Байки

Шервуд М.А.

Плаха

Я пошел к Главному, надо было позвонить брату, его жена сказала, что он на лекциях. Я спросил, когда он вернется после лекций. Главный услышал про лекции и сказал: “А кто у тебя брат, он лекции читает, что ли?” _ “Ну да,- говорю,- читает, он профессор” –“Не слыхал я о профессоре с твоей фамилией” Я назвал фамилию и сказал, что брат двоюродный. “Что-то не слышал и про такого профессора”,-скептически сказал Главный.

Мне почему-то стало обидно: “Ну почему ты так, он известный человек в своем деле, читает лекции за бугром даже” –“Делов-то, за бугром”,- хихикнул Главный.

Меня понесло. “А ты знаешь, у него в прихожей стоит такой чурбан, плаха такая!”- “Ну и что с того?”- спросил Главный. “А то, что был такой писатель, может, слышал, Чингиз Айтматов, лауреат Нобелевский. Он ее получил за роман, который называется “Плаха”, понял? Вот про эту самую плаху. Ну, собственно, не совсем про плаху, но и про нее тоже”

Главный уважительно посмотрел на меня: “Надо же, я и не знал, надо будет почитать. Стоящее хоть?”-“За что попало такое не дают”,- ответил я, зная, что ничего он читать не будет.

Ручка

Мы делали курсовик по “Деталям машин”, нам достались транспортеры.

В общем, было без проблем, а Галка не смогла подобрать редуктор. Ее Вовка был механик, и он посоветовал ей паразитную шестерню – паразитку так называемую. Она ее начертила, все путем. Ну, и как бывает, девчонки: дай содрать, у меня похожее. Обычное дело, только она как-то не сказала им про паразитку, думала- разберутся. Одна содрала, у нее вторая, у той третья – и постепенно эта шестерня на виде сверху из прямоугольника превратилась в странную продолговатую округлую штуковину с перетяжкой посередине. Посовещавшись, девчонки решили назвать получившуюся штуковину - ручкой.

При сдаче курсовика преподаватель спросил про эту штуковину: что это такое? И услышал: “Ручка “ И сказал: “Пойдите, подумайте”

После третьей “ручки” он уже озверел, и когда пришла четвертая, он просто нахамил: “В Вашем возрасте, милая девушка, пора знать, что не все то ручка, за что рукой берутся” Та с визгом выскочила. Потом вошла Галка и развернула чертеж. Он сразу ткнул пальцем: “Что это?”. Галка в ответ:”Паразитка.” Преподаватель аж взвыл от удивления: “Как Вы сказали, что это?”. Галка в недоумении: “Да я, понимаете, редуктор у меня… не подобрать, вот я и паразитку”. Он буквально заорал: “Рассчетно-пояснительная записка где?”. И на подсунутой записке написал: “Отл.” и расписался. Потом - на чертеже, в зачетке и сказал: “Спасибо, Вы внимательно меня слушали”

Рейтинг

Помнится, приехала труппа БДТ – Барнаульского Драмтеатра. Репертуар у них был, как и везде в те времена: арии из Кальмана, Легара, канкан, советские популярные песни. А народ пришел такой: два-три десятка ленинградцев и москвичей и демобилизованные стройбатовцы со своими подругами. Кого призывают в стройбат – известно.

Нам нравилось, мы аплодировали, но нас было мало, стройбатовцы сидели молча. Да начихать им на “Веселую вдову” или “Принцессу цирка”, только канкан вызвал некоторое оживление. Кто –то одобрительно крикнул: “Ты смотри, как ноги задирает, ляхи видно!” Его продержали: “А ничего ляхи, такие бы на плечи!” Народ заржал.

Потом началось непонятно что. То есть понятно. Актеры поняли, что концерт провалился, сборов не будет, можно сваливать в Барнаул. И они стали стараться вызвать аплодисменты различными способами: вихлялись, корчили рожи и так далее. Наконец, кто-то из мужчин повернулся спиной и завертел задом. Раздался смех. Тут же выскочил еще один – смеха стало больше. И началось невообразимое. Представьте себе Мистера Икс, поющего “Цветы роняют лепестки на песок…”, и вертящего задом. И прыгающих вокруг женщин, показывающих обтянутые трусиками зады. Бешенные аплодисменты. Овации. Мы встали и ушли под недоуменными взглядами стройбатовцев.

***

Утром на работе меня спросили, был ли я вчера на концерте и правда ли, что так здорово крутили задами мужики и бабы. Я сказал, что да, крутили, но я ходил музыку слушать и актеров смотреть, я их пару лет не видел. “Ну ты дурак, не обижайся, я ничего такого, только все вы в Ленинграде и Москве повернутые. Нет чтоб на бабскую ж..у смотреть, так вы муузыыкуу слушаете” Я ответил, как положено: “Слышь, а в хлебало хочешь? Я делаю то, что хочу. А кому не нравится….”..

Концерт шел целую неделю при жутком аншлаге.

Конечно, главное - рейтинг. Приходит некоторая, условно говоря, Ксения Стульчак, и начинает визжать матом на всю Россию. Рейтинг прыгает вверх! Она становится так называемой звездой, ее лошадиное лицо не печатают разве что на туалетной бумаге. И вспоминается тот самый концерт и те самые аплодирующие зрители.

Зизи

Если сказать, что эта история необычна - значит, не сказать ничего. Не знаю, было ли еще с кем такое, как с Петькой. Точнее, со мной и Петькой.

Пятьдесят с лишним лет тому назад мы, комсомольцы-ленинградцы, строили на Алтае завод железобетонных плит для будущего химкомбината. Это был такой огромный забетонированный плац, по которому двигалось устройство, формущее длиннющие железобетонные ленты. Эти ленты разрезались на отрезки нужной длины и укладывались в пропарочные камеры, на которые на время пропарки надвигали полуторатонные крышки.

И, естественно, на этом заводе в административном корпусе были туалеты. Что такое туалет для рабочих, рассказывать не стоит. Поэтому мы, чтобы не бегать туда метров за двести и не вдыхать ароматы, при случае пользовались пропарочными камерами, поэтому крановщики все грозились закрыть нас крышкой и дать пар .Но, слава Богу, все обходилось. Тем более, что после пропарки запахи исчезали.

А тут под выходной должна была приехать комиссия из райкома на предмет проверки чего-то. По этому поводу рабочие туалеты вымыли и закрыли, чтобы комиссии представить их чистыми. И в тот же день дали получку. Раз такое дело, бригада сложилась и погнала нас с Петькой, как самых молодых, в магазин.

Набрали мы в авоськи по списку водки, вина, пива, закуски, выпили по бутылке лимонада и пошли потихоньку назад. Не торопясь, чтобы вернуться, когда комиссия уберется. Правда. после бутылки лимонада нам захотелось вернуться пораньше, а про закрытые туалеты мы еще не знали.

Пометались мы с Петькой , пометались, а лимонад нажимает, и бегом к камерам, так и не успев отдать авоськи. Только спрыгнули – он в одну, я в другую, как слышу, лебедки заработали, оглянуться не успел: крышка наехала.

Когда крышка громыхнула над головой и стало темно, мне показалось, что кто-то ойкнул: “Ой, мамочки!” Я закричал: “Кто здесь?”. Никто не ответил. Ну, думаю, попался. А с другой стороны, думаю, может, это чтобы комиссия не увидела. Уйдёт – откроют И авоськи, главное, при мне.

Успокоился, сел на ощупь на трубу, закурил, сижу. Накурил. хоть топор вешай.

Прошло сколько-то времени, слышу, покрышке стучат и голос глухо спрашивает: “Эй, ленинградский, сидишь?”.Ору: “Эй, открывай, Дышать нечем!”А он отвечает: “Я вам, гадам, сколько говорил, закрою и не открою. Вот и сиди до понедельника”. Я взвился: “Да ты что, рехнулся, олень безрогий! Замерзну!”. А он: “Ничего. Там крантик есть, парком погреешься. А за оленя ответишь”. Потом, слышу, в соседнюю камеру стучит, над Петькой поиздеваться. Все, думаю, придется зубами стучать почти двое суток. Вот же скотина этот крановщик. Вылезу – возьму лом и поломаю ему руки-ноги.

Постепенно успокоился и от нечего делать принялся орать во весь голос: “Как побил государь Золотую Орду под Казанью…” Проорал, и только хотел заорать еще что-нибудь, слышу, кто-то жалобно вслипывает. “Кто там ноет?”- говорю. Не отвечает. Зажег спичку и пошел вдоль камеры в другую сторону. Только дошел до угла, как оттуда жалобный голос: “Ой, не подходи!”. Спрашиваю: “Ты кто такая?” Она отвечает: “Я”.- “Кто я?” – “Ну, я, Ира”. “Ты как сюда попала?”,- спрашиваю. “Да я хотела выйти, а ты спрыгнул. Я и спряталась” – и снова в слезы. Хотел подойти поближе, а она: “Только подойди поближе, буду кричать”. Я говорю: “Главное, громче кричи, а то до понедельника не услышат”. А она за свое: “Не подходи. Я знаю, все вы, ленинградцы, такие”. “Какие – такие?”- говорю. А она: “Сам знаешь”. Ага, думаю, это уже кое что.

Сижу, темнота начинает давить. А эта скулит.”Ты что, так и будешь до понедельника рыдать?

Думаешь, откроют?” А она говорит: “Там Зина сидит” - .”Где,- говорю,- какая Зина?”.Оказывается, они с подругой спрыгнули, как мы с Петькой, в соседние камеры. Получается, она там с Петькой. Так ей жалко подругу, она такая красивая, умная и хорошая.

Понемножку разговорились. Они с подругой после ремесленного училища приехали позавчера из Новгорода по комсомольским путевкам на строительство химкомбината. И вот так им не повезло в первый же рабочий день. Ей недавно исполнилось восемнадцать, подруге столько же .Жалко, что холодно и есть хочется. У нее была газетка, я поджег и показал запасы. Она обрадовалась, и мы в темноте пожевали немного, запивая пивом.

Сидели, разговаривали. Потом опять поели. Стало совсем холодно. Поэтому единогласно решили погреться водкой, если я не буду приставать. Потому что мужчины всегда пристают, когда девушки выпьют.

Наверно, в такой обстановке это было неизбежно, потому что потом мы грелись более естественным образом. И, естественно, Петька в своей камере грелся таким же способом.

Как пишут в романах: “А в это время…” Так вот, в это время бригада не знала, где мы с Петькой.

Пришлось, поругавшись, складываться и посылать еще раз. Уже в общежитии, почти ночью, крановщик признался, что закрыл нас. Выпито было много, поэтому бригада посмеялась и легла спать. Утром понадобилось похмелиться, а в магазине выпивки не оказалось по случаю воскресенья. Вспомнили о нас и отправились на завод. Крышку открыли, я выбрался на белый свет, но лезть в драку с крановщиком мне не захотелось. Открыли Петьку, и мы пошли. Наши ночные подруги показываться бригаде на глаза не захотели. В общежитии мы рассказали, как провели эту ночь, но нам не поверили. Ну и ладно.

Я пытался потом найти эту Иру, но ведь не будешь всем на комсомольской ударной стройке рассказывать, да, может быть. она и не Ира вовсе .А лица ее я практически не рассмотрел при огне от единственного клочка газетки. Так и не нашел.

Через несколько дней после этого приключения мы познакомились с Зизи. Это Петька её так назвал: Змеища Зинка или, сокращенно, Зизи. Петька как ее увидел, так и обалдел. Как оказалось, на всю жизнь. Змеища была удивительно хороша, просто чудо. Но с Петькой она желала поддерживать только приятельские отношения, как и со всеми остальными парнями, которые увивались вокруг нее. Поэтому, когда у нее стал расти живот, все были в недоумении: кто? Она ведь никому не отдавала предпочтения. Рожать она уехала к матери.

Нас призвали в армию, и год мы прослужили вместе в учебке. После сдачи экзаменов меня оставили дослуживать, а Петьку отправили в Алабино, а затем на Кубу “трактористом”. Мы нечасто виделись и после дембеля: я поступил сначала в вечернюю школу, а затем на вечерний в Техноложку, а Петька сразу же поступил в Горный и стал геологом.

Через десять лет я снова приехал на Алтай. Просто так, повидаться со старыми друзьями. И однажды в компании рассказал про ночевку в пропарочной камере. Ответом был такой хохот, какого я не ожидал. Оказалось, что Ирина, которая сидела здесь же, и есть та самая Ира, и что эту историю она уже рассказывала, правда, с некоторыми умолчаниями. Потом мне показали несколько фотографий Зизи с ее сыном. Боже мой, та же ухмыляющаяся Петькина рожица, только Петьки-ребенка. Зизи была замужем около года, работала мастером на том же заводе, жила по соседству. Пошли к ней.

Она “полезла в бутылку”. “Я и так знаю, кто отец, но этот же гад даже не признался”. Можно подумать, она призналась.

Конечно они обе знали, кто Костин отец, но не знали ни фамилии Петьки, ни отчества, ни откуда он сам, даже места работы. Обычное знакомство в общаге, со всеми вытекающими.

Мы сели с Ириной, написали Петьке письмо, вложили фотографию. Петька этого письма не получал. Да оно и не нужно было. Потому что от Судьбы не уйдешь.

Он встретил сына этим же летом, когда их экспедиция поднималась по Оби на катере. Мальчишки из пионерлагеря, стоявшего на берегу, угостили их свежей рыбой. Все заметили поразительное сходство Петьки и Кости. От Кости Петька узнал, что живут они без папы, что маму зовут Зина, а друзья называют ее Зизи.

Петька все же женился на Зизи. Вот так.

Сейчас у Константина Петровича есть внучка, судя по фотографии, точная копия прабабушки в детстве.

Вот такая история.

Жосточка

Высушенный хвост белого кролика с пришитой свинцовой пластинкой назывался жосточкой. Хвост должен быть только белым, иначе это не жосточка, а так себе. Жосточку надо было буцать, то есть, подбрасывать внутренней стороной голеностопа, чтобы она взлетала вертикально, не улетала в сторону. Для этого приходилось поднимать голеностоп выше поясницы, отводя колено в сторону. Вот попробуйте и тогда поймёте, что это не так уж просто – буцнуть несколько раз подряд. А были мастера буцать по сто и более раз подряд одной ногой.

Буцали, как правило, на щелбаны разного вида: сухие, мокрые, с оттяжкой, с замахом. Иногда буцали на “а слабо?!”, но редко.

Мама жосточку ненавидела. Ну как можно толпой стоять и смотреть, как не выучивший уроки балбес машет ногой, что в этом интересного? Столько книжек нечитанных лежит в библиотеке, столько у нас дома, а вы стоите с одурелым видом и смотрите, как буцают жосточку. Она даже вместо “бить баклуши” говорила “буцать жосточку.”

Эта жосточка изменила всю мою жизнь.

В те времена я страстно мечтал стать лётчиком-истребителем, летать быстрее звука. Мы с Витькой взахлёб читали многочисленные популярные брошюрки, в которых в доступной форме описывали принципы работы и устройство реактивных, турбореактивных, турбовинтовых и прочих подобных двигателей. К нашему сожалению, построить модель турбореактивного или подобного двигателя было невозможно, а для ракетного не было пороха. Вот сразу после войны его было полно в патронах, снарядах, найденных в лесу. Всякого-разного. Мы жгли его десятками килограмм. А теперь его уже не было. Кто же мог тогда подумать, мы же малышнёй были. Это сейчас уже в пятом классе, соображаем, что к чему.

Эти брошюрки подсовывала мама, стараясь оторвать нас от буцания жосточки. Поскольку пороха не было, ей это удавалось слабо. Мечту невозможно было воплотить без пороха. Оставалось только буцать жосточку.

Среди подобной научно- популярной литературы нам попалась “Занимательная химия” Перельмана..

Занимательные математика, физика, геохимия, астрономия, ботаника и прочее такое нас не заинтересовали. Вот разве что радиотехника, но там были трудно решаемые проблемы с изготовлением детектора и устройством антенны. Для усилителя нужны были батареи и лампы, то есть, деньги. А вот химия это да! Там можно было самому сделать порох и даже взрывчатку! И без денег.

Порох плохо горел, гораздо хуже, чем тот, найденный сразу после войны в лесу. Об изготовлении бездымного пороха там было рассказано в общих чертах, не разгуляешься. Нужны были компоненты, в том числе концентрированные кислоты, целлюлоза. А где взять? Химическую посуду, допустим, можно попытаться спереть в школьном химкабинете, так нас туда ещё не пускают. И в школьный кружок не принимают, только с седьмого класса. Обидно, потому что занимались они там сущей ерундой, о порохе даже не думали. Не говоря уже о ракетных порохах. И мы решили сделать свои собственные ракетные пороха. Мы изобретали “новые технологии” получения порохов. За этим интересным занятием мы не заметили, как перешли в шестой класс.

В книжке Перельмана было написано, что очень мощно взрывается очень простое соединение йода, и как его получить. Только там было сказано, что после фильтрования этого соединения надо осадок выбросить в раковину и смыть водой, а взрываться будет высохшая фильтровальная бумага. И взрыв будет красивым. Если же осадок не выбросить, можно потерять голову. Как раз на это мы обратили особое внимание. Немножко позже, потом.

А у нас была очень нелюбимая учительница географии Таисия Тимофеевна (Таська в нашей интерпретации), особа истеричная. К тому же, она говорила по-украински с русским акцентом. “Не може мовити, як усi люди”, - говорили мы, потому что “усi люди” по-русски и по-украински говорили без акцента. Только по-русски разговаривала учительница русского языка и литературы, но мы её в этом не обвиняли, потому что она была нашей любимой учительницей. А вот с Таськой предстояло разобраться. А то чего она, в самом деле! Вот пусть попрыгает.

Провели дома эксперимент и полюбовались фиолетовым облаком взрыва промокашки. Так здорово!

Перед уроком географии мы с Витькой разбросали влажные клочки промокашки под учительским столом и вокруг стула. К середине урока все они высохли. Таська зацепила ногой промокашку и та щёлкнула довольно громко. Таська взвизгнула и вскочила. У неё под ногой щёлкнула ещё одна промокашка, поползло фиолетовое облачко. Потом ещё одно, ещё одно. Она завизжала. Мы были счастливы, весь класс наслаждался. Таська боялась сделать шаг в любую сторону, не понимала, в чём дело.

Уроки были сорваны. Об этом мы как-то не подумали. Тамара Ивановна, химичка, сразу сказала: “Йодистый азот! Кто, признавайтесь!” Ну да, конечно. Вот так, прямо сейчас, только шнурки погладим, а то неудобно в неглаженых. Дежурного по классу долго мурыжили, и зря. Просто мы разбросали свёрнутые в комок промокашки сразу после звонка, когда все входили в класс.

Мы сразу убедились в могуществе химии и решили стать химиками. О жосточке мы забыли на некоторое время, не до неё было. Надо было делать порох и запускать ракеты.

Всё осложнялось широтой наших интересов. Вернее, не осложнялось, а просто приходилось отвлекаться на изготовление приборов управления. Не может же ракета лететь просто так, без управления. И надо было решать, как она будет приземляться. Иначе ракет не напасёшься.

Стали делать передатчик и приёмно-командное устройство. И начали с антенны передатчика. Установили её на крыше, привязали к трубе и закрепили растяжками. Провод от будущего передатчика спустили в окно. Всё было нормально, но вмешалось Что-то или Кто-то, не знаю наверняка. Но вмешательство было, это точно. “Оно” не допустило изобретения нового мощного ракетного пороха. Его изобрели другие, не мы.

Нам как раз потребовалась большая порция йодистого азота, но насколько большая, мы не определились. Поэтому изготовили около двух чайных ложек. Надо было его слегка подсушить, а чтобы ничто не мешало, положили его на крышу, на трубу и прижали камушками. Одного камушка не хватило, положили кусочек хлеба.

Нас позвали обедать. Ну какой тут обед, когда решается такое дело!

У Витькиной матери был приймак по прозвищу Мышко дурный, так себе человечишка. Но после войны с мужиками было туго. Так вот, Мышко дурный сидел под окном и читал учебник водителя, имитировал руками-ногами переключение передач. Это было его любимое занятие. Смотреть было смешно. Он злился, когда это видел, хотел нас побить. Только вот меня стукнуть боялся из-за моего отца, а стукнуть Витьку не позволяла его мать.

Надо было лезть на крышу снимать порошок, а то, если высохнет, к нему даже притронуться нельзя – взорвётся. И тут прилетела ворона, села на трубу. Мы остолбенели. Ворона клюнула кусок хлеба – и исчезла в грохоте взрыва и осколках разлетевшейся трубы.

Мышко дурный в испуге вскочил, зацепился за провод антенны, потянул его на себя. Остатки антенны упали на электропроводку и Мышко дико заорал. Мы видели, как его трясло. Витька опомнился, схватил древко антенны и стянул его с проводов. Мышко упал, где стоял.

Выскочили мои родители и сразу всё поняли. Отец снял свою портупею и вздрючил меня, приговаривая: “Вот тебе химия, вот тебе твоя химия, вот тебе ещё пару раз.” Мама хватала его за руку: “Хватит, перестань, что ты делаешь, ему больно.” Сидеть я не мог.

Витьку пытался поколотить Мышко дурный, вдохновлённый примером моего отца, но Витька схватился за топор: убью, только подойди. Спать он лёг, оказалось, с ножом. Ночью Мышко, взяв ремень, врезал раз по спящему Витьке и получил ножом в ногу. Обозлённый неудачей, Мышко днём избил Витькину мать. Правда, она не жаловалась, но видно было. Витька шипел: я ему не прощу, вот будет момент, будет.

Нам пришлось опять перейти к жосточке. Только это было уже неинтересно. А что ещё делать? Мы начали читать фантастику, а там всё про космические корабли. Опять же, реактивные двигатели. Сплошная тоска.

Вскоре мы переехали, я потихоньку принялся читать химическую литературу. А Витька, оказалось, увлёкся математикой.

Ему очень не повезло. Как-то пьяный Мышко замахнулся на Витькину мать горячим утюгом, Витька ударил его по голове колуном. Отсидел в детской колонии, отслужил в армии и приехал домой. Итого шесть лет. Мышко был ещё живой. Парализованный, немой, отёкший весь, лежал на Витькиной кровати. Витька сказал: “Мама, а давайте я его добью, чего Вы с этой… мучаетесь!” Мышко замычал, посинел. Ночью он умер. Витькина мать заплакала: “Господи, избавил Ты меня, наконец. Столько лет!”

Когда мы с ним снова встретились, он сказал: “Если ты совсем дурак, можно и химией заняться, а чего. Некоторые даже стихи пишут.” Я ответил: “Конечно, а то есть которые в математику подались.”

Мы оба засмеялись.

Гриша

Гриша вместо “р“ произносил чёткое ”г“, и поэтому говорил не “всё равно”, а “всё одинаково”.

Зато на математике народ радовался, когда Гриша заявлял, что икс гавняется бэ. Правда, к окончанию школы он научился произносить грассирующее “р“, но когда злился, переходил на “г”. Мама была единственным мужчиной в семье и Гриша под пятой мамы вырос тюхтей. И когда из-за Али наглухо завалил сессию и засвистел служить, особого огорчения не почувствовал. Ему было всё равно, кто на него будет давить, мама или сержант. Тем более что становиться детским врачом, как хотела мама, ему не хотелось. Ему нравилась математика.

В военкомате он сказал, что да, занимается спортом, первый разряд, поэтому попал в компанию борцов, штангистов, боксёров и прочей братии. А первый разряд у него был по шахматам. На фоне сослуживцев он выглядел жалко. Гриша был рыжий, красный, как огонь, и получил кликуху “Красный Воин”, которая звучала откровенной насмешкой. И неизвестно, как было бы, если б не аппендицит. Хотя, скорее всего, списали бы куда-нибудь. Потому как если призвали – барабань три года до дембеля, который неизбежен, как крах капитализма. (Правда, оказалось, что с капитализмом авторы афоризма поторопились.) Ну, не суть.

Мы познакомились на первом году службы в лазарете, где нас обоих лишили аппендиксов.

Гриша считал, что армия, если не считать жуткой кормёжки и физических нагрузок, не так уж неприятна. По крайней мере, артиллерия штука интересная, там математика. Сюда бы ещё Алю. Нет, жениться на ней не получится, Аля считает его мямлей, они бы расстались уже, если бы не армия. Почему она вообще с ним связалась? Ну, она считает, что нельзя после школы оставаться девственницей, ну и выбрала его. Нет, он не мямля. Вообще, он просто парень из нормальной еврейской семьи, соответственно воспитан и не имеет склонности давать кому-либо в рыло, как это делают, скажем, русские. Или другие, неважно. Это не значит, что он мямля. Почему он должен решать вопросы кулаком?

Конечно,- сказал я, - конечно, пушкой лучше. Интереснее, там математика. И эффективнее. “Ты дурак“,- сказал Гриша.

Его батарея и наша рота приходили в столовую одновременно и мы виделись ежедневно. Постепенно подружились. Гришу каждый день не менее получаса гоняли на площадке рукопашного боя для укрепления брюшного пресса после операции. Ну, суплес и работа ногами сильно укрепляют пресс. Собственно, меня тоже, но самое смешное то, что ему начала нравиться работа ногами. “Это расширяет возможности движения”.-сказал Гриша. Он начал заниматься всё свободное время и к лету превратился в крепкого парня, способного хорошо постоять за себя даже среди своих сослуживцев-спортсменов. Ему это стало интересно, к тому же он почувствовал вкус победы в схватке.

Правда, было неизвестно, способен ли он съездить в рыло на предмет “решения вопроса”.

В конце лета начались выпускные экзамены, понаехали “покупатели”.На экзаменах, говорят, он отмочил фокус. Когда майор - "покупатель” спросил его, хочет ли он служить в их бригаде, Гриша ляпнул: “Мне всё гавно”. Не “одинаково”, как обычно, а именно так. Командир учебной батареи бросился на выручку: ”Курсант Якопсон не выговаривает звук “р“; он прекрасный артиллерист, все стрельбы выполняет только на ”хорошо” и “отлично”, ни одной посредственной оценки, прекрасно знает матчасть. Хороший рукопашник”. Наверно, он зря насчёт рукопашника, потому что Гриша поморщился и “покупатели” это усекли. А Гриша занимался рукопашкой не для того, чтобы кому-то там в рыло давать, ему нравилась острота положений на площадке, необходимость их мгновенного решения. Да много всего, сразу так не расскажешь. В конце всего Гришу оставили в его же учебной батарее, дав ему две лычки.

На третьем году Гриша стал старшим сержантом, крепким парнем, большим любителем жёстких спаррингов с группой партнёров. Хотя в рыло так никому и не давал.

Около столовой он подошёл ко мне и попросил помочь. Приезжает Аля. Он точно не знает, но думает, что опять приедет и мама. Это не сочетается, да и надоело так. Если мама приедет, мы должны на вокзале подойти к нему и сказать, что его срочно требует комбат.

Грише выдали увольнительную на двое суток, он снял номер в гостинице, провёл подготовительную работу с дежурной, мы с Кузей попросили увольнительную на два часа, “для решения личных вопросов”.

Когда Гриша с Алей проходили мимо нас, местный мужик радостно заорал: “Гля, Васька, жидок - старший сержант!” Гриша сделал шаг в его сторону, не отпуская Алиной руки, и врезал мужику кулаком в переносицу. Голова мужика мотнулась назад и он тряпкой осел на асфальт. Васька заорал: “Ты чё делаешь, сержант!” Гриша поправил: “Стагший, понял, мужик, стагший сегжант. Тебе всё понятно или объяснить?”.Мужик заторопился: “Понял-понял, всё понятно. Только предупреждать надо, а то сразу в рыло.”

Аля была в восторге: “Гриша, ты стал настоящим мужчиной! Я бы вышла за тебя, если бы ты согласился!“ Гриша ответил: “Газбеггёмся. Вон гостиница, она наша на двое суток, идём”. Аля кивнула, и они пошли.

Я сказал Кузе: “Мамы не будет, врубаем реверс.” Мы пошли в казарму.

Конечно, мама приехала, не могла не приехать. Просто из конспирации ехала в другом вагоне, вышла после Али и видела, как Гриша угостил мужика. Ей поплохело, она посидела на скамеечке, а когда пришла в гостиницу, дежурная сказала, что никаких Якопсонов у них нет, никаких военных, ни старых, ни молодых, ни солдат, ни офицеров не зарегистрировано. И номеров свободных тоже нет. Дежурная отлично отработала коробку дорогих конфет. В полку сказали, что старший сержант Якопсон находится в увольнении на двое суток в пределах расположения гарнизона, а где именно, докладывать не обязан. И поскольку лето ещё не наступило, ночевать в кустах мама не умела, она в тот же день уехала домой.

Вот и всё.

Лампочки

Больше всего удивило Сёмку количество лампочек в общаге. Ну прямо везде, во всех коридорах, в комнатах. На столе стоит, даже в закутке, где гадят – и то лампа. И в этом, ну, душе. Хотя наверху окна есть. Вот ты в койке лежишь и читаешь, ну нахрен тебе лампа, а провёл и подвесил. А у них в деревне дак ни одной. Собираются, а когда соберутся, никто и не знает. Не раньше, чем коммунизм построят. Года через три –четыре, а то и больше.

Сначала было смешно, а потом эти “лампочные” ежедневные стенания осточертели. Да и сколько ж можно. Потом он переключился на автомашины. Как это всё здорово. Сидишь, крутишь колесо и едешь. И сам себе хозяин: хочешь – подвезёшь, а не хочешь – не подвезёшь. И никто не указ. Вот где жизнь!

Было заметно, что жизнь в городе здорово его зацепила. Всё не как в деревне. Люди другие, не такие. А интересно, девки - тоже? Нет, он не может сравнить, не пробовал.

Тема показалась Альке интересной, и как практик с большим опытом, он собрался наставлять Сёмку: “Я из тебя человека сделаю, вот увидишь“

И тут перегорела лампочка. Алька выбросил сгоревшую в мусорное ведро, новую взял у дежурной. Такая простота Сёмку сразила. Это ж ёлки-моталки, ведь как же ж так, ведь просто взял новую. Он полчаса мурыжил нас вопросами. ”Да у неё там их пара сотен в коробке, на всю общагу, - сказал Жорики, - на нашу часть и на девок.“

Это он зря ляпнул, всё он в чужие разговоры, и всё не по ладу. Потому что в субботу вся наша часть секции была в темноте. Все лампочки вывернуты, а Сёмка свалил в свою деревню на выходной. Чего тут думать, кто, куркуль хренов, он хоть раз своё курево на стол положил?

В понедельник Сёмка ничего не отрицал. Да, а что такого? Ты сам сказал, что там дохрена, а у нас в деревне обещают провести. Вот через год в районе будет, а там, глянь, и у нас. Я председателю сельсовета пару дал, фельдшеру продал пару, ну там ещё кому надо. Я им ещё обещал. А здесь всё равно дохрена, а у нас нету.

Наивность это такая, что ли? Мы не могли понять. В следующую субботу Сёмка поновой повёз лампочки в деревню. Назревал скандал, потому что комендатша угрожала нам “сделать”. И тут появилась идея. Я как раз читал инструкцию по эксплуатации электроутюга с регулятором температуры, они тогда ещё были редкостью. Там наткнулся на слово “гарантия“ и говорю Сеньке, что вот пока у них там проведут, гарантия на лампочки кончится. Ребята посмотрели на меня, как на идиота, а Фрей поддержал: “Ну да, Сенька, вот будет здорово, когда твои лампочки сразу сдохнут. Вот тебе благодарность от председателя в письменном виде выйдет.” Ребята подключились.

Короче, Сенька больше не воровал лампочки.

Тренировка

Наша комендантша входила в любую комнату без стука. Она была, как теперь говорят, дама крутая. Не только по причине больших объёмов женских достоинств, но и по характеру. ”Я тут поставлена за вами, кобелями, смотреть и не допускать разврата. А то девок только портите. Кому они, порченые, нужны. У меня это не пройдёт!” – “А если это любовь? - спросил бабник Алька, - да Вы себя вспомните, свои любови.” Она задрала нос и гордо ответила: “Я девочка, понял?“ Было видно, что Алька в шоке. При таких-то местах, неужели никто не подержался? Не сейчас, понятно, она уже старая, лет за тридцать, небось. Раньше. “Ну, Рая Ашотовна,- медленно проговорил Алька,- мы же мальчиком Вас и не считаем”. Она аж посинела, вот-вот заорёт. “А чего Вы сердитесь, девочка-это даже хорошо; папа, когда весёлый, маму называет своей девочкой,- и добавил, - и бабушка в деревне корову девочкой зовёт.” Она топнула ногой: “Кобель, а ещё москвич!”- и вышла.

А проблему-то надо решать. Толька Фрей собрался Светку привести, она на улице не хочет. Мы, конечно, по комнатам разойдёмся, а эта, как мы её звали, Срая, усекёт.

Нюх у неё на это дело. Ну и труба. Да и сколько можно терпеть? Что делать-то?

Выручил наш будущий режиссёр. Талант, он всегда талант.

Значит, так. Мы вечером приволакиваем девчонок и через балкон они сваливают по другой лестнице. Срая, конечно, припрётся, а мы устраиваем концерт для одного зрителя.

Когда Срая без стука, как всегда, ворвалась в комнату, она остолбенела. Посреди комнаты на скрипучей койке ритмично двигались и стонали две фигуры. Из-под простыни торчали только четыре ноги, тела были укрыты простынёй с головами. Мы сидели на своих койках и с интересом наблюдали.

Она даже не могла ничего сказать сначала, только жестикулировала и рот открывала, то на нас смотрела, то на скрипящую койку. Когда она была готова произнести слова, Жорики кашлянул, простыня откинулась, Юрка отвалился от лежавшего под ним Альки, лёг на спину. Алька сказал: “ Ну и умотался я с тобой, Юрка, фу, и как девки тебя переносят?”- “А с радостью”- заржал Юрка.

Рая Ашотовна прохрипела: “Вы что творите, я вот сейчас…”- “Тренируемся, Рая Ашотовна, в жизни пригодится. Тоже ведь уметь надо. Или Вы думаете, не стоит, -со смехом спросил Алька,- ну, исходя из Вашей практики?”

Рая Ашотовна молча вышла из комнаты. И впредь без стука не входила. Даже если ребята по летнему времени были в трусах, просила одеться.

Вот что значит талант.

Юмор

Юрку прямо с работы увезли в горбольницу и в выходной пошли его проведать я и Жорики. С нами увязалась Лена, имевшая виды на Юрку.

Юрку уже распороли и зашили, мы побазарили, отдали, что принесли и пошли домой, в смысле, в общагу. Да, а Жорикам захотелось, извиняюсь, в туалет, а больнице не разрешили. Поэтому мы стали идти быстрее, там по дороге будка стояла “М-Ж“. Лене об этом говорить было нельзя. Она не то чтобы считала, что все размножаются делением и питаются безотходно, амброзией, но вела себя именно так. Оскорблять её не стоило. И когда Жорики начал отставать, делая вид, что у него нелады со шнурками, Лена притормозила: давай подождём.

В это время Жорики вскочил в будку, невтерпёж уже. Как на это реагировать, Лена сразу не придумала, поэтому даже остановилась. Что бы она сказала, неизвестно, потому что из будки раздался хохот. Мы с Леной были в недоумении: ну что там может быть смешного?

Жорики вышел, застёгивая пальто, и Лена стала заводиться. Ведь он не только зашёл при ней в будку, но и что-то там делал, да ещё пальто расстегнул. Как можно при ней! Очевидно, сама она никогда в жизни в подобные будки не входила.

Я это всё сбил, спросивши: “Чего ты там ржал?“ –Жорики, с учётом присутствия Лены, сказал: “А там написано… – и в хохот, отсмеялся и договорил, - …смешно, дефекации способствует. Правда, очень смешно, хотя юмор фекально-генитальный”.

Лена таких слов не знала, что за юмор такой новый? И стала приставать к Жорикам, чтобы ознакомил её. Мы оба не знали, что ей говорить и кое-как доползли до общаги.

Кто ж мог знать, что Лена пойдёт в читалку и узнает значения этих слов, а потом, как стемнеет, пойдёт, прихвативши подругу для храбрости, с фонарём в эту будку. Подруга согласилась: да, ус…ся можно. Лена была в ярости: мало того, что этот подонок носатый-усатый, этот Жорики, человек без имени (вообще-то его звали Витькой) позволяет себе в её присутствии запросто входить в эту будку, читает там всякую мерзость и выдаёт это за юмор, так и этот очкастый урод вместе с ним смеётся! При ней, не обращая внимания! И оба ленинградцы, носители культуры! Вот она Юрке всё расскажет, чтобы знал, с кем в комнате живёт!

Узнав о ситуации, Юрка отсмеялся, держась за живот, и пытался объяснить Лене, что юмор – это когда смешно, он бывает разный, что для всякого юмора своё место. Для фекального юмора место в будке, для подзаборного – на заборе. Ведь фекальный юмор никогда не будет звучать ни на сцене, ни по радио. И если тебе не смешно – не смейся. У каждого человека свой диапазон восприятия юмора. Ну, в зависимости от образования, интеллекта, опыта жизни, прочее такое. Ведь Жорики не рассказал ей, Лене, что там было написано. Ведь она сама пошла читать.

Такого хамства она вынести не могла: как можно такие слова говорить, а ещё ленинградец! Жорики ляпнул: а с чего она, Лена, решила, что Юрка ленинградец? Он новгородец, из Окуловки. А что живёт с нами, так просто хороший парень.

Ну, Жорики, всегда он…

Лена почувствовала себя обманутой и оскорблённой. Она имела виды на Юрку и не скрывала этого, а он так подло с ней поступил! Даже взвизгнула слегка. Видимо, это было рычание. И ушла. Жорики произнёс трагическим тоном: “Всё порвато, растоптато и травой позаростато.“

Жизнь показала, что Юрка был неправ. Фекально-генитальный юмор вышел на широкую дорогу, включите “ящик”.

А вот интересно, когда сейчас отовсюду унитазно-фекально-генитальный юмор хлещет, как бы вела себя такая Лена? Или таких теперь не делают? И ещё. Я готов посочувствовать людям, выступающим с таким юмором: это сколько надо общественных туалетов обойти, чтобы набрать на одно, хотя бы, выступление! Крутые профессионалы, что ни говори.

Вводная

Подполковник Суворов был дерьмом. Факт никем не оспаривался, а полковые офицеры объясняли поведение Суворова просто: отсиделся в тылу, не воевал, фронт и не таких лечит.

Среди прочих “достоинств” Суворов имел хобби: он любил ходить в наряд дежурным по караулам, чтобы поиздеваться над солдатами. Зимой он “беседовал” со стоящим без полушубка постовым на темы Устава Гарнизонной и Караульной Службы, пока тот мог ещё членораздельно отвечать. Весной и осенью, когда на постах полно луж, он давал постовому вводную: “Нападение на пост!”, стараясь, чтобы солдат вынужден был плюхнуться пузом в грязную лужу, дожидался щелчка затвора и давал отбой вводной.

Когда я простоял рядом с ним в шинелёшке при 30 с чем-то мороза до полного окоченения тела и мозгов, а он был, естественно, в полушубке, я понял, что не успокоюсь, пока не заплачу ему с избытком.

Но как? Ведь он выполняет уставные требования по проверке готовности солдата к “охране и обороне вверенного ему поста”, а мы в данном случае охраняли склад боеприпасов дивизии. Тысячи тонн боеприпасов. Да и какая разница, на каком посту стоишь и в каком карауле. Он же за сутки все караулы обойдёт, гадина.

Теоретически, выход был. Надо было успеть начать стрелять прежде, чем он даст отбой. Тогда караул выскакивает по команде ”Караул в ружьё!”, дежурная рота на брониках летит к караулу, подымают с койки генерала, а потом оказывается, что всё это туфта и развлекуха подполковника Суворова от скуки. И генерал снимает с него скальп. Всё так. Только автомат за спиной, на предохранителе. Надо успеть, пока падаешь в эту лужу, чтобы начать стрельбу в падении, что ли. И делать это уверенно, каждый раз. И так, и этак – не получалось. Так и плюхаться рожей в грязную лужу, чтобы эта тварь радовалась?! Падла!

А тут были у пехоты боевые стрельбы в составе роты, а мы стреляли после разведроты. И увидели, как стреляет спец. Командир разведроты шёл, держа автомат в положении “на ремень“, и как только начали подниматься мишени, он упал как-то странно, выгнувшись вперёд, как бы перекатившись колесом, и едва коснувшись локтями земли, дал очередь и мишень упала. И встал как-то весь сразу, непонятно как. Сплошной восторг! Вот подарок Суворову, вот он где! Я объяснил идею парням, меня с радостью поддержали. И найдя время, побежал к пехоте, в разведроту. Капитан посмеялся, но объяснил, подробно, что и как. И даже приходил к нам несколько раз, посмотреть. Сколько же мы шишек набили на локтях и коленках, вспомнить страшно. Тренировался весь наш взвод. Каждый день.

Прошло пятьдесят лет, а я до сих пор горжусь своей идеей и счастлив, что именно меня подполковник Суворов положил рожей в лужу, по которой он предварительно прошёлся пару раз. Ух, как он взъярился, когда я закатил очередь в указанном им направлении! Потому что был уверен, что у меня был патрон в патроннике и автомат снят с предохранителя, иначе, по его мнению, я не успел бы так быстро! Хоть бы автомат проверил, идиот, как положено, прежде чем давать такую вводную.

На следующий день начался разбор и я заявил, что всё было не так. Дали автомат, я показал раз, другой, третий, десятый, пятидесятый. И вхолостую, и с патронами. И просто так. И по мишени. Просто удивительно, ведь есть же офицер, до которого мне, как до неба. И рота, которую он обучает. В голову никому не пришло.

Конечно, генерал снял с Суворова скальп, потому что я закатил очередь на весь магазин по стене склада боеприпасов, со стороны которого было “нападение”. Тревога в дивизии была что надо! Мне объявили отпуск за успехи в овладении личным оружием. Но пошло всё не так. Командир разведроты со смехом рассказал офицерам о наших тренировках, Суворов взбесился. Батя наш посоветовал ему “воздержаться от дурных проступков”, потому что “советский солдат самый находчивый в мире”. Скорей всего, именно это подействовало, он же знал, что тренировался не я один. Ротный в отпуск меня не пустил, потому что офицеров надо уважать, а не тренироваться ради мести старшему офицеру. “А кто ты такой, подумаешь, пара лычек, а он подполковник”. Хм. А кто-то там уже второй год талдычит о чести советского солдата, о высоком звании советского военнослужащего. Ротный сказал, что я так нихрена и не понимаю.

Ну и фиг с ним, нет и нет.

А зато какая рожа бывала у подполковника Суворова, когда мы проходили мимо друг друга, случалось.

Мужчины высокие

Женя на практику попала в проектный институт и её сразу “воткнули” в кульман. Чертить она не любила и, само - собой, не умела, потому что была красивой и умела заставлять парней делать за неё всякую такую лабуду. Здесь парни тоже есть, но они заняты, чертят.

А тут - носом в мерзкий кульман. И ещё руководитель группы Сан Саныч самый настоящий сатрап. Всё крутится рядом и заглядывает через плечо. А что заглядывать, если она на практике, не должна же она всё сразу уметь, на то и практика.

Сан Саныч подошёл и спрашивает: “Женечка, что чертите?“ Как будто не видит, что она чертит. Женя ответила: “Сантехнику разношу.” Он хмыкнул: “Хм. А это что, писсуары? На какой высоте?” Женя пожала плечами: “Полтора метра” Сан Саныч удивился: “Да? А не высоко?” –“Да нет, -сказала Женя,- мужчины высокие, достанут.” Сан Саныч молча отошёл.

Подошёл снова, взял за локоть: “Есть разговор, Женечка”- и повёл её по коридору. Завёл в какую-то комнату, у дверей которой стояли парни, и показал: “Вот это, Женечка, писсуар, а если его поднять до полутора метров, понимаете, что получится?“- и показал руками, что получится. Женя пулей вылетела из мужского туалета, увидела стоящих у дверей парней и всё поняла. Ой, как стыдно-то! И она, дура, не поняла, что “этот самый” привёл её в туалет. Ведь запах же! Какая дура! Ведь все теперь будут думать: раз красивая, значит, дурища. Пробка. Пенёк.

Эту историю рассказала нам сама Женя, когда мы в колхозе сидели вечером у костра. Разговор пошёл о женской красоте, помогает ли она в работе. Женя была уже заместителем ГИПа и восприняла это, как намёк. “Вот так вот, девушки, - сказала она, конечно, хорошо быть красивой, да. Помогает найти хорошего мужика. И вообще… А вот дура я или нет, до сих пор не знаю. Пашу, как лошадь, сами знаете. Как понять, умная я или просто красивая кукла в постель? Кто бы сказал…”

Ей сказали через сорок с лишним лет, провожая её на пенсию с должности главного инженера этого проектного института: “Мы рады, что работали под началом такого умного знающего инженера и красивой женщины.”

Второй закон

Лёша получил “Премию Ленинского Комсомола” за что-то сугубо математическое. Такое, знаете, заумное, понятное только математикам, да и то далеко не всем. Очень, знаете ли, не всем. Он был аспирантом, получал сущий пшик, а премия - это деньги.

Лёша был рад, коллеги поздравляли, а тут пришёл корреспондент. Интервью ему надо. Лёша говорит, что никакого интервью, вообще никакого, всё равно ты ничего не поймёшь, очень редко кто понимает; на всей Земле, мол, этим занимаются, может, несколько тысяч человек, очень узкая проблема; ты иди, родной, мы работаем.

Тот к завкафедрой с жалобой: прессу молодёжную обижают. Лёша говорит заву, что объяснить этому типу ничего не сможет, не в состоянии просто. Тот всё понимает, но просит Лёшу: надо, Лёша, надо.

Лёша от безвыходности говорит корреспонденту: писать будешь только то, что я скажу, ни слова лишнего. Тот кивает: да.

Лёша толкует, что в науке имеет значение не только открытие какого-то явления, но и доказательство несуществования некоторых явлений и фактов. Скажем, Лавуазье доказал, что флогистон не существует, и это сильно продвинуло химию и металлургию. Или вот, второй закон Ньютона показал невозможность построения вечного двигателя второго рода, теплового, и это способствовало развитию теплотехники. Понятно, да? Тот кивает.

“Вот мне, - говорит Лёша, - удалось доказать невозможность существования пространственного явления (я напишу тебе его название), что в отдалённом будущем даст возможность осуществления межзвёздной связи с минимальными энергетическими затратами. Так понятно, да?” Корреспондент кивнул. Лёша расписался у него в блокноте в знак того, что записано правильно, они расстались.

К тому моменту, когда появилась статья в газете, Лёша забыл о журналисте. И вот утром, идя по коридору на кафедре, видит у газетного стенда кучку веселящихся старшекурсников и аспирантов. Ему предложили почитать статеечку, обведённую красным.

Лёша читает, что молодой учёный-теоретик имярек доказал второй закон, из которого следует, уже окончательно, что тепловой вечный двигатель построить невозможно. За что и получил Премию Ленинского Комсомола. И пока Лёша осмысливал прочитанное, ему задали вопрос: а как ему удалось так лихо расправиться с мечтой человечества и нет ли ошибки в доказательстве? И все радостно заржали.

Старинное русское имя

Так получилось, что я разбил свои очки. Устал, бегая по лестнице вверх-вниз, потому что автоматика плохо работала, пришлось бегать часов девять подряд. Зацепился ногой за ступеньку, рожей об пол – ну и всё. Хорошо, что уже процесс закончился, вот меня и повезли на легковушке в “Оптику”. А там только обед начался. Парни обещали через часок подскочить и свалили.

Ну, они свалили, а я стал ходить среди хрущовок взад-вперёд. А на торце одной хрущёвки нарисован российский триколор с портретом Жириновского на фоне. И соответствующая приглашающая надпись. Ни за что не вошёл бы, если б не дождь. Зонтика нет, торчать ещё минут сорок. И пошёл. Интереса для, а лучше мокнуть, да?

По площади – две квартиры, в межоконных проёмах всякие плакаты-цитаты-портреты, в помещении расставлены столы с литературой и наглядными пособиями, несколько телевизоров, пачки кассет с записями. Улыбчивые плотные парни в кожанках приглашают, спрашивают, откуда. Говорю, что питерский, в командировке, да вот очки разбил, жду, пока обед закончится. Поговорили о перспективах движения, будущем партии. Вернее, они меня просвещали, я слушал. Я своё незнание их программ объяснил постоянными командировками. Они собрались дать мне литературы да заодно расписаться в журнале посетителей. Спросили Ф.И.О. Я назвался.

Ну, и началось. Как-как фамилия? Я повторил. Это что, еврейская, что ли? (А фамилия моя английская. Мои предки, английские инженеры, приехали в Россию по приглашению Павла I. Но если людям хочется, почему бы и нет?) Конечно, говорю, мы евреи, никогда не связывались с неевреями, гоями то есть, это у нас недопустимо. Все ведь отвернутся, нельзя так. И у меня жена еврейка, невестка еврейка, всё как надо. Но, говорю, мы же российские евреи, мы патриоты. Я вот даже в армии служил три года. Ну, не в пехоте, конечно, в штабе писарем. Нельзя нам на брюхе ползать или из пушек стрелять, что вы, ребята. И по командировкам мотаюсь постоянно. Так что я свой, русский, только еврей. Понимаешь, говорят, мужик, мы, где-то, тебе даже симпатизируем, но наше движение чисто русское, национальное, мы не фашисты какие–то, но мы просто русские. И соблюдаем национальную чистоту рядов. Мы рады, что ты на нашей стороне, это хорошо, но…

Ну а как же, говорю, а Жириновский? Чисто русский человек, говорят. Вульфович – чисто русский?! Ты, говорят, ничего не понимаешь, Вульфий – старинное русское имя, ещё дохристианское.

Обеденный перерыв в “Оптике” закончился, я пошёл туда, выразив глубокое сожаление по поводу невозможности участвовать в их движении.

Шубка

До начала занятий оставалось много времени, поэтому Сашка проходила по Московскому проспекту до Фрунзенского универмага, бродила по этажам, вздыхала от отсутствия денег и шла к Техноложке. Там мы встречались, шли в столовую – и на занятия.

Тот злополучный день был, кажется, обычным. Только на третьем этаже продавались песцовые шубки по 2900 рублей, деньги в советское время немыслимые. Откуда такие у студентки-вечерницы? А посмотреть на себя в зеркало в такой шубке так хочется!

Короче, Сашка сама столкнула каменюку с горки.

Она подошла к продавщице и попросила померить шубку. Та ей ответила, что, вот меряют всякие безденежные, купить не могут, а шубка от лапанья желтеет, её потом не купят. А отдуваться-то кому? То-то. Посмотрела, ну и чеши себе дальше. А Сашке уже, извините, шлея под хвост попала. Она сунула руку в свою сумочку с лекциями, пошевелила в ней пальцами и с глубочайшим сожалением в голосе произнесла:

“Ах ты, несчастье какое, пяти рублей не хватает. Что делать? Пока я за деньгами, а её купят.”

Всё верно. Продавщица поймалась: “Вы шубку себе подберите, я выпишу чек, а завтра можете оплатить и свою шубку забрать, я придержу.”

Сашка минут десять примеряла шубки, выбрала “свою”, получила чек и пошла. Пора было в институт. Спускалась по лестнице и мечтала обязательно купить себе такую. Как же великолепно она в ней выглядит! (Должен сказать, что без всяких там шубок Сашка выглядела куда как великолепнее.)

На проспекте к ней подошёл какой-то парень: “Девушка, есть югославские зимние сапожки, натуральный мех.” Сашка только что “купила“ шубку, почему бы ей не померить сапожки, а что такого? Она только спросила: “Какой размер? Тридцать пятый? Ой, мой! А где померить?”

А около универмага был такой зелёного паскудного колера забор. Они зашли за него, сели на скамейку, Сашка только успела натянуть сапог на ногу, как парень стукнул её по голове кастетом, судя по всему.

Когда она пришла в себя, то не сразу поняла, что к чему. Во- первых, зверски болела голова. Во- вторых, почему-то у неё на ноге незнакомый сапог, а рядом лежит коробка со вторым сапогом, и рядом её старый демисезонный сапожок.

Она подошла к Техноложке, рассказала, что с ней произошло. Она не понимала, зачем этот тип украл её сумку с лекциями, денег там было пять рублей с мелочью, почему он оставил ей такие роскошные сапоги. Я пояснил ей, что парень был уверен, будто в сумочке 2895 рублей, как она наврала продавщице, а югославские сапоги стоят, хорошо если стольник. Другое дело, что он будет делать, когда узнает, как ты его надрала.

Сашка была в панике. Пришлось ей около месяца ночевать у меня, чтобы не ездить в такую даль домой. К сожалению, из-за этого мы оба чуть не завалили сессию. А когда стало совсем холодно, она некоторое время боялась носить "подаренные” сапоги.

Хотя, чего бояться было? Он что, запомнил её лицо, которое видел не долее минуты? Да он и не вглядывался. Девка, ну и что? Разве что фотография в студенческом, да и то… Но переубеждать её я не стал.

Все девчата в группе завидовали таким сапогам. Она советовала сходить во Фрунзенский универмаг: “Девочки, там бесплатно дают.” Но охотниц не нашлось.

Почему-то.

Встреча

Своих одноклассников, с которыми учился в пятом-седьмом классе, помню смутно, но несколько человек –очень ярко. Всё-таки, прошло более шестидесяти лет.

В те времена я был сущим задохликом, но Петя Халабуда был ещё дохлее, что не помешало ему побить меня. Поэтому мы с ним постоянно дрались: я не мог простить себе, что такой дохлый меня побил. Сам он считал это естественным, потому что его “батько от такий був”. Он разводил руками в стороны и вверх. Получалось, что его “батько“, которого он не помнил, был гигантом.

Его мать, маленькая худая тётенька, что-то преподавала в старших классах. Она, помню, на дне Сталинской конституции кричала на школьном собрании: “Я гордая дочь еврейского народа!” Или она дочь гордого еврейского народа, точно не помню. Когда возникло дело врачей–вредителей, её крики на собраниях стали иными: “Я щира (настоящая, искренняя) украйинка! Ми не дозволимо…”

Запомнил я Петю Халабуду из-за спектакля, в котором ему дали “роль” по настоянию его матери, хотя артистических талантов у него было ещё меньше, чем у меня. Он должен был выйти на середину сцены, рассмеяться и уйти. Смех у Пети был необыкновенный, мама называла его сардоническим. Так вот, он вышел на середину сцены, сунул руки в карманы, сгорбился и произнёс обличительным тоном: “Ха!...Ха!...Ха! Смиецця раз, ще раз и ухоыть в правую кулёсу.” И ушёл.

Что там зале было, не рассказать, по-моему, стены чуть не рухнули. Да наша учиха чуть себе косы не оборвала.

Петя очень гордился собой: “ От я уделав усих, а! Нихто так не може, як я!” Ну, это да. Решиться на подобное хулиганство, знаете ли…

Работа на объекте уже заканчивалась, в последний день мы с напарником решили купить на рынке масла из жареных семечек. Если кто в этом разбирается, тот понимает, какая это роскошь.

Ходим мы по рынку, таращимся по сторонам на здешнее изобилие. И тут я слышу странный смех, что-то такое когда-то слышанное, знакомое. Иду в ту сторону и вижу около огромной чёрной машины громадного мужичищу с толстым брюхом, который со смехом крутит кулаком с фигой перед носом у собеседника. Где-то я это видел! И тут толстяк произнёс: “Зостав пойихав за граныцю, зоставыв хрин та рукавыцю.” И заржал.

У меня само вырвалось: “Петя! Халабуда!” Хотя, ну никак не похож этот громадный мужичина на задохлика Петю. А тот повернулся в мою сторону: “А ты хто такый?” Я назвал себя школьной кличкой и он взвыл: “Мыня! То ж ты, а якый здоровый!” И принялся меня обнимать.

Мы сидели втроём в Петином ресторане около рынка, рассказывали друг другу о себе. За соседним столиком сидели два амбала – охрана. Мы не виделись почти пятьдесят лет. Петя стал богатым человеком, но несчастным. Он богатый потому, что его мать была очень умная. “Ты ж помнишь, какая умная мама были.” (На Украине дети говорят родителям “Вы”.) Чего там я могу помнить! Но головой кивнул: да, помню. Мама начинали ещё при Горбаче, но для лучшего дела пришлось с Украины уехать. Сюда. До последнего дня работали. Так вот, они сказали: Петя, не обдирай людей, не дури. Птичка по зёрнышку клюёт, так и в Писании сказано. Я никого не обдираю, не дурю, люди со мной всегда хотят, я с людьми всегда по-честному. Всё хорошо, только дети…Сын всё моторы собирает-разбирает, весь город к нему бежит с теми моторами. А дело кому передавать? Мне мама передали, а мне –кому? Дочка треснулась на нищем учителе, который себя-то не прокормит. Да ещё клиенты появились: делиться с ними надо. А вот им в обе руки! Слушай, а вы с напарником ко мне не пойдете? Хочу завод по переработке продуктов, только самый, знаешь, такой…

Пора было на поезд. Петя отвёз нас на вокзал, усадил в поезд, завалив подарками всё купе. Мы стояли у вагона, говорили всякое. Петя обещал к нам приехать, поговорить с проектантами о будущем заводе. Короче, жди послезавтра звонка.

Поезд тронулся, мой напарник был уже в тамбуре, Петя облапил меня своими огромными ручищами. Я поднялся в тамбур. Поезд набирал скорость. Петя махал нам рукой, что-то кричал.

На работе я целый день ждал Петиного звонка, а придя домой, позвонил сам. Незнакомый голос ответил, что его нет, больше не будет. “Что значит- не будет?”-не понял я. “Убили батю, позавчера на вокзале убили, завтра похороны.”- “Да как же, он же нас провожал! Как же?” – Он заплакал: “Так и убили, из автоматов, на вокзале, вместе с охранниками. Я их найду, на куски порву, суков этих. Подохну, а найду.”

Вот те и встретил одноклассника, называется…

Коля

Коле в жизни не повезло. С первой получки, известно, полагается выпить, а пить он не умел, потому всё и случилось.

Водяра закончилась, а парням мало, пошли на Литейный, а там магазины закрыты. А тогда на улицах стояли ларьки, в которых можно было остограммиться под котлетку или рыбки кусок. Так и ларьки закрыты. На углу Петра Лаврова была такая будка, около неё на скамеечке сидел дед в тулупе с берданой, спал, ясное дело. Гошка и говорит: “Ну, Николаша, ты проставляешься, тебе и стукать деда. Ты его выруби, по пузырю возьмём, нам хватит.” Гошке чего, он только отсидел, а у Коли от выпитого в голове ни одной мысли. Раз надо, значит, надо: стукнул деда по голове портсигаром, дед без звука лёг на тротуар.

Утром пошли разговоры, что деда того прихлопнули и грабанули ларёк, все до единого пузыря унесли. Гошка говорит: “Вали, Николаша, пока лягаши туда-сюда, ты вали. И Коля свалил по Комсомольской путёвке на целину.

На целине следующей весной началась голодуха, потому что степь развезло, ничего не подвезти. Ребята сговорились, дали дёру, а в Харькове их взяли и за побег с трудового фронта сунули по два года на той же целине.

Ну, вернулся Коля домой, пошёл работать.

Это одна сторона. Другая –это Шурка, Васькина сестра. Когда Ваську арестовали, следователь ей намекнул, что есть вариант. Она испугалась, пошла к матери, а мать сказала, что ради брата - можно. Ей тогда шёл четырнадцатый, тогда этим так рано не занимались. Но тут деваться некуда: брат.

Короче, Шурка сразу подзалетела, а следователь сказал, что он ни причём, потому что она потаскуха и валялась с кем попало. Ваське, само-собой, припаяли на всю катушку, а Шурка нашла себе курсанта из ВИТКУ и так стала “девочкой при ВИТКУ”.

Прошло несколько лет, пора было завязывать с курсантами и выходить замуж. А кто возьмёт? Крути- верти, всё равно станет известно про училище и ряды курсантов.

Их познакомил Гошка. Вот, мол, Николаша, стоящая девка, ни с кем ещё, обрати внимание. Подпоили Колю, ну и сами знаете… Она настаивала на замужестве, куда же, мол, я теперь, а тут Коля узнал про ВИТКУ. Понятно, Шурка в скандал; ах ты падла, воспользовался невинной девушкой, споил, скотина, и в сторону. Делаешь вид, что веришь всяким прохвостам, которые честную девушку помоями обливают. Ну, как надо…

А тут Гошка ей ляпнул про деда, которого Коля прибил за пузырь водяры. И она взяла Колю за рога: или ты на мне женишься или ты идёшь по “мокрой” статье, может, и лоб зелёнкой помажут. И Коля женился на Шурке.

Через шесть лет после этого у них был сын, она весила около полутораста килограмм, очень часто пила, приобрела кошмарную внешность, от неё дурно пахло. Они получили комнату в двухкомнатной квартире. Вторую комнату получил я.

Учился я на вечернем, приближалась моя первая сессия, мне было ни до чего.

Я глубоко оскорбил Шурку, отказавшись с ней выпить “за знакомство”. И потом долго пожинал плоды этого отказа.

С Колей отношения были полунейтральные, Шурка всё время старалась довести их до накала. И когда я спросил подпитого Колю, как это его угораздило жениться на такой, он всё выложил. У него, когда выпьет, голова не работает.

Я аж глаза вылупил. Как это можно терпеть рядом этакую тварь столько лет, спать с такой тварью! И так до конца жизни, ой-ой-ой! Ведь и развестись нельзя! Всю дорогу, мати моя! “Как ты терпишь?”-говорю. Хотя, конечно. Глупый вопрос: сидеть за убийство лучше, что ли? Тогда давали четвертак, а то и к стенке. А тут- за бутылку водки!

Я попытался представить себе тот ад, в котором живёт Коля. Но чтобы я сделал на его месте? Я бы сбежал, страна большая. Наверно, сбежал бы.

Постепенно, со временем, у Коли появилась идея явки с повинной. Она появлялась, когда он был трезвый, но становилось страшно, и он спасался бутылкой. Стоило ему увидеть Шурку, услышать её голос, как идея возвращалась. А можно ли не видеть и не слышать собственной жены, с которой живёшь в одной-единственной комнате? Спасаться можно только бутылкой. Так и доспасаться можно, гляди.

Не думаю, будто Коля понимал, что спивается. Скорее, Шуркино присутствие донимало. Скорее всего. Коля пришёл ко мне и торжественно, как на плацу, заявил, что, мол, терпенья больше нет, всё истратилось, он идёт завтра с утра сдаваться. С утра, последняя ночь дома.

Он пошёл, конечно, но для храбрости “принял на грудь”, его прогнал дежурный, сказав, что такие тут каждый день пачками, нажрутся, понимаешь, и приходят признаваться в массовых убийствах. Через недели две Коля ещё раз сходил, потом ещё раз, потом примелькался как-то, что ли. А потом какой-то офицер, который Колю видел несколько раз, согласился Колю выслушать. Запросил справку, и ошарашил Колю. Тот дед, оказывается, умер во сне, Коля стукнул мёртвого; ларёк ограбил Гошка; пока Коля работал на целине и отрабатывал два года, Гошка отсидел. Так что уж Гошка-то знал, что Коля никого не убивал. Скорее всего, дело в том, что первый свой срок он заработал вместе с Васькой, Шуркиным братом. И связи у них остались, это известно. А срок давности за две бутылки водки за двенадцать лет прошёл. Свободен, не мучайся. И всего хорошего.

Пришёл Коля домой, напился вдрызг. Что же получается, он так и должен с этой гадюкой дальше жить? Да ещё сын, ему не объяснишь. И жилплощадь, как разделить комнату в коммуналке надвое? А Гошка, сука, подох где-то на зоне.

Шурку он, конечно, пытался, избить, не получилось из-за разных весовых категорий: полусредний против супертяжа.

Коля запил, как говорится, вглуховую. И прожил после этого всего несколько лет.

Премиальная колбаса

К очередному съезду КПСС мы получили новый для завода продукт. То есть, мы просто запускали процесс, а тамошний Генеральный заявил, что это мы все во главе с ним приурочили. В честь и славу.

Нам выдали премию: каждому по два килограмма колбасы и по килограмму сливочного масла. Масло состояло из странных мелких комков, колбаса внешне выглядела колбасой. Попробовал - не жуётся. Ну и пошёл на смену. А ребята уселись играть в шашки-шахматы по своим правилам: взявший фигуру выпивал у противника 25 кубиков сухого вина. Объёмы побольше не допускались. К утру не осталось ни вина, ни колбасы. Правда, оставалось неясным, куда девалась колбаса, её нельзя было прожевать. Они потом честно пытались съесть по куску, но...

Несколько раз я брался за колбасу: то жарил, то варил. Получалась какая-то коричневая жидкость и полупрозрачные кусочки, похожие на хрящи. Иного способа привести колбасу в съедобное состояние не придумывалось, пришлось плюнуть. Заткнул её в морозилку да и забыл. Работы много, поспать- почитать некогда.

К 8 марта к нашей Леське (простите, Олесе Тарасовне) приехал отец. Тато, то есть. И привёз целый мешок разнообразных украинских деревенских вкусностей. Вечером мы уселись посидеть, самособой. Леська решила показать татови своему, что такое сервелат, который она прикупила в своей Москве. Тот понюхал, пожевал, пошёл на кухню и положил лепестки сервелата на сковороду. Сервелат скорчился и распался на полупрозрачные кусочки и коричневатую жидкость. Точь-в-точь, как моя колбаса. Они все подумали, наверно, что я сошёл с ума. Мне просто было почему-то очень смешно. Леськин отец молча достал круг украинской деревенской колбасы, водрузил её на стол и предложил пожарить: исчезнет она или нет. Никто не пытался, мы просто слопали мгновенно. Куда там сервелату до украинской домашней колбасы с чесноком!

Подошла весна и я отпросился на три дня в Ленинград для смены одежды. Не помню сейчас, почему летел из Домодедово, а не из Пулково. Только в районе Павелецкого вокзала простоял два раза в очереди за четырьмя палками полукопчёной колбасы: давали не более двух палок в одни руки. Счастлив был неимоверно, потому что до осени нормальной колбасы мне не купить, да и ребят угостить надо.

А про “премиальную” колбасу я забыл.

Меня разбудили всхлипывания. Я спал после ночной, а тут, здрасьте вас, женский плач. Нафига это надо. Смотрю, в углу со шваброй елозит Катя, уборщица, и всхлипывает. Катя крайне добросовестная личность, да и вообще… “В чём дело, Катя?” А она в панику: как же, разбудила, ой, извините, ой, простите, ой, я больше не буду. Ну, заводское начальство, чуть что, лишало их мизерных премиальных за хорошую работу. И мы порой ходили к заму по быту с просьбой подбросить Кате побольше.

Катя признаётся, что её девочке сегодня целых десять лет, придут дети, а угостить нечем. В этом городе, кроме сухого вина и кильки в томате, не было ничего, нас на заводе по спецталонам кормили так, что ой, мама. Так откуда она на гостей возьмёт, да с её-то зарплатой. Да ещё в этом городе.

Мне в этот момент ничего в голову не пришло, кроме мысли об этой замороженной несъедобной колбасе. Вот, наконец-то избавлюсь. Вытащил из морозилки: “На, Катя.” Та в сопли. Ой, как же, я же разбудила ненарочно, что же Вы делаете, это ж такое сокровище по нынешним временам, у меня же денег нету выкупить, да как же так же .И всё такое. А мне спать надо, ёлки-палки.

На следующий день она пришла благодарить и принесла подарок от своей девочки. Детский рисунок с цветочками с надписью: “Спасибо Ленинграду!” Как же мне стало стыдно, мама моя родная! Господи, какая я свинья, никогда не думал. За это надо рыло начистисть, а не благодарить. Сам есть не смог, не стал, отдал девочке на день рождения. Хорошо, что ребята не знают.

Ребята не узнали. Рисунок девочки я возил с собой, пока он не истрепался. Будь это сейчас, закатал бы его в пластик. Бывает, когда становишься очень уж доволен собой, рисунок девочки помогает. Понимаешь, что и ты можешь быть дерьмом.

А может быть, и есть?

Как проехать

Она спросила: “А как проехать на Ириновский проспект, там дом один, корпус шесть?” Говорю: “Вон туда, на Большой Пороховской сядете на любой трамвайчик и до Ириновского.” Надо было сказать, что я первый день в Питере, чтобы она отцепилась, так ведь не угадаешь, кто есть кто…

“А где они пересекаются, а то мне нужен дом один, корпус шесть?”- “Они не пересекаются, - говорю,- они переходят друг в друга. Большая Пороховская заканчивается и начинается Ириновский.”

Она не согласилась: “Что это говорите такое, так не бывает.” – “Ну как же,- возражаю ей, - вот Литейный заканчивается и начинается Владимировский” – “Да нет же, - говорит она, совсем не так. Просто с одной стороны Невского идёт Владимировский, а с другой – Литейный. А мне надо на Ириновсий, дом один, корпус шесть. Как попасть, скажите, если знаете, а то не пойму ничего.”

Случай явно тяжёлый. Начинаю с самого начала. ”Вон там, - показываю, - сядете на любой трамвай вон в ту сторону и проедете, погодите, раз, два,…четыре остановки. Это как раз начало Ириновского. Справа - “Полимерстройматериалы”, а слева – “Cокол”. Под железной дорогой проедете – вот и Ириновский.”

Она спрашивает: “А который там дом один, корпус шесть, мне туда надо?”- “Всё просто, - говорю,- или справа, или слева. Спросите на одной стороне, если не то, перейдите на противоположную.”

Она за прежнее: “А как я узнаю, что это Ириновский, где они пересекаются? А то ведь сейчас перестали обозначать дома.”

Я сказал ей: ”Простите, я очень спешу.” И удрал. Потому что вспомнил красавицу Дарину.

Я с ней познакомился в поезде, она ехала в Ленинград поступать в институт. Потому что школу она закончила и надо искать мужа. Ну не сидеть же ей с такой красотой в колхозе. Я понял, что ей было всё равно, в какой, нужен был муж с дипломом. Это было время, ещё когда инженер котировался выше торгаша. Она вполне могла подцепить выходца из Института Торговли, которых тогда почти откровенно презирали. Моих объяснений она не поняла.

Мы встретились на Комсомола, и я повёл её показывать город. У начала Литейного моста она увидела табличку с надписью “10 км“: “А что это ?” – “Скорость транспорта.” – говорю. Она удивилась: “Как так - скорость, мост же короткий, где здесь 10 километров? И ехать через него не час.” –“Ну, понимаешь, Дарина, - говорю, - вот если есть участок длиной в десять кэмэ и по нему едет трамвай один час, а в середине где-то стоит мост, и трамвай , не меняя скорости, проходит его, то и получается, что на мосту можно повесить табличку “10 км”. Согласна?” Она не согласна, потому что трамвай идёт по мосту не один час, во-первых, и длина его не десять кэмэ, во-вторых.

Ещё несколько попыток объяснить ситуацию, как говорится, успехом не увенчались. Мы уже давно шли по Кутузовской набережной, а вопрос правомерности таблички так и не был решён: “Они что ли дураки – такое вешать, не пойму.”- говорила Дарина.

Мама, помнится, рассказывала о девушке, довоенной знакомой её младшего брата. И я спросил: “Скажи, зачем встряхивают термометр, когда измеряют температуру людям?” У неё было такое удивлённое лицо: “А ты не знаешь, да? Так чтобы меньше была температура, ты её не стряхнёшь, а она будет больше.” – “То есть, - сказал я, - если на термометре тридцать, а ты не стряхнёшь, то он может показать, скажем, шестьдесят шесть?” Она кивнула головой: “ Ну да, а ты как думал? Конечно.”

Я смотрел на неё. Мамочки мои, думал я, так мама рассказала правду, есть такие дуры. Красивая дура. Какая жалость – такая красивая и такая дура. Ну, скажем, она не интересовалась устройством термометра. Да и на кой он ей! А мост? Хотя, говорят, женщина должна быть просто красивой, а всё остальное - просто не нужно. Да и легче с дурой. Ничего всё равно не поймёт, хорошо и спокойно.

Я ещё не знал. Самое страшное на свете - дура. Прошло много лет, прежде чем я это понял. Как говорят, баба-дура страшнее атомной бомбы.

Зина-Серёга

С ночёвкой я пролетел по полной: на месте Дома приезжих торчат леса, а ночевать где-то надо. Палатку свою “однорыльную” ставить не хочется, надо из села уходить. Не поймут. И потом, за эти годы я разложился: привык утречком побегать, потом в ванну. В степи (здесь говорят: в степу) ни душа, ни ванной. Темнело здесь всегда быстро. Ещё пять минут – и ночь. В стороне светилось окошко. Ага, МТС, дед Коскин там вечно до полуночи. Неужели жив ещё?

Подхожу. На двери та самая жестянка: “Медник Коскин”. Да нет, вся жестянка исписана, читаю: цыник

медник

коскин

паяю

лудю ведро

Я загоготал. Цыник, понимаешь ли. Это уже явно не дед писал. В двери появился парень лет двадцати с небольшим: “Чего ржёшь, здесь не конюшня!”-“А где дед Коскин?”-спросил я. Парень покачал головой, вздохнул: “Всё, отжил своё, преставился восемь лет как, теперь я тут.” – “А,- понял я,- так ты Витька, вон оно что.” Парень кивнул: “А ты кто, откуда меня знаешь?” – “Доктора сын, если помнишь.” - “Доктора помню, то есть, слышал, про тебя – нет.”- “Ну вот, а я тебя помню, ты всё у деда торчал. Понимаешь, Дом приезжих…”- “Ну да, ну да. Ладно, пошли поедим, да и спать, вставать рано.”

Витька начал работать здесь, как только дед умер. Его хотели сдать в детский дом, председатель заступился. Тот самый, ну да, Терентий Миронович (Терешка Хитрожопый, по- местному. Великого ума человек, по правде говоря.). Они с дедом воевали вместе, дед перед смертью просил его присмотреть за Витькой. Ну и вот. Приходили соседки, готовили и заодно заставляли мыть полы, стирать, гладить, в школу гоняли да уроками мучили. Как школу прикончил, ну её, председатель в армию погнал, чтоб “мужиком стал”, теперь учиться гонит, колхозу агроном нужен. А Витька, если учиться, на механика хочет. Вот сейчас приводит в норму сенокосилку само-ходную, семифутовку. Если она будет работать нормально, косить то есть, то Витька поедет на механика. То есть, через полторы недели надо ехать поступать. Если эта зараза заработает, то у Витьки шанс будет. Только вот с прицепщиком беда, потому что мужики в степу, их пацаны с ними, а Витьке сунули Зину-Серёгу. Не иначе, для смеху. А эта дура-баба ничего не понимает, да и силы у неё бабские. Чего ты смотришь, должен её знать. Зинка Смирнова, около вас жила. Она, как муж помер, повернулась и стала считать себя своим мужем Серёгой. Ну, лечили её, а потом выпустили. Врач говорил, у них это бывает, у женщин. Ну и вот. Ходит в мужицком, курит самосад, выражается матом, как её муж. Через каждые полслова.

Ни свет, ни заря, явилась Зина-Серёга. Меня узнала сразу: ты доктора, соседа, сын, а я Серёга Смирнов, ты вспомни. Я сказал, что помню, только вот отчества не знаю. Она рассмеялась: “Это у вас в городе, а у нас по-простому. Зови меня Серёгой, как все. Мы же мужики, без всяких там соплей, как у баб, мать- перемать-перемать. На, держи петуха.” - протянула узкую женскую ладошку.

Попили чайку, покурили и принялись за работу. Конечно, Зина-Серёга явно не слесарь-ремонтник, но старалась показать себя. Я сказал ей, что поскольку она мужик уже в возрасте, то я останусь Витькиным прицепщиком. Ну, помоложе и посильней. Мне очень хотелось позагорать в степи, как когда-то, поесть здешней зелени, какой нет больше нигде, подышать чистым степным воздухом. Зина-Серёга особо не возражала. Уселась рядом на пустой ящик и смалила самокрутки одну за одной, приправляя дымок матом.

Мы работали, пока не потемнело, а через два дня поехали косить. На стане нашлись старые знакомые, даже одноклассники. В степи я сразу разделся до трусов и Витька -по моему примеру. (Я это к тому, что здесь загорать не принято. Мужчины работают в рубахах навыпуск и в кепках или фуражках, женщины мажут лица самодельной мазью – “жировкой”, а на голову наворачивают косынку, так что только нос торчит.) Ещё через три дня мы с Витькой сильно загорели и сторож, которого все звали просто Дедом, начал к нам приставать. Чего это вы, пацаны, загоряете, здесь никто не загоряет, здесь не город. А ты, докторов, научился в городе и Витьку спортил. С него девки засмеются, как увидют белую ж…у и прочее белое. Как сметана, а вся тела, как у этого, у негра. И так далее.

Витьку это как-то задело почему-то, и он решил работать без трусов. Кругом степь, никто не увидит. Я тоже, из солидарности, снял трусы и мы до обеда проработали в таком виде.

Обед привозила Зина-Серёга на возилке (это такая местная степная телега), запряжённой двумя волами. Не сидеть же ей в селе, когда все в степи. Посуду мы вечером привозили на стан.

Подходило время обеда, Витька стал как-то вертеться на сиденьи, а потом остановил косилку и подошёл ко мне: “Ты трусы не потерял, случаем?” Оказалось, потерял. Как и Витька, я положил их на сиденье, чтобы не обжечь голый зад. Что теперь? Скоро приедет Зина-Серёга, а на нас из всей одежды только обувь. Как она отреагирует на голых парней? Лучше не рисковать. И поэтому, как только вдали показалась возилка, Витька заглушил движок и мы оба залезли под трактор, чтобы наши голые зады были скрыты под ним. Возможно, конечно, надо было прикрыть зады скошенной травой, так кто ж его знает, после всего-то…

Когда возилка подъехала ближе, Витька заорал: “Серёга, стой, оставь обед и двигай дальше! Не подъезжай, говорю!” Так ведь, кто видел женщину, пусть и считающую себя мужчиной, которая не подошла бы посмотреть, в чём, собственно, дело. Почему нельзя подъезжать? А подходить? Витька продолжал надрываться: “Серёга, мать твою так и этак, тебе говорят, не подходи!” А она: “Да я только гляну и назад.” Ну что ты будешь делать! Я тоже заорал, чтобы не подходила. Никакого эффекта. Подошла, присела около нас и узрела наши голые задницы.

Как она завизжала, моментально позабыв, что она мужик Серёга! Ах вы, сопляки (мать-мать-мать), соблазнить меня удумали(мать-мать-мать), да я вас сейчас (мать-перемать)! И по нашим голым задницам и ногам длиннющим плетённым кожаным кнутом, которым погоняют волов! Больно-то как! Мы выскочили из-под трактора и бегом в степь. Догнать нас она, конечно, не могла, но вслед нам орала, что у неё дети уже армию отслужили, а таких щенков она и видеть не хочет, Ишь, чего захотели!

Мы остались без обеда и ужина, потому что смогли прийти в на стан, когда уже все спали, кроме Деда и кухарки, у которой были амуры с кем-то из парней. Одев трусы, мы попросили кухарку дать поесть, но кроме молока и хлеба ничего не получили.

Мы поработали ещё два дня (уже в трусах) потом Витька поехал поступать в сель-хозинститут на механический факультет. Знания у него, как я понимаю, были не очень, но поскольку он был колхозным стипендиатом, то его приняли. Надо знать Терешку Хитрожопого, уж он заставил Витьку грызть науку, ему нужен механик, а не абы кто. Это уж точно.

А Зина- Серёга никому не рассказала о случившемся. На следующий день вела себя, как будто ничего не было. Так а что было-то?

Не влезай-убьёт!

С чего эта история началась, трудно сказать точно. Можно начать с появления в общаге Мани. Маня была девушкой необычной. Где-то под метр восемьдесят, с плечами сорок восьмого-пятидесятого размера. Казалась, она была туго накачана воздухом, но сложена очень пропорционально. Всё на своих местах. И мышцы, как у борца. И очень при этом женственно, сплошное любование. Только вот, как бы сказать, насчёт пропорциональности. Ну, вокруг нас не было парня, пропорционального пропорциям Мани. Все такие шибздики в сравнении с Маней.

Алька при виде Мани обомлел: “Это ж какая фемина! У меня такой ещё не было! Надо!” Ой. “Алька, - говорю, - дубина стоеросовая, она же тебя разделает, как это самое. Потом мы тебя по- новой не соберём.” Никакой реакции, как будто не слова, а сотрясение воздуха. Ну и получил больничный на несколько дней. Она ему съездила по челюсти, чуть не сломала. Всю физию раздуло, жрать не мог. Альке этого мало оказалось. Он всё повторял своё: ах, какая фемина!

Можно начать с того, как на городских соревнованиях по борьбе я не занял никакого места и потому был зол на весь свет, хотя злиться надо было на себя. Маня всё это видела и относилась ко мне соответственно. И тренер при всех обозвал меня балериной.

Собственно, меня Маня не волновала, да и её полупрезрительное отношение – тоже. Мне и без этого было тошно.

Мы ходили купаться в компании с девчатами. Считалось, что если такая смешанная компания, то девчата заняты. То есть, если только они сами на кого глаз положат, а так местные ни-ни.

Так вот мы идём купаться, а Генчик отодрал от столба едва державшуюся жестянку с надписью ”Не влезай- убьёт!” и сунул её Альке: “Это тебе привет от Мани.” Мы рассмеялись, а Алька был в таком состоянии, что смеяться не мог. Заклинило парня. Это ж как же ж так же ж, у всех на виду такой отлуп! А ведь такая фемина! Да и его, Альку, по челюсти съездила. Но жестянку взял. Вытащил свой замечательный универсальный ножик и стал прорезать в ней буквы. Шли мы медленно, трепались, так что пока дошли до Бии, в жестянке была почти прорезана надпись, должен был получиться трафарет. Алька потом сам не мог объяснить, зачем он это сделал: “Ну, мальчики, оно само как-то.”

Пришли, разделись. Был июль, вода в Бии холоднющая из-за тающих ледников. Особо не поплаваешь, да и течение сильное. Макнешься – и на песок греться. Сначала просто разговаривали, а потом запели новомодную песню: “Теперь я в Бийске проживаю, в потолок себе плеваю, кушать-пить-курить у меня есть. Я говорю, как мне сказал один: кто в Бийске не жил, тот не гражданин.” Мне эта песня не нравилась из-за “плеваю”, поэтому запел потихоньку нашу старую: “Ой ты Бия, Бия –мать, Бия-матушка река.” Генчик мне подпевал, рядом сопел Алька, заканчивая изготовление трафарета. Остальные пели с девчатами.

Девчат разморило и они постепенно позасыпали. Алька закончил изготовление трафарета и не знал, что с ним теперь делать. Мы тихонько напевали одну песню за другой. Наконец, Альку осенило. Он сорвал длинную ветку и осторожно положил трафарет на живот Мане. Это было опасно, потому что Маня могла проснуться и рассвирепеть. А в свете недавнего травмирования Алькиной физиономии – неизвестно, чем это могло закончиться. Но проехало. И всё-таки, на Манином животе созревало предупреждение “Не влезай – убьёт!” А Маня девушка серьёзная. Ничем хорошим это закончиться не могло.

Мы макнулись ещё пару раз, попели песни, покурили, потрепались “за жизнь”. Надо было будить девчат да и собираться. Мы с ребятами обулись, чтобы было легче взбираться на крутой берег. Фрей дёрнул Светку за ногу: “Пора-пора!” Девчата, проснувшись, лезли в воду, визжали, само-собой. Мы даже не заметили, как подошли эти трое.

Ну, двое - просто парни нашего возраста и размера. Зато третий – мамочки! – такой шкаф метра под два. Тогда Шварценеггера не было, а так этот парень, как молодой Арнольд. Только ростом повыше. Как раз Маня вышла из воды и они уперлись друг в друга глазами. Алька, видя такое, просто озверел. Он сразу понял, что - всё, труба! Собственно, ему и так ничего не светило, но терпеть такое Алька не мог. Он подскочил к парню, встал в боксёрскую стойку: “А ну вали отсюда!” Парни захихикали: “Ты глянь, Вася, буксир какой! Сделай буксиру!” Для Васиных размеров Алька был смешон, килограмм сорок разницы, только Алька этого не видел. Фемину уводили, вот что. Да и меня это разозлило. Не то, чтобы меня Маня волновала, но по правилам надо было парня прогнать.

Я тоже подскочил к парню с предложением валить. Маня презрительно так: “Ты-то ещё куда, балерина!” Парень повёл рукой, мол, убирайся. Не знаю, что со мной случилось, мозги совсем отшибло, что ли. Только я пригнулся под эту руку, захватил её, завёл себе на плечо – и шарахнул парня об землю броском через плечо. Парень крепко врезался головой и плечом. Я сразу вскочил и встал в стойку, выставив руки перед собой.

В здравом уме ни за что, никогда не рискнул бы. Во мне было тогда шестьдесят пять килограмм, а в парне, наверно, не менее ста. Да и мышцы у него – и у меня. Нет. Нема дурных. Я же говорю, что мозги отшибло. Даже трясло всего.

Парень взвыл: “Я тебя!”- и протянул руку ко мне. Я ударил его носком туфли под колено, он слегка поджал ногу, а я ещё раз его броском через плечо. Разница в росте была большой, потому он опять сильно ударился. Только я на этот раз нажал предплечьем ему на горло, руку его положил на колено и нажал: “Дёрнешься – руку сломаю!” Какое там сломаю, такое бревно. Не знаю, насколько он поверил. Я откатился вперёд и вскочил. “Вали, - говорю, и сявок забери.”

Алька, в общем, боксёром был неплохим, занимался ещё в школе. И потому сразу пошёл в атаку, положив парней, назвавших его буксиром, несколькими ударами.

Конечно, мой противник мог меня просто порвать, не знаю, почему не сделал этого. Просто повернулся и пошёл. Побитые парни за ним.

Маня пошла в атаку: “Ты, ты! Кто ты такой? Кто тебя просил? Вон на городских надо было, а не здесь! Чего ты лезешь, когда тебя не просят? Есть в городе кто, под кого ты не лёг?” А меня всё трясло. В прения пускаться не собирался, Маня всё равно в мужских правилах не секёт. И потом, там, откуда она приехала, правила могут быть другими. Своё дело я сделал, ну и идите вы все, в гости к бениной маме.

Когда мы поднялись на берег, оказалось, что Светки нет, пропала, исчезла, смылась. Оказалось, она побежала за этим Васей, объяснять ему, что это два-три московских и ленинградских дурака, психи. А Маня нормальная девушка и ждёт его, Васю, завтра там-то во столько-то.

Утром у Мани на животе проявилось трафаретное предупреждение. Теперь же оно когда исчезнет! Что было! Она ворвалась к нам с вопросами: какая зараза это сделала? Какая сволочь хочет получить по морде? Она считала нас нормальными мужиками, а мы оказались последними скотами.

Юрка сказал что-то вроде: “Маня, если он придёт, то сразу на живот смотреть не будет. А если увидит и испугается, то грош ему цена. Так что не писай в тридцать три струи, а жди, придёт или нет.” Маня плюнула и ушла, пообещав оторвать голову, когда узнает, кто этот гад.

Вася, конечно, пришёл и началась у них с Маней всякая любовь с картинками.

Да, Вася Остапчик оказался чудесным парнем. Мы с ним дружили, пока нас жизнь не развела.

Героический Кузя

Ученья были отчётные, за весенне-летний период обучения. Мы с Дуйсенбаем обслуживали машину, а Кузя отошёл в кустики. Ну, надо. Проходит время, Кузя не возвращается. Как же его, однако, развезло. Через полчаса пошли поторопить.

Место, где Кузя сбыл, нашли сразу. Рядом натоптано, ветки поломаны. Кузи нету. Дуйсенбай заявляет, что Кузю похитили. “Пошёл бы ты, Дуся, - говорю, мужики из ЦРУ, да?” Он рассердился: “Сколько раз говорю, не зови меня Дусей.” Дело было старое, потому что Дуйсенбай - длинное имя и мы иногда пользовались “сокращённым” именем. Иногда он злился, иногда –нет. Дуйсенбай заявляет, что я слепой, как все горожане, а он охотник и всё видит. “Ну да, - говорю,- охотник из МГУ. Там у вас на кафедре – все такие охотники. За девками.” Его за эту страсть отчислили, и он пошёл служить. В общем, дело нужное, и то, и то.

Мы спорим, а тут появляется Кузя. Фингал на весь портрет, губы разбиты, хэбэ в хлам, в руках пистолет и планшет с картами. Начал рассказывать, как закончил свои дела под кустом, принялся застёгивать штаны, а на него набросили мешок и поволокли.

Не успел он это рассказать, поднялся переполох, орут “строиться!” Стоим мы, Кузя с разбитой мордой тут же. Выходит посредник и говорит, что на офицера соседней части совершено разбойное нападение, разбиты кости лица, украдено табельное оружие, карты с нанесённой обстановкой. Судя по погонам, это сержант вашей части, потому что других с такими погонами рядом нет. Если кто, мол, знает, кто совершил преступление, то…

Кузя говорит, что это он. Рассказал, как разведка пехоты его украла из-под кустика, доставила к этому лейтенанту, как тот стал хихикать, что вот, дескать, обделались вы, ударная сила, и всё такое. Покажи, значит, на карте, где у вас что. Как положено, раз вляпался. На пенёк карту положил и пистолетом прижал, чтоб ветерком не унесло. Или для антуражу. Кузю этот пистолет привёл в бешенство. И этим пистолетом приложил его по голове, парень с автоматом рядом стоял, его–тоже, взял карты, пистолет и вернулся в родную часть. И всех делов. Доложить о происшествии не успел, вернулся вот только что, перед командой “строиться!”

Скандал был красивый. Литера этого перевели в другую дивизию, подальше от позора. Героическому Кузе дали отпуск. На Кузю все показывали пальцами, не часто так бывает: дал по рылу офицеру – и поехал в отпуск на третьем году службы. По-скольку он служил уже третий год, так его по-быстрому после приказа дембельнули.

Но это ладно. Был хороший разговор с замполитом. “Как можно, товарищ Кузнецов, бить своего советского офицера по лицу? Вообще офицера.” Кузя говорит, что бил не офицера, а противника. “Но ведь противник условный.”- говорит тот. Кузя отвечает, что он бил условно, настоящего врага уж он заделал бы. “Ну а если бы - товарищ генерал?”-поднял палец замполит. Кузя пожал плечами, какая, мол, разница, можно и генералу заехать, делов-то. Замполиту мало. Ну, а если бы Генеральный Секретарь нашей партии? Тоже? Кузя встал по стойке “смирно!” ”Товарищ майор, Генеральный Секретарь нашей партии ни при каких обстоятельствах не станет моим противником, товарищ майор! Разрешите идти, товарищ майор?” Вышел из палатки, закурил и сказал: “Ну что ты скажешь, Медный Лоб на своёй лошаде.”

Боевой Устав Пехоты

Сестра прислала мне сборник стихов Навои, к чему старшина отнёсся очень неодобрительно. Потому что стихи мужики пишут, чтобы баба дала, а мужику читать стихи незачем. Тем более, солдату. Вот на гражданке читай девкам, сколько хошь.

Наша казарма была построена при Екатерине; при мытье стен обнаружились, так сказать, лозунги, среди которых был такой: “О воин, службою живущий, читай Устав на сон грядущий! А поутру, от сна восстав, читай усиленно Устав.” Поэтому читать стихи, знаете… Но я придумал. Жизнь заставляет.

Книжка была размером точнёхонько как БУП (Боевой Устав Пехоты): Отделение. Взвод. Рота. Утащил БУП, оторвал обложку, вклеил в неё стихи. Солдатская смекалка! Чуть свободная минутка – открываю, читаю. Конечно, парни всё знали, предупреждали, но ведь, пока не влетишь, не веришь.

Первым поймал, как водится, старшина. Я был дежурным по КПП. Сижу ночью, читаю, а он вваливается. Нет, чтоб у жены под боком, так припёрся, макарон.

“Что читаем на дежурстве?” Показываю обложку: “БУП, товарищ старшина, противника надо знать.” Смотреть он не стал, посмотрел без одобрения, буркнул что-то вроде “лучше матчасть изучай” и удалился. Хорошо, думаю, что не материалы очередного пленума ЦК КПСС.

Второй раз я влетел, когда наскочил на меня замполит. Тот просто покрутил книгу в руке, выбросил её в урну и пошёл, буркнув “за мной”. Подошёл к старшине и ехидно так: “У тебя, старшина, солдаты книги читают, больно грамотные.” А я, дурак, ляпнул, что таких не бывает, бывают не больно грамотные. Хорошо, что он не понял. “Ты,- говорит, - старшина, если не можешь солдата занять делом, пусть идёт в гальюн. Там всегда найдётся, что делать.” И ушёл.

Старшина прочёл мораль, пообещал лишить увольнения. Не в гальюн же меня посылать, в самом деле. Ну кому охота связываться с Медным Лбом. Дочитаешься, говорит старшина. Как в воду глядел. А я пошёл доставать книгу из урны.

Буквально на следующий день замполит опять меня поймал за чтением “БУП’а”. Взъярился и потащил меня к дежурному по полку: если старшина не справляется, то пусть дежурный разберётся. Дежурным был один капитан из нашего батальона, мужик очень жёсткий. Я уж думал, он мне все места оторвёт. Ожидал серьёзного втыка, честно.

Капитан взял книгу, полистал. Посмотрел на меня и говорит: “Вот что, сержант. Хорошего помаленьку. Ты почитал, теперь я почитаю. На дембель пойдёшь, тогда и отдам. Не умеешь читать – не читай. Свободен!”

Ну что делать? Могло быть хуже. “Есть.” – говорю. Поднял руку к пилотке, повернулся кругом и почесал из штаба.

Перед дембелем, уже получив проездные, подошёл к капитану, но он не отдал. Ты, мол, едешь в Ленинград, там и купишь, а здесь – где купить?

У меня есть такое же издание Навои. И вспоминаю любителя стихов-капитана.

Вождение по дневным нормативам

Мы шли ночью, в режиме радиомолчания. Вождение ночное по дневным нормативам – занятие не из приятных, да ещё по лесу. Механик-водитель пялится в темноту, фары включать нельзя, прибор ночного видения - тоже, видны только габаритные фонари идущей впереди машины.

Нам надо было дойти до определённой точки в этом лесу к двадцати четырём часам, с началом рассвета встать в засаду на опушке, замаскироваться. И утром, когда “противник“ станет выходить из леса, “расстрелять” его из своих пушек. Посредник ехал с нами на “стрекозле” и ещё за нами тащился трёхосный ЗИС. Уж не помню сейчас, зачем.

Помнится, как-то вот так шли ночью по дневным нормативам по карте и забодались на колхозном поле, которого на карте не было, на бурт брюквы. Вряд ли от брюквы что осталось. Потом выяснилось, что нам дали не ту карту. Ну, ненарошно. Поэтому ожидалось что-то “этакое”.

Лес этот будто специально прорезан дорогами туда-сюда, вдоль и поперёк. Хорошо, если его предварительно оцепили, чтобы не задавить кого. Ну, это вряд ли, потому что рёв от роты средних танков слышен. Хотя, говорят…

Пришли в точку, заглушили моторы. И, в общем, началось…сначала потихоньку. Механик-водитель встал около левой гусеницы, сами знаете, зачем, заодно закурил. Подходит к нему парень от передней машины и просит закурить. И механик при свете спички, во-первых, узнаёт своего кореша и земелю, с которым вместе в учебке, а во-вторых, видит на его спецпошиве дубовые листья. Вот это да! Потому что мы, “cиние”,”воюем” с “зелёными”, Кантемировской дивизией, эмблемой которой как раз и есть дубовые листья. И они их лепят на всю технику, спецпошивы и прочие места. И это их мы должны “расстреливать” поутру.

Механик здоровается с земелей и спрашивает, чего это они ночью в лесу. А тот говорит, вот они “воюют” c “синими” и, по идее, эти козлы должны бы встать здесь в засаду, чтобы помешать их утреннему “наступлению”. Вот они сюда и пришли. А что здесь делает его земляк, спросить ему то ли не захотелось, то ли чего. Повернулся и пошёл.

Механик галопом оббежал несколько машин и убедился, что мы стоим с Кантемировцами машина через машину. И он – командиру машины: Давидыч, так и так. Гиви побежал посмотреть, а потом к взводному и вместе к ротному. И понеслось!

Посредник как-то странно хмыкнул и говорит ротному: “Ну, капитан, командуй.” Ротный командует: “Сейчас ноль часов пятнадцать минут. В ноль часов семьнадцать минут, не ожидая команды, завести моторы и ещё через десять секунд “все вдруг” повернуть направо – и через канаву вперёд на полном газу. Далее, по моей команде развернуться и “открыть огонь” по “противнику”. Выполнять”.

Мы разбежались по машинам, ну и оказалось, что “зелёные” отстают от нас секунд на семь-восемь. То есть, у них тоже соображометр не на кирзовой каше. Но опоздали. Поэтому посредники отдали победу нам.

Возвращаемся мы с победой, на крутом повороте видим, что у ЗИС’а нет среднего моста. Видимо, потерял, прыгая через канаву. Нет, всё путём, они нашли мост, погрузили в кузов.

Очень по этому поводу веселился посредник. Оказывается, в сорок третьем году, а он тогда был наводчиком, у их роты произошёл такой же случай. То есть, они влезли на марше в роту немецких танков так же, как мы этой ночью. И немцы, и они поступили аналогично: разбежались друг от друга. Только ночь была тёмная и воевать – ну никак. И точно так же, как наш ЗИС, у них “Студер” потерял средний мост. Потом был трибунал: почему не завязали бой? К счастью, это был уже не сорок первый. В сорок первом – грохнули бы, верняк.

Погрузка мешка

Когда подсохло и стала пролупляться травка, нас в составе двух взводов послали красить крыши на складе боеприпасов. Дали нам несколько крыш – и вперёд. Только начали лезть на крыши, как появился Медный Лоб. “О, ща начнёт растворяться в солдатских массах,- говорит Евгеша, - уже поклал свой орлиный взор на вашего Дусю”. Он и в самом деле топал в эту сторону. Бедный Дуйсенбай, опять ему будут толкать “Моральный Кодекс строителя коммунизма” применительно к “Строевому Уставу”.У замполита бзик какой-то: поймает кого и начинает втюхивать этот “Кодекс”, особенно ему нравится воспитывать Дуйсенбая.

Начали мы красить крыши, этот –туда же. Только он никогда этого не делал и потому начал красить снизу вверх. Застраховался верёвкой, всё как надо, только вот как он собирается крышу покидать?

Конечно, ребята ему сразу решили “помочь” и мгновенно выкрасили оба ската, чтобы “отрезать противнику пути отхода”. Тактический приём такой.

Конечно, он устроился рядом с Дуйсенбаем, только тот красил сверху вниз. Встретились на середине ската, обговорили многажды обговариваемый вопрос необходимости скорейшего построения коммунизма и разошлись: один продолжал красить вверх, другой – вниз.

Страстно ожидаемое всегда случается. Особенно, если его хорошо подготовить. Но всё испортил наш комбат. Батю принесло как раз перед критическим моментом, и он сразу всё просёк. “Комедь ломаем? Ты старший?”- “Так точно, товарищ подполковник!”- “Ага, - говорит, -Кундызбекова вижу, где Кузнецов? Вот он, драгоценный (у него все драгоценные, когда злится). Так, три танкиста, три весёлых друга. Как майора снимать будете?”

Говорю, что мы об этом не думали и что товарищ майор сам стал красить, это его инициатива. У Бати один ответ: ты старший – ты за всё отвечаешь, а если что случится, знаешь, что с тобой будет. И комедь эта тебе может боком выйти. Хотя, судя по нему, ему самому эта “комедь” не неприятна. Хотя, нарушение субординации.

И наступил критический момент. Замполит понял, что ему некуда деваться. Он докрасил доверху, а на том скате выкрашено, как и всё вокруг. Увидал комбата и спрашивает: “Товарищ подполковник, а как здесь слезают?” Батя отвечает, что он не должен вмешиваться в работу в присутствии старшего (кивок в мою сторону), пока работа идёт нормально и что вопрос слезания – в моей компетенции.

Что делать, я не знал, но Медный Лоб замахал руками. Наверно, скользко ему было. Он шлёпнулся на свой круглый пузик и поехал по свежеокрашенной кровле, что-то крича и пытаясь схватиться руками за что-либо, переворачиваясь с пузика на спину. Верёвка была достаточно длинной и он повис под обрезом крыши, вопя всякие слова.

Мы его, конечно, сняли, поставив две лестницы. Вывозились в краске отчаянно, но как он был извазюкан, так это не сказать. Он обиделся на нас, что мы снимали его, как мешок, а не как старшего офицера, заместителя командира полка. Он так и выразился. Что он хотел этим сказать, не знаю, но думаю, что если бы внутри этого обмундирования что-либо было ценное, грузили бы осторожнее. А так –мешок он и есть мешок.

Самый лучший Новый год

Первые полгода службы у меня были самые тяжёлые. Какая-то безысходность давила. Очень помогала сестра маленькими посылочками: то сигареты, то конфеты, то книжки, тёплые перчатки, шерстяные носки. Правда, носки старшина изрубил топором на своём чурбачке. Был у него такой чурбачок, на котором он уничтожал всё то, что, по его мнению, было не положено иметь солдату. Правда, мой фотоаппарат, дорогой “Киев-3с”, он отдал мне, когда я уезжал домой. А теплущие носки, толстые такие, которые я проносил меньше одного дня, изрубил.

Перед Новым годом она прислала маленькую полиэтиленовую ёлочку, крохотного Деда Мороза, немножко конфетти, ёлочные украшения. сладостей и крошечные свечечки. Не успел даже полюбоваться, как подошли Евгеша, Женька и Кузя, отобрали и сказали, что одному это слишком много. Не у всех, дескать, такие сёстры. У нас во взводе все посылки делились. Дали, правда, несколько конфет. Да я и забыл о посылке через день, не до того.

Новый год я должен был встретить в карауле, “чтоб служба мёдом не казалась”. Рота пошла к “шефочкам”, а “провинившиеся” – в караул. Да ну их, этих “шефочек”, они смотрят на солдата, как на мусор какой, танцует с тобой, и чувствуешь, как ей противно. Лучше гальюн мыть, чем к таким девкам.

Мне повезло, я попал в одну смену с Кузей, Евгешей и Дуйсенбаем. Очень приятная компания.

Когда ехали в караул, Евгеша сказал, чтобы я протоптал дорожку вокруг большого пня. Зачем, говорю. “Совсем дурак, даже не притворяется.”-сказал Евгеша. Ну, я его послал куда подальше: пусть идёт прямо и не сворачивает.

У нас была смена с двадцати трёх до часу, как раз на Новый год. Мы ночью ходили по посту, чтобы видеть друг друга. Это сточки зрения “охраны и обороны”, так сказать. А если просто так, то не так тоскливо. И вот смотрю, они на моём посту топчутся вокруг пня. Почему, мол, не протоптал дорожку, говорят. На пеньке стоит моя ёлочка, украшенная, около неё Дед Мороз с чем-то, похожим на ружьё. Стоят свечечки, лежат конфеты. Кузя вытаскивает из-под тулупа бутылку лимонада, Дуйсен-бай –четыре бумажных стакана. “Ну, солдаты,- говорит Кузя, - треснем за Новый год, за первый год службы, чтоб второй и третий по-быстрому прошли. Зажигай свечки.”-это мне.

Мы сняли тулупы, выпили лимонаду, закусили конфетами как раз в ноль часов, повесили автоматы на шею, положили руки друг другу на плечи и пели тихонько вокруг пенька про родившуюся в лесу ёлочку.

Конечно, мы грубо нарушили, чего там. Но эти парни подарили мне праздник, когда мне было так паскудно, как, пожалуй, никогда до этого. Я не думаю, будто им было легче. Мы все с трудом входили в крутую солдатскую жизнь. Потому тот Новый год на посту для меня до сих пор – самый, самый, самый.

Настоящий солдат

Таги Исмаилов схлопотал три месяца без увольнения уж не помню, за что. Скорее всего, через свой дурной характер. То есть, это взводный его таким считал, вот и “наградил”. Таги очень переживал, потому что у него в соседнем селе “образовалась, понимаешь, женщина, ничего такая”, а “мужчину без женщины только враг оставляет”, потому что он солдат и у него от этого боеготовность падает. Мы со смехом говорили, что его боеготовность должна только подниматься. Таких шуток он не понимал.

Конечно, трагедь. Адреса он не знал, фамилии - тоже, они встречались в городе. Искать по его описанию охотников не находилось. В самоволку - за ночь не обернуться без транспорта.

Должна была приехать комиссия из округа, нас, соответственно, натаскивали в усиленном режиме. Было откуда-то известно, что особенно будут “щупать” караульную службу. Опять же, никогда не знаешь, где нарвёшься, потому что этого никогда не знаешь.

Наша взвод попал в караул. Почему-то нас не повезли в караулку, мы шли пёхом. Таги вдруг заорал: “На гору идём в караул.” На него цыкнули, он замолчал. Пришли, первая смена пошла на посты, прежний караул удалился, наша смена взяла термосы и пошла за ужином. Всё, как всегда.

Отстояли смену, пошли во вторую, и тут припёрлась комиссия. Пара генералов, наш комдив, наш КП, какие-то полковники, наш комбат, ротный – целый взвод экскурсантов с гидом, нашим начкаром. А я, как на грех, не вижу на соседнем посту Исмаилова, чтоб его, Исмаила-Таги-оглы. Он должен торчать на посту, я должен его видеть, а его нет. Ну, чего-то будет. Мне говорят: “Сдать пост!” Сдал, шлёпаю за комиссией.

Входим на пост Таги, а там никого нет. Проходим по посту и слышим рычание. Подходим ближе и видим рычащего Таги. Он лежит на стонущей женщине, занимается этим делом и рычит. Комиссия, конечно, остолбенела. Послышались команды типа “Отставить!”, “Прекратить!”, “Встать!” Женщина завизжала и попыталась вырваться из-под Таги, да куда там!

Наконец, он закончил это дело, обмяк и замолчал. Женщина, упираясь пятками в землю, выползла из-под Таги и так же на спине выползла за колючую проволоку, ограждающую пост. И убежала.

Ну, труба мужику, трибунал, дисбат и прочие “радости”.И тут генерал-лейтенант, видимо, глава комиссии, с удовлетворением провозглашает: “Вот настоящий солдат! Даже на бабе оружия из рук не выпустил. Настоящий солдат! Молодец! Пойдёмте, товарищи.” Повернулся и пошёл, комиссия за ним.

Действительно, в правой руке Таги держал автомат, а в левой – подсумок с патронами.

Таги надо было наказать. Случай ведь беспрецедентный. Но. Генерал назвал его настоящим солдатом, а это не что-нибудь! За это не наказывают. Поэтому командование ограничило хождение Таги в увольнение за то, что он “позволил постороннему лицу подойти к границе охраняемого объекта на расстояние, ближе установленного в “Табеле постам.” И не поднял тревоги.

***

Мой сосед носил обувь на один-два размера больше, чтобы, как он объяснял, не разнашивать новую. В носок туфли он вкладывал газетный комок, а купив новую пару, он вынимал комок из старой пары и вкладывал в новую. И все было хорошо, пока не случился Кошмар, поломавший привычно устроенную жизнь.

Соседу попалась хорошая халтура, на две-три сотни рублей. Его зарплата была около ста сорока, так что можно представить. Руки у него были при себе, он быстро и качественно сделал эту работу. И все было бы хорошо, но…

Любой мужик знает, что деньги от халтуры нельзя отдавать жене, эта мысль мучила его всё время, пока он с ребятами отмечал; потом он заменил газетный комок в туфле – денежным, а дальше просто забыл об этом. Потому что эта мысль пришла, когда он был в хорошем подпитии. Утром жена сказала, что никаких денег она не видала и он решил, что деньги, тю-тю, накрылись, потому что она - сука. По опыту он знал, что у нее ни копейки не вытянуть.

Через год он купил новую обувь, вытащил из старой бумажные комки, и один из них оказался смятыми купюрами. Он положил комок в горячую воду, деньги развернулись. К сожалению, почти все они были продырявлены ногтем большого пальца. Такая неприятность, ё-моё, ах ты ж, и обувь не обмыть по-человечески. И деньги пропали, кто ж их, дырявые, возьмёт!?

Подошедшая жена увидала дырявые деньги и предложила их обменять: у неё бухгалтерша в подругах. Конечно, придется ей за помощь, это ж не просто так, это же деньги, да и деньги с большими дырками, как бы половину не пришлось отдавать. Сосед поёжился, да деваться некуда.

Огорчённый чёрной жизненной несправедливостью, сосед зашел поплакаться: надо ж, как надирают рабочий класс, а я, признаться, не мог понять, в чём суть. А когда понял, объяснил, что деньги меняются один к одному, лишь бы сохранились номер и серия, что надо просто пойти в ближайший банк. Он мне не поверил, но потом спросил главбуха на работе, та заверила, что я говорил правду.

С женой у соседа произошла рукопашная, но победила дружба: жена поставила бутылку. Потом было два визита: её и его. Она сказала, что если я студент, то нефиг лазить в чужую жизню, у всех жизня своя, и нефиг лазить. Вот. А то очки наденут, мать-перемать, так и разэтак, студенты, давить таких студентов. Сосед пришел в глубокой печали: ну кому можно верить, если собственноручная кровная жена дурит единоутробного мужа из-за денег? Это ж ведь как жить? Кошмар! Он так и произнес, с большой буквы.

Жизнь поломалась. Кому верить, если жене нельзя! Что я мог ему сказать, ёлки-палки? Что мы сами выбираем своих женщин? Смешно. Или, что не надо жрать столько водки? Или – ещё лучше, - что надо чаще стричь ногти на ногах?

Червяк

Мы ездили в лес с ночевкой. Никаких палаток тогда не было, мы недавно дембельнулись, и ночёвка в лесу не была ничем необычным. Просто взяли с собой девчонок и поехали.

Когда подъезжали к Ленинграду, оказалось, что деньги мы потеряли, осталось только на трамвай: по три копейки на нос. А жрать хочется, да и вообще. Полазали по карманам, ничего не нашли, высказали нашему казначею все, что о нем думали.

Тогда Гелька говорит: “Мужики и дамы, я вас накормлю, напою, спать положу, только мне не мешайте. Посекли? И мы идем в ресторан ”Московский”, где будем заказывать голубцы” .А он был прямо напротив Московского вокзала.

Пришли, заказали, едим. Гелька подзывает официанта, показывает ему зеленого червячка, найденного в голубце, и требует жалобную книгу. Прибегает бледный ресторанный какой-то начальник и начинает шёпотом уговаривать Гельку не губить репутацию ресторана в обмен на шикарный бесплатный обед и деньги на такси.

Когда нас привезли домой после этого обеда, Люсиха спросила: “Откуда ты знал, что тебе попадётся червяк?” Гелька сказал: “Я его снял с твоей спины в электричке”.- “Гелий Петрович, извини, что я тебя по отчеству, но иначе не могу: ты великий человек”. Гелька скромно признался: “Да я это знаю, с этим ничего не сделать”.

Никогда больше у меня не было таких роскошных обедов.

Лидер

Ваня поднялся в девяностые на красках. Первую свою краску он сделал в железном ящике из-под мусора: налил воды, насыпал мела, дешевого обойного клея, перемешал лодочным мотором. Получилась “Краска белая дисперсионная ПВА”.

Дело развивалось, пошли хорошие деньги, стали потихоньку делать нормальные краски, появился цех, пора было браться за рекламу. Ваня решил сделать её в Финляндии, чтобы все было импортно.

Сигнальный экземпляр очень понравился: обложка была красочная, яркая. А главное – на обложке был его портрет и надпись: “Лидер российского производства красок” - и название фирмы. Ваня как-то и не вчитывался в текст буклета: все давно обговорено, обсосано. Все было путем, и Ваня с удовольствием оставил автограф под своим портретом. Вообще-то буклеты обошлись дороговато, но оно того стоило. Его главбух спросил: “Ну как, платим?”. Ваня кивнул.

Буклетов назаказали на всю Россию. Катастрофа произошла, когда прибыли первые два “Соболя” с буклетами. Зам по производству вытащил один буклет и заорал матерно. Выскочившему Ване он ткнул обложку в нос, и Ваня, наконец, увидел, что в слове “Лидер” вместо “Л” стоит “П”, то есть, он не “Лидер российского…”, а сами понимаете, кто! И весь кузов набит этим, и второй, и те, которые ещё в пути, и те, которые чёртовы финны со своей проклятой обязательностью уже напечатали. Это же сколько денег! А отдавать как? Ваня рванул в Финляндию, где ему показали подписанный им же сигнальный экземпляр с буквой “П”.

Этим, собственно, все закончилось

Пуговички

Жорики пошёл служить, а на его койку поселился парень, назвавшийся Сэмэном. Мы потом его так и звали. Когда он спал, то всегда укрывался своей курткой, которую он называл кухвайкой. Ну, как многие украинцы, он вместо “ф” говорил “хв”. Он очень берег свою “кухвайку”: это было всё, что ему осталось от отца, которого он, видимо, любил. О себе он говорил, что он “з Украйины” - и всё. Есть ли у него родные, где он родился – мы не знали о нём ничего. По его фамилии – Мыхайлив – знали, что он из Западной Украины. Просил, чтобы говорили с ним только по-русски. У нас были его земляки, но и с ними - только по-русски. Он никогда с нами ничего не праздновал, не ходил в кино, не ходил за грибами. Целыми днями сидел в читалке и всегда в одиночку. Спортом не занимался. И к девчатам не ходил. Какой-то не такой.

.Потом случился пожар, барак наш почти выгорел, Сэмэн полез за своей “кухвайкой”, но спасти её не удалось. Лечил ожоги и ругался. Как-то у него сорвалось, что не так её жалко, как пуговички. Мы решили, что заговаривается парень, больно всё же. У нас поговорка появилась: не так “кухвайку“ жалко , как пуговички.

Мы с ним вместе служили в армии все три года. Уже на третьем году, зимой, он сильно поджёг свой бушлат у костра. Глядя, как он чмокает губами, рассматривая дырки в бушлате, я поддел его: “Ничего, главное, пуговички целы”. Он с сожалением посмотрел на меня: “Дурак ты и дураком останешься, что ты понимаешь в пуговичках!” – “Да ты что, серьёзно, насчёт пуговичек?”. – “Ну да, о них,”- ответил Сэмэн. Тяжко вздохнул и рассказал.

Оказывается, после войны его отец нашел в лесу схрон с оружием и целым ящиком золотых монет. Оружие он не тронул, а часть монет рассовал по карманам, рассчитывая прийти ещё раз. То ли отца кто-то видел, то ли там вообще охрана была, Сэмэн не знает, но отцу подбросили записку: верни, что не твоё, а то… Отец ничего не вернул, потому что “энкаведисты” много там стреляли, Сэмэну было тогда лет семь-восемь, не помнит особенно. Точно знает одно: мать пришила вместо пуговиц на зимнюю одежду золотые монеты: на своё и отцово пальто и на “кухвайку”. На всякий случай. Вскоре отец пропал, хата сгорела, и осталась от всего добра только “кухвайка”. Они с матерью кое-как выжили, потому что в селе боялись им помогать. А монеты продавать страшно. Потом матери не стало, и он уехал в Сибирь, подальше. Друзей заводить боялся, мало ли что. Когда сгорел барак, ему стало легче, хотя и не удалось спасти монеты. Вот скоро дембель, и пошли они на хрен, эти золотые монеты, это чертово богатство. Лучше он сам заработает, чем трястись, как они с матерью.

Наряды

У прораба Бондаренко был длинный нос и не было подбородка. Чтобы не походить на крысу, он носил бороду. Борода была похожа на проволочную, и это служило предметом постоянных шуток.

И ещё, он невнимательно читал наряды, в основном, смотрел на сумму. Если он считал, что денег слишком много, читал внимательно и безжалостно уменьшал. Он это умел.

А я был бригадиром молодым и, признаться, никчемным. Просто ребята решили, что если у меня почти десять классов, а у них по четыре, то бригадиром должен быть только такой высокообразованный. Я же не очень знал, что такое наряды, как их составляют и на основе чего. Ну и “пролетели” мы с заработком один месяц, второй. И ребята решили воспитывать из меня хорошего бригадира, устраивая мне воспитательный мордобой. Просто, если я слов не понимаю, должен понимать кулак. Не может быть, чтобы человек с таким образованием не мог ради бригады постараться. Не хочет – надо заставить. По–ленински: не можешь - поможем, не хочешь – заставим. Дали месяц на раздумье.

Чтобы разобраться во всем, нужно было время, а его не было, пора было составлять наряды. Я составил описание работ, но получалось мало. Что делать? Чтоб ты, зараза, думаю, со своей проволочной бородой, нечёсанной и неполотой. Передо мной пачка бланков лежала, и я чисто механически написал: “Прополка бороды про--раба Бондаренко, ед. изм –штука, кол-во – 10 тыс/м.кв., расценка – 10 руб/1000 шт”. И следующая строка: “Окраска бороды прораба Бондаренко в рыжий цвет квадратно-гнездовым способом”. Денег тоже немного. И так далее.

Только я вовсю расписался, как вваливается Бондаренко: “Сколько телиться будешь, завязывай.” Цапнул из рук наряды, быстренько просмотрел суммы, подмахнул и сунул себе в портфель. А я остался сидеть, как говорят, с раскрытым ртом. Когда он прочтёт, он же мне устроит. Должен же он читать, что там написано.

Оказалось, не должен. То есть, деньги мы получили, а ребята сказали, что вот, мол, просто побеседовали с тобой – и сразу денег больше стало. Да. Если бы они знали.

Приезжает старшая нормировщица: где Бондаренко? Где бригадир арматурщиков? Я уже всё понял: сейчас будут меня на четыре кости ставить. “Я бригадир, - говорю, -а какие дела?” Она сует мне этот наряд: что за цирк с бородой Бондаренко? Я объяснил, что это просто шутка такая, а прораб всё равно наряды не читает. Она похихикала немного, а деньги, мол, я с тебя сниму. И скажи спасибо, что без выговорешника останешься.

Но снять не получилось. Грянул День строителя с премиями, торжествами, поездками на лоно с дамами и бутылками. Спящему под кустом Бондаренко кто-то обрезал бороду и он решил, что это я, непонятно почему. Наверно, я громче всех смеялся. Началась разбираловка. Он попёр на меня: я тебя, щенка, сейчас на сучок одену, на ближайший листвяк повешу. А что, он здоровый мужик, а во мне и шестидесяти кило тогда не было. Ну, я со злости и рассказал ему о прополке и окраске бороды. Зачем же, дескать, резать, если мне заплатили за уход? Он взбесился – и на меня, а я от него. Выскочили на главного инженера. Бондаренко рассказал ему свою версию, я – свою. Главный, смеясь, обещал проверить наряды, и если действительно окажутся значительно заниженные суммы, прорабу придется заплатить из собственного кармана, из тех денег, что он получил в виде премии за экономию фонда заработной платы.

Деньги он нам вернул, но мне посоветовали валить с бригадирства. Я свалил.

Должен сказать, что никогда я не встречал подобных главных инженеров. А может, просто не встречал больше прорабов Бондаренко?

Солдатская доля

Срочную пришлось служить в маленьком городишке, жители которого солдат не любили. До сих пор не пойму, за что. Еще в карантине, помню, был случай. Шли мы из бани, и я попросил разрешения у помкомвзвода купить пачку сигарет. Он показал рукой: “Вон впереди магазинчик, бегом марш, до поворота роту догнать!”.

Вбегаю в магазин, а там очередь. Обращаюсь к людям: “Разрешите, пожалуйста, без очереди пачку сигарет, а то рота уходит”.И услышал возмущённые вопли: “Ах ты, жаба поганая, на наши деньги жрёшь, да ещё без очереди! Осточертела наглая солдатня, везде она воняет! На улицу не выйти , чтобы рожу поганую не увидеть!” И так далее. Кто-то из женщин взвизгнул: “Да выкиньте, мужики, этот кусок дерьма из магазина!” Двое любителей двинулись ко мне, протягивая руки: ”Ща мы тебя, жаба, поучим”. Я съездил сапогом в грудь одному из них, как учили. Он улетел в очередь, а я выскочил на проезжую часть. Как раз подходила рота и я нырнул в строй. Выбежавшая очередь полила нас матом. Помкомвзвода спросил: “Ну как, доволен?”. Я ответил: “Так точно, товарищ старший сержант, полностью доволен”.

Короче, прошло полгода до зимних учений, и я был твёрдо уверен, что нет хуже солдатской собачьей доли, а впереди ещё целых два года с полтиной. Да ещё учебка эта, мать бы её, гоняют с утра до вечера.

Ехать нам было в наш зимний лагерь под Дорогобужем-на-Днепре. Приехали мы ночью, мела позёмка, холодрыга в шинели. Меня воткнули посыльным по штабу, поэтому был свидетелем не очень понятного разговора КП с местным предколхоза. Тот предлагал помощь в разгрузке боевой техники и разобрать солдат по избам. КП твердо стоял на своём: солдат должен научиться стойко переносить все тяготы и лишения воинской службы, а предколхоза стоял на своём. Люди хотят общаться с солдатами, у них тоже дети в армии служат. Народ и армия едины. Кончилось тем, что КП послал предколхоза подальше, а увидев меня, пообещал трое суток: нечего челюстью хлопать, наряд есть наряд.

Всю ночь я мотался с книгой приказов между станцией и лагерем, поспать не пришлось. Когда рассвело, я уже еле волокся по деревне, голодный, усталый и злой. Из переулка вышла бабулька в ватнике. Я хотел пройти мимо, она окликнула: “Погоди, сынок”. Вытащила из-за пазухи кринку и кружку: “Попей молочка парного, сынок. Мой внучок тоже вот служит, ему кто-то молочка нальёт”

Ноги у меня отказали, я плюхнулся в снег и заплакал.

В маленький городок под Москвой мы приехали уже вечером, поселились в холоднющем домике. Ребята взялись за отопление, а я пошёл за жратвой. В магазине была очередь и я, чтобы не напрягать, молча встал в хвост. Через пару минут вошла какая-то женщина и сразу заорала: “Верка, б…ь, ты что, слепая, дура! У тебя солдат в очереди стоит, идиотка! Совсем баба охренела!”.

Всё, думаю, сидеть нам до утра голодными. Очередь зашумела, расступилась и меня протолкнули к кассе. “Ты извини, солдат, мы не видели. Бери, что тебе надо”. Слегка обалдевший, я набрал продуктов и пошёл восвояси.

Мы подкрепились, и старшина сказал, что мы идём в кино, он узнал, где это. Деньги были у меня, я прошел к окошку кассы и постучал. ”Чё тарабанишь, кино началося, приходи завтра”-ответил женский голос. Я крикнул: “Всё, товарищ старшина, уже не пускают, опоздали”. Из окошка высунулась женская голова: “Какой старшина, вы чего, ребята?”.Увидела нас и заспешила: “Счас, ребятки, счас, всё будет, как надо”. Открыла входную дверь, завела нас в зал, где уже вовсю шёл фильм, включила свет и закричала: “Васька, солдаты пришли, давай сначала! Девки, разбирайте солдат!”.

Это был праздник, какой-то второй Дорогобуж. Мы там были неделю, и были самыми для всех желанными людьми. Офицер, с которым мы работали, объяснил просто: здесь немцы были, творили всякое, люди помнят, что солдат брюхо под пули подставляет, чтобы гражданские живы были.

Как всё просто…

Медвежья болезнь

Мы вошли в лес и удивились обилию ягод прямо у дороги. Водитель спокойно объяснил: “В деревне одни алкаши да дети, вот “хозяина” некому пугать, - и показал,- вон, видишь, “хозяин” отметился”. На земле лежала замшелая коряга со следами от зубов, под корягой небольшая продолговатая ямка с полосами от когтей. Появилось ощущение падения с большой высоты, ноги задрожали. ”Ничего, - сказал водитель, -он сейчас добрый”. Девчата разговора не слышали, они моментально окружили огромный малинник и молча в него врезались. А мы стали искать грибы.

Времени прошло минуты две или три. Сначала раздался одиночный визг, почти сразу же за ним рёв медведя, за этим – мощный хоровой женский вопль. И удаляющийся треск. Выскочившие из малинника девчата на большой скорости рванули к автобусу. Водитель и я - за ними.

Близко к автобусу подойти было нельзя из-за ужасной вони, исходившей от Лильки: это её визга медведь испугался и обделал содержимым своего кишечника. Вот эта самая “медвежья болезнь”.

Водитель Лильку в автобус не пустил. Девчата затопили баньку на берегу речки, Лилька залезла в речку, прополоскала там свою одежду и долго мылась в баньке.

По общему мнению, запах остался. Я тоже был с этим согласен. Поэтому, когда Лилька ночью, как обычно, пришла ко мне, ничего не получилось из-за отвратительного запаха от её волос. А волосы у неё были густые и длинные.

Лилька очень обиделась и больше никогда ко мне не приходила. Жалко, конечно, но очень уж воняло.

Немтой

Я сидел в комнате и полировал свой любимый нож в форме малайского криса, когда вошёл Санька Немтой, держа большущую крысу в руках.

Собственно, Санька немым не был, он был почти совсем глухой. Лет в десять он сильно простудился, что-то случилось с отцом, он испугался. И оглох. Говорил он с трудом, по памяти. Вот его и звали Санька Немтой. Именно немтой, потому что немой означает – не мой, чужой. А он свой, только немтой.

Я был единственным в бараке, кто не смеялся над ним, поэтому Санька часто ко мне заходил. Поговорить. Правда, иногда смеяться над ним было опасно: он мог озвереть, и тогда становился страшен: при ста с лишним килограммах он состоял только из мышц и костей. Со мной у него была дружба.

А крыса была его личным врагом: она прогрызла его чемодан в кладовке и изуродовала его любимую книжку сказок кавказских народов. Шикарная такая книга, подарок. И вот он её поймал. Санька держал крысу за шею и задние лапы, растянув, как тетиву. “О, - сказал он, омал, уву обагу”.Санька дал мне насладиться своим триумфом и предложил: “Угай, д-д,авай ххиаином и па-па озом”. Я согласился, от крыс не было спасения. Керосин был, взяли тряпку, дратву, мой нож, пошли в коридор, подошли к крысиной дыре в углу около умывальника, присели. Я обмотал крысу дратвой, привязал тряпку, облил керосином и поджёг.

Что можно сжечь деревянный барак, мы как-то не подумали. Это уже потом, после “разбора полётов”. А тут получилось всё не так.

Когда тряпка загорелась, Санька стал совать крысу головой в дырку и отпустил её голову. И эта зараза, вместо того, чтобы нырять под пол и поджигать барак, извернулась и нырнула Саньке в трусы. Может, она нырнула бы в мои, но на мне были плавки, а на Саньке – “семейные”, как их теперь называют, трусы. И там она вцепилась зубами в Санькин член.

Санька заорал, вскочил, попятился, пытаясь одновременно вытащить крысу и погасить огонь. Зацепился за ножку умывальника, упал на пол, ударился головой об бутылку с керосином и вырубился.

А мне, признаться, сначала стало смешно, дуболому. Потом схватил с пола свой нож и воткнул в крысу. Она вякнула и сдохла. Я отцепил крысу и услышал женский вопль:” Убили, убили!” Это дежурная, Машка-дура, пошла посмотреть, кто орёт, а тут я с окровавленным ножом над лежащим Санькой. Народ, само-собой, из комнат выскочил. Погнал их за врачом, а они, кретины, узнав, что произошло, устроили коллективное ржанье. Смешно им.

Пока врач пришёл, Санька очухался, я “обезвредил” Санькину рану своей мочой, перевязал куском простыни. Врач поставил Саньке скобки на голову и попытался снять с Саньки трусы. Санька воспротивился: “Свои снимай, у тебя свой есть, вот и смотри“.

Сначала я не врубился, что Санька отвечает на вопросы врача. Обычно надо было орать или жестикулировать. Санька тоже понял не сразу. Когда врач ушёл, он сказал: “Фуффай, я фыффу” – Я не понял: “Чего ты слышишь?“ – “Ффё, - сказал Санька, - вуыгу фыфу.“ Действительно, в соседней комнате играло радио. У Саньки было испуганное лицо. “Ой, фё вузе, фё вузе?”, повторял он.

На следующий день Санька пошёл в медпункт, где ему сказали, что слух у него хороший, теперь надо учиться говорить. Я пытался учить его, ничего не вышло. Сейчас я понимаю, что и не должно было.

Через некоторое время к нему приехал отец и увёз его с собой. “К разговорному доктору,” – объяснил он.

Надеюсь, что Санька Немтой превратился в Саньку Чистякова.

Поездка в Таллин

Серёга давно хотел побывать в Таллине. Или в Риге. Лучше, конечно, сначала там, а потом там.

У них в автопарке организовали автобусную экскурсию в Таллин, Серёга съездил, но впечатление осталось плохое.

Купил он, как человек, пару бутылок “Вана Таллин”, кусок колбасы на закусь, какую-то булочку, зашёл в кафе, взял стакан, открыл бутылку. И только хотел налить и выпить, как подошёл мент: “Стэс не ппют”.Во падла! Купил Серёга стакан и пошёл в сквер. А что делать, если по-людски не дают? Сел на скамейку, закурил, вытащил из кармана бутылку и стакан. Только хотел налить, как подошёл мент: “Стэс не ппют”. Да что в самом деле, издеваются, суки! Где выпить человеку? Парадняки все на замках, как не у людей. Менты эти позорные ходят, будто сами не пьют.

Где можно выпить в чёртовом городе? Домой везти бутылки – так ведь засмеют. Скажи кому. Походил по Таллину, а всё не то. Выпить хочется, две бутылки в карманах, а негде. Отчаявшийся Серёга зашёл в туалет, хоть там ментов позорных нету. И прямо из горла, сидя на унитазе, высосал обе бутылки. Закусил, конечно. Не понравилось, вкус какой-то не тот. Наша водка лучше, и забирает, хотя и дешевле.

Ездить в Ригу ему уже расхотелось.

Дивный букет

Мы готовились к новоселью и я поставил вино в двух двадцатилитровых бутылях. Должно было получиться около десяти литров вина, Из которых литра три пойдет на новоселье, литра полтора я принесу в нашу лабораторию, столько же -жена в свою. Потом всякие праздники, события. Словом, только-только. В магазине же - одна дрянь.

Бутыли я поставил в тазики под стол, чтобы мой трехлетний сынуля не наехал своим трехколёсным велосипедом. А у жены был бзик – мыть пол на кухне, и она вытащила тазики из-под стола. Конечно, мой велосипедист наехал задним колесом на тазик, бутыль опрокинулась, разбилась и вино полилось по свежеокрашенному полу.

Сын мой заявил, что он “нитяана” и поехал по своим делам. Я схватил тряпку, которой жена мыла пол и стал собирать пролитое в тазик. Тут пришел мой брат, я закрыл тазик полиэтиленовой пленкой и задвинул его под стол. А стекляшки собрал в мешок.

Я, признаться, забыл про этот тазик, и он простоял там несколько дней. Тут жена забухтела о чем-то с упоминанием своих подруг, которым достались лучшие мужья. Она эту песню пела не первый раз, я знал её наизусть, она мне надоела. Я знал, что её подруги поют своим мужьям аналогичные. “Ах так,- думаю,- я напою вас вином, тебя и твоих подруг”. Вытащил тазик, профильтровал, добавил сахара, корицы, ванилина, кардамона – и разлил в молочные бутылки.

”Вино” получилось дивного малинового цвета, просто драгоценный камень. Жена угостила им своих подруг, они были в восторге. ”Ах, какой дивный букет!” На новоселье они пили только его. Я попробовать не рискнул, сказав, что оно только для них, не соврав ни-ни.

Потом, когда меня спрашивали, как делать такое вино, я говорил, что это тайна всех тайн и не подлежит разглашению . В самом деле, не мог же я сказать, что использовал тряпку, которой жена мыла пол на кухне, перед этим вымыв его в туалете.

Может быть, именно в этом состоял секрет “дивного букета”?

Ненормальная страна

Было это ещё в советские времена.

После окончания совместной работы собрались на прощальную вечеринку специалисты немецкие, французские, американские, испанские и наши, советские. Сидели, разговаривали. Было высказано мнение, что русские, оказывается, нормальные, очень грамотные парни, и что с ними приятно работать. С другой стороны ответили, что и нашим было приятно общаться с хорошими мужиками, которые… ну, и так далее.

Один американец сказал, что он после вечеринки сразу сваливает на самолёт, у него бунгало на Гавайях; немец – в Таиланд, где он арендовал домик на берегу; французы собрались ловить рыбу в Атлантике на клубной яхте; испанцы собрались в Перу по дорогам конкистадоров.

Поскольку наши молчали, их спросили, куда они собираются, если не секрет. Ну какой секрет, мы все в колхоз едем. Собственно, перед командировкой было сказано: отдохнёте за границей – и со свежим силами в колхоз.

Ребята так и сказали: мы все сразу на месяц в колхоз на уборку то ли турнепса, то ли картошки .”Насколько я знаю,- сказал немец,- ваш колхоз есть предприятие государственное. Почему вы туда едете после такой напряжённой работы? У вас контракт?” Ребята пытались объяснить, что у нас в стране всё время посылают в колхозы-совхозы старшеклассников, студентов и инженеров. И это общепринятая практика.

Иностранцы возроптали. Француз заявил, что он не любит нашу страну, допускает, что мы её тоже не любим, но при этом не представляет, что можно так клеветать на свою Родину. Немец сказал, что нельзя настолько нерационально использовать кадры такой высокой квалификации. И пошло-поехало.

Наконец, все пришли к выводу, что если мы не врём, то такая страна не должна существовать, поскольку устроена неправильно. Наши только похихикали.

Кто же из них тогда мог знать, что наша страна вскоре развалится именно из-за того, что неправильно устроена?

Пришить пуговицу

Всё вроде было нормально. После ночных стрельб чистили оружие, как всегда, оголясь по пояс, чтоб не обляпаться маслом. Потом помыться, одеться и в столовку. Ну и выскочил из ружкомнаты по-быстрому, а то наберётся толпа у раковин, на повороте чуть не сшиб старшину. Не книксен же перед ним делать, ну! “Виноват, товарищ старшина!” - и хотел бежать, но нет! Остановил. Мораль читать, сыпать своими афоризмами.

“Куда бегом? Команды в атаку не было. Старшина роты идёт, а солдат без головы летит. А здесь армия, а не институт, здесь всегда думать надо. Смотреть надо по сторонам.” И понесло его. Мы знали наизусть все его афоризмы. “Некоторые солдаты чистят обувь в сапогах, в то время как чистить их надо утром на свежую голову.”- “Пол натереть, что дом построить: вот тебе кусок, а вот тебе кусок, а вот тебе плинтус – и до обеда хрен сделаешь.” – “Служить надо не хорошо, служить надо не плохо, а служить надо как по Уставу.” – “Танкист должен выглядеть так, чтобы как баба увидала, сразу подумала: этому я дам.” И так далее и без конца. Чтоб тебе, макарон!

Во, команда к построению, а я не умылся. Конечно, старшина момента не упустил: что же это, не помывшись, в строй? Бегом к раковине, по лицу и рукам водой, - и за гимнастёрку. Пуговица от воротника отлетела, щёлк по полу. Пришить не успеть, вдруг не заметит. Ага, щас!

Он только рот раскрыл: “Рота…” –и увидал, макарон.

“Застегнись.”- спокойно так. “Пуговица оторвалась, товарищ старшина.” Он настойчивее, уже по Уставу: “Застегнитесь, товарищ солдат!” Показываю пуговицу: “Только что оторвалась, товарищ старшина. “Вы слышали, что я вам приказываю застегнуться, товарищ солдат! Немедленно застегнитесь!” Ну, макарон! Пуговица – вот она, как застегнуться? А он уже землю роет копытами. Уже голосит: “Выйти из строя!” Вышел. “Застегнитесь, товарищ солдат!”

Я уже допёр, что надо было попросить разрешения пришить пуговицу. Теперь поздно, остаётся только долдонить, что она оторвалась. А у него сейчас клапан сорвёт: как же, приказание не выполняют! Во, макарон!

Рота стоит под окном штаба части, на вопли старшины вышел дежурный. Наверно, ему забавно было этот концерт смотреть. Он бы, наверно, позабавлялся, но в столовую надо приходить по расписанию. Подошёл: “Погодите, старшина. - и ко мне, - Пришить пуговицу, три минуты. Время!”

Галопом в казарму, там меня встречает Женька с заострённой спичкой. Протыкает воротник, вдевает ушко пуговицы, опять протыкает воротник. Всё! Галопом назад. “Товарищ капитан, Ваше приказание выполнено! Разрешите встать в строй.” Капитан разрешает. Старшина командует, и рота под командой старшего сержанта Сирадзе идёт в столовую.

Я знаю, что он ещё не раз напомнит мне эту пуговицу. Причин много. Отсутствие находчивости, неспособность быстро ориентироваться, невыполнение приказания старшего по званию, тупое упрямство, неспособность признавать свои ошибки и тэдэ.

Да и плевать, дембель неизбежен.

Солдаты, баба!

К тому времени мы уже втянулись в солдатскую жизнь, высохли, стали походить на гончих и начали поглядывать в сторону юбок. Старшина вдалбливал нам, что самое страшное на свете - это баба, потому что страшнее ничего нет. Она мешает служить, вот в чём дело. Ты на неё смотришь, отвлекаешься от несения службы, а ей только это и надо. Чтоб ты на неё смотрел, руки к ней тянул, а не нёс службу. Вот отслужишь, женишься, тогда другое дело, хоть ложкой ешь. Ты её построишь, она будет у тебя ходить строевым шагом, а не отвлекать.

Окно казармы было на втором этаже, через забор видны были кустики и слышны слова типа “ой, что ты делаешь”, “ой, не надо” или “не торопись”, всякие сопения, стоны и прочее. Когда окно открыто, заснуть невозможно, а днём вся рота квёлая. И так изо дня в день.

Ну, и загнали нас в лес. Не в летний лагерь, а в лес. В порядке эксперимента.

Офицеры сменялись через неделю, им надо с жёнами побыть, естественно. А у нас все развлечения – кинофильм “Чапаев”.(откровенно говоря, за службу просмотрел его то ли тридцать семь раз, то ли тридцать шесть, точно не помню) И спортплощадка.

Недели через две, где-то, приехала на мотоцикле молодая жена взводного. Соскучилась.

Она сняла куртку, стащила с головы шлём, махнула головой, чтобы освободить волосы, тоненькая кофточка на груди обтянула бюст. Она провела руками по бёдрам, поправляя обтягивающие брючки. Меня аж заколотило всего. Смотрю, парни стоят с одурелым видом. А тут какой-то идиот чуть не заорал: “Солдаты, баба!”

Всё, трындец! Молодые здоровые парни, больше года не видели живой женщины, уж не говоря о чём-то другом, мигом собрались вокруг. Не считать же женщиной чапаевскую Анку-пулемётчицу. Мы стояли и пялились на неё, пока не подошёл её муж: “Разойтись по местам!” Ну да, как же! Только ротный разогнал нас, да и то…

Все разговоры - только о женщинах, как ни крути, почти всю ночь. Весь день еле ноги таскали. Как сказал врач, эмоциональный шок на сексуальной почве.

Ещё через неделю по какому-то недоразумению нам показали “Утраченные грёзы”. Джина Лоллобриджида – это вам не Анка-пулемётчица, не тот, как говорится, секс-эппил. Да и сцена изнасилования, к тому же… Короче, рота выпала из учебного графика на три дня.

Говорят, этот фильм показали в дивизионном клубе. Дивизия лишилась боеспособности на те же три дня. Начальнику политотдела был учинён втык. За недосмотр. А нас решили на недельку свозить в город, поводить к шефочкам, сводить в кинотеатр. Для разрядки. На недельку, а потом опять в лес.

И вот, помню, на привокзальной площади мы выгрузились из машин, построились, и под командой ротного пошли в военгородок. Утро было, часов около пяти. Мы должны были пройти по городу, пока люди спят. Только я не понимаю, почему нас выгрузили у вокзала. Может, чтобы мы слегка адаптировались. Не знаю.

Прошли мы буквально несколько шагов, как кто-то довольно громко сказал: “Солдаты, баба!” И всё. Строй мгновенно рассыпался, все стали смотреть, где же она.

Нас вернули в лес в тот же день. А ещё через пару дней перевезли в летний лагерь, как всех.

Эксперимент с треском провалился.

Невыстрел

При закрытии летнего лагеря давали салют из танковых пушек: по три холостых. И случился невыстрел у одной пушки. Как положено по инструкции, машину отправили в парк, где в присутствии офицера наводчик должен был произвести попытку выстрела ножным спуском. А если не получится, придут ремонтники и вручную извлекут снаряд. После осмотра снаряд подорвут, а пушку в ремонт, если с капсюлем всё путём. Словом, всё предусмотрено.

Кроме дурости, которая дурость всегда вылезает, когда не надо. А в армии все дурости и ЧП от молодых. Это закон такой.

Пришла машина в парк, экипаж встал у машины. У назначенного старлея что-то с животом, он говорит: “Я сейчас, а вы, ребята, это…” И убежал. Что и кому “это”, он не уточнил, а командир экипажа воспринял её как приказание произвести выстрел. Он кивнул наводчику: давай. Наводчик полез в машину, а экипаж отошёл подальше назад, потому что стоять рядом со стреляющим танком, мягко говоря, некомфортно. Поэтому экипаж не видел, что делается перед машиной.

А там ходил часовой - первогодок. Как потом оказалось, он был из пехоты, скорее всего, не видел танк вблизи. Ну и подошёл поближе, а экипаж не видел, он как раз отходил назад. И наводчик не видел. А офицер сидел в туалете, а должен был стоять сбоку от танка. А этот дурачок подошёл к танку, схватился руками за ствол, подтянулся и ткнулся лицом в дуло ствола. Может, он хотел посмотреть, что там есть, кто ж теперь скажет. И тут наводчик нажал ножной спуск.

В момент выстрела старлей вышел на улицу и увидел, как огненный сноп слизнул голову часового. Тело упало на землю, несколько раз дёрнуло ногами и застыло. Всё это видел подбегающий офицер. Он пронёсся мимо удивлённого экипажа и остановился перед телом. Наводчик выбросил гильзу через люк и тоже увидел тело. Неспешно подошёл экипаж.

И так они стояли впятером над бывшим часовым, пацанёнком, чья жизнь оборвалась по собственной дурости и недосмотру офицера и командира экипажа.

Приехали родители, у которых он, как водится по принципу максимальной подлости, оказался единственным. Да и будь он даже десятым… Мать кричала командиру полка: “Верни мне моего сына, гадина!” Но больше всех досталось старлею с больным животом, он стал младшим лейтенантом. Потому что в острой ситуации произнёс фразу, не несущую смысла чёткой команды.

Конечно, были беседы, слушание приказов о недопущении впредь. И всё такое. Да ай!

Корова

Слева был забор военного городка, а справа шёл глубокий и широкий овраг. На повороте из-за забора выскочил шестьдесят девятый “газон”, набитый офицерами. Он летел в нос танку, который шёл на приличной скорости. Механику-водителю ничего не оставалось, как потянуть на себя левый рычаг, прежде чем остановить машину. И он снёс хороший кусок забора, потому что въехал в угловой столб. А там стоял прожектор, который тоже слетел.

Офицеры проскочили мимо, остановились и давай базлать на механика. А чего базлать, если они ехали по левой стороне дороги, там луж не было. Прибежали, кому надо, посмотрели на колеи и признали действия механика-водителя верными. Он, дескать, вам жизнь спас, а вы орёте. Слетели бы в овраг, там вам и кранты.

За этим забором был ночной пост, на котором вечером встал Витька Маркалёв. Он служил в караульном взводе, как говорят, через день на ремень, через два на кухню. Разводящий, командир Витькиного отделения, сказал Витьке, ставя его на пост: “Ты, главно дело, Маркаль, секи за дыркой, темно, б…, как бы чего…” Потом к пролому подошёл какой-то дед: не видал ли Витька корову. Витька обещал подоить её, если встретит.

Пост был жуткой паршивости, потому что прожектора светили прямо в глаза. И что бы ни говорили стоящие на этом посту, ничего не менялось. Обещали не раз, это правда.

Спать хотелось очень, Витька даже засыпал на ходу и врезался несколько раз лицом в деревья. Первый год, не привык ещё. Да и прожектора слепят, не видать ничего.

Так вот он ходил, ходил. И ему послышался хруст непонятный. Прислушался, вроде ничего. А потом опять хруст. Витька присел. Ничего не видать. Встал, походил. Со стороны пролома определённо хруст.

Витька лёг. Кажется, там кто-то есть. Витька осторожно, чтобы не щёлкнуло, опустил предохранитель на “авт”, потянул затвор и пополз. Полз осторожно, беззвучно. Кажется, какой-то смутный силуэт. Витька, как положено, спросил: “Стой, кто идёт?” Силуэт стал подниматься и Витька ударил по нему короткой очередью. Тот со стоном завалился и Витька бросился к нему и сходу ударил штыком. Тот ещё раз застонал и затих.

Наплевав на правила, Витька зажег спичку. Корова, во зараза, надо же!

На стрельбу прибежал караул, Витьку сняли с поста, началась разбираловка. Дознаватели по много раз спрашивали: что да как, на каком месте стоял, по какому месту ходил, с какого места стрелял. Отпустили, наконец. Командир отделения ныл, что вот Витька, салага, подвёл своего командира, теперь смеяться начнут, по городку будет не пройти. А ведь он предупреждал салагу: секи за дыркой.

Дознаватели пришли к выводу, что при таких прожекторах корову Витька видеть не мог, тем более что прожектор у пролома не светил. В таких условиях его действия следует признать правильными, кроме того, отличающимися отвагой, свойственной советскому солдату. Командиру отделения за правильное воспитание подчинённых и обучение меткой стрельбе присвоили очередное звание “старший сержант”, а Витька поехал домой в отпуск на десять суток.

Вернулся он через три дня. И только через год с лишним рассказал, почему.

Он подошёл к своему дому уже ночью, вошёл в квартиру, включил свет и увидел на своей кровати какого-то усатого мужика, а его Верка что-то напевала в душе. У неё была такая привычка – напевать в душе после того как. Как говорится, немая сцена.

Под Веркины вопли “Витя, я всё объясню!” Витька привязал мужика к стулу. Правда, тот пытался дёрнуться, но Витька его оглушил. Потом он побрил мужика всего, даже брови не забыл. Брил он его опасной бритвой и о чём мужик при этом думал, можно только догадываться.

Затем он выбросил его шматьё и все Веркины вещи в окно, забрал у неё ключ и пошёл ночевать к сестре. К счастью, Верка у него в квартире прописана не была.

Потом он задал чисто риторический вопрос: “Слушай, и нахрена я эту корову застрелил? Хотя, с другой стороны… Да. Вот именно.”

А прожектора на том посту так и не переставили.

Нападение

Вовку поставили на пост в двадцать три часа. Ветер холодный порывами, дождик паскудный, в морду. Капюшон не защищает. А натянешь поглубже, так не видать ничего. Известно ведь: не бойся нападающего, а бойся проверяющего. Потому что от первого отбиться можно, автомат – вот он, а второй уделает тебя, как Бог черепаху. Ну и ходил он, матерясь, по посту, стараясь не ступать в лужи. А весь пост в лужах.

Вроде что-то хлопнуло, потом ещё и ещё. Он пошёл по дорожке побыстрее и увидел мелькнувшую в его сторону тень. Он встал в тень столба, на котором висел прожектор. Правда, светил он неудачно.

Склады эти были заглублены в землю, над ней торчали только покрытые рубероидом крыши. И вот по этой крыше быстро перебегали в Вовкину сторону тени и с хлопком пропадали.

Ну не то чтобы Вовка испугался – он окоченел от страха. Ведь столько мужиков тайком на его посту! Убьют ведь! Вовка упал прямо под столбом в кювет и стал стрелять по пробегающим по крыше силуэтам.

Когда прибежал караул, поднятый по команде “В ружьё!”, Вовка уже расстрелял оба магазина и лежал в кювете, скорчившись от страха и закрыв глаза. Объяснений его начкар не понял. По его мнению, после такой стрельбы должны быть трупы нападавших, а где они?

Тут опять рванул ветер, раздался хлопок, и Вовка закричал: “Так вон он на крыше!” Начкар посмотрел и выругался: “Мать твою пехотную, дубина! Это же рубероид оторвался! Посмотрим, сколько в нём дырок.”

Дырок не оказалось. Ни единой! То есть, все шестьдесят патронов он влындил в крышу и мимо её. Если бы он этот “силуэт“ изрешетил, поиздевались бы и простили за меткую стрельбу. За это многое можно простить. Наверно, если бы он начал стрелять, допустим, от скуки, (допустим!!) скажем, и все шестьдесят положил в “силуэт”, получил бы на всю жизнь “память”, но учли бы меткую стрельбу. А так…

Командиру роты поставили на вид, взводному учинили крутой втык, командира отделения - рядовым в хозвзвод, а Вовку списали из учебки, да и послали в учебную кухню. Поняли, что солдат из него никакой.

Он через полгода вернулся поваром в нашу столовку, к дембелю отъел харю почище, чем у хлебореза. Раз в жизни повезло, говорил, а то пахал бы, как папа Карло, на ваших тухлых танках. Мы знали, что у него есть деньги, что служба у него легче нашей. Но мы ему не завидовали и его не уважали. Потому что деньги эти, по сути, наши.

Да и вообще…

Граната

Присягу мы тогда ещё не приняли и целыми днями у нас были хозработы и курс молодого бойца, курс молодого бойца и хозработы. С какого боку ни начинай. Да и командир отделения попался – козёл козлом. Маленький такой темнокожий, скуластый и узкоглазый злобный мужичонка. Дня через два после этого события Женька, стоя рядом с ним, продекламировал: “Глаза словно щели, растянутый рот, лицо на лицо не похоже, и выдались скулы углами вперёд. И ахнул от ужаса в роте народ: ой рожа, ой страшная рожа!” Мы захохотали, сержант, видимо, хотел что-то сказать, но Женька продолжал декламировать и он ничего не сказал. Но запомнил. И повёл себя по отношению к Женьке соответствующе.

Женька как-то спросил Дуйсенбая, почему его земляк такой козёл тухлый, так Дуйсен-бай просто окрысился: “У меня нет таких земляков, и не смотри на меня так!” Женька не успокоился: “Как же так; ты Дуйсенбай, он Каунышбай, оба вы “баи”, как же не земляк?” Наверно, дошло бы до драки, если бы не Уразназаров: “Слушай, ты не прав. Я –Агабай, тоже, как говоришь, “бай”, но я же не земляк этого вот “ - сплюнул Агабай. Конечно, спутать туркмена с казахом трудно. Всё затихло.

Мы разбирали пол и печку на первом этаже здания казармы, там потом должен быть штаб нашего батальона. Казарма была старая, екатерининских времён, стены толстенные, наверно, выдержали бы попадание пушечного ядра. В углу помещения стояла круглая печь-голландка, высотой под самый потолок. Крепкая была печка неимоверно. Колотили мы по ней ломами, кувалдами. Пыль, грязь.

Кому-то, не помню, явилась мысль открыть поддувало и вьюшку в печи, чтобы хоть немного вытягивало. Полезли, поставив табуретку. Открыли дверцу, полезли искать наощупь вюшку и нашли что-то, завёрнутое в тряпки. Развернули - и разинули рты от удивления. Потому что в этих тряпках были, представьте себе, классический “Маузер”, из кино, две обоймы патронов к нему, граната и красногвардейская книжка. От пистолета и гранаты воняло какой-то гадостью, которой они были смазаны.

Конечно, моментально встал вопрос, а стреляет ли пистолет и взрывается ли граната. Дело осложнялось тем, что если из пистолета можно было стрелять не один раз, то граната могла взорваться только однажды и пробовать её в помещении казармы не стоило. И потом, она была в форме бутылки с торчащим рычагом, закреплённым кольцом и какими-то фиговинами, торчащими сбоку и снизу. И на ней была надета, по общему мнению, осколочная “рубашка”. “Специалисты” сразу её опознали как гранату времён гражданской войны. Поэтому никто не мог знать, как с ней обращаться. А пробовать методом “научного тыка” как-то не того.

Руки, конечно, у всех зудели: хотелось стрельнуть и швырнуть гранату. Как всегда в таких случаях, события пошли непредсказуемо.

Всем надо было подержать в руках, покрутить. И докрутились. Я взял пистолет в руки, потянул затвор, из патронника полез патрон. У меня из рук буквально пистолет выхватили и кто-то спросил: “Пацаны, а как он вааще стреляет?” И ему ответили: “А ты курок взведи и жми спуск. И тот стрельнул. Уж не помню, кто это был.

Мы все от неожиданности остолбенели. Влетел дежурный по части, который сидел за стенкой: “Кто стрелял?” Стрелявший сразу после выстрела, видимо, от неожиданности выбросил пистолет на пол. Скорее всего, он нажал на спуск, не ожидая выстрела, поэтому испугался. А дежурный, увидев пистолет на полу, понял, что не узнает, кто стрелял.

Это ладно. А вот наш славный командир отделения спрятался за печку. Его как бы не было и он ничего не знает и не видел ни гранаты, ни пистолета. А ведь он должен был не допустить выстрела. И дальнейшего, что произошло. Иначе, на кой чёрт они, командиры? Орать всякий может, у кого глотка лужёная, даже если она визгливая, как у нашего сержанта.

Сержант продолжал стоять за печкой, о нём никто не вспоминал. Тем более что в наступившей тишине послышалось: “Ребята, а что с ней теперь делать?” Толик Кузнецов держал гранату, как “змею двухметроворостую”. Он, оказывается, снял кольцо и хрен его знает, где оно, а фиговину сбоку сдвинул и она не идёт назад. Так что теперь с гранатой делать, она же, наверно, на взводе. Теперешнего “ты её не боись, она ручная” ещё не знали и потому посоветовали Толику выбросить её после дембеля куда-нибудь.

Дежурный скомандовал: “Тихо! Всем слушать меня! Справа по одному, выйти в коридор за поворот! Ты, - показал пальцем на Уразназарова, стоявшего рядом, - остаёшься со мной и по команде выбегаешь. Ты, - показал пальцем на Ваню, - приносишь от старшины шпагат метра три-четыре. Исполнять, бегом!”

Ну, мы бегом в коридор. И почти сразу – громкий крик дежурного: “А ты, сержант, что за печкой делаешь, в штаны наклал, мать-мать-мать! Вон отсюда! Выскочил Кулиев, проскочил мимо нас. Дуйсенбай торжественно произнёс: “И с его широких плеч молнией соскочили лычки!”

Гранату обвязали шпагатом, с трудом вытащили из одубевшей Толикиной “клешни”, выскочил Толик, за ним, чуть погодя, Уразназаров. Дежурный сунул гранату в печку и тоже выскочил.

Граната взрываться не желала. А чего ей, пролежала в тёплом месте лет сорок, пригрелась. Дежурный дёргал шпагат, шевеля гранату, она же - никак на это. Шпагат оторвался. Ну, всё, кранты!

И вдруг она как жахнет! Пол в коридоре дёрнулся, полезла пыль, офицеры забегали. Мы вошли в помещение. Ни тебе печки, ни тебе окон. Пылища, запах какой то незнакомый.

Примчалось полковое начальство. Но вот интересно, “Маузера” с патронами так и не нашли. Перелопатили всё подряд, нашли гильзу, нашли пулю, пробившую доску пола, а пистолет пропал. Навсегда.

(Почти навсегда. То есть, почти через тридцать лет, в Сибири, мне его показал мой бывший сослуживец. Он и сам объяснить не смог, зачем спрятал. Мол, так захотелось заиметь такую штуку, страшное дело. Потом расхотелось, а – как, сдаться? Ну и увёз домой. Так и лежит. Иногда разбирает, чистит, но ни разу не стрелял. Хочешь? Да а на кой, мне что, двадцать лет, как тогда? Покрутил в руках, сказал “Бах!”)

В тот самый день наш командир отделения заступил в наряд по роте, и когда после отбоя приказал погасить верхний свет и включить дежурный, Дуйсенбай громко и отчётливо произнёс: “Собака – друг человека, сказал солдат, обнимая Кулиева.” Тот за- орал: “Это кто говорит?” Буквально вся рота хором: “Все говорят!” И - хохот!

Сержант завизжал: “Рота, подъём! Рота, строиться в шинелях у подъезда! Быыстраа! Бегооомм!” И погнал нас бегом вокруг плаца, а сам стоял посреди. Пробежали мы первый круг, второй, пошли на третий. Вспомнили некоторые положения Строевого Устава. Как-то одновременно вспомнили – и стали притормаживать. Не имеет он права нас шпынять, к тому же присяги не принимали.

Кулиев завизжал, чуть ногами не затопал, и на его крики выскочил дежурный по батальону, наш помковзвода. Чуть позже – дежурный по части. Нас вернули в казарму.

Утром нам представили нового командира отделения – младшего сержанта Розова Евгения, которого за постоянную улыбку и душевность Женька с Евгешей советовали называть Женечкой. Куда подевался Кулиев – а кто его знает. Козёл он.

Где-то через год, если не ошибаюсь, прочел нам лекцию о героической истории города местный историк тире краевед. Город оказался древним и вполне героическим, это правда. Так вот, по словам краеведа, в двадцатые годы в этой самой казарме прятался среди добровольных борцов с бандитизмом какой-то белогвардеец, что ли. Думал, не найдут. Очень опасный человек. Его обнаружили, но не поймали, успел сбежать. Но наши органы не дремлют, и уже в наше время, они буквально недавно нашли спрятанный этим бандитом тайник с оружием, патронами, гранатами и прочим. И вот как думаете, товарищи танкисты, где этот негодяй прятал оружие? В печке! В старой голландской печке. Вот!

Мы на мгновенье остро почувствовали свою причастность к нашим славным недремлющим органам.

Окно

При реконструкции цеха оконный проём, заложенный ещё давно стеклоблоками, перегородили пополам перегородкой в полкирпича. По одну сторону устроили женский душ, по другую - мужской. Некоторые стеклоблоки были к тому времени выбиты и заменены стеклом. А саму перегородку с улицы было не видно то ли потому, что их давно не мыли, то ли прозрачность стеклоблоков такая. Скорее всего, поэтому. Свет пропускает – ну и хорошо.

И как раз мимо этого окошка проходил маршрут обхода вооруженной охраны, которая ходила там ещё с военных времён: по двое с карабинами или один с карабином и собакой.

Пашка только дембельнулся и пришёл устраиваться на свой завод. Ну, как обычно в те времена. Несколько необычным было то, что служил он в какой-то несусветной дыре, то есть, и людей три года не видел. Не говоря о женщинах. И выйдя из отдела кадров, столкнулся с Натальей. А это была, скажу, та ещё штучка. Но тут случился облом.

Во-первых, она в самом деле была хороша. Да. Крутила этим самым местом, но сколько ни крути, всё равно докрутишься до того же самого.

Во-вторых, парень после трёх лет абсолютного поста, уткнувшись в неё носом в прямом смысле, просто офонарел. А при всех своих, на неё никто такими глазами ещё не смотрел. Ну и всё, чего ещё. Кто там кого окрутил, не суть. Главное – результат.

Только вот, к сожалению или совсем наоборот, не знаю, она раньше, до Пашки, раздавала авансы всем подряд и при этом никому конкретно. Осуждать её за это нельзя, обычные женские штучки, а кто это принимал всерьёз, так и флаг ему в руки и ветер в спину. Но поэтому по заводу ходили не очень приятные слухи. Она ему сказала, что кроме его, ей никто не нужен. А чего ещё человеку надо?

У них смены заканчивались в несколько разное время и он обычно встречал её на проходной. А тут то ли ему показалось что-то, то ли невмоготу ждать, вот он и пошёл к её цеху. Сунулся в цех, его турнули: нечего шляться по чужим цехам, а если кого ждёшь, так вон скамеечка.

Он посидел пару секунд, а невмоготу стало, он и пошёл вокруг цеха. Дошёл до этого окна, увидел стеклянные вставки и подошёл посмотреть. Лучше бы он этого не делал, потому что в одном стёклышке просмотрелся голый мужик, а в другом - не менее голая Наталья. И они шли, голые, навстречу друг дугу!

Его как дубиной по голове, он даже устоять не смог, шлёпнулся задом на битые кирпичи. Вскочил, не веря глазам. Она же говорила, что ей никто не нужен, кроме его! Приложился к стёклышку, а там несколько голых мужиков идут. Подскочил к другому стёклышку – идут несколько голых женщин. Ага, групповуха! Собственно, это не его дело, хотят, так пусть устраивают групповуху.

Наталья! Вот в чём дело, его Наталья. И групповуха. Он ничего не понимал и ни о чём думать не мог. Говорили же ему, кто она на самом деле, а он только смеялся. Досмеялся.. В нём росла злоба, просто раздувалась, заполняла всего. И вырвалась наружу в необходимости разрушить что-то. Что угодно. Схватил кирпич и запустил в окно, не попал, потому что на кирпичном бое подвернулась нога. Схватил другой и услышал: “Эй, а ты чего бросаешься тут, кто такой?”

Неподалёку стоял охранник с собакой. Поводок намотан на руку, карабин висит на плече. Появился, сука, из этих же, небось! Кирпич полетел в охранника, охранник увернулся, пытаясь одновременно снять с плеча карабин.

Собака с рычанием рвалась к парню, мешала передернуть затвор. А парень бросил следующий кирпич и попал в голову собаке, потому что она не смогла увернуться: её за поводок тянул к себе охранник, пытаясь прижать карабин к плечу для выстрела. И когда собака упала на землю, он смог выстрелить. В воздух, предупредительным. Передёрнул затвор, а в него летел кирпич, от которого охранник не увернулся.

Кирпич попал в плечо, поэтому прицельного выстрела не получилось, ствол дёрнулся и пуля вошла парню в грудь, в середину. Он наклонился всё-таки за очередным кирпичом, выпрямился, замахнуться и бросить уже не смог. Охранник вкатил в него вторую пулю, он упал.

Следователю он ничего не смог объяснить, потому что иначе пришлось бы про группповуху рассказать, а это такой стыд, не дай - не приведи. Получалось, он просто напал на охранника, ранил собаку. А почему?

Следователь был дотошный, ходил – ходил у этого окна, увидел стёклышки, посмотрел в стёклышки снаружи, пошёл посмотреть изнутри. Ну и стукнуло ему, что, может быть, в этом дело, что-то не то увидел Пашка. Что-то, связанное с мужским – женским душем. Он взял выкопировку плана цеха и сунул его Пашке: что, мол, ты там увидел? Ведь ты там был, когда дневная смена закончилась, а зачем? Ждал кого, чего ошивался в таком неинтересном месте? Говорят, ты пытался в цех войти. К кому?

Пашка жался, не хотелось говорить, а тут Наталья к нему рвётся. В дверь палаты вошла и к нему. Следователь её гонит, а она к Пашке. Тот отвернулся к стенке и говорит: “Вали отсюда, я всё видел и всё знаю. Хватит, поигрались. Ищи другого дурака.” Она такого не ожидала, не понимала, в чём дело, стоит, как пристукнутая. То ли уходить, то ли не уходить. Так а в чём дело?

Следователь понял, что она сейчас всё же уйдёт, и говорит: “Постой за дверью, мне надо с тобой поговорить.” О чём говорить, она же знает только то, что слышала: Пашка ни с того, ни с сего напал на охранника, покалечил собаку, охранник влепил в него две пули. Состояние тяжёлое, к нему не пускали долго. Вышла, стоит за дверью.

Следователь к Пашке: это к ней ты приходил, что ты там видел, где ты мог её видеть, если по времени судя, она была в душе вместе со своей сменой? И суёт ему в нос план цеха. Вот окно, разделённое перегородкой напополам, вот мужской душ, а вот через стенку - женский. Что ты там мог видеть, кроме голых людей, идущих мыться после смены?

Да, оно, конечно… Пашка понял всё сразу, только вот через дурость ему светит статья со сроком. Кирпичами-то он в охранника швырялся, собаку пришиб, а она уж ни при чём. И Наталью ни за что обидел. Ну и чего теперь скрывать, никакой групповухи не было, а была его собственная дурость. И что охраннику, говорят, премию за него отвалили, так и правильно, таких стрелять надо, чтобы потомства не оставляли.

Следователь такого ещё не встречал, он только и сказал: “Ну и ну!” Вышел из палаты, кратко рассказал Наталье, почему Пашка её прогнал.

. Перегородку в том злосчастном окне вывели наружу. Над Пашкой пытались смеяться, но у него оказался чересчур крепкий кулак.

Ну, собственно и всё.

Девки

С дядей Колей я познакомился, приходя к одной из его семи дочерей. Они его, как он говорил, жутко угнетают. “Всю жизнь, - говорил он с тоской, - работаю на трусы и чулки. Чулки рвутся, трусы преют, чулки рвутся, трусы преют. И всю жизнь так. Восемь баб в семье, это как не сойти с ума? Ты посмотри на меня, посмотри. Я ещё не сошёл, потому что понимаю, что меня Бог наказал. Я мужика не сберёг. А Бог тоже Мужик, Он знает, что мужиков надо беречь, а я не сберёг.”

С любой темы он непременно приходил к этой. О том, что его первенец Юрка прожил около года всего, он не сберёг мужика и... Опять на эти рельсы. О том, что мужики суть основа всех основ, а баб и девок всегда полно, а как воевать, так мужики, а как работать, так мужики. А баба пузо отрастила – да и в декрет. И неизвестно, кого принесёт, может, опять девку. Вот устроились, а? Девять месяцев носит, а неизвестно кого. И не заглянешь, мать его ведь за ногу.

Женоненавистником он не был. Просто считал, что сдуру женился на плохо воспитанной девке, не на такой, что надо. Вот его на войне не убило и он вернулся к своей жене, а его старшей в сорок первом было уже четыре года. Кто ж знал, что так будет. Да и куда ж денешься от жены со своим дитём, это ж кем надо быть! Так он же думал, пацан будет, а нет. И пошли девки, и пошли. Он же пацана хотел, а всё девки получались, как он ни просил жену. И если бы девки толковые получились, а то…

“Ты к Сашке ходишь, я понимаю, ей надо мужика, а не женись, она до чего умна, это не сказать. Ей такой мужик нужен, что ты! Она ракеты запускает, спутники, что ты! Не женись. Железная девка, скрутит тебя, как я не знаю.”

Сашка постоянно моталась в командировках где-то то ли в Капустин Яр, то ли в Плесецк, тогда говорить об этом было нельзя. Да и сейчас можно ли, не знаю. Меня её секретность не интересовала. Она считала, что наши отношения временны из-за её работы, а бросать эту работу она не хотела. Ну и дядя Коля, в общем, был, где-то, прав.

Первой вышла замуж и родила дочку старшая, Людмила. Дядя Коля по этому поводу опечалился: “Вот видишь, снова девка, как я и думал. Не простил меня Бог. И как теперь быть? Как в чём дело! Так ведь Люська гонит меня курить из квартиры, а ты говоришь, в чём дело. Ну при чём ребёнок, если моя квартира, а курить не дают. А дай-ка закурить твоей сладенькой, что ли.”

Он курил какой-то ужасный горлодёр-мордоворот, стоять рядом было опасно, вcякое другое курево после этого было “сладеньким”.

Вторая дочь, выйдя замуж, родила девчонку. Дядя Коля встретил это известие спокойно: “Дак кого ещё Тонька могла родить, ты подумай. Вот такой матери дочка кого может родить, как не девку, ну? Вот сам скажи, ты же серьёзный парень, а иначе Сашка с тобой бы не стала.”

Стоит ли говорить, что третья, четвёртая, пятая дочери рожали девочек. Дядя Коля как-то притих, что ли, в голосе исчезла уверенность. Он разговаривал, как будто в чём-то сомневаясь. Стоило какой-либо дочери с ребёнком приехать в гости, как он съёживался и выходил курить на лестничную площадку. Это был уже не тот бравый сержант-артиллерист с орденом Славы среди прочих наград. Тот с улыбкой глядел с фотографии: гляди, какой я удалой парень. Этот был грустным напоминанием о том, что с нами может наделать жизнь.

Когда собралась рожать Ирина, предпоследняя, он сказал младшей: “Верка, Ирка девку родит, я точно знаю, ты не спорь. Ты-то хоть пойми, что нельзя же всё девок да девок рожать. Что получится, пойми. Хоть ты-то парня роди. Мне уже помирать скоро, а внука всё нету.”

Дело-то такое, что не в силах мужик спокойно жить, если одни девки вокруг, говорил он. Ведь придумано так, что на одного мужика одна баба. А если их двадцать, то всё, конец. Никуда их не денешь и сам никуда не денешься. Хоть так положи, хоть иначе, а всё своя кровь, хоть они и девки. Ты ж посмотри, шесть девок нарожали восемь девок, так конец этому будет? Неужто непонятно, что нельзя так?

Когда младшую увезли в родильный дом, дядя Коля слёг. Ни с кем не разговаривал, на все вопросы отвечал: “Жду, кого Верка родит.” Когда ему сказали, что родился мальчик, он не поверил. Вот принесёте, покажете.

Долгожданного внука из роддома повезли к деду. Дядя Коля настолько ослаб, что не смог приехать Ребёнка поднесли к кровати, где лежал дядя Коля. Он тихо сказал: “Разверните.” Развернули. Он сказал: “Не вижу, поднесите к лицу.” Поднесли. Он посмотрел, приподнял голову, поцеловал мальчика в это место и сказал: “Бог меня простил. Теперь можно спокойно умереть.” И улыбнулся.

“Да ты что, теперь же тебе только и жить, - сказала его жена. Другие её поддержали. “Не лотошите, - попросил дядя Коля, - дайте спокойно отойти к Нему. Мешаете, непонятно, что ли.”

Дядя Коля ещё раз улыбнулся. И умер.

Женщин. Бить. Нельзя.

В классе прошёл слух, что Надежда Ивановна выходит замуж за Гришку Иванова. Такого не могло быть! Выход был один: спросить у самой Надежды Ивановны. Она сказала, что это правда. Девчонки заорали: “Надежда Ивановна, он же бабник, как же так можно!” А мы чуть не хором: “Он же дурак, Надежда Ивановна, все же знают!”

Она рассердилась: “Ребята, это не ваше дело. Я сама выбираю, за кого выходить замуж.” Это было обидно. Она наша классная руководительница, мы даже в кино ходим вместе, а как замуж, так сама выбирает. Ну и ещё были причины обижаться. Выходит, она нас ни во что не ставит, а сама говорила: мы все один класс, всякое такое. А сама за Гришку Иванова, а он дурак. Топнула ногой: “Прекратите немедленно! Я вам сказала: не ваше дело!”

На переменке Колька Колищатый нас огорошил. Понимаете, говорит, мужики, нельзя, чтобы свадьба была. Вы же видели, какой здоровенный Гришка, хоть и дурак. А наша Надежда маленькая. Ну и что с того, говорю ему. Маленькая, большая. Он рассердился. Это ты, говорит, маленький, до пятого класса дожил, а не тумкаешь нифига. Ну, Колька нас всех старше на два года, он долго в школу не ходил. Так что в жизни разбирается, вообще - то. Вы что, говорит, не знаете, что в первую ночь с невестами делают? Так это все знают. Так вот, говорит, она же маленькая, а он парень здоровенный. Представляяете, что он с ней сделает, а? Мы ахнули. Ведь и в самом деле, мы же видели, как после свадьбы вывешивают простыни с кровью, чтоб показать, что невеста себя соблюла. Так это сколько же крови будет, страшное дело! Да и больно же, небось И в самом деле, как она не понимает, что будет! Колька говорит, что, мол, девчонки знают, в первый раз всегда больно и кровь идет. Он, значит, у них спрашивал. Так а какого чёрта всё это затевать, раз такое дело! Девчонки, мол, говорят, женщины уступают мужчинам, потому что их любят. Ну, или ребёнка ей хочется, а так-то самим им это и на фиг не надо. Мужикам ведь, известно, дети не нужны, им только бы под юбку залезть. Ну, наверно. Во всяком случае, никто из наших пацанов ребёнка иметь не хотел. Это девчонки вечно с детьми сюсюкают.

И с этой любовью непонятно. Я Пыжика люблю, так когда мы с ним играем, он никогда больно не делает. У него такие клыки, что ой! Его даже Орлик, отца верховой, боится, прядает ушами и приседает, как только Пыжик на него зарычит. Пыжик пёс здоровенный и умный. Он никого не трогает, если кто вошёл во двор и идёт вдоль стенки дома. Только никого не выпускает. Сядет у крыльца и “улыбается” молча. Или мама никогда больно не бьёт. Отец – тот да, бьёт больно. Так ведь все отцы колотят детей. Правда, говорят, что некоторые не бьют ни жену, ни детей. Не видел никого такого, парни тоже. Так что в самом деле, мужчинам дети не нужны. Потому и бьют, что не нужны, мешают. То это надо, то другое. Так вот я и говорю, что она, не могла другого найти, ведь больно же будет.

Ну так и чего теперь? Колька говорит, мешок ему на голову и палками, чтоб знал. Ну и что, говорю, если ему приспичило, он поправится и женится. И Надежда наша сама выходит. Это если бы Гришка к её родителям свататься ходил, а они бы отказали, а так она же нездешняя.

Гришку кто - то всё же поколотил, как мы мечтали. Мешок на голову – и палками. Неизвестно, кто. Отец говорит, от него все молодые девки тают. И смеётся. Наверно, говорит, за это и поколотили. И чего им надо, он же дурак.

В воскресенье днём я сидел во дворе рядом с Пыжиком и читал. Отец сидел на скамейке и курил. И входят во двор два старших лейтенанта и прямиком, через двор, к отцу. Я читал, поэтому не успел заметить, как Пыжик прыгнул на того, который был ближе. Даже ойкнуть никто не успел, как Пыжик завизжал. Смотрю, он буквально висит на руке старшего лейтенанта и извивается от боли. А тот держит его за нижнюю челюсть. Потом он отпустил Пыжика, который, взвизгивая, полез в свою будку, а я за ним. Жалко же. Отец даже головой закрутил: ну надо, Пыжика так, такого мощного пса! Старший лейтенант спокойно так: мол, научены с таким зверьём обращаться.

Старшие лейтенанты, оказывается, прибыли к отцу на практику. Посмотрел я на них и мне стукнуло: это же пластуны! Правда, их уже расформировали, как все казачьи части, переделали в кавалерию. Мы же все слышали разговоры об этом. Но ведь пластуны, это же такие люди! Мы слышали, как их немцы боялись. Ведь если он так с Пыжиком справился мгновенно, так ведь вот бы он с Гришкой Ивановым “поговорил”! Мы же читали, пластуны ещё у Суворова были. “Для вернейшего застреливания неприятельских командиров.” Во! А тогда ещё трёхлинеек не было. И снайперских прицелов.

Ребята не поверили, когда рассказал им, что эти двое пластуны. Но начали присматриваться, вдруг что-то сделают такое, что станет ясно.

В День Победы скачки были. Ну, всё как всегда: рубка лозы двумя шашками, скачки с препятствиями, вольтижировка со стрельбой на скаку. И эти старшие лейтенанты показали стрельбу из двух пистолетов верхом, со всякими там переворотами и перекатами. До того здорово, классное дело! Ребята сразу убедились, что они пластуны.

За этими событиями прошли экзамены, у Гришки Иванова на роже прошли фингалы, потом была свадьба. А что мы могли сделать, ну! Всё равно нас никто не слушает. Простыню после свадьбы не вывесили. Мы всё гадали: много крови было или нет. Надежда Ивановна появилась на улице с синяками под глазами и нам было её жалко. Наверно, всё-таки много крови было.

А тут ещё соседка наша, которую за глаза все звали Баба Дрянь. Такая сквалыжная и гнусная старуха, жуть! Так вот, после свадьбы попалась ей навстречу наша Надежда Ивановна. Баба Дрянь заулыбалась и запела: “Ой, добренький денёчек Вам, Надеждочка Ивановна, красавица наша! Значит, мужняя жена стала теперь. Муж такую красотулечку всё время любить станет. Дай Вам, деточка Надеждочка Ивановна, счастья большого и деточек много.” Надежда Ивановна поблагодарила и пошла дальше. Баба Дрянь плюнула ей вслед: “И не стыдно по улице ходить, а простыню не повесила! Это же как родители отпустили одну в чужие края. Потому гулящая, вот и пустили, уж всё равно.”

Конечно, такие разговоры были. Некоторые, правда, говорили, что не везде простыни вывешивают. Может, она из таких краёв. А некоторые, так вообще: а какое ваше собачье дело, вы на ней женились, что ли. Вот Гришка пусть и разбирается. Во до чего! Мы решили так: раз женщины всё равно замуж выходят, так нам Надежду Ивановну всё равно жалко, если она за такого вышла.

Конечно, женщинам приходится замуж выходить, чтобы у ребёнка отец был. Это да. И мужчинам жениться приходится, кто-то же должен стирать, готовить, в хате убираться, за скотиной ходить. Он же весь день на работе. И мы решили, что самое последнее, что мы будем делать, так это жениться. Раз уж всё равно деваться от этого некуда.

По субботам всегда были танцы, там играл гарнизонный оркестр. Перед клубом такая площадка огороженная со скамейками вокруг. Как мама говорила, для дам. Хотя, дамы – это при царе были, буржуйки, а какие сейчас дамы! Сейчас все одинаковые. А мы за штакетником стояли и смотрели, как танцуют и пляшут.

Смотрим, а пришли эти двое старших лейтенантов. Сапоги хромовые, гимнастёрки в обтяжку, портупеи начищены, усы закручены. Настоящие казаки! А на груди у каждого по Красной Звезде, не считая прочего, на головах кубанки чёрные с красным верхом. Слегка так назад заломленные. Не положено, конечно, отменили, но многие нашивали. Конечно, можно было нарваться, только ведь люди воевавшие понимали, кто такие кубанки носит. По крайней мере, отец так говорил. Ну и Красную Звезду давали не по блату, а за личный подвиг. А это не так себе.

Когда они вошли на площадку, оркестр только начинал “Полечку” с выходом. Они сразу же включились и все ожидали, кого из барышень, как тогда говорили, они пригласят. Они вприпляску обошли круг, как положено, и один из них остановился напротив Надежды Ивановны и низко ей поклонился, с отмахом руки. Она встала и отрицательно покачала головой. Как раз на площадку вошёл Гришка, а он повыше и пошире старшего лейтенанта. Ну и потом, старший лейтенант должен спросить разрешения у мужа. Но он слегка отошёл и опять приблизился с таким же поклоном. Может, он не знал, что она замужем. Тогда колец не носили, это было буржуазным предрассудком. Откуда он мог знать? А может, она ему понравилась, она барышня красивая, не зря же мы её все в классе любили. Хотя она уже и не барышня, раз замужем. Получается, он послал Гришку подальше и берёт последствия на себя.

Все замолчали, поняли, что после танца будет драка между этими двумя. И многие начали гадать, что Гришка сделает со старшим лейтенантом. Только мы, пацаны, гадали, что, наоборот, старший лейтенант сделает с Гришкой. Боевой офицер, пластун с орденом за личный подвиг – да видал он таких Гришек пачками в интересном месте. Это я так, а на самом деле, мы точно знали, где именно. Хоть Гришка и воевал, как все, и награды имеет, только куда ему до этих ребят!

Только одного мы опасались, что он потом, дома, на Надежде отыграется. Это ж позор ему: с его женой без его разрешения кто-то танцует да ещё по харе надаёт!

Конечно, “Полечка” получилась что надо. Надежда наша просто плыла с платочком в руке, а старший лейтенант вокруг неё круги нарезал. Так здорово! Мы не ожидали, что она так может. И они улыбались друг другу, а этого обычно не бывает. Обычно у всех лица серьёзные, как на школьном собрании.

Музыка замолчала, старший лейтенант повёл её, как положено, на место: рука согнута в локте, её ладонь лежит на его ладони. Подвёл, усадил на место, поцеловал руку и сказал: “Благодарю Вас.” И отошёл. Все обомлели даже. Никто ни разу руки никому не целовал. Просто как в кино про старое время.

Рядом стоял Гришка, и все услышали шлепок и вскрик Надежды Ивановны. Смотрим, она держится руками за лицо, Гришка лежит на площадке и воет от боли, а над ним стоит старший лейтенант. Спокойно так стоит. И молчит. Никто не видел, что он с Гришкой сделал. Просто Гришка как бы сам лёг. И воет, непонятно отчего.

Потом старший лейтенант говорит: “Вставай, хватит лежать. Или тебе добавить надо?” Гришка встал и стоит, обнявши себя за локти, больно ему. А старший лейтенант толкует: “Запомни, лярва, женщин бить нельзя. Запомнил?” И повторил медленно: “Женщин. Бить. Нельзя.” Повернулся, и они оба ушли.

И такая тишина на площадке. Наверно, все такое впервые услышали. Надо же! Женщин бить нельзя! Надо же, придумал. Муж должен жену учить, это все знают. Потому что иначе что же будет, если не учить? Вот упрётся она, тогда что? А кто в доме хозяин!? Вот. Конечно, если бы детей не пороли, было бы хорошо. Но это тоже… Сказка.

И конечно, Гришка Надежду Ивановну поколотит. Что ему этот старший лейтенант!

Он её поколотил. У неё исчезло лицо, как свежее мясо стало. То есть, величиной с кендюх, а всё синее с кровью. Она убежала ночью в комнату в школе, где раньше жила. Кто видел её, тот только руками разводил. Гришка, мол, сказал, чтоб не была чересчур красивая, сука. Это значит, он на суке женился. Мы запомнили.

А кто говорил, что из-за простыни. Мол, не соблюла себя, а Гришке людей стыдно стало, вот он и решил, мол, морду начистить. Поэтому некоторые одобряли, хотя и говорили, что перестарался. Мол, надо было раньше спрашивать, а то женился сначала, а теперь разбирается. Мы решили отомстить. Мы–то знали, за что он её побил.

Мы знали, что Гришка припрётся за ней, домой звать. Он же отселился, а кто стирать и готовить будет? И люди скажут: что ты за мужик, если жена от тебя ушла? Решили устроить засаду, набросить мешок на голову. А сначала дать дрыном по башке, чтобы упал. Иначе не достать, да и не справиться. Здоровый больно. Мы хоть и в шестой класс перешли, но лучше предохраниться дрыном. Потом же его всё равно палками по башке и другим местам бить.

Гришка, конечно, пришёл, а мы в палисаднике в кустах сидели. И он как раз стоял между палисадником и окном. Было ещё рано, электростанция ещё работала, а в окне света не было. Он постучал в окно, зажёгся свет, потом Надежда Ивановна открыла окно. И говорит: “Идите, Григорий Сергеевич, домой, нам не о чем говорить.” Главное, Сергеевич, во! А он ей, что надо домой идти, люди же смеются, что жена должна при муже быть. Как положено, мол. А она ему: “Не знаю, кто Ваша жена, вот женитесь, тогда и командуйте своей женой. Пусть она идёт к Вам домой. Я женщина свободная и ничья не жена, тем более, не Ваша никаким боком.”

Ну сказала. Он аж подпрыгнул. Да я, говорит, тебе, , сейчас покажу, кто ты есть. И мы увидели, что у него сзади свёрнутый кнут прицеплен, потому что он его снял и стал руку отводить. Это, то есть, он заранее запасся постегать её! А второй рукой за окно взялся. И она отскочить не успеет. Потому что Гришка кнутом умеет, он в детстве с дедом коров пас не один год, это мы знали. А дрын у Кольки Колищатого, он самый здоровый. Как раз надо Гришку по башке, пока он размахивается.

Мы повскакивали, Витька сдуру схватился за кнут и потянул к себе. Гришка, конечно, повернулся и заорал матом, что вот, такая – растакая – перетакая и всякая за детей прячется, так он, Гришка, сейчас всех научит, как в его дела влазить. А Надежда Ивановна тоже закричала на нас, чтобы мы её не позорили и уходили домой. Что она не боится всяких дураков, хоть они и с кнутами. Мы тоже заорали, что пришли заступиться. Крик жуткий стоял.

Колька по-тихому стал обходить Гришку сзади, чтобы дрыном по башке согреть, ина-че он же как стеганёт кнутом, а кнут кожаный плетёный. А это вам не что – нибудь, если кто пробовал.

Мы орали – орали, Колька уже дрын поднял, а тут патруль. Все же орали, вот патруль и услышал, подошёл. Впереди тот старший лейтенант, который с Надеждой Ивановной “Полечку” плясал, а с ним ещё трое с повязками и финками на поясах. А старший лейтенант при шашке. “В чём дело?” – спрашивает.

Ну, Гришку не зря дураком звали. Он решил, что если при кнуте, так он сейчас и этого старшего лейтенанта разделает под дуб или ясень, не иначе. И заорал: “Агааа, и тты тутт, твою, мол, растуды, и тебя эта … позвала, так я вас всех научу!” Не успел, конечно, потому что старший лейтенант прыгнул быстрее, чем Гришка размахнулся. Но ещё раньше Колька съездил Гришке дрыном по башке. Хрясь! И старший лейтенант почти одновременно Гришку ногой в грудь. Тресь! Гришка переломился и полетел через штакетник.

Надежда Ивановна выскочила на улицу: что с ним сделали, вы же его убили, как так можно человека бить! Ну и старший лейтенант спрашивает, а что это у неё с лицом. Она закрыла лицо руками, согнулась и к двери. А та защёлкнулась.

Старший лейтенант говорит: “Всё, пацаны, топайте по домам, вы своё сделали, спасибо вам. Вы настоящие казаки, пацаны. Идите спокойно домой.” Мы пошли, а следом за нами трое солдат с повязками.

Гришка попал в больницу с переломами рёбер и сильным сотрясением мозга.

Говорят, когда к нему пришли из ЗАГС’а насчёт согласия на развод, он согласился сразу. Этого старшего лейтенанта стали часто замечать с Надеждой Ивановной на берегу ставка. Там все парами по вечерам ходили.

Начался новый учебный год, к нам пришла новая классная руководительница. Она была, конечно, некрасивая, голос у неё был не такой, вести себя она не умела, оценки ставила неправильно. А Надежда Ивановна уехала со старшим лейтенантом, когда у него закончилась практика.

Отец сказал, что всё, каюк, отработала ваша ненаглядная учиха. Теперь начнёт детей рожать, старший лейтенант не согласен меньше, чем на пятерых. Вот тут я и обалдел. Зачем, думаю, ему дети, он что, женщина, что ли? Отец сказал, что он из многодетной семьи, как у казаков принято. А после войны остался только дед. Вот он и хочет, чтобы опять семья была большая. Да и деду радость под конец жизни.

Ну, может быть. Деды, я видел, с малышнёй возятся. Главное, чтобы он их не бил. А то, может, женщин бить нельзя, а детей можно. Но мама сказала, что такие люди детей никогда не бьют. Не знаю, не видал.

Жирная утка

Получилось так, что старую плиту вечером Ромка выбросил на помойку, а новую так и не привезли. А Галька в ожидании новой плиты купила жирную утку. А лето вовсю, ну и куда её девать, утку то есть? Холодильники тогда были редкостью, по записи. Это вам не какая-нибудь Германия. Ну, короче, утку надо было срочно сварить и не менее срочно слопать. У Гальки было кому лопать. И она пошла к своей соседке: ”Шурочка, а можно я у тебя утку сварю?”. Шурка разрешила.

У меня как раз по случаю выходного аппетит разросся. Выхожу на кухню, а на плите две кастрюли, Галькина и Шуркина. И Шурка перекладывает утку в свою кастрюлю. Мне до лампочки, просто не понял сначала. Стою, чищу картошку.

Звонок в дверь, Шурка резко перекладывает утку в Галькину кастрюлю и бежит

открывать. Вошла Галька, положила в кастрюлю морковку, луковицу, зелень какую-то. “Ой, Шурочка, мои девки балуют, посмотри, чтобы тут не очень, ладно, Шурочка?” А у неё этих девок аж три, мелкота, и все оторвы жуткие. Никогда таких бандиток не видел. И убежала. А Шурка тут же плюхнула утку в свою кастрюлю.

Вот тут мне стало интересно, чем же это кончится. Узнает ли Галька, и если да, то как себя поведёт. То, что Шурка меня не стеснялась, меня давно не удивляло. Она вообще никого никогда не стеснялась. Бояться, что по роже дадут – это да, побаивалась, бывали случаи. Но стесняться - да никогда.

Утка варилась поочерёдно то в одной кастрюле, то в другой. Она ведь жирная, подозрений не возникало. И когда она стала мягкой, при перекладывании оторвалась ножка. Галька увидала ножку отдельно от утки, и когда выходила, язычок замка застопорила, я заметил, Шурка не заметила.

Ну, думаю, сейчас будет. Вышел на лестничную площадку, чтоб не присутствовать при рукопашной. Не люблю, когда бабы дерутся, такая гадость, фу. Из лифта вышел Коля, Шуркин муж, и Ромка - Галькин. Всё, действующие лица на местах, начинается. Я тихо прошёл в свою комнату и закрыл дверь.

Галька вошла бесшумно и не нашла, видимо, утки в своей кастрюле, потому что Шурка сказала: “Ты чо лезешь в мою кострулю, дурра?” И Галькин вопль: “Ромааа!” Примчавшийся Ромка не мог понять, что происходит. Интересно, а кто бы понял! Видимо, Ромка попытался разобраться, заглянуть в кастрюлю, но Шурка всеми своими стапятьюдесятью кэгэ с гаком стояла скалой – не сдвинешь. И сейчас вижу её любимую стойку: расставив толстенные ноги, руки в бока, огромное брюхо торчит, голова наклонена вперёд, подбородок утонул в в складках жира на груди. Не баба, а просто ИСУ-152.

Ромка был нормальным нескандальным мужиком, и потому плюнул и ушёл, сказав Гальке: “Ты чего, не знала, с кем связалась? Да плюнь, пошла она…” И сказал, куда.

Утка досталась Шурке, которая в ознаменование “победы” решила распить две чекушки. Они у неё были где-то заныканы.

А вот дальше… Выпили они первую, Шурка изложила свой взгляд на историю с уткой. И тут оказалось, что вторая чекушка куда-то подевалась. Вот она только что, вроде, стояла тут вот. А - нету. Сосед увёл, сука? Не, он не выходил. А если

по - тихому? Не, Коля усёк бы. А, ты сама под юбку сунула! Покажь, я что, ляжки твои немытые не видел? Покажь! Да ты ж сам, падлюга, под зад положил! А ну встань, паскуда импотентная, встань, мать – мать - мать!

Утка стояла на включенной горелке, про неё забыли. И когда Коля встал, произнося разные слова в Шуркин адрес, она взорвалась. Ведь утка - её, чекушки купила она, а этот, так - растак, муж называется, а когда он в последний раз с ней, а? То–то! И шарахнула кипящий бульон Коле прямо в это место.

Вопль был страшный. Коля, поджав колени, лежал на полу и вопил. Шурка с кастрюлей в руке стояла над ним. Судя по выражению лица, она ничего не понимала: с чего это он орёт? Утка, виновница всего этого, лежала на полу.

Телефонная будка стояла у подъезда, я понёсся звонить в скорую. Когда сказал им, что случилось, они просто отключились. После третьей попытки пригрозили сообщить в милицию. Ну что делать?

Шурка за руку тащила Колю в комнату, он стонал. Стащила с него штаны, трусы с клочками волос и кожи. Не придумав ничего лучше, смочила обожжённое место уксусной эссенцией. Коля заорал.

Ромке удалось убедить скорую, Колю увезли. В больничном написали: “Ожог полового члена второй степени.” Коля долго упрашивал главврача изменить диагноз, потому что “бабы на работе смеяться будут, хоть увольняйся.” Мне он сказал, что, вообще говоря, нет худа без добра: можно теперь Шурку подальше посылать: сама виновата.

Так закончилась история с Галькиной жирной уткой.

Перегидроль

Как только Наталку зачислили в институт, она "постриглась во студентки”, то есть, обрезала косы. Не одна она, конечно, все “постригались”. Мамы остались дома, пришла свобода. Откровенно говоря, возни с теми косами... Кто-то притащил с кафедры химии пузырёк с надписью “перегидроль” и вся комната в общежитии облондинилась. В разной степени. Увидав такое, я назвал Наталку дурой, после чего отношения надолго прекратились. Мне было смешно, что на кафедре химии пергидроль (перекись водорода) назвали “перегидполью” и я стал издеваться, заявив, что это, скорее всего, “недогидроль”, что только кретин не отличит одно от другого. Извиняться я не собирался. Да и некогда.

Как раз появилась мода обрезать косы, чтобы облегчить уход за волосами, а против моды не попрёшь, как против указания Партии. Самые популярные способы укладки назывались незатейливо: “мальчик без мамы”, “я у мамы дурочка”, “лошадь хочет какать”. Наталка изобрела что-то своё, промежуточное.

Насколько могу себе представить, её мама была очень удивлена, узрев фотографию своей старшенькой без кос и блондинкой. И наверно, поэтому приехала во время сессии, когда все были страшно заняты.

Не знаю в точности, что и как, только к окончанию сессии мама решила облондиниться, не говоря дочери ничего. Ни с кем не посоветовавшись, не говоря никому ничего, она плюхнула в тазик весь пузырёк “перегидроля” и получила снежно – белые волосы, чему была страшно рада.

Когда девушки пришли вечером, они были испуганы такой белизной.

Их предупреждали, что надо блондиниться поосторожнее, но чем это может кончиться, они не знали. Время было такое, все были натуральными, они были, где-то, первопроходцами. Первопроходицами.

Через неделю мама пошла в баню, хорошо там посидела. Но когда стала вытирать голову, все волосы остались на полотенце. Все до единого. Мама Наталки стала лысой, совершенно. Такая красиво блестящая голова. Ужас, конечно.

После вполне естественной истерики и кудахтанья присутствующих женщин она поняла, что её подставили. Кто!? `Конечно, дочь, кто же ещё! Она дождалась темноты, обмотала голову полотенцем и пошла пешком в общежитие. И избила Наталку страшно, та даже не сопротивлялась.

Утром, когда все ушли из комнаты, мать спросила, за что Наталка с ней так поступила. Та сказала, что у неё есть знакомый студент - химик, привела маму ко мне. Ну, объяснил им, что осветление пергидролью - просто умерщвление волос. Чем волосы светлее, тем мертвее. Ну, и вот результат.

Наталка после этой истории больше никогда не красила ни волосы, ни лицо. Помогла шоковая терапия. Мама поехала домой в парике, подобрать и приобрести его помогли в гримёрной одного из наших театров.

Директор

К нам пришёл новый Генеральный, доктор наук, говорят. Повесили в вестибюле бумажку, что, мол, доктор он какой-то Международной Академии Естественных Наук. Никогда о такой не слышал. Злопыхатели есть везде, так они говорили, что это за десять кусков баксов, а за полста дают академика. Один знакомый говорил, что ему предлагали. Ну, мне до лампочки, я не собираюсь, да и денег нет, если соберусь сдуру.

Время было такое, что денег не платили по полгода, а мой оклад ведущего инженера был аж 5500 рэ, а как протянуть. Как и многие, взял на три месяца за свой счёт и подался за рублём. Нашёл, чего таить. Так и работал, где-то года два с небольшим. Раз в три месяца приезжал, писал заявление на очередные три месяца.

А тут приезжаю, а в отделе кадров говорят, что теперь лично Генеральный подписывает после собеседования. Ну и ладно, пошёл к нему в кабинет. В приёмной меня знали, не первые десять лет работаю, задерживать не стали. Вхожу. Мати моя родная!

Да, давно, ещё на пятом курсе к нам в группу пришли несколько с заочного отделения. Не помню их почти. Один помнится, работал на бензозаправке, а другой на каком-то стадионе. Остальные ещё где-то. Так вот, Генеральным оказался “бензозаправщик”! Который доктор этой непонятной Академии. И мы друг друга почти сразу узнали, хотя прошло тридцать лет с небольшим. Правда, фамилий друг друга мы не помнили.

После обычных “а ты как?” протянул ему заявление. “Зачем? - говорит, - разве тебе мало? Ты что, больше получаешь на стороне?” Отвечаю, что больше, гораздо. Сколько именно? А чего скрывать, сорок пять тысяч в месяц, против пяти с половиной здесь.

Он аж взвыл: “Я Генеральный директор, получаю всего сорок, а ты, какой-то тухлый ведущий инженер – сорок пять! Да таких ведущих, выйди на перекрёсток, каждый третий , - четвертый.”

Меня это задело. Понимаешь, говорю, ты получаешь, а я зарабатываю. Какая разница? А вот такая, что мне хозяин предприятия платит, а он зря не станет. И пока я стал ведущим, не один год проработал. И я себе цену знаю. И меня знают. А ты где и кем работал, бензин бодяжил? Так что касается перекрёстка, так на том же перекрёстке таких - каждый первый. Доктор, твою мать. И заявление со стола забрал, понял, что не подпишет.

Он вскочил с кресла: “Это ты у меня работаешь, а не я у тебя, понял! Я Генеральный директор, понял! Генеральный!” – “Генеральный, говоришь? Знаешь, как тебя зовут, нет? Генитальный директор, понятно?” Судя по всему, слово ему незнакомо. “Не знаешь, что это? Поздравляю.” Спустил вниз молнию на гульфике и показал: “Вот это и есть гениталии.” Он остолбенел.

Повернулся и пошёл к двери. И уже закрывая её услышал, как он орёт в телефонную трубку, чтобы меня на проходной не выпускали. Поднялся этажом выше, в лабораторию к своему приятелю. Поговорили, посидели, а потом я вышел через проходную для автотранспорта. Знакомый охранник спросил, не на меня ли охота, в чём дело? Я рассказал и он пришёл в восторг: “Да ты чего! Вот это да! Слушай, я ребятам расскажу.” И я великодушно разрешил.

Начальник отдела сказал, что отпуска за свой счёт запрещены отдельным приказом. То есть, либо сиди на пяти пятистах, либо вали. Ну и уволился.

Через некоторое время дошли слухи, что он в каком-то академическом институте проректором по научной работе фигурирует. М-да.

Упаси нас, Господи Боже, от таких руководителей. Хотя, Зурабов, братья Фурсенко, Голикова, Сердюков, Скрынник – чем лучше? Цветут и пахнут. И несть им числа. Время такое, значит.

Предоперационная рубаха

Мы выколачивали траки перед постановкой танков в боксы, грохот и звон стоял ужасный. Женечка уронил на ногу домкрат и вякнул так, что все услыхали. Повезло парню, умудрился свалить на себя такую дуру. Женька и Евгеша оттащили его бегом в машину – и в лазарет загипсовываться.

Через пару недель Женька и Евгеша в машину и в лазарет оттащили меня с острым приступом аппендицита..

Там мне сразу вкатили укол, дали таблетку и я “поплыл”. Подошла медсестра и сказала, что она меня побреет. Я не понял, потому что был выбрит. Женечка, хромающий рядом на костылях, объяснял мне, что я ничего не понимаю и что меня ждёт несказанное удовольствие. Почему она стаскивает с меня кальсоны, зачем это надо? Соображал я туго, тем не менее, когда она стала намыливать мне в паху, придерживая рукой, я, как выразился Женечка, заволновался.

“Ань, ты что, первый раз эту штуку в руках держишь, что ли? Видишь, парень волнуется. Давай, я сам его побрею, а как это в руках держать, я тебя научу. Вот сегодня вечером, ага?”

Пользуясь моей беспомощностью, он выбрил мне грудь, живот и пах. Как он потом сказал, сделал из меня мужика.

Дней через пять после этого Женька собрался в самоволку. Прыгая через забор перекатом с разбега, он “приземлился” на голову проходящего мимо сапёрного старлея и разбил ему голову каблуками.

Во-первых, вместо подковок Женька забил в каблуки шарики из подшипника,

во - вторых, он был килограмм на пятнадцать тяжелее семидесятикилограммового Женечки. Женька сходу махнул через забор назад, а старлея Евгеша “совершенно случайно увидел” лежащим под забором без сознания и отвёз в лазарет с тем же Женькой с разрешения дежурного по части.

К тому времени Женечка близко сошёлся с пехотным литером, таким же брандыхлыстом. Рыбак рыбака, понятное дело. Они хромали на костылях по лазарету, рассказывали анекдоты, пытались некоторых накормить слабительным, подсовывали под кровать выздоравливающим табуретку вверх ножками, меняли прикроватные тумбочки местами. Нормальные армейские шутки.

Они сказали сапёрному старлею, что необходимо готовиться к операции и одели его в женскую сорочку, сняв кальсоны. Мол, это такая предоперационная рубаха для офицеров. Мы после операции первые несколько дней лежали без кальсон, поэтому он поверил.

Советские женские сорочки тогда были, мягко говоря, специфическими, если кто помнит, на женское белье непохожими. Его слегка смутило нечто вроде красного цветочка на левой стороне груди, но ему объяснили: это как раз и есть символика операции на голове. Как человек военный и привычный к дисциплине, парень спокойно улёгся на койку в “предоперационной” рубахе. Наверно, женщины, с которыми он общался, таких не носили. Или ещё как-то.

Я не знал, что делать: старлей был смешон в сорочке, а смеяться было очень больно после операции.

На следующий день, в субботу, нас с Женечкой пришли навестить Женька с Евгешей. Мне как раз сняли швы и мне нельзя было ходить.

Ребята сидели около моей койки в халатах и тапочках, Женечка рядом, трепались. И вваливается народ в халатах и в сапогах. Сразу видно, начальство, поэтому ребята вскочили. А у одного портки с лампасами. Это-то ещё зачем? А это принесло, оказалось, какого-то военного медика в генеральских погонах, который пошёл обходом по палатам. Он сразу узрел “предоперационную” рубаху. И увидел в ней женское бельё. Возможно, его жена такое носила, хоть он и генерал.

Ребята этак боком - боком свалили от греха. Потому как кратчайший путь солдата мимо начальства – по дуге большого радиуса. А Женечка грешен, потому он побежал к своему пехотному другу. И оба спрятались у сестрички Анечки.

Генерал, как и подобает генералу: “Кто такой?” И пальцем тычет. Старлей пытается вскочить, тот ему показывает рукой: лежи, мол. Потому что голова забинтована, он же видит. Старлей представляется и говорит, что это на нём предоперационная рубаха. Генерал – хирургу: “Что с ним?” Тот отвечает, что сильное сотрясение мозга от удара неизвестным закруглённым предметом. Никакой операции. Тогда встал вопрос, кто одел “этого” в женскую армейскую сорочку старого образца. А неизвестно. Искали – не нашли.

Когда старлея одевали, у него ведь башка болела, так что потом у него никаких ассоциаций при виде Женечки. А то ведь, одно дело, когда над старлеем лейтенант подшутил, и совсем другое, если какой-то младший сержант, извините.

Стук в окно.

Дурацкая такая история, честно… Короче, проснулся от стука в окно. На часах третий час, ночи, само - собой. Кому надо? Подошёл к окну, выглянул – никого. Показалось. И только прилёг, явственно постучали. Открыл окно, выглянул - никого. Странно. Опять стук – стук - стук. С каким-то прицарапыванием. Какая это, извиняюсь, шутит? Взял фонарик, выглянул, посветил по сторонам и вниз – никого. Глюки какие-то, что ли?

Спать расхотелось. Открыл окно, закутался в одеяло, сел у окна. Закурил.

Облокотился о подоконник, курю. На работу не идти, отпуск на неделю, сессию сбросил. Хорошо!

Выбросил в окно чинарик, подошёл к кровати. Опять - стук в окно. Выглянул, какая это тварь шутит? Посветил в окно и говорю довольно громко: “Вот выйду и рёбра посчитаю, падлюга. Вот стукни ещё раз!” Никто не отвечает, только Коля, сосед, заглянул. “Чего ты орёшь по ночам?” – “Да ты что, Коля, я просто курю, не спится, устал, сессия пошла тяжело. Показалось тебе от постоянного недопития.” –“Смотри, - говорит, - а то треснешься от своей учёбы.” И ушёл.

И что - то мне вдруг показалось странным. Что - то не так. Что - то я видел, но не обратил внимания. Очень важное в данном случае. Существенное. Не обратил внимания. Что это было? Что это было? То - то очень важное. Никак не вспомнить. Хм, что же это такое? Сидел и перебирал, что это могло быть. Никак.

Ладно, потом вспомнится само. Уже четыре часа. Закрыл окно. Лёг, укрылся. Почти заснул, когда меня вдруг ошарашило. Я живу на шестом этаже. На шестом! Ни надо мной, ни подо мной нет балкона! Стучать просто некому, летающих людей не бывает. Боже мой! У меня слуховые галлюцинации, глюки, попросту говоря. Я сошёл с ума, вот что! Ведь предупреждали меня не раз! Работа тяжёлая, надо больше отдыхать, девок к себе чаще водить, а то всё книги – книги - книги. Вот и дочитался до точки.

Что же теперь со мной будет? В психушку, вот что, увезут. Боже мой, что же делать? Это только начало, а что будет потом? Начнутся глюки зрительные, наверно. И жизнь пришла к концу. Всё, о чём мечтал, чего добивался, чего хотел… Столько лет…

Сидел, весь потный от страха. Курил сигарету за сигаретой, в комнате не продохнуть, а открыть форточку не было сил. Каждый следующий стук в окно меня буквально ударял по голове. Опять! Опять! Так и будет теперь до конца жизни! Да?!

Но ведь, если я треснулся, то не должен этого понимать, так, кажется? А я понимаю. Тогда что? Но стучит же, а некому.

Ладно. Как говорил ротный, умри, но будь здоров. Ничего, поцарапаемся. Да и необязательно идти сдаваться к лекарям. Может, всё не так страшно?

Открыл окно, сел, закурил. Вытянул руку, сбрасывая пепел за окно. Что - то слегка стукнуло меня по руке. Что за новая ерунда? Вытянул вторую руку, по руке слегка хлестнуло чем - то. Высунулся в окно и получил по лицу. Поймал это “что - то”.

Ёлки - палки, это же Колины удочки. Он их на балкон привязывает, они от ветра болтаются. Ну и стучат по стеклу окна.

Стало так радостно, я рассмеялся. Как хорошо! Коля сунулся в дверь: “Чего орёшь, с ума сошёл, что ли?” - “Смешное приснилось, Коля, бывает.”

Проспал часов двенадцать. Надо же, такая ерунда, а так по голове стукнуло.

Заглада

Сейчас трудно объяснить, кем была Заглада. А вот пятьдесят с лишним лет назад её знала вся страна. Даже у Высоцкого было: “Он был стахановец, гагановец, загладовец…” Если коротко, это была колхозница, поднятая на щит Хрущёвым и компанией. Она моталась по стране с призывом работать честно, относиться ко всему честно. С этим она появилась и в нашей дивизии. Нас построили на плацу, она стояла рядом с комдивом на трибуне. Больше десяти тысяч человек. Полками, побатальонно. В парадных мундирах. На жаре. Представляете, да? С боевыми знамёнами.

Она с трибуны тоненьким голосочком: “Сыночки, дорогие! Служите честно, слушайте командиров!...” И так далее в том же духе. А мы в десять тысяч глоток: Ура! Ура! Ура!

Да это фиг с ним. Повели её показывать боевую технику. А как же, по полной

программе! И ей не понравилось, что окраска танков матовая. Потому что, мол должны блестеть наши грозные танки! Чтоб, значит, враг издалека видел и заранее боялся. Ну а как иначе! И мы смоченными в масле тряпками протирали машины, чтобы окраска бликовала.

Повезли её показывать летний лагерь. И всё бы хорошо, да не понравился ей лесной беспорядок. Почему в лесу везде валяются сосновые шишки и иголки прямо - таки толстым слоем? Значит, давно не убирают в лесу. А нехорошо. Думаете, треплюсь? Нет. Всё так и было, и потому мы, наплевав на все дела, собрали все иголки и шишки в лагере и округе, выкопали танком огромную траншею (хорошо, не вручную, а вполне могли бы), засыпали в неё всё это, утрамбовали танком и завалили землёй.

Ну а вскоре прибыл кто-то из высших чинов и обалдел от бликующей окраски боевой техники. Что было! А потом начальство узрело лес без шишек и иголок и рассвирепело.

Так мы, опять же забросив учебный процесс, перекрашивали всю технику и из

соседнего леса привезли и разбросали шишки - иголки.

Пожалуй, это был наибольший из армейских идиотизмов за все три года службы.

Только мы уже к тому времени научились. Поняли службу.

У англичан, я читал, говорят: всему, что движется, отдай честь; всё, что не движется, покрась. Тоже ведь понимают службу англичане.

Да и потом, если гражданские суют нос в армейские дела, всегда получается идиотизм вроде этого.

Поворот

Расстелить дорожку перед тумбочкой дневального до команды "Рота, подъём!” я не успевал. Старшину уже принесло, дежурный по роте вот - вот заорёт “Рота, строиться!” и у меня еще секунд сорок пять до команды “Рота, равняйсь!”, после которой ходить перед строем нельзя.

Бросил скатку дорожки у порога, присел и начал её раскатывать. Старшина стоял в стороне и как только я поравнялся с ним, ударил ногой по скатке. Видимо, он считал, что я не то делаю. Но до команды имею право ходить перед строем. Да и строя ещё не было, по сути. От "Подъём!” до “Равняйсь!” проходит сорок пять секунд, я успеваю. Не успею – получаю втык.

Собрал скатку, начал раскатывать, он опять ударил, только на этот раз по руке ниже локтя. Больно, зараза! Наверно, опять жена ночью отказала, на нас срывает.

Раскатываю снова. Вот-вот дежурный даст команду, ребята почти все стоят в строю, спичка в руке дежурного догорает – это и есть сорок пять секунд. Старшина опять ударяет по скатке и по руке.

Раскатываю скатку, а старшина свирепеет. Хватает меня за плечо, я слышу треск рвущейся гимнастёрки.

И тут терпение моё лопнуло. Сколько же можно терпеть тупого макаронника, эту чёртову срочную службу, когда из тебя круглые сутки делают нерассуждающего тупого болвана?! Тебя давят физически и нравственно. Сколько можно! Убью макарона!

Я схватился за нож и попёр на старшину, смотря ему в глаза, как учили. Он испугался, я видел. Попятился к стенке. Но нож не вынимался из ножен. Я дёргал, а он не вынимался. Я забыл, что со вчерашнего дня мы ходили в наряд не с финками, а со штык - ножами, а он пристёгивается ремешком за рукоятку. Поэтому старшина остался жить, а меня огрели по голове табуреткой.

Очухался я в сушилке от вони портянок. Болела голова, хотелось пить и курить. В карманах было пусто. Такая вонизма, жуть! И очень жарко, сушилка же.

Через некоторое время вошёл помкомвзвода. Поморщился: “Ну и вонь здесь, как ты не загнулся!”- “Спросите у макарона, товарищ старший сержант.” Он сказал: “Поговорим, как мужики, без званий, ага? Дела твои плохи, парень. Покушение на жизнь командира при исполнении им службы – трибунал. Два года дисбата, которые в срок службы не засчитываются. Или восемь лет тюрьмы. Попал ты вдоль службы.”

Я вскочил: “Да хоть десять, всё равно убью макарона! Отсижу и убью.” Помкомвзвода вздохнул: “Ну и дурак. У тебя есть возможность, если попросишь прощения у него

перед строем; ему тоже не мёд, если кто из роты в дисбат, его недосмотр… О, а чё у тебя с погоном?”- “Макарон оторвал, сука паскудная, ещё прощения просить! За что? Cаня, ты скажи, за что, за издевательства, да?” Он опять вздохнул. “Видишь, никто не издевается ни над кем. Это армия, она во всём мире такая. Потому что солдата надо приучить выполнять любую команду без рассуждений. Любую. На автомате. Потому что при этом может возникнуть вопрос: почему я должен сдохнуть, а не Вася, Петя, Коля? А пока ты думаешь, подохнут все остальные. А офицер, он, в принципе, должен быть готов умереть в любой момент. Когда прикажут. Но он сам выбирает свою судьбу. Это в принципе. А так, мы же все люди. Вот такая штука. Я сам через это прошёл. Потому и рукопашкой стал заниматься, что злой был. Ты на старшину полез, а я на площадке всех крошил. А что гоняют, так воспринимай это, как спорт. Ты ж на гражданке занимался, а здесь по-другому, но тоже спорт. Вот. А с погоном, так это хорошо, что он его тебе оторвал. Теперь он должен перед тобой извиняться. Только ты без переборов, тебе ещё служить и служить…” И ещё он говорил о службе, дисциплине, самоуважении, солдатской дружбе, солдатском мастерстве.

Дверь открылась, в проёме возник старшина: “Ну что, Завалишин, он всё понял?” Помкомвзвода кивнул: “Ещё пару минут, товарищ старшина.” Я взвился: “Что я должен понять, Саня?” Он опять вздохнул: “Ну до чего ты тяжёлый человек. Вот слушай. Если на тебя тянет начальник, а ты не чувствуешь вины, смотри ему в глаза и повторяй, как попка: так точно, виноват, простите, исправлюсь, виноват, больше не повторится, виноват. А сам при этом думай: хмырь ты болотный, падла подзаборная, скотина безмозглая. Не заморачивайся. Очень помогает, проверено. Это не я придумал. Прими к сведению. Всё, я пошёл. Тебя сейчас будут ставить в позу для коллективного пользования. Держись, ты солдат гвардии, помни.” И ушёл.

Через пару минут возник старшина. “За мной, да смени гимнастёрку, ты не босяк пока ещё.”

Когда меня “ставили в позу для коллективного пользования”, я сказал, что не нарушал никаких положений Устава, что просто слегка не успел раскатать дорожку, за что

старшина бил меня ногами. Засучил рукава и показал синяки. Что старшина оторвал мне погон, а за это убью любого. Что никакой вины за собой не вижу. Что старшина должен извиниться передо мной перед строем, я не хочу возвращаться в роту виноватым без вины.

Дежурный по роте и помкомвзвода подтвердили: погон старшина оторвал, было, ногами пинал, да. Старшина выглядел плохо, его как скрутило. Меня отпустили.

Построили роту, старшина заявил, что он был неправ и будет рад, если я приму это и пожму ему руку. Слово “извинение” не прозвучало. Помкомвзвода мне кивнул, я пожал руку старшины. Посмотрел ему в глаза и увидел, что приобрёл “лучшего врага” в своей жизни. “Ну да и пошёл ты… в это самое место.”- подумал я.

Через пару дней на меня заорал ротный за что - то. И я по совету помкомвзвода старшего сержанта Сани Завалишина, глядя в лицо ротного, сказал: “Виноват, товарищ капитан, исправлюсь, никогда больше не повторится, товарищ капитан, простите, товарищ капитан.” А при этом думал: “Чтоб ты в люке застрял, волк тухлый, олень безрогий, чтоб тебе…” Только ротный был не лыком шит, махнул рукой и ушёл.

А у меня произошёл поворот в мозгах и я понял, что служить, в общем, тяжело, но ужасного ничего в этом нет. Ну, осталось два с лишним года. Ну и что с того! Я что, не гвардеец, что ли?

Вареные портянки

К нам прислали около взвода студентов-медиков для прохождения военно-учебных сборов и принятия присяги перед госэкаменами. К нам они относились с

демонстративным презрением: они себя считали уже врачами, а мы были в их глазах жалкими солдафонами. Людьми недалёкого ума, которым пришлось тянуть лямку.

Чтобы они понюхали “тяготы и лишения воинской службы”, их сунули в кухонный наряд. Дежурным с ними пошёл я, мы тогда уже ходили в наряды в качестве сержантов.

Ужин прошёл нормально, я с поварами пошёл получать продукты на завтрак, а когда вернулся, увидел, что все студенты ходят в тапочках. ( Они все привезли с собой тапочки, чтобы вечером, “после службы”, ходить “по-домашнему”, хи-хи-с.) Спросил, где сапоги. А вон, говорят, и показывают: под окном около двух десятков пар кирзачей. А портянки? В котле варятся, говорят. Подошёл, посмотрел. В самом деле, в суповом котле портянок куча. И рядом стоит студент с палкой и перемешивает портянки.

Я взвыл: “Да вы что, парни, ох…ли, что ли?! Немедленно выбросите это дерьмо и прокипятите котёл!” Да ты, говорят, просто тупой, это же дезинфекция, мы же врачи. Не можем же мы целыми днями ходить в портянках, как солдафоны. Они же воняют.

Не знаю, чем бы это кончилось, да пришёл дежурный по части с обходом. В чём дело, что за шум, а драки нет? С шуточкой, весело ему. Показал ему портянки в котле – и он сразу стал красным от злости. ”Вы с ума сошли, что вы делаете, почему не выполняете распоряжений дежурного?” А те ему по - новой о том, что они врачи и это

гигиеническая процедура. А этот всё палкой портянки перемешивает. Дежурный на повышенных тонах: “Я вас арестую за нарушение воинской дисциплины, отправлю на гауптвахту!” И всякие трали-вали. При том, что арестовать их он не имеет права, они присягу не принимали. И он об этом знает. А что делать, наряд менять?

Ну, наряд менять не стали, портянки извлекли, котёл дважды прокипятили. Но ухайдокался я с этими “врачами” не дай и не приведи. Но эхо было.

Конечно, доложили КП. И они с Батей решили, что очень неплохо устроить им

небольшой марш - бросок. Маленький такой, километров на тридцать. В “сидор”, как обычно, по двадцать кэгэ песку, пехотную “упряжку”, сапёрную лопатку на задницу, каску на башку – и вперёд. И сними пустить наш взвод для поддержки, потому что они все передохнут на дистанции броска. А командиром с ними – нашего помкомвзвода под надзором ротного и полкового врача в “стрекозле” сзади.

Они, конечно, таки передохли все. Помогай - не помогай, а двигаться надо, темп задавали мы. .А уж мы за год набегались. Так что они просто ложились на землю, несмотря на команду помкомвзода: “За мной, бегом марш!” Потом один недоумок вытащил штык - нож и попёр на него. И получил в лоб, под каску. Остальные остервенели и всей кодлой полезли на старшего сержанта. Вот идиоты!

Наш командир полка сказал, что тот, кто побьёт старшего сержанта Завалишина, поимеет десять суток отпуска. Он обеспечил ему ежедневные схватки с желающими съездить домой. Правда, никто не съездил.

Нам влезать он не разрешил. Не знаю, насколько он их жалел, только они ещё лезли на подъехавших ротного и полкового врача, которых мы с удовольствием прикрыли. Короче, ай…

Приехали родители потерпевших, был трибунал. Дело об издевательстве старшего сержанта Завалишина и его подчинённых над студентами. “Жертвы жестокого

избиения” подтвердили, что старший сержант всё время повторял: “За мной, бегом марш!” Прокурор сказал, что эта команда означает “делай, как я”, то есть, никакого издевательства не было, а была групповая попытка избиения своего командира при исполнении им служебных обязанностей. Командир же имеет право заставить военнослужащего выполнить своё приказание любым способом, вплоть до применения оружия. Согласно Устава. А то, что взвод молодых дураков не смог справиться с одним, говорит о высоком уровне подготовленности старшего сержанта Завалишина.

Короче, сказал прокурор, предлагаю считать группу студентов не прошедшими Военно - учебные сборы, к принятию присяги не допускать. И следовательно, к госэкзаменам – тоже. Мамочки мои!

И далее, сказал прокурор, следует призвать их на срочную службу сроком на три года. После которой, если руководство института сочтёт возможным, они могут быть допущены к госэкзаменам.

Как родители запрыгали, ай-ай-ай! Что было, что было!

Завалишин сказал, что зла на них не держит, они просто умственно недоразвитые. После чего нам всем приказали выйти. Что там было, не знаю, только студенты стали шёлковыми до самого окончания их сборов.

Как страшно!

В аэропорту дед подошёл ко мне: “Дорогой, прошу, раздели со мной мою радость. Моя внучка родила сына, я – прадед, понимаешь! Прошу, выпей со мной.” - и протянул мне рюмашку с коньяком. Ах ты ж, ёлки-палки! Я рад за этого армянского деда.

“Отец, я очень рад за вас, честно, но я не пью. Простите, что не могу выпить.

Поверьте, я очень рад, что дожили до правнука. Я бы тоже хотел. У моего сына вчера первый зуб, жена утром позвонила…”

Объявили посадку. Как только взлетели, дед с бутылкой коньяка ходил по салону и со всеми выпивал за здоровье своего первого правнука. У него небольшой чемоданчик был набит бутылками с коньяком. Когда подлетели к Ленинграду дед уже чувствительно набрался. Уже все знали, что его прадед, его дед, отец дожили до правнуков, и вот теперь он – тоже. Действительно, не каждому дано, за это стоит, только я не пью в принципе..

Самолёт пошёл на посадку, все застегнули ремни. Кроме деда, который продолжал ходить вдоль салона с бутылкой, несмотря на требования стюардесс. Вероятно, они не могли, что ли, заставить его сесть. Ведь правнук всё-таки, они ведь женщины.

И тут, как на зло, у самолёта не вышла одна “нога”. Объявили, что пилот попробует стукнуться об землю посильнее, может, она откроется. Не бойтесь, мол. А дед не сел. Поэтому, когда самолёт стукнулся о полосу, дед упал лицом вниз, бутылка покатилась по проходу, чемодан с коньяком раскрылся и содержимое со звоном раскатилось.

Самолёт пошёл вверх, бутылки покатились в сторону хвоста, дед опрокинулся. Из разбитого носа текла кровь. Самолет сделал плавный поворот и пошёл вниз, стукнулся о полосу и взлетел на следующий заход. Всё повторилось. Дед падал то назад, то вперёд. Человек был уже в возрасте, к тому же коньяку залил в себя. Стюардессы пытались его поднять и посадить, да не с их силами. Несколько человек пытались помочь, так ведь проход узкий, самолёт то в одну сторону крен делает, то в другую. Да бутылки со звоном катаются взад - вперёд.

Пилот сделал четыре безуспешных попытки и пошёл, по словам стюардесс, на Ржевку. Там он стукнулся, взлетел, пошёл к Пулково и сел там. Деда подняли, посадили,

вытерли ему лицо. Раскатившиеся бутылки уложили в чемодан.

Я сидел почти в самом хвосте и вышел из самолёта одним из последних. Было уже почти совсем темно. Подходя к зданию аэропорта, увидел группу мужчин, стоящих кружком, и подойдя ближе, понял, что они делают. Человек сорок, наверно, стояло и все были заняты одним делом. Некоторые уже отходили в сторону здания.

Мне стало смешно: надо же, как испугались. Неужели они подумали, что самолёт может разбиться? Дурачьё! Такое, вообще говоря, приключение, не каждый раз бывает. А ещё мужики, тоже мне.

Не успел пройти мимо них, как мне подумалось: а вот если, а вдруг! Что тогда? Тогда мой маленький, ещё беспомощный сыночек, у которого только прорезался первый

зубик, останется один. Без меня. Меня не станет, он будет без меня. Как мне стало страшно! Он ведь ничего не понимает ещё, кто же будет с ним, если меня не станет? Жена одна с ним, без меня. Боже мой, какой ужас! Мне сразу стали понятны эти стоящие кружком мужики. Я подошёл к ним, встал в их круг.

Прошло много лет, и когда вспоминаю этот случай, мне хочется улыбнуться. А тогда долго не мог успокоиться. Так было страшно.

Возвращение солдата

Мы с напарником заняли очередь в билетную кассу за пехотным ефрейтором с палочкой, на которую он опирался. Рядом стоял его ровесник в гражданском. “Костя, ты всё - таки не поедешь, а? Ну зачем, ты же хромаешь ещё, да и вообще не надо этого делать.”

Парень обратился к нам: “Извините, пожалуйста. Вот вы взрослые люди, скажите этому дурачку, стоит ли возвращаться в армию, если он ещё хромает.” Ефрейтор повернулся к нам лицом. Мальчишка совсем, пацанёнок такой, только выражение лица совсем не детское. Подросток с лицом взрослого, которому здорово досталось. Ну, не знаю, как сказать иначе.

“Слушай, перестань. Отец не возражает, а Наиля подождёт. Мне надо вернуться, сколько можно говорить.” – “А в самом деле, куда ты торопишься, - сказал мой напарник, - ты же пехота, тебе бегать положено, а какой ты бегатель, с клюшкой. Палку отбросишь и вернешься.”

Парень исподлобья посмотрел на нас: “Я не пехота, я снайпер, мне бегать не надо, я в засаде сижу, в основном, или хожу. Или ползаю.” Мой напарник пошутил: “Ну и куда ты торопишься ползти? Или кого не успеешь пристрелить? Войны ведь нет.” И замолчал, сообразил. “Ты что, в Чечне служишь?” Парень кивнул. “Ага, - сказал напарник, - там и в ногу схлопотал, да?” Парень кивнул. “И теперь, - продолжал напарник, - торопишься вернуть долг, а то должник смоется, ага?” Парень опять кивнул. “Так ты боишься, что тот чечен ждать тебя не будет, что ли?” – хмыкнул напарник. –“Не чех.”-сказал парень. “Какой чех, откуда там чехи?”- спросил я. Парень объяснил, что они так чеченских бандитов зовут.

Короче, как говорят, слово за словом, мордой по столу, вырисовалась картина.

Стрелять он полюбил с малолетства, у него хорошо получалось в тире из пневматики. Как наберётся копеек двадцать пять - тридцать, он сразу в тир. Ну и нашёл его там тренер, пригласил заниматься. И к окончанию школы он тянул на кандидата среди взрослых по малопульке. Военкомат положил на него глаз, и когда призвали, направили в школу снайперов. А служил он после школы в так называемой Сталинградской дивизии. Об этом зловонном месте мне приходилось слышать в своих разъездах. Как он выразился, “зачем придумать ад, если есть на свете Сталинград.” Ну и ну.

Конечно, тогда денег не платили не только на гражданке, им тоже по несколько месяцев ни копейки. А тут крыша в казарме течёт, не топят, да и вообще не фонтан…

Приходит ротный: такие дела, что на ремонт денег нет, одна надежда на вас, ребята, если вы свои солдатские на ремонт кровли, значит. Они согласились, деваться некуда. Время идёт, ремонта нет. Спрашивают взводного, в чём дело, а он вдребодан, еле языком. Мол, парни, мы щас на эти деньги и пьём, а вы лопухи. Да, значит, лопухи.

А тут как раз эта Чечня, кто добровольцем? Идиотов нет, своих стрелять. Начали их давить, потому что, прошёл слух, у командования разнарядка, да и деньги на это

спущены да и пропиты. Кончилось тем, что он решился, всё подальше от этих уродов. Да не вышло, потому что их взводный с ними вместе попал. Патронов нехватает, жратвы мало, шмотки драные. Начальство “чехам” всё толкает.

Ну и всё пришло к тому, что взводный стал приторговывать ими, солдатами. Любое начало приводит к концу. Их в школе снайперов хорошо учили, он просёк, почему

парни гробятся. Взводный и его продал, только погиб не он, а его напарник, наблюдатель, друг, лучший кореш, каких поискать. Да и он схлопотал себе в ногу. Лежал трупом несколько часов, чтобы поверили.

У врача ни медикаментов, ни нормальных бинтов, дырка не заживает. Дело стало совсем плохо, его и отправили домой. Дома за две недели, как на собаке. Дома отец, Наиля, брат её, вот этот вот.

Надо возвращаться. Приходит время платить долги. Сколько можно быть в долгу! Может так получиться, что взводному дадут ещё звёздочку – ищи его потом по белу свету. А так он получит свою пулю там, где гадил, и дело с концом. Хорошо бы, чтоб он узнал, за что. Но уж как выйдет.

Нам с напарником стало как-то неуютно. Мы служили свои три года в нормальной армии нормальной страны, любили – не любили своих взводных-ротных, но до такого не доходило. Чтобы офицеры пропивали солдатское жалование, чтобы твой командир продавал твои патроны твоему врагу – такого даже сразу не придумаешь.

Если рыба гниёт с головы, то там, где она, такая зловоние должно быть, что никакой противогаз не поможет.

Мы купили билеты, вышли из помещения кассы. Ефрейтор с палочкой прихрамывал рядом с девчонкой, ведя её под руку.

“Какая девка! - восхищённо сказал мой напарник, - это же где он такую оторвал,

интересно.” – “Да, - согласился я, - девка будьте - нате. Что она в нём нашла,

парень - то не очень видный.” - “Не скажи, - возразил напарник, - девки, они мужиков чуют. А этот мужик железный. Ей с ним будет, как говорится, как за каменной стеной. За железобетонной. Что, не согласен?”

Мне оставалось только кивнуть головой. Мужик железный, да.

Хитрый татарин нерусский

Его откуда-то перевели к нам во взвод вскоре после того, как мы приняли присягу.

Парень как парень, только по-русски почти ни бельмеса. Что было странновато, у нас в полку не было никого с образованием ниже среднего. И где это он умудрился, закончив среднюю школу, не научиться говорить по - русски? Как он будет понимать, что ему будут толкать на занятиях. Хотя, его дело.

И тут рота пошла в наряд по дивизии, наш взвод влетел в караул. На разводе, как обычно, задают вопросы на знание соответствующих Уставов. Ему вопросов не задавали. Так получилось.

Мы с ним попали в первую смену, мой пост был у караулки, я мог видеть его пост. Всё было нормально, пока не пришла смена. Он подошёл поближе к караулке и как только увидел смену с разводящим, громко, как положено, спросил: “Идошь?” А должен был сказать: “Стой! Кто идёт?” Разводящий ответил: “Иду!” Часовой закричал: “Сытырыляю болши нэ идошь!” - щёлкнул предохранителем и передёрнул затвор.

Смена остановилась, будто напоролась на стенку. Чёрт его, дурака, знает, если он по-русски ни бельмеса, как с ним разговаривать. Разводящий пытался говорить, но часовой заорал: “Сытырыляю болши нэ идошь!” Во зараза! А мороз ведь! Этот хмырь в тулупе и валенках, ему-то что, а парни в шинелях.

Я подошёл к караулке и нажал кнопку вызова начкара. Объяснил ситуацию, начкар посмотрел на застывшую столбами смену, выматерился и побежал в караулку. Слышно было, как он орёт в трубку телефона.

Где-то через полчаса приехал на “козле” взводный из нашего батальона, старлей Абейдуллин. Подошёл к “колючке” и что-то заорал по-татарски часовому. Тот ему ответил. Поорали они, потом часовой сказал: "Пост адын, зыдаю.” Это вместо того, чтобы: “Пост номер один, охране и обороне подлежит… Пост номер один сдал.” Смена ответил, как нужно. Фу, проехало!

А вот как с ним дальше быть? “Ну, татарин нерусский, свалился на голову, мать его плакала.”- заявил “русский” Мишка Сигуяйнен.

“Татарина нерусского” сняли с караула, заменили. Абейдуллин спросил, есть ли еще не говорящие по-русски. Ответили, что нету. Он уехал.

Отстояли мы караул, чистим в ружкомнате автоматы. Заходит ротный и разводящему неофициально: “Доложи-ка подробно, Розов.” Пока Женечка рассказывал, как они в шинелях мёрзли полчаса, подошёл старлей Абейдуллин, послушал и говорит ротному, что - де странновато всё это, пахнет нехорошо. И объяснил, что “татарин нерусский” говорит по-татарски с сильным русским акцентом. Что он, сам татарин, не знает в родных краях места, где бы татары говорили так. Вот русские по-татарски это да, с русским акцентом.

Ротный побежал смотреть личные дела (непонятно, почему не раньше) и прибежал злой, кто знает кто. Приказал построить роту и изложил.

“Вот этот хитрый татарин, не знающий по-русски, - сказал он, - отчислен за хулиганство с четвёртого курса института. Знаете, какого? Ленинградского педагогического, будущий учитель русского языка. Сам он из-под Ленинграда, по-татарски говорит плохо, на чём и погорел.”

А далее ротный рассказал, что служить “хитрый татарин” начал в авиации, стрелком на бомбардировщике, устраивал истерики по поводу каждого полёта: очень страшно ему. Не говоря уже о парашютных прыжках. Ну и списали, к нам. А у нас, сами знаете… И в совокупности это тянет на годик дисбата. Но будучи чрезвычайно мягкосердечным человеком (“ну ничего не могу с собой поделать”), ротный решил, что мы его перевоспитаем. А для начала он отсидит трое суток “на губе” в одиночке, где ему никто не будет мешать думать.

После отсидки он получил кличку “хитрый татарин нерусский” или просто

“нерусский”, хотя нерусских у нас в роте было много.

К окончанию учебки из него получился неплохой наводчик. А куда ему было

деваться? Где он дослуживал, не знаю.

Воспитание Тиля

На выходе из барака мы столкнулись с Хмырём в тамбуре. Как обычно: куда прёшь, не видишь! А Тиль по ленинградской привычке: извините, мол, темно, тесно. И бочком-бочком.

Тиль – это сокращённо от “Тилигент”. Его так прозвал один бывший зэк, которому Тиль, тогда ещё Валерка, внушал, что “употреблять нецензурные слова при разговоре с женщиной мужчина не должен”. Зэк аж обомлел и только произнёс: “О. б…, тилигент ё…й”. По всему видать, он хотел заодно съездить ему по очкам, но передумал. И очень правильно сделал, потому что пошёл бы на больничный. Хотя называл его только Тилигентом. А мы сократили до Тиля, как Мухаммеда до Мухи. (Это бзик такой был: мол, американцы все имена сокращают, так мы же не хуже.)

Тиль был из ленинградской интеллигентной семьи, в Сибирь попал попробовать

“тяжёлую мужскую жизнь”. Наверно, начитался Джека Лондона.

После работы делать было нечего, глухая тоска. Одна женщина на четверых, выпивка только по праздникам по предъявлению “Комсомольской путёвки”, кино один раз в неделю, читалка забита до отказа. А уж снега – так по самое некуда. Оставался спортзал, в который наша компания ходила два раза в неделю. Штанга, бокс, классическая борьба. Кому что. Баскетбол – волейбол не для нас, это женское барахло.

В тот день мы шли в спортзал втроём: Муха, Тиль и я, остальные опаздывали. Только не надо думать, будто у этих двоих были кликухи, а у меня не было. Всё как у людей. Да.

Так вот, мы прошли, а Тиль извинился. Муха говорит: “Послушай старшего, правду говорю, доизвиняешься на свою шею. Надо знать, перед кем.” Он был старше Тиля месяца на полтора. Только Тиль не воспринял. И зря. Хотя, смотря как оценивать.

Тиль занимался боксом, потому что его уговорил тренер. Тот считал, что у Тиля прекрасные природные данные, надо только работать и работать, а общая дохлость пройдёт. За те полгода, что Тиль занимался, она ещё не прошла.

Оказалось, Хмырь недавно поселился в нашем бараке и нам приходилось с ним часто встречаться. Его внимание привлекал Тиль, мы это заметили, но не поняли, почему. Понял Муха, а мы ему не поверили. Ну не могло такого быть, потому что такого быть просто не могло. Именно так, не иначе.

Так вот, Хмырь старался попасться Тилю в тамбуре, узком месте каком-то, чтобы толкнуть Тиля, наступить на ногу и услышать “извините, пожалуйста.” Мы некоторое время считали, что это всё случайно, а на слова Мухи не реагировали. Вернее, реагировали, но неверно.

Встречи становились жёстче, Тиль начал что-то понимать и просить Хмыря не толкаться. Мол, можно же пройти мимо. Ответ был, естественно: а я не хочу и что ты, падла, со мной сделаешь! При нас, конечно, такого не было. Только Тиль как - то жался, что ли, когда надо было выходить в коридор одному. А там, оказалось, буквально поселился Хмырь в ожидании момента наслаждения. Только Муха со своим горским менталитетом и обострённым чувством собственного достоинства унюхал, что ли. А мы – нет. Муха как-то сказал Тилю, мол, дай ему в рожу, и всё будет в норме. Так а за что давать, собственно, ничего же такого не происходит. Значит, спросил Муха, будешь ждать, когда произойдёт? Мы слышали этот разговор, не понимая его сути, а Муха не стал объяснять. Мол, это дело Тиля.

Потом произошёл случай в столовой. Мы стояли в очереди, когда вошёл Хмырь и узрел Тиля, сидящего за столом, а рядом стоял Муха. Хмырь подошёл к столу, вытянул губы дудочкой, собираясь плюнуть в тарелку Тиля. В этот момент Муха быстро развернулся, схватил стакан с горячим чаем и плеснул его в рожу Хмырю. Плевок не состоялся.

Мы подошли к столу, держа тарелки в руках, не понимая, что происходит. Муха подскочил к Хмырю. “Ой, Хмырь, извини, пожалуйста, я нечаянно, правда, не хотел. Так получилось, извини, Хмырь.” Конечно, Хмырь не стал возникать на четверых, посмотрел на Тиля и ушёл.

“Ну так и дальше будешь ждать, Тиль?” – спросил Муха. Тиль в недоумении: “Так а за что ты ему чаем? Он же горячий.” Муха махнул рукой и ушёл.

На следующий день мы пошли в спортзал, не дожидаясь Тиля. Он пришёл позже нас и сразу пошёл умываться. (Это сейчас на стройке раздевалки, а тогда мы переодевались в бараке.) Конечно, Хмырь не мог упустить момент, особенно после вчерашнего чая. И не упустил.

Тиль в одних трусах стоял, согнувшись, около умывальника, свои часы, подарок родителей, положил на бачок. Хмырь сунул руку между ног Тиля, прихватил рукой и Тиль буквально взвыл. “Да ты чего, тварь, не нравится, что ли? Пожди, ещё краше будет. Черножопого твоего нету, так ты у меня попляшешь.” Хмырю ситуация нравилась, только непонятно, на что он рассчитывал: мы ведь в любом случае придём. Видно, вчерашний чай…

“Ты гля, - обрадовался Хмырь, - бочата. Да противоударные, так поспробуем, ага?” – Грохнул часы о цементный пол, топнул каблуком по ним и с сожалением сообщил: “Cлышь, сучонок, не тот товар, не держут ударов, совсем.” Он явно наслаждался беспомощностью Тиля и немного расслабился. Часами Тиль очень дорожил и вид растоптанных подонком часов перевёл Тиля в другое психическое состояние.

Он потом рассказывал, что в голове будто стекло разбилось, звон тонкий такой, и будто мокрой тряпкой по мозгам слегка шлёпнуло.

Тиль нагнулся, ухватил большой палец Хмыря, резко отжал, тот вскрикнул. Тиль ударил локтем назад, развернулся и влепил Хмырю серию ударов, которая у него почему - то плохо получалась в спортзале. А здесь всё получилось.

Хмырь схватился за разбитое лицо и заорал. Выскочила дежурная Машка - дура, пыталась схватить Тиля за руку, тот рявкнул на неё, она в испуге отскочила и побежала за милиционером.

Озверевший Тиль с воем молотил Хмыря по печени, по сердцу, по поганой роже. Хмырь оседал по стенке, а Тиль, откуда силы взялись, вздёргивал его вдоль стенки и снова молотил. Потом, непонятно откуда, у него в руках появилась табуретка, которую он разбил о Хмыря.

Пришедшие с работы ребята только охали, глядя на Тиля и Хмыря, но никто не вмешивался, видя озверевшего Тиля. Хмырь всем осточертел, его всё равно отвалдохали бы. Просто Тиль сделал это раньше. По-моему, именно так обстояли дела.

Тиль не помнил, как очутился в комнате, зачем разбил стул, порвал наволочку. Потом все силы ушли, захотелось спать. Он лёг и заснул.

Ребята вытащили изуродованного Хмыря за ноги на улицу. Прибежавшему милиционеру они сказали, что “так всё и было ”. Тот вошёл в комнату, посмотрел на разбитые кулаки Тиля, хмыкнул и ушёл. Хмырь был поперёк горла и ему.

Утром Тиль молча пошёл на работу, а мы ни о чём не спрашивали. Так оно и шло до весны. Как - то забылось потихоньку.

Было уже совсем тепло. Мы играли в мяч, “буцали” его друг другу около барака. И Юрка, кажется, заорал: “Мужики, Хмырь, смотрите!” А мы уже и забыли о нём. Хмырь, какой - то жёлтый, с кривым носом, помогая себе палкой, подошёл Тилю и заискивающе улыбнулся: “Ну ты здорово меня ухайдокал! Думал, ваще загнусь. Теперь лягавые до - мой отпустили, я тут на поселении…был. Так я щас шмотки у Машки и на вокзал. Там и дождусь поезда. А ты мужик! Да.” - Хмырь пошёл к бараку.

Тилю было нехорошо. Хмырь его похвалил, а сам он так не сделал бы. По сути, Хмырь стал инвалидом. За это хвалить?! Тиль научился бить не из - за Хмыря, просто Юра, тренер, уговорил его заняться боксом. А чем ещё заниматься здесь, если не спортом?

Всё это Тиль изложил нам, когда мы сказали ему, мол, видишь, как всё просто: начистил рыло подонку – и всех делов. Нет, сказал Тиль, я сам такое же дерьмо, как Хмырь. Он сводит всё к мордобою, я тоже так сделал. Чем я лучше?

Мы пытались объяснить ему, что есть такие уроды, которые слов просто не понимают, они всех делят на сильных и слабых. И над слабыми издеваются. А ты тогда в тамбуре извинился, то есть, показал свою слабину. Значит, дал ему волю. Так что, сказал Тиль, я должен идти в детсад и топтать там малышню?

“Такой человек, - сказал Жорики, - блаженный, его не вылечить. Оставьте его в покое”. Может, надо было сразу Хмырю указать, Муха должен был нам растолковать, если сразу понял.

Конечно, Муха должен был объяснить, я считаю. С другой стороны, а что бы мы сделали? Ну, даже если бы поверили. Вот сошлись, скажем так, двое таких. Хмырь всё равно не отошёл бы, пока не получил по харе. И что дальше? Всё равно уже не

воспитаешь ни того, ни другого.

Да и вообще, стоит ли воспитывать таких, как Тиль?

Проклятая Куберлэ

Как обычно, на майских праздниках старшеклассники пасли сакман, чтобы чабаны могли отдохнуть немного. Пары подбирали просто: кто с кем сидит за партой, те и составляли пару.

Алим Зайсанов и Котька Кукушкин, он же Кукух, сидели вместе не один год. Кукухом Котьку прозвали не из – фамилии. Просто на литературе он решил схохмить и продекламировал: “За что же, не боясь греха, Петушка хвалит Кукуха? За то, что хвалит он Петушку.”

Скучища была дикая. Или стой на месте, опираясь на герлыгу, или сиди. Сакман скучился в излучине Куберлэ, собаки спят. Переговорили обо всём, Спели все песни, чем немало удивили собак. Скорее всего, они такого ещё не слыхивали, чабаны ведь поют иначе, не орут на всю степь. Скука. Накурились до одури. Всё равно скука, а ещё неделю торчать здесь. Кормёжка приезжает ведь не каждый час. А – бал – деть! И кто бы мог подумать, что может быть так скучно? И как это чабаны выдерживают? Кто бы мог подумать, что может быть так невыносимо скучно!?

Когда скука перешла, кажется, все границы, Алим предложил курнуть плана. Котька согласился. Они заканчивали девятый класс, а Котька так и не пробовал. Сколько же можно? С девчонками целовался, а плана так и не курил.

Алим выдавил пальцем ямку в земле, воткнул сбоку соломинку, намешал смеси. Они по очереди стали затягиваться. Гадость неимоверная. А потом стало хорошо, весело. Они попрыгали, повеселились. И не заметили, как уснули.

Проснулись они от воплей и ударов нагайки, которыми осыпал их по очереди прадед Алима, решивший проведать правнука.

Прадеду Алима было не то девяносто восемь, не то девяносто пять лет, он и сам точно не знал. Да и зачем, одни неприятности. Вот он собрался жениться, а эти сопляки шестидесятилетние сказали его избраннице, что ему за девяносто. Наверно, они в свои шестьдесят уже не мужчины! Он мужчина, какая разница, сколько ему лет?! Нехорошо мужчине без женщины. Конечно, он нашёл другую, умную, ей главное, чтобы мужчина был. А то: сколько лет, сколько лет?

Дед переживал “медовый месяц”, был счастлив и всем доволен. А тут, увидев ямку с соломинкой и двух спящих “чабанов”, всё понял и рассвирепел.

Проснувшись, мальчишки рванули в разные стороны. Алиму дед крикнул: “Стоять, собака трусливая!” А Котьку, догнав в несколько в несколько прыжков коня, лупил нагайкой, пока тот не упал. Тогда дед принялся за Алима. Когда Алим поднял руки, защищая лицо, дед заорал: “Если мужчина, опусти руки, пёс паршивый!” – и продолжал бить.

Потом сказал: ”Идите к доктору. Если он вас простит, ты вернёшься домой. Не простит, иди, куда хочешь.”

Доктором был Котькин отец. Точнее, ветеринаром. А идти надо было километров сорок. Да ещё неизвестно, чем всё кончится, учитывая бешеный нрав и лошадиную силу Котькиного отца.

Они пошли, не очень представляя, куда идти по степи. Где – то там, вон там, кажется, была Шонуста, а за ней Джурак, а потом, километров через двадцать, мост через Куберлэ, а потом Котькин дом.

Они вышли на шлях, или как там говорят, на сошу, и увидели медленно двигающуюся возилку с волами. Когда она догнала их и они попросили подвезти, возница только свистнул, увидев исполосованные лица и порванную одежду мальчишек. “ За что вас так – то?” – “А мы план курили, - объяснил Алим, - а дед застал.” – “Тогда оно, конечно, - протянул возница, - таким джигитам только на коне. А у меня волы.” И заорал на волов: “Цоб – цобэ, мать вашу по голове, заслушались, курвы! А ты, москвич хренов, ещё доктора сын!” – и врезал батогом одного и другого.

Котькин отец был человеком в этих краях известным и очень уважаемым, потому что всё время своё проводил, мотаясь между отарами и гуртами. Стоило его только попросить, и он в любое время дня и ночи, в любую погоду мчался лечить любую животину. В любую даль. Собственно, он приехал сюда, чтобы набрать материалы для диссертации, а потом вернуться в Москву. Но втянулся в такую жизнь, она ему пришлась по душе, он решил здесь остаться. Просто он был нужен здесь. А в Москве только собачки да кошечки, да их толстомясые наштукатуренные хозяйки – дуры, от которых тошнило любого нормального человека.

С женой он разошёлся тихо, отдав ей дочь и все деньги, себе оставив сына. Собственно, они должны были расстаться, иначе и быть не могло. Он считался подающим большие надежды, а она хотела быть женой учёного. Она поехала за ним, думая, что это ненадолго. Потом она могла бы говорить подругам, как она помогала мужу делать диссертацию. А он, оказалось, променял её и семью на грязных чабанов и гуртоправов, от которых мерзко пахло в квартире. Лошади ему были нужнее, чем она, дети и квартира в Москве. Когда она всё поняла и поставила вопрос: я и диссертация или… Он сказал спокойно: хорошо, уезжай.

Котька зиму проводил в интернате, потому что десятилетка была только в районе. Конечно, отец приезжал к нему в интернат чаще, чем домой. Летом Котька мотался с отцом, его знали как сына всеми уважаемого ветеринарного врача. Доктора.

…Утром прадед Алима приехал к Котькиному отцу просить прощения за правнука. Со стороны, наверно, смешно было смотреть, как они, выпив по паре стаканов, просили прощения друг у друга – один за внука, второй за сына. Потом разбудили избитых ещё раз мальчишек и отправили пешком назад – пасти сакман. Им сказали, что они прощены, но на второй раз надеяться не стоит.

В семье Алима их накормили, смазали шрамы и синяки какой – то вонючей гадостью, после чего боль быстро прошла.

Прадед Алима, ещё хмельной, предложил Котьке жениться на младшей сестре Алима, Шавдал. “Когда войдёт в возраст.” – сказал он.

Вообще – то Котька жениться не собирался. Они с Алимом хотели стать лётчиками – испытателями, а зачем жена человеку, вся жизнь которого - ежедневный смертельный риск? Но, с одной стороны, деда обижать не стоило, а с другой, восьмилетняя Шавдал была очень красивой, а поскольку ждать, когда она подрастёт, было ещё долго, то Котька согласился. Всё равно, потом, когда Котька станет лётчиком – испытателем, всем и так станет ясно, что к чему. Так Шавдал и Котька стали невестой и женихом.

А зимой случилось ужасное.

Котькина мать прислала письмо, в котором приглашала его к себе на зимние каникулы. Зима в том году была необычно снежная, морозная и как всегда в степи, вьюжная. Куберлэ в тех местах, где сдуло снег, промёрзла до дна, а местами подо льдом была пустота. А выше промёрзшего места вода взламывала лёд и широко разливалась по степи.

Полное название речки Куберлэ Безводная, потому что она летом пересыхает практически вся. Только местами, где бьёт родничок, накапливается воды на коротенькую речушку. Зато вот после осенних дождей и весной… Непересыхающие речки в тех местах именуются Мокрыми. Скажем, Буйвола Мокрая.

До станции ехали на тракторе, впереди которого навесили отвал, а сзади снегопах и будку с печкой на санях. И когда тяжёлая сцепка оказалась на середине Куберлэ, лёд треснул. Тракторист погиб сразу, напоровшись грудью на рычаги управления. А Котька ударился головой об угол печки и потерял сознание. Паники в будке не было. Мужчины взяли ломы, лопаты и пошли долбить лёд, чтобы выбраться. На Котьку не обратили внимания, не до того было.

Люди выбрались на берег уже в темноте. Тело тракториста вытащить не успели, помешала разлившаяся по степи вода. Котька пришёл в себя, вылез на берег со всеми, дошёл до станции и уехал в Москву. На него опять не обратили внимания. Из – за темноты и потому, что погиб тракторист, что его пришлось оставить в кабине. Вроде, все живы, кроме тракториста. А ведь он был такой хороший парень!

Потом оказалось, что Котьки с ними нет. Значит, тоже погиб. Поэтому Котькиному отцу сказали, что его сын утонул. И отец запил. Через день вытащили будку с трактором и телом тракториста. Котькиного тела там не было, но это не придало отцу никакой надежды. Он пил до весны буквально без просыпа.

Перед окончанием каникул Котька позвонил отцу, телефонистка, которая стала любовницей отца после отъезда жены, сказала, всхлипнув, что “отец кончился”. Она имела ввиду совсем другое, только Котька понял так, что отца его больше нет. Хотел приехать на похороны или взглянуть на могилу отца, только мать денег не дала. Она – то всё знала, просто появилась возможность нагадить бывшему мужу, который отнял у неё молодость, перспективу быть женой учёного, даже не стал уговаривать остаться. Ну и алименты она продолжала получать на дочь. О Котьке просто не подумала, важнее было отомстить.

После снежной зимы Куберлэ разлилась так, что снесла почти все мосты. Котькин отец торопился на Хутор, где находились маточные конюшни. По его мнению, медлить было нельзя, что – то там с жерёбой кобылой. Куберлэ снесла его вместе с мостом и лошадью. Об этом Котька узнал только через восемь лет. Он мог бы узнать обо всём из писем Алима, если бы мать их не рвала. Алим ответил на несколько Котькиных писем, а Котька не понимал, почему Алим не отвечает. Так оно и заглохло на эти восемь лет. Котькина мать узнала обо всём, как только перестала получать алименты.

В лётное училище Котьку не пустила мать, устроив истерику со слезами, криком, топаньем ногами и битьём посуды. Котька плюнул и поступил в МАИ.

Котька благополучно “прикончил” МАИ и стал заниматься испытанием моторов. Он полюбил моторы, как его отец – лошадей, и пропадал на испытательных стендах. Женился на четвёртом курсе и как – то само – собой развёлся: общаться с моторами было интересней. Школьные годы Котька не вспоминал, было интересно жить и вспоминать некогда.

Пока не исчезли госзаказы. Мать к тому времени вышла замуж за одного из этих новых и хватких. Сестра свалила за бугор.

Компания молодых ребят, с которыми Котька работал, построила и испытала двухместный самолётик собственной конструкции, на котором все они научились летать. Самолётик был серьёзный, к нему можно было даже подвесные баки подвешивать, даже электроника была. Всё по – взрослому, как они сами говорили. Вся компания, естественно, получила соответствующие сертификаты и начала приискивать маршруты полётов на нём. Так, чтобы двое полетели куда – то, а обратно приехали. А другая пара прилетела. И другие варианты рассматривали, но всё “теоретически”.

Как раз в это время Котька получил письмо от Шавдал. Как оказалось, она сделала запрос через Адресное бюро Москвы. Алим стал лётчиком – испытателем, прадед умер пару лет назад, а ей уже шестнадцать, семьнадцатый. Помнит ли он, что давал слово жениться на ней? Ведь все считают их женихом и невестой и никто не может быть её мужем, пока он официально не откажется от неё. Собственно, приличные люди так не поступают. Её родные считают, что негоже нарушать обычаи. Нехорошо. Жена Алима, как положено, приехала рожать к своей матери и вот - вот родит, врачи говорят, сына. Командир отпустил Алима встречать своего первенца. Поэтому Алим через пару - тройку дней приедет в отпуск.

Появилась серьёзная причина принять именно этот маршрут. Несколько дней ушло на оформление документов, проверку мотора, всякие – разные разности. Наконец, полетели. С промежуточной посадкой, разумеется.

Прилетели, но встречала только Шавдал. Алим второй день “пасся” у роддома, ожидая, когда ему покажут сына. Он был так охвачен ожиданием, что только сказал: “А, это ты. Садись.” – и хлопнул по траве рядом с собой.

Только вечером им удалось нормально поговорить. Закончилось ожидание и Алиму показали через окно сына, завёрнутого в пелёнки.

Когда Котька спросил, где же могила отца, Шавдал ответила: “Нигде.” Алим добавил: “И везде, где Куберлэ.” Котька был в шоке, как же так, ведь…

Проклятая Куберлэ!

Ну а что можно исправить? Так всё сложилось. “Я остался один, - печально сказал Котька, - ни отца, ни матери, ни сестры. Один.” Алим обиделся: “Не говори нам гадостей. Мы тебе разве никто? Ты женишься на Шавдал. Ты дал слово деду, своему отцу, всем нам. Шавдал пора замуж, все знают, что ты её жених, на ней никто не женится, кроме тебя. Ты ведь не откажешься от своего слова, не опозоришь мою сестру и всех нас.”

Через некоторое время после свадьбы Котька с Алимом привезли большой плоский камень и вкопали его на вершине бугра. Там раньше шла дорога, спускаясь к тому самому мосту, через который последний раз в жизни проезжал Котькин отец. На камне они по очереди выбили, как сумели, одно слово: “Отцу.”

Так он и стоит сейчас недалеко от того места, где покоится на дне водохранилища Хутор.

Лягушка

Дело было зимой. Мороз держался на уровне тридцати девяти с хвостиком – сорока двух. При минус сорока рабочий день актируется, а при тридцати девяти и девяти десятых – ещё нет. Практически разницы нет, всего одна десятая, но ещё не актируют.

Я был арматурщиком и плотником – бетонщиком, потому что за совмещение профессий доплачивали. И потом, зимой вязать арматуру на плацу – это такой дубак, а когда топором помашешь, всегда согреешься.

Рядом с котлованом под соснами находился навес на столбах, под ним стол на пятьдесят человек со скамейками с обеих сторон – для обедающих. Просто настил на врытых столбиках. Приезжала машина с термосами: первое, второе и чай. Ну и замерзший хлеб, конечно. Деликатесов, само собой, не было, мы же не буржуи, их ещё в семьнадцатом году попёрли. Щи да каша – пища наша. Не очень съедобно, но в щах и каше было нормальное мясо, иначе на таком морозе не поработаешь. Да и повара вполне могли схлопотать, они это твёрдо знали. И пока съедаешь, скажем, первое, тарелка обмерзает со всем, что в ней. Со вторым – та же история. Потому привозили горячее – горячее, мы просто глотали без пережёвывания, иначе лёд жрать придётся. Мёрзлый хлеб макали в суп. Сорок градусов мороза всё же, это вам не хухры – мухры.

Когда прорабу звонили и говорили, что сорок, он выходил из будки и колотил по рельсу. Мы выбирались из котлована и шли к кострам, благо топить было чем, выкорчёванные сосны бульдозером столкали в сторону.

Раздевалок на стройплощадке не было, мы прямо в рабочем добирались из общаги. Потому единственное тёплое место было в будке прораба. Он там, правда, и не очень сидел, носился по стройплощадке. Чтобы до него можно было дозвониться, телефонный звонок вывели на динамик.

Самое гнусное было в том, что в шесть утра говорили по радио, что, вот, температура воздуха минус сорок два. И всё равно надо было переться в этакую даль, а то вдруг потеплеет до тридцати девяти и можно будет работать. Такое гадство! У сварщиков актируют при минус тридцати семи, и то топали на работу. Хотя, где это видано, чтобы от сорока двух потеплело до тридцати семи в течение дня. Ну и сидели у костров весь день. На кой фиг, спрашивается! Чтобы бесплатный обед съесть? Да тю на него!

Так вот, я ставил опалубку для подбутки. Геодезист дал отметку на вколоченном колышке и я колотил ломиком замёрзший грунт, чтобы положить арматуру башмака колонны, а вокруг него опалубку. А наверху Розка стояла и чесала языком. Она штукатурша была, а какая штукатурка в мороз такой? Весь день у костра - можно и задницу отсидеть.

А с Розкой такая история. Пошёл я в магазин за куревом, а ленинградского фабрики Урицкого ничего нет, московская кислятина, ну и пришлось взять всего одну пачку. Подаю этой стерве, продавщице, полста рублей, она мне пачку “Беломора“ и сдачу с сотни. Это, наверно, из-за Петьки, сержанта лягавого. Он хоть и лягаш, а человек как надо, никто ничего не скажет. Наш был, ленинградский. Ну и кулак у мужика был, если заделает, мало не будет. Видали. А бабы на него просто вешались с разбегу. И эта дура при виде Петьки прямо потекла, по роже видно было. Ну и облажалась.

Ну и я, дурак, как наш Тилигент: “Вы ошиблись со сдачей, извините.” Она и взвилась: “Ах ты лахудра ленинградская, тебе ещё и неправильно! А ну вали отсюда, а то вот милиция рядом.” Продавцы, они все такие, приличный человек в продавцы не пойдёт. И рот открыть она мне не даёт. А рядом девка незнакомая стояла, она всё видела и пыталась ей объяснить, в чём дело. А эту стерву несёт: “Да ещё свою давалку приволок сюда. Денег, вишь ли, ему мало, так работать надо.” Ну что ты скажешь - будешь делать! Девка чуть не в слёзы: “Да как не стыдно так говорить, я ещё девушка, а при людях как можно такое!” Во, думаю, надо же, а у меня таких ещё не было. С другой стороны, она, как все, в ватных штанах, фуфайке и валенках. Что там увидеть можно. Да и лицо наполовину шарфом замотано, холодрыга же. Может, мымра какая кошмарная.

Ну, вытолкал её из магазина подальше от скандала. Она мне и толкует, что нехорошо так, надо деньги вернуть. Нет, говорю, шалишь, умерла, так умерла. Не хочет быть человеком, пусть остаётся тварью. И разошлись. Только узнал, что она Розка, недавно приехала из какой - то дыры, штукатурша. Ну и в каком бараке живёт.

Через пару часов продавщица припёрлась в наш барак. Гони, значит, неправильную сдачу, семьдесят с лихом рублей. Ну и Петька тут. Он нас всех знал по именам и кто где живёт. А это почти тысяча человек. И привёл её. И смотрит, что будет. Я парням рассказал про сдачу, они поржали, само собой, а тут она проявилась. Начинается концерт, Алька пошёл в соседние комнаты за зрителями. Конечно, я старался соответствовать. Деньги я ей не вернул, это уж никак нельзя было. Петька, конечно, всё понял. Потом сказал, мол, ты и тип тот ещё. А чего, говорю, ей было предложено, но оказалась тварью. Пусть остаётся и дальше, эту болезнь не вылечить. Петька, скорее всего, со мной был согласен, просто по работе был обязан со всеми наравне общаться. А наш Тилигент всё толковал, что порядочный человек со всеми должен быть порядочным и независимо от. И он – де хочет, чтобы я исправился. А я ему так и сказал: “Знаешь, мужик, где – то в глубине души я бы и не против того, чтобы быть порядочным со всеми, только уж как - то глубоко, не добраться. И не хочется, чтобы туда лезли разбираться. Пусть уж так и будет.”

А что-то через пару дней в спортзале встретил Розку. Прям ахнул. Она такая в трениках, загляденье. Не узнал после фуфайки с ватными штанами. Парни говорят, ай да девка, надо подъехать. Она меня увидела, поздоровалась. Нет, говорю, парни, это моё. Раз мы знакомы, то они согласились, и я это место забил. Ну и начал, как говорили у нас, клинья подбивать. И к тому моменту дело вышло на финишную прямую. Вот – вот. Сегодня – завтра.

Да. Так вот, ковыряю эту землю, ковыряю. И выковырял земляную лягушку, жабу. Она там спала, наверно. На таком морозе она дёрнулась, лапы расставила и опрокинулась на спину. Розка сразу: “Ай, как жалко лягушку, такая хорошенькая!” Раз так, то я срочно сделал вид, что полностью согласен, сунул лягушку в тёплые рукавицы за пазуху. Отогреется, мол. Ну и полностью забыл. Тут застучали по рельсу, что сорок градусов и мы с Розкой пошли в кострам.

Сидели, грелись, трепались, всякие тра – ля - ля – тополя. Напротив Колька сидел из соседней комнаты и облизывался на Розку. Вообще – то некрасиво, знал же, что место занято. Парни говорили ему, что можно по хлебалу оприходовать, но он, видно, надеялся, что побоюсь его за это место взять. Мне было всё равно, место было занято прочно, пусть облизывается. А если что, так пусть сделает намёк. Как раньше говорили, всегда готовый ко услугам.

Только девки такой народ, что с ними никогда ничего не знаешь наверняка.

Приехала машина с обедом и все побежали становиться в очередь. Потому что пока первые полста поедят, а термоса при раздаче открытые, ну сами понимаете, в супе лёд выгребать вместе с мясом. Так что настоящий спринт.

Сели мы с Розкой рядом, локоть к локтю, ногу свою к Розкиной прижал, она свою - к моей. Едим. Тёплые рукавицы торчат за пазухой, мешают. Положил их на стол рядом с тарелкой. Лягушка в рукавицах отогрелась, вылезла и прыгнула. Прямо в Розкину тарелку. Розка как раз подносила ложку ко рту, а в ней – лягушка. Она онемела от неожиданности. Держит ложку с лягушкой, не донеся до рта, рот открыла и глаза вылупила.

А потом как завизжит, как треснет руками по тарелке – и весь суп ей лицо. А он горячий. Розка вскочила и с визгом пытается выскочить из – за стола. Скамейка прибита, народ сидит вплотную, никак ей не выскочить. Все заржали, те, кто видел, в чём дело, и те, кто не видел.

А Колька, сука такая, сидел, само собой, напротив, спиной к поварам. Он приподнялся, выдернул у поварихи полотенце и рванул утешать Розку: “Ах, Розочка, как же это так, дай я тебе личико вытру, а то как бы кожа не пострадала. Я осторожно, Розочка.” Ну и прочее такое.

Я тоже подошёл, но без полотенца. “Да не переживай, Розка, - говорю, - подумаешь. Ну испугалась, бывает.” А она мне в ответ: “Я тебе не Розка. Кто так девушку называет.” Я хмыкнул и она чуть не заорала: “И вообще, не подходи больше ко мне!” – “Да? – спрашиваю. – “Да.” – говорит. “Ну и катись, - отвечаю, - покатом, без остановки, к родной матери на лёгком катере.” Увидел торжествующую Колькину рожу, съездил ему в лоб дуплетом: “Я тебя поздравляю!” И пошёл доедать остывающий суп.

У Кольки было сотрясение в том месте, где у людей бывает мозг, но он не жаловался. Тем более что Розка его сходу утешила. Как сказал Алька: “Она его за муки полюбила. Это Шекспир, между прочим, если кто знает.”

Конечно, было обидно. То, что Колька получил Розку не бесплатно, утешало не до конца. Но как в песне поют: “Расцвела сирень в садочке снова, ты нашла, нашла себе другого. Ты нашла и я нашёл. И тебе, и мене – хорошо.” И всё такое, а чего ещё. Тоже мне, трагедь.

Колька говорил, что главное в отношении к бабам, как в гимнастике: подход, отход, фиксация. Подход и фиксацию он провёл, а отхода не получилось. Когда я уходил в армию, Розка ходила с животом. Правда, прошёл год с лишним до этого. Без отхода.

Через десять с небольшим лет я приехал туда в гости. Шли мы по улице, которую мы раньше именовали Переулком Разочарований. Потому что она была плохо освещена и там часто происходили междусобойчики с выяснениями отношений. Не всем везло, потому и назвали так.

Идём, а навстречу Колька. Шёл он между двумя кошмарной толщины бабищами. У каждой по два подбородка, тумбообразные ноги, которые они с явным трудом переставляли. Одна была старше, вторая явно была её дочерью. Колька держал за руку хорошенькую девочку, которая мне кого – то напомнила. Кольку я узнал сразу. Мы спокойно поздоровались, я хотел было идти дальше, как одна из бабищ, которая помоложе, сказала: “Приличные люди здороваются. Или теперь в Ленинграде не принято?” Меня осенило: “Розка? Это ты?” Хотел добавить: “Ну и разнесло тебя!”,- но меня больно ткнули кулаком в бок, я даже ойкнул.

Вот это номер! Конечно, хорошего человека должно быть много. Но у меня было ощущение, что Кольку зажали и придушили с двух сторон, не вырваться. Уж больно соответствующие характерные выражение лиц были у бабищ и у Кольки.

Я вспомнил несчастную лягушку и принялся было рассказывать. “Да знаем, знаем, - сказали мне, - весь посёлок знает. Свидетели остались. Ты зря Кольку стукнул, он тебя от Розки спас и её матери. Жуткие бабы обе.”

Я обернулся и посмотрел на хорошенькую девочку, которой ещё предстояло стать копией мамы и бабушки. И вдобавок чьей – то женой. Скорее всего. Жалко - то как!

Заур

Это был второй послевоенный год, весна. За одной партой со мной сидел Заур Казишвили. Про подобных говорят, что у него шило в попе. У Заура их было не меньше двух сразу. И постоянно рот до ушей. Что бы он ни делал, постоянно рот до ушей и какие – то телодвижения. Ну не мог он быть неподвижным ни минуты. Даже на чистописании и то елозил попой по сиденью туда – сюда, высунув язык от усердия. Мне было непонятно, как можно что – то написать, но у него получалось. Каллиграфом, правда, он не был, так ведь и я - тоже.

Его отец, майор Казишвили, был комендантом гарнизона. Огромный такой носатый широченный дядька, с волосатыми большущими лапами и гремящим голосом. Когда он впервые пришёл к нам в гости с Зауром и женой, я просто испугался его. Отец смеялся: “Дурачок ты, Гоги добрейший человек, я – то знаю, мы с ним в сорок первом вместе из окружения выходили, и дай всем иметь таких друзей, как Гоги. Он мне как брат.” Мама сказала: “Какой – то он уж очень большой.” Отец опять засмеялся: “Это ничего, Тине наверняка нравится большой.” Мама с упрёком на него посмотрела и зачем – то покрутила пальцем у виска.

От Заура можно было ожидать каких угодно, самых невероятных поступков. Однажды он притащил в портфеле наган и предложил на уроке: “Давай стрельнем!” Это он наверняка спёр у отца в комендатуре, где стоял большие ящики с оружием, найденным в лесу. Его туда сапёры складывали, они лес очищали от всего такого. “Да ты чего, вообще уже, - говорю, - знаешь, чего с нами будет! Отец с тебя шкуру спустит портупеей своей. И мой с меня тоже.” Он так заносчиво: “Отец меня никогда не бьёт, я мужчина и ничего не боюсь.” Надо же, мужчина, в девять -то лет. Сказанул, как в воду… это самое.

Учительница что – то услышала или показалось ей что - то, пошла в нашу сторону: “Чем это вы заняты на уроке, мальчики?” Я только успел выхватить у Заура наган и сунуть себе под зад, как она подошла. Залезла Зауру в парту, осмотрела портфель. Полезла в мой портфель. Ну, думаю, счас, вот счас поднимет меня, а мой отец не считает меня мужчиной, а что он со мной сделает, долго думать не надо. У него всегда одно: маслом кашу не испортишь – и за ремень.

Пронесло, к счастью. Отдал я Зауру наган, хотя чувствовал, что не надо. Не умом чувствовал, а неоднократно поротой задницей. Ну вот не надо отдавать, надо выбросить. Что он на это скажет, неважно. Отдал. Так Заур на большой переменке полез в кусты стрелять из нагана. Мне ничего не оставалось, как лезть за ним. Стрельнуть не получилось, потому что и курок взвести, и спуск нажать сил оказалось маловато.

Из учительской эти кусты просматривались насквозь, а завуч прошёл всю войну, оружия он навидался. Короче, мне влетело, а Зауру его отец сказал: “Вот погоди, Заур, выпорю и не посмотрю, что ты мужчина. Мужчина должен вести себя по – мужски. Ты не понимаешь, Заур, что война хоть и кончилась, но она ещё многих убьёт. Понятно говорю? Я тебя, сын, спрашиваю. “– и добавил что – то по – грузински.

Помог этот разговор дня на два, а потом, как и ничего не было.

Заур сказал мне, что скоро у него появится брат или сестра. Родители сказали, что это специально для него, чтобы он стал старшим братом. Потому что нехорошо, когда у родителей один ребёнок, а у него нет братьев и сестёр. Его просто раздувало от гордости: он станет старшим братом девочки или мальчика. Защитником, потому что он мужчина и он сумеет защитить.

Я не стал говорить ему, что он просто дурак и ничего не понимает. Ему так хотелось быть старшим братом, вот пусть и будет, а там сам поймёт. Потому что я сам был старшим братом, а никакой радости, ничего хорошего вообще. Сестра не могла отличить пистолет от револьвера, бронебойный патрон от трассирующего, а когда я показал ей патрон от ДШК, сказала: вот какое же ружьё должно быть. Ей что автомат, что винтовка, что ручной пулемёт – всё равно ружьё. Ей всё куклы и тряпки, что толку от сестры. И все сёстры, которые у ребят есть, все такие же. Только с братом посюсюкать: ах, какой хорошенький, какой умница. Какой там умница, вообще ещё только сидеть научился, а мама заставляет за ним смотреть. И не уйти никуда, он вечно чего – то хочет, я не знаю, чего. Дашь ему чего – нибудь, он бросает, надо поднимать и отдавать, чтобы он опять бросил. Развлечение у него. Не дашь, орать начинает. И орёт, когда не надо. Мама говорит, что вот брат подрастёт, научится говорить, бегать, мы будем дружить всю жизнь. Так пока он подрастёт, я уже состарюсь, мне уже много лет будет. Так что толку от этих братьев и сестёр ну просто никакого. Ну, может когда – то потом, неизвестно когда.

Перешли мы в третий класс, начались каникулы. С утра и допоздна мы болтались вокруг ставка, купались до одурения, шлялись по лесу. А в лесу уйма окопов, блиндажей, воронок от взрывов. Бои, говорят, были ужасные, что в сорок первом, что в сорок четвёртом. Людей погибло уйма. Это – да, засыпанные скелеты попадались. В обрушенных окопах и блиндажах. В нашей форме и фашистской. Но зато и оружие, патроны, мины и снаряды. Конечно, пацаны, бывало, подрывались, нам, конечно, запрещали, пороли за это. Но зато как здорово зажечь костёр, набросать туда кучу патронов и из окопа слушать, как они бабахают! Вот все уже отбабахали или ещё остались? Кто смелый? Правда, снаряды взрывать мы не осмеливались. Вытащить снаряд из гильзы - тоже. Это делали пацаны постарше. А мы жгли порох. Старшие пацаны даже взрывчатку вытапливали из снарядов, как партизаны, и глушили рыбу. Глушили многие, благо гранат было полно. Можно было налететь, и налетали. А с другой стороны, ну валяется всё это добро в лесу – и что с ним делать? Присылать сапёров, да? Так лесов таких повсюду полным – полно, никаких сапёров не хватит. Присылали, конечно, они нас гоняли, как могли. Только нас было больше, а их меньше. И к сожалению, после сапёров ничего приличного найти было уже нельзя. Мы так думали, что скоро в лесу не останется ничего интересного, одни грибы да ягоды.

Самое интересное, мы нашли зенитку там, где и не думали - в кустах около сгоревшего хутора. Со стороны её не видно, кусты густые. Наверно, и зимой не видно. Наверно, поэтому и весь боезапас лежал рядом, аккуратно сложенный. И пушки тридцатисемимиллиметровые спаренные, не сняты. Коллиматоры на месте, даже чехлы надеты. Два сиденья. Только, в отличие от наших, на платформе набиты рейки. Прям бери и стреляй.

Покатались, покрутились, поднимали - опускали стволы, пытались зарядить, а трос затвора не вытянуть. А пора домой обедать. С этим было строго, чуть что – сиди дома несколько дней. Так что надо было идти домой. Ну и пошли, только Заур прихватил с собой снаряд. Договорились, что после обеда займёмся снарядом в нашем сарае. Нам нужен был только порох, а при удаче пороха нам досталось бы достаточно. Там столько снарядов!

Отец ещё не пришёл, с обедом задержка, а там ребята без меня снаряд разрядят. А потом скажут, что я испугался. Чем я докажу, что не испугался? Просто мама не пустит, пока не поел, а без отца – обеда не будет. Ну и будут трусом называть. А кому хочется?

Я так переживал-переживал, а что делать? Пришёл отец с отцом Заура. Значит, Заура дома нет почему – то, хотя же должен быть, мы договаривались. Отец спрашивает, не знаю ли я, где Заур. Не успел и рот открыть, как сестра вылезла: “А он в сарае нашем, дядя Георгий, снаряд разряжает.” Майор аж подскочил: “Какой такой снаряд?” - “А такой…зениточный, что ли, – говорит сестра, - молотком разряжает.” Они оба аж взвыли и бегом к сараю, а там шагов тридцать всего.

Почти добежали, когда в сарае шарахнуло. Крепко шарахнуло, солома на крыше сарая подскочила, куры во дворе заорали. И отец с дядей Гоги рванули в сарай.

Первым из сарая вышел отец Заура. Он держал сына на руках, а тот был в таком виде! Один глаз у него висел на щеке, в правой руке он держал молоток, а левой не было по локоть. Он шевелил губами и судорожно вздыхал. Наверно, хотел сказать своему отцу, что ему больно. А может, что он больше не будет разряжать снаряды. Не знаю, сказать он ничего не смог. Или не успел. Судорожно вздохнул, и голова его откинулась. “Моя мама только сказала: “Ой, мамочки мои, бедная Тиночка!”

Майор Казишвили взвыл, как смертельно раненый медведь. Сам я не слышал, как медведь ревёт, но выть так мог только большой умирающий от боли зверь. “Заур, что ты сделал с собой, Заур! Что ты сделал с нами, Заур! Вай, Заур!” И ещё что – то

по – грузински. Он положил тело своего сына на стол летней кухни, встал рядом на колени и тихонько выл, покачивая головой.

От соседних хат начали подходить люди, молча смотрели. У них тоже были дети.

Мой отец подошёл к майору, встал рядом с ним на колени, обнял его и сказал: “Гоги, я с тобой, я твой брат, Гоги.” И тоже завыл, прижав свою голову к его плечу: “ Война проклятая, поганая война!”

Я стоял рядом с ними, в голове было пусто, я не испытывал совершенно никаких эмоций. Только вертелась фраза: “Ты не понимаешь, Заур, что война хоть и кончилась, но она ещё многих убьёт. Понятно говорю?” Я понял, о чём говорил отец Заура, понял, понял. А фраза всё крутилась в голове и крутилась, как испорченная пластинка.

Прибежала тётя Тина, держась руками за большущий живот, упала на тело Заура и закричала, дёргая себя за волосы: “Заур, мой Заур!” Потом упала на бок, поджала ноги к животу. Стоявшие недалеко женщины закричали, мужчины подхватили тётю Тину и понесли в нашу хату.

Через некоторое время послышался детский крик, потом моя мама поднесла кричащий завёрнутый кулёк к стонущему майору и сказала: “С рождением сына тебя, Гоги. Посмотри, какое чудо родила тебе Тина.” Майор дрожащими руками взял кулёк, сунулся в него носом и заплакал. А кулёк продолжал кричать.

Я смотрел на это, а в голове всё вертелось: “Война хоть и кончилась, но она ещё многих убьёт. Война хоть и кончилась, но она ещё…"

Как стать старшим братом

Отцы Витьки и Вовки Васильевых дружили с самого детства. Потом они женились на сёстрах-двойняшках, свадьба была в один день. Их жёны попали в роддом тоже в один день и в один день родили по парню. Только одна чуть пораньше, другая попозже. Но мать то ли Витьки, то ли Вовки при родах умерла, а её сестра, естественно, усыновила племянника.

В этот же день началась война, отцы новорожденных не увидели. А отец то ли Вовки, то ли Витьки домой не вернулся. А вернувшийся женился на сестре своей жены, что вполне естественно.

Витька и Вовка узнали от “добрых людей”, что один из них “горький сиротинушка”, потому что “матка евойная смертью померла” и он, горемычный, ”в чужом дому мается”.

“Добрые люди” всегда на посту, только мать и отец Витьки и Вовки так и не открыли братьям, кто из них кто. Только и узнали, что один из них родился чуть пораньше. Они так и выросли с одной фамилией, родными братьями. Так и не зная, кто из них старший брат, а кто, соответственно, младший.

Поселили их в нашей комнате и началось… Ну, то есть, как. С аванса они купили бутылку, “входную”, значит. Ну, сидим, тары-бары, всё такое. Вовка с Витькой о чём-то заспорили, мы не вдавались. В комнате шесть курящих, да под это дело - страшная вещь. Парни пошли в коридор покурить, нельзя уже было в комнате. Я остался, не помню уже почему. Голоса у братьев покрепчали, я посмотрел в их сторону. А тут Витька бутылкой Вовке по голове – трах! Тот голову успел убрать, вскочил и кулаком залепил Витьке в глаз. Они сцепились с такой яростью, что я просто обалдел. Ни разу такой ярости не видывал. Да ещё братья. Кинулся разнимать, так они с той же яростью оба набросились на меня. Ну, мне попало, чего там, и если бы парни не бросились на шум, они разделали бы меня вдрызг.

Растащили их, но понять, с чего они сцепились, смогли не сразу. Оказалось, они не пришли к единому мнению, кто из них старше. Потому что младший должен “подкоряться” старшему, а каждый из них старшим считал себя. И проблема эта стоит давно и остро, с тех пор, как “добрые люди “ им “открыли глаза”.

В самом деле, мама сама сказала, что один из них родился чуть пораньше, и ей они оба одинаково дороги, она вскормила их обоих своей грудью, так что нечего им и делить. Они родные братья, всё. Батя тоже говорил, что они родные. Но ведь, ёлы-палы, мужики, один из нас старше, так ведь! И младший брат должен “подкоряться” старшему, так ведь, а как иначе! Иначе–то не бывает, всегда есть младшие и старшие, так ведь! И всегда младшие…

Всё, говорю, я здесь самый старший, и мне оба “подкоряться” станете. А вот те фиг, ты нам никто. А кто вам кто? А мы сами знаем. Ну, мы с парнями сказали так: нам до этого самого места, кто из вас кто, только если ещё раз такой концерт, быть вам крепко побитыми. И младшему, и старшему.

Только всё это словеса, потому что нельзя жить в одной комнате с человеком, которому чистил рожу. Или который тебе. Без разницы. Так что они выясняли самый насущный для себя вопрос не реже одного раза в месяц. Частенько, то есть. Мы их усмиряли, как могли. И водой поливали, и на снег без одежды выбрасывали, а всё, в общем, без толку. Пока не появилась Надийка.

Это была такая классическая гуцулочка по имени Надия, то есть, Надежда. На неё глаз положили оба и всё шло к тому, что у братьев появится ещё одна причина сцепиться. И это при том, что обычно, между получками, это были такие родные люди! Слегка выпив, они оставались любящими братьями. А постепенно, перейдя какую – то грань, превращались в злобных существ, готовых буквально разорвать один одного. И надо же, стоит в этом состоянии одному из них попросить другого, скажем, дать ему спички, как второй заявлял, что он старший и не позволит всяким соплякам… и так далее.

Пока что они мирно выясняли, кому достанется девушка. Ну ясно же, что старшему, кто бы сомневался! Только она сама решила.

Она пришла к нам в комнату с тремя билетами в кино – для себя и братьев. А они как раз только-только… Я раскладывал по тарелкам салат, моя очередь была. Накал выяснения был ещё слабым, поесть было время. Надийка схватила мою тарелку – и по башке Вовке, я даже охнуть не успел. Салат разлетелся по комнате, Вовка вскочил: “Ты чего, девка?!” А она Витьке по физии слева-справа и говорит: “Ещё раз увижу - глаза выцарапаю. Да, да, тебе как раз.” Бить женщин у них принято не было, они стоят оба, таращатся на неё. А мы молчим, ждём, чего будет. Я раз дежурный, то стал молча подбирать салат. Она - фьють - и ушла. А чего приходила, мы поняли, когда под столом нашли три разорванных билета в кино. Так что продолжения представления не произошло. Мы тогда решили, что, может, тарелок поднакупить, что ли. Подешевле и потолще для усиления воздействия. Не то черепа у них толстые, всё никак не разбить. И Надийку приглашать. А она сама пришла. Девушка очень даже самостоятельная.

Пришла на следующий день: “Витя, Вовка, пошли погуляем.” Именно так: Витя и Вовка. Ну и нам стало ясно. Вовке – ещё нет. Вышли они, она взяла Витьку под руку, Вовка пристроился с другой стороны, а она ему: ты, говорит, иди со стороны Вити. Оп-ля! Ну и чего тут ещё?

Так что выяснения прекратились, мы думали, что временно. А тут Витька приходит и просит нас смыться на три-четыре часа. Ну понятное дело, потому что у Надийки в женских бараках свирепствует комендантша Рая Ашотовна, а у нас Витольд, мужик понимающий. Вот только дежурной Машке-дуре надо было втолковывать каждый раз, что это не её собачье дело потому что. А то хайло раскроет и несёт её, дуру. Не язык, а ветряная вертушка. Это вот потом, когда нас из бараков переселили в четырёхэтажные общаги, мы вкусили всякого от Раи Ашотовны. Пока всё было путём.

Просьбы погулять стали довольно регулярными, потому что лето ещё не пришло. А тут Хмырь. Мы пришли после прогулки, эта пара вышла из комнаты, Витька пошёл её провожать, тут рядом было. Вернулся Витька, а Хмырь Витьке: “Ну и как девка работает в койке? Гы-гы-гы!” И соответствующий жест. Витька, само-собой, ему в рыло, а Вовка с другой стороны. Всё путём. Конечно, будь Витька один, может быть, получилось бы иначе, но получилось так. Они взяли Хмыря под руки – и мордой об стенку. Хорошо припечатали.

Но этим дело не закончилось. Оказалось, Петьку–сержанта в барак принесло. Дозором обходил владенья свои. Спрашивает, мол, что за веселье у нас. Вовка говорит, дескать, у Хмыря рожа с утра не начищена, так мы помогли, очень человек просил, не могли отказать. И если ещё попросит, так мы всегда, и с открытой душой. Петька спрашивает Хмыря, будет ли он ещё просить. Хмыря колотит от злости: одно дело мы между собой, а тут этот Петька, гад позорный, а что Хмырь сделает? На Петьку полезет? Так Петька его, одной левой не разуваясь, да что там говорить. Ну и потом, даже если допустить нечто, так что с Хмырём потом будет после такого? Да ещё Хмырь на поселении, чуть чего - на карандаш. У Петьки не забалуешься. Мы Петьку чисто как человека и мужика уважали, а Хмырю это тоже не в дугу, а чтоб лягавого человеком считать, так вообще западло.

А потом Витька сказал Хмырю, что тот легко отделался и что при повторе просто покалечат. Вовка подтвердил. Ну и стало ясно, что Витька на Надийку подсел. Всё, труба – дело и полный каюк.

Витька с Надийкой довстречались, как и положено, до определённого результата, а тут братьев по-быстрому на срочную службу. Как-то так очень быстро произошло, дня за два. Раз – нету их.

Они приняли присягу и оба попали в полковую школу, через 9 месяцев стали младшими сержантами в одной роте. А дальше их пути разошлись, настолько разными людьми они оказались.

Когда Витькин сын родился, Витька попросился съездить, как положено. Не пустили, раз он по документам холостой. Так летом она приехала с пацанёнком, Витька подал рапорт с просьбой о женитьбе. И она ещё два раза летом приезжала и по возвращении рассказывала, что и как.

Оказалось, Вовка так вошёл во вкус службы, что на третьем году стал старшиной, а Витька так сержантом и пошёл на дембель. Командир полка предложил Вовке идти в военное училище. Мол, в отличие от брата, ты врождённый командир и всё такое, а что тебе на гражданке? Вовка и подал рапорт.

Уже потом мне рассказал Витька, что Вовка училище окончил первым по списку, с правом выбора места службы, и попросился на самый северный Север. А отслуживши там с отличием, попросился в Академию и ему не отказали. “Перспективный офицер, - сказал Витька с ухмылкой, - надо же, кто бы подумал.” Вовка уже заканчивал Академию в Ленинграде, Витька дал адрес.

Я пришёл в общежитие на Лебедева, дежурный офицер сказал: “А, капитан Васильев, пижончик, знаем-знаем.” Вовка и на самом деле в полевой форме выглядел пижоном. Непонятно, как это можно, но у него получилось.

Как-то неловко было называть капитана Вовкой, тем боле такого пижонистого. Я же служил на должностях солдатско – сержантских, капитан для меня большая шишка. Потом привык. Несколько раз встречались, гуляли, сиживали в кафешках. Вовка оказался интересным человеком. Наверняка он и раньше был таким, только тогда не туда смотрел, что ли. Как-то я спросил, не решён ли давний вопрос о старшинстве. Вовка даже рассмеялся: “А чего решать, и так ясно, что я. Почему? Я практически уже майор. В мои годы, без войны. Если попрошусь “помочь братьям”, вернусь не меньше чем подполковником. А Витька за три года - три лычки. Куда ему в старшие! Ну и Надийка ездит на нём. Ай!” Махнул рукой. “Знаешь, сначала обидно было, почему не я, такая девица и - фиг те. Но понял. У девок нюх, они ищут, на ком бы поездить, а на мне не поездишь. Так-то у меня присмотрена одна, после выпуска охомутаюсь. И ездить на мне она не будет.”

Я проводил его в Пулково после выпуска. Его и стоящую рядом довольно симпатичную особу. Куда? К месту дальнейшего прохождения службы.

Последний раз я слышал о нём давно, он был тогда полковником. Полканом, сказал Витька. ”Надо же,- сказал Витька, - никогда не думал, что мой брат в полканы выйдет. А то и генералом станет, его Лизавета уже портки с лампасами прикупила.” И я не мог удержаться: “Всё же, кто из вас старший, наконец?” – “Ай, - засмеялся Витька, - да не один ли хрен! Детство всё это. Пусть тешится.”

Конечно, Витька не мог быть старшим, старшим (старшей) у них была Надийка. Она оформилась в уверенную в себе и своей внешности хозяйку дома с мужем и детьми. Если говорить словами Вовки, она на Витьке ездила, да. Но, как бы это сказать, Витьке было комфортно. А думать о старшинстве было просто ни к чему. По-моему, так.

Шарф

Когда колотишь ломиком промёрзлую аж до самой Америки землю, шарф вылезает из воротника телогрейки и лезет в нос. С топором - то же самое. Самое лучшее – это когда свитер с высоким воротником, особенно на пуговицах если, так где его взять. А когда сварщиком стал, на высоте работал, та же история: горит он от искр. Конечно, шея не голая, но это не шарф. Потому, конечно, привыкаешь без него, куда деваться – то. Да и в солдатской жизни шарфы не предусмотрены Уставом. Так вот и после дембеля расхаживал с “голой шеей” – и ничего такого. В институт поступил без шарфа, учился без него, всё было нормально. Для меня нормально. Некоторые: ах, как ты ходишь без шарфа, ах, простудишься, заболеешь. Да идите вы все далеко и прямо, я же не спрашиваю, почему вы кутаетесь так, что дышать нельзя. Не приставайте. И перестали.

А тут Светик. Та-ка-ая девочка шикарная села рядом. Сама села, не звал. Я не думал ничего такого, не по себе сук рубить не собирался. Конечно, я не думал и соблюдать пост, только она не для меня. Просто приятно, когда такая сидит рядом. И туда же: почему без шарфа, холодно же. Не то чтобы вёл себя хамски в отношении остальных, но как – то не хотелось отвечать, как остальным. Привык, говорю, в Сибири, в армии, на стройке. И вообще, меня это устраивает. А её, как оказалось, не устраивает. К моему сожалению, потому что мне не по душе, если кто в мои дела лезет.

До Чернышевской ехали вместе, а дальше - я один. Проводи, говорит, у меня сегодня сумки тяжёлые. Как раз пятница была, можно отоспаться в субботу, ну и не торопясь пошлёпали по Салтыкова – Щедрина. Поднялись к квартире, хотел отдать сумки, она говорит: “А почему ты всё – таки без шарфа ходишь? Холодно ведь, неужели не чувствуешь?” Положила горячие пальцы мне на шею, я аж завибрировал.

По – хорошему если, так надо было сбежать, а я струсил, если по правде. Как же можно, если такая… Ну и зря. Потому что когда к таким, как я, подходят такие, как она, ничем приличным это не кончается. Вот. Но я же говорю, надо было сбежать. Короче, она говорит, что родители сегодня свалили на выходные, так зайди погреться, а то ты дрожишь, замёрз же.

Конечно, я страшно загордился. Ну как же, смотрите все, какая девушка шикарная со мной, это моя девушка, завидуйте. С трудом с учёбой справлялся, не до того было.

Так вот, у меня день рождения, она дарит мне мохеровый шарф. Весь такой разноцветный, толстый и пушистый. Красивый такой, только что с ним делать, не пойму. Во – первых, очень жарко, во – вторых, как будто бюст образовался, грудь торчит просто по – женски. Шея зафиксирована, голову не повернуть. Пальто не застегнуть, такое ощущение, сейчас патруль подвалит на предмет нарушения формы одежды. Ну нафига козе баян! Пришлось носить его в сумке с лекциями и на шею его только на эскалаторе.

Как – то притёрся этот шарф, сессия пошла, не до шарфа. Только её сбросил, получаю вызов на междугородные переговоры, какая-то Ак – Су. В жизни не слышал, хотя

что – то такое померещилось. А это Дуйсенбай, армейский кореш, оказалось, на каникулах дома. Что – то он говорил такое, помнится, вот отсюда и померещилось. Обрадовался страшно. “Здорово, Дуся, - говорю, - как торчишь в Ак – Се своей?” - “Я, - говорит, - сколько тебе говорил…” А мне смешно, так рад его голосу, слов нет. Стою и ржу. И хорошо, что служба кончилась, только жаль, что друзья поразбежались по своим домам. “Прекрати ржать, - говорит, - времени мало. Отец приезжает в Ленинград на несколько дней. Пустишь переночевать?” – “Да ты совсем офигел, что ли?” - спрашиваю. Он cмеётся: “ Ладно, пиши, поезд номер…, вагон номер…"

Его отец приволок подарок от Дуйсенбая – толстенный мягкий верблюжий свитер с высоким воротником. Сбылась мечта идиота, как говорят. Это же такая штука, что никакой холод не прошибёт. Тот пуловер, что я носил, неплохой, даже красивый где - то, с козлами, то есть, оленями, он просто никакой рядом с этим. Ай да Дуся, ну просто нет слов.

Прекрасно, а только что теперь с этим шарфом делать, ё – моё? Пришёл я на лекции в этом свитере, а Светик так печально: мол, мой подарок уже ни к чему, да? И смотрит жалобно. Ну ёлки же с палками, она не понимает ничего, что ли? Это всё твой, значит, узкоплёночный сослуживец, казах дикий косорылый, сын степей – калмык. Мужику съездил бы по рылу, а так… Ну вот как в пах ногой. Только понял, что объяснять без пользы, не поймёт. Что друг, с которым три года стоял в одном строю, вместе тянул все эти “тяготы и лишения воинской службы”, как сказано в Уставе, докуривал один бычок, не может быть ни диким, ни косорылым и никаким другим. А может быть только другом. Я слишком недавно демобилизовался, чтобы забыть эти три года. Да и какой он дикий, даже если и не студент МГУ. Но понял, что не поймёт. И как что – то отрезало, шоры снялись. Конечно, красивая, но очарование рассеялось.

Вспомнил её мамочку, которой я не понравился, вернее, не совсем я, а моя одежда и моя работа строителя. И её слова, что, мол, должен понимать: я не пара её девочке. Это просто студенческое, полудетское. И взгляд говорящий, направленный на рубаху и брюки, на мозолистые ладони, неаккуратно обрезанные ногти. Да и сам не очень по душе. Прежде всего потому, что три года отслужил. Умные не тратят время на эту ерунду. Помнится, сказал как – то, что каждое утро машу гантелями. А зачем, говорит. Мужчина, говорит, не должен быть сильным, как животное, у мужчины самое главное голова. Колхозник может, человеку с высшим образованием почти неприлично. Да и прочее подобное, что раньше казалось ерундой, незначительным и глупым, сейчас нехорошо выпятилось. Они со своей мамочкой, значит, одинаковые. Почему – то вдруг стало жалко её отца, придушенного своими женой и дочерью, не имеющего слова.

По правде, до этого ни разу не появлялась мысль: а что дальше будет. А теперь появилась. Ведь на самом деле, не может это продолжаться долго. Вернее, почему это началось вообще? Сам я не сделал ни шага. Просто пошёл на поводу, не отказался. Привычка самому добиваться своего. То есть, это не моё? Так неприятно стало! Ещё, помню, удивился: такая чудесная девушка, так с ней хорошо, а так сейчас что – то не то. Дуйсенбай, которого мы в роте иногда в шутку называли Дусей, оказывается, мне ближе и понятней. Что понятней, это само – собой. Один взвод, три года койки рядом – это три года, а не один семестр, хотя часто кровать одна.

Как пришибленный стою, что сказать, не знаю. Мы – пересекающиеся прямые, сошлись и разошлись. И только. Хотя ничего такого не сказано.

Уже дома подумалось: слушай, а зачем я вообще ей понадобился? Ну вот кто я такой, чтобы её, всю из себя утончённую, фу ты - ну ты такую, привлечь. Мама меня упрекала: какой - то ты хамоватый стал от своей стройки. И как только с тобой девушки общаются, говорит. Так зачем я ей? Попробовать, что такое хам? Да ладно, думаю, оно видно будет, в любом случае не катастрофа.

Ну и пошло оно, вроде бы, как и прежде, а в памяти осталось. Заноза такая, что ли. Подруга её, заметил, посматривает на меня как – то странно. Как на редкую такую животину. Ладно, думаю, хам – строитель, понятное дело. Проехали.

Весна подошла, зачётные времена, запарка. Сидели мы у неё, разбирали физику, пора было домой. И на выходе из лифта зацепил меня локтем какой –то, с виду пижон. Не люблю таких. Не будь он пижоном, просто пошёл бы себе. А так гавкнул на него: не видишь, что ли, куда прёшь. Он такой плотный парень, покрупней меня, но рыхловатый. Он, видимо, и решил, что в праве толкать таких, не так одетых. И полез. Пнул его под колено, сверху кулаком, повернулся и пошёл себе.

Позвонила её подруга, мол, поговорить срочно надо. Встретились, она и говорит, что со Светочкой даже ходить рядом сейчас нельзя. Приехал её жених (!), вот уедет, тогда можно будет. Чего-чего, какой жених? Понимаешь, говорит, его родители работают за бугром, он живёт с ними, бывает здесь редко, а Светочка с тобой для здоровья, понимаешь. Он ведь там тоже не монашествует, у них договорённость такая. Вот она пару - тройку лет ещё поучится, а потом с ним уедет. Ей ведь всего восемьнадцать, замуж ещё рано. Понимаешь, говорит, ты же на стройке работаешь, Светочка тебя ещё до этого своей маме показала. А потом, ведь это ты его зверски избил, наверняка ты, так жестоко. Нормальные люди так не дерутся. Это всё от твоей стройки.

Помоев на меня ни разу не выливали. До этого. Пришёл домой, злой, собака – собакой. Чем – то заняться надо, полез в шкаф, там шарф этот лежит. Ну и постриг всю его пушистость ножницами. Он сразу похудел. Пальто нормально застёгивается, всё путём. Потом купил машинку для стрижки, подравнял хорошенько, а потом покрасил в чёрный цвет. Шарф получился что надо.

После сессии меня на военно-учебные сборы ( я же вечерник), потом был отпуск, а потом сразу сентябрь. Сидели по – прежнему рядом, только она ко мне домой больше не приезжала, я к ней – тоже. Это закончилось как - то само по себе. Спокойно так, как ничего не было. Стало холодать, влез в пальто, на шею тот самый шарф, уже тощий и чёрный. Она посматривает, а потом: а мой подарок уже не носишь? Ну почему, говорю, это вот он и есть, только приспособленный к моим потребностям. Мне так удобнее. Она просто рот открыла. А чего, продолжаю, ты меня к своим потребностям применяла, а я твой подарок - к своим. Ничего такого, лайф, говорю, из лайф, и такая се ля ви вообще.

Она повернулась и пошла в обратную сторону.

Ну и всё. Потому что твоё – только то, чего ты сам добился, сам сделал.

А шарф тот я носил почти до окончания института.

Content

Байки

Плаха

Ручка

Рейтинг

***

Зизи

Жосточка

Гриша

Лампочки

Тренировка

Юмор

Вводная

Мужчины высокие

Второй закон

Старинное русское имя

Шубка

Встреча

Коля

Премиальная колбаса

Как проехать

Зина-Серёга

Не влезай-убьёт!

Героический Кузя

Боевой Устав Пехоты

Вождение по дневным нормативам

Погрузка мешка

Самый лучший Новый год

Настоящий солдат

***

Червяк

Лидер

Пуговички

Наряды

Солдатская доля

Медвежья болезнь

Немтой

Поездка в Таллин

Дивный букет

Ненормальная страна

Пришить пуговицу

Солдаты, баба!

Невыстрел

Корова

Нападение

Граната

Окно

Девки

Женщин. Бить. Нельзя.

Жирная утка

Перегидроль

Директор

Предоперационная рубаха

Стук в окно.

Заглада

Поворот

Вареные портянки

Как страшно!

Возвращение солдата

Хитрый татарин нерусский

Воспитание Тиля

Проклятая Куберлэ

Лягушка

Заур

Как стать старшим братом

Шарф