой сто лет назад! Сегодня у нас в голове большая визуальная картотека: мы постоянно что-то смотрим в интернете и на выставках. Для современников Дюшана, привыкших видеть красивые «причесанные» картины, писсуар был шоком.

В 10-е и 20-е годы позапрошлого века дадаисты своими шалостями старались расшатать устои до основания, желая построить нечто принципиально новое. Но в конечном итоге они выросли из этого баловства. Приближался момент нового прыжка…

Есть у Дюшана такое произведение: стул, на котором стоит велосипедное колесо. Это творение стало одним из первых шагов к сюрреализму. Андре Бретон написал манифест сюрреализма, в котором провозглашал: «Красота — это случайная встреча швейной машинки и зонта на анатомическом столе». Что родится после такого свидания? Появится сочетание несочетаемого: соединение в одном произведении разных историй, вещей и понятий.

Одним из вдохновителей сюрреалистов стал Зигмунд Фрейд. В это время он был на пике популярности и художники очень увлекались его теориями. Благодаря Фрейду они узнали, что сновидения — это деятельность подсознания, а сны — реальная работа мозга, но с другой скоростью.

Фрейд стал для сюрреалистов иконой, кумиром, их картины во многом отвечали его теориям. Джорджо де Кирико, родившийся в Греции и работавший в Италии, был растворен в теории подсознания психотерапевта.

На картинах де Кирико всегда звенящая пустота: людей нет — однако тени выдают приближение кого-то большого и страшного. Он повергает в состояние, похожее на пробуждение от тревожного сна. Кажется, вы только открыли глаза и все помните, но еще не можете объяснить, что же с вами произошло.

Картины де Кирико — вместилище загадочной трагедии. Там нет персонажей, но есть понимание: здесь случилось нечто странное. Кажется, в пространстве его полотен есть эхо, будто голоса и смех невидимых людей отражаются о пустоту. Работа подсознания зрителя — неотъемлемая часть его искусства.

Стоит отметить, что Джорджо де Кирико творил в промежутке между двумя мировыми войнами. Важно всегда воспринимать искусство в контексте времени. После такого количества жертв мир не остался прежним. Абсурд сюрреалистов и дадаистов — это реакция на трагедию. Какой смысл вешать картины с идеальными мадоннами и пейзажами, когда жизнь перестала цениться? Человечество превратилось в машину для самоуничтожения.

Вот почему у де Кирико ощущение трагедии вытеснило чувство радости. Его картины пронизаны бесконечной натянутой тишиной. Иногда на них мы видим механизмы, которые выглядят, как живые. Это связано с нарастанием технического прогресса. Неизвестно, думал ли художник про восстание машин, но эти персонажи будто взяты из фантастического фильма будущего. Кажется, что механизм караулит кого-то. Возможно, последнего человека на земле? Мы можем сколько угодно домысливать сюжеты де Кирико. В этом их сила! Это настоящее искусство, которое провоцирует людей на размышления.

Бельгиец Поль Дельво тоже писал пустынные города, но в них встречаются жительницы. Они всегда проходят через странные метаморфозы, а освещение полотен напоминает о тревожных снах. Тут на ум снова приходит Фрейд с его идеями по поводу подсознания и комплексов, связанных с осознанием собственной сексуальности. Думаю, психотерапевт мог бы рассказать о картинах Дельво больше, чем искусствовед.

Фрейд вдохновил художников на интересный творческий метод. В его основе — особенность человека делать некоторые действия «на автомате». Разговаривая по телефону, многие наверняка рисуют в блокноте. Порой получается такая красота! Это не просто «каляки-маляки», а техника автоматического письма. С ее помощью сюрреалисты создавали как живописные произведения, так и поэтические.

Андре Бретон, к примеру, просто выплескивал на слушателей то, что первым приходило в голову. Конечно, хотелось бы думать, прежде чем открыть рот. Но сюрреалисты боролись за свободу фантазии, творчества и мысли. Какими способами? Писали, например, такие произведения:

Свисают бесцветные газы

Щепетильностей три тысячи триста

Источников снега

Улыбки разрешаются

Не обещайте как матросы

Львы полюсов

Море море песок натурально

Бедных родителей серый попугай

Океана курорты

Семь часов вечера

Ночь страны гнева

Финансы морская соль

Осталась прекрасного лета ладонь

Сигареты умирающих.

Автор этих строк — Филипп Супо. Попробуйте как-нибудь, находясь в разных состояниях, выписать на бумагу первые мысли, не анализируя, а потом прочитать их. Можете воплотить этот эксперимент вместе с детьми. Детские строки, как правило, позитивны. У взрослых больше негативных мыслей.

Андре Массон тоже занимался автоматическим письмом. Он брал тушь и рисовал, как в трансе, доставал из подсознания необычные образы, а потом их дорисовывал. Как правило, все его работы были с сексуальной окраской и негативные.

Но был среди сюрреалистов человек с крайне позитивными работами, сообщающими радость души. Это каталонский художник, скульптор и график Хуан Миро. У него тоже периодически просматривались символы, связанные с сексуальностью, и он тоже практиковал технику автоматического письма, но без «чернухи».

Еще сюрреалисты изобрели технику фроттажа (от французского глагола frotter — тереть). Помните, как в детстве вы брали монетку, клали на нее бумагу и терли карандашом? Сюрреалисты монеткой не ограничивались: они находили фактурные поверхности (например, дерево или металл), накладывали поверх лист бумаги или холст и водили пастелью, карандашом или краской. Так получались размытые, но интересные образы.

Немец Макс Эрнст создал произведение «Беглец» в технике фроттажа. Сначала он повторил контур поверхности, потом немного его дорисовал — и получилось летящее одноглазое Нечто. Оно напоминает персонажа Одилона Редона, но период между работами мастеров порядка сорока лет.

Чтобы создать «Забальзамированный лес», Эрнст положил корягу, провел краской несколько раз, потом дорисовал полученный контур — и получилась картина, написанная с помощью подсознания.

Еще один необычный метод — способ счастливых случайностей. Как это делалось? Например, художники становились на возвышение и кидали на холст или бумагу краску — как растечется, так и будет. Это напоминало гадание на кофейной гуще. Из эксперимента рождались полотна и коллажи счастливой случайности — словно это не художник создал, а случай. Таким творчеством тоже можно заниматься с детьми.

В технике фроттажа выполнены некоторые детали картины Эрнста «Искушение святого Антония». Вы видите на ней святого? Картина выглядит как фиксация страшного сна.

Кстати, искушение святого Антония — популярный сюжет во все века. Он был отшельником, ушел в пустыню и всю жизнь посвятил молитве. Ему все время мерещились демоны, с которыми приходилось бороться. Помимо чудовищ, к нему являлись обнаженные женщины и пытались соблазнить верующего. Но он разбирался с искушением не в пользу этих барышень. Почему художники всегда интересовались этим сюжетом? Это был повод изобразить обнаженную натуру в период, когда просто так ее писать было запрещено.

Для интереса посмотрите на «Искушение святого Антония» Сальвадора Дали. Там снова весь набор: и демоны, и соблазнительницы… Любимый образ художника — слоны с удлиненными ногами. Один такой пробегает на картине «Сон, вызванный полетом пчелы вокруг граната, за секунду до пробуждения». С помощью длинного названия автор хочет помочь нам включить подсознание, заметить каждую деталь и «прочитать» сюжет на свой лад.

Сложные названия — одна из особенностей Дали. Работа «Мягкая конструкция с вареной фасолью. Предчувствие гражданской войны» хорошо иллюстрирует то, что искусство неотделимо от реальности и истории. Полотно написано в 1936 году: это время, когда война была у всех на устах. Люди жили, как на спящем вулкане, и мастер передал это ощущение. Он соединил разные части тела (кости, женская грудь, руки, ноги) в единую конструкцию и все это укрепил неприятными наростами. Это метафора человечества. Все люди — родственники, единый вид. Мы взаимосвязаны, но уродуем то, что было создано Господом по своему образу и подобию.

Дали проводил много экспериментов в отношении подсознания. Он, кстати, первым изобрел голограмму, а еще создавал обманки, в названии которых есть подсказка, что искать на картине. Например, «Явление лица и вазы с фруктами на берегу моря»: если долго вглядываться, можно найти и вазу, и лицо… Но метод ведь изобрел не Дали!

Еще в XVI веке такими обманками славился Джузеппе Арчимбольдо. Его «Корзина с фруктами» написана около 1590 года. Если корзину перевернуть на 180 градусов, получится человеческое лицо.

Почему Дали любил слонов? Ответ нам поможет найти Фрейд. Дали говорил, что слоны — самые прекрасные на свете животные. Когда возникает опасность, слониха выставляет ребенка вперед, а сама убегает. У Сальвадора были проблемы во взаимоотношениях с матерью, поэтому такое поведение животного ему подсознательно казалось правильным.

Травмы из детства художник не скрывал. Основным в картине Дали «Загадки желания: мою мать, мою мать, мою мать» является объект, пронизанный отверстиями и разделенный на ячейки. Он ассоциируется с мозгом. Большинство ячеек содержат надпись «ma mere» («моя мать»), но некоторые художник оставил пустыми — для других навязчивых идей. В центре сюжета — странная скала, которая заканчивается профилем Дали. Этот профиль, терзаемый жуками, появляется на многих картинах, как и слон. Его мы видим и в «Постоянстве памяти. Мягкие часы». Многие считают, что растекающиеся часы — намек на теорию относительности, с которой художник был знаком. На часах сидят муравьи. В древнемарокканской традиции существовал обряд: когда люди спали летаргическим сном, для поддержания жизни их кормили муравьями. Дали создал сумасшедшую систему символов: время течет, ведь все мы бренны, но тут есть муравьи — а значит, и шанс на жизнь. В этих смысловых наслоениях можно копаться бесконечно. Однако сам Дали комментировал работу со свойственной ему иронией. Автор заявлял, что на создание часов его вдохновил камамбер, который плавится на солнышке.

На заднем плане его работ часто изображен его родной город Кадакес, что в провинции Жирона, а еще невероятно красивые горы Каталонии. Кстати, Саграда Фамилия Гауди была создана под впечатлением от них.

Неподалеку от этих скал Дали познакомился с Галой, настоящее имя которой — Елена Дьяконова. Их разница в возрасте составляла десять лет. У нее на то время муж, дочь, и любовник: сюрреалист Макс Эрнст. В день их встречи Сальвадор больше напоминал танцора: он был очень загорелый и худой, в странных штанах… Елена быстро все поняла и сразу же ушла к нему, бросив всё и всех.

На момент встречи Сальвадор Дали оставался девственником, а Гала всегда была любвеобильной. Она рассказывала ему о победах на личном фронте, а он с удовольствием слушал. Думается Фрейду бы было что сказать по этому поводу.

Часто на работах Сальвадора Дали в уголке стоит маленький мальчик, держащий в руках свой отрезанный фаллос. Многие этого не замечают, но ведь в его картинах постоянно появляются фаллические символы. Весьма своеобразные отношения с женой накладывали отпечаток. Детали можно узнать из «Дневника гения» Сальвадора Дали.

Гала стала центром многих его картин. Для Дали она была богиней, музой, опорой и финансовым директором. Говорят, она спасла его от шизофрении. Хотя порой кажется, что такой диагноз был у них обоих.

Портрет Галы 1945 года называется «Галарина». Художник объяснял: «Я начал писать эту картину в 1944 году и работал над ней полгода, по три часа в день. Я назвал ее „Галарина“, потому что Гала для меня — то же, что Форнарина для Рафаэля». Рафаэль — кумир эпохи Возрождения, а Форнарина — его обожаемая муза. Дали хотел провести параллель и показать, что он главный кумир XX века.

На «Портрете Галы с двумя ребрышками ягненка, балансирующими на ее плече» Дали украсил любимую мясом, подчеркивая таким образом, что любил свою богиню животной страстью и почти что хотел ее съесть.

Картина 1949 года «Атомная Леда» — это прочтение истории Леды и Зевса в духе эпохи. Зевс проник к правительнице Спарты в виде лебедя, в результате близости она снесла яйцо, из которого родились Кастор, Полидевк и Елена Прекрасная, ставшая причиной Троянской войны. В то время Дали увлекся изучением строения атома, поэтому на картине все висит в пространстве, как атомы, и ничто не соприкасается друг с другом.

В Фигерасе, что недалеко от Барселоны, есть театр-музей Сальвадора Дали, который напоминает сюрреалистичную версию Диснейленда. Художник возвел огромный купол и все украсил многометровыми яйцами. Весь музей наполнен элементами, похожими на аттракционы для взрослых. Есть там, например, такси с фигурой водителя. Бросите монетку — и в машине пойдет дождь.

В конце главы хочется немного рассказать о Рене Магритте. В отличие от Сальвадора Дали, он ничего не плавил, но любил игры разума и наделял новыми смыслами известные образы.

Многие знают его серию работ под названием «Это не трубка». Сначала зритель не может понять, почему он видит трубку, а надпись сообщает, что это не она. Но ведь все так и есть! Мы видим не трубку, а ее нарисованную копию. Это хорошая ирония над человеческими заблуждениями, которые встречаются повсеместно. К примеру, часто люди смотрят на икону и считают, что она и есть Бог. В таких случаях они молятся не Создателю, а доске, и не понимают, что изображение не есть сам Отец.

Магритт иронизирует и создает игральную площадку для разума. Если мир Джорджо де Кирико настораживает, то мир Магритта интригует — нам хочется докопаться до сути. Но не получится: автор говорил, что никогда не придерживался четкой концепции. Разгадки ребуса не существует — только полный простор для фантазии и множество вариантов ответа.

Его работа «Влюбленные» известна в двух версиях. На первом полотне мужчина и женщина, чьи головы укутаны белой тканью, слились в поцелуе, а на втором они «смотрят» на зрителя. О чем эти картины? Сколько людей, столько и вариантов ответа!

Дали часто изображал слонов, Магритт — людей в пальто и котелках. Картина «Голконда» говорит о том, что мы все сделаны по одному шаблону. Художник словно сетует, что в какой-то момент все вживаются в роль и происходит обезличивание.

На картине «Сын человеческий» лицо мужчины в котелке практически полностью закрыто парящим зеленым яблоком. Магритт говорил, что это Адам. В живописи мы привыкли видеть первого человека менее одетым. Адам Магритта носит модный галстук, но искушения его остались прежними. Это прекрасный пересказ вечного сюжета на современный лад: в конце концов, все мы искушаемы, но как справиться с соблазном?

Сюрреалисты не поучают, не дают ответов, но помогают нам взглянуть внутрь себя и поставить правильные вопросы — а они подчас важнее, чем готовые решения. Это послевкусие заставляет зрителя возвращаться к сюрреализму бесконечно.

Фрида Кало

Погружаясь в искусство художника, стоит узнать, где он родился и как провел детские годы. Многие творческие порывы, которые потом выражаются в картинах, закладываются в самом юном возрасте.

Фрида Кало де Ривера (она же Магдалена Кармен Фрида Кало Кальдерон) родилась в 1907 году в Мексике. Ее папа Гильермо Кало был фотографом родом из Германии с еврейскими корнями, мама — коренной мексиканкой. На картине «Мои бабушки и дедушки, мои родители и я» Фрида изображает свое генеалогическое древо. Рассмотрев его поближе, вы увидите, что легендарную монобровь художница унаследовала не по мексиканской линии, а от матери отца, которая нарисована в облаке над его головой. Внизу картины посреди голубого дома стоит обнаженная девочка, сжимающая в руках пучок красных сосудов, олицетворяющих родственные связи.

Фрида росла девочкой обособленной, одинокой, скрытной, ее взаимоотношения с другими детьми складывались не особо хорошо. В шесть лет она заболела полиомиелитом и в результате девять месяцев прожила, как затворница. Она испытывала невероятные боли в ногах, и, чтобы снять их, родители омывали их ореховой водой и обтирали полотенцами. Ребенком ей пришлось пройти период изоляции, который не мог не сказаться на характере.

Девушка росла замкнутой, но весьма боевой. Избавившись от полиомиелита, она активно занималась плаванием, греблей, каталась на велосипеде и всячески демонстрировала, что никак не отличается от сверстников. Она надевала на истощенную болезнью ножку по несколько чулок, чтобы скрыть худобу и разницу в размере со здоровой конечностью. Тем не менее, как это часто бывает в детском коллективе, ее называли «Фрида — деревянная нога». В ответ боевая барышня частенько била как мальчиков, так и девочек. Даже в юном возрасте эта за особа могла постоять за себя.

Работа «Они просили аэропланов, а им дали лишь соломенные крылья» — автопортрет в детстве и молчаливая история о несбывшихся ожиданиях. Дети часто думают, что могут летать и верят в чудеса. Самолет Фриды привязан к земле без шансов подняться ввысь. Крылья, которые спускаются с небес, выглядят хлипкими и тоже не дают возможности парить. Эта картина — воспоминание об обманутом детстве. Оно преследовало Фриду все время.

Барышня она была оригинальная во всех отношениях. Твердо решив стать медиком, Кало поступила в школу, где училось 2000 мальчиков и только 35 девочек. Среди них Фрида выделялась нравом и начитанностью. Так как отец ее был интеллектуалом и человеком с пытливым умом, дом был полон книг, и будущая художница с детства буквально проглатывала эти знания. Уже тогда Фрида увлеклась коммунистическими идеями и окружение выбирала себе под стать. Представьте себе Мексику в 1920–1930-е годы: это была страна, в которой имело место такое же стремление к светлому будущему, как и в новой стране СССР, возникшей на территории бывшей Российской империи.

Фрида была барышней образованной, говорила на трех языках, но при этом жутко материлась. Такой диссонанс наблюдался во всей ее натуре. С одной стороны, она бывала невероятно агрессивной, бойкой, с другой — умела любить с полной самоотдачей. Она обожала разговаривать на глубокие темы, но при этом могла запросто врезать обидчику, а еще сказать такое, что русскому человеку и не приснится, хотя он и сам часто мастер по употреблению нецензурных выражений.

Уже в раннем возрасте она поняла, как важно создать вокруг себя легенду. Часто художников мифологизируют уже после смерти те люди, которые занимаются продажей работ. Это повышает спрос. Пример — мифологизация Ван Гога: история об отрезанном ухе, сумасшествии и одной проданной при жизни картине помогли создать вокруг его имени ажиотаж, выгодный тем, кто продает его картины. Фрида еще с детства была сама себе «имиджмейкер». Например, она изменила дату своего рождения с 1907 года на 1910-й — это год революции в Мексике. Ей хотелось, чтобы ее появление на свет ассоциировалось с этим ключевым для истории страны событием.

В восемнадцать лет девушка попала в тяжелую аварию: пассажирский автобус столкнулся с трамваем. Фрида получила тройной перелом позвоночника, поломанные ребра, ключицу, тройной перелом таза, одиннадцать переломов костей правой ноги, раздробление правой стопы и вывих плеча. Ее матку пронзил железный прут от перил автобуса. Это полностью предопределило всю ее жизнь и творчество. За год на больничной койке барышня, мечтавшая стать медиком, так насмотрелась на белые халаты, что больше их видеть не могла.

В палате ее настигло жуткое желание заняться чем-то новым. Творческая активность вдруг стала ее испепелять, и Фрида попросила отца принести краски. Созданное на заказ приспособление над кроватью позволяло девушке, скованной гипсом с ног до головы, писать в лежачем положении.

Первым ее произведением стал автопортрет. На лице — печать трагедии и ни тени улыбки. Алехандро, которого она очень любила, по настоянию родителей уехал учиться в Европу — подальше от чувств к больной девушке, которая могла стать инвалидом на всю жизнь. Так молодая женщина с изломанным телом осталась без поддержки любимого. Весь сгусток эмоций она направила в искусство и будто исповедовалась в своих холстах.

Врачи говорили, что она не сможет ходить, но Фрида силой воли подняла себя с кровати, а потом — из инвалидного кресла. К этому времени она уже не воспринимала искусство как способ отвлечься, но понимала: этот роман с красками обещает быть серьезным. Девушка понесла работы на суд знаменитому Диего Ривере, который считался лучшим художником-монументалистом. Он расписывал важные государственные здания, получал невероятные заказы от правительства и был ярым коммунистом.

Эту судьбоносную встречу Диего описал в воспоминаниях. Он расписывал школу и работал на лесах, и тут на площадку явилась Фрида и сказала: «Диего, я хочу показать тебе свои работы». Он ответил: «Поднимайся». Но ей после аварии это было трудно. Тогда настойчивая незнакомка сказала: «Спускайтесь сами!». Художник поразился такой наглости и ответил: «Оставь одну картину и уходи. Если она мне понравится, я зайду к тебе домой и посмотрю остальное».

Как вы понимаете, он пришел. Вскоре у них завязался роман, но Диего их заводил постоянно, не придавая особого значения. Однако вскоре он понял, что Фрида — не просто очередное увлечение: в этой девушке что-то есть… Ее невероятная сила воли подкупала. В фильме «Фрида», снятом в 2002 году (художницу играет Сальма Хайек), показан чувственный танец. По-настоящему Фрида не могла так танцевать из-за травм, но все равно на мероприятиях собирала вокруг себя толпу. Она обладала удивительным чувством юмора и харизмой. Люди окружали харизматичную натуру и наслаждались ее историями. Очарованный этой силой, Диего сделал девушке предложение.

На тот момент он только развелся с предыдущей женой, о его репутации ловеласа ходили легенды. Семья Фриды брак не поддержала. Диего был тучный, некрасивый, и сложно было понять, что женщины в нем находят. Однако барышни и правда сходили по нему с ума, и Фрида в том числе. На ее картине, посвященной свадьбе, Диего похож на скалу, а Фрида с тоненькими маленькими ножками парит рядом, словно ангел. Но они не смотрят друг на друга — и в этом драма их истории. Они безумно и страстно любили, но всегда устремлялись в разные направления.

Однажды Фрида напишет: «В моей жизни было две аварии: одна — когда автобус врезался в трамвай, другая — это Диего. Вторая была страшнее». Физические страдания, которые она испытывала на протяжении жизни, не шли ни в какое сравнение с тем, что творил с ней этот мужчина.

Диего получил заказ на роспись в Америке: сначала в Сан-Франциско, потом в Детройте и Нью-Йорке. Фрида поехала с ним и радовалась, ведь прежних жен он не брал на объекты. В Америке они пробыли несколько лет.

Представьте себе барышню, которая одевалась в национальную одежду и отличалась ярким стилем. В эпоху ар-деко американские женщины наряжались совсем по-другому. Вспомните фильм «Великий Гэтсби» по одноименному роману Фрэнсиса Скотта Фицджеральда с Леонардо ди Каприо. Там отражена мода того времени. На фоне женщин в перьях и блестках Фрида выглядела уникально. Ей безумно не понравилась Америка, что выражалось в искусстве.

На автопортрете 1932 года левая часть полотна посвящена Мексике, а правая — это Америка. Небоскребы без окон напоминают огромные монументы. Даже тот пьедестал, на котором стоит героиня, через розетку подключен к некоей динамо-машине. Она будто показывает сущность американской культуры, ее суетливость, искусственность, где люди, как заведенные, работают от сети. Ей очень не нравилась эта особенность американского характера.

С левой стороны мы видим солнце, которое лучами буквально съедает облако, и цветы, корни которых переплетаются с проводами. Еще там — языческие идолы: они лежат рядом с мексиканскими пирамидами, как символ ностальгии по родине.

«Тут висит мое платье» — картина, за которую Фриду называли сюрреалисткой, хотя она с этим не соглашалась. Наряд помещен между идолов американской культуры того времени. На заднем плане стоит храм, у которого крест увит значком доллара, на колонах, как на пьедестале, стоит унитаз и некий трофей, что в глазах художницы — одно и то же. Посредине всего этого, на фоне труб Детройта и Нью-Йорка, висит пустое платье. Сразу вспоминается песня Стинга «Англичанин в Нью-Йорке» об иностранце, который ощущает себя чужаком. Также чувствовала себя Фрида.

Диего все время работал, она оставалась одна. Проблемы со здоровьем обострились. Художница нашла доктора, который стал ее другом. Она изливала ему все свои боли и переживания до самой смерти в письмах, которые страшно читать. Существует стереотип, будто Фрида всегда хохотала, удачно шутила и отгоняла тоску своим сильным нравом. На самом деле она просто маскировала физическую и внутреннюю боль, которые никуда не уходили. В письмах доктору этого «макияжа шрамов» нет. Она могла, как барон Мюнхгаузен, вытаскивать себя за волосы из любого болота, а иногда уходила в глубокую депрессию и просила доктора прислать таблетку от печали.

Она хотела детей, а вот Диего — нет. У него и так было много отпрысков на разных континентах, которыми он не интересовался. Фрида мечтала забеременеть, но из-за последствий аварии не могла выносить малыша. Однажды уже на третьем месяце доктора говорили, что все получится. Но случился выкидыш.

Под влиянием трагедии она написала «Госпиталь Генри Форда». Фрида лежит окровавленная. Кровеносные сосуды, которые мы видели в предыдущих картинах, связывают ее с нерожденным малышом, с улиткой, которая является символом замедлившейся беременности. Внизу — какой-то механизм: в ее искусстве техника всегда была проекцией аварии. После трагедии она не любила машины и часто это демонстрировала. Лилия на картине — это то, что преподнес ей в госпитале Диего.

После потери малыша Фрида замкнулась в себе. Она не чувствовала особой поддержки мужа и справлялась с горем одна, оторванная от любимой Мексики. Нет, она не была затворницей: ходила на вечеринки и покоряла всех харизмой, как и полагается жене великого художника. Но, по правде, вся эта мишура была ей противна. Следом случилась еще одна трагедия.

На родине умирала мать художницы. Фрида помчалась в Мексику, чтобы застать последние секунды ее жизни. Приехав, она написала работу «Мое рождение», которая находится в коллекции у Мадонны.

На картине изображена мама художницы с лицом, закрытым простыней. Новорожденный — это сама Фрида. Ребенок мертв. Здесь возникает аналогия с мертвым малышом, которого потеряла Кало.

Ностальгия по утраченному материнству присутствует в ее работах постоянно. Период после потери малыша — один из самых трагичных в ее жизни. После Фрида перенесла еще несколько выкидышей. Не получив желаемого, она вылила всю материнскую любовь на детей своей единственной сестры Кристины.

На картине «Я и моя кукла» игрушка улыбается, а Фрида, как обычно, нет. Здесь ощущается невероятное одиночество. Обратите внимание, в сюжетах об утрате всегда пустой фон или грозное небо. Это символ тоски. Кстати, коллекцию кукол художница собирала на протяжении всей жизни. Она о них заботилась, отдавала на реставрацию, шила платьица… Так она избавлялась от боли жизни без детей.

У Диего всегда были другие женщины. Он заводил романы, не скрываясь, и говорил: «Дорогая, я люблю тебя, а все остальные связи с женщинами — это просто для удовольствия, как еда». Фриду это ранило до глубины души.

Вскоре Диего получил серьезный заказ в Нью-Йорке: создать в холле Рокфеллеровского центра роспись о супервозможностях человека. В одном лице на композиции угадывался образ Ленина. Представьте себе Рокфеллера, который увидел на стене своих владений портрет человека, который на тот момент был угрозой для всего капиталистического мира. Газеты подхватили сенсацию за секунду и пестрили заголовками: «Диего Ривера рисует Ленина, а Рокфеллер платит ему за это деньги!» Богатейший человек мира попросил художника убрать портрет. Но творческое эго Ривера восстало. Ему заплатили 14 000 долларов и отстранили от проекта, а фреску сбили. Диего потратил гонорар на создание ее копии уже в Мексике.

После скандала паре нужно было уезжать домой, что для Диего вылилось в депрессию. Представьте себе Фриду: она потеряла маму и ребенка, проблемы с позвоночником обострились, а тут еще и муж в тоске.

Вернувшись на родину, они начали жить в гостевом браке: Диего обитал в розовом доме, Фрида — в соседнем голубом. В гости к друг другу они ходили по маленькому мостику, соединявшему строения.

Постепенно все стало налаживаться, но случился новый удар: Фрида узнала, что Диего увлекся ее сестрой. Их роман продолжался в течение года. К тому времени Фриде не исполнилось и тридцати, в сестре Кристине она видела близкого друга. Двойное предательство стало ударом под дых. Со временем художница простила Кристину, но рубцы на сердце остались навсегда.

Свою боль Фрида вылила в знаковой работе «Немного маленьких уколов». Название Фрида взяла из газетной статьи о мужчине, который нанес возлюбленной множество ударов ножом. Когда его спросили, что же он натворил, мужчина ответил: «Да просто сделал немного маленьких уколов». Фрида показала, что Диего сделал с ней то же самое, но в моральном смысле.

Видите, рама испачкана «кровью»? Фриде стало тесно в пространстве картины, и она его переступила.

Интересно, а что Диего подумал, когда увидел, что сотворил со своей женщиной? Потеря мамы, измена сестры и мужа… Сначала она ушла от своего мучителя, но потом простила. С открытыми ранами души она смотрела на Диего и боготворила его.

До конца жизни Фрида писала картины, посвященные своим мучениям. Постепенно увлеченный зритель начинает собирать буквы ее алфавита, образы, которые переходят из одной картины в другую. На автопортрете «Память (сердце)» (1937) вместо сердца у нее дыра, а на краю воткнутой в нее палки или стрелы сидит Купидон и раскачивает ее туда-сюда, чтобы рана кровоточила сильнее. Окровавленное сердце лежит у художницы в ногах.

Художница писала хронику своей жизни. По картинам мы можем узнать подробности ее биографии и реконструировать события.

Она понимала, что должна перестать зависеть от Диего, а значит, нужно работать на заказ. Однажды издательница модного журнала «Ярмарка тщеславия» Клер Бут Льюси заказала у Фриды картину в память об актрисе Дороти Хейл. После смерти состоятельного супруга Дороти покончила с собой. Она не могла смириться с необходимостью съехать из роскошной квартиры и отказаться от привычного уровня жизни и выбросилась из окна небоскреба.

Подруга Бут Льюси просила у Фриды картину для матери погибшей, но то, что получилось, нельзя было преподносить. Кало изобразила историю как есть: там изображено окровавленное тело актрисы, а рядом надпись: «В память о Дороти Хейл, которая покончила жизнь самоубийством». Заказчица резюмировала: «Я бы не изобразила так даже заклятого врага, а тем более свою подругу». Но Фрида возразила: «Я написала, как чувствую». Ей казалось, что вываливать такую боль на обозрение публики — это в порядке вещей.

Несмотря ни на что, ее оригинальность со временем приняли. Фриду пригласили в Париж, организовали персональную выставку, которая имела большой резонанс.

По возвращении из Франции Диего встретил супругу новостью: он устал от семейной жизни и хочет развода. Разбитая Кало отреагировала картиной «Две Фриды». До этого она работала в маленьком формате, а эта картина большая — по размеру боли. Ей хотелось, чтобы Диего увидел результат и все понял. Так и сейчас бывает у женщин, которые после ссоры с мужчиной выкладывают в соцсети некие фото или двусмысленные фразы, надеясь, что мужчина прочтет и раскается. Фрида сделала этот жест через живопись.

Она изобразила себя в двух ипостасях. С одной стороны — Фрида в национальной одежде, которую Диего любил, с другой — Фрида, одетая в европейское платье, которую он бросил. Обе переплетены кровеносным сосудом. Кало держит хирургический зажим, и кажется, что еще секунда — она его отпустит и умрет от потери крови.

В этой работе виден невероятный профессиональный рост художницы. Посмотрите на небо, на то, как сочетаются капли крови с ягодками на ее платье. Теперь взгляните на Эль Греко конца XVI века, и вы поймете, что эта женщина черпала вдохновение не только в своих эмоциях, но и в картинах старых мастеров.

Еще одна из значимых символичных работ — автопортрет 1940 года с остриженными волосами. Она постригла себя, написала картину, а наверху поместила цитату из популярной на то время песенки: «Дорогой, когда я отрезала свои волосы, ты перестал меня любить». Фрида сидит, одетая в костюм Диего. Остриженные волосы стелются по полу, как змеи. Конечно, эта картина тоже была частично написана для Диего — показать, что он с ней сделал.

После развода Фрида стала много пить. С другой стороны, она начала неистово работать и нашла себя, освободившись из плена любви Диего. Но тело ей отказывало: позвонки начали постепенно истончаться и рассыпаться. Постоянные операции и корсет не облегчали жизнь.

Фрида много работала в кровати. Одна из картин того периода — «Фуланг-чанг и я». Художница заводила животных и дарила им заботу, как детям. Обезьянка является также символом дикой страсти к Диего. Фрида привязывает ее за шею лентой. Еще чуть-чуть — питомец потянет привязь, и Фрида задохнется.

На одном из автопортретов Фрида изобразила у себя на шее терновый венец. Она была атеисткой и коммунисткой, но религиозные символы знала, так как мать ее была неистовой католичкой. Понимаете, как высоко она возводила свою боль, если считала, что страдает, как Христос? Но Иисус страдал за нас всех, а она — только за себя. Здесь считывается некий элемент самовлюбленности.

После развода в ее сюжеты часто стали проникать скелеты. На картине «Сон (Кровать)» скелет гримасничает, он нашпигован динамитом, а Фрида спит в кровати. Ее окутывают виноградные стебли, но почему-то с острыми шипами. Здесь Фрида мечтает о смерти. Видимо, в тот момент ей было очень больно физически.

Небольшая ремарка. После развода у Фриды происходило несколько любовных романов. Она безумно страдала по Диего, но параллельно находилась в глубоких отношениях с другими людьми. Достаточно почитать ее письма, и станет понятно: мало что сравнится с ее метафорами.

Один ее роман остался в картинах: история со Львом Троцким. Этот человек, стоявший с Ленином у истоков революции, скрывался от сталинских репрессий в Мексике. Диего Ривера предложил ему остановиться вместе с женой Натальей в голубом доме Фриды.

Фрида обаяла гостя, а несчастная Наталья все это терпела. Мексиканка свела его с ума, и он вел себя, как маленький мальчишка. Фрида атаковала его темпераментом и победила. Но вскоре Наталья, видимо, объяснила супругу, что ей больно. Они потеряли детей и столько всего пережили вместе, что было бы глупо все это перечеркивать подобным водевилем. И Троцкий принял решение уехать из голубого дома. Фриду это удивило, потому что от своего мужа она таких поступков никогда не видела.

В 1937 году художница написала автопортрет, посвященный Льву Троцкому. Она, как всегда, не улыбается, но в ее лице проглядывает кокетство. Это, наверное, единственная работа, в которой нет боли и страданий.

Несмотря на интерес к Троцкому, боль от разрыва с Риверой не проходила. На одном из следующих автопортретов Фрида снова пишет себя с обезьянкой. Лента вокруг шеи стала толще, петля — туже. Это 1940-е годы — тяжелый период, когда художница впадала в депрессию, выпивала, но все равно работала.

Она буквально рассыпалась морально и физически, поэтому отправилась в Сан-Франциско к своему любимому доктору за помощью. Там, в Америке, она встретилась с Диего, который предложил снова воссоединиться в браке. Он был намного старше Фриды, и, возможно, почувствовал, что пора остепениться. Склонность к связи со всеми женщинами вокруг его не покинула, но больше всех его тянуло к любимой Фридуччи, как он ее называл, ведь только в этой женщине он нашел действительно достойного партнера. Перед повторным браком они даже заключили контракт, гласивший, что Диего может вести себя как угодно, а Фрида не будет иметь к этому претензий.

Видимо, инициатором встречи стал любимый доктор Фриды, который почувствовал, что без Диего она просто умрет. Пациентка таяла на глазах. На позднем автопортрете с распущенными волосами видно, что вся ее боль морщинами отражалась на лице.

С повторным браком начался счастливый период их отношений. Фрида говорила, что любит Диего больше, чем собственную кожу. Она вообще удивительно умела словесно выражать любовь. Ее письма близким — это настоящий роман, в котором она высказывалась также эмоционально, как в картинах. Она описывала, как они проводили свой день, как она обустраивала дом, готовила мужу еду, ходила на рынок, хотя ей уже было тяжело передвигаться, собирала невероятные натюрморты на их обеденном столе, выкладывала мексиканские фрукты так, чтобы взор Диего видел красоту вокруг.

Однажды они пошли в кино и потеряли друг друга в толпе. Тогда Диего начал насвистывать «Интернационал», а она подхватила, и по звуку они нашли друг друга.

Гармонию нарушило страшное время, поздние годы, когда ее позвоночник стал рассыпаться. Ей сделали очередную операцию и вставили в позвоночник диск. Но в 1944 году медицина была на совсем другом уровне, чем сейчас, и место внедрения диска стало подгнивать. Стержень, который держал тело, разрушался, причиняя невыносимую боль.

Страдания вылились в картину «Сломанная колонна». Фрида изображена в стальном корсете, который на восемь месяцев стал ее панцирем. Внутри себя Кало написала ионическую колонну — символ женского начала. Она рассыпается, и только благодаря корсету тело как-то держится, все покрытое маленькими гвоздиками. Это снова дело рук Диего, который взялся за любовные приключения со старым запалом. Он был уже далеко не юный и не свежий, но женщины почему-то продолжали им восторгаться.

На заднем плане «Сломанной колонны» — мертвая пустыня, символ одиночества. Фрида обертывает себя в плащаницу, проводя параллель с Христом. Маленькие гвоздики напоминают стрелы, которые пронзают святого Себастьяна на картинах художников эпохи Возрождения.

Диего попросил развод повторно. На тот момент встречался с двумя молодыми женщинами одновременно, и жена мешала его утехам. Но в итоге они не развелись… Когда-то мы смотрели мексиканские сериалы. Думаете, они этот формат придумали специально, чтобы в 1990-е годы отвлекать нас от перестройки?! Нет, судя по этой паре, жизнь мексиканцев и правда бурная и полная страстей.

Посмотрите на картину «Раненый олень». На переднем плане — сломанная ветка, метафора физического состояния художницы. Все сломанное ей хотелось пожалеть. Например, однажды Фрида увидела, что слуга подбирает с пола испорченную ножку стула. Она взяла ее, начала целовать, и сказала: «Я подарю ее любимому».

Дальше одна операция шла за другой, корсеты становились все тяжелее. Доктора каждый раз ставили новый диагноз. Один говорил, что у Фриды туберкулез костей, другой считал, что она заразилась сифилисом, третий высказывал альтернативное мнение… От постоянных болей спасал лишь морфин, который уже вызвал зависимость. Несмотря на страдания, она писала автопортреты лежа.

Был такой период, когда художница три месяца висела в подвешенном состоянии с грузами, чтобы вытянуть позвоночник. Ее посетители отмечали, что даже тогда она бодрилась и была в хорошем расположении духа. Она смеялась, шутила и всячески камуфлировала свои реальные чувства.

Тогда она разрисовала свой корсет — как в молодости после истории с автобусом, когда искусство только вошло в ее жизнь. Первые картины она написала на корсете, а в зрелом возрасте вернулась к тому же, но выбрала неожиданную тематику — серп и молот.

Имеет смысл познакомиться с книгой «Фрида Кало» Хейден Эрдеры. В ней 555 страниц, после которых художница станет вам родным человеком. Фильм «Фрида» с Сальмой Хайек — это гламурный ответ на эту антиэстетическую монографию. Он хороший, легкий, и заканчивается на высокопарной ноте.

Но в жизни все сложнее. В период особо сильного, катастрофического страдания Фриды Диего вел себя по-мужски. Он был рядом, пел песни, с тамбурином танцевал около кровати… Доктора говорили, что стоит только Диего появиться в палате, пациентка будто переставала страдать. Но стоило Диего уйти, она опять становилась невероятно больной и измученной.

Ко всему прочему, у Фриды началась гангрена ноги. Не было другого выхода кроме ампутации. Потеряв конечность, она перестала бороться. Колонна сломалась окончательно. Фрида ушла в глубокую депрессию — это на фоне зависимости от алкоголя и наркотиков. Ее чувства переданы на автопортрете в инвалидном кресле.

На одной из последних работ 1954 года Кало уже без прически. Ей нет и пятидесяти, но она измучена. Живопись ее упростилась. Причина не в проблемах со зрением, а в окончании запаса жизненной энергии. Иногда она все еще балагурила при гостях, говорила, что хочет усыновить ребенка, путешествовать, и что все еще впереди. Но по правде и она, и Диего понимали: это конец.

Перед смертью она болела воспалением легких, но очень хотела пойти на демонстрацию. После этого она буквально сгорела через несколько дней. Надвигался юбилей отношений с Диего, и свой подарок, кольцо, Фрида преподнесла заранее, чувствуя, что умирает. Художница говорила: «Пожалуйста, не хороните меня, я и так в жизни много лежала — лучше сожгите тело». В последние дни она сказала, что в ее жизни было три главных вещи: любовь Диего, возможность творить и… коммунистическая партия.

Всем своим характером Фрида показывала, что она — сломанная колонна, которая держала себя волевым корсетом. Но как только силы закончились, корсет развалился, и все рухнуло.

Путеводитель по современному искусству

XX век — время новых слов в искусстве. Перечислим лишь некоторые: супрематизм, кубизм, кубофутуризм, футуризм, реди-мэйд, ассамбляж, инсталляция и видеоинсталляция, перфоманс, флешмоб… Это понятия современного искусства, с которыми нам предстоит познакомиться.

Некоторые называют его надутым мыльным пузырем: цены высокие, а разобраться сложно. Чтобы ситуация начала проясняться, нужно снова вспомнить «новую икону искусства» — «Черный квадрат» Малевича, который на первой выставке наделал шума и многих продолжает возмущать до сих пор. И тем не менее он стал отправной точкой для всех художников, которые вдруг поняли, что впереди новая эра, и можно работать, используя совершенно другие категории и критерии — не такие, как были у старых мастеров.

Например, в 1912 году Пабло Пикассо создал «Натюрморт с плетеным стулом». На картине есть фрагмент спинки настоящего стула из кафе. Наверняка, на нем сидел какой-то друг Пикассо. Художник просто вынул эту часть и вклеил в композицию. Таким образом картина постепенно начала выходить из 2D пространства в 3D.

Русский художник Владимир Татлин тоже прикреплял на холст фрагменты разных предметов: дерево, куски железа… Это делало искусство объемным, а не плоским, как раньше. Ему стало тесно в рамках полотна.

Арт-трансформации в XX веке проходили очень быстро. В 1915 году появился «Черный квадрат» — и дальше все полетело вперед на безумной скорости. Как будто люди искусства сели в художественный локомотив и помчались навстречу экспериментам. На этом локомотиве они прорываются сквозь двухмерное пространство картины и ищут, что можно сделать нового.

Появляется такое явление, как футуризм. Чем характеризуется начало XX века? Люди начали перемещаться гораздо быстрее: распространились машины и самолеты. Чтобы передать ощущение скорости в живописи, художники придумали приемы, сумма которых и называется футуризмом. Футуристы изображали не действительность, а то, как она движется в пространстве. Например, в работе «Скорость мотоцикла» итальянский футурист Джакомо Балла изобразил движение колеса в нескольких проекциях. Благодаря этому мы понимаем и чувствуем, как быстро едет этот железный конь.

Художник Клюн (Иван Клюнков) тоже любил скорость. Чтобы понять его «Пробегающий пейзаж», представьте себе, что вы стоите в поезде и на секундочку высунули голову из окна. На картине — то, что ваш взгляд ухватил за доли секунды: обрывки проводов, кусочки фарфоровых изоляторов и двигающийся пейзаж, в котором ничего не разобрать — зеленой полосой идет лес. Клюну удалось передать ощущение движения, миг. Конечно, это уже не импрессионизм. Импрессионисты тоже пытались уловить момент, но с помощью изображения природы и человека, а не самой скорости. Метод Клюна совершенно другой, новый.

На футуризме художники не успокоились. Началось хулиганство, которое называется реди-мэйд (от английского ready — «готовый» и made — «сделанный»). В 1917 году Дюшан поставил писсуар на пьедестал и назвал это произведением искусства. Этим актом он продолжил разрушение классического искусства, которое начал Малевич. Он не просто поставил жирную точку, а растоптал все старое ногами и сказал, что художникам не нужно больше подражать природе. Можно взять что угодно из окружающей реальности и сказать, что это — произведение искусства. Зритель примет, потому что художник выбрал из всего многообразия мира именно этот объект и возвел его в ранг искусства.

Это и есть readу-made — «готовое искусство». Художники брали предмет (например, велосипедное колесо) и ставили на постамент. В этот момент происходила своеобразная инициация. На постаменте колесо велосипеда превращается в арт-объект. Представьте себе людей, которые были совсем не из компании Дюшана. Они воспринимали его метод как хулиганство. Даже у нас до сих пор шок от такого, но ведь это как раз и есть основа того, что сейчас является современным искусством.

Дальше родилось еще одно интересное понятие — ассамбляж. Сначала художники поняли, что можно вытащить любой объект из реальности и сказать: «Я — художник, я считаю, что это — произведение искусства». Потом некоторые решили, что можно взять не только готовый объект, но составить его из других знакомых предметов. Это и есть ассамбляж. Посмотрите на американца Роберта Раушенберга и его «Одалиск» (1955). Это мольберт, установленный на подушке, на нем — коллаж с одалиской, а сверху сидит петух. По форме произведение напоминает обелиск: монумент, сужающийся к верху. Название работы — это остроумная смесь из «одалиски» и «обелиска». Художники не только соединяли в формате одного произведения несочетаемые на первый взгляд объекты, но еще и буквами в словах жонглировали, играя таким образом с сознанием публики.

Это просто забава, здесь нет никакой подосновы и глубокой концепции. Художник — как ребенок, который учится говорить и произносит отдельные слоги. Потом они соединяются воедино, и ребенку это нравится, он повторяет уже целые слова. Так вот ассамбляж — это примерно то же самое. Художник берет составляющие реальности и приставляет друг к другу — порой в совершено несуразном сочетании.

Интересно, что ассамбляж вышел из readу-made, а readу-made имеет свое название в истории искусства — дадаизм. Дадаизм означает «детский лепет».

Что происходило дальше? Появилась инсталляция: художнику уже не нужно было уметь рисовать, ведь он мог создавать объекты.

Давайте вспомним программную вещь — инсталляцию Ильи Кабакова «Туалет» (1992). Надо сказать, что Кабаков — один из самых известных и знаменитых художников современного искусства.

Перед нами обычный советский уличный туалет — до боли знакомый, побеленный известкой. Заходите в женскую зону — а там гостиная, заходите в мужскую — там спальня. Пиджак висит на двери, на столе стоит еда и графинчик — кажется, обитатели квартиры только что ушли по делам. Вместо привычных черных дыр мы видим типичную малогабаритную квартиру в пятиэтажке. Многих в России эта работа обидела: говорили, что Илья и Эмилия Кабаковы так выразили свою нелюбовь к стране, из которой эмигрировали. Но авторы объясняли, что жизнь в 1990-е была похожей на жизнь в общественном туалете. Она была похоже на — дальше цитата: «Говно. И мы жили в этом говне, как в своем уютном доме. И нам казалось, что это нормально».

Это и есть инсталляция: некая конструкция, глядя на которую зритель считывает концепцию.

Как работать с современным искусством неподготовленному зрителю? Когда вы приходите на выставку, я рекомендую сначала посмотреть ее свежим взглядом и выстроить в голове теорию по поводу увиденного, постараться понять, какое послание оставил автор. Потом можете посмотреть описание, которое обычно висит на стенке. Если прорваться через нагромождение словесных конструкций, получится нечто прояснить в голове.

Инсталляции не обязательно тяжелые, «на злобу дня». Вспомним, например, работу художника Томаша Габздила «Невыносимая легкость» (Unbearable Lightness). Он выразил суть христианства при помощи нескольких килограммов воска и сорока тысяч пчел. Его инсталляция — это фигура из воска с сотами, изображающая Иисуса на кресте. Это невероятной глубины произведение. Оно иллюстрирует послание Иакова. Цитата из Библии, 2-я глава, 24-й стих: «Видите ли, что человек оправдывается делами, а не верою в Бога». Недостаточно верить, нужно еще и поступать по вере. Мы с вами — как большой улей пчел, которые созданы для того, чтобы приносить мед в тело Господа. Это метафора удивительной силы, которая вдохновляет жить не только для себя, но и для других. Произведение создано из живых существ. Сорок тысяч пчел приносят мед в это тело, и постепенно оно им заполняется. Так и мы должны нести добрые дела Богу.

Благодаря современному искусству, можно переживать ощущения и эмоции, которые невозможны в обычной жизни. Эти игровые моменты невозможно не любить.

«В лоб (99 волков)» — инсталляция китайского художника Кая Гуо Чанга. Зритель заходит в пространство и видит, как стая животных несется навстречу стеклянной стене. Одни только начинают прыжок, другие уже лежат, исковерканные ударом. Автор говорит о нашем обществе, которое бежит за деньгами и славой навстречу чему-то призрачному: оно не стоит того, чтобы разбиваться. Произведение невероятно влияет на восприятие и помогает пересмотреть свое поведение.

Тема денег очень востребована в современном искусстве. Художница Пей-Сан Нг создала инсталляцию «Искушение»: знак доллара из спичек. На выставке она поджигает его — и остаются лишь обугленные серные головки. Так и человек, одержимый деньгами, в конечном счете сгорает.

В 2007 году Джеймс Стюарт Польшек создал инсталляцию Penny Harvest Field («Поле урожая пенни»): высыпал на пешеходной дорожке миллион долларов из одноцентовых монеток. Эта река денег, огороженная зеркальным бортиком, месяц находилось перед Рокфеллер-центром (тем самым, где Ривера создал скандальную фреску с Лениным, о которой мы говорили в главе о Фриде Кало). Люди восхищаются деньгами. Это и пугает: миллион долларов — это такая мощь и сила, над которой можно зачахнуть, как Кощей над златом. Это не чемодан с бумажками, который легко нести, а огромная тяжесть.

Еще бывают инсталляции, которые выглядят, как отдельные строения. В романе «Собор Парижской Богоматери» Виктор Гюго высказал идею, что готика — последний стиль в искусстве, который можно читать, как книгу. Подойдя к готическому собору, мы можем «прочесть» историю из Библии на портале, стенах и витражах. После готики искусство перестало быть «текстом». Современное искусство восстанавливает эту традицию. Его тоже нужно уметь «читать».

В 2011 году в бельгийском Лимбурге появился храм «Читая между строк» (Reading Between The Lines). Он создан из тонких металлических пластин, которые соединены определенным образом. Под одним углом храм хорошо виден, под другим — почти незаметен. Эта игра зрения отлично иллюстрирует фразу из Послания к Евреям святого апостола Павла: «Вера же есть осуществление ожидаемого и уверенность в невидимом». Вера — это то, что важно в нашей жизни, но увидеть ее мы не можем, мы просто знаем, что она есть.

Философские темы — любимые в современном искусстве. Например, Урс Фишер работает с темой уязвимости, используя в скульптурах материалы, которые быстро разрушаются: фрукты, воск и даже хлеб. У него есть огромная скульптура «Без названия» (2011) — фактически это свеча в виде Урса Фишера, своего рода автопортрет. Она утыкана фитильками. Каждый день выставки скульптура потихоньку сгорает.

Часто современное искусство работает с животрепещущими проблемами общества. В 2016 году Ай Вэйвэй обратился к теме принятия иммигрантов в Европе. Он украсил колонны Концертного зала в Берлине спасательными жилетами, собранными его командой у берегов греческого острова Лесбос. В поисках лучшей судьбы люди приплывают в новую страну, имея с собой лишь паспорт, немного денег и спасательный жилет. Некоторые жилеты приплывают к берегу уже пустыми… Этой инсталляцией Ай Вэйвэй стремится достучаться до зрителя и помочь ему понять ближнего — того, кому в этот момент жизни повезло меньше. В 2017 году он создал инсталляцию из спасательных жилетов в Копенгагене на фасаде музея Kunsthal Charlottenborg. Она называлась «Восходящее солнце» — это отсылка к одноименной картине Моне, с которой началась история импрессионизма.

Перейдем к другому виду современного искусства — к перформансу. Это искусство в действии, у которого есть «родственники»: хеппенинг и флешмоб.

Перформанс — произведение современного искусства, в котором есть идея, концепция, но она реализуется не за счет неодушевленных объектов, а за счет действия по заготовленному сценарию. Перформанс обычно документируют: снимают видео, фотографируют, а потом выставляют документацию в качестве произведения искусства.

Перформанс «Ритм 0» 1974 года Марины Абрамович — один из самых знаковых в истории искусства. На шесть часов художница превратилась в арт-объект. Она встала в галерее перед зрителями, а на столе перед собой разместила 72 предмета, которыми люди могли пользоваться как угодно. Некоторые вещи могли доставлять удовольствие, другие — боль. Среди них были ножницы, нож, хлыст, розы с шипами и даже пистолет с одним патроном. Художница разрешила публике в течение шести часов манипулировать ее телом и движениями. Она стояла, как недвижимая кукла.

Сначала посетители не были вовлечены. Но потом они вошли во вкус и начали проявлять те человеческие качества, из-за которых случились две мировые войны, фашизм, бесчисленные убийства евреев и другие ужасы. Гости выставки, которые еще час назад выглядели как приличные члены общества, ранили художницу, разрезали ее одежду, брали розы и кололи тело шипами. Один человек ножом надрезал горло Абрамович и пил ее кровь. Другой приставил к ее голове пистолет. К счастью, это вовремя заметили, началась драка и посетителя вывели. Спустя шесть часов, когда перформанс окончился и художница начала двигаться, люди в страхе бежали, как будто с глаз спала пелена. Они залезли в свою тайную сущность, увидели жестокость и, опомнившись, испугались самих себя.

Марина Абрамович потом говорила, что это самое страшное, что с ней случилось в жизни. Шрам на шее остался навсегда. Но ее пугал не порез, а степень людской жестокости.

Спустя время Марина Абрамович переехала в Амстердам и познакомилась со своим любимым мужчиной — Улаем. Они прожили вместе двенадцать лет и сделали много совместных перформансов, посвященных проверке прочности отношений. Художникам было интересно, насколько два влюбленных человека могут быть одной плотью, насколько они готовы существовать вместе. И где грань? Работа «Отношения во времени» — об этом. Художников связали волосами, и они просидели так шестнадцать часов, недвижимые, при сотрудниках галереи. На семнадцатом часу запустили зрителей. Марине было интересно посмотреть, смогут ли они выстоять до конца. У них получилось.

Перформанс «Энергия покоя» длился 4,5 минуты. Марина потом говорила, что по эмоциональному накалу он превзошел даже «Ритм 0». Это тест взаимного доверия для пары. Улай стоял с натянутой тетивой и стрелой, нацеленной в самое сердце Марины. Если баланс нарушится — он застрелит любимую. Все было по-настоящему. К художникам прикрепили датчики: они показывали стук сердец, который с каждой минутой становился все громче и сильнее.

Они хотели пожениться, но прежде решили исполнить еще один интересный акт — пройти по всей длине Великой Китайской стены. Улай стартовал из пустыни Гоби, а Марина — от Желтого моря. Каждый прошел 2500 километров, затем они встретились посредине и… расстались навсегда. Пара не виделась много лет вплоть до перформанса Абрамович «В присутствии художника». Он проходил в Нью-Йоркском музее современного искусства, где на протяжении семи часов в день художница сидела за столом, и каждый мог устроиться напротив и взглянуть ей в глаза. Дольше пары минут люди не выдерживали: одни плакали, другие начинали истерически смеяться. Перформанс длился 736 часов и 30 минут, художница посмотрела в глаза 1500 зрителям. Однажды напротив нее возник Улай, которого она не видела много лет. Посмотрев друг на друга, они начали плакать. Тут вспоминается афоризм «Старая любовь не ржавеет». Действительно, тяжело забыть того, кого когда-то очень сильно любил. Где-то в нашем сердце для такого человека всегда есть маленькая комната.

Некоторые проекты заставляют расчувствоваться, другие — шокируют. Вспомним Олега Кулика и его перформанс «Человек-собака», осуществленный в 1990-е годы. Это время, когда у людей распалось все. Они шли к светлому будущему, но все рухнуло. Общество оказалось в подвешенном состоянии, в нем не было авторитетов, не было направления движения. Именно это показал Кулик. Он заявил: я не могу изобразить в красках те сложные вещи, о которых хочу сказать. Для убедительности я могу только стать произведением искусства и показать это.

Он разделся и посадил себя на цепь, встав на четвереньки, а одну гражданочку даже укусил за ногу. Дело было в Цюрихе. В течение какого-то времени он не давал людям пройти, бросался на них. После этого Кулик стал легендой.

«Тройка» Василия Перова показывает время, когда появилось много бездомных детей, их заставляли трудиться, как волов. А как показать 1990-е годы в красках? Изобразить людей в китайских пуховиках? Написать бабушек, просящих милостыню? Или поместить на картину научных сотрудников, которые на рынке продают крем для обуви? Если написать такую работу, она будет выглядеть пошло, а если передать чувства действием, то это дойдет до самого сердца.

В 1992 году художник Михаил Рошняк провел перформанс «Выбранный путь», посвященный дню смерти Малевича. Он в образе мумии полз по вспаханному полю к линии горизонта, преследуя недосягаемую цель (горизонт ведь отдаляется, его нельзя достичь). Поле, где все происходило, раньше было лугом, где Малевич часто работал. Это место силы Казимира. Рошняк полз по этому природному Черному Квадрату вперед. Авангардная арт-группа «Танатос» провела ряд перформансов с использованием образа мумии.

Это поле потом застроили многоэтажками. Прах Малевича, который умер в 1935 году, захоронен около деревни Немчиновка. В годы войны могила была утрачена, а теперь получилось, что художник, который перевернул историю искусства, покоится под одним из домов на территории жилого комплекса «Ромашково-2». В 2014 году Михаил Рошняк и коллеги в день рождения Малевича собрались там: читали стихи, тексты, связанные с Казимиром Севериновичем. Это называется акция.

Акции — искусство смелых. Александр Бренер однажды пришел в Амстердамский музей и баллончиком на белой картине Малевича (белый крест на белом фоне) нарисовал доллар. Таким образом он заявил: Казимир Малевич разрушил искусство, а я разрушил произведение искусства Малевича. В то время, в 1990-е годы, искусство начало стоить баснословных денег, и мыльный пузырь стал надуваться… Бренер показал, что вся эта ценовая гонка — фикция. Сделав дело, нарушитель порядка сам подошел к смотрителю и признался: «Это сделал я. Накажите меня». На реставрацию потратили много денег, но Малевича сохранили.

Бренер вообще экстравагантный человек. Однажды в Пушкинском музее он сходил по-большому под картину Ван Гога «Красные виноградники в Арле». Что хотел сказать автор? Это было в 1990-е, и возможно, так художник пытался показать культурный уровень того времени. Журналистов интересовал не смысл жеста, а процесс. Они спрашивали Бренера: «Вы с собой кучу принесли, или сделали ее прямо в зале?». Бренер ответил, что обос… от восхищения.

Хеппенинг — это еще одна форма современного искусства, представляющая собой действия, события или ситуации, которые происходят при участии художника, но легко могут выйти из-под контроля. Он обычно включает в себя импровизацию и не имеет четкого сценария — это главное отличие хеппенинга от перформанса.

Самый известный хеппенинг в истории искусства провели Йоко Оно и Джон Леннон. Они много дней лежали в постели и создали слоган Make Love Not War в знак протеста против войны во Вьетнаме.

«Плохой хороший фигурист» — еще один интересный перформанс, хеппенинг или флешмоб: его как угодно можно назвать. Проходил он в Брайант-парке в Нью-Йорке. Представьте: люди катаются на катке, все идет своим чередом, затем во время паузы люди уходят, уступая место машине для заливки льда. Внезапно на арене появляется некий горе-фигурист в нелепом свитере. Он выкатился на лед и не знает что делать. Все вокруг начали смеяться, ведь несуразный новичок не умел кататься и хватался за борт, постоянно падая. Для толпы он — неудачник, аутсайдер.

Оказалось, что он — вице-чемпион Канады, заслуженный фигурист, исполнительный директор по фигурному катанию нью-йоркского катка Кенни Моир. Этот профи играл роль неумехи на льду, а вскоре начал делать такие пируэты, прыжки и вращения, что все, кто секунду назад смеялся, разразились аплодисментами. С людьми такое часто: ты еще не знаешь человека, относишься скептически, но вдруг кто-то скажет, что это звезда — и впечатление резко меняется. Хеппенинг на льду был о том, что нет людей-аутсайдеров, лузеров и неудачников. В любую секунду человек может начать двигаться вперед и заслужить аплодисменты стоя. Современное искусство в этом смысле работает хорошо. Оно может помогать человеку меняться.

Я стреляла в Энди Уорхола

В фильме «О чем говорят мужчины», когда один из друзей не знал Энди Уорхола, второй ответил: «Ты что, это самый знаменитый художник XX века! И самый дорогой».

Тому, кто не знает Энди Уорхола, можно лишь позавидовать, ведь впереди у него целый пласт впечатлений и эмоций. Тем же, кто знаком с его работами, но не понимает их, обещаю — в конце этой главы вас настигнет любовь, сильная и пламенная.

Энди Уорхол по национальности словак, его настоящее имя — Андрей (Эндрю) Вархола. Семья переехала в Америку на заработки. Мальчик вырос в индустриальном городе Питсбург. После реконструкции 1950-х годов город похорошел. Но Энди Уорхол родился в 1928 году: в его детские годы Питсбург выглядел как нескончаемый частокол труб сталелитейного завода. Удивительно, но эта тонкая и интересная личность сформировалась на фоне такого сурового пейзажа.

Когда Энди был маленьким, в школе его ударила девочка — очень сильно, больно и обидно. После инцидента он совершенно не хотел ходить на уроки. У мальчика началась болезнь под названием «пляска святого Витта», когда тело потрясывает. Год он провел в постельном режиме под пристальным вниманием мамы, которая читала ему книжки, хотя очень плохо говорила по-английски. Сын толком ничего не понимал, однако родительская любовь все равно его грела. Уже в тот период он начал рисовать, будто создавать себе мир, более идеальный, чем тот, где тебя бьют злые девочки.

Как и многие американцы, юный Уорхол обожал звезд Голливуда, коллекционировал их фотографии, и это хобби сильнейшим образом повлияло на формирование его творчества.

Сам он был не очень симпатичным по общим меркам человеком. В колледже имени Карнеги, куда он поступил на художественное отделение, парень выделялся странностями. Но со временем он обыграл особенности своего характера и превратил их в изюминку. Он был малообщительный и, как все отмечали, какой-то бесполый. В конечном итоге все эти черты он переосмыслил и сделал частью бренда «Энди Уорхол».

Отучившись в колледже, парень поехал в Нью-Йорк. Этот город всегда был столицей искусств, и Уорхол решил, что ему там самое место. Он приехал на Манхэттен и практически сразу начал получать заказы на оформление витрин и коммерческий дизайн.

Своеобразный характер поначалу мешал ему находить общий язык с окружающими. Он боялся больших помещений со скоплением людей и не знал, что делать в ситуациях, когда надо себя выгодно подать. Проблемную кожу Энди запудривал, что делало его образ еще более необычным. На всем этом фоне сильно выделялся его красный нос (такая была у него особенность). Его так и называли — Энди Уорхол Красноносый. Кстати, Вархола трансформировался в Энди Уорхола уже после переезда на Манхэттен.

Что же он делал для того, чтобы побороть стеснительность? После переезда в Нью-Йорк ему нужна была работа. Энди выписал адреса офисов самых успешных арт-директоров, купил шикарный костюм и начал ходить на собеседования. Только зайдя в кабинет, он падал в обморок и говорил: «Мне плохо, дайте воды». Все начинали вертеться вокруг него. После такого экшена проблема коммуникации отпадала, и Энди все удавалось.

Сначала Уорхол занимался дизайном туфель. Он всегда был фанатом обуви, и после смерти дома у него обнаружили невероятное количество пар. Некоторые он хранил по 25 лет, даже измазанные краской. Туфли для него были чем-то особенным. Работая оформителем витрин, как-то Энди нашел стопку журналов «Харперс Базар» и долго по ним изучал, как строится композиция на страницах. Его интересовало, как сделать нечто, что манит, заставляет «купить» идею. И в итоге у него это однозначно получилось.

За несколько лет Уорхол стал одним из самых популярных и востребованных рекламных художников своего времени. Его заработок в год составлял 100 000 долларов США. Для сравнения: заработок президента Кеннеди составлял 200 000 долларов США. Прежде чем стать тем самым Уорхолом, он добился финансовой состоятельности, что давало возможность экспериментировать.

Реклама владела умами, и за счет опыта в этой области Энди смог совершить прорыв в искусстве. Каким оно было на стыке 1950-х и 1960-х годов? Медленно умирал стиль, безумно популярный после Первой мировой войны — абстрактный экспрессионизм.

Вспомним картину Виллема де Кунинга «Первая женщина». По задумке, она должна возбуждать подсознание: работа обращается к первозданным инстинктам. Уорхолу такое искусство надоело — как и многим зрителям. Они хотели чего-то нового, и Уорхол дал им это! В 1962 году художник открыл свою первую выставку, на которой представил 32 банки супа «Campbell’s». Широкие массы не поняли, что хотел сказать автор, но прогрессивная молодежь сразу почуяла, что это нечто новое, способное перевернуть историю искусства.

На то время по телевизору реклама супа «Campbell’s» шла по 10–15 раз в день. Увидев банки Уорхола, зрители не поняли, почему они должны воспринимать повседневность как искусство. Но Уорхол на это вполне мог сказать: вы же воспринимаете натюрморт Питера Класа XVI века? А там — голландский завтрак или обед той эпохи. Чем же вам не угодил суп? Это такая же банальная еда, как ветчина и окорок на картинах голландцев. Уорхол брал простые вещи и возводил в ранг искусства. Как Марсель Дюшан, который заявил, что арт-объект — это то, что художник назвал таковым. Он, если помните, поставил писсуар на пьедестал и назвал эту работу «Фонтан».

Уорхол безумно восхищался Марселем Дюшаном. Разница в годах: «Фонтан» это 1917 год, премьера супа — 1962-й. Прошло много лет, и из яркого, как вспышка, эксперимента Дюшана, Уорхол сделал массовое явление. Так расцвел поп-арт: популярное искусство, доступное массам. Оно говорит на одном языке с простыми зрителями, потребителями «Campbell’s».

Уорхолу нравилось, что суп «Campbell’s» едят все семьи Америки. По статистике в среднем восемь банок этого продукта всегда находилось у хозяйки на кухне. Это было что-то вроде изображения американской действительности.

В 1960-е годы возникло общество потребления. Поп-арт — искусство, которое жонглировало символами массового потребления. Какие бренды могли бы заменить суп «Campbell’s» сегодня? Айфон? Эппл? Ботокс?

Вот об этом и говорит Уорхол — о символе времени. Он работал в стиле поп-арт, но первым, кто сделал произведение в этом направлении, был англичанин Ричард Гамильтон. Его коллаж 1956 года «Так что же делает наши сегодняшние дома такими разными, такими привлекательными?» это типичная мечта: красавец-мужчина и аппетитная барышня в доме, обставленном по последней моде. Там много вещей, при виде которых в 1960-е годы всех трясло от удовольствия.

Еще Уорхол изображал доллары, подчеркивая, что деньги — самая большая сила. Он был реалистом XX века. Реализм — это не только обездоленные дети Василия Перова, которые тащат бочки с водой на морозе. Реализм — это то, что изображает правду. К сожалению, в реалиях XX века обездоленные дети никому кроме волонтеров и еще некоторого количества людей не были интересны. А вот доллары — то, что волновало всех.

Уорхол говорил, что «Кока-кола» восхитительна тем, что на вкус она всегда одинаковая — не важно, принц ее пьет или нищий. Этот напиток тоже был символом 1960-х, и художник использовал его в своих работах.

Еще он увековечил «Брилло». Губка, пропитанная этим средством, с легкостью отмывала жир с кастрюль и сковородок, за что удостоилась любви американцев и внимания Уорхола. Многие товары потребления и рекламные образы он поставил на пьедестал, как шедевр. Так в свое время Дюшан поступил с писсуаром.

Получилось так, что «Кока-кола», «Брилло» и Мэрилин Монро стали иконами. Уорхол с детства ходил в церковь, его семья принадлежала к католикам византийского обряда. Начав серию с Мэрилин Монро, сразу же после супа «Campbell’s», художник думал про иконы. Он понял, что в Голливуде — свои святые, и американцы поклоняются им. Уорхол создал целую серию портретов-икон. Каждый, кто действительно любил творчество Энди Уорхола, понимал, что это сатира. Он был своеобразным Вольтером XX века и рассуждал о том, что в современном мире на первом месте.

Элизабет Тейлор, Мэрилин Монро, Элвис — все они стали героями картин Уорхола. Он начал штамповать в технике шелкографии работы с изображением знаменитостей, а параллельно развивал другие идеи. Он переосмысливал события, которые занимали мысли всех телезрителей.

В 1963 году Кеннеди застрелили прямо на глазах у супруги Джеки. Двадцать четыре часа в сутки без перерыва все каналы только об этом и говорили. Поменялась картинка: вместо супа «Campbell’s» и средства «Брилло» на голубом экране стали показывать выстрел в президента. Уорхол посвятил этому сюжету серию. Работа «Шестнадцать Джеки» была продана за 20 миллионов долларов. Художник взял изображения Джеки с похорон мужа и те, где она счастлива, а потом соединил в одном произведении. Так он показал, как медиа эксплуатируют тему, которая поднимает рейтинги.

Затем Уорхол посвятил серию работ катастрофам. Помните передачу «Дорожный патруль»? Ее показывали утром, и люди привыкли за завтраком есть яичницу с беконом и смотреть на исковерканные машины и тела. Подобные сюжеты собирают высокие рейтинги не только в наше время. Так было всегда. Постоянное тиражирование насилия приводит к тому, что люди становятся циничными и нечувствительными. Они относятся к смерти, как к чему-то абсолютно повседневному. Трагедия в итоге ничем не отличается от банки супа.

Уорхол отобразил это в серии с катастрофами. Он брал вырезки из газет и создавал на их основе произведения: например, изображал мужчину, выпрыгивающего из окна.

Произведение «Катастрофа с тунцом» — это вырезка из газеты с новостью о двух женщинах. Они умерли от ботулизма, потому что протекла банка консервов. Уорхол рассказывает эту совершенно бытовую и одновременно страшную историю в своей работе.

Картина «Авария зеленой машины» 1963 года была продана за 71,7 миллиона долларов. Там — типичные образы «Дорожного патруля»: истерзанные тела, которые невозможно вынуть из машины. Это жестоко и ужасно! Но кто-то за 71,7 миллиона долларов купил сюжет.

Работы из серии о катастрофах выполнены в технике шелкографии (печать с помощью сетки-трафарета). Уорхол брал фотографию, увеличивал на холст, а дальше с помощью промышленной техники создавалось произведение.

Творения Уорхола разлетались, как горячие пирожки. Американцы начали сходить с ума по поп-арту. Получив богатство и статус звезды, Энди снял на Манхэттене индустриальное помещение и сделал собственную мастерскую. Появились сотрудники, которые помогали ему штамповать шелкографии в бесчисленных количествах. Он давал идею, а работники осуществляли ее. К тому времени художник практически перестал писать краской на холсте и снова взялся за кисть только спустя несколько лет.

Многие считают, что произведение искусства — это то, что художник писал часами напролет вручную. Но в современном искусстве все по-другому. Здесь главное — идея. Уорхол держал мастерскую, в которой работало много помощников, и в том нет ничего особенного. Кстати, такое практиковалось и раньше, до XX века: существовали мастерские художников, где была только одна звезда и десяток подмастерьев.

Уорхол поставил на поток создание произведений современного искусства. В его помещении, которое называлось «Фабрика», происходили невероятные вечеринки. Самые известные люди того времени стекались туда. Иногда даже сам Уорхол не знал всех гостей, но ему это нравилось. Он был папочкой, который позволял детям делать все что угодно.

На «Фабрике» он познакомился с Эдит Минтерн (Эди) Седжвик. У нее были проблемы с психикой, и с детства девочка стала частой посетительницей психиатрических больниц. Энди решил превратить ее в звезду.

Вместе они совершили путешествие в Париж. Там Уорхолу рукоплескали и называли гением. Но Энди во французской столице не понравилось. Потому что там другая культура — нет супа «Campbell’s».

Уорхол начал снимать с Эди фильмы, появлялся на вечеринках. Парочка не сходила с полос газет. Он использовал любые манипуляции, чтобы создать информационный повод. Вообще он был безумным модником: всегда носил темные очки, привлекал внимание своеобразной прической, надевал полосатые матроски, узконосые ботинки, кожаные куртки. Фирменное выражение лица Уорхола — как будто он недоволен или очень занят. Вокруг него всегда что-то происходило, но он не выражал никаких эмоций, был просто наблюдателем.

Рекомендую фильм 2006 года, который называется «Я соблазнила Энди Уорхола». Оригинальное название — «Factory Girl» (Девушка с «Фабрики»). Это невероятно классная кинокартина, которая передает атмосферу «Фабрики» и вообще того времени. Главную роль играет Сиенна Миллер, которая очень похожа на музу Уорхола.

Конец истории был печальным. Эди слишком увлеклась наркотиками, и наставник потерял к ней интерес. Он вообще был машиной по перевариванию людей. Художник был фанатом красоты, а девушка, которая сидит на героине, ею не отличалась. Она умерла в 1971 году, в 28 лет.

Уорхол, помимо того, что рисовал суп и «Кока-колу», снимал фильмы. Сначала он делал некие зарисовки, приглашал людей на скрин-тесты: они смотрели в камеру, а Энди в это время читал газету. Представьте: вы в объективе, но вам не сказали, что делать, а камера в это время включена… Люди постепенно раскрывались. Получался своего рода видеопортрет. Уорхол создал их около семи сотен.

Еще он создавал фильмы с одним участником. В течение нескольких часов герой видео делал абсолютно банальные вещи: курил, ел, спал… Уорхол понял: зрители ходят в кино главным образом, чтобы увидеть любимого актера, и дал им эту возможность.

Восьмичасовой фильм под названием «Эмпайр» — это съемка небоскреба Empire State Building в разное время суток. На премьеру пришло триста человек в обнимку со спальниками. До конца досидело всего тридцать человек.

Во время съемок камера стояла неподвижно, так что в кадре не происходит практически ничего: над городом опускается ночь, зажигаются огни, ближе к середине фильма пролетает самолет… Когда Уорхола спросили, зачем он сделал такую странную работу, автор ответил просто: «Чтобы посмотреть, как течет время». Здесь мне хочется провести параллель с «Руанским собором» Моне. Моне писал собор днем, вечером, в полдень, в шесть утра… Ему тоже было интересно наблюдать за одним зданием часами и видеть, как меняется воздушно-световое пространство вокруг. Уорхол фиксировал не свет, а течение времени — чем не идея?

Художник говорил: чтобы увидеть нечто гениальное, просто подолгу смотрите на нечто рядовое.

Уорхол сыграл большую роль в продвижении культовой группы «The Velvet Underground». В качестве солистки группы художник пригласил немецкую красавицу Нико (ее настоящее имя — Криста Пэффген). Он сделал их первый альбом — тот самый, с бананом на обложке. Он организовал шоу «Неизбежность пластикового взрыва». В клубе, где выступали музыканты, на потолке, стенах и полу проектировались авангардные видео. Уорхол специально расстроил гитары, чтобы они играли грубее, и попросил девушек исполнять некий странный танец. Это был своеобразный перформанс, который понравился публике и привел группу к популярности.

Естественно, не все люди в окружении Уорхола были ему интересны. Крутилась тогда в тусовке «Фабрики» некая Валери Соланас, ярая феминистка, которая писала произведения, нацеленные против мужчин. Она все время пыталась подсунуть Энди Уорхолу свой сценарий. Копи-машин еще не было, всё печатали вручную. У Валери имелось всего два экземпляра ее произведения. Один она отдала Уорхолу, а второй — человеку, который должен был ее продюсировать. Себе девушка копии не оставила, поэтому все время ходила за Энди и говорила: «Верни мне мой сценарий». Уорхолу было попросту не до нее, поэтому в один момент он просто устал от назойливости и запретил пускать Валери на «Фабрику». В отместку 3 июня 1968 года она подошла и выстрелила в него три раза.

Уорхол выжил. Он перенес состояние клинической смерти и пятичасовую операцию. После покушения Валери подошла к первому встретившемуся полицейскому, протянула пистолет и сказала: «Я только что стреляла в Энди Уорхола». Это говорит о том, что эксперименты художника начали проникать во все уровни жизни общества. Он говорил, что каждый человек в будущем будет иметь свои пятнадцать минут славы. На них Валери и претендовала, стреляя. Иначе бы ее никто не запомнил, а теперь она вошла в историю как девушка, которая стреляла в Энди Уорхола. Точно так же, как все знают Ли Харви Освальда, который убил президента Кеннеди.

После выстрела Энди пытались привести в себя, и знаете, что он сказал, когда очнулся? «Не смешите меня, мне больно». А потом спросил: «Почему никто не снимает?» Невероятное чувство пиара!

Посмотрите фильм 1996 года «Я стреляла в Энди Уорхола». В отличие от картины с Сиенной Миллер, он неприятный. Но — позволяет понять атмосферу того времени.

Энди очень изменился после покушения. Он вообще был циничным человеком, но после инцидента стал совсем беспардонным. Узнав о смерти некогда любимой Эди, он сказал: «Как жаль, что она мне ничего не оставила в наследство». Когда один из близких приятелей покончил с собой, Энди подтерся его предсмертной запиской. Когда танцор из завсегдатаев «Фабрики» выбросился из окна, Энди сказал: «Почему он меня не предупредил? Я бы взял камеру». Эти фразы очень хорошо характеризуют этого человека и обнажают его странности. А может, странным был Энди Уорхол, а не Андрей Вархола. Возможно, настоящий Вархола прятался за этой машиной под названием Энди Уорхол.

После выхода из больницы художник начал опасаться фриков в окружении. Бывшая «Фабрика» стала выглядеть как офис. Все люди ходили в костюмах и галстуках: сумасшедшие вдруг стали серьезными. Они делали большой бизнес, потому что каждое произведение Уорхола стоило порядка 25 000 долларов США.

Но тусовки Уорхола не закончились. Он начал создавать портреты знаменитостей с новой силой и делать на этом огромные деньги. Теперь уже не он выпрашивал фото звезд для портретов — это все вокруг платили бешеные деньги, чтобы появиться на его картинах. Он говорил: не важно, как делать искусство, ведь главное — это искусство делать деньги.

Портреты он штамповал по своей методике. Брал «Полароид» за двадцать долларов с безумной вспышкой и фотографировал своих героев. Вспышка создавала своеобразный эффект пластической хирургии: уходили практически все недостатки кожи. Оставшиеся Энди замазывал, так что на потрете оставалось лишь самое восхитительное и сексуальное. Он делал из пятидесятилетней женщины двадцатилетнюю девочку. Всем это нравилось.

Он был помешан на красоте, что хорошо читается в ранней работе «До и после». Это своеобразный Страшный суд, только в американском варианте. Изображены красавица и непривлекательная женщина. Работа напоминает рекламное обещание нового лица, улучшенной версии себя, ведь для американца не было ничего хуже, чем выглядеть некрасивым. Сумасшедшая любовь к идеальной искусственной красоте выразилась в творчестве Уорхола.

Он был провидцем, умел распознавать будущие тренды и хотел создать собственный телеканал. Но что-то не срослось — наверное, идея перестала его увлекать. Иначе канал точно был бы, ведь Энди удавалось все.

В то время люди перестали читать книги, они только листали журналы. Но ни один журнал не соответствовал представлениям Уорхола о том, что такое хорошее медиа о знаменитостях. Поэтому он создал журнал «Интервью». «Фишкой» издания была беседа Энди со звездой. Они встречались на кофе, по-дружески болтали, а потом Уорхол давал все в печать без купюр. С первых выпусков журнал стал предметом коллекционирования.

В 1982 году он познакомился с Жаном-Мишелем Баскией. Это был яркий граффити-художник, который настолько вдохновил Энди, что тот стал творить с новым запалом. Они брали один холст на двоих и работали синхронно. Есть потрясающий фильм 1996 года «Баския». Энди Уорхола играет Дэвид Боуи. Там отлично показана богемная атмосфера 1980-х в Америке.

В 1987 году Энди был вынужден пройти операцию на желчном пузыре. Со времен покушения он ни разу не был у врача — боялся людей в белых халатах. Процедура была несложной, но в пять утра, пациент ушел из жизни. Произошло это 22 февраля 1987 года в Медицинском центре Корнуэлл на Манхэттене. В 58 лет Уорхол умер во сне от остановки сердца.

В больнице он находился под другой фамилией и без документов. Тот человек, который окружал себя звездами, умер в одиночестве. Несмотря на славу, он был невероятно одиноким, но — гениальным, потрясающим.

После смерти в его доме остались произведения на общую стоимость 600 миллионов долларов, в том числе работы об Иисусе Христе.

Что он этим хотел сказать? Планировал в очередной раз сыграть на подсознании зрителя? Или действительно верил в Бога? Многие вещи прояснятся в 2019 году благодаря выставке Энди Уорхола в Музее Ватикана! Проект откроется спустя 39 лет после встречи художника с Папой Римским Иоанном Павлом II.

Центральная тема экспозиции — работы короля поп-арта серии «Тайная вечеря» (1986), вдохновленные легендарной фреской да Винчи (1495–1497). Это не самый известный факт, но по вечерам Энди работал волонтером в приюте для бездомных в Нью-Йорке и регулярно посещал мессы в церкви.

Начиная с 1974 года Энди Уорхол создавал капсулу времени. Он ставил около рабочего стола коробку и кидал в нее все, что цепляло глаз: почту, вырезки из журналов, открытки, подарки… По мере заполнения он все запечатывал и ставил на склад. После него осталось 750 таких коробок.

Представляете, как было бы здорово открыть этот клад и посмотреть, чем жил Энди Уорхол? Человек, который сделал из своей жизни произведение искусства, но при этом так и остался неразгаданной тайной.

Примечания

1

Фра Беато Анджелико — итальянский художник эпохи Раннего Возрождения, монах. Иллюстрировал религиозные книги, затем стал создавать фрески. Считается небесным покровителем всех художников.

2

Джон Рёскин — английский писатель, коллекционер и знаток искусства. Открыл для современников Уильяма Тёрнера. Помог движению прерафаэлитов обрести симпатию публики, а затем признание.

3

Художники.

4

72-частный цветовой круг, базирующийся на трех основных цветах: желтом, красном, синем. Различные оттенки цвета и их гармонии определены с помощью отношений между числами. Цвета представлены в виде двунаправленного цветового круга (2D). Черная ось полусферы становится указателем, направляющая на определенный уровень шкалы. Нумерация предусматривает пропорции цвета, например 9B/1C означает, что 9/10 черного и 1/10 от соответствующего цвета составляют данный оттенок.

Content

Анастасия Постригай
ВЛЮБИТЬСЯ В ИСКУССТВО
от Рембрандта до Энди Уорхола

Рембрандт

Отчаянные романтики

Художники-путешественники

От Мане до Моне

Ван Гог

Врубель

Матисс. Искусство радости

Шагал

Прекрасная эпоха модерна

Сюрреализм

Фрида Кало

Путеводитель по современному искусству

Я стреляла в Энди Уорхола

Примечания