ВЛАДИМИР ИВАНОВИЧ УДОВЫДЧЕНКО

КОШМАРЫ НА УЛИЦЕ КУПЧИНСКОЙ

(милицейская повесть)

— Купчино — это «Улицы разбитых фонарей»?

— Нет. Это улицы разбитых дорог, на которых вообще нет фонарей

Разговор двух ментов

ПРЕДИСЛОВИЕ

Кошмарная действительность преследует человечество на всем протяжении его новейшей истории. Кошмары на улице Вязов, кошмары на улице Стачек, а теперь и на улице Купчинской — взаимосвязь одной цепи литературного изобретательства на ниве исследования подсознательных страхов, толкающих людей на неадекватные поступки.

Жуткие события этой повести, некоторые из которых возможно имели место в реальной жизни, показаны автором при минимальном вымысле с применением литературного приема «гипербола» — незначительного преувеличения, утрирования отдельных сцен и эпизодов с максимальным сохранением правдивости организации работы в одном из подразделений органов внутренних дел Санкт-Петербурга.

Данная работа, являясь в определенной степени пародией на произведения А. Кивинова, не является пасквилем на милицию. Автор с огромным уважением и даже любовью относится к подавляющему большинству действующих в непростых социальных условиях бойцов правопорядка и особенно ветеранам милиции. Но, к сожалению, в семье не без… оборотня. Только развелось их… Оттого и страшно.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ Кошмарное Купчино

«Идут по серой улице хмурые лица

Это отдел милиции идет похмелиться.

Вот идет инспектор ОУР — вечно пьян и вечно хмур,

Вот идет БХСС — и деньги есть и бабы есть,

Вот идет инспектор ГАИ — вечно пьет не на свои,

А замыкает шествие — участковый упал намоченный

Весь замученный и задроченный»

(народно — милицейские стихи застойно — запойной эпохи)

Глава первая Серое утро

Ранним сентябрьским утром 2002 года здание 101 отдела милиции, построенное советскими заключенными — химиками в начале 70 — х годов ХХ века, представляло собой серую трехэтажную кирпичную коробку с тремя кривыми антеннами на крыше для обслуживания телевизора дежурной части, и почему-то желтым металлическим козырьком над стальной дверью центрального входа.

В этом здании, с протекающей в течении последних пятнадцати лет крышей, воздвигнутом на месте бывшего торфяного болота — а ныне Купчинской улице — спального микрорайона Санкт-Петербурга было многолюдно.

На первом этаже в помещении дежурной части готовился принять отдел у ночной смены, не опохмелившийся с утра, а потому злой, дежурный Федотов. Напротив дежурки, в левом крыле — отделе по расследованию убийств о чем — то своем громко и нецензурно спорили оперативники. Словесный спор периодически сменялся приступами хохота и металлическими ударами по многострадальным батареям центрального отопления, часто выходившим из строя по причине их использования не по прямому назначению — для пристегивания к ним задержанных. В паспортном столе на втором этаже гневно воспитывал паспортисток начальник отдела. Паспортистки с визгом огрызались. Причиной шума, очевидно, были граждане южных национальностей явившиеся оформлять прописку и гурьбой толпившиеся рядом с шумевшим начальником.

На третьем этаже здания сероглазый тридцатилетний блондин — участковый уполномоченный капитан милиции Серомышин Сергей Клавдиевич грустно рассматривал из окна служебного кабинета мрачные низкие тучи, нависшие над утренней осенней Петербургской улицей. Накрапывал дождик — мелкий как зарплата участкового.

«Утро серое, форма серая, жизнь серая, да и фамилия соответствующая», — философски размышлял Серомышин, невесело нащупывая рукой пятирублевую монету в левом кармане кителя. В других карманах ни монет, ни купюр не прощупывалось. До получки оставалось десять дней. Хотелось пива и беляшей. «Надо срочно проверить ларьки и прописку у арбузников, — решил Серомышин. — Или может лучше заявительницу состоятельную охмурить?»

Резкий звонок двадцатилетнего аппарата прямой связи с дежурным прервал размышления.

— Серомышин, срочно к начальнику на сходку, спишь там или где? Все уж собрались, — прохрипела трубка. «Опять будут чушь пороть, а мы выслушивай», — заворчал Серомышин и поспешил в кабинет начальника.

… Начальник 101 отдела подполковник милиции Тюбиков Аркадий Акакиевич, несмотря на грозный взгляд маленьких колючих глаз расположенных на круглом красно — бордовом лице, щеки которого почти лежали на погонах, пребывал этим утром в приподнятом расположении духа. Рука удовлетворенно покоилась на левом кармане широких форменных брюк 56 размера, в который без проблем поместилась перевязанная бельевой резинкой увесистая пачка денежных купюр — спонсорской помощи на ремонт прохудившейся крыши отдела. Помощь любезно предоставил поутру оптово — розничный арбузный предприниматель Муса Велиев за поддержку начальника в прописке многочисленных родственников в одной из комнат соседнего общежития. Спонсор грозился на постоянной основе отчислять часть прибыли органам милиции, но слёзно просил призвать к порядку постовых и участковых, стремительно сокращающих товарные запасы торговых точек при проверке паспортного режима у продавцов. Аркадий Акакиевич обещал разобраться, заметив Мусе, что не стоит излишне дискредитировать сотрудников выполняющих возложенные на них законом обязанности. Простившись с Велиевым, Тюбиков пригласил сотрудников на совещание. Последним, как всегда, явился Серомышин.

— Где гуляем, Сергей Клавдиевич? — обратился к нему Тюбиков. — Где ваш рабочий журнал? Почему нет бодрости на лице? Да и пора бы вам подстричься — уши мхом заросли.

— Денег нет на маникюрные салоны, Аркадий Акакиевич, огрызнулся Серомышин, — с получки и побреюсь и причешусь.

— Работать надо лучше, четче и веселее, сероглазый вы наш, тогда и премию заработать можно. А не будет к вечеру показателей, всех сегодня сам причешу. Присаживайтесь Серомышин и записывайте информацию.

Дежурный по отделу Федотов зачитал ориентировки, сводки за сутки по городу и району. Информация была тревожной. Непрекращающийся вторую неделю вал краж, грабежей и разбоев на территории отдела мог привести к оргвыводам со стороны руководства управления. Масло в огонь подливала и муниципальная газета, утверждавшая, что редкая бабушка на территории 101 отдела может донести свою пенсию от сберкассы до дома. В подъезде пенсию обязательно отберут распоясавшиеся наркоманы. Как рассказывал один из задержанных, бизнес был действительно неплохим — одна бабушка — 1000 рублей, десять бабушек уже 10 000 рублей.

Положение необходимо было срочно исправлять, и Тюбиков ориентировал личный состав на задержание наркоманов:

— Каждый сотрудник должен задержать сегодня по наркоману и изъять наркотик. Дежурный, — обратился Тюбиков к Федотову, у тех сотрудников кто наркоманов не задержит оружие и смену не принимать. Да, и прекратить практику необоснованного задержания торговцев овощами. За нарушение закона буду строго наказывать. Все. По рабочим местам.

Совещание закончилось. Сотрудники уныло разбрелись по кабинетам.

— Где их взять этих наркоманов? — Возмущался в помещении уголовного розыска Серомышин. — Как будто у них у всех в карманах наркота. Да и сбросят ведь при нашем появлении, обратно что — ли засовывать?

— Можно и подсунуть, — оживился опер со странной фамилией Жук. — Но есть идея получше. У меня в сейфе остался героин от одного придурка. Можно сахарной пудрой разбавить и самим продавать у торгового центра, то есть изображать наркосбытчиков, а покупателей будем задерживать.

— Вот ты, Вадик, сам и торгуй сахарной пудрой. Я тебе еще могу мела добавить и стирального порошка. Их когда вместе смешаешь, от героина не отличить. А я лучше арбузные точки проверю.

— Вот тебя начальник вздрючит и правильно сделает. Мы, опера с преступностью боремся, а вам участковым только бы арбузов пожрать.

— Участковый должен хорошо питаться. Худой участковый авторитета у населения не имеет. А опера должны быть поджарые — им как котам мышей ловить надо. Ты, Вадик, для меня какого — нибудь наркоманчика поймай, а я тебе фруктов — овощей подтяну к концу смены.

К вечеру того же дня, в соответствии с указанием руководства, сотрудниками отдела было задержано семеро наркоманов за незаконное приобретение наркотических средств. Некоторых продавцов наркоты задержанные увидели в отделе милиции в форменной одежде, что впрочем, особого удивления не вызвало. На наркоманском сленге это называлось «голимая подстава».

Глава вторая Колись, родимый!

— Колись, родимый, где дурь берешь? — вел дознание опер Жук.

Слегка смущенный вопросом, задержанный Вягин по кличке Моха неуверенно ответил:

— Так у ваших же ментов взяли. Нигде сейчас и не купить стало кроме как у них. Говорят война в Афгане и с дурью в городе беда, поставки кончились.

— Как смеешь ты, наглая твоя наркоманская рожа, обвинять сотрудников внутренних органов в совершении тяжких преступлений? — возмутился Жук. За клевету тебя подлеца привлечь надо.

— А хотите анекдот про внутренние органы? — оживился Моха.

— Валяй.

— Стоит милиционер на посту по охране Володарского моста. Вдруг видит внизу по Неве гавно плывет и кричит милиционеру: Здравствуй товарищ! Какой я тебе товарищ, наглая ты какашка? Так ведь ты из внутренних органов и я тоже.

— Да, Моха. Ну очень смешно. Придется тебя козла перевоспитывать. Отстучать что-нибудь из органов, из внутренних. Почки твои наркоманские подлечить.

— А не могли бы вы вызвать мне адвоката? Вроде как положено мне по закону?

— О законе вспомнил, преступное твое лицо? Я буду твой личный адвокат и помогу конкретно, если информацию хорошую дашь. А будешь тут умничать, закрою в ИВС, потом в кресты в пресс-хату. Человеком выйдешь, лет через десять. Надоело мне тебя уговаривать. Иди в камеру, сволочь.

Отправив Моху в обезъянник, Жук приступил к допросу следующего задержанного — Вовы Загуляева уже два часа пристегнутого к радиатору отопления в соседнем кабинете.

Черный следопыт Вовчик Загуляев, вернувшись в город из удачной экспедиции по местам боевых сражений, после ночного активного отдыха, где удалось с друзьями уколоться и забыться, испытывал состояние ломки, терпеть которую не было никакой возможности. Поэтому он немедленно решил проверить сенсационную новость, услышанную от корешей.

Герыч, он же героин, с их слов, оказывается можно было приобрести у ментов на известной точке у торгового центра напротив 101 отдела милиции. Причем по демпинговым ценам, по 50 рублей за чеку да еще якобы чистого без примесей мела и стирального порошка. Верилось в это с трудом. Но достать чеку нужно было обязательно, иначе — дело труба. Однако, даже не дойдя до места Вовчик был схвачен двумя дюжими молодцами, объявившими что они из милиции. После тщательного, но безрезультатного досмотра на месте, Вову доставили в кабинет уголовного розыска отдела милиции, где к его удивлению из левого принадлежащего ему ботинка опера все — таки достали какой — то фольгированный сверток, который сразу же и изъяли в присутствии понятых — двух хихикающих девушек. Вова был пристегнут наручниками к трубе парового отопления, где и дожидался второй час своей дальнейшей участи, удивляясь наглости полицейского беспредела.

Вошедший в кабинет Жук, прервал Вовины размышления вопросом:

— Где же ты, дорогой мой человек, дурь берешь? Колись гаденыш, пока труба отопления на тебя не упала.

— В жизни закон не нарушал, товарищ начальник.

— Это ты маме расскажешь.

Неожиданный звонок телефона прямой связи с дежурным отвлек Жука от важного дела. Срочно вызывал начальник отдела.

Начальник отдела Тюбиков был строг как никогда.

— Ну что, Жук Вадим Степанович, плохи дела ваши. Из прокуратуры звонили, просили принять к вам меры. Уже пятнадцать жалоб на вас поступило. Якобы подкладываете вы наркотики людям и сажаете ни за что. Что можете пояснить?

К удивлению Тюбикова, Жук не стал отпираться.

— Да, Аркадий Акакиевич, подкладываю. А что в этом такого?

Все так делают… Надо же их как — то сажать. Вы же сами план по показателям устанавливали утром на совещании.

— Та-ак, Вадим Степанович. Во — первых, я вас этому не учил, а во — вторых, сами — то, любезный, сесть не боитесь?

— Аркадий Акакиевич! Что касается меня — не докажут! Кому поверят в суде мне — заслуженному офицеру милиции или опустившемуся наркоману? Как говаривал еще небезызвестный Жиглов — вор должен сидеть в тюрьме. А каждый посаженный наркоман — это спасенные жизнь, здоровье и имущество граждан. И ведь к тому же за святое дело боремся Аркадий Акакиевич — за показатели отдела.

— Осторожнее надо Вадим Степанович, грамотнее работать. Мысли у вас правильные, но если еще одна жалоба — ищите место в народном хозяйстве. А сейчас за работу. Загладите павшее на вас подозрение серией раскрытых преступлений. Родина и отдел ждут от вас результатов.

Вернувшись на рабочее место, Жук, строго соблюдая закон об оперативно — розыскной деятельности, отстегнул от батареи Вову Загуляева и внимательно посмотрел в его глубокие мутные глаза.

— Может быть тебе, дорогой мой Вова, вызвать адвоката? Может быть, у тебя есть доллары для его оплаты?

Загуляев насторожился. Доллары у него действительно водились. Однако откуда об этом мог знать Жук, было не понятно.

— Не нужен мне адвокат. Нет у меня никаких долларов.

— А если хорошо подумать?

— Нечем мне думать. У меня с детства одна извилина и та прямая.

— Да? Ну тогда может быть ты, Вова, дорогой мой человек желаешь оказать содействие органам милиции в изобличении сбытчиков наркоты? Поможешь нам сделать контрольную закупочку и домой тебя отпустим как человека. А?

Загуляев наморщив лоб, задумался.

— То есть я должен купить героинчика у какого — нибудь знакомого а вы его повяжете при сделке? Слышал я о таких делах.

— Умно мыслишь, Вова. А говоришь у тебя одна извилина. У тебя как минимум две извилины. Помочь нам сделать контрольную закупочку — это твой гражданский долг и шанс остаться на свободе.

— Я начальник лучше уж в тюрягу, чем потом меня сольют в канализацию за такие штуки. Тем более не за что меня в тюрьму — вина моя не доказана.

— Значит, Вова, сотрудничать не хочешь. Тогда ведь я применю меры психологического воздействия.

— Знаю я ваши меры, рассказывали мне. Сейчас на голову мне мешок полиэтиленовый наденете — пытать будете.

— Мешок я тебе Вова надевать не буду — ты его прокусишь как твой друг Моха на прошлом допросе и через дырочку дышать будешь. Я на тебя противогаз одену неисправный. А во внутрь нашатыря накапаю. У тебя какой номер противогаза?

Вова, представив себя задыхающимся в противогазе первого размера расстроился. Но решил не сдаваться. Русские не сдаются, вспомнил он фрагмент из фильма Брат — 2.

— Не советую так делать, господин лейтенант. Я ведь завтра в травму пойду и к прокурору на прием. Ответите за свои преступления в народном суде.

— Ну ты парень борзой… Еще и угрожаешь офицеру милиции. Завтра ты уже не у прокурора, а в камере будешь парашу глотать. А с судьей я лично перед судом поговорю, чтобы тебя никогда не выпустили. У меня все судьи знакомые.

Вова, с детства состоявший на учете у психиатра, разозлился не на шутку:

— Если ты офицер так и веди себя как офицер, а не позорь русское офицерство. И вообще, начальник, я ведь из семьи потомственных колдунов. Мы с бабушкой моей так на тебя наколдуем, что у тебя с каждым родственником что-нибудь случится. А ты вообще каждый день со стула падать будешь.

Жук, услышав такую тираду, даже подпрыгнул на месте от наглости Загуляева. В этот момент старый отделенческий стул, на котором сидел оперативник, действительно громко хрустнул, одна из ножек переломилась пополам и Жук с грохотом упал на пол, больно ударившись копчиком об острые обломки.

— Урою, сволочь, — кричал не в силах подняться Жук.

Загуляев после воззрения такой картины решил что все — таки в травму его точно сегодня отвезут, и зажмурил глаза в ожидании причинения физической боли.

На шум в кабинет заглянул заместитель начальника отдела по уголовному розыску Евгений Белых.

— Ты чего, Жук, мебель ломаешь? С получки высчитаю.

— Константиныч, помоги подняться. Этот гад сказал, что меня заколдует. Со стула меня уронил.

— Этот может. У него бабку за мошенничество судили. Судьям в зале заседаний порошочки колдовские подсыпала. Два раза оправдали.

Белых помог Жуку подняться, подошел к Загуляеву.

— Володя, ты мне сотрудника покалечил, мебель сломал. Чем расплачиваться будешь?

— Нечем мне расплачиваться. Нет у меня никаких долларов. Сотрудники ваши сами падают. Энергетика у них кончилась. А вообще я товарищ начальник экстрасенс и со мной не шутите.

— Экстасэкс ты известный, Вова. Слышал я по лесам шастаешь, оружие копаешь — продаешь. Обыск бы у тебя дома сделать. Или добровольно выдашь запрещенные предметы?

— Предметы у меня все разрешенные. В магазинах купленые. На понта меня брать не надо. Я законы с детства наизусть заучил. Особенно хорошо Конституцию запомнил — статью 51. Там написано, что на вопросы милиции граждане должны молчать, иначе хуже будет им самим и ихним родственникам.

Белых поморщился — шибко грамотных он не любил.

— Отметелить бы тебя Загуляев. Да некогда. Жук, пристегни этого подлеца к трубе, вызывай следователя и зайди ко мне в кабинет.

— К трубе нельзя, Константиныч, оторвет, а мне с получки платить. Я его лучше к скамеечке в коридоре.

— Делай как знаешь и ко мне. Отчитаешься о результатх работы за день.

Жук вывел Загуляева в коридор отдела и пристегнул его наручниками к садовой скамеечке, изъятой в свое время у мелкого расхитителя пытавшегося ее вывезти из парка к себе на дачу.

Когда оперативник ушел, Загуляев «прикованный» к скамейке опечалился. У него действительно кое — что ценное лежало дома, откопанное в лесу и не только запрещенное но и разрешенное в гражданском обороте. Милиция могла обнаружить это сокровище. Поэтому фраза начальника о возможном обыске навевала тоску и вызывала в воображении образ злого лохматого судьи, которому его знакомый Жук что — то передает в конверте и шепчет на ухо в совещательной комнате федерального суда.

Между тем в коридоре отдела никого не было. Загуляев обратил внимание, что скамейка, к которой он был пристегнут не так уж и тяжела. Вова встал, обхватив скованной наручником рукой спинку скамейки, приподнял ее. В таком положении вполне можно было передвигаться. Не долго думая, Загуляев вместе со скамейкой спустился по лестнице и направился к выходу из отдела милиции. По пути Вове повстречался краснощекий подполковник в форме похожей из-за ширины брюк на генеральскую. Подполковник сердито посмотрел на Вову с невинным видом обнимавшего скамейку, нахмурился, но ничего не сказал и зашел в дежурную часть. Загуляев в дежурную часть не пошел. Беспрепятственно выйдя на улицу, Вова, гремя скамейкой скрылся в ближайшем кустарнике.

* * *

— Куда вы тут мебель переносите? — спросил у дежурного по отделу Федотова нежданно появившийся в дежурке Тюбиков.

— Кто? Какую мебель? — не понял Федотов, взметнув на начальника сверкающий слегка опохмелившийся взгляд.

— Я спрашиваю, кто дал указание выносить из отдела скамейки? Ходят какие — то люди скамейки носят.

— Про скамейки и мебель ничего не знаю Аркадий Акакиевич.

— А что ты вообще знаешь Федотов об обстановке в отделе кроме размера своего оклада? И почему у тебя глаза блестят как у наркомана?

В этот момент в дежурку вбежал запыхавшийся Жук:

— Федотов, где задержанный Загуляев?

— Я почем знаю? Ты же с ним работал…

— А я его к скамье пристегнул и к шефу отлучился на секунду. Возвращаюсь — нет и его и… ее. Вы Аркадий Акакиевич случайно не в…

Тюбиков перебил:

— Случайно видел — грузчиков по мебели. Ты бы к голове своей кого пристегнул и ее бы вынесли.

Жук озадаченно почесал сначала затылок, потом место в районе копчика. День явно был неудачным. Хотя… смотря для кого.

Глава третья Серые будни

Серомышин в служебном кабинете грустно рассматривал полученные на исполнение материалы.

— Какой ерундой приходится заниматься — размышлял он, уставившись на телефонограмму из травмы 78 поликлиники. Из телефонограммы следовало, что около 2 часов в ночь с субботы на воскресенье в травмпункт был доставлен гражданин Пшенко с резаной раной левой ягодицы. Как пояснил врачу пострадавший он неудачно сел на унитаз.

Провести проверку по данному факту было поручено участковому Серомышину. Ехать в больницу для опроса Пшенко страшно не хотелось. Серомышин с юности не любил такие травмы, после того как, обучаясь еще в советской школе, был свидетелем травмы полученной директором от гвоздя, подложенного на стул одноклассниками.

Два других порученных участковому материала были посвящены так называемым «кастрюлькиным темам» — бытовым скандалам между коммунальными соседями. Такие материалы, если они не были во — время зареистрированы, Серомышин старался немедленно отправлять «генералу Корзинкину», то есть под стол в корзину для бумаг ввиду нежелания общаться с вечными скандалистами.

Заявление от гражданки Соловьевой Валентины Андреевны «Корзинкину» отправить было нельзя, так как поступило оно из главка, где находилось на контроле. Соловьева утверждала, что ее постоянно облучают гамма и альфа лучами неизвестные лица через электрические розетки и требовала принять меры. Гражданка Соловьева состояла  на учете в психо — неврологическом диспансере и давно уже надоедала Серомышину письмами на имя президента и правительства о преследовании ее различными шпионскими организациями. Все эти заявления и письма в результате оседали на столе у Серомышина. И он, как участковый, несмотря на явное психическое нездоровье заявительницы обязан был, согласно закону, проверять «факты «и сообщать о принятых мерах во все инстанции где эти письма были на контроле.

Более того, Соловьева требовала, чтобы участковый регулярно посещал ее на дому, а если он не являлся, звонила с жалобами по 02.

Упрятать человека в «психушку» в нынешние демократические времена можно было только с его согласия. «Но кто же согласится? Если только применить хитрость?», — размышлял участковый.

Тяжело вздохнув, Серомышин решил посетить Соловьеву по месту жительства и попытаться уговорить ее не писать больше заявлений хотя бы ближайший месяц.

Прибыв через полчаса в квартиру Соловьевой, он застал последнюю в расстроенном расположении духа.

— Хорошо что вы зашли, Сергей Клавдиевич, — буквально прошептала Соловьева, изобразив дикий страх на лице. — У меня тут такие дела творятся…

— Что опять шпионы преследуют?

— Хуже, Сергей Клавдиевич, у нас тут машины ездят.

— Где ездят, в квартире?

— На улице!

— И что?

— Они ездят и светят фарами!

— Так пусть ездят и светят, Валентина Андреевна.

— Если бы только это Сергей Клавдиевич. У нас ведь еще и лифт ездит.

— Должность у лифта такая ездить туда — сюда.

— Он не туда — сюда, он поездит и остановится. И люди потом выходят.

— Пусть выходят, Андреевна.

— Они за мной следят. Это банда! Причем все люди одинаковые!

— В каком смысле?

— Они все, когда я их увижу в дверной глазок на лестнице, или в окно на улице, начинают хромать на левую ногу.

— Зачем?

— Это у них знак такой. Знак принадлежности к банде. Они все хромают на левую ногу. Сергей Клавдиевич, примите от меня заявление и арестуйте этих бандитов.

— Андреевна, может они не к вам на лифтах ездят. Зачем вы им нужны?

— Очень даже нужна. У меня ведь высшее образование! Институт Герцена! Они хотят меня вывезти за границу — это ЦРУ! Им нужны российские мозги. Но я не поеду. Я патриот Купчино. Я буду служить только советской разведке. А если вы не примете меры… я поеду на прием к министру и вас уволят. С пенсии куплю билет на поезд до Москвы — и в кремль — к Вовчику… Путину. Это мой кумир…

— Андреевна, может вам к доктору сходить, успокаивающие попить?

— Вы думаете я сумасшедшая? Я нормальная. А вот вы, Сергей Клавдиевич, со странностями… Вам бы самому к доктору сходить.

— Свои странности я вылечу у начальника на совещании. Какие еще у вас проблемы, Валентина Андреевна?

— Есть еще проблемка, Сергей Клавдиевич. У нас в подъезде кто — то постоянно писает, то есть мочеиспускается, и это не банда одноногих, это кто-то из наших жильцов. Постоянный запах мочи не дает возможности спокойно дышать в лифте и рядом с ним.

— Причем здесь милиция, Андреевна? Обращайтесь в жилконтору.

— Очень даже при чем. Вы легко можете поймать этих писунов, я даже подскажу вам как.

— И как?

— Очень просто. Я точно знаю, что у вас в милиции собачки есть служебные. Мухтарами их зовут, кино я про них видела. Вы приведите собачку в подъезд, пусть она понюхает, возьмет след и узнает, кто же это писает у нас в подъезде.

Серомышин поморщился, но тут же хитро ухмыльнулся:

— Хорошо, Валентина Андреевна, но для этого вам нужно собрать у всех жильцов анализы мочи в баночки. Когда соберете, я собачку приведу, и она определит, кто тут у вас гадит в подъезде. А без этого никак.

Соловьева замолчала, задумалась.

— В чем проблема, Андреевна? — поглядывая на часы, спросил Серомышин. — Банок нет, или контакт с жильцами отсутствует?

— Банки у меня есть… поллитровые, и контакт с жильцами мужского пола я имею. А вот с женщин анализы вместе будем собирать, Сергей Клавдиевич, без вас они меня не поймут. А не согласитесь, я на вас жалобу министру напишу.

Серомышин загрустил, задумался. «Пора уходить из участковых. Еще пару лет общения с сумасшедшими и с начальниками и действительно придется начинать лечиться вместе с Соловьевой в одной клинике. За что я мучаюсь? За 4 тысячи рублей? Может в дознаватели уйти? Сидишь, дела уголовные расследуешь, юристом себя ощущаешь — как человек!»

— Сергей Клавдиевич, — прервав размышления Серомышина, пропищала Соловьева. — Лифт поехал! Слышите?

— Слышу, Андреевна. Сейчас я их поймаю и бандитов ваших одноногих и писунов. Позвоню только от вас в отдел.

Набрав номер дежурного, Серомышин услышал его гневный голос:

— Где бродишь Серомышин, почему не отзваниваешся?

— На территории я.

— Труп у тебя на территории. Записывай адрес, опер уже там ждет.

«Нет, уйду я в дознаватели», — решил Серомышин. О юридической красоте и бумажной чистоте дознавательской жизни, Серомышин неодноратно слышал от дознавателя отдела Дюжева. «Что за жизнь у участковых: то трупы, то сумасшедшие, то начальники пристают. А у дознавателей, как рассказывал Дюжев, один начальник — кодекс уголовный, который они знают лучше чем таблицу умножения, но все равно иногда читают его перед сном вместе с женами, чтобы освежить память. Вот это жизнь, не то что у нас», — размышлял Серомышин. Однако следовало спешить на осмотр трупа. Простившись с Соловьевой и пообещав ей обязательно задержать бандитов, Серомышин отправился в адрес указанный дежурным. Серые будни продолжались.

Глава четвертая Кошмарное Купчино

Прибыв к одной из стандартных панельных девятиэтажек на Купчинской улице, Серомышин встретил оперативника «убойного» отдела Анатолия Сыроежкина. Рядом толпилось несколько старушек.

Поздоровавшись с опером, Серомышин выяснил, что уже двое суток в подъезде дома стоял сильный трупный запах, развелось много мух. Жильцы звонили в жилконтору, в санэпидемстанцию, предполагая, что в подвале сдохла крыса и требовали принять меры. Мастер участка из жилконторы умевший различать запахи погибших крыс и канализационных стоков, решил вызвать милицию и вскрыть десятую квартиру, где проживала гражданка Леонтьева, родственники которой целую неделю не могли установить ее местонахождение и подозревали самое худшее.

— Я здесь, Серомышин, не случайно, — дымя Беломором быстро говорил Сыроежкин. Информация у меня есть что криминальный труп, а может и не один в десятой квартире имеется. Дверь будем вскрывать, Сеню взломщика я вызвал, а ты понятых поищи.

— Да разве ж кто в понятые при таких запахах пойдет, Толик?

— Да ты старушек с улицы любых, хоть слепых, но желательно ходячих в понятые запиши. У них обоняния нет. Вон их сколько у подъезда топчится.

Прибывший через полчаса сантехник жилконторы — он же внештатный сотрудник милиции Савелий Семенов, звавшийся в народе просто Сеней, имевший две погашенные судимости, но давно вставший на путь исправления и имевший заслуженную репутацию специалиста по вскрытию любых дверей и замков, немедленно приступил к взлому двери десятой квартиры.

Минут через десять воздействия на дверь ломом и сопутствующими предметами, называемыми в народе «фомка», дверь наконец-то была вскрыта.

Опер Сыроежкин, наблюдая за действиями Сени, подумал о возможной причастности Сени к ряду квартирных краж совершенных в районе аналогичным способом, и, не выпуская из головы этой банальной мысли, попытался первым войти в квартиру, но при этом резко отбежал назад. Из квартиры буквально вырвался крайне резкий, жутко тошнотворный запах разложившегося трупа.

Сеня и понятые, зажав руками, платками рты и носы убежали на улицу. Сыроежкин закурил «Беломор», держа папиросу во рту и пуская дым прямо в ноздри, зашел в квартиру. Серомышин двинулся следом, но отшатнулся, трупный запах вызвал тошноту.

— Где застрял Серомышин? — раздался окрик Сыроежкина, блевать собрался? Думаешь, я просто так от бедности с «Беломором» на происшествия хожу? Возьми у меня папиросу, пускай дым в нос и все запахи забудешь — не опытный ты наш.

Пришлось последовать совету Сыроежкина. Пуская в нос папиросный дым, Серомышин вошел в коридор квартиры. В полутьме под ногами что-то противно хрустело, лопалось и чавкало.

— Что это на полу?

— Это опарыши, Серый, — червяки такие в мертвых телах водятся, и то, что они хрустят под твоим ботинком это хорошо.

— Чего хорошего-то? Противно блин.

— А то, что не знаешь ты ни криминалистики, ни биологии. По циклу развития мухи: яйцо, червь, куколка — определяется период начала разложения тела, в данном случае около недели. А вот и труп.

На кухне квартиры, в положении сидя у стола, находился раздутый труп довольно полной женщины. Серомышин поморщился. Разложение тела было в стадии гнилостных изменений. Трупная жидкость темными лужами стекала на пол. Голова прислоненная к стене не имела волос. Скальп слез с черепа и прилипший висел на стене. На столе стояла початая бутылка водки и граненый стакан, на четверть наполненный мутной жидкостью, в которой плавало не меньше десятка дохлых мух. Живых мух почему-то не было, зато черви кишели под столом.

— Криминалиста нет, понятых сюда палкой не загонишь, будем сами осматривать, — пробормотал Сыроежкин, доставая из кармана пиджака резиновые перчатки. — Протокол потом составим.

Серомышин поежился. Сыроежкин же бодро приступил к осмотру трупа. Покопался в районе головы, сняв со стены скальп промолвил:

— Непонятно, криминальный трупчик или нет? Давай — ка мы его, Серый, повернем.

— Не буду я ворочать. Пусть судебные медики ворочают.

— Лучший судебный медик это — я, — заключил Сыроежкин и неожиданно столкнул со стула труп.

Раздутое тело с грохотом упало на пол и лопнуло. Брызги трупной жидкости облили участников осмотра.

— Ты чего делаешь, козел? — разозлился Серомышин, рассматривая свою мокрую форму. — Я в чем работать буду?

— Постираешь, а за козла ответишь.

— Не могу я работать в такой обстановке. На хрен мне это надо за 4 тысячи рублей биологию на практике изучать.

— А может и криминальный, — не обращая внимания на причитания Серомышина, задумчиво копаясь в теле, продолжал осмотр Сыроежкин. — Ты вот что, Серый, иди в отдел, вызывай криминалиста, судебного медика и жди меня в кабинете, я без тебя осмотрю. Толку от тебя все равно никакого — нервный очень. И водки возьми.

Серомышина не пришлось долго упрашивать. В отделе он первым делом выбросил в мусорный бак форму — китель и брюки, помылся в вытрезвителе и, переодевшись, стал ожидать в своем кабинете Сыроежкина.

Глава пятая Судебно — медицинские кошмары

(читателям со слабым типом нервной системы а также мнительным главу рекомендуется пропустить)

Через полтора часа в кабинет Серомышина с шумом ввалились уставшие от тяжелой работы, неприятно пахнущие Сыроежкин и судебный медик — совершенно лысый мужчина средних лет Гаврилов Сергей Иванович.

— Вот, Серый, подпиши протокол как участник осмотра и разливай водку, — с ходу заявил Сыроежкин выложив на стол бумаги.

— Так, чего труп — то криминальный? — поинтересовался Серомышин, правой рукой подписывая протокол, а левой гремя стаканами.

— Это, молодой человек, станет известно только после исследования содержимого желудка, — оживился Гаврилов. — Возможно отравление, но внешне без криминала.

После выпитых ста грамм, когда все немного разрумянились, общение пошло на тему физиологии — о причинах краснощекости подполковника Тюбикова. Обсудив эту проблему, и придя к выводу о неизлечимости такого редкого природного явления, участники застолья как — то само собой повернули разговор в русло кошмарной судебно — медицинской тематики.

— Куда ты, Серый, форму подевал, в химчистку сдал что-ли? — поинтесовался Сыроежкин, осматривая спортивный костюм Серомышина. — И пахнет от тебя духами, а не трупами как от нормального участкового.

— А ты весь провонял как нормальный опер. Наливай по 150. Выбросил я форму.

— Мнительный ты какой-то Серега. Вроде давно работаешь. Ну разве это труп? Вот на прошлой неделе труп был в десятом доме по Купчинской — закачаешься!

— Чего там было?

— Давай выпьем сначала и расскажу. Водка убивает глистов и вредные бактерии. Еще Василий Иванович Чапаев об этом рассказывал Фурманову и личному составу, погружая дождевого червя в стакан с водкой и наблюдая его гибель.

Выпили. Закусили. Сыроежкин продолжил:

— Пригласил мужик пятидесятилетний — такой же, как наш эксперт Гаврилов, женщину молодую в гости. На стол фрукты, шампанское поставил. Потом ванну пошел принять. Лежит в ванне, воду горячую пустил, да и кончился. Помер то есть. Женщина пришла. Звонила в дверь, звонила и ушла. Обиделась. Обманул вроде как мужик. Прошла неделя. Запахи пошли по подъезду. Народ возмутился. Ну и как сегодня квартиру вскрыли. Кстати, открывал дверь опять сантехник Сеня. Профессионально открыл, гад. Надо бы его колонуть на детекторе. Я ведь детектор лжи придумал…

— Дальше — то, чего было интересного, прервал Сыроежкина Гаврилов.

— Ну, дальше зашли в квартиру. Я вошел, опер Жук из вашего отдела и наш опер — убойник — бульбаш, белорус то есть, Семяненко. «Табэ» у него кликуха.

— Почему «Табэ»? — поинтересовался Гаврилов?

— Задержанных допрашивает на своем языке — кричит громко: «я табэ сказал колись, я убью табэ, лодошник…», — редко кто выдерживает. Ну зашли, значит, в квартиру. Понятые как всегда разбежались. Вонищща жуткая, хуже чем сегодня. В комнате на столе ананасы, шампанское, телевизор работает — песни поет. А труп мужика в ванной. Неделю пролежал. Весь распух, черный весь, вода горячая льется. Воду выключили. Осмотр быстренько сделали. Криминала — то нет. Пока осматривали, труповозка приехала. Мы им говорим, забирайте ребята мужика, а мы тут в квартире еще посмотрим, что к чему. Санитары с труповозки морщатся, говорят: вы нам мужика на носилки погрузите. Мы, дескать, сами не можем. Семяненко кричать: я табэ сказал грузи, лодошник, твоя обязанность. Ребята — санитары говорят: мы тогда уезжаем, не будем грузить, смена кончается. Мнительные как ты, Серомышин. А если уедут — нам же еще в квартире покопаться нужно, а мужик помешает, воняет очень. Ладно, говорю, не гундось Семяненко, давай погрузим мужика, работы на минуту. Взял «Табэ» мужика за руку. Предплечье оторвалось. Я взял мужика за ногу, тоже оторвалась нога. Рассыпается мужик. Погнил весь. Отдельно на носилки ногу, руку а потом и самого мужика кое — как частями. В ванной потом той — же самой и помылись. Вот такая наша работа. Наливай, Серый, помянем мужика.

Выпили. Закусили. Судмедэксперт Гаврилов повеселел, подключился к разговору:

— У нас поинтереснее истории случаются. Все — таки мы в этих делах профессионалы. Не то что вы — полицейские, вы ведь менты, а не медики и многого не понимаете. Лезете куда не следует. С трупами нужно уметь обращаться. Вчера, например, вызвал меня следователь прокуратуры на убийство. Приезжаю. В комнате квартиры на полу лежит труп обнаженной женщины, из влагалища виднеется тело черного кота. Даже не кота, а скорее котенка. Следователь сидит задумчивый, протокол пишет. Убийство говорит. Кого, спрашиваю, убили? Кота или женщину? Женщину естественно, — отвечает. И кота… зачем-то. Маньяки, говорит.

Осмотрел я тело внимательно. Кота извлек. Специальные методики применил, обнаружил на полу пузырки из под раствора валерьянки. Все ясно стало. Закрывай, говорю, свое дело об убийстве. Несчастный случай здесь был. Как так спрашивает? А так, говорю. Вот мое заключение: типичный случай мастурбации. Женщина развлекалась с котом. Капнет валерьянки на половые губы, котик лижет, она удовлетворяется. Потом, то — ли женщина увлеклась, то — ли котик перестарался. Каким-то образом голова котика вместе с лапками проскользнула внутрь влагалища. У женщины от неожиданности случился спазм этого органа, котик стал задыхаться и выпустил коготки — порвал маточные трубы. Женщина погибла от кровотечения — котик от удушья. Бывает. Завтра все это научным языком в заключении опишу и откажет следак в возбуждении уголовного дела за отсутствием события преступления.

— Жалко котика, — расстроился Серомышин.

— А как это, спазм влагалища? — поинтересовался Сыроежкин.

— Медициной интересоваться надо, товарищи полицейские, сексопатологией опять же, да и за природой наблюдать. В деревнях, да и в городах теперь у собак такое увидеть можно. Сцепятся при случке и расцепится не могут. Спазм. Медицинский критерий у людей тот же самый. У женщин такое тоже бывает при половом акте, если сильный испуг. Следователи должны это знать. Меньше «глухарей» будет. Вообще последнее время случаи сексуальной патологии увеличились во всем мире. В странах евросоюза, например, участились закрытые судебные процессы в отношении женщин кассиров и бухгалтеров за растраты новой евровалюты.

— А при чем здесь сексопатология? — не понял Серомышин.

— А при том. Вот последний случай описанный в нашей специальной литературе. В Германии недавно осуждена за растрату двадцати тысяч евро кассир казино. Эта женщина сворачивала в трубочки новые банкноты достоинством пятьсот евро и мастурбировала ими, закрывшись в помещении кассы, затем сжигала их в порядке ананкастного ритуала. Была задержана с поличным. В России таких процессов пока еще не было, несмотря на появление наличного евро. Но следователи должны быть начеку.

— И часто у женщин такие отклонения? — задумчиво спросил Сыроежкин, — есть у меня пара нетипичных, но перспективных в связи с твоими Гаврилов высказываниями глухарей.

— Да при чем тут женщины у мужиков похлеще бывает. Вот в специальной литературе прочитал недавно про польского мужика, который возбуждался при виде выхлопной трубы громко рычащего самосвала. При курсе лечения оказалось, что мужик, когда был ребенком, воспитывался бабушкой, которая убиралась в квартире в нижнем белье и в присутствии внука громко выпускала газы, что и привело в дальнейшем к указанной ассоциации. Уверяю вас случай этот совершенно реальный. Бывает и покруче.

Участники застолья замолчали, задумались каждый о своем: может быть детстве или отрочестве. Затем в тишине глубокомысленно выпили и, не закусывая, продолжили обсуждение криминогенных проблем.

— Не знаю как у там вас — великих медиков, но у нас тоже бывают трагедии на почве любвеобильности и разбираемся без вашей помощи в лучшем виде — заявил Сыроежкин. Вот в прошлом месяце на нашей любимой Купчинской приезжаем на происшествие. В квартире на железной кровати тысяча девятьсот лохматого года выпуска лежит труп обнаженной женщины. В голове дырка — то есть, выражаясь вашим медицинским языком, открытая черепно — мозговая травма. Пока делали осмотр, то да се, появляется мужик. Заходит в квартиру, нас увидел, занервничал. Опер Семяненко набросился на него: ты что за такой лодошник, отвечай я табэ сказал. Мужик говорит, ребята это я ее, сожительницу свою, случайно… Что случайно? Как это случайно, спрашиваем? Любил я ее отвечает. Занимались мы любовью на бабушкиной кровати. Поставил я ее в позу прачки, раскачались мы и она случайно головой об острый угол кровати стукнулась. Дальше что было, лодошник, Семяненко спрашивает. Дальше, говорит, мы еще с ней выпили, потом утихла она и уснула как бы. Потом я с ней еще два дня жил. Как же ты с ней жил спрашиваем, она же холодная. Ну и что говорит, что холодная, есть — пить не просит и ладно. Потом через два дня смотрю — совсем холодная. Думаю пойду пива попью, возвращаюсь, а тут вы уже пришли. Виноват, говорит, не рассчитал силы фрикционного движения. За раскрытие этого глухаря нам дали хорошую премию. А с сегодняшним трупом Леонтьевой даже не знаю как раскроем, если криминал. Гаврилов, криминал там или нет? Ты же специалист великий.

— Я вам ребята уже сказал: исследуем содержимое желудка, а там посмотрим, если… дядя Гриша не помешает.

— Какой еще дядя Гриша, — не понял Сыроежкин.

— В морге у нас при судмедэкспертизе санитаром дядя Гриша работает. Старый человек, а спирта может выпить ведро. У нас ведь работа на спирту. Он у нас трупы на тележках к экспертам на вскрытие подвозит и увозит потом обратно. У нас ведь эксперты люди привычные. Сидят в секционном зале на рабочем месте. Правой рукой в перчатке тело вскрывают, извлекают внутренние органы, на весы их кладут — взвешивают и так далее. А левой рукой в это время кофе пьют и пирожком заедают. И обедают тут же. И вот как-то бабку на вскрытие дядя Гриша привез. Старушку эксперт вскрыл, содержимое ее желудка — гречневую кашку которую бабка перед кончиной съела в баклажку выложил — в баночку такую специальную для исследования. А тут и рабочий день кончился. Поставил эксперт баклажку с кашкой на полку рядом с недоеденными пирожками. Завтра, мол, доделаю и домой ушел.

Утром первым на работу прибежал дядя Гриша. Трясется весь — опохмелиться надо. Забежал в секционный зал, открыл шкафчик, налил спирту, выпил. Закусить надо. Смотрит на полке в банке гречневая кашка — эксперты не доели, думает. Съел — закусил. Сидит курит. Эксперт пришел. Где говорит содержимое желудка вчерашней бабки? Кашка что-ли? — дядя Гриша спрашивает. Съел я ее. Откуда я знал что это чье-то содержимое? Как так съел? — эксперт кричит, — там же трупный яд! Порядка у вас нет, — кричит в ответ дядя Гриша, — раскидали везде продукты не поймешь где чьё. Сделали дяде Грише промывание желудка. И ничего. Даже не пронесло. Так что если дядя Гриша не помешает, будет готово заключение по Леонтьевой через неделю.

— У вас там, Гаврилов, не только санитар дядя Гриша шалит, но и уборщица тетя Нюра безобразничает, — вспомнил недавний случай из практики Сыроежкин. — Бардак там у вас.

— Есть у нас такая бабуся тетя Нюра. Но она то что? Она же не пьющая.

— Зато голодная. Вот два месяца назад убийство мы раскрыли в бойлерной. Это такая газовая котельная в микрорайоне. Два кочегара ранее судимых дежурили там, пили и пригласили для развлечения подсевшую на алкоголь знакомую женщину. Устроили сексуальную оргию. Когда после очередной бутылки водки интерес к сексу пропал, кочегары продолжили развлечение с использованием лопат. Женщина была поставлена на четвереньки и в рот ей был вставлен пирожок. Устроили соревнование. Каждый из кочегаров поочереди наносил удар лопатой по различным частям женского тела. Выигрывал тот, от удара которого пирожок улетал возможно дальше. Когда злодеи были задержаны, труп женщины в полиэтиленовом мешке вместе с пирожком доставили к вам, Гаврилов, на судмедэкспертизу. Эксперт, как водится, положила пирожок на полку рядом с другими своими продуктами.

— И тетя Нюра утром пришла на уборку и съела пирожок? — догадался Серомышин.

— Точно. Но беда оказалась в том, что пирожок — то этот был вещественным доказательством и следователь прокуратуры дал мне указание немедленно представить его для приобщения к уголовному делу.

— Слышал я про этот случай, — ухмылялся Гаврилов. — И где ты добыл пирожок?

— С трудом добыл. Пришлось покупать нечто похожее в кафе на Балканской площади. Еле выкрутился.

— Да, ребята, еще час поговорим и крыша поедет, — подытожил разговор Серомышин. — Давайте заканчивать, завтра опять кошмарные купчинские будни начнутся.

Допив остатки водки, участники дискуссии закончили рабочий день и разошлись по домам. Серомышин, проходя мимо помойки рядом со своим домом почуял трупный запах.

— Да, мнительность, — подумал он. — Теперь эти запахи будут мерещиться мне повсюду.

Глава шестая Как поймать Загуляева

Через неделю после описанных событий, очередным серым рабочим утром Серомышин сидел в кабинете за столом и соображал чем же заняться: куча заявлений и материалов ждали своего разрешения. А тут еще и убийство на участке надо было раскрывать. Накануне позвонил эксперт Гаврилов и сообщил что труп Леонтьевой оказался все — таки криминальным, помереть ей помогли — отравили с помощью клофелина и ряда сопутствующих веществ.

В кабинет заглянул опер Жук.

— Серега, у тебя на участке Загуляев Вова живет. Поймать бы его гада надо.

— Хочешь невиновному Вове почки в тюрьме загубить?

— Оскорбил он меня и унизил. По вызовам не является, дверь квартиры не открывает. Посадить его надо за наглость. Помоги поймать.

— Некогда мне Вованом заниматься. Смотри чего делается: резаная рана ягодицы Пшенко, письма сумасшедших Путину, насильственная смерть Леонтьевой…

— С Леонтьевой и Путиным я разберусь, а ты мне Вована поймай — с меня бутылка.

— Что сам поймать не можешь? Что значит он тебе дверь не открывает? Ты же опер. Есть двадцать четыре способа добровольного открытия дверей злоумышленником.

— Какие способы?

— У Загуляева какой замок?

— Французский. Маленький такой плоский ключ.

— Заткни этот замок спичками. Он работать не будет. Загуляев его сам сломает. А пока замок меняет, ты его сцапаешь. Это первый способ.

— Некогда мне ждать, когда он замки менять начнет, давай второй способ.

— Звонок в дверях у Загуляева какой?

— Простой такой, кнопочный, нажимаешь — звонит.

— Зажми этот замок спичкой, чтобы он постоянно звонил и жди у лифта. Загуляеву надоест, что он звонит постоянно, выйдет на лестницу — а ты тут как тут.

— Не выйдет он на лестницу, давай способы без спичек.

— Счетчик электрический у Загуляева на лестнице в электрощите?

— Кажется да.

— Эх ты. Даже не проверил. Придешь вечером, когда он телевизор смотрит. Откроешь щит, вывернешь пробки и спрячешься у лифта. У Вовы свет потухнет, он ругаться начнет и на лестницу выйдет пробки проверять, ты его и сцапаешь.

— Не выйдет он на лестницу. Он хитрый. Давай четвертый способ.

— Придешь к Вове, позвонишься в дверь, покричишь чужим голосом: откройте, вам срочная телеграмма или, например, заказное письмо. Потом пошуршишь бумагой, как-будто телеграмму в дверь засовываешь и, громко топая, спустишься к лифту, как будто ушел. Загуляеву интересно станет, что это за телеграмма такая. Он через некоторое время дверь откроет, а ты его схватишь.

— Это надо будет попробовать, еще какие способы?

— Есть еще двадцать способов — соседкой притвориться молодой — красивой и так далее, сам думай, голова же у тебя без опилок?

— Попробую, конечно, но ты тоже помоги — с меня две бутылки.

— Ладно, разгребу материалы, выйду на территорию и поищу твоего Вована. Только не приставай больше, не мешай резаными ягодицами заниматься.

Во второй половине дня, устав от бумаг, Серомышин, уведомив дежурного, пошел прогуляться по территории, проверить служебные владения. Выполняя просьбу Жука, решил зайти к Загуляеву. На звонок — дверь, естественно, никто не открыл. Серомышин приложил ухо к двери. В квартире кто — то был, слышны были шорохи и тихие шаги.

Решив применить двадцать пятый, секретный, способ добровольного открывания дверей, Серомышин громко прокричал:

— Откройте — милиция, участковый Серомышин!

— Шуршание за дверями усилилось, но дверь не открывалась.

Серомышин продолжил, усиливая мощность голоса:

— Загуляев, нам известно что вы дома. Если откроете дверь гарантируем: горячий чай, сигареты, теплую одежду и наше радушие. А если ты, гаденыш, не откроешь дверь, я ее сломаю и размажу тебя по стенке…

Шуршание за дверями прекратилось. Дверь осторожно открылась. Испуганный Вова Загуляев пролепетал:

— Только не бейте, Сергей Клавдиевич.

— Я разве кого когда бил, Вова? Я могу только застрелить при попытке к бегству. Принимай гостя. Раз дверь открыл, угощу тебя сигаретами, как обещал, в камере пригодятся. С горячим чаем, правда, обманул. Термос забыл.

Расположились на кухне.

— Вы меня арестовывать пришли, Сергей Клавдиевич?

— Я тебе не судья чтобы арестовывать, задерживать пришел. Ты по что Вова боярина обидел? Оперативника Жука имею ввиду?

— Я этого Жука навозного все равно когда отсижу из рогатки убью.

— !?

— Он же беспределом занимается, Сергей Клавдиевич! Наркоту подкладывает. Сколько народу ни за что пересадил.

— Насчет беспредела согласен. Нехорошо это. Но зачем же опера из рогатки убивать. Это, Вова, неэстетично.

— Зато дешево, надежно и практично. А вообще это из анекдота. Я ведь про ментов анекдоты коллекционирую. Про участковых, например, двести пятьдесят отборных анекдотов насобирал. Рассказать парочку?

— Про участковых выброси всю коллекцию. А про опера расскажи.

— Ладно: «Наркоман исправился, музыкантом стал, оперу пишет. Другой к нему зашел, спрашивает, ты что Вася делаешь? Оперу пишу. И про меня напиши. Я же твой подельник».

— Во — первых, Вова, анекдот это детский, во — вторых не смешной, если у тебя и про участковых такие же, то я обижусь. Ты от темы не отвлекайся. При чем здесь Жук и его убийство с помощью рогатки?

— Ладно, расскажу свой секретный анекдот:

«Подложил один опер мужику наркоты и выпустил его на подписку о невыезде. Мужик от такой наглости с ума сошел. Бегает по улице кричит, пристает к прохожим: дайте кто — нибудь мне рогатку я убью этого мента. Положили мужика в психушку. Месяц полечили, вызывают на комиссию. Спрашивают:

— Вот выпишем вас, что делать будете?

— Сделаю рогатку и убью этого мента.

Полечили еще месяц. Вызывают на комиссию. Спрашивают:

— Что делать будете если вас выпишем?

— Женюсь, — говорит.

Главврач:

— Вроде как выздоравливает мужик? А дальше что делать будете?

— А дальше с женой первую брачную ночь устроим.

— Точно выздоравливает. А дальше что?

— Дальше залезу на жену, сниму с нее трусы…

— Да он здоров, выписывать надо! А дальше то что?

— А потом вытащу из трусов жены резинку, сделаю рогатку и убью этого мента.»

— Ну тогда, Вова, тебе жениться надо, если ты это про себя придумал.

— Жениться сейчас не время. Помогли бы мне, Сергей Клавдиевич, от Жука избавиться и на свободе остаться.

— Рогатку что — ли тебе подарить?

— Адвоката хоть какого хорошего посоветуйте.

— А деньги на хорошего есть?

— Вселенная изобильна, в ней все есть для каждого.

— Ты вот что, философ, скажи-ка лучше, оружием торгуешь? Оттуда у тебя деньги? Ты ведь известный «черный копатель» мест боевых сражений.

— В настоящее время я этим, Сергей Клавдиевич, не занимаюсь. Меня интересует только история создания оружия.

— Меня, Вова, история тоже интересует. Например, немецкая штурмовая винтовка МР-43. Можешь достать?

— Вам зачем?

— Операцию «Арсенал» скоро введут. Нужно изъять где — нибудь что-нибудь стоящее.

— Редкая вещь. У немцев появилась только в 1943 году. В наших краях практически не встречается. Эта винтовка стала прообразом нашего автомата Калашникова. МР-43 нигде не найдете. МР-40 —«шмайсер» — это пожалуйста и СВД достать можно… Ой…

— Что ой?

— Да болтаю много. Впрочем, дома у меня ничего нет. Хоть обыск делайте. Все надежно спрятано, даже деньги… Ой.

— Что за деньги?

— Да древние доллары я собираю. Хочу ими туалет на даче обклеить.

— Болтун ты Вова. Но все — таки скажи мне честно, по — взрослому. У тебя СВД — снайперскую винтовку Драгунова можно приобрести?

— Ну если по — взрослому говорить, то можно. Но вам я не продам. Опасаюсь.

— Ну вот. А ты про рогатки сказки рассказываешь. Опасный ты человек, Вова. Ну хоть бы патронов мне дал к служебному пистолету Макарова — в лес съездить по бутылкам пострелять.

— Знаю я ваши бутылки. Подаришь вам патрон, а вы его честному человеку в карман положите. У вас же «Арсенал» скоро. Не дам я вам патронов и где пулемет спрятал не расскажу. Информацией могу поделиться у кого СВД есть. Но только «баш на баш» — помогите от Жука избавиться.

— Рассказывай, Вова, что знаешь. Жуку я тебя сегодня не сдам если информация будет ценная. А там посмотрим.

— Сеню — «Уролога» знаете?

— Врач что — ли какой?

— Какой врач — сантехник из жилконторы.

— Сантехника Сеню знаю. Он же наш внештатник. Почему урологом его назвал?

— Кликуха такая. Уроет кого угодно. Это же бандюган. У него и СВД есть. Дома лежит. Хороши у вас внештатники. Банда у Сени, Сергей Клавдивич.

— Что за банда, почему не знаю?

— У вас надо спросить почему. Квартирными делами он занимается. Приходит с корешами к людям, говорит: не желаете ли вы, уважаемый товарищ, улучшить свои жилищные условия, переехать на свежий воздух, в частный домик? А если не желает, то уговаривают, водочки паленой нальют и, глядишь, человек в деревне уже счастливый живет или пропадает вовсе. Алкоголиков ищут, дебилов всяких. Черный маклер называется. С азербайджанцами он работает.

— А зачем ему СВД?

— Ясно дело зачем — людей «мочить». Этот унитазных дел мастер мокрушник отъявленный. Он уже беспредельным бандитизмом занялся. И на меня наехал. Требует чтобы я ему оружие копаное из лесов возил, реставрировал. Не будешь говорит меня снабжать — солью в сортир. Деньги с меня вымогает в валюте, в долларах. Думает почему — то что у меня их много. Так и живу между двух огней: с одной стороны Уролог душит, с другой Жук ваш. Помогите избавиться от этих тварей я вам век благодарен буду, Сергей Клавдиевич. Я такого вам нарассказываю у вас уши завянут… А если хотите, я и заплатить могу.

— Баксами?

— Конечно.

— Обклей лучше ими свой туалет на даче.

— Ну как хотите, было бы предложено.

Серомышин зачем — то потер свое заросшее мелким волосяным покровом ухо, посмотрел в глубокие Вовины глаза и решил пока его не задерживать.

— Ты вот что, Вова, разведай побольше про Сенины дела, а я пока тебе адвоката поищу. Потухнет в квартире свет, на лестницу не выходи. Телеграмм не принимай. Молодых соседок не впускай. Враги не дремлют. Тебя Вова поймать невозможно… пока это не будет нужно мне и высшим силам.

Глава седьмая Квартирный обход

Вернувшись в отдел, Серомышин решил заняться ранами гражданина Пшенко, но помешал Сыроежкин, заглянувший, как он пояснил, на рюмочку чая.

— Серега, ты арбузы любишь?

— Я, Сыроежкин, ананасы люблю. К чему завел овощную тему? Выпить хочешь, закусить нечем? Так и скажи.

— Арбуз — ягода, Серега, и тема есть ягодная — безалкогольная. Ты Велиева Мусу знаешь?

— Кто же не знает нашего овощного олигарха. На углу Пловдивской и Купчинской палатки держит.

— Вот — вот. Арбузами Муса торгует у тебя на участке. А тебя не кормит даже ананасами. Задержать его, Серега, надо за такую наглость и ко мне доставить.

— Вот ты и задерживай. А наш начальник Тюбиков запретил беспокоить торговцев овощами. Я их, правда, трясу по чуть-чуть, в целях пропитания семьи, но палатки Велиева почти не беспокою. Муса ведь крышу отдела обещал починить.

— Крышует, значит, вас Муса. А известно ли тебе, Сережа, что Велиев является, оказывается, законным наследником безвременно усопшей гражданки Леонтьевой, труп которой так тебя испачкал.

— Как это?

— А так. Позвонила мне нотариус с конторы на Пловдивской — информатор мой — и, говорит, явился к ней Муса оформлять наследство по завещанию от Леонтьевой на ее квартиру со всем имуществом. И завещание покойная ему оформила за двадцать дней до кончины. Чего ради — неизвестно.

— О чем это свидельствует, Толик?

— О том, Сережа, что Велиев причастен к насильственной смерти Леонтьевой. Ты его, Серега, задержи для проверки качества арбузов на предмет их соответствия прописке — сам знаешь к чему прикопаться. И ко мне в кабинет — в убойный отдел, — скажешь ему, что это паспортный стол, а на меня как на паспортиста укажешь, а я его на своем детекторе лжи поколю. Мне его задерживать нельзя — вспугну раньше времени. Если Тюбиков мешать начнет, не обращай внимания — дело серъезное.

— Что у тебя за детектор?

— Ничего особенного. Моя личная разработка. Очень гуманная. Никакого электрического тока пропускаемого через половые органы, никаких ударов толстыми справочниками «Весь Петербург «по голове, никаких уборщиц, вытирающих кровь со стенок кабинета перед допросом очередного задержанного с целью его психологической обработки. Все очень просто. Обыкновенный компьютер «Пентиум первый» формулирующий на дисплее вопросы задержанному, который, пытаясь на них ответить, начинает путаться и рассказывает в результате всю правду о совершенном преступлении. Основа разработки — телеигра как стать миллионером. Просто как в танке Т — 34.

— Круто, Толик, Билл Гейтц позавидует, но сомневаюсь я что это серьезно. Мне кажется — это очередные глюки твоего больного оперативно — розыскного ума. Но так и быть Велиева тебе приведу. Посмотрю на твои методы. Когда задержать черного брата?

— Завтра с утра, Сережа, будем его колоть. Техника не поведет!

* * *

Ближе к вечеру Серомышин приступил к обходу обслуживаемого участка. Первым делом посетил на дому гражданина Пшенко. Указанный гражданин оказался синюшного вида пятидесятилетним одноногим инвалидом, проживающим в коммунальной квартире. Другую комнату занимали лица так называемой южной национальности отсутствовавшие дома. Петр Михайлович Пшенко, передвигая на костылях единственную ногу, продемонстрировал Серомышину свою перебинтованную заднюю часть тела и стал рассказывать, что новые жильцы — Мамедов Айваз и Алиев Тозик пытаются выжить его из квартиры.

— Убить меня хотят, товарищ участковый. В прошлый раз хотели меня уморить голодом в туалете.

— Как это?

— Намазали стульчак унитаза суперклеем ровно в шесть утра, когда я посещаю туалет и иду в ларек за пивом. А когда я приклеился, говорили что так и останусь в таком виде если не дам согласие на выписку из квартиры с переездом в деревню. Я отказался, и они ушли на свой овощной рынок. Только через два часа смог освободиться из плена, оторвав лоскуты кожи и повредив костылями унитаз.

— В милицию обращались? Это же хулиганство.

— Товарищ участковый! Кто поверит такому рассказу? Скажут белая горячка у мужика.

— А в этот раз что случилось?

— В туалет по утрам я уже не ходил, опасаясь новых провокаций соседей. Завел унитаз прямо в комнате — биотуалет такой в виде моего старого ведра. И сел немного мимо на острый край дужки — порезался сильно. Спиртовые примочки не помогли — пришлось в травму сходить. Рану так плохо зашили, что, можно сказать, неизгладимое обезображивание тела случилось и на нудистский пляж для пенсионеров летом уже не сходить.

— Это где такой?

— В Комарово на Финском заливе. Что вы не были там? Побывайте обязательно. Энергией можно зарядиться на всю долгую зиму.

— Обязательно побываю Петр Михайлович, вместе с вами когда поправитесь. А завтра вы ко мне днем в отдел милиции зайдите.

— Да не люблю я к вам ходить. Мне еще дедушка советовал: не связывайся Петя никогда с НКВД. И я понял, что он был прав, когда я в ваших вытрезвителях побывал.

— Петр Михайлович — НКВД это не ГИБДД. Я вам рецепт народный от вашей болезни подскажу. А потом мы все ваши приключения подробно запишем и насчет ваших злобных соседей пообщаемся.

«Да… такие криминально — бытовые разборки соседей, это окончательное падение нравов в общественно — коммунальной сфере социального общежития», — философски заключил Серомышин, и, заглянув на кухню квартиры, увидел на обеденном столе два граненых стакана с жирными отпечатками чьих — то крупных но явно человеческих пальцев.

— Чьи стаканчики, Петр Михайлович?

— Соседи с них чай утром пили. Нагадили и ушли. А потом мухи плодятся, забодай их всех комар.

Что-то неясно шевельнулось в подсознании Серомышина.

— Заберу я с собой эти стаканчики, Петр Михайлович. У нас в милиции с посудой плохо. Дайте какую — нибудь коробку.

— Да вы что, Сергей Клавдиевич, меня соседи прибьют. Скажут пропил.

— А вы скажите им, разбил, мол, случайно. Про меня ни слова. И новых купите, я вам 30 рублей дам.

— Дайте тогда 34 рубля, — повеселел Пшенко. Ровно столько стоит мое любимое вино «Медвежья кровь». Я ведь почетным донором раньше был. До сих пор не восстановился. Без красного вина никак. А стаканов у меня штук десять еще есть под кроватью. Я их в аппарате для газированной воды в бане на Гастелло еще в 79 году насобирал.

— Ну вот и договорились.

Серомышин простился с Пшенко, отнес стаканы в отдел и решил навестить на дому Соловьеву Валентину Андреевну, от которой почему-то за несколько последних дней не поступали новые жалобы.

Соловьева открыла дверь Серомышину и вместо обычных причитаний как-то хитро улыбалась.

— Валентина Андреевна, как чувствуете себя? Как бандиты, лифты и фары?

— Они меня теперь не достанут, Сергей Клавдиевич!

— А что случилось?

— С замечательным человеком я познакомилась. Он мне поможет.

— Где познакомились и что за человек Андреевна?

— Все получилось обыденно. У меня засорился унитаз.

«Опять унитазы», — расстроился Серомышин. «-Снова какие — нибудь страсти услышу».

— И что вы, Андреевна, сделали с этим прибором?

— Я ничего не смогла сделать, а вот Сеня смог!

— Какой Сеня? — насторожился Серомышин.

— Сантехник наш Сеня. Пришел по вызову, все разузнал вежливо: и что я в унитаз толкала и с кем я живу и что делаю. Я ему все про бандитов рассказала — как они меня преследуют и на лифтах ездят. Сеня унитаз быстро починил, гарантию дал на шесть месяцев. Спросил, почему родственники меня не защищают. А какие у меня родственники? Нет никого. Сеня расстроился. Я, говорит, вам помогу. Замечательный человек.

— Чем же он вам помочь обещал?

— Сеня говорит: Вы, Валентина Андреевна, уезжайте из города. Здесь, говорит, вас бандиты все — равно поймают и убьют. Это городские бандиты. В деревне они не водятся. Вам, говорит квартиру надо продать и жить в деревне. Там ни бандитов, ни лифтов — только свежий воздух. Домик, говорит, я вам подыщу хороший на сто первом километре Ленинградской области. И вы знаете, Сергей Клавдиевич, это ведь выход. Пожалуй, приму Сенину помощь, от вас — то толку нет.

— Это Вы серьезно, Андреевна, в деревню собрались?

— Серьезней не бывает, Сергей Клавдиевич. Сеня сказал опекунство надо мной оформит. Доплату за квартиру даст хорошую — на лекарства хватит. Перевезет за свой счет. И будет приезжать ко мне в домик. Возить продукты и лечить меня травами на спирту. Такой хороший человек.

— И вы, Андреевна, поверили этому Сене?

— Это очень порядочный человек. Сразу видно малопьющий. Вы бы только видели, как он чинит унитазы. Это мастер на все руки. Кроме того, он и мужчина симпатичный. Я его хоть и старше лет на пятнадцать, но мне кажется, что я ему понравилась… как женщина.

Серомышин хмыкнул. Крыша едет — дом стоит. Надо бабку спасать.

— Вы вот что, Андреевна: с продажей квартиры не спешите. Бумаг никаких не подписывайте. Я к вам еще зайду и мы с вами поговорим на эту тему.

Серомышин вышел из квартиры Соловьевой в состоянии сильной задумчивости. Какая — то унитазно — квартирная мафия обосновалась на обслуживаемом участке. А сантехник Сеня — он же, по словам Загуляева — бандюган «Уролог» — это еще тот фрукт! Не одна ли это компания с Мусой Велиевым? Надо связаться с Сыроежкиным.

Глава восьмая Страдания задержанного Велиева

Утро следующего дня Серомышин решил посвятить искоренению мафиозных структур расплодившихся на его административном участке.

Первой жертвой стал Муса Велиев. Задержанный Серомышиным за нарушение санитарного состояния арбузных точек и ношение грязного паспорта он был доставлен для дальнейшего разбирательства прямо в отдел по расследованию убийств к кабинету Сыроежкина.

— Ты его, Толик, поколи насчет связей с «Урологом» — попросил Серомышин, пока Велиев дожидался своей участи в коридоре у дверей с приклеенной на кнопке картонной табличкой «паспортист».

— Сделаем, Серега, про все расскажет. Заводи Мусу.

Велиев опасливо прошел в кабинет и на всякий случай достал из кармана пиджака бумажник, однако, встретившись с сердитым взлядом Сыроежкина, убрал его обратно.

Сыроежкин усадил Велиева перед компьютером и приступил к работе:

— Гражданин Велиев, сейчас вы будете отвечать на вопросы электронной системы. Если будете говорить всю правду, пойдете на свободу с чистой совестью. Будете врать внутренним органам милицейского компьютера — гарантирую арест за нарушение правил хранения паспорта и грязь на торговой точке!

— Слюшай, началник. Позови подполковника Тюбика, — верещал Велиев, — я тебе арбуз дам, дыня дам, банан жирный, виноград — кушать хорошо будешь.

— Подозреваемый Велиев, жирным бананом в одно место не желаете? Нет? Тогда закройте рот и отвечайте на вопросы.

— Адвокат позови, да?

— Еще одно слово и секир — башка, понял, да?

— Якши, понял, брат.

— То — то же. Ваша национальность?

— Азербайджан, Баку.

— Так, вносим в систему вопросы для азербайджанцев с поправкой на раскрытие нашего преступления, — Сыроежкин защелкал клавиатурой, на экране высветился первый вопрос:

— Велиев, как будет по — азербайджански Змей — Горыныч?

— Водка такой горючий да? Нет такой водка в Баку.

— Плохо, Велиев, неправильно. Змей — Горыныч по азербайждански будет Автоген — Гюрза, — заявил, глядя на экран монитора, Сыроежкин. Запомни. Следующий вопрос: как будет по азербайджански Дед Мороз?

— Эээ… Колотун — Оглы.

— Правильный ответ. Заносим его в машину. Человеком становишься. Сеню знаешь?

— Сена — река такой в Африке.

— Не в Африке, а в Париже такая река. Ты, Велиев, в Африке был?

— В турпоездка был. Египет называется. Хургада.

— Что в Африке видел?

— Что видел. Зебр видел.

— А что такое зебр?

— Ну, ишак знаешь?

— Конечно знаю да.

— Ну вот зебр — это ишак, только по нем белий, черний полоска идут.

— Правильный ответ. Сеню сантехника знаешь?

— Животный такой, да?

— Животный. Что еще в Африке видел?

— Джираф видел.

— Что такое джираф?

— Ну вот ишак знаешь?

— Сеню знаю, ишак нет — поглядывая на экран, отвечал Сыроежкин.

— Джираф — это ишак, но с очень длинный шея. Листики с деревьев кушает.

— Вай, Муса, какой джираф хитрый животный. Завещание у нотариуса оформлял? На квартиру Леонтьевой?

— Кто такой Леонтьева, брат?

— Жираф такой. Что еще в Африке видел?

— Удав видел.

— Что такое удав?

— Ну вот, например,… ишак знаешь?

— Ну знаю.

— Так вот удав это: член есть — ишака нет! Леонтьеву не знаю.

— Врешь, Велиев, смотри на экран — потемнел он — значит врешь. Что в Африке видел?

— Что видел. Леонтьеву знаю. Плохой был женщина. Пьяница.

— Как тебя зовут?

— Муса зовут.

— Обезьян в Африке видел?

— Кто такой обезьян, ишак такой?

Серомышин устав слушать этот психологически безусловно хитрый но утомительный допрос ушел к себе в кабинет. Через два часа туда же зашел довольный Сыроежкин.

— Все рассказал подлюга. Ох и хитрец этот Муса. Сначала врать мне начал, что он десять лет в милиции проработал в Московском РУВД, а потом сознался. Друзья они с Сеней Урологом. Черные маклеры.

— Как же ты этого добился, Толик?

— Элементарно, Ватсон. Я у Велиева последние два часа спрашивал одно и то же: как его зовут, и что он видел в Африке. На втором часу он колоться начал. Действует система. Все признания взяты на протокол явки с повинной. Можешь наливать. Отметим такое дело.

— Так Муса признался в убийстве?

— Еще два сеанса и признается.

— Знаешь, Толик, все твои детекторы это же не доказательства. Что ты детектор в суд принесешь? Про ишаков будешь рассказывать?

— Признание, Серега, — царица доказательств.

— Знаем. Прокурор Вышинский — 1937 год. В нашем веке это не пройдет. Надо Сеню за задницу брать. Шизофриничку Соловьеву охмурил. Оружие дома держит. Задержание, арест, тюрьма — вот чем надо заниматься. А ты в компьютерные игры играешь.

— Сеню пока трогать не будем. Ты его раньше времени не спугни. Вся эта информация, Серега, требует проверки. Велиева я пока вынужден отпустить. Ты поработай сегодня со своим Загуляевым, может еще что выудишь, а завтра вместе провернем одну идею…

Резко отворившаяся дверь кабинета прервала разговор. На пороге стоял запыхавшийся, краснощекий по жизни и розовый от возбуждения подполковник Тюбиков.

— Вы чего ерундой занимаетесь, ребята? Зачем Велиева задержали? За что замучили до полусмерти человека на компьютере?

— Пожаловался уже? Но все по закону, Аркадий Акакиевич, — доложил Серомышин. — Небрежное хранение паспорта и грязь на торговой точке — вынесено предупреждение.

— Травят незрелыми арбузами народ — милиция обязана реагировать, — поддержал коллегу Сыроежкин.

— Вымогательством занимаетесь, арбузов вам захотелось, — возмущался Тюбиков. — Напишешь Серомышин, объяснение. Совести у тебя нет. Пятнадцать лет крыша у отдела течет. Велиев обещал рубероид купить. Обидели человека, утонем все в сезон дождей! За такие вещи Серомышин, я тебе выговор, неполное служебное соответствие, лишение тринадцатой зарплаты, я тебя в бараний рог…

Тюбиков, окончательно раскрасневшись, продолжал возмущаться, с пеной у рта выплескивая все новые кары для Серомышина, но в этот момент в кабинет просунулась растрепанная голова уборщицы отдела тети Маши:

— Ребята, вы моего веника не видели?

— Не до веников сейчас тетя Маша, дисциплины нет, закрой дверь, — шумел Тюбиков.

— Что значит не до веников? У меня веник украли. Я за этот веник отдалась! Он мне дорог как память о мужчине.

— Тетя Маша, разве можно за веник отдаваться? — искренне удивился Сыроежкин.

— А что ты понимаешь в экибанах? Да что веник, все в этом отделе пропадает. Мусор собрала в пакет, отвернулась, — нет пакета — украли. А теперь веник — экибана моя похищена. Примите заявление о краже или уволюсь — потонете в грязи.

— У нас не только веники, тетя Маша, у нас и скамейки среди бела дня крадут, — пылая краснощекостью, восклицал Тюбиков. — Пиши заявление о краже, Серомышину поручим. Пусть делом займется, а то он от безделья честных людей тревожит.

Рабочий день для Серомышина закончился печально. В рабочей папке лежало заявление о краже эксклюзивного веника — нагрузка увеличивалась, преступность росла.

Глава девятая Нападение на Соловьеву

На следующее утро Серомышин, прибыв в дежурную часть отдела, увидел лежащую на полу желтушного вида человеческую ногу обутую в грязный мужской ботинок не менее чем 45 размера. Нога выглядывала из двери оружейной комнаты, где участковым предстояло вскоре вооружаться.

«Совсем сдурели, — подумал Серомышин. — Уже в оружейке народ бьют по ночам». Однако, заглянув за дверь удивиться, пришлось еще больше. Это была не нога, а часть ноги до колена. Ни тела, ни крови с сухожилиями рядом не было.

— Чего смотришь, Серега, — гремел ключами дежурный Федотов. — Протезов не видел? Вооружаться будешь?

— Чем вооружаться протезами?

— Это вещдок. Вчера вечером грабеж был.

— Протез у инвалида наркоманы отобрали?

— Да нет. Мужик у женщины сумку на улице вырвал и бежать. Но далеко не убежал — нога отвалилась. Удалось задержать. А нога изъята. На экспертизу отправим.

— Это, Федотов, что-то новое. Банды инвалидов завелись?

— Завелись. У тебя на участке, между прочим, это случилось, на Купчинской.

— А кто потерпевшая?

— Соловьева Валентина Андреевна.

— Да ты что? Это же моя жалобщица сумасшедшая. Где она сейчас?

— В отделе. Всю ночь и утро в уголовном розыске показания дает. Уходить не хочет. Требует министра внутренних дел. Я Жуку уже и капли Морозова и пенталгин давал.

— Надо с ней пообщаться.

Голос Соловьевой Серомышин услышал еще на подходе к третьему этажу.

— Откройте немедленно товарищ Жук, — барабанила кулаками в закрытую дверь уголовного розыска, Соловьева. — Я никуда не уйду, товарищ Жук пока вы не арестуете банду одноногих. Вызовите мне вашего министра.

Дверь не открывалась. Жук не отзывался. Соловьева отбив руки, колотила в дверь ногами.

— Товарищ Жук, одноногие бандиты заполонили город, вы обязаны принять меры.

Серомышин мягко взял под руку Соловьеву.

— Валентина Андреевна, пойдемте ко мне в кабинет. Товарищ Жук занят. Он звонит министру. А дозвониться ему утром тяжело.

В кабинете у Серомышина Соловьева немного успокоилась.

— Вы помните, Сергей Клавдиевич, я вам рассказывала, что за мной следят бандиты, лифт ездит по дому и машины светят фарами во дворе. Вы мне еще не верили что это банда одноногих. Они все хромают на левую ногу — подают друг другу знаки. Они добрались до меня.

— Андреевна, успокойтесь. Расскажите, что случилось вчера.

— Вышла я на улицу. Хотела до почтового ящика дойти, пись-ма отправить Вовчику Путину. У меня ведь с ним переписка. Подхожу к ящику, достаю письма, а сзади мужчина хромой подбежал и говорит мне:«Женщина, не желаете ли сходить в театр?». Я сразу поняла — убить меня хотел. Но я его веником по ушам шлепнула. Тогда он схватился за сумку, оторвал ремешок и бежать. Это все из — за писем. Они эти бандиты Путина боятся. Я ему вдогонку кричу — Вовчик вас разоблачит. Он услышал имя президента, нога и отстегнулась. А вообще, Сергей Клавдиевич, бежать мне надо из города. Здесь меня убьют. Буду жить в деревне. Мне Сеня поможет переехать. Там меня не найдут.

— Андреевна, уехать бы вам с моего участка конечно надо. Но что вы в деревне делать будете?

— Как что? Книги писать.

— О чем же книги?

— О схожести поведения собак и современных мужчин.

— И в чем же схожесть?

— Как в чем? Вы видели, как кобели обнюхивают всех сучек? А мужики? Каждую самку, то есть женщину тоже нюхают. Вертятся кругами как мерины. Каждый мужчина это своего рода кобелино ведомый сексуальным инстинктом. У него, что в штанах, то и в голове. Если мужчина предлагает женщине пойти погулять в парк — будьте уверены — он хочет овладеть ею в кустах. Если речь зашла о театре, то это уже полный извращенец. Тот, что на меня напал — один из них.

— Валентина Андреевна, вся наша жизнь — театр в кустах и около них. Вы лучше расскажите, где вы веник взяли которым преступнику по ушам съездили?

— Как где? У вас в отделении нашла. Выбросил кто-то возле туалета, я и подобрала когда на вас жалобу в канцелярию приносила. Старенький веничек, но еще сгодится… для самообороны.

Соловьева достала из сумки слегка ободранный эксклюзивный веник уборщицы тети Маши и победно потрясла им в воздухе.

— Андреевна, а ведь за этот веник вас в тюрьму определить могут.

— Как это?

— Это любимый веник нашего начальника, имеет историческую ценность. Куплен для любимой уборщицы начальника в день открытия отдела. Если начальник узнает кто его взял без спроса — немедленно арестует. Идите — ка домой пока не поздно. Веничек мне отдайте и идите, чайку попейте, успокойтесь.

— А вы, Клавдиевич, меня не выдадите?

— Если жалобы на меня писать прекратите, не выдам.

— Тогда я пошла. Заберите ваш веник.

Соловьева мелкими вороватыми шажками посеменила к выходу из отдела. Серомышин с веником под мышкой пошел к себе в кабинет. Судя по началу, день обещал быть занятным. Во избежание новых жалоб со стороны Соловьевой необходимо было разобраться с нападением на нее самым тщательным образом.

Напавший на Соловьеву инвалид, оказался Петром Михайловичем Пшенко, резаными ранами ягодиц которого приходилось заниматься Серомышину.

— Что же Вы, Петр Михайлович, грабежами занимаетесь? Женщин грабите? — приступил к опросу задержанного Серомышин.

— Что вы, Сергей Клавдиевич, какие грабежи, — оправдывался Пшенко. — Исключительно ремонт унитаза хотел отработать.

— Какого еще унитаза? — насторожился Серомышин.

— Того самого, который я костылями повредил, когда меня на него соседи приклеили, я же вам рассказывал.

— И что?

— Как что? Соседи унитаз не меняют. А в ведро ходить боюсь. Вызвал я сантехника нашего Сеню. Хороший парень такой. Пообещал он мне с соседями разобраться и жилищные проблемы мои уладить. Поставил мне другой унитаз, не новый, правда, бывший в употреблении, но хороший, заграничный. И даже денег с меня не взял. Ты, говорит, Петр Михайлович, окажи мне услугу. Тетку одну попугай. Она, говорит, каждый вечер к почтовому ящику ходит, жалобы на меня отправляет. Все пишет, что я ей плохо ремонт сантехники сделал. Между прочим, и унитаз импортный, говорит, я для тебя забрал из ее квартиры, а ей поставил отечественный. Ты, говорит, вечером у почтовых ящиков к ней подойди и скажи: хватит, женщина, письма писать, помни, что мафия бессмертна. А я говорит, денег с тебя за унитаз не возьму и еще вина куплю две бутылки — твоего любимого — «Медвежья кровь». Ну, как тут было не согласиться, Сергей Клавдиевич? Показал мне Сеня, где эта женщина живет, как выглядит. Я поздно вечером вчера догнал ее, схватил за лямку на сумке, говорю: хватит письма писать, и так уже вся жизнь — театр! Про мафию вообще забыл сказать. А бабенка шустрая оказалась. Веником меня бить стала. Я убегать, да протез отстегнулся. Новый протез, депутат наш на день пожилого человека подарил, я к нему еще не привык.

— К депутату?

— К протезу. Вот такая история, Сергей Клавдиевич. А грабежей я никаких в жизни не совершал. Закон чту. С детства органов НКВД и ГИБДД боюсь…

«Опять этот Сеня, — напряг извилины Серомышин. — И когда он только успевает во все дырки залезть? И откуда он узнал, что Соловьева письма отсылает каждый вечер? Надо бы его срочно шугануть, но Сыроежкин просил пока не трогать. Ладно, посмотрим что дальше сотворит этот сантехник».

Глава десятая Операция «Арсенал»

На утренней сходке — официально именуемой служебным совещанием, Тюбиков объявил личному составу о том, что в районе введен план «Арсенал». Были поставлены задачи обнаружения и изъятия у преступного элемента оружия, боеприпасов и взрывчатых веществ. Как всегда было приказано без показателей в отдел не возвращаться. Где найти оружие и у кого его изъять не знал никто.

Заместитель начальника отдела по уголовному розыску Белых, собрав у себя в кабинете оперативников, попросил их высказать свои соображения по предстоящей операции. Опер Худяков предложил частью коллектива подежурить у охотничьего магазина «Солдат удачи «и задерживать всех покупателей охотничьих ножей.

— Там ножи продают, пояснял Худяков, которые холодным оружием не являются, магазин справку такую дает. Мы человека задерживаем, справку его магазинную теряем, а нож изымаем при понятых. Потом я договорюсь с нашим экспертом из ЭКЦ, и он нам сделает экспертизу что нож охотничий и относится к категории холодного оружия. Недорого получится. За бутылку или за две вопрос с экспертом решим.

— В суде такое не пройдет, возразил Белых. Человек чек из магазина принесет и дело развалится.

— Нам то что? — настаивал Худяков. — Лишь бы дело уголовное возбудить, палку срубим, показатель будет и ладно. Пока дело до суда дойдет, полгода пройдет.

— Этот вариант оставим на крайний случай, — заключил Белых, — Другие предложения есть?

— Константиныч, все же нужно изымать ножи, есть у меня еще одна верная мысль, — не унимался Худяков.

— Опять ты со своими ножами, ну говори что за мысль?

— Сейчас ведь осень, грибы пошли, грибников в электричках уйма! Сам видел.

— И что?

— Как что? Каждый грибник с ножом за грибами ходит. В каждом ведре или корзинке среди грибочков ножичек всегда лежит. Каждый второй ножичек — холодным оружием признать можно, если грамотно постараться.

— В электричках работать предлагаешь? Отберем показатели у транспортной милиции.

— Зачем в электричках? На платформе Купчино подежурим.

— Попробовать можно, хотя тема эта и старая. Однако сегодня четверг. На выходные и попробуем. Грибные дни в выходные. А сейчас нужны более конкретные предложения. У кого еще есть ценные мысли?

— Порох бездымный охотничий в магазине купим, скинемся по десятке — на килограмм хватит — высказал предложение оперативник Эдик Глазков, если граммов по двадцать каждому бомжу или наркоману в карман сыпать первое место в районе нам обеспечено.

— Мысль неплохая, — поддержал Белых, тем более что по закону любое количество пороха относится к категории взрывчатых веществ и светит задержанному до четырех лет лишения свободы. Район можно неплохо почистить. Этот вариант оставим на завтра, если сегодня с показателями худо будет. А вообще, мужики, надо бы по закону работать, без подстав. Может, у кого какая информация есть реальная, где можно изъять оружие и боеприпасы?

— Бомжей надо с патронами задерживать, — предложил Жук.

Белых нахмурился:

— Опять в карманы им подсовывать патроны? Вадим, эта тема уже была, и прокуратура смотрит на такие вещи подозрительно.

— Зачем подсовывать, Константиныч? Сами они себе добровольно класть патроны будут. Все будет законно.

— Поясни, Вадик.

— Поясняю. Берем два патрона. У меня лично от последних стрельб штук пять осталось. Кладем патроны в пачку сигарет Прима. В пачке штук десять сигарет и два патрона. Сигареты кладем у помойки. Там бомжей роется уйма. Бомжик сигаретки подбирает, в карман пихает, если он не дырявый, и пошел довольный. Мы его берем, при понятых шмонаем, изымаем и возбуждаем дельце. Все законно, культурно и красиво. А главное без подстав и почти без беспредела. Никакая прокуратура не докопается. А адвокаты бомжей не уважают за запахи ихние и насекомых в прическах. А мы перетерпим. Все будет тип — топ.

— А ты где за помойкой в засаде сидеть будешь, в кустах или в мусорном бачке?

— Зачем в бачке? В машине сядем в моей, в Опеле. Включим музыку, возьмем пивка и будем ждать бомжика.

— Ну, этот вариант попробуйте. Ты Жук поищи патронов побольше, у участковых поспрашивай или у постовых, а остальные в мою машину и по помойкам. Результаты жду через два часа.

Действительно, уже через сорок пять минут в камерах отдела сидело четверо задержанных. Ими оказались: дорожная проститутка с Будапештской улицы Валя Воробьева, из колготок которой изъяли шестнадцать граммов метательного пороха и три бомжа, двое из которых давали показания дознавателю Дюжеву о том, что изъятые у них патроны они положили в карман вместе с найденными сигаретами. Бомжи давали полностью признательные показания, раскаивались в содеянном и просили их отпустить под подписку о невыезде из родного подвала, обещая явиться в суд по первому вызову. Проститутка также сознавалась в том, что порох нашла в машине клиента и хотела использовать его для хозяйственных нужд. Третий же еще не допрошенный официально бомж в рабочей спецовке и с инструментальным чемоданом утверждал, что он не бомж вовсе, а ответственное лицо жилконторы. Дежурный Федотов этому бомжу не верил и за отрицание вины не пускал его в туалет. Белых был доволен. В управление уже направили сообщение о первых результатах. Но операцию пришлось приостановить ввиду отсутствия необходимых боеприпасов. Ждали Жука который обещал притащить в отдел хоть каких — нибудь патрончиков.

В два часа дня поступило сообщение по службе 02 об исчезновении сантехника направлявшегося для устранения протечки в доме на Пловдивской. Техник жилконторы утверждала, что весь дом заливает водой из квартиры на 9 этаже. Единственный свободный сантехник был схвачен неизвестными лицами и увезен в неизвестном направлении. Нападение на сантехника видели из окон заливаемые водой граждане и просили принять меры. Федотов записал сообщение, но никаких мер не принял, решив, что сантехник где — нибудь пьянствует.

Около пятнадцати часов в отделе появился озабоченный Жук, сообщил Белыху что патронов он не нашел и, зайдя в дежурку, услышал крики из камеры административно задержанных.

— Вадик, помоги, — кричал один из задержанных бомжей.

Жук озабоченно уставился в окно камеры.

— Вы кого задержали, идиоты, — возмутился Жук.

— Друг что-ли твой сидит? — ухмыльнулся Федотов.

— Это же внештатник мой, Сеня. Что он тут делает?

— Это не тот ли кого по 02 с собаками ищут? — заинтересовался Федотов. — Задержан без документов у помойки с патронами, хороши у тебя внештатники.

Задержанный действительно оказавшийся сантехником Семеновым Сеней, был немедленно освобожден и отправлен на устранение протечки на Пловдивской улице. Изъятые у Сени патроны срочно были пущены в оборот на выполнение показателей отдела.

Глава одиннадцатая Случай с Сыроежкиным

В ноябре 2002 года как-то рано началась зима в Петербурге. Было морозно, ветрено и скользко настолько, что многие граждане, как трезвые так и не очень, теряя равновесие, падали на Купчинской улице, заполняя местный травмпункт своими ушибленными телами. На служебном столе Серомышина лежала пухлая пачка телефонограмм из 78 поликлиники, по которым срочно нужно было проводить проверки об обстоятельствах соприкосновения людских тел с предметами дорожной обстановки. Сезонная асфальтовая болезнь населения прогрессировала. Более того, как следовало из последней телефонограммы в травму обратился даже оперуполномоченный Сыроежкин по поводу ушиба указательного пальца правой руки.

«В носу что — ли он ковырял своим пальцем?» — без всякого сочувствия к болезни друга, мысленно возмущался Серомышин. Накануне они с Сыроежкиным крепко выпили. Серомышин добрался до дома без приключений, и быстро уснул, хотя и был соблазн погонять перед сном соседей которые выгуливали собак без намордников. С утра мучил сушняк, ни работать, ни разбираться кто повредил палец другу не хотелось.

«Неплохо бы пивка для рывка», — решил Серомышин, развертывая рекламную газету «Центр — Плюс», в которой он благоразумно хранил в ящике стола большого вяленого леща. Однако внимание Серомышина неожиданно сосредоточилось не на вкусной соленой рыбе, от вида которой поначалу потекла слюна, а на рекламном объявлении следующего содержания:

«Опытный специалист вскроет любую дверь, откроет замок, сейф. Изготовление ключей. Круглосуточно. Качество. Накопительные скидки. 9 лет успешной работы. Савелий».

Далее следовал домашний телефон сантехника Семенова.

«Опять этот Сеня! — занервничал Серомышин. — Уже добрался до рекламы своей преступной деятельности. Плевать на Жука, надо с ним кончать».

За два дня до этого они с Жуком поссорились. Жук требовал от Серомышина задержать Вову Загуляева.

— Ты, Серега, Вову от меня прячешь, покрываешь преступника опозорившего мою честь и достоинство — злобно шипел Жук.

— Уж не Сеня ли тебе это шепнул, Вадик. Меня твой Сеня достал. Насылает инвалидов на Соловьеву, переселяет ее в деревню, я ведь им займусь конкретно.

— Правильно переселяет, полезное дело делает. Общественный санитар можно сказать, тебе же меньше будет проблем. А вообще, ты, Серега, Сеню не тронь. Это мой лучший стукач в районе. Вся раскрываемость на этом «барабане» держится. Тронешь Сеню, головой ответишь!

— Да ты я вижу, Вадик, крут. И трону и посажу. Загублю вашу липовую раскрываемость.

— За базаром следи, Сергей.

— Бандитских базаров не приемлю, Вадик. Пальцы веером убери. Выражайся ментовско — полицейскими словами. И не быкуй в моем кабинете, а то Загуляеву скажу и они с бабкой тебя заколдуют.

— Я тебя, Сергей, предупредил, не шути со мной.

Вспоминая этот неприятный разговор, Серомышин, задумался: «Кто же он все таки, Сеня наш загадочный — мафиози «Уролог «или скромный помощник внутренних органов? Если бандюган, то почему сантехник? Хобби что-ли такое?»

Размышления были прерваны шумно распахнутой дверью кабинета. Это был никто иной, как Сыроежкин собственной персоной потрясавший перевязанным правым указательным пальцем:

— Совсем, Серега, менты обнаглели, житья нет людям.

— Что случилось, Толик, менты за палец укусили?

— Хуже. Придавили мой палец боевой.

— Ну присаживайся, мне уже телефонограмма пришла. Рассказывай свою беду.

— Разошлись мы вчера с тобой. Я стою на Будапештской, автобус жду. Не пьян конечно был, но слегка штормило. Подъезжает машина УВО, выходят два милиционера. Ко мне как — то близко так сержант подвинулся, говорит: — Мужчина, вы себя хорошо чувствуете? Хорошо, — отвечаю, лучше чем утром. Садитесь, мент, говорит, мы вас подвезем. А вы ребята в мою сторону едите? В вашу говорит. Ну, думаю, узнали меня, наверное, подвести хотят. Сел к ним в машину проехали два квартала. Все говорю, ребята, здесь остановите, я выйду. В вытрезвителе, говорят, выйдешь. Шутят что — ли, думаю? Достаю удостоверение. Предъявляю: майор милиции Сыроежкин, остановите машину. Сержант говорит: а что вы раньше — то удостоверение свое не показали? У меня, отвечаю, лицо ментовское, лучше всякого удостоверения. Машину остановили. Вышел, домой пошел. Вдруг меня сержант догоняет: извините, говорит, товарищ майор, я у вас из кармана вещь свою заберу. Какую, удивляюсь, твою вещь из моего кармана? Да вот эту, говорит. Достает у меня из левого кармана куртки фольгированный сверточек, и пошел обратно в машину. Тут до меня дошло: героин мне подложили. Подхожу к их машине, фамилию, говорю, свою сержант назови. Они окно пассажирской двери приоткрыли, говорят: идите, товарищ майор, домой, пока не упали. Я говорю: ах ты, мерзавец, ментеныш молодой, старшему офицеру наркоту пихаешь? И руку к ним в окно машины просунул, чтобы поймать подлеца. Они окно закрыли, палец мне стеклом защемили и рванули. Я от боли так орал что сигнализации у машин на стоянке сработали. Пришлось в травму сходить. И я их даже бортового номера не запомнил. Вот что творят, Серега.

— Попал ты, Толик, на палец. Впредь тебе наука. Зашивай карманы.

— Обидно, что стрелять теперь не смогу. Самый боевой мой палец пострадал.

— Левой рукой стрелять будешь, Толик. Стрелять дело нехитрое, если мишень крупна.

— Это ты про кого?

— Да хотя бы про Сеню сантехника. Он ведь у нас крупный паренек. Ты посмотри, Толик, уже рекламирует себя в газетах.

Серомышин, отложив в сторону вяленого леща, показал объявление об оказываемых Сеней услугах.

— Да, Серега, Сеня парень интересный во всех отношениях. Давай соберем воедино все факты. Что у нас конкретно на него есть?

— Много чего. Во — первых, двери вскрывает виртуозно.

— Сантехникам, Сережа, положено двери, трубы и замки уметь ломать, еще что?

— Предлагает людям сменить жилье. Переехать на свежий воздух.

— Не аргумент. Может он на риэлтера, учится. Сантехнику бросит — специалист по недвижимости будет.

— По информации Вовы Загуляева, Сеня — бандит «Уролог» и держит дома снайперскую винтовку.

— Информация не проверенная. Да и нет у нас в кримучетах никаких «Урологов». Возможно, это все бредни наркомана. Еще что?

— Со слов того же Загуляева, Сеня и Муса Велиев — одна компания.

— Дружба народов законом не запрещена. Что еще есть на Сеню?

— Уговорил инвалида Пшенко напугать Соловьеву Валентину Андреевну.

— Зачем?

— Думаю для того, чтобы она скорее продала квартиру.

— Ну и в чем тут состав преступления?

— Подстрекательство к хулиганству и…

— И все. Неэтичные действия начинающего риэлтера — вот что это. Нет у нас ничего на Сеню. Уверен, что и дома у него нет никакой винтовки, а висят везде на стенах грамоты от начальника ГУВД. Кроме того, что он активный помощник милиции, пытающийся заработать на жизнь нетрадиционными методами, ничего существенного на Сеню у нас нет. А будем его дергать, только вспугнем настоящую рыбу, если он с ней связан. Понаблюдать надо за Сеней, а трогать нельзя.

— Давай, Толик, Сеню все же шуганем. Руки чешутся.

— Потерпи, Сережа. Пока веских оснований нет. Меня больше Муса Велиев интересует. Он ведь уже заявил себя как наследник квартиры Леонтьевой. Вчера я с ним общался. Говорит, что старушке отпускал вполцены арбузы, и она завещала ему жилье в благодарность. А к отравлению Леонтьевой никакого отношения не имеет. При осмотре квартиры Леонтьевой изъяли три стакана. Водку она пила не одна. В стакане с отпечатками пальцев Леонтьевой обнаружен клофелин и еще какая-то химическая гадость, отчего бабуся и кончилась. С двух других стаканов изъяты пальцы рук неизвестных лиц. Пальцев Велиева в квартире вообще не обнаружено. Чем его прижать не знаю.

Серомышин задумался. Затем открыл ящик стола и достал коробку, в которой лежали два граненых стакана.

— Ты, Толик, отправь на экспертизу эти стаканчики. Сравни отпечатки на них с пальцами обнаруженными в квартире Леонтьевой.

— А чьи здесь пальчики?

— Здесь, Толик, пальчики двух южных братьев — Мамедова Айваза и Алиева Тозика. Соседи моего клиента — Пшенко. Был я у него в гостях. Выслушал обиды на соседей, да и забрал с кухни стаканчики. На всякий случай.

— Ну что мы теперь все стаканы со всех квартир на экспертизу отправлять будем? Пункт приема посуды устроем в ЭКЦ?

— Проверь, Толик. Чем черт не шутит. Подозрительно мне все это. Куда ни сунусь — везде сантехники, унитазы и черные братья в виде черных маклеров.

— Ладно, проверим. Давай леща почисти. Сам не могу — палец болит.

Серомышин достал из сейфа двухлитровую пластиковую бутыль пива «Три толстяка» и принялся отрывать голову вяленому лещу. Весело поднялась в стаканах пивная пена. Служебные проблемы отошли на второй план.

Глава двенадцатая Роковая ошибка Сени

Поздним вечером того же дня у престижного кафе «Адмирал» на углу улиц Купчинской и Гашека были припаркованы два автомобиля: синий, слегка ободранный Запорожец ЗАЗ — 968 прозванный народом в прошлом веке «ушастым» и скромный вишневый Вольво — 850, когда-то в 1993 году считавшийся лучшим европейским автомобилем, но и сейчас все еще выглядевший внушительно рядом со своим ушастым собратом. Запорожец имел на заднем стекле желтую надпись: «Торможу редко, но метко». Это действительно подтверждалось помятым бампером, на котором красовалась еще одна ярко — красная надпись: «Какая жизнь, такая и машина». На заднем стекле Вольво серебристый стикер гласил:«Держи дистанцию, не целуй меня в зад». Бампер следов поцелуев и соприкосновений не имел. Владельцы машин негромко спорили в отдельном кабинете кафе рядом с уютно журчащим фонтанчиком.

— Слюшай, Сэня, я тебе сэмь раз говорю: не ставь свой машина рядом с мой Волво. Позоришь мой семья, да?

— Этот Запорожец, Муса, непростой. Я назвал его «Джексоном» в честь одного из президентов Америки и он мне дорог как память о промышленной мощи Советской Украины — страны, где я родился, вырос, и выучился на сантехника. Все твои земляки, Муса, возят на таких машинах арбузы и не плачут, а радуются четкой работе их тарахтящих, но мощных моторчиков воздушного охлаждения. А не нравится тебе мой «Джексон», так купи мне другого и не простого, а теперь уже золотого — горбатенького 966 — мечту моего детства.

— У тебя, Сэня, Москвич — 412 еще есть. Лучше на нем езди, да?

— Москвич у меня парадно — выходной. Я на нем в казино езжу и девушек катаю. Даже московские адвокаты Генри Резники и Падвы такие машины имеют, они на них в налоговую инспекцию ездят. А я их чем хуже? Хочешь анекдот на эту тему?

— Давай.

— Пришел Муса домой и говорит жене: дорогая, можно я буду называть тебя не Светлана, а Зульфия? Почему, дорогой? — жена спрашивает. — А потому что моя первая жена была Зульфия и так мне привычней. — Ладно, называй, — согласилась жена. Но только я тебя, дорогой, можно буду называть Москвичом? Почему дорогая? — удивился Муса. — А потому что ты у меня четыреста двенадцатый!

— Слюшай, Сэня, мой жена не был Зульфия и нэ понял я кто двэнадцатый. Но ладно, продам квартиру Леонтьевой, дам тебе денег, купи себе новый Москвич — «Ода» називается.

— Да уж, брат. Денег то дай мне. Стараюсь, помогаю тебе. Десять тысяч баксов ты мне должен по-любому. Я на них не Оду, а два новых «Джексона» куплю: одного «горбатого», а другого «мыльницу», — люблю антиквариат. Поставлю их на даче, включу патефон с песней про пряники, самовар серебряный рядом на углях растоплю сапогом хромовым. Женщин в кокошниках поставлю — это платья такие старинные, и чай с блюдца пить буду. Красота…

— Кто такой блюдца, Сэня?

— Кто, кто? — стакан такой.

— А Москвича куда?

— Из Москвича на даче сделаю памятник советскому автомобилестроению. Люблю авангардизм.

— Вам горячее подавать? — мило улыбаясь, спросила подошедшая эффектная официантка Людмила, упершись бюстом пятого размера в бутылку стоявшего на столе армянского коньяка, отчего у Мусы задергался левый глаз.

— А сама ты, детка, горяча? — оживился Сеня, после работы поедешь на «Джексоне» кататься?

— Я, Сеня, на таких Джексонах как ваш не катаюсь, — надулась Людмила. — Меня, Сеня, между прочим, на «Мисс Купчино» выдвинули в номинации «Бюст 2002 года «и меньше чем на джипе «широкий «мне по статусу ездить нельзя.

— Ну, если нельзя неси тогда жульен, а потом горячее, бюст года ты наша, на Джексоне других покатаем.

— У Люды грудь в твой Джексон не поместится, — оскалился Муса, когда Люда ушла за жульеном.

— Грудь то поместится. А вот глухой она станет точно — ноги у нее длинные и уши коленями зажмутся. А вообще зря, Муса, смеешься. Джексон это антиквариат. Через десять лет денег будет стоить немеряно, продам его — куплю кафе «Адмирал» вместе с Людой.

— Джексон твой, сгниет за дэсять лет, а Люда станет бабка старый. Бери лучше, Сеня, сейчас вместо денег за квартиру Леонтьевой мой Волво. Дэсять тысяч баксов он стоит. Люда с тобой на Волво поедит кататься, да?

— Джексона я не променяю даже на золотой унитаз. Продаются сейчас такие с выходом в интернет и клавиатурой на бачке. Наливай Муса коньяк, не береди душу.

Однако после опорожнения второй бутылки коньяка и съеденного жульена, Сене стало хорошо на душе и свое мнение по данному вопросу он изменил. «Джексон «уже не казался таким дорогим и милым сердцу другом на колесах.

— Ладно, Муса, уговорил, — осоловело осмотрев фигуру официантки Люды, убиравшей со стола пустые бутылки, произнес Сеня. — Беру твою Вольво, но только если сегодня и прямо сейчас. Я на ней домой поеду.

— А я на чем домой поеду, да?

— А ты на моем Джексоне, дарю его тебе. Держи ключи.

— Я на такой машина ездить не могу. Там ручной управлений, да?

— Там ножной управлений. Не можешь ездить, позвони Тозику Алиеву он тебя отвезет. И не спорь Муса, самое дорогое тебе отдаю. Давай ключи от Вольво и пиши доверенность пока я не передумал.

Через полчаса, Сеня Семенов уже бороздил на Вольво темные купчинские улицы. Настроение располагало к общению с женским полом, и Сеня усердно высматривал купчинских красавиц на остановках общественного транспорта. Остановки были пусты, однако вдоль всей Будапештсткой улицы густо стояли жрицы любви в ожидании клиентов. С проститутками Сене общаться не хотелось. Для Сени это было то же самое что и общение с засорившимся унитазом на его сложной, но творческой сантехнической работе. Высматривая женщин, Сеня неожиданно высмотрел в темноте полосатый милицейский жезл и автомашину ГИБДД.

— О-па! Гаишники. И меня ведь тормозят. Вот некстати, — расстроился Сеня. — Придется действовать по плану «на случай провала». Выпивши я конечно, но пробьюсь, ведь что такое ГИБДД — Гони Инспектору Бабки и Дуй Дальше. Должность у них такая… Милые служивые люди.

Положив под язык четыре таблетки антиполицая — препарата якобы полностью устраняющего все виды запахов, Сеня вышел из машины и, убедившись, что автомобиль ГИБДД свой районный, а не городского управления, приободрился, решил много денег не предлагать и бодро доложил не успевшему открыть рот сержанту инспектору:

— Товарищ офицер! Водитель Савелий Семенов. Стаж 4 года. Нарушение скоростного режима. Штраф до 200 рублей.

При этом в руках у Сени уже был бумажник.

— Откуда такая оперативность? — удивился инспектор.

— Выполняю Постановление правительства от 5 января 2002 года, — отрапортовал Сеня.

— Какое еще Постановление?

— А вот это.

Сеня достал из бумажника и протянул инспектору листок с печатным текстом, скачанный им из интернета, к которому были прикреплены скрепкой две сторублевые купюры. Инспектор пригласил Сеню в служебный автомобиль, включил внутрисалонное освещение и принялся читать документ, который гласил:

Постановление Правительства РФ от 5 января 2002 года

«Обязанности водителя при общении с инспектором ГИБДД (дополнение к Правилам дорожного движения РФ)»:

— Водитель должен помнить, что, выехав из гаража, он уже создал аварийную ситуацию.

— Водитель должен помнить, что на дороге он — слабое звено.

— Водитель должен помнить, что он — ЧМО (человек материально обязанный).

— Водитель должен везти деньги для сотрудника ГИБДД со скоростью не менее 60 км\ч.

— Увидев позади себя машину с проблесковыми маячками, водитель обязан прижать машину вправо, остановиться, а сам выйти и лечь на асфальт лицом вниз, вытянув в правой руке непомеченную сторублевую купюру и повторяя: «Виноват, исправлюсь», не поднимать головы, пока не затихнет звук отъехавшей машины.

— В случае, если сотрудник ГИБДД не остановил водителя, водитель должен сам остановиться и спросить: «Что случилось, почему не остановили?».

— Заметив инспектора ГИБДД, водитель должен сам, без напоминаний нарушить какое-либо правило: превысить скорость, остановиться или повернуть, где не положено.

— Выйдя из машины, водитель должен подойти четким строевым шагом к инспектору ГИБДД, приложить руку к кошельку и отрапортовать: «Иван Иванов. Стаж 4 года. Нарушение скоростного режима. От 50 до 200 рублей».

— Водитель должен иметь с собой бутерброды, термос с горячим чаем и смену теплого белья на случай, если остановивший его работник ГИБДД замерз и проголодался.

— При разговоре с сотрудником ГИБДД водитель должен обращаться к сержантам — «Товарищ офицер!», к офицерам — «Товарищ генерал!».

— Замечания сотрудника ГИБДД следует выслушивать, стоя на коленях.

— Запрещается целовать сапоги и руки инспектора ГИБДД одними и теми же губами. Перед поцелуем рук инспектора ГИБДД водитель должен вытереть рот ветошью.

— Водитель не должен знать правила дорожного движения лучше инспектора ГИБДД.

— Если сотрудник ГИБДД затрудняется найти нарушение, водитель должен помочь инспектору — достать фляжку, выпить коньячку, после чего заплатить по прейскуранту.

— Отвлекать инспектора во время пересчета денег категорически воспрещается!!!

— В исключительных случаях разрешается оплатить штраф ювелирными изделиями — сережками, кольцами и т. д. (борзых щенков не предлагать).

— При наличии у сотрудника ГИБДД детей, разрешается оплатить штраф куклами Барби, вкладышами пекемонов или конструкторами «Лего», предварительно объяснив инспектору ГИБДД, как с ними играть.

— В случае если водителя остановили двое и более сотрудников ГИБДД, штраф увеличивается в соответствующем кратном размере. Запрещается вручать сотрудникам ГИБДД одну купюру на двоих и более, ставя их тем самым в неудобное положение по поиску размена денег.

— Водитель может быть амнистирован инспектором, если приведет к нему трех и более нарушителей.

Постановление вступает в силу немедленно с момента выезда водителя из гаража».

— Да, своевременный Закон, — инспектор хитро посмотрел на Сеню. — Но до нас его не доводили. С вашего разрешения покажу его начальству.

— Да я вам еще и свежие изменения к этому закону привезу, — обрадовался Сеня, удовлетворенно наблюдая, как инспектор положил в карман форменной куртки текст постановления с прикрепленными к нему купюрами.

— Изменений не нужно. Вы мне лучше скажите, где это я вас раньше видел, товарищ водитель? Не Вы ли вчера мне устанавливали чешский унитаз?

— А где вы живете? — оживился Сеня.

— Малая Балканская дом 48.

— Моя земля. Я сантехник. Нигде не течет?

— Сделано на совесть. Спасибо. А чем это от вас попахивает? Спиртное употребляли?

— Чем может пахнуть от сантехника, после трудового дня, товарищ инспектор?

— Действительно чем? Г… Ну что ж, раз уж вы признались в превышении скорости, штраф будем считать уплачен. Вызову вас раковину поменять. Постановление ваше передам начальству для изучения. Можете продолжать движение. Счастливого пути!

Сеня с облегчением вернулся на водительское место и, запустив двигатель, поскорее отъехал от опасного места. Через пару кварталов на углу улиц Малой Карпатской и Гашека Сеня заметил подвешенный к бетонному столбу в полутора метрах от асфальта горящий красный электрический фонарь, а под ним одиноко стоящую женскую фигуру.

— Что это? Как в Гамбурге, улица Красных фонарей? — удивился Сеня.

Подъехав поближе, Сеня убедился, что девушка стройна и хороша собой, и явно не из тех наркоманок, бродящих вдоль Будапештской.

— Ну что, красавица, поехали кататься, — открыв пассажирскую дверь, пригласил девушку Сеня.

— А я, мужчина, работаю, — улыбнулась девица.

— И почем нынче секс для народа?

— Вообще-то сто баксов, но для вас так и быть — 750 рублей… в час.

— Ну садись, поговорим. Меня Сеня зовут.

— А меня Валя, — представилась девица, плюхнувшись на пассажирское сиденье.

От девушки исходили легкие ароматы дешевых духов, дорогого алкоголя и вообще она была хороша. Сеня плотоядно зажмурился.

— Слушай Валя, а для малоимущих ты предновогодние скидки делаешь? Я ведь простой сантехник.

— Сантехник? И на такой хорошей машине? Шутите? Вольво, да? А дадите порулить, Сеня?

Валя внимательно посмотрела на Сеню, смутно угадывая в нем какого — то знакомого.

— Ладно, дам рульнуть если и ты дашь… вполцены, — ответил Сеня, отъезжая от столба.

— Вы, Сеня, не малоимущий, не прикидывайтесь. А распродаж предновогодних у нас не бывает. Наоборот, перед праздниками ценник за услуги вверх растет. План перевыполняем. «Шерше ля фам», — как говорит моя любимая ментовская крыша.

— А ты, Валя, разговорчивая, люблю таких. И кто же Вас крышует в местной ментуре, если не секрет?

— Какой там секрет. Мент такой есть, Жук фамилия. Слышали может о нем? Сволочь редкостная…

— Жук, говоришь?… Слышал где-то, а где не припомню, — нервно зашмыгал носом Сеня.

— С каждой из нас по 200 рублей собирает каждый день. А вы говорите скидки вам. Нет уж, товарищ без скидок, и деньги вперед. Тем более женщина я эксклюзивная, то есть как бы из дорогих.

Савелий, почесав левой — свободной от управления машиной рукой свой небритый подбородок, решил что такие наглые девицы ему как раз по душе, но поторговаться нужно обязательно. Наглых девок нужно обламывать.

— Пивком тебя угостить, Валя? А после и финансовый вопрос обсудим, — спросил Сеня, подъезжая к ночному киоску и намереваясь подпоить девицу для большей сговорчивости.

— Конечно, угостите девушку, — неожиданно быстро согласилась Валя. — Возьмите бутылок десять чешского пива «Козел» и пачек пять вяленых обрезков краба.

— Чешское пиво, пожалуй, не возьму, — засомневался Сеня, подсчитав примерную стоимость покупки. — Оно напоминает мне о работе — чешские унитазы. Хватит тебе и три «Невского» с вологодскими чипсами. О кей?

— Сантехникой торгуете?

— Я человек творческого труда.

— Невского пива не хочу, — закапризничала Валя. — Мужчина, я хочу пиво Козел. Скоро новый год — 2003-й. Год козла по японскому календарю. Пиво Козел в предверии нового года это символично и романтично. И не чешское это пиво — у нас в Питере делают по лицензии.

— Валя, это же ментовское пиво, — возразил Сеня. — Пейте Невское.

— Почему ментовское?

— Как почему? Менты как известно козлы и на козлах ездят — на уазиках — машины у них такие. И год козла — ментовский год. Год 300 — летия Петербурга. Замучают они нас в этот год. Город будут чистить к празднику.

Девица внимательно посмотрела на Сеню.

— И это говорите мне вы — внештатный сотрудник милиции? Я ведь вас Сеня вспомнила. Мы с вами недавно в одной камере сидели в 101 отделе. И вас выпустили как внештатного мента, а на меня дело завели.

— Ты, Валя, меня с кем — то перепутала, — расстроился Сеня, вспомнив свое недавнее задержание с патронами и сидевшую в камере заплаканную девицу.

Остановившись у киоска, Сеня вышел из машины, и машинально, от расстройства вызванного обидными словами девицы, оставил ключи зажигания в замке.

— Сразу видно мент, жмот и под малоимущего косит, — убежденно подумала Валя, наблюдая как Сеня встал в небольшую очередь за пивом. — Наказать надо этого полудурка, а не любовью с ним заниматься.

Валино внимание привлек ключ с брелком сигнализации, легкомысленно оставленный Сеней в замке зажигания. По лично собираемым Валей статистическим данным, такую оплошность в похожих случаях допускал примерно каждый пятый водитель. Решение пришло быстро. Валя пересела на водительское сиденье, повернула ключ, запустила двигатель и с визгом от проворота колес рванула в темноту улицы Гашека. Автомобиль оказался резвее, чем Валя ожидала. Резко набрав скорость, машина неслась по мокрой улице. Несмотря на уверенное начало движения, в ближайший резкий поворот Валя вписаться все же не смогла и, не справившись с управлением, резко затормозила. Мгновенно схватившие тормоза повели машину юзом. Последнее что увидела Валя перед внезапной остановкой — бетонный столб появившийся перед капотом. Удар и веер мелких стекол осыпал ушибленную Валину голову.

* * *

Когда Сеня, увидел отъезжающий автомобиль и понял совершенную им роковую ошибку, он, выронив из рук бутылки с пивом, с грохотом и пеной разбившиеся об асфальт, пнул осколки ногами и, сжимая кулаки, закричал вслед быстро удаляющимся габаритным огням:

— Стой, гадина! Стой сучка!

Но, понимая всю бесполезность криков и воплей, Сеня остановился, опустил руки и стал вспоминать своего Джексона. Вряд ли кто — нибудь так нагло стал бы угонять его Запорожец.

За поворотом послышался визг тормозов, глухой удар и звон разбитого стекла. Когда Сеня подбежал поближе, он увидел развороченную переднюю часть Вольво, явно не подлежащую восстановлению и барахтающуюся в салоне среди битых стекол Валю. Девица громко рыдала и просила вытащить ее из машины. Сеня, проявив остатки сострадания к наглой преступнице, приступил к ее спасению.

КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЧАСТИ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ Дознание на Купчинской

Дознание… Понятие сие любители шарад легко разобьют на две части. По смыслу оно примерно соответствует. Служба эта является какой-то удивительной помесью участковых и следствия… В дознание обычно прибиваются те, кто бегать как участковый не может, а думать как следователь — тоже. В дознание попадают дела с которыми даже участковому возиться противно… всякий сор и дрязг, по поводу которого и бумагу — то изводить жалко… Ну и господь с ним… с дознанием. И покруче службы есть.

Андрей КОЩЕЕВ. «Восемнадцать колес правосудия»

Глава первая Начало стажировки Серомышина

Когда в начале декабря 2002 года ударили первые морозы и ходить по обслуживаемому участку стало холодно, Серомышин окончательно созрел к переводу на кабинетную работу в дознание.

Начальник отдела дознания — пожилой майор с всклокоченными кудрявыми волосами и блестящими маленькими глазками на испрещенном красными прожилками лице — Шмонзер Владимир Андреевич принял Серомышина достаточно приветливо в своем большом, но неухоженном кабинете в здании районного управления.

— Я тебя, Серомышин, возьму в свой отдел с удовольствием и на рапорте твоем хоть сейчас напишу свое согласие, — сходу заявил улыбающийся Шмонзер несколько удивленному быстротой принятого начальником отдела решения. Однако еще раз внимательно осмотрев личность Серомышина, огибая взглядом некоторую небритость его лица и явно отваливающуюся звездочку на погоне, Шмонзер неожиданно грозно нахмурил густые брови и неторопливо продолжил свою речь:

— И беру я тебя не потому что ты такой умный с виду или специалист грамотный. Специалист ты явно никакой. А беру я тебя потому, что ты мужик. Надоели мне эти бабы. Вот ты Серомышин водку пьешь?

— Бывает что и выпью, но без последствий.

— Вот это хорошо. Это славненько. Пей на здоровье, только уголовных дел не теряй и начальника не забывай в день получки. Усек?

— Усек.

— А раз так давай свой рапорт. Пишу согласен. Стажироваться будешь в своем отделе у дознавателя Дюжева. Можешь идти.

— А вопрос разрешите, Владимир Андреевич?

— Валяй, вопрошай.

— Причем здесь бабы о которых вы сказали, я не понял?

— Ну что тут не понять. К нам работать идут одни женщины в основном. Мне с ними тяжело. Выпить не с кем это во — первых. Во — вторых, не успев начать работать, то в декрет уходят, то… в кредит. И вредные ведь какие. Вот заместитель мой — Лора Петровна. Мало того что не пьет. Она ведь толстая до безобразия. Носится по отделу — титьки по верху летают. Да еще и издевается над начальником. Чем это от вас пахнет таким противным — у меня спрашивает, какой гадостью вы надушились, говорит. Одеколон «Рига» отвечаю. Выбросите его, говорит, он — воняет. Вот дура. Хороший одеколон. С детства им душусь. Короче говоря, будешь нормально работать, поставлю тебя своим заместителем, а эту дуру Лору выгоню на пенсию.

— А Дюжева не хотите в замы, он же поопытнее?

— Меня опыт не интересует. Мне мужик нужен. Если ничему у Дюжева не научишься, или он тебя обижать будет, заберу тебя в управление при мне работать. Все хорошие материалы себе будешь брать. А что похуже, где не вызвать никого или заявитель скандальный будем отправлять в отделения Дюжевым разным.

— А чем вам Дюжев не нравится, если не секрет?

— Шлангометр он великий. Болеть любит, хотя здоров как мартовский кот. А так парень ничего. С днем рождения меня даже поздравил, бадяжный одеколон «Рига» подарил, подхалим. Ты знаешь, я вот себя вспоминаю молодым дознавателем — ох обижали меня старики лет двадцать назад. Тогда ведь не было никаких отделов дознания как сейчас. Службе нашей в ее нынешнем виде всего десять лет скоро будет.

— А чего же раньше было?

— А было всего три инспектора дознания на весь район, и один из них старший инспектор. Я был к ним прикомандирован, а должность моя называлась в районе — «помойный инспектор».

— Что за должность такая?

— Официально должность называлась инспектор по санитарии. Ну, то есть обследовал я все помойки в районе и где мусор убран был плохо, составлял протоколы на дворников и на техников жилищных участков. Следил я за соблюдением правил санитарии. Чтобы Ленинград чистым был. Полезным делом занимался — всех дворников оштрафовал. Невзлюбили они меня и жалобы писали: замучил мол нас помойный инспектор. А начальство хитрое: с меня показатели требует — протоколов побольше и чтобы жалоб не было. Жилконторы ведь помогали им служебные квартиры подыскивать. Но я если начну кого штрафовать, то остановиться не могу. И взяток не брал. Пытались меня подпаивать. Но не пил — молодой был, глупый. Тогда меня и прикомандировали к группе дознания. Старший группы мне разные гадкие материалы поручал, а своим старикам что получше. Дедовщина была. Поэтому и за тебя беспокоюсь. В обиду Дюжеву не дам. Расстрогал ты меня Серомышин до слез. Воспоминания нахлынули. Все. Отправляйся на стажировку, а то доведешь до греха — за водкой отправлю.

После разговора с начальником отдела дознания Серомышин, оставаясь еще на прежней должности, до рассмотрения рапорта о переводе по существу приступил в тот же день к стажировке у старшего дознавателя 101 отдела Дюжева Александра Валентиновича.

Дознаватель Дюжев, тридцатипятилетний, коротко стриженный крепыш в крупных очках на интеллигентно — философском лице, производил впечатление человека опытнейшего в своем деле, что подчеркивало обилие бумаг, пепельниц, коробок и вещдоков в беспорядке разбросанных как на столе, так и в иных местах служебного кабинета.

— Дознание, Сережа, процесс творческий, — рассказывал Дюжев Серомышину основы своей работы. — Дознаватель это скульптор уголовного процесса. Это дизайнер уголовного права. Я тебе больше скажу. Дознаватель это художник. Я, бывает, так протокол допроса напишу, что сам прочитать не могу. А смотрится красиво. И мы дознаватели еще ведь и рулевые в уголовно — правовом море.

— Как это? — не понял Серомышин.

— А вот так. Не зря в народе говорят: закон как дышло, куда повернул, то и вышло. И дышло это поворачивает в нужную ему сторону ни кто иной, как дознаватель. Он поворачивает закон, как капитан корабля поворачивает штурвал, обходя подводные камни выставляемые начальством в океане юстиции.

— Красиво говоришь. Даже захотелось работать. А выполняешь ли ты, Саша, указания начальства при повороте дышла и штурвала или все решения принимаешь самостоятельно как лицо процессуально независимое? — интересовался тонкостями работы Серомышин.

— Начальников у дознавателя только два — уголовный кодекс и уголовно — процессуальный, заявил Дюжев, потрясая в воздухе толстой книгой. — Кодекс — мой начальник, других у меня нет. Но начальники этого не понимают. Отсюда и конфликты. Начнешь работать — поймешь. Я обычно с начальниками во всем соглашаюсь. Так точно, говорю, сделаем как вы указали. Но в кармане брюк всегда при этом держу фигу и делаю по — своему, так — как надо мне. Такая у меня тактика и она почти всегда срабатывает. А стратегия у меня другая. Как только утомляюсь — ухожу на больничный. Стараюсь больше двух месяцев подряд не работать. Полтора месяца в году я в очередном отпуске, и четыре больничных за год дней по двадцать в среднем каждый. Итого пять отпусков в году. Больничный нам все равно оплачивают стопроцентно. Почему бы не пользоваться? Если с тобой сработаемся — будем болеть по очереди, чтобы не перетруждаться.

— А если ничего не болит, как болеть — то?

— Ну ты, Сережа, как ребенок, честное слово. Вариантов тут несколько. Покупать больничный лист я тебе не советую. И так мало зарабатываем. Вызывай на дом терапевта и лежи телевизор смотри. А придет доктор, покашляй как следует прямо на него, чтобы близко не подходил. Скажи температура за 40 градусов зашкаливает, но только сейчас упала, после того как ты съел все таблетки обнаруженные дома. Больничный дней на двадцать обеспечен. Но я тебе не советую с терапевтами связываться.

— Почему?

— Замучают, Серега, со своими анализами. То им кровь сдай, то мочу, флюрограмму сделай — дозу радиации получи. Забегаешься по амбулаториям. Я лично к психиатру хожу.

— Это куда это?

— Ясно куда — в нашу милицейскую поликлинику. Есть там такой замечательный психиатрический кабинет. Очередей никаких. Приедешь, скажешь доктору: нервный я стал, на подозреваемых кидаюсь, жену с пистолетом гоняю, устал скажи, полечите доктор.

— И что вылечит?

— А куда он денется. Сначала спросят всякую лабуду — слышишь ли голоса и так далее. Говори ничего не слышу. Слух вообще плохой, даже музыкальный. Только нервный скажи очень. К невропатологу пошлет, не соглашайся, говори: был уже и не помогло. И они обязаны начать тебя лечить. Больничный дают сроком не меньше месяца. Горошки сладкие гомеопатические выпишут. Никаких у них анализов и в помине нет. Ни тебе мочи, ни крови. Гуляй целый месяц и хохочи. А пока на больничном сидишь, все свои дела уголовные расследуешь и еще и премию получишь. Есть правда один нюанс. Пугать начинают что поставят на учет. И поставят на психучет обязательно.

— Так что хорошего на учете у психиатра состоять?

— Ничего плохого. Их учет это совсем не то, что учет в районных психо — неврологических диспансерах. Никаких последствий. Пойми, что в милиции психов быть не должно. Обязаны вылечить. Я, например, четвертый год лечусь, чувствую себя прекрасно чего и тебе желаю и, заметь — лучший друг начальника психиатрического кабинета. Но если хочешь — не болей. Работай с утра до ночи. В делах будет завал. И будешь ты у начальства плохой — в отпуск зимой. А я буду хороший и в отпуск летом. Так что твоя жизнь — ты и выбирай. Я лично живу по оплате своего труда. Ну понял ты, Серомышин, хоть что-нибудь из тонкостей дознавательской жизни или нет?

— Ну, кое-что понял, наверное.

— Вот именно, наверное… А раз понял то пора приступать к самостоятельной работе. Считай, что я тебя отстажировал. Сотрудник ты опытный — без стажировки справишься. Кодекс почитаешь на досуге — и вперед.

Дюжев достал из сейфа две толстые папки.

— Вот это, Серомышин, принимай к производству. Это дело в отношении твоего подопечного Владимира Загуляева по факту изъятия у него наркотиков. Он у меня объявлен в розыск. Твоя задача: так как сроки поджимают, быстро разыскать Вову и закончить расследование. А это дело, — раскрыл Дюжев другую папку, — по факту угона автомобиля Вольво у гражданина Семенова Савелия. Сейчас придет Семенов и подозреваемая в угоне Валентина Воробьева — будем вместе проводить очную ставку.

Глава вторая Конец стажировки Серомышина

Сеня Семенов, подходя в расстроенных чувствах к зданию отдела милиции, куда он был вызван в качестве потерпевшего, увидел в соседнем скверике сидящую на скамеечке с грустным видом угонщицу своего автомобиля — Валю Воробьеву. Зайдя немного сзади и, как истинный охотник даже против ветра, чтобы наглая преступница не учуяла исходящий от него запах пива «Козел» и не скрылась, Сеня цепко схватил дернувшуюся было Валю за плечи, произнеся горячим дыханием в холодное ухо девушки сакраментальную фразу:

— Моменто море, подруга.

— Что? Кто?! — не поняла Воробьева.

— Моментально… в море… Кранты тебе, Валя. Буду тебя мочить. Хоть и не люблю я мокрые дела, а придется. И чего ты тут сидишь, стерва?

— А… Сеня, это вы? В милицию меня вызвали. Отпустите плечи, больно, блин.

— Так что ты здесь сидишь, а не в милиции?

— Боюсь я туда. Наркоты подложат или еще чего сделают.

— Ментов ты боишься, а меня значит нет? Я тебе неделю срока дал чтобы деньги вернула. Где деньги мои? Я же тебе счетчиков навключаю, дура. Вовек не расплатишься.

— Да я и так не заплачу вам ни копейки. Откуда у меня бабосы, Сеня? Я ведь не работаю нигде. И не ворую, между прочим.

— А меня, Валюша это не волнует ни разу. Хочешь воруй, хочешь скелет свой продай в ботанический институт имени Лесгафта, а бабки чтобы отдала.

— Я можно сказать кроме любви ничего не знаю и не умею, хотя у меня и среднее образование. Но на любви много не заработаешь. И ничего ценного у меня нет.

— Ну жилье придется продать, — почесывая свою затылочную область, предложил Сеня, присев рядом с Валей на скамейку.

— Какое жилье Сеня? Квартиру я в Питере снимаю с подругой Женькой. Прописана я в частном домике в области на Синявинских болотах, но там еще и бабушка живет. Да и цена домику две тысячи баксов вместе с клюквой на болоте.

— Ты мне, Валя, зубы не заговаривай. Ты мне минимум десять тысяч бабосов в баксах должна, даже в еврах скорее. Бакинские падать начали. Но придется хотя бы бабушку с клюквой у тебя забрать. Приватизирую болото, буду дачников на него в аренду пускать в ягодный сезон. А бабушка сторожем будет. Ну а если серьезно… Мочкану я тебя Валя. И не позже завтрашнего дня. Честь моя дороже клюквы на болоте.

Валя икнула. Холодные было уши зарделись. Вспомнилось почему-то как в детстве когда она шла домой из школы в дереввне Синькино, одноклассники дразнили ее, саркастически приговаривая при осмотре Валиной фигуры: «а ножки-то тонкие, а жить — то хочется». Жить действительно хотелось, а от этого беспредельщика Сени, можно было ожидать чего угодно. Молва о нем ходила дурная. Не то сантехник, не то маньяк на службе у милиции. Из ситуации нужен был выход. Лихорадочно соображая, Валя сделала единственно возможное на ее взгляд предложение:

— Знаете Сеня, вы конечно можете делать со мной все что хотите. Я — в вашей власти, но мне кажется не стоит вам грех на душу брать за убийство беззащитной отступившейся девушки. Что толку убивать меня — образованную девушку, из-за каких — то грязных зеленых бумажек. Может я на что другое сгожусь?

— Короче, Валя, машина тобою убита, я посрамлен, денег у тебя нет, что ты можешь предложить?

— Вы Сеня случайно не женаты?

— И не собираюсь. Замуж что-ли тебя брать? Не понял?

— Не иронизируйте, Сеня. Кухаркой я у вас не буду. Двоюродной женой тоже. Я предлагаю расплатиться с вами чистым красивым сексом.

— Издеваешься, Валя? Я ведь сейчас разозлюсь.

— Это единственное что я могу предложить. Обычно я за секс беру с клиента сто долларов.

— Немало. И ты хочешь сказать что у тебя бабок нет?

— Сеня, а вы знаете сколько стоит хорошее нижнее белье? А аренда квартиры?

— И знать не хочу.

— А напрасно. Такие цены, что на питание не остается. Вес теряю. А износ белья большой. Есть ведь такие мужики, что трусики у меня воруют — фетишизм называется.

— Не заговаривай мне зубы я сказал. Дальше что?

— Свою разбитую машину вы оцениваете в десять тысяч долларов?

— Ну, допустим, дальше что? Продавать мне тебя что-ли через газету? Массажный салон открыть?

— На будущее у вас мысли подходящие, но требующие материальных вложений. А сейчас речь о другом, о том, как вам долг отдать.

— И как отдашь?

— Давайте считать. За одноразовый секс я беру сто долларов. За десятикратный — тысячу. Таким образом, сто занятий сексом со мной обойдутся клиенту ровно в десять тысяч долларов. Я предлагаю вам сотню бесплатных сексуальных встреч на высоком уровне обслуживания, и мы с вами в расчете по моим прейскурантам.

— Да, ты девочка не простая. Но глупости говоришь. После того что ты натворила, если уж мне надо будет я тебя и бесплатно имею право поиметь.

— Нет, Сеня. Все что бесплатно это — либо насилие, либо по бескорыстной любви. А насилием я вам заниматься не советую. Если мы с вами договоримся, вы оцените те эксклюзивные методы интимной близости, о которых даже и не мечтали.

— Где так говорить-то научилась? Тебе бы артисткой работать… в зоне, а не мужчин ублажать.

— А я, Сеня, в кино обязательно снимусь. Я искусство люблю. И в оперу ходила, Шульберта слушать. Не так конечно романтично как это было у Джулии Робертс в фильме «Красотка», но похоже.

— Что ты мне тут втираешь, Валя? Какая опера? Какая еще Джульетта? К операм тебя надо. К оперу Жуку, а не в оперу. Он тебе такого Шульберта покажет, четыре дня икать будешь. Пошли в ментовку на очную ставку, шлюха, сказки мне тут рассказываешь про беззащитных насекомых.

— Грубый вы все — же, мужчина, Сеня. Такое же грязное животное, как и все другие мужики. Ведите меня к вашим операм и следователям.

— Поговори у меня, овца.

Сеня грубо взял Валину руку в свою потную разгоряченную после разговора ладонь, и повел несчастную преступницу в отдел милиции. Валя приближалась к отделу как партизан на казнь с гордо поднятой головой, переставляя ноги как на подиуме, подставив навстречу ветру развевающиеся каштановые волосы.

* * *

— А вот и наши клиенты идут, — Дюжев смотрел в окно, разглядывая, как держась за руки, шли на очную ставку Валя Воробьева и Сеня Савельев. — И как идут красиво, Серомышин, ну прямо семья. Кончилась твоя стажировка. За работу, браток.

Глава третья Очная ставка

— С удовольствием поработаю. Давно я с этим Сеней Савельевым познакомиться хотел поближе, — потирая ладони рук, мечтательно произнес Серомышин.

На музыкальный в виде барабанной дроби стук в дверь кабинета, Дюжев ответил молчанием. Стук повторился.

— Кто там еще работать мешает? — сердито отозвался Дюжев.

Дверь со скрипом отворилась, просунулась стриженая Сенина голова:

— Можно войти?

— Можно Машку за ляжку. Можно козу на возу. Ты что в армии не служил? В милиции и вооруженных силах говорят — разрешите. И почему опаздываете на очную ставку гражданин Семенов?

— Преступницу Воробьеву к вам тащил, товарищ дознаватель, убежать хотела.

— Преступником человека назвать может только суд. Газеты читать надо. Воробьева у нас подозреваемая. Заводи ее сюда.

Сеня проворно, держа за руку, провел Воробьеву в кабинет и встретился с проницательным взглядом сидящего у окна Серомышина.

— Здравствуйте, Сергей Клавдиевич, — заулыбался Сеня.

— Мы что знакомы? — удивился Серомышин.

— Как же мне не знать своего участкового. Я вас глубоко уважаю за всё, что вы сделали на обслуживаемом участке.

— И что я такое сделал?

— Порядок навели. Собаки все в намордниках гуляют и на поводках. Вы когда выпимши домой идете всегда этих собачников гоняете. Когда вы идете по участку ни одной собаки не видно. Я ведь из — за этих собак спорт бросил. А благодаря вам опять хочу начать.

За Серомышиным действительно водилась слава грозы четвероногих друзей человека, после того как год назад от них пострадал его любимый кот, вернувшийся с прогулки без хвоста. Кошек и котов, Серомышин относил к животным стоящим на более высокой ступени развития, нежели остальные млекопитающие. Гуляющие коты, по мнению Серомышина, являлись гражданами свободной кошачьей республики. Со своей иерархией, кошачьим президентом в каждом дворе. Дикие коты в отличие от одичавших собак никогда не собирались в стаи, гордо добывая пищу по одиночке и соблюдая суверенитет соседей. Все это импонировало Серомышину, но к чему клонил Семенов было неясно.

— Ну, с нарушителями правил выгула собак я действительно строг как никогда, но причем здесь спорт не понял?

— А помните Шарикова из книги Булгакова «Собачье сердце» как он котов не любил?

— А ты что еще и книги читаешь? — вновь удивился Серомышин.

— Да зачем книги, фильм такой был еще советский. Так я вот также собак не люблю!

— Тебя что из кота сделали, как Шарикова из собаки? — хохотнул Дюжев.

— Вы меня не поняли. Я раньше спортом занимался. Бегал по утрам и вечерам. Бегать было невозможно, обязательно какая — нибудь шавка побежит сзади да укусит. Я и с палкой бегал, чтобы от них отбиваться и с газовым баллончиком и с пистолетом. Ничто не помогало, так бегать и бросил.

— С каким пистолетом бегал? — нахмурился Серомышин.

— Что? Так это… ни с каким. С газовым… Словом, спасибо вам, Сергей Клавдиевич. Теперь опять бегать начну. Да что мы все о грустном, давайте же приступим к очной ставке.

— Чего то я не понял, ты под дурачка косишь или правда такой? Я теперь не участковый. Я дознаватель. Опять теперь собаки разведутся. Но в целом мы с тобой, Сеня, на этой почве близки. Собак я не долюбливаю. Городских. На природе их надо содержать. В городе хозяева их только мучают. Гулять негде. Гадят. Весной от подснежников — экскрементов не пройти.

— Вот, вот… Сергей Клавдиевич, вот, вот, — с энтузиазмом закивал головой Сеня. — Я совершенно убежден в том, что собаки — сволочи. А кот — венец творения и представитель Высшего Разума.

— Согласен, Сеня. Кто не благоговел перед котом при жизни, умрет позорно, как собака.

— Да, Сергей Клавдиевич. Все что делает кот правильно. Кота следует обожать, лелеять и кормить. А еды для кота много не бывает.

— Более того, Сеня. Кот может спать везде, а ты — где позволит кот. Спихнул кота с дивана — испортил себе карму. Орать на кота — себе хуже.

— А мне коты не нравятся, — вступила в разговор Воробьева. — Орут по начам в марте так жалобно, что самой кричать хочется — хоть к мужикам беги.

— Не согласен, — возразил Семенов. — Кот не орет ночами, а издает Божественное Благозвучие.

— Зато изгадили ваши коты все подъезды, — включился в дискуссию Дюжев.

Семенов укоризненно покачал головой:

— Не согласен, Александр Валентинович. Кот не ссыт. Кот окропляет Божественной Росой Избранные участки.

Серомышин с умилением смотрел на Семенова. Этот человек начинал ему нравиться все больше.

— Слушай Сеня, — обратился Серомышин к Семенову, — ты оказывается непросто сантехник и виртуоз по вскрытию дверей, а еще и прекрасный зоолог. Заходи ко мне домой, я тебе своего кота покажу.

— А я вам своего…

— Короче, хватит, — прервал разговор Дюжев, — скорешились вы уже на кошачье — собачьей почве. В мире животных по телеку посмотрите. Начинаем очную ставку. Ты, Серомышин сиди, слушай, запоминай как это делается, а не о котах думай.

Сдвинув лежащие на столе бумаги в общую кучу на угол стола и рассадив по стульям участников следственного действия, Дюжев продолжил работу:

— Объявляю правила очной ставки: потерпевший и подозреваемая сидят напротив друг друга и поочередно рассказывают мне о своем преступном прошлом и обстоятельствах содеянного. Вопросы типа «почему небо голубое а трава зеленая» отклоняются. Самостоятельно, без разрешения открывать рот вообще запрещается. Ясно?

— Да — а…

— Ээ — э…,-прозвучали неуверенные отклики участвующих.

— А если все ясно, начинаю. Перед началом очной ставки разъясняю участникам их права. У потерпевшего прав много. Он может их почитать на досуге. Но у дознавателя прав больше, поэтому перечислять не буду ввиду не существенности вопроса. Что касается подозреваемой, то она может вообще молчать, отказаться от дачи показаний, но лучше этого не делать, а реализовать свое право на защиту, правдиво рассказав свою версию событий. Кроме того, вы Воробьева имеете право на помощь адвоката. Распишитесь в протоколе, что вы от защитника отказываетесь, он ведь вам не нужен?

— Это еще, почему отказываюсь? Хочу адвоката, — капризно сложив трубочкой губы, возразила Воробьева.

— Откровенно говоря, адвоката я вам Валя вызывал, но он уехал на дачу. Имей в виду, Серомышин, адвоката мы обязаны предоставить каждому подозреваемому. Проблема в том, что не всегда они к нам хотят идти, за мизерную государственную оплату. Я, например, еще с утра вызвал для Воробьевой замечательного адвоката, опытнейшего юриста Глеба Осиповича Пайтона. Но он недавно услышал в теле новостях, что в ближайшее время страны Балтии вступят в блок НАТО, и уехал на дачу копать траншеи. Если Эстония граничащая с Ленинградской областью вступит в НАТО, говорит он мне, то их танки будут стоять в Нарве, рядом с Ивангородом. Это 150 километров от Петербурга. Два часа хода и танки НАТО уже на Дворцовой площади. Поэтому говорит, уезжаю строить оборонительные сооружения. Я ему говорю: Глеб Осипович, вам то что? Россию все — равно уже продали. Давайте лучше в очной ставке поучаствуем. А он мне: как вам не стыдно, вы же российский офицер. Россия не продается. Кто к нам с мечом придет, мы всех засусаним, запартизаним. И уехал. Другому позвонил — нетрезв с утра. Где я вам, Валя теперь адвоката найду?

— Ну… я не знаю…

— Вот именно. Адвокат, Валя, вам сейчас не нужен, во — первых, даже если он будет бесплатный, за счет государства, он все равно будет вымогать у вас деньги — 1000 долларов. Меньше они стервецы не просят. Глеб Осипович и больше попросит — траншея да блиндаж дорого стоят. А в вашем положении лучше приберечь деньги для возмещения ущерба потерпевшему. Во — вторых, любой вызываемый за счет государства адвокат всегда работает на милицию, и поможет он не вам, а мне, подсказав как лучше вас посадить. А если он мне не поможет, а вздумает помогать вам, я такого адвоката ближе чем на пушечный выстрел не позову, и он не заработает своей корки государственного хлеба. Так что Валя, не дурите мне голову — ставьте подпись об отказе, или ведите своего адвоката, который обдерет вас как липку. Как говорят узбеки — альтернативы нет.

— Да не нужен мне никакой адвокат, — неожиданно согласилась Воробьева. — Я сама все законы знаю, опер Жук рассказал. Где тут расписаться?

Когда подписи были, наконец, поставлены, Дюжев приступил собственно к очной ставке:

— Опуская вопросы, знаете ли вы друг друга и в каких отношениях находитесь, ввиду ясности ваших ответов, перехожу к главному. Кратко расскажите, Семенов, обстоятельства угона автомобиля, которым вы управляли по рукописной доверенности, а я запишу ваши показания.

— Ну, значит, вечером это было, а может ночью, — начал рассказ Семенов. — Еду я, между прочим, трезвый по улице Гашека в сторону дома и едва не под колеса мне бросается эта незнакомая женщина. Чуть не придавил ее с перепуга. Остановился. Что случилось? — спрашиваю без мата. Куда скачешь как горная лань? Подвезите, говорит, денег нет, трамваи не ходят и все такое прочее. Без денег, говорю, не повезу. А она мне: да я потом отдам, или натурой берите. Вижу: худая — кости одни, больная наверное. Жалко стало. Садись говорю, довезу. Только отъехали, купите мне, говорит, воды в ларьке — язык обсох от пешеходной жизни, или хотя бы сока томатного — витаминов в организме нет. А я как раз сам пить хотел, селедки у друга объелся. Вышел из машины у ларька, а ключ зажигания оставил на хранение этой Воробьевой — привык доверять женщинам. И поплатился за доверчивость — шага сделать не успел, как машина моя уехала. Но не далеко. Хорошо что столбов много. Профессиональная угонщица, а ездить не умеет. Отстреливать таких надо, товарищ дознаватель, — закончил было Семенов, но встретившись с посуровевшим взглядом сидящего в углу кабинета Серомышина, добавил: — Не отстреливать конечно, но изолировать от общества лет на семь.

— А вас кастрировать надо, кобелей, — возмутилась Воробьева.

— Что? Да я тебя…

— Все реплики отставить, — хлопнул ладонью по столу Дюжев. — Подозреваемая Воробьева, подтверждаете ли вы показания потерпевшего?

— Нет, не подтверждаю. Все было не так и по — другому.

— Слушаю вас.

— Возвращалась я от подруги домой по темной улице Гашека. Шла быстро, только бы, думаю, никто не пристал. Сами знаете, сколько маньяков и извращенцев развелось. Подъезжает этот Семенов на своей древней машине. Садитесь, говорит в мою машину, подвезу вас девушка. А от самого перегаром разит как от пьяной лошади. Я говорю ему, отстаньте мужчина, сама дойду. А он свое: садитесь говорит немедленно я вам денег дам, а не сядешь, угрожать начал — вызову милицию и сдам по подозрению в занятии проституцией. Я, говорит, внештатный сотрудник у них. Запугал окончательно. Думаю, ладно, пусть довезет, только бы не изнасиловал, хотя с виду вроде мужик не опасный. Села в машину. Только отъехали, сразу и началось: сексуальные домогательства с насилием и угрозами и все такое прочее. Поняла я что попала. Решила этого Сеню успокоить. Формально дала согласие на все его притязания, а сама жду момента как бы сбежать. Семенов успокоился, остановился у ночного ларька. Посиди говорит, я сейчас презервативов куплю штук десять. Вышел из машины, двигатель не выключил. А дверь с моей стороны заблокировал чтобы я не сбежала. Я занервничала, запсиховала, руками задергала, задела рычаг включения скоростей — машина и поехала. У него ведь коробка передач автоматическая. Рукой тронешь — и поехал. Последнее что помню: столбы, стекла и издевательства этого человека, которого вы называете странным словом потрепевший. Какая я угонщица? Я кроме велосипеда никогда ничего не угоняла… Ой. То есть не ездила я сама ни на чем. Один раз на мопеде попробовала — два часа из придорожных кустов доставали. Надругаться надо мной этот Сеня хотел, а теперь еще и убить грозится. Так и запишите в своем протоколе: не виноватая я ни в чем. Он сам пристал.

— Потерпевший, что вы можете пояснить по поводу показаний подозреваемой, обратился Дюжев к Семенову.

Обалдевший от показаний Воробьевой Семенов, открывал и закрывал рот, пуская пузыри бормотал:

— Врет она… Врет, подлая…

— У вас, Семенов, действительно в машине автоматическая коробка передач, тронув рычаг которой, машина может поехать?

— Да, но…

— Никаких но. Все ясно. Настаиваете ли вы на своих показаниях?

— Конечно.

— А вы, Воробьева?

— Ессе… ственно.

— В таком случае если вопросов у вас друг к другу нет, очная ставка закончена.

После того как протокол был прочитан и подписан, Дюжев, попросив Воробьеву выйти из кабинета и подождать в коридоре, обратился к Семенову с предложением:

— Вам, Савелий, да и мне тоже лучше бы закончить это дело примирением сторон и сдать его в архив с последующим уничтожением.

— Как это?

— Возни будет меньше. А если серьезно, закон позволяет дело прекратить с согласия прокурора, так как преступление это не относится к категории тяжкого. Если вы конечно напишете заявление о том, что с Воробьевой примирились.

— Не буду я ничего писать. Не согласен я. Чего ради мне с ней примиряться?

— А вот это, батенька, зря. Доказательств вины Воробьевой нет. Наоборот ее оправдывать надо, а вас привлекать к ответственности.

— Не понял?

— Что тут понимать? С ее слов выходит, что вы поймали девушку на дороге, обманным путем затащили ее в автомобиль, совершили попытку изнасилования. После чего она, воспользовавшись вашим отсутствием, попыталась скрыться от вас на вашем же автомобиле, спасая свою честь и достоинство. И находилась она при этом в состоянии крайней необходимости, что исключает состав преступления в ее действиях и говорит о наличии такого состава в ваших. Мог быть и второй вариант, когда ваш автомобиль с включенным двигателем начал самопроизвольное движение в результате случайного включения рычага автоматической коробки передач. Но и в первом, и во втором случае никакого угона нет, а есть лишь покушение на изнасилование с вашей стороны.

— Что? Какое достоинство? Какая там честь? Какое изнасилование? Что вы мне тут втираете? Проститутка она и воровка! И двигатель у меня был выключен.

— Я вам здесь не втираю, а ответственно заявляю: насиловать нельзя никого, а проституток тем более — их купить можно, что усиливает вашу ответственность. А был ли у вашей машины запущен двигатель, выяснить невозможно — свидетелей нет. Покупатели ночного киоска не установлены, а продавец ничего не видела. Все неустранимые сомнения, согласно закону должны быть истолкованы в пользу подозреваемого и обвиняемого. Любой адвокат, даже Глеб Осипович, развалит это дело в пух и прах. Между тем, Воробьева может обратиться по совету того же Глеба Осиповича в прокуратуру, и запросто привлечь вас к ответственности за сексуальные домогательства и покушение на изнасилование. Все доказательства налицо. Многочисленные гематомы, ссадины на теле Воробьевой и порванная одежда — произведенные либо в результате аварии, либо вашими руками насильника. Прокурор может расценить это как угодно. А, учитывая, что в прокуратуре трудятся в основном женщины, исход дела изначально предрешен не в вашу пользу по причине их солидарности по этим вопросам. Кроме того, вас, скорее всего, привлекут к уголовной ответственности за заведомо ложный донос по обвинению в угоне непричастного к этому лица, на основании тех доводов, что я привел выше. И тогда ваше дело, Сеня — труба. Но не расстраивайтесь: по — первому разу дадут условно. Хотя конечно судимость будет.

— Это что же получается? Я пострадал, у меня угнали машину, разбили ее, и меня же будут судить?

— Все возможно под луною. Закон хитрая вещь.

— Вы мне что не верите? Я же пострадавший.

— Я вам, Сеня, верю. И как юрист и как человек. Но во избежание осложнений лучше это дело закончить примирением. И мне проблем меньше, и вам хорошо. У меня показатель в работе будет — преступление раскрыто, преступник как бы установлен, но потерпевший его простил. И вы избежите ответственности.

— Да я согласен. Хотя и не понял ничего. Мне бы только с этой Воробьевой деньги за ущерб получить.

— А это, пожалуйста, через суд в гражданском порядке.

— Знаю я эти суды. Три года проходишь и толку никакого. У нее же ни работы, ни имущества. Что с нее получишь?

— О чем тогда сыр — бор? Простить надо девушку и впредь ездить аккуратнее.

— Нет, такого я не прощу. Я ее лучше грохну.

— А это еще одна статья — угроза убийством. Впрочем, я этого не слышал. Странный вы человек. Кошек жалеете, а девушку убить готовы.

— Кот другое дело. Кот не царапается, кот метит вассалов.

— Опять вы за свое.

— Что же мне делать? Может что посоветуете, Александр Валентинович?

— Воробьева вам за ущерб хоть что — нибудь предложила вообще?

— Предложила такое, что лучше бы не предлагала. Сказала, что ничего у нее нет, но может расплатиться сексом.

— Ну, Сеня, с паршивой овцы хоть шерсти клок. Берите с нее что предлагает. И дело прекращаем за примирением. Пишите заявление.

— Издеваетесь, товарищ дознаватель?

— Я принимаю все возможные меры по окончанию расследования. Давайте так договоримся: дело я все равно прекращу — судебной перспективы здесь нет. Но Воробьевой скажу, что дело готовлю в суд. Напугаю капитально. Пусть нервничает и расплачивается как может. Вот бумага — пишите заявление и можете быть свободны. Будут вопросы звоните. Телефон прежний — 02.

Семенов обреченно, под диктовку Дюжева написал заявление о прекращении дела и с понурым видом покинул кабинет.

— Позовите мне Воробьеву, крикнул ему вдогонку Дюжев.

— Вот так, Серомышин, надо расследовать преступления. Нечего тут рассусоливать по два месяца. Учись, браток.

— Методика мне, Саша, в целом понятна. Дай только я с Воробьевой сам закончу разговор.

— Действуй, Сережа. Пугани ее для верности и получи согласие на прекращение дела. Это требование закона.

— Мне можно зайти? — заглянула в дверь Воробьева.

— Заходи, детка. Сергей Клавдиевич с тобой пообщается — мой заместитель. А я вас оставлю ненадолго — в туалет схожу. После очных ставок, Серомышин, всегда освобождай желудок — мой тебе профессиональный совет.

— Меня теперь посадят, Сергей Клавдиевич? — пропищала Воробьева, когда Дюжев вышел.

— Все зависит от тебя, Валя. У меня к тебе предложение. Обязательно побывай в гостях у Сени Семенова. Обсуди с ним возмещение ущерба, сказки ему порассказывай, массаж там сделай или еще чего. Но главное выясни: есть у него дома оружие или что поинтереснее. Узнай с кем он общается, о чем говорит. Действительно ли любит котов или прикидывается. Через неделю ко мне зайдешь, все расскажешь.

— А вы мне чем поможете?

— Дело закрою.

— А не обманете?

— Слово офицера.

— Все разузнаю.

Серомышин проводил Воробьеву до выхода из кабинета и, подойдя к окну, удовлетворенно наблюдал, как Семенов дожидавшийся на улице, взял Валю под руку и повел ее по направлению к своему дому. Со стороны они смотрелись как счастливая семейная пара.

Глава четвертая Неожиданные похищения

Через неделю самостоятельной работы по методике Дюжева, Серомышин умудрился закончить три уголовных дела и, оставшись с последним делом по обвинению Вовы Загуляева в незаконном приобретении наркотических средств, решил не спешить с его окончанием. Полдня он смотрел в окно на обильно падающий снег, а последние полчаса мирно дремал в кабинете, изображая своим нахождением на рабочем месте сильную загруженность делами. «Солдат спит, служба идет», — роились в голове сквозь дремоту мысли и шел подсознательный отсчет количества оставшихся до пенсии дней. Подсчет был прерван с шумом отворившейся дверью.

— Серега, дело есть, — почти вбежал в кабинет пыхтящий Сыроежкин.

— Какие на фиг дела, Толик? Может по пиву?

— Ты где эти стаканы взял, которые мне приносил на экспертизу?

— Какие стаканы?

— У какого — то Пшенко ты забрал стаканы с пальцами его соседей.

— И что?

— В ЭКЦ заключение получил. Такие же пальчики как на этих стаканчиках были обнаружены при осмотре квартиры погибшей Леонтьевой.

— С этих стаканчиков чай пили Мамедов Айваз и Алиев Тозик — соседи Пшенко Петра Михайловича.

— Это мужик который неудачно сел на унитаз?

— Точно. И эти Тозики и Айвазики моего Петра Михайловича переселить в деревню задумали.

— Вот эти люди, Серега и отравили Леонтьеву. Что еще про них знаешь?

— Работают у Мусы Велиева на фруктах — овощах. Больше ничего не знаю.

— Ну вот она наша квартирная мафия. Собирайся, поедем их брать и колоть. Может еще твоего Пшенко в живых застанем.

— Думаешь уже отравили?

— Это, Серега вопрос дней если не часов.

— Да я как бы уже не участковый и по квартирам злодеев выискивать не к лицу.

— Ты, Серега, сотрудник милиции и кем бы ни был — всегда в бою. Даже когда тебя уволят — будешь мне помогать. Чекисты бывшими не бывают.

— Учти, Толик, что Велиев — спонсор нашего отдела. Вот бумагу писчую и туалетную нам недавно купил. Картридж для ксерокса подарил.

— Посадим Велиева — другой спонсор объявится. Мерседес начальнику якобы служебный купит. Он про Велиева сразу и забудет. Свято место пусто не бывает. Поехали к твоему Пшенко. Бери в дежурке оружие, если что вдвоем справимся.

Через 20 минут на спонсорском автомобиле Форд-Эскорт убойного отдела Серомышин и Сыроежкин уже прибыли к подъезду дома на углу Купчинской улицы и Дунайского проспекта. Не успев выйти из машины, они с удивлением наблюдали из салона через тонированные стекла, как в подъезд, где проживал Пшенко входил со своим сантехническим чемоданчиком Семенов Сеня.

— А вот и наш киллер «Уролог «на работу отправился, — задумчиво произнес Сыроежкин, доставая пистолет и досылая патрон в патронник.

— И в чемоданчике орудие убийства — разводной водопроводный ключ. А может и порошочки ядовитые. Клофелинчик на спирту. Не долго осталось жить Петру Михайловичу. Сразу пойдем, Толик, или подождем развязки?

— Развязка, Сережа, уже скорее всего была. Расчленять он идет твоего Михалыча и скрывать следы преступления. Ты посмотри какая у него походка — мясник натуральный.

— А еще котов любит гад. Пойдем за ним, Толик, потихоньку.

Как только Семенов скрылся в подьезде дома, туда же следом зашли Сыроежкин и Серомышин. На площадке четвертого этажа было многолюдно. Техник жилконторы и еще две женщины с радостью встретили появление Семенова.

— Что тут у вас происходит? — спросил появившийся вслед за Семеновым Сыроежкин, одновременно безуспешно пытаясь спрятать пистолет в задний, явно недостаточный для этого по размерам карман брюк, отчего со стороны он смотрелся как мужчина нервно потирающий заднюю часть тела. Поднимавшийся сзади по лестнице Серомышин, поотстал, опасаясь непроизвольного выстрела досланного в патронник патрона с повреждением ягодиц товарища. Таких примеров в его практике было немало.

— О, милиция! Это хорошо. Без участия милиции я двери не ломаю, — обрадовался Семенов, краем глаза наблюдая манипуляции Сыроежкина с пистолетом, который из заднего кармана, на глазах у собравшихся благополучно перекочевал в наплечную кабуру.

— Два дня заливает водой весь подъезд из стошестидесятой квартиры, — запричитала техник жилконторы. — Дверь никто не открывает. В подъезде вода перекрыта. Хорошо что вы подошли. Создадим комиссию будем дверь вскрывать.

— А куда жильцы подевались?

— Живут здесь два азербайджанца, никто их давно уже не видел и сосед Пшенко Петр Михайлович. Тоже пропал. Вот сестра его приехала Маргарита Степановна — в квартиру попасть не может.

Маргарита Степановна Пшенко, полная, необъятных размеров пожилая женщина принялась рассказывать, что два дня назад ей домой по телефону позвонил брат Петр и стал звать в гости, просил помощи, говорил что его обещали утопить в унитазе соседи. Зная пристрастие брата к горячительным напиткам, и приняв зовы о помощи за очередной пьяный бред, Маргарита Степановна, проживавшая на другом конце города, в гости не поехала. Но потом забеспокоилась. Приехала и узнала о потопе.

— Наверное, опять мимо унитаза сел и погиб мой братик, — причитала Маргарита Степановна. — Он ведь у меня инвалид безногий, да выпивает еще сволочь. Давайте дверь ломайте скорее.

Техник участка с согласия работников милиции составила акт о вскрытии квартиры и дала команду Семенову на взлом дверей. Дверь была открыта виртуозными руками Савелия не более чем за минуту каким — то извлеченным из чемодана хитрым крючком, что вызвало всеобщее восхищение присутствующих. Сыроежкин даже немедленно отобрал этот крючок, несмотря на робкие возражения Сени, и положил его к себе в карман для дальнейшего изучения.

Из — за открытой двери Серомышин, как ни принюхивался никаких трупных запахов не уловил. При осмотре квартиры выяснилось, что она пуста. Был обнаружен разбитый унитаз и поврежденный сливной бачок, который и был источником залива ниженаходившихся квартир. В комнате Пшенко был беспорядок: ведра с неприятно пахнущими жидкостями стояли рядом с полуразвалившимся диваном, на обеденном столе следы пиршества — рыбные кости и недоеденная килька в томатном соусе. Под самим же столом лежала та самая синюшная и с первого взгляда человеческая нога, которую Серомышин не так давно видел в оружейной комнате отдела.

— Это же новый протез моего брата, — рассмотрев искусственную ногу, испуганно заключила появившаяся в комнате Маргарита Степановна. — Это подарок нашего депутата. Куда же брат мой на одной ноге ускакал?

— Он у вас, без ног даже за женщинами скачет, по просьбе некоторых сантехников, — вспомнил Серомышин случай с нападением на Соловьеву Валентину Андреевну.

Семенов, услышав последнюю фразу, засобирался к себе в контору, заявив, что угрозу затопления он уже устранил.

— А вас Сеня, я попрошу остаться, — вспомнив фильм про Штирлица, остановил Семенова Сыроежкин, одновременно доставая из снятого с протеза ботинка помятую записку. Корявым почерком на ней было написано:«Люди, спасите, меня соседи увозят в какие — то Синие болота. Утопить хотят, помогите, комнату завещаю сестре».

— Вы, вот что, Маргарита Степановна, если брат ваш не объявится в ближайшее время, объявляйте его в розыск как безвестно пропавшего. Сантехник Семенов следует со мной в отдел для беседы. Технику участка квартиру опечатать. А ты, Серомышин, сделай обход квартир, может, кто чего слышал или видел и проверь, жива ли еще твоя жалобщица Соловьева. Она ведь в соседнем доме живет. Потом двигай в отдел, будем работать.

Распределив всем задания, Сыроежкин с Семеновым удалился, а Серомышин принялся обзванивать все квартиры подъезда. Двери как всегда почти никто не открывал. Однако единственная открывшая дверь на первом этаже древняя старушка, еще помнившая времена НКВД, и с тех пор твердо усвоившая необходимость докладывать органам все что видно из окна, сообщила, что два дня назад видела как пьяный одноногий сосед с четвертого этажа куда — то уехал со своими кавказскими друзьями на синем Запорожце с помятым задним бампером. При этом сосед — инвалид не хотел сам садиться в машину, скакал на одной ноге и кричал «помогите». Наверное, залезть в машину не мог самостоятельно, — заключила бабуля. Друзья ему помогли, затолкали в машину и уехали. Поблагодарив бдительную старушку, Серомышин отправился в соседний дом, навестить свою вечную клиентку Соловьеву.

После неоднократных звонков и безрезультатных громких стуков в дверь Соловьевой, у Серомышина зародились недобрые предчувствия. Дверь никто не открывал. Вышедшая на произведенный шум соседка из квартиры напротив сообщила, что еще вчера Валентина Андреевна попрощалась с ней, сказав, что уезжает жить в деревню. При этом двое смуглых мужчин, помогали ей выносить вещи в двух больших сумках, а потом увезли на синем тарахтящем Запорожце. Получив эту волнующую информацию, Серомышин поспешил в отдел.

* * *

Муса Велиев, занятый на торговой точке важным делом — натиранием до воскового блеска помидоров и яблок, прекратил свое занятие, заметив бегущего по улице Сеню Семенова с сантехническим чемоданом под мышкой.

— Куда спешишь, брат? Постой, да? Банан скушай.

— В тюрьме передачки кушать будем, Муса.

— Ээ… Какой турьма, слюшай, да?

— Большой, тюрьма, Кресты называется, — остановился запыхавшийся Сеня. — Менты меня замели. Убойный отдел. В клетку посадили. Опер Жук выпустил, сказал чтобы я пропал на месяц, пока все успокоится.

— Гдэ тэбя замэли, брат?

— В квартире Пшенко где твои земляки живут. Увезли деда для решения вопроса. И на моем Джексоне увезли, идиоты. Машина шумная, заметная. Унитаз разбили, подъезд залили, меня и дернули на устранение. А там менты. В отдел меня потащили на разборки. Теперь меня каждый день крутить — вертеть начнут. А я ведь побоев не переношу. И нервы уже на пределе. Сболтнуть могу чего — нибудь под пыткой.

— Сэня, ты мэня нэ знаешь. Отрежь сэбе язык и молчи, да? Пэрэдачка хороший в турьму будет. Овощ, фрукт, мясо копченый.

— Нет уж, Муса. В тюрьме сам сало с урюком лопай. А я сваливаю на зимнюю базу. Гуд бай мой друг.

— Бай бай, брат, бай бай. Уснешь скоро Сэня навсегда, — задумчиво шептал Велиев, наблюдая как Семенов проворно скрылся за торговой точкой в кустах бурно разросшихся на обильно выбрасываемых в них арбузных и банановых корках.

* * *

Возвратившись в отдел и заглянув к Сыроежкину, Серомышин застал друга в состоянии сильного возбуждения.

— Нет, Серега я на этих Федотовых, Жуков и Тюбиковых, рапорт в главк напишу, — шумел Сыроежкин, нервно открывая зубами бутылку водки. — Беспредел устроили. Я Семенова в клетку посадил и пока ходил настраивать свой детектор лжи, они его выпустили.

— Как это выпустили?

— А вот так. Жук мне заявляет, что Семенов внештатник, и задерживать его можно только с его, Жука, личного согласия. А Федотов с Тюбиковым глазами моргают, говорят, человека могут содержать в камере только подозреваемого по возбужденному уголовному делу. Законники нашлись. Убойный отдел ни во что не ставят. Сейчас стакан выпью и в прокуратуру доложу. А потом и в главк бумагу накатаю.

— Значит, Толик, рыльце у Семенова и его покровителей точно в пушку раз все так обернулось. Как и где его теперь задержать?

— Официально задержим. Розыск объявим федеральный на всех этих Алиевых, Мамедовых и Семеновых.

— Ну с первыми двумя, все ясно — пальчики оставили на месте преступления, а на Семенова что у нас есть, Толик? Мы можем только предполагать что злодей он великий. Но ни одного серьезного доказательства на него нет.

— Поймаем Тозика и Айвазика — я из них всю душу вытряхну. Они мне этого Семенова по полной программе сдадут.

— Между прочим, Толик, Соловьева тоже пропала — была увезена на Запорожце двумя кавказцами как и Пшенко.

— Вот, вот, Серега. Не наш ли Семенов предлагал твоей Соловьевой переехать жить в деревню? Не он ли был в свое время владельцем Запорожца? Одна банда. Бандитский БМВ — запорожской серии, это — раз. Пахан у них Сеня «Уролог», это — два. Мне лично все ясно. Но есть над чем подумать. И ты, Серега, водки выпей, подумай и иди работать. Если что надумаешь или будет интересная информация — приходи, еще налью — я на связи.

Глава пятая Кошмары и ужасы дознавательской жизни

В середине января 2003 года Серомышин, направив в суд полтора десятка уголовных дел, стал неожиданно для себя опытнейшим дознавателем, был официально поставлен на должность и уже стажировал новую сотрудницу — выпускницу юридической академии Таню Пухову. Пышная стройная блондинка ни разу в своей жизни не видевшая ни одного уголовного дела и, несмотря на наличие солидного образования, имевшая самое смутное представление о содержании уголовного кодекса, насмотревшись телесериалов о ментах, рвалась в бой. Времена между тем наступили тяжкие. В связи с предстоящим 300 — летием Петербурга вся милиция была поставлена на «уши», то есть переведена на усиленный двенадцатичасовой вариант работы без выходных. Профилактические операции «Улица», «Надзор», «Арсенал», «Вихрь — Антиреррор», — следовали одна за другой. В этих условиях, перед Серомышиным стояла задача в короткий срок на конкретных примерах сделать из Пуховой профессионала. Вскоре подобный случай представился.

На утреннем совещании дежурный 101 отдела Федотов доложил начальнику и собравшимся сотрудникам, что в 10 утра в начале рабочего дня в отделе произошло ЧП. В помещение паспортного стола вбежал мужчина и на глазах у граждан, явившихся для обмена паспортов, нагадил на один из стульев.

— То есть как это нагадил? — не понял Тюбиков.

— Ну как говорят, по — большому. Народ закричал, все из паспортного стола выбежали. Я этого подлеца за шиворот и в обезьянник посадил.

— Так это что сумасшедший или террорист какой? Ты хоть выяснил личность негодяя?

— Да какой там террорист, Аркадий Акакиевич. Нормальный мужик. Спиридонов его фамилия. Я его спрашиваю, что же ты гад делаешь, совсем обнаглел в отделе милиции гадить? А он мне отвечает: я, говорит, кислого молока попил с утра, с похмелья, а потом вышел из дома — на работу ехать собрался. Пока ждал трамвая на остановке, рядом с отделом милиции в ларьке пивка взял — глотнул — добавил. В желудке, говорит, забурлило. Стал туалет искать, оглядываться, а рядом милиция.

— Причем здесь милиция и туалет?

— И я о том же его спрашиваю. А этот Спиридонов говорит, что в милиции туалет всегда есть. Прибежал, в отдел и попал в паспортный стол. Народ кричит: куда бежишь? Очередь займи. А он: какая очередь, туалет где? Никто не знает. Тогда, говорит, мочи терпеть уже не было и пришлось штаны снять — нагадить там где застала оказия: на ближайший свободный стул. Между прочим, уборщица тетя Маша убирать отказывается. Так что будем с мужиком делать, Аркадий Акакиевич?

— Как что делать? Уголовное дело надо возбудить за хулиганство. Вот группа дознания этим и займется. Дюжев, — обратился Тюбиков к насторожившимся дознавателям, — как старший группы решайте вопрос о возбуждении дела и аресте этого подлеца, как там его… Спиридонова?

— Здесь не хулиганство, Аркадий Акакиевич, — возразил Дюжев, — и даже не вандализм. Это скорее нарушение правил санитарии — административная статья. Пусть Федотов протокол составит, да и дело с концом.

— Я, Дюжев, опыта побольше имею и могу отличить хулиганство от разгильдяйства. Здесь показатель в работе можно получить неплохой. Выполняйте указание.

— А что с дерьмом делать, Аркадий Акакиевич? — задал вопрос Федотов. — Уборщица — то тетя Маша убирать отказывается. Это говорит не моя компетенция.

— Вот пусть сам этот Спиридонов и убирает, под твоим личным, Федотов, руководством.

— А вот этого делать нельзя, — возразил Дюжев. — Эксперта вызывать надо.

— Это еще зачем?

— Как зачем? Дерьмо, Аркадий Акакиевич, это вещественное доказательство. Необходимо сделать осмотр места происшествия. Эксперт должен все сфотографировать и образец фекалий изъять. Образцец следует приобщить к делу как вещдок, направить на экспертизу, чтобы определить кому вещество принадлежит. Уголовный процесс дилетантизма не терпит.

— Это уже ваши заботы. Делайте все, что требует закон, а я уезжаю в РУВД на совещание.

— Я, Аркадий Акакиевич, тоже уезжаю. Мне сегодня в поликлинику ГУВД надо к психиатру на прием. Я ведь на учете. Сегодня диспансерный день. Здесь вот Серомышин остается и стажерка Пухова, пусть они и занимаются этим Спиридоновым.

— Вы у них старший, вы и решайте.

По окончании совещания, Дюжев сразу же направился в поликлинику, а Серомышин и Пухова отправились по рабочим местам.

— Ты, Таня, давай этим Спиридоновым занимайся, а я буду допрашивать бомжа. Со вчерашнего дня бомжик в отделе сидит за кражу колбасы из универсама.

Таня Пухова надула щеки, а затем впала в панику граничащую с истерикой:

— Это что же я должна вещдоки из паспортного стола осматривать, фекалии разные? Да я лучше уж уволюсь, чем такие уголовные дела расследовать.

— Ты, Таня, так всерьез все не воспринимай, — попытался успокоить Пухову Серомышин. — Дюжев ведь специально над начальством поиздевался. Не будет здесь никакого уголовного дела. Ну, максимум мелкое хулиганство будет. Ты у этого Спиридонова объяснение возьми, запиши поподробнее: что ел, что пил, как туалет искал. И вынеси постановление об отказе в возбуждении уголовного дела, а я тебе помогу.

— Все равно не буду я такими гадостями заниматься. Мне даже вопросы на эту тему задавать противно. Хитрые вы очень с Дюжевым. Себе материалы получше забираете, бомжиков разных допрашиваете, а мне молодому специалисту сразу осмотр дерьма. Позвоню начальнику отдела дознания, все расскажу, как вы меня стажируете.

— Ну хорошо, Таня. Забирай из клетки бомжа. Допрашивай его по краже. А я со Спиридоновым сам разберусь.

Проконсультировавшись по телефону с прокурором, Серомышин, опросив Спиридонова, отказал в возбуждении уголовного дела и передал задержанного участковому по территориальности для профилактической беседы и составления протокола. Все дело, включая переговоры с тетей Машей по вопросу уничтожения вещдоков, заняло двадцать минут. Вернувшись в кабинет, Серомышин стал наблюдать как Таня Пухова, морща носик, допрашивает пожилого воришку колбасы — бомжа со стажем — Куроедова Сергея Ивановича, от которого исходили, мягко говоря, неприятные запахи месяцами не мытого тела.

— Ты, Таня, Сергея Ивановича в коридоре посади. Дверь в кабинете открой и допрашивай спокойно. На расстоянии от него меньше пахнуть будет, — жалея молодую сотрудницу посоветовал Серомышин. Но Пухова, подозревая подвох, доброму совету не вняла.

— Опять надо мной издеваетесь, Сергей Клавдиевич? Я что же кричать должна на весь коридор?

— Работай, Таня, как тебе удобно. Мое дело — совет дать. Я рядом посижу — помогу если что.

Пухова, подозрительно посмотрев на Серомышина, продолжила допрос Куроедова.

— Как вас зовут, задержанный?

— Иногда зовут «иди сюда», иногда «пойдем выпьем», а фамилия по паспорту Куроедов.

— У вас паспорт эсэсээровский?

— Что? — не понял Куроедов.

— Эсэсээровский паспорт у вас?

Задержанный задумчиво подергал длинной спутавшейся бородой, но ничего ответил.

— У вас паспорт старый советский или новый российский? — поправил Пухову Серомышин.

— Россиянский конечно. Мне его в ночлежке выдали на Бакунина, как постоянному читателю газеты «На дне», — оживился Куроедов.

— В сколькикомнатной квартире вы проживаете? — продолжила допрос Пухова, соблюдая методику изученную в университете.

— Чего? — опять не понял Куроедов.

— В сколькикомнатной квартире проживаете? — не унималась Пухова. Серомышин не вмешивался.

— Аа…, — дошло наконец до Куроедова. — В подвале у меня две комнаты.

— Так и запишем, — склонилась над протоколом Пухова, и вдруг… резко вскочила со стула. — А-а-а… — кричала Таня, размахивая руками, словно отбиваясь от кого — то невидимого.

Подбежавший к столу Серомышин, увидел прыгающую по протоколу обыкновенную вошь, что в избытке водятся в волосяных покровах лиц без определенного места жительства. Ловким ударом ладони, Серомышин уничтожил неразумное насекомое, после чего отвел — таки Куроедова в коридор и посадил на стул у входа в кабинет.

— Не слушаешься моих советов Таня. В нашей работе разных людей допрашивать приходится. И бомжей в том числе. А они ведь к нам попадают еще до санобработки. Это в тюрьме они уже чистые. А у нас в кабинетах прямо с улицы. Поэтому допрашивай их всегда на расстоянии — из коридора. И не забывай, что у них еще кроме вшей и туберкулез и разная другая гадость бывает. Для них всегда держи в запасе отдельный стул и авторучку. Поняла?

— Наверное…, — как — то неуверенно ответила несколько успокоившаяся Пухова, но все еще с подозрением поглядывая то на задержанного, то на своего учителя. Тогда Серомышин, неудовлетворенный ответом стажерки, решил напугать ее окончательно, чтобы слушалась впредь старших товарищей.

— А известно ли тебе, Таня, что в одном из соседних отделов милиции Купчино, все дознаватели, в том числе и женщины, ходят стриженые наголо.

— Нет…

— А знаешь почему?

— Нет…

— Потому что педикулез подцепили. Допрашивали бомжей без соблюдения мер безопасности и теперь лечатся. А единственный способ лечения этой болезни — сбрить все волосистые части тела. Подчеркиваю: весь волосяной покров, все части тела имеющие волосистость. Усекла опасность?

— Усекла, — испуганно трогая обеими руками свою пышную прическу и посмотрев на волосистость ушей Серомышина, ответила Пухова. — Нет, пожалуй, я от вас уволюсь. Пойду стажироваться в суд.

— А там думаешь лучше клиенты? Там еще хуже. Рассказать?

— Не надо мне больше ничего рассказывать. И зачем я, дура, на юриста училась? Надо было на экономиста.

— Ладно, Таня, не горячись. Возьми себя в руки и продолжай работать. Клиент ждет.

Серомышин сдул с протокола убитое насекомое. Посадил за стол стажерку. Вложил ей в руку авторучку.

— В сколькикомнатной квартире вы проживаете? — громко закричала Пухова из кабинета, сидящему в коридоре Куроедову. Допрос продолжался.

Глава шестая Визит ветерана

Следующим рабочим днем дверь в кабинет Серомышина со скрипом отворилась — на пороге возник древний сгорбленный старик, опирающийся на палку.

— Здравствуйте молодой человек. Разрешите представиться — заместитель начальника Фрунзенского РУВД подполковник милиции Серебров Вениниамин Павлович, — прошамкал беззубым ртом дед.

— Что? — не понял Серомышин, подозревая в визитере очередного сумасшедшего.

— В 1957 году. В этом году меня поставили на должность. А сейчас я в отставке. Разрешите войти и присесть?

— Заходите, Вениамин Павлович, присаживайтесь. Ветераны — уважаемые люди. Я — Серомышин Сергей Клавдиевич. С чем пожаловали?

Дед, шаркая ногами, опираясь на трость и одновременно придерживая рукой поясницу, добрел до стула и осторожно присел, внимательно вглядываясь подслеповатыми глазами в небритое лицо Серомышина.

— Вы, Сергей Клавдиевич, дознаватель?

— И дознаватель и докопатель в одном лице. В смысле докапываюсь до истины моментально.

— Это хорошо. Помните советский сериал «Следствие ведут знатоки»? Вы очень похожи на главного героя.

— Мой любимый мультфильм «Следствие ведут колобки», других не помню. Вы к чему клоните вообще? Если просто поговорить пришли, то мне некогда — работы уйма.

— А глухарей много у вас — в смысле нераскрытых преступлений? Краж? Нападений на объекты?

— Хватает.

— Это хорошо что много работы.

— Чего ж хорошего?

— Сейчас поясню. Мы с вами, Сергей Клавдиевич, можем неплохо подзаработать на этом вале преступности.

— Бизнес — план у вас есть?

— Точно. Я сейчас на пенсии работаю заместителем директора охранной фирмы «Хамелеон «и приглашаю вас к сотрудничеству.

— Хорошо еще что «Хамелеон» а не «Оборотень». А то был бы я внештатный Оборотень вашей фирмы. Впрочем, Вениамин Павлович, мне цель вашего визита, скорее всего, ясна. Вы мне пришли посоветовать всем жертвам преступлений, всем пострадавшим от краж предприятиям рекомендовать вашу фирму для их охраны и я с каждого заключенного вами договора на охрану буду получать процент. Так?

— Совершенно верно. К вам ведь люди приходят с заявлениями о кражах каждый день, мы всех возьмем под охрану. И я вам действительно предлагаю очень хороший процент от каждого клиента, которого вы к нам направите. Но как вы догадались о моих предложениях?

— Вениамин Павлович, ко мне сотрудники охранных фирм ходят с такими предложениями чуть не каждую неделю. Задолбали уже своими процентами. Слишком большая конкуренция на вашем рынке. Что вам всем неймется? Все уже итак под охраной. Вам сколько лет, уважаемый?

— Я 29 года рождения. 74 уже.

— Ну и сидели бы на пенсии, на даче в кресле качалке.

— Не люблю я дачи, Сергей Клавдиевич. Наше поколение целину поднимало — поднять не могло, а с дачей разве справишься? Я там загнусь от радикулита на грядке. Я бы сейчас оперуполномоченным поработал…, — ветеран мечтательно посмотрел на стопку уголовных дел и старческие глаза его повлажнели.

— Знаю, знаю. Чекисты бывшими не бывают. Вы мне лучше расскажите, что тут было на месте нашего отдела в 1957 году и чем вы занимались?

— Деревня была. Только Купсино, а не Купчино. Двадцать пять дворов. Церквушка. Три улицы. Между прочим одна из них называлась Купчинская улица. Вокруг деревни, пастбища, яблоневые сады и поля совхоза «Ударник». Мы его между собой называли совхоз «Красный лапоть», а иногда «Большое дышло» — девки там были большие, грудастые. Знаменитые купчинские свалки рядом были. Мой папа там беспризорников ловил в двадцатых годах — тоже чекист был.

— И много ли было кошмаров в деревне на Купчинской улице, в смысле преступлений?

— Сарай стоял на Купчинской. Приезжаем как — то, смотрим — замок открыт. Решили, что кража была. Два дня я в засаде на чердаке сарая просидел, ждал, когда вор придет.

— Дождались?

— Да. Пришел хозяин, сказал, что никакой кражи не было, просто забыл закрыть замок. Вот такие кошмары в засаде.

— Да вам, Вениамин Павлович, просто делать было нечего в те годы. Преступность хоть была реальная?

— Преступность? — нахмурил лоб Серебров. — Белье на чердаках воровали. Его тогда в жилых домах сушили почему — то на чердаках, сейчас они мансардами называются. Но заявления мы не принимали, чтобы раскрываемость не снижать.

— И большая была раскрываемость?

— Всегда сто процентов. Один месяц даже помню, получилось случайно сто три процента. Заявление я не принял, а вора поймал. То есть сто процентов уже было, а я еще три добавил.

— И что за вор?

— Женское белье воровал с чердаков, на себя надевал и ходил в нем. А потом раздаривал белье детям. Больной человек. Пять лет лагерей дали.

— А машины у вас какие были? Уазиков же тогда не было. Виллисы что — ли?

— Всего было три машины. У начальника РУВД «Победа». У зама по уголовному розыску «Москвич-400». И еще один грузовик был — автозак. Мы его «Марусей «звали.

— Почему «Марусей»?

— Не знаю. Все милицейские грузовики мы называли «Марусями». Была еще конюшня в одиннадцатом отделении. На конях участковые работали.

— Да. Читал. Женщина была начальник в одиннадцатом отделении.

— Была, была и в одиннадцатом и в двенадцатом. Сейчас таких женщин нет.

— Ну почему же нет. У меня вот сотрудник — Таня Пухова вчера так с ворюгой разобралась — он до сих пор в камере рыдает.

— Женщины всегда были самыми злобными следователями в системе НКВД. Жаль что вы, Сергей Клавдиевич, не хотите сотрудничать. Может вам подсказать что — нибудь по конкретному делу? Профессинализм, как говорят, не пропьешь — с годами он только увеличивается.

— А что вы можете подсказать?

— Могу по интуиции подсказать, где прячется скрывшийся от вас преступник.

— Да? Ну подскажите как мне бандита задержать который от меня скрылся.

— Кличка у бандита есть?

— Есть. «Уролог».

— Не зря мы с вами, Сергей Клавдиевич, женскую тему в нашем разговоре сегодня затронули. Чтобы поймать любого бандита, найдите его женщину. Никогда не теряйте время на поиск самих преступников — ищите их женщин. Будет женщина, будет и бандит. Поговорите с женщиной преступника, проследите за ней, и результат будет обязательно. И просматривайте чаще советские фильмы — про «Маньку Облигацию», например. Очень помогает в работе. Ну ладно, разрешите откланяться. Пойду я по другим отделам, может там подфартит. До свидания, Сергей Клавдиевич.

— До свидания.

Серебров, держась за поясницу, покинул кабинет, а Серомышин задумался над словами ветерана милиции: «Есть ли женщина у Семенова? А где наша Валя Воробьева? Ведь она так ко мне и не зашла с информацией, а клялась, обещала. Надо ее разыскать. Дверь у Семенова никто не открывает. Где ее найти?»

Глава седьмая Развал дела Загуляева

Размышления прервал Дюжев, вернувшийся из очередного похода по поликлиникам.

— Что сидишь, Серега, скучаешь, в носу ковыряешь? Работать пора, а не сопли жевать.

— Случилось что, Саша?

— Случилось то, Серега, что твоего давнего клиента поймали. В дежурке Вова Загуляев сидит. Задержан постовыми по делу что в твоем производстве. Давай допрашивай его поскорее, отпускай на подписку о невыезде и заканчивай это дело. И постарайся до 16 часов уложиться. Жук сегодня в вечер работает, придет — Вову терзать начнет. Надо успеть до его прихода. Потом поздно будет — от Вовы ничего не останется. Я уже и адвоката для Вовы пригласил. Сейчас Глеб Осипович подъедет.

— С Вовой я общаться люблю. Занимательный паренек. Анекдоты рассказывает. Слушай, Саня, а ты дело в отношении Вали Воробьевой прекратил?

— Еще в прошлом году. За примирением с потерпевшим.

— Мне бы с ней пообщаться надо. Где б ее найти?

— У Вовы Загуляева и спроси. Он же экстрасенс с необычными способностями — про всех все знает. Только на стуле крепче держись и до прихода Жука успей. Боюсь, что после общения с Жуком все способности у Вовы пропадут.

В коридоре послышался шум падающей швабры и звон опрокинутого ведра.

— Куда прешь по ведрам? Ноги вытирай, — донеслись из коридора гневные окрики уборщицы тети Маши. В ответ раздался дикий хохот, и низкий бас огласил коридорное пространство:

— Ведра в сторону. Трепещите колбасёры. Адвокатура идет.

— О! Глеб Осипович сегодня похоже навеселе, — насторожился Дюжев.

Шумно распахнулась дверь и в кабинет широкой поступью шагнул крупный с округлым брюшком седовласый мужчина. Колючий взгляд серых глаз, простреливающих присутствующих из — под насупившихся бровей, дополнялся важным внешним видом создававшимся ярко желтым галстуком висящем на серо — зеленом костюме и остроконечными ботинками крокодиловой кожи не менее чем 46 размера. Пользуясь такой обувью, трудно было пройти мимо ведер тети Маши и не задеть их. Отчего конфликт уборщицы с владельцем ботинок был неизбежен.

— Здравствуй Саша Дюжев. А с вами давайте знакомиться. Пайтон Глеб Осипович. Россиянский адвокат, — вошедший протянул Серомышину толстую с короткими пухлыми пальцами ладонь, в недрах которой буквально исчезла рука дознавателя.

— Сергей Клавдиевич. Россиянский дознаватель, — растерянно вырывая свою руку из лап посетителя, промолвил Серомышин.

— Ребята, сколько можно работать? Ехали бы вы в Кавголово на лыжах кататься с девчонками, — заявил Глеб Осипович, усевшись на жалобно скрипнувший стул и обдав присутствующих могучим пивным перегаром, отчего немедленно стали запотевать оконные стекла.

— Кто же работать то за нас будет? — обдувая прижатую руку, спросил Серомышин.

— Я вам сейчас все дела развалю и вся ваша работа кончится.

Серомышин с укором посмотрел на Дюжева. В его глазах читался вопрос:«Кого ты мне привел?»

— У вас по делам одни невиновные привлекаются, — продолжал свою речь Глеб Осипович, — Что это за работа над невинными людьми издеваться? Хватит работать давайте пиво пить. Угощаю. Работа, ребята, от слова раб. Человек создан для счастья, а не для рабского труда. Вспомните народную мудрость: От работы кони дохнут. Работа не волк в лес не убежит. Семеро с плошкой один с ложкой. Кто не работает, тот ест. Ешь — потей, работай — мерзни. А русские сказки? Ванька — дурак на печи лежит, ждет, когда печь сама поедет. Скатерть самобранка. Ковер самолет. Все это попадает в руки к тем, кто на печи лежит и пиво пьет. То есть работает головой, а не руками. Короче, если пива не хотите, предлагаю выпить водочки.

Пайтон открыл портфель и с шумом, едва не разбив, выставил на стол бутылку водки «Исток». Серомышин с Дюжевым молча глядели на бутылку, выражая гримасы недовольства на лицах. Адвокат сурово насупил брови:

— Вы чего молчите? Не пьете что — ли? Увольняйтесь тогда из милиции к чертовой матери! Зачем в милиции не пьющие?

Серомышин вопросительно посмотрел на старшего дознавателя. Дюжев, переборов в себе возникшее было желание послать адвоката куда подальше, решил на всякий случай не ссориться и обреченно достал из ящика стола три стакана и банку сардин.

— То — то же, — повеселел Пайтон.

— Дело не в том, Глеб Осипович, пьем мы или нет, — открывая консервную банку, рассуждал Дюжев. — Допросить надо задержанного, а потом уже и стаканами греметь.

— Зачем допрашивать? С утра выпил — весь день свободен. Шучу. Вот выпьем и допросим всех. Я лично буду допрашивать. А вы мне поможете. Люблю дознавателей учить работать.

— У вас то сейчас как с работой? Клиентов хватает? — разливая водку в стаканы, интересовался Дюжев.

— Конкуренция большая. Цыгане работу отбивают и целители народные.

— Как это? — не понял Серомышин.

— А вот, смотрите, молодой человек.

Пайтон достал из портфеля рекламную газету «Асток — Плюс». — Вот последняя страница. Читаю объявление: «Приворожу, отворожу, возврат любимых навсегда, корректировка кармы, защита в суде». Вы видете что делается? Теперь адвокаты и не нужны. Пойдете к целителю, он вам даст заговоры, в суде их почитаете про себя и вас оправдают. Зачем знать законы? Достаточно магического воздействия на судью. И многие судьи про это уже знают. Цветочки разные ставят в залах заседаний от сглаза. Между нами говоря, я тоже магией пользуюсь. Загляну женщине — судье в ее глубокие юридические глаза и действует: мягкий приговор в кармане.

— А цыгане как у вас работу отбивают?

— Также. Подхожу к Фрунзенскому федеральному суду, две цыганки стоят. Ты куда, говорят, идешь? В суд? Давай погадаем, хорошее решение судья примет, хороший приговор будет. Я им отвечаю, не надо мне гадать, адвокат я. А они мне: давай погадаем адвокат. Выиграешь дело. Удача будет. Еле отбился. Потом этих же цыганок в судах защищать приходится по делам о мошенничестве.

— Да тяжело вам работать. Ну давайте выпьем, — поднял стакан Дюжев.

Выпили, закусили.

— А вообще надоело мне работать на это бандитское государство, — продолжил беседу Пайтон. — Иной раз набегаюсь по судам, выпью пива и слышу внутренний голос: «Вот будет тебе 60 лет, и будешь ты сидеть на пеньке и думать: зачем я бегал по судам все эти сорок лет? Ради чего?»

— Ну, если не работать, чем же тогда заниматься? Водку что — ли пить? — поинтересовался Серомышин.

— Родовые имения создавать. Делом своим заниматься. На себя работать, а не на дядю и, тем более не на бандитское государство.

— Чего это вам так государство наше не нравится? — возразил Дюжев. — У нас демократия. Каждому задержанному бомжу положен адвокат.

— Вот именно — бомжу. У вас все задержанные по уголовным делам или бомжи, или падший социальный слой. Ведь если у задержанного преступника есть с собой хотя бы двести долларов, его любой милиционер отпустит, что не так?

— Бывает…

— А если денег при себе нет, в дежурной части у родственников денег возьмут и отпустят. Или опера разберутся еще до возбуждения уголовного дела. А если уж совсем у человека денег нет, тогда уже возбуждается уголовное дело и дознаватель вызывает адвоката. А мне что с этого человека взять? Нечего. А на что мне жить? На что строить родовое имение, если у вас все обвиняемые по уголовным делам малоимущие?

— Ну, Глеб Осипович, вам ли плакать? — осматривая с виду дорогие ботинки адвоката, возразил Серомышин. — Мне, например, подстричься не на что.

— А на ботинки не смотрите. На Апраксином рынке куплены за 250 долла… рублей. А то, что вы нищие и на зарплату не живете, потому что нельзя на нее прожить, мне известно. Увольняйтесь ребята, пока вас всех не пересадили. Не позорьте Россию.

— Да кто работать то будет?

— Не надо никому работать на государство. Работа от слова Раб.

— Да вы анархист какой — то, — начал сердиться Дюжев.

— Да, я анархист. Я против такого государства которое сажает невиновных бомжей. Я из личных средств построю памятник Российскому бомжу. Закажу его у скульптора Церетели. Это будет скульптурная группа: Бомж и милиционер с двумя понятыми. Из одного кармана бомжа выглядывают патроны, из другого наркотики. И бомж торжественно пишет на огромном протоколе из бронзы, что все это он нашел на помойке и в содеянном раскаивается. Это будет памятник системе показателей российской милиции.

— А что, я, пожалуй, сдам сто рублей из своей получки на строительство такого памятника, — заявил Серомышин взволнованный речью адвоката.

— Спасибо, молодой человек, — поблагодарил дознавателя Пайтон. — Можете сдать сто рублей прямо сейчас. Я думаю, одной бутылки будет мало. Саша Дюжев, наливай.

Выпили, закусили.

— Вот скажите мне, ребята, — продолжил свои размышления Пайтон, — почему государство занимается вымогательством? Почему я должен платить какой-то там транспортный налог за свой старый Форд, который давно свое отъездил, стоит у меня на дачном огороде и в котором я устроил курятник?

— Это уже должен быть налог со строений, — блеснул юридической эрудицией Дюжев.

— Правильно. Но это мое строение. Почему я должен за него платить какому — то государственному дяде? Этот дядя получает гигантстские налоги от экспортируемой нефти, и зачем ему еще драть последние копейки от несчастных владельцев древних Запорожцев? Чем этот дядя отличается от любого другого бандитского вымогателя? Тем, что бандитский вымогатель не будет так мелочиться. А государственный вымогатель заберет и последнее. Вот поэтому я анархист, в лучшем понимании этого слова, и постоянно думаю о том, как ликвидировать, расформировать и разогнать нашу россиянскую милицию занимающуюся не защитой, а угнетением своих граждан.

— Ну, Глеб Осипович, — возмутился Серомышин, — тогда нам нужно думать также о том, как разогнать и ликвидировать россиянскую адвокатуру, самим фактом своего существования поддерживающую функционирование этой гнилой системы.

— Да вы пьяны, молодой человек, — вспылил Пайтон. — Вы все ставите с ног на голову. Я не желаю больше с вами употреблять спиртные напитки. Давайте лучше приступим к нашей любимой работе. Дюжев, отвечай — зачем вы меня сегодня вызывали?

Судя по решительному изменению настроения Пайтона его разглагольствования были наконец — то завершены.

— Вот у Серомышина наркоман Загуляев задержан по розыску. Дело было приостановлено, сейчас возобновим, допрашивать его будем в вашем присутствии и обвинительный акт составлять, — пояснил Дюжев.

— Ну давайте ведите сюда вашего Вову Загуляева, а я пока дело посмотрю.

Пока Серомышин ходил в дежурную часть за подозреваемым, а Дюжев убирал стаканы со стола, Пайтон, просматривая уголовное дело перестал сердиться и начал потихоньку хихикать, а затем и вовсе хохотать, вытирая толстой ладонью выступившие слезы.

— Что там такого смешного? — забеспокоился Дюжев.

— Ой, умора… Вы меня сегодня хотите уморить. При личном досмотре Загуляева понятыми записаны две женщины. Вот, Дюжев, смотри: Валентина Воробьева и какая — то Евгения Долматова. При личном досмотре понятые должны быть одного пола с задержанным.

— Да?… А мы с Серомышиным и не заметили.

— Ну Серомышин понятно, молодой еще. Но ты то, старый волк, куда глядишь? Смотрим дальше: первоначальный допрос Загуляева произведен в нарушение закона без адвоката, задержан он у вас по рапорту в 12 часов, а наркотики изъяты в 11 час. 30 мин. Все. Дальше читать не буду. Отнесите это дело тете Маше в мусорный бак. Другие дела есть?

— Для вас больше ничего нет.

— И зачем я тогда в ваше Чукчино тащился? Загуляев мне, я надеюсь, возместит транспортные расходы? Я ведь к вам издалека — из самого Ебухова приехал.

— Откуда?

— Это я так свой район Обухово называю. Крайне сексуальный район — море общежитий. А ваше Купчино — это самое настоящее Чукчино. Это Камчатка. Дикий край. Из-за вашей коррумпированности одни бомжи по делам проходят. Не на ком денег заработать.

— Что вы такой сердитый сегодня, Глеб Осипович?

— Будешь тут сердитым, когда танки НАТО у границы Ленинградской области размещают. А вы тут сидите, ничего кроме своих дел не видите. Цены на нефть какие посмотри, Дюжев. На бирже паника. Нефть в мире кончается. А вам все по фигу.

— А мы что можем сделать?

— Вы то как раз можете. Переведите ваши Уазики на газовое топливо. Все стране экономия.

В кабинет вошли Серомышин и Загуляев. Пайтон, осмотрел потрепанную Вовину фигуру с ног до головы и, зевнув, потерял к нему всякий интерес, отвернувшись к окну. Дюжев попросил Загуляева выйти в коридор и обратился к Серомышину:

— Допроса сегодня, Сережа, не будет. Прекращай дело на Загуляева за отсутствием состава преступления.

— Чего так?

— Закон читай, Серега, и дела свои изучай повнимательнее. Понятые у мужчин могут быть только особами мужеского полу. А у тебя в деле какие — то Вали Воробьевы.

— Да? Про пол понятых я знаю, но как — то в суете не обратил внимания… Слушай, Саша. Дело я прекращу, но Загуляеву об этом прошу — ни слова. Пусть у меня на крючке посидит. Мне с ним поговорить, перетереть кое-что надо.

— Ну иди ко мне в кабинет. Держи ключи. Перетрите там с Вовой что вам надо. А мы с Глебом Осиповичем по пивку дернем. Или может водочки, Осипович?

— Лучше пива. У меня от него подбородки хорошо растут. У адвоката должно быть три подбородка в виде складок на шее. Адвокаты с худыми шеями дел в судах не выигрывают и авторитета у населения не имеют.

«Также как и худые участковые», — подумал Серомышин.

Глава восьмая Удивительный рассказ Вовчика Загуляева

Закрывшись на ключ в кабинете Дюжева, Серомышин вел беседу с Загуляевым.

— Вовчик, у тебя кто понятые были, когда наркоту изымали?

— Девчонки две. Тоже из задержанных.

— А ты их знаешь?

— А кто их не знает? Валька да Женька, проститутки наши купчинские. А что?

— Да все нормально. Все по закону. Меня вот Валя интересует. Воробьева. Где ее найти можно знаешь?

— Сергей Клавдиевич, я все знаю. Я не знаю только арестуют меня сегодня или отпустят?

— По — всякому может случиться. Через час Жук на работу выходит, будет требовать твоего ареста и беседы с тобой наедине.

— К Жуку мне нельзя. Здоровье потеряю. Помогите, Сергей Клавдиевич, вырваться на свободу. А я вас отблагодарю так, как вам и не снилось.

— Это как же?

— А как угодно. Хотите расскажу все что знаю, про всех кто вас интересует? А хотите… долларов вам дам пару тысяч?

— Чего? Откуда у тебя Вова доллары?

— Оттуда, — Вова показал пальцем в пол, — из — под земли. Я ведь не зря по местам боев шастаю, роюсь — копаюсь.

— Доллары на местах боев копаешь?

— И такое случается. Если сами брать баксы боитесь, хотите я через адвоката, того — толстого что вы для меня привели передам. Как бы оплачу его услуги, а он с вами по — братски поделится?

— Про адвоката забудь. А что… доллары настоящие?

— Натуральные. Только вот 1939 года выпуска.

— Ну покажи мне свои доллары.

— Только когда выпустите. С собой не ношу.

Серомышин, недоверчиво посмотрев в невинные Вовины глаза, пришел к выводу о великой сказочной сущности этого паренька.

— Сказки я Вова люблю. Особенно Аркадия Гайдара — военные. Про мальчиша — плохиша. Ты мне их почитаешь на досуге. А сейчас, если хочешь уйти домой, расскажи мне, где найти Валю Воробьеву.

— А что ее искать? У подруги своей Женьки Долматовой живет. Ее адрес можете в моем уголовном деле почитать. В протоколе изъятия все данные понятых есть. Впрочем, я могу вам Женькин телефон дать. Позвоните ей да спросите где Валька. Записывайте телефон.

Серомышин вписал продиктованные Вовой цифры в перекидной календарь.

— Вова, а что нового про Сеню «Уролога» сказать можешь?

— О, Сергей Клавдиевич, много чего могу сказать. Тут целая история.

— Вовчик, я тебя внимательно слушаю.

— А домой отпустите?

— Не только отпущу, но и дело закрою, если что дельное поведаешь.

— Валька Виноградова с Сеней Урологом связалась. Поселилась у него. Теперь у них семья из трех человек.

— Почему из трех? Кто третий?

— Подруга Валькина — Женька Долматова. Она ведь тоже у Сени или вторая двоюродная жена, или подруга жены. Но сейчас квартира Сени пустует. Валька у Женьки живет. А Сеня в бега подался.

— Откуда Вова у тебя такие подробности?

— Я, Сергей Клавдиевич, уже пять лет состою членом поискового отряда «Забытая Родина». Все эти годы мы с товарищами работаем на местах былых сражений Великой отечественой войны. Официальная цель — поиск и перезахоронение останков советских воинов. Но вы понимаете, Сергей Клавдиевич, что в процессе раскопок попадается все что угодно — от взывчатых веществ до вещей куда более интересных.

— Чем ты, Вова, занимаешься я знаю. Но какая связь твоих занятий с информацией об интересующих меня личностей?

— Все просто как в танке КВ-1, который мы недавно откопали. Основной район нашей работы — Синявинские болота и Синявинские высоты. Страшнейшие бои там были я вам скажу…

— Скажи лучше при чем тут Валька Воробьева?

— Валька родилась и выросла в деревне Синькино на синявинских болотах. У нее там до сих пор домик остался, типа дачи. Я с Валей, можно сказать, с детства знаком. Около ее домика все перерыл. У нее на огороде, помогая сажать картошку, одних патронов ящика два накопал, а гранат… Ой. Будем считать что вы это не слышали.

— Болтлив, ты Вова. Но для меня это хорошо. Дальше что?

— А дальше то, что Сеня «Уролог» у Вали в деревне в ее домике и поселился. И неплохо живет.

— Чем же он там занимается?

— Всем жителям вполцены биотуалеты устанавливает. Из города привозит на каком — то Запорожце и пенсионерам продает в день выплаты пенсий. Народ доволен. Спрос есть. Сейчас ведь зима. В туалет на улицу ходить не удобно. Кроме того, наладил техническое обслуживание этой техники. Впрочем, вы у Вальки можете подробности узнать. Она в деревню к Сене частенько наведывается.

— Вова, позвони — ка Долматовой, попроси к телефону нашу подругу.

— Не вопрос.

Загуляев набрал номер телефона.

— Алло. Девушка, сколько у вас стоит расслабиться и забыться? Что? Не работаете уже? Жаль… Женька это я, Вова. Не узнаешь уже старых клиентов? Слушай, а Валюха дома? Позови — ка ее по делу.

Вова передал телефон Серомышину.

— Слушаю, — отозвался в трубке Валин кокетливый голосок.

— И я, Валюша, слушаю внимательно ваши объяснения.

— Кто это?

— Догадайся с двух раз.

— Кажется узнала. Сергей Клавдиевич?

— Он самый.

— Давно к вам хотела зайти, да все дела срочные не позволяли.

— Знаю я твои дела. Раз хотела, прямо сейчас иди. Я в кабинете жду. Полчаса хватит?

— Полчаса? Ну хотя — бы тридцать две минуты дайте, вещи собрать.

— С вещами собралась? Это хорошо. Значит чувствуешь свою вину. Впрочем, вещи можешь оставить, если есть что дельное мне рассказать.

— Конечно есть, Сергей Клавдиевич.

— Тогда жду.

— Ждите. Скоро буду.

В ожидании Воробьевой, Серомышин, вспомнив о недавно прозвучавших финансовых предложениях, продолжил беседу с Загуляевым.

— Так где ты, Вова, долларов накопал?

— Летом в Белоруссию ездил в командировку. В Гомельскую область. Ельский район. Мы там раскапывали партизанскую базу времен войны. Там и накопал.

— Откуда же на партизанской базе доллары взялись?

— Трудно сказать. Похоже что из Польши. Я эти баксы нашел в истлевшей сумке рядом с останками какого — то поляка. Сумка сгнила, а баксы, не как новые конечно, но сохранились отлично.

— А с чего ты решил что останки человека принадлежат поляку?

— Документы при нем были: Гжегош Бженчик Пчукевич, банковский клерк, польское удостоверение личности, выдано в марте 1939 года. То есть еще до начала второй мировой войны.

— И как же польский клерк в Белоруссию попал?

— Этот вопрос требует изучения. В сумке тетрадь была. Похоже что личный дневник этого поляка. Текст слабый, но почерк хороший и разобрать можно. Большую часть записей я перевел по словарю, но все равно нужно найти хорошего переводчика с польского на русский и кое — что уточнить.

— И зачем тебе, Вова, доллары 1939 года выпуска? Они же давно не действительные. В музей сдашь за деньги?

— Вы, Сергей Клавдиевич, плохо знаете Федеральную резервную систему США — это ихний главный банк так называется. Насколько мне удалось выяснить, в Америке до сих пор находятся в свободном обращении все долларовые банкноты начиная с 1928 года выпуска по настоящее время. Так что эти доллары вполне можно обменять на более свежие или на рублики.

— Ну это я не в курсе событий. И где же этот поляк лежал? Прямо с долларами в лесу?

— В лесу. Внешне там уже давно ничего от прежней базы не осталось. О том, что партизаны целый год жили в этом месте мы узнали от местных жителей и из архивных документов. Обычно мы копаем весной, когда земля выталкивает наружу свое содержимое после схода снега. Ямки всякие, холмики роем, помня при этом, что сапер ошибается только один раз. В одном месте в яме оставшейся от разрыва артиллерийского снаряда, земля как бы провалилась и остатки бревен из под нее торчат. Ясно, что землянка была или блиндаж и засыпало его взрывом. Я ковырнул лопатой саперной бревнышко — открылся лаз. Как — бы дыра в земле. Пролез туда. Вещи нашел, сняряжение, останки поляка и еще двух человек. На плече у поляка сумка с долларами была. Держался он за нее перед гибелью цепко — еле вырвал из его окостеневших пальцев.

— И сколько там было долларов?

— Немного. Десять тысяч всего.

Серомышин ухмыльнулся, но Загуляев казалось не замечал иронии дознавателя. С серьезным видом, с волнением в голосе и горящим взглядом он продолжал свой рассказ.

— Купюры интересные: и по сто и по… два доллара были.

— По два даже? А почему были а не есть? Где сейчас эта пачечка зеленых бумажек?

— Партнер мой забрал. Сказал, экспертам покажет, чтобы уточнить настоящие деньги или рисованные. Но я их хорошо рассмотрел — явно не рисованные, а ксероксов в те времена не было. У меня только две тысячи и осталось. Могу поделиться если дело закроете.

— И что партнер? Провел экспертизу?

— Меня он провел… Вокруг пальца. Не отдает деньги, говорит бандиты забрали. Кинул, гад.

— И кто ж это такой, твой партнер? Я его знаю?

— Вообще — то… знаете. Но я вам сейчас не скажу. Нельзя пока. Сам разберусь.

— Как знаешь…

Серомышин внимательно посмотрел в Вовины глаза. В них не было ни капли иронии, только легкая грусть от утраченного состояния. Рассказанная история, скорее всего, была явной выдумкой в которую сам Вова поверил как в настоящую. Однако какой — то интуитивный внутренний голос, идущий из подсознания, говорил дознавателю, что хотя Загуляев, безусловно, является великим сказочником, но, часть изложенных событий могла иметь под собой правдивую почву.

— И зачем, ты Вова мне все это рассказал?

— Если честно, то мне нужна помощь и новый партнер чтобы найти оставшиеся деньги.

— Меня что — ли в партнеры приглашаешь? И сколько еще осталось денег?

Загуляев тяжело вздохнул. Было видно что раскрывать все карты ему не хотелось. Но раз уж начал, решил идти до конца.

— Много. Почти пятьсот тысяч баксов. Огромная сумма для 1939 года. Да и в наше время не маленькая.

— Откуда такая сумма?

— Я же вам говорил, что сделал перевод записей Пчукевича.

— И что в этих записях?

— Сергей Клавдиевич. Доверяюсь вам полностью и рассказываю все как на духу. Надеюсь на вашу порядочность. Пообещайте, что все что я вам сегодня рассказываю не выйдет за пределы этого кабинета.

— Вовчик, если бы ты сомневался в моей порядочности, то разговор этот сегодня не начал. Так что рассказывай, пока немного времени есть, — Серомышин посмотрел на часы, — Скоро Воробьева подойдет.

— Вообще дневник содержит около ста страниц. Но из того что я перевел суть примерно следующая. Гжегош Пчукевич пишет что он в 1939 году работал клерком в коммерческом банке Польского городка Сувалки рядом с Советской границей. Испытывал симпатии к Советскому Союзу. Был польским коммунистом. Когда 1 сентября Гитлер напал на Польшу, управляющий банком приказал готовить все имеющиеся в банке наличные деньги к эвакуации. Две недели под налетами авиации вывозились из банка ценности которые формировал к отправке Пчукевич. 15 сентября около часа ночи когда Гжегош выгребал из сейфов последние пачки долларов, он услышал шум мотора. Выглянул в окно и увидел у ворот банка немецкий танк. Из башни выглянул немецкий танкист. Затем башня повернулась и пушка нацелилась прямо в окно из которого наблюдал Пчукевич. В городе были немцы. Служащие банка разбегались из него как крысы с тонущего корабля. Пчукевич схватил мешок со сложенными в него долларами и через запасной выход быстро покинул учреждение. После этого Гжегош описывает как он спрятал деньги у себя в доме. Жил в оккупированном городе и вступил в ряды сопротивления в Армию Крайова. На спасенные из банка деньги покупал оружие партизанам. Летом 1941 года когда Гитлер напал на Советский Союз и фронт ушел далеко на Запад, подпольная группа в которой состоял Пчукевич была разгромлена. Он чудом избежал ареста гестапо и с двумя оставшимися в живых партизанами перешел на территорию оккупированной Белоруссии. Десять дней они ходили по лесам Полесья пока не попали в белорусский партизанский отряд. С собой из Польши Пчукевич, принес рюкзак с оставшимися банковскими деньгами. Всего в партизанский отряд попало пятьсот тысяч долларов США. Дальше Пчукевич пишет, что большая часть денег была спрятана в тайнике недалеко от партизанского лагеря. Деньги по согласованию с командиром отряда предполагалось переправить в Москву в фонд обороны. Пчукевич описывает трудности партизанской жизни, высказывает беспокойство по доставке денег на Большую землю. Последняя страница дневника, говорит о том, что партизанский лагерь обстреливается карателями. В случае обострения обстановки, дневник он собирался уничтожить вместе с тайником. Записи обрываются, очевидно, в тот момент когда блиндаж был накрыт артиллерийским снарядом. Судя по всему, тайник с деньгами Пчукевич уничтожить не успел, как и свой дневник. И основная часть денег спрятана и до сих пор лежит где — то рядом с местом его гибели. Эти деньги, Сергей Клавдиевич, нужно найти. Я могу показать место раскопок, но мне нужен надежный партнер. Для безопасности перевозок ценностей желательно чтобы это был честный мент, к категории которых вы безусловно относитесь.

— Спасибо, Вова за доверие. Сомневаюсь я однако, чего это ради твой Пчукевич, находясь в экстремальной ситуации, ведет дневники с описанием баснословных сумм в долларах. Ведь дневник мог попасть к немцам.

— Вы, Сергей Клавдиевич, не понимаете психологии человека оказавшегося с большими деньгами вдали от родины в экстремальной обстановке. Ему нужно было с кем — то поделиться своими мыслями, пусть даже с самим собой. И дневник он все равно хотел уничтожить. Но не успел.

— Психолог ты, Вова. Захватывающую историю мне рассказал. А как у тебя дела с употреблением наркоты? Не под кайфом ли тебе все это приснилось?

— В полной завязке, Сергей Клавдиевич. Бабка моя полностью меня излечила. Я и кольнулся — то всего пару раз, как с Белоруссии вернулся. Да и то с перепугу от тех гигантских денег что поиметь мог. Как представлю полмиллиона зеленых бумажек — спиртное брать перестает, вот и решил наркоты попробовать.

— Короче говоря, покажешь мне дневник этого Пчукевича и образцы банкнот. Особенно меня интересуют двухдолларовые. А сейчас, Вова иди домой. Ты свободен как птица.

— И дело прекратите?

— Только с согласия прокурора. Мы его возьмем в партнеры.

— ??? — Загуляев округлил глаза.

— Шучу. Завтра я к тебе зайду и все обсудим. В дежурке забери вещи и домой, Буратино ты мой золотой.

Открыв дверь кабинета, Серомышин выпустил Загуляева на свободу и, посмотрев на часы, определил что прошло ровно тридцать две минуты с момента обещания Воробьевой явиться в отдел. Однако, не успев внутренне выругаться за неуважение к точности явки по вызову, он услышал в коридоре звонкий Валин голосок:

— Где мне найти, Сергея Клавдиевича?

— А чего его ходить — искать? И когда вы ходить перестанете и веники воровать? Ходют и ходют, гадют и гадют, — ворчала в ответ тетя Маша, широко размахивая мокрой шваброй по полу, отчего грязные водяные брызги летели на дорогую Валину беличью шубку.

— Я тебя, бабка, сейчас в ведре утоплю. Шуба три тысячи долларов стоит.

Тетя Маша, встретив отпор, скрылась в туалете, бросив на ходу ряд не вполне цензурных замечаний, смысл которых означал, что ее ведро стоит дороже. Серомышин, наблюдая за дамской беседой, отметил изменения в облике и внешнем поведении Воробьевой. Из забитой, неухоженной угонщицы, она за два месяца превратилась в хорошо одетую, острую на язык, самоуверенную особу.

Глава девятая Исповедь Воробьевой Вали

— Заходи, Валя. Не говорю, садись — сесть ты всегда успеешь. Говорю, присаживайся, — Серомышин гостеприимно принимал в кабинете Воробьеву, пододвигая ей лучший из отделенческих стульев, не издававший неприятных запахов, жалких поскрипываний и предназначенный для адвокатов и состоятельных лиц из числа задержанных.

— Что этот козел вам тут нарассказывал? — Воробьева, распространяя по кабинету аромат дорогих духов, вульгарно села на стул, положив ногу на ногу.

— Ты про кого, Валюша?

— Сами знаете про кого. Про Вову Загуляева.

— Какой же он козел? Он же не мент.

— Он хуже. Следит за мной уже много лет. Шпионит. И таким как вы все рассказывает.

— А ты, Валя, про него все расскажи. И вы в расчете будете. Но сначала хочу услышать про Сеню Семенова.

— Что вас интересует конкретно?

— Сначала расскажи как ты с ним рассчиталась за разбитую машину.

— Легко рассчиталась. Стала с ним жить. За каждый сексуальный контакт высчитывала из долга сто долларов. Через две недели не только рассчиталась полностью но наоборот, Сеня стал моим должником.

— Нельзя ли поподробнее?

— Когда долг был погашен, и я заявила что ухожу насовсем, Сеня расстроился, стал ныть, требовать продолжения отношений. Привык ко мне. Нет, даже больше. Влюбился в меня по уши — как поросенок. Как говорится любовь зла… Я согласилась, но за каждый контакт попросила платить мне ровно сотку. Через неделю деньги у Сени кончились.

— Что он такой малоимущий оказался?

— Он оказался многоимущий, но контактов было тоже довольно много. В этом плане, Сеня просто гигант. И вообще, Сергей Клавдиевич, зря вы к Сене привязались. Хороший он парень, кошечек любит и мне лично очень понравился.

— Мне он тоже понравился, не как мужчина конечно, а как любитель котов. Но ты же раньше говорила что он бандит. Убить тебя обещал за причиненный ущерб.

— Кто? Этот поросенок Сеня? Не смешите меня, Сергей Клавдиевич. Какой он бандит? Так… мелкая уголовная сошка, добрейшей души человек. Пыжится только иногда, под крутого косит. Дурачок натуральный. Он теперь у меня как шелковый. Слушается. Знает — если что вякнет, никакого секса два дня не получит.

— А оружие у него дома видела?

— Карабин охотничий Сайга — 20, с документами и разрешением на ношение. Патрончики к нему, порох. Пару ножичков полметровых. Больше ничего не видела.

— Снайперская винтовка?

— Никаких винтовок и гранат у Сени нет. За базар отвечаю. А вот разговоры по телефону на эту тему у него были. Он с каким — то ментом общается.

— Что за мент?

— Мне кажется из вашего отдела. Вообще на эту тему он очень скрытен. И еще азербайджанские друзья у него есть — Муса, Тозик и Айвазик.

— А с ними он чем занимается? Бананами торгует?

— И бананами и баранами тоже, если так можно назвать переселенцев.

— Каких переселенцев?

— Желающих переехать из города в деревню с доплатой. Сеня по квартирам ходит по своим сантехническим делам. Разведку проводит. У алкашей сантехника всегда не в порядке. Они постоянно заливают квартиры соседей. Сеня выявляет неблагополучные квартиры и сообщает Мусе адреса, где алкаши живут. Муса с братьями подыскивает жилье в деревне и переселяет бедолаг на свежий воздух. А после сделки они перечисляют Сене хороший процент.

— Все ясно. Черные маклеры.

— Сеня называет себя санитаром. И действительно дело полезное. Наше Купчино скоро станет чистым, престижным районом. Только вот деревня моя портится…

— Какая деревня?

— Синькино. Я там родилась. Выросла. Домов у нас пустых — море. Народ вымирает, спивается. Сеня с друзьями недавно туда две семьи привез на отселение. Я им домики подыскала.

— И что за семьи?

— Бабка сумасшедшая, да дед хромой. Им в городе жить тяжело. А у нас речка, лес. Ползай — чернику собирай. Счастливая старость.

— Ты, значит, Валюша, тоже в маклеры — риэлтеры подалась?

— Никуда я не подалась. Я отдалась и сожительствую с сантехником — риэлтером. Не безвозмездно конечно. И это, согласно нашей Конституции — лучше чем проституция.

— И где сейчас наш Сенюшка живет?

— На него менты наехали. Из — за чего не знаю. Вроде как бояться ему нечего. Ничего преступного за ним я не замечала. Но он испугался какого — то вашего не то Босоножкина, не то Сыроёжкина. Говорит, менты меня хотят физически уничтожить. Где — то он им дорогу перешел не в том месте. Короче, жалко мне стало этого зайца и я его спрятала у себя в деревне. В Синькино он сейчас живет в моем домике. Бабушку свою я временно у соседки поселила в доме напротив чтобы за Сеней на расстоянии наблюдала. И Сеня теперь в домике моем унитазный склад устроил. Все пытается унитазы кому — то в деревне продать. Пропагандирует у местных жителей какую — то локальную канализацию построить. Не может без своей любимой работы. А свою квартиру городскую закрыл. Кота мне отдал на воспитание. Ключ от квартиры мне не дает. Боится, дурачок, что я туда мужиков водить буду. Я с котом у подруги Женьки живу, пока Сене деревня не надоест.

— И чем же он еще там занимается кроме торговли унитазами?

— Чем там заниматься? На лыжах наверное катается, да водку пьет. Я к нему завтра собиралась. Поиздержалась я. Может деньжат даст, поросенок мой. Доллары у него водятся, только заплесневелые какие — то.

— Завтра я, Валя, с тобой поеду.

— А вот это не надо, Сергей Клавдиевич. Я вам, как на духу, все что знаю рассказала, но подставлять меня нельзя. Сеня скажет что я ментов навела и лишит содержания. На что я жить буду?

— Не лишит. Он тебя любит. Сеня, Валюша, замешан в очень скверном деле, связанном с убийством. Кстати, Тозик и Айвазик не с Сеней ли живут у тебя в деревне?

— Вот этого я не знаю. Я там уже месяц не была. Может и бывают. Домики пустые в деревнях ищут для клиентов. Думаете они кого — нибудь могли убить?

— Не думаю, а знаю. И если ты не хочешь быть соучастником в тяжком преступлении, надо мне помочь. Завтра поедем вместе. Покажешь где твой домик. С Сеней нужно очень плотно пообщаться чтобы он не тянул тебя за собой как члена банды.

— Что? Я то причем? Какая еще банда? Какое убийство? Сеня маньяк конечно. Сексуальный. Но не убийца. Я этого кота хорошо изучила. Но раз надо, давайте съездим. Придется сдать мне любимого раз дело такое скверное. Вы его надолго посадите?

— Если посажу, не расстраивайся. Найдем тебе другого богатенького буратино.

— Это кого же?

— Вова Загуляев тебе чем не нравится?

— Что? Не надо только надо мной издеваться, Сергей Клавдиевич. Я этого придурка с детства знаю. Он у меня в деревне весь огород так перекопал, теперь там картошка десять лет не растет.

— И что он там искал у тебя в огороде?

— Янтарную комнату.

— Какую комнату?

— В Пушкине в Царскосельском дворце янтарная комната есть, знаете?

— Знаю. А при чем здесь твой огород?

— А при том, что сейчас во дворце копия этой комнаты. А подлинник во время войны немцы вывезли и где — то спрятали. До сих пор неизвестно где. А Вова со мной когда в деревне познакомился, рассказывал что на моем огороде в войну два года стояла немецкая часть и были блиндажи. В этих блиндажах лежит часть янтарной комнаты. Попросил разрешение покопать. Денег нам с бабушкой дал. Два лета подряд с друзьями устраивал раскопки. Каски накопал, патроны, солдатские жетоны. Янтарной комнаты не нашел. Больной человек. Но я с ним иногда общаюсь — детство деревенское вспоминаю.

— А он тебе про какие — нибудь доллары не рассказывал?

— Доллары? Он с Женькой за любовь пытался расплатиться какими — то двухдолларовыми бумажками месяц назад. Такие доллары разве бывают? Обмануть хотел девушку. Женька его выгнала.

— А где он их взял, эти доллары, не рассказывал?

— Я и не спрашивала. На ксероксе наверное напечатал, мошенник.

— Ладно, Валюша. Завтра в восемь утра жду тебя в отделе. Одевайся по спортивному, поедем к тебе в деревню на лыжах кататься.

Отправив Воробьеву собираться в дорогу, Серомышин немедленно нашел Сыроежкина пребывавшего на рабочем месте в состоянии сильнейшей задумчивости.

— О чем мечтаешь, Толик?

— Да вот, думаю ночью в засаде посидеть у ларька Мусы Велиева. Тозика с Айвазиком надо покараулить. Никуда не денутся, прийдут к Мусе рано или поздно. И задним местом, Серега, чувствую — сегодня ночью придут. Кончать с ними надо. Время идет. Трупы множатся. Опять вчера два алкаша с концами исчезли. Будешь участвовать?

— В чем участвовать? В ночной засаде?

— Ну да.

— Да ты сдурел Толик. Зимой по ночам у ларьков сидят или дегенераты или…

— Аристократы?

— Вот именно, идиоты. И заднее место твое ничего не чувствует. Оно ощущает у тебя совсем не те вибрации которые нужны настоящему оперу.

— Не понял? Что за наезды? Что за критиканство? Ты что — нибудь умнее придумать можешь, дознаватель хренов?

— Ты мне лучше скажи, существуют ли в природе двухдолларовые банкноты?

— Конечно существуют. Купюра редкая но реальная.

— Да? Тогда слушай байки из склепа…

Глава десятая Разработка операции «Цунами»

Друзья проговорили два часа. Еще через полчаса план операции по обезвреживанию банды «Уролога» был закончен в квартире Вовы Загуляева на крупномасштабной карте Кировского района Ленинградской области разрисованной цветными карандашами. Карта содержала схему поселка Синькино на которой красными кружочками были обозначены объекты, подлежащие захвату. Синими стрелками были указаны направления движения группы задержания. Вова Загуляев, прекрасно ориентировавшийся на местности и поэтому, активно участвовавший в разработке плана, карандашом корректировал на схеме возможные пути отхода преступнных элементов.

— Итак, наша задача: по прибытии в Синькино, до наступления рассвета, скрытно выдвинуться к домику Вали Воробьевой, снаружи блокировать все входы и выходы и проникнуть в дом с помощью Загуляева, на условный стук которого, Семенов безусловно откроет дверь, — разъяснял присутствующим детали предстоящей операции Сыроежкин.

— Это что еще за условный стук такой? — не понял Загуляев.

— Стукнешь ногой посильнее и погромче по входной двери и крикнешь: «Где этот козел Сеня, который спит с моей Валей? Выходи подлый трус». Семенов не выдержав такой наглости, поспешит с тобой, Вова, разобраться и попадет тепленьким в наши крепкие милицейские руки.

— Сантехнические руки Сени покрепче ваших милицейских будут. Он унитазы и чугунные ванны каждый день ворочает, а вы авторучками по бумаге водите. Он вас как котят раскидает. И мне по голове даст. Сеню лучше сразу пристрелить при попытке к бегству, но не насмерть, а чтобы помучился и успел дать показания.

— Хочешь Вова, я тебе по голове сейчас дам, чтобы ты узнал крепость моей руки и не болтал глупости?

— Насилие неприемлю.

— Тогда меньше говори а больше слушай. Предлагаю выдвигаться ночью на двух машинах. Уазик в РУВД я уже заказал с водителем и милиционером, плюс этому берем Форд убойного отдела и одного нашего оперативника. Ночью заберем из дома Воробьеву — она поможет ориентироваться на местности. Загуляев отвечает за проникновение в дом к Семенову. Я руковожу операцией и отвечаю за скрытность выдвижения. Серомышин отвечает за вооружение и спецсредства. Думаю нам вполне хватит двух штатных пистолетов Макарова, милиционера с автоматом и резиновой палкой для вытряхивания пыли с одежды задержанных при получении первоначальных показаний. Вопросы есть?

— Зачем столько машин и сотрудников? — засомневался Серомышин, — что нам стоит задержать двух торговцев и одного сантехника полоумного?

— Недооценка противника, Сергей, первый признак непрофессионализма и возможного провала любой, самой тщательно подготовленной операции. Еще какие вопросы, сомнения, предложения?

— Водку с собой брать будем? — задал животрепещущий вопрос Серомышин, — завтра мороз обещают.

— Какая водка — селедка, Сережа? Дело сделаем, тогда и праздник учиним. Водку твоему начальнику отдела дознания Шмонзеру проставь. Нужно у него тебе какую — нибудь командировку оформить, чтобы у Тюбикова и других не возникло вопросов что ты в Синькино забыл.

— Да, Толик, ты прав. Дознаватели должны заниматься расследованием своих уголовных дел, а не преступников по кустам ловить. Не будет меня завтра на рабочем месте, Тюбиков рапорт в РУВД напишет и прогул мне залепят.

— Я тебя, Серега, официально включу в оперативную группу как бы для осмотра места просшествия, с начальством договорюсь. А Дюжев с Таней Пуховой без тебя справятся. Вроде как все мы решили, обсудили?

— Не все, — встрепенулся Загуляев, — предлагаю назвать операцию…»Цунами».

— Почему «Цунами», Вова, может быть операция «Ы»? — съехидничал Серомышин.

— Именно «Цунами». Большой океанской волной мы смоем всю нечисть, расплодившуюся на местах былых сражений за независимость нашей Родины.

— Круто, Вова. Пусть будет «Цунами», — заключил Сыроежкин.

Наблюдая, как Загуляев с вдохновением принялся фломастером рисовать название операции на схеме поселка Синькино, Серомышин обратился к художнику с давно интересовавшим его вопросом:

— Кстати, Вова, покажи — ка доллары свои исторические.

Загуляев как — то сразу сник и явно расстроился. Бросив фломастер на стол и сдвинув брови, он устремил взгляд на металлическую настольную лампу освещавшую схему операции.

— Я вам, Сергей Клавдиевич, по — товарищески, даже, можно сказать по — братски предложил партнерство, а вы, — Загуляев опасливо посмотрел на Сыроежкина, — Анатолию Николаевичу все уже рассказали. Не сохранили в тайне наш разговор.

— У меня, Вова, от моего друга, Толика Сыроежкина, никаких секретов нет. Все что знаю я, будет знать и он. Мы одна команда.

— Ну тогда смотрите.

Загуляев поднял со стола настольную лампу, открутил от нее металлическую круглую подставку и из образовавшейся ниши достал небольшую пачку двухдолларовых купюр, веером разложив их поверх план — схемы операции «Цунами».

— Смотри — ка, Серега, где наш следопыт баксы прячет, — с интересом рассматривая купюры, удивлялся Сыроежкин. — Я бы в лампу и при обыске не догадался залезть.

Серомышин помял в руках издававшие характерный хруст, пахнущие плесенью купюры и просмотрев их на свет лампы, изумленно закачал головой.

— А деньги, Толик, с виду настоящие, водяные знаки есть, а год выпуска и самом деле древний, 1939 — й. И много у тебя, Вовчик таких бумажек?

— Двухдолларовых всего двадцать штук, остальные по сотне в другом месте лежат, более надежном.

— Это в люстре что — ли? — Серомышин посмотрел на потолочный светильник.

— Какая разница, где? Это все остатки былой роскоши. Сеню Семенова за жабры брать надо — у него остальное.

— Слушай, Вова, скажи честно, как на духу, ты с Сеней Семеновым в Белоруссии партизанскую базу копал?

— Откуда знаете, Сергей Клавдиевич? Догадались что-ли? Или Валя сболтнула? С ним с подлецом копал. Он меня на баксы и кинул.

— Сеня Семенов, значит, твой бывший друг и товарищ? Что же ты мне мозги пудрил что он бандит великий?

— Раньше это был хороший человек. Я ему как брату доверял. А теперь Сеня испортился, с бандитами связался и сам бандит натуральный и есть. Поймаете его, я в пытках участие приму.

— Мы, Вова, менты а не бандиты. Пытками не занимаемся — блюдем европейскую конвенцию. А вот детектор лжи моей личной разработки применим обязательно, — мечтательно потер руки Сыроежкин.

— Слушай, Вовчик, а янтарную комнату ты зачем на огороде у Воробьевой искал? — хитро прищурил глаза Серомышин.

— И про это Валька рассказала уже? Нельзя с бабами ни с чем делиться. Скоро про это вся Германия узнает.

— Да при чем здесь Валькин огород и Германия?

— Да при том, что у меня есть схемы всех позиций 18 армии Вермахта группы армий Север, вплоть до батальона. Я в архивах и в интернете два года этот вопрос изучал.

— И что?

— А то, что новости по телевидению вы смотрите? Недавно сообщили что в Германии в семье бывшего немецкого солдата была найдена часть янтарной комнаты. Это янтарное полотно было привезено солдатом во время его отпуска на Родину в 1942 году и теперь по решению Германского правительства возвращено в Россию в Царскосельский дворец.

— А Валькины огороды здесь при чем, я так и не понял?

— Очень даже при чем. Я выяснил где этот солдат служил. Его батальон как раз стоял в районе Валькиного огорода и неоднократно обстреливался советской артиллерией. Там до сих пор остались следы воронок и заваленных немецких блиндажей. После того как немцы осенью 1941 года захватили Пушкин и Павловск, до войны они назывались Детское село и Слуцк, многие из немецких солдат побывали в разрушенных и сгоревших дворцах. Они покидали расположения своих частей и тащили из дворцов все ценное, чтобы в качестве сувениров увезти в Германию во время отпуска. Когда первые куски янтаря из Пушкинского дворца появились в немецких блиндажах, многие из простых солдат уходили из частей даже в самоволку, что в условиях немецкой фронтовой дисциплины было редким явлением. Но нарушали дисциплину с одной целью — утащить хоть кусочек янтарной комнаты. Я совершенно уверен, что много фрагментов янтарной комнаты еще можно найти в засыпанных и заваленных взрывами немецких блиндажах на местах сражений. И район Валькиного огорода представляет в этом плане, гигантскую историческую и культурно — археологическую ценность.

Загуляев закончил свою речь, проявив признаки явного волнения в виде капель пота выступивших на лбу. Серомышин с Сыроежкиным под впечатлением услышанного обменялись многозначительными взглядами.

— А что, Вовик, скажи честно, небось нашел ты кусочек янтарной комнаты? — осторожно спросил Сыроежкин.

Загуляев на мгновение замер, потом очнулся и отрицательно замотал головой, отчего капли пота на его лбу предательски увеличившиеся на глазах полетели на план схему операции «Цунами».

Глава одиннадцатая Операция «Цунами» началась

Ровно в шесть часов морозного, метельного утра следующего дня, Форд убойного отдела доставил Серомышина из дома к зданию отдела милиции. К этому времени Сыроежкин уже успел на служебном уазике проехать по домашним адресам и привезти к месту сбора едва проснувшуюся, помятую Валю Воробьеву и в контрасте с ней необычайно бодрого оперативника Семяненко, который в салоне машины, размахивая руками пытался развеселить девицу свежими белорусскими анекдотами. Валя, упершись лбом в стекло пассажирской двери, дремала, едва реагируя слабо подергивающимися бровями на хохот довольного своими шутками рассказчика. Сонный, зябко зевающий Вова Загуляев, стоял у крыльца отдела и угрюмо наблюдал как под руководством Сыроежкина милиционер — водитель УАЗа Колюня Докучаев загружал в машину полученные из оружейной комнаты боевую стальную каску, тяжелый свинцовый бронежилет, магазины с боеприпасами для автомата Калашникова и, собственно, сам автомат. Серомышин в свою очередь, потрогал рукой наплечную кабуру и, убедившись, что табельный пистолет на месте, вышел из машины. Потянулся, вздохнул морозный но явно не свежий от выхлопов трубы Южной ТЭЦ купчинский воздух, и подняв голову, посмотрел на слабо мерцающие в скором рассвете звезды, накрываемые зловещими черными тучами со скрывшимися в них снежными зарядами, отчего, казалось, предстоящий день не предвещал ничего хорошего. Осмотрев мрачное небо, взгляд Серомышина упал на освещенное окно третьего этажа отдела милиции из которого, за сборами оперативной группы, наблюдало чье — то бледно — серое человеческое лицо, наполовину закрытое шторой. Как видно, чужой взгляд почувствовал на своей спине и Вова Загуляев. Он также поднял голову и встретился глазами с человеком в окне. После чего неожиданно быстро развернулся, в два прыжка подбежал в служебному Форду и, проникнув в салон, нажал на фиксатор замка дверей. Лицо в окне исчезло. Не прошло и минуты как на крыльце отдела показался оперативник Жук.

— Слушай, Серомышин, куда это вы собрались в такую рань? Оружия набрали… В Чечню что ли?

— А ты, Вадик, что в отделе в шесть утра забыл?

— А я в ночь дежурил. Ночь тихая. Ни одной заявки. Так бы и спал до девяти часов если бы вы на улице не шумели. И хорошо что шумели и меня разбудили. Вижу Вова Загуляев с вами. Он то мне как раз и нужен. Выходи, Вова на беседу.

— Ты, Вадик, Вову не трогай, он мне сегодня помогает.

— Сначала я с ним разберусь, а потом уж пусть тебе помогает… Если жив останется. Ха-Ха. Выходи, Вова, подлый трус.

Загуляев забился внутрь салона Форда и не подавал признаков жизни.

— Вадик, иди спи и Вову не трогай. Не срывай нам операцию.

— Какая там у вас операция может быть с этим козлом недобитым? А эту б… Воробьеву вы зачем загрузили? Для группового секса?

— Что мы будем делать с Вовой и Валей, тебя Вадик не касается.

— Меня, Серега, в моем районе все касается. Загуляева я у вас забираю минут на двадцать. Отойди и лучше мне не мешай.

Жук, отстранив рукой Серомышина, подошел к Форду и безуспешно стал дергать дверную ручку, предусмотрительно заблокированную спрятавшимся в чреве машины Загуляевым.

— Жук, не ломай машину, — вмешался в происходящее Сыроежкин. — Иди в отдел и чтобы я тебя рядом с Вовой больше не видел.

— Ты чего, Толик, борзеешь? Если убойный отдел так значит очень крут? Я ведь и на твою крутую задницу найду член с винтом…

Сыроежкин подошел к Жуку, положил на его сутулое плечо свою могучую ладонь и не сказал, а ласково прошипел в ухо оторопевшего оперативника:

— Я тебе, Вадик Жучара, за Вову ноги переломаю и уши твои членоногие ментовские отстригу. Про Вову забудь навеки. Как мент мента тебя по — братски предупреждаю.

Жук на мгновение оторопел и как — бы задумался, потом, дернув плечом, сбросил руку Сыроежкина и повернувшись, отправился в отдел. Перед входом обернулся, процедил сквозь зубы:

— Ладно, ребята, разберемся еще… у кого из нас уши длинее…

Сыроежкин, нахмурившись, смерил Жука уничтожающим взглядом.

— Угрожать мне что — ли вздумал, Вадюша? Иди, занятие себе найди. Патронов у бомжей поищи. Ты же мастер по таким делам.

Жук, невнятно проворчал в ответ что-то нецензурное, и окончательно проявив свою неприязнь к присутствующим, громко высморкался на ступени перед входом, после чего скрылся за дверями отдела, провожаемый недобрыми взглядами коллег по борьбе с преступностью.

Через десять минут сборы были закончены и оперативная группа колонной из двух машин выехала на занесенную снегом Купчинскую улицу. В головном Форде управляемом Сыроежкиным, разместились Серомышин и Загуляев. В следом двигающемся Уазике, продолжал балагурить Семяненко, развлекая Валю, окончательно проснувшуюся после появления Жука, упомянувшего ее имя. На белорусские шутки оперативника реагировал только древний для службы в милиции пятидесятилетний водитель Колюня Докучаев, улыбавшийся беззубым ртом и косившийся хитрым правым глазом на беспокойное Валино лицо. После отъезда машин свет в окне на третьем этаже отдела милиции сразу же погас и этот факт не ускользнул от внимания Воробьевой, устремившей мимолетный напряженный взгляд в салонное зеркало заднего вида. Автомобили повернули на улицу Димитрова. Купчинская улица опустела. Спальный район все еще спал и, казалось, не хотел просыпаться в это морозное, метельное утро. Один только помощник дежурного, задремавший было в наступившей тишине у оперативного пульта дежурной части, встрепенулся, услышав торопливые шаги спускавшегося с третьего этажа человека.

* * *

Через час скоростной езды по Мурманскому шоссе показался наполовину занесенный снегом дорожный указатель населенного пункта Синькино. Черные, на фоне снежной целины, бревенчатые дома уже протапливались привыкшими рано вставать немногочисленными местными жителями, и разномастные печные трубы источали в сторону темнеющего по краю поселка соснового леса тонкие струйки ароматного дыма.

— Хорош дымок из березовых дров, — вдыхая носом морозный воздух и потягиваясь, жмурился от удовольствия Серомышин, первый покинувший прокуренный салон служебного автомобиля.

— Да, это тебе не пропахший вонючими грузовиками проспект Славы. Ляпота-а, — поддержал друга Сыроежкин, наблюдая как Загуляев, выскочив из машины, стал всматриваться в древнее покосившееся строение, одиноко стоящее у леса на краю деревни. — Давай Вова, бери под руку Валю и идите в сторону ее домика. Если Семенов вас заметит, непременно выскочит тебя побить. Только ничего и никого не бойся. Мы будем рядом и подоспеем вовремя.

Загуляев тяжело вздохнул, подал руку Ворбьевой, лениво вылезающей из высокой кабины Уазика и парочка, обнявшись, изображая влюбленных в зимнюю природу туристов, неспеша направилась к темнеющему у леса домику. Серомышин, Сыроежкин, Семяненко и Докучаев, оставив машины на дороге у вьезда в деревню, стали обходить место захвата с трех сторон. В домике Воробьевой было тихо. Печная труба не дымила, а окна были темны. Осторожно открыв слегка заскрипевшую калитку, Воробьева, медленно подошла к небольшой веранде дома и стала всматриваться в окна, покрытые морозными узорами. Загуляев вслед за Валей подкрался к входной двери и собрался уже начать стучать и кричать, как было условлено согласно плану операции. Но, неожиданно, на веранде раздались торопливые шаги и дверь с шумом открылась, ударив Загуляева по лбу. Вова от неожиданности упал в снег и мимо него, ничего и никого не замечая вокруг, пробежал Семенов, одетый в спортивные отвисшие на коленях штаны и рабочий ватник на голое тело. Загуляев, потиравший ушибленный лоб и отпрянувшая от окна Воробьева, проследили как Сеня скрылся в деревянном слегка завалившемся на бок туалете, одиноко стоявшем в углу приусадебного участка.

— Э, как его прихватило! — удивился резвости перемещений Семенова, наблюдавший за происходящим из — за сарая со стороны леса Серомышин. — Что будем делать Толик? Подождем пока облегчится?

— Будем брать парня прямо в сортире, и мочить на месте как нас учил родной президент, — принял мгновенное решение Сыроежкин.

Через три минуты, все еще сидевший в туалете Семенов, услышал приближающиеся со всех сторон к месту его утреннего моциона шаги, громко хрустевшие на морозном снегу. Не успев сообразить, что сие явление означает, и зачем столько народу одновременно решило посетить занятое им заведение, Сеня тихим голосом спросил окружающее пространство:

— Кто там?

— Сто грамм, — прозвучал ответ Сыроежкина.

— Не понял, кто?

— Конь в пальто. Выходи, гражданин Семенов, с поднятыми руками и, не одевая штанов. Туалет окружен, заминирован и подготовлен к подрыву. Резких движений делать не рекомендую.

Из дверей туалета выглянуло испуганное Сенино лицо.

— Да понял я, понял. Сдаюсь. Штаны хоть дайте одеть.

Пока Семенов покидал место своего последнего пристанища и покорно отдавался в руки представителей закона в лице Сыроежкина и Серомышина, Докучаев и Семененко проникли в незапертую дверь дома. После осмотра комнат, подвала и мансарды в виде чердака стало ясно, что Сеня проживал в домике один. Он вел холостяцкий образ жизни, о чем говорили жуткий беспорядок и горы немытой посуды, но, тем не менее, активно принимал гостей и занимался бизнесом. Пепельницы на неубранных столах были полны окурков. Стаканы с недопитой жидкостью указывали на то, что за столом пиршествовало не менее трех человек. По углам комнат стояли новые унитазы со сливными бачками и нераспечатанные коробки с комплектами биотуалетов.

— ОАО «Керамин», город Минск, — прочитал со счастливой улыбкой на лице Семяненко на одной из коробок. — Наши туалетики, белорусские. Спасибо президенту Лукашенко, научил их леженей трудиться. Теперь они работают, унитазы строят, а не поют как раньше: вот я лягу, прилягу…

Сыроежкин ввел в дом, скованного наручниками Семенова и усадил его на стульчак одного из унитазов, язвительно заметив при этом, что: «срантехник должен знать свое место». Постепенно комнаты заполнили все участники операции.

— Сенюшка, ты чего такой бардак в доме навел, — осматривая свою древнюю недвижимость возмущалась Воробьева. — Я тебе поросенку и пемолюкса для мытья посуды привозила и стиральных порошков…

— И ментов ты мне привезла, за все спасибо, Валюша…

— Да, и ментов. Все тебе привезла, а ты грязью зарос, мышей и тараканов развел. Ничего, теперь тебя в тюрьме приучат к порядку.

Семенов, с тоской посмотрел на Воробьеву, с искоркой злобы в глазах стрельнул взглядом на Загуляева и обреченно опустил голову. Оценив ситуацию, Сыроежкин, помня о том, что лучше всего колоть преступника в состоянии шока от неожиданного задержания, приступил к допросу.

— Подними головку, Уролог.

Сеня вздрогнул. Обиженно посмотрел исподлобья на оперативника.

— Какой это я еще уролог? Сантехником я работаю. Семенов моя фамилия.

— Ты, Сеня, не только срантехник, но и убийца, бандит с большой дороги.

— Это кого я убил? Я в жизни муху пальцем не обидел.

— Давай разбираться. У погибшей гражданки Леонтьевой ты унитаз чинил?

— Чинил, но ее пальцем не трогал. Она соседей залила, меня и вызвали.

— Давай дальше. У гражданина Пшенко унитаз чинил?

— Чинил, но…

— Никаких но, — подключился к допросу Серомышин. — Ты зачем заставил инвалида Пшенко Соловьеву Валентину Андреевну напугать? Зачем предлагал Соловьевой уехать в деревню? Почему эти люди исчезли после твоих ремонтов сантехники?

— Где их трупы? — наседал с другой стороны Сыроежкин.

— Какие трупы?

— Семяненко, давай сюда резиновую палку.

— Счас я табэ вставлю пару палок, — оживился Семяненко, доставая из — за пояса спецсредство ПР-70. — У ну снимай штаны.

Семенов испуганно зашмыгал носом.

— Не надо никаких палок мне вставлять. Живы и здоровы ваши Пшенко и Соловьева. На другом конце деревни живут.

— С чего вдруг они в колхозники подались?

— Я, ребята, сейчас вам все объясню. Попал я в банду действительно. Не спорю. Но не по своей воле. Сотрудничал я с риелторскими конторами. Работа моя сантехническая связана с посещением квартир. Денег платят не много. Ну и нашел халтуру. Выявлял где алкаши живут, да сообщал адреса в агенства недвижимости. Они мне за услуги немного платили. А потом с Мусой Велиевым познакомился. Он мне десять процентов предложил платить от стоимости квартиры, в которой я алкашей обнаружу и предложу им переехать с доплатой за город. Мне такие условия понравились. Я лично в этом никакого криминала не видел. Меньше будет пьяни — чище в подъездах и спокойней в районе. Две — три сделки провели, Муса на себя квартиры оформил, мне неплохой процент отстегнул. А куда жильцы девались я и понятия не имел. Откуда я знал, что они их отравили?

— Кто они?

— Велиев, да племянники его Тозик и Айваз.

— Откуда ты узнал, что они людей травят?

— Мне Муса сам по пьяни проговорился что водку клиентам носит во — первых, бадяжную, во — вторых с порошочками. А когда Леонтьева погибла, мне Тозик предлагал клофелину налить Соловьевой. И тогда я все понял, отчего народ мрет. Но Соловьева — то не пьяница, просто бабка веселая, но с приветом чуть — чуть. Мне ее жалко стало. Отказался я ее травить. А чтобы жизнь сберечь, уговорил уехать в деревню. Она глупая согласилась.

— Ты, Сеня, даже если, допустим, никого и не убивал, все равно совершил, как минимум, укрывательство тяжкого преступления. И за это понесешь уголовную ответственность.

— А вот ничего я как раз и не укрывал. Я все честно рассказал сотруднику уголовного розыска вашего 101 отдела.

— Это кому это?

— Жуку Вадиму Степановичу. Я ведь внештатник у него.

— Да? А Жук что?

— А ничего. Сказал мне, чтобы я молчал и продолжал сотрудничать с Мусой, а он сам во всем разберется. Даже приказал мне продолжать алкашей выявлять. А если не соглашусь, обещал посадить.

— За что?

— Был за мной грешок. Я ведь раньше судим был за квартирные кражи. Талант у меня. С детства любой замок открою. Люблю технику и сантехнику. И вот однажды поймал меня Жук при попытке открыть один замочек. Я и украсть ничего не хотел, просто замочек был интересный. Чудной замочек. Мне его захотелось попробовать открыть. Жук меня задержал при этом занятии. Я чтобы откупиться пятьсот долларов ему предложил коллекционных. Мы их с Вовой Загуляевым в лесу откопали. Жук доллары забрал, но попросил все остальные отдать для экспертизы на подлинность. И забрал у меня все восемь тысяч, да так и не отдал. Сказал, что они испортились при проведении экспертизы, и даже какой — то документ показал. Но зато про вскрытый замочек забыл, дело не завел.

— Врешь ты, Сеня, все про доллары, — вступил в дискуссию Загуляев. — Ты их сам все прикарманил, а на Жука сваливаешь.

— Дурачок ты Вова. Если хочешь знать, то Жук тебя в покое не оставит. Он ведь думает что ты знаешь где остальные пятьсот тысяч лежат. И пока ты ему все не расскажешь, не жить тебе Вова.

— Откуда он про остальные бабки узнал?

— От меня. Попадешь к Жуку на экзекуцию — все расскажешь, когда он тебе пальцы рук в дверном проеме прищемит. Я после такого допроса две недели не мог гаечный ключ в руках держать.

Семенов показал присутствующим свои руки, со следами неизвестно когда и от чего полученных повреждений. Сыроежкин недоверчиво покачал головой:

— Ты нам, Сеня, на жалость не дави. У нас методы погуманнее, но зато покруче.

— Что может быть круче переломанных пальцев?

— А вот не будешь нам всю правду говорить, тогда узнаешь наши методы. Скажи, Семяненко?

— А як же! — подтвердил белорус, поигрывая резиновой дубинкой.

— Вы мне его мужиком — то, хоть оставьте. Пригодится еще, — пожалела Сеню Воробьева.

— Я итак вам всю правду говорю. Как на духу, — клятвенно закивал головой Семенов.

— Ну рассказывай тогда дальше, что с тобой Жук еще сделал, — продолжал наседать на задержанного Сыроежкин.

— Да ничего больше плохого не делал. Приказал только стучать на всю округу и даже во внештатники записал. Удостоверение барабана выдал. А еще приказал с Мусой работать. А если откажусь, грозился посадить, наркоты подложить. Ну, сами знаете какие у вас методы. Так и попал я в банду. Но не по своей воле.

— И кто же в этой банде руководитель, Муса что-ли?

— Формально Муса. Но фактически кто-то из милицейского руководства.

— Да, Семенов. Мы с тобой так и начальника главка арестуем. Расскажи лучше, где Тозик и Айваз прячутся?

— Да на другом конце деревни живут. В подвале держат Пшенко и Соловьеву.

— Оружие у них есть?

— Скорее всего есть. Во всяком случае, патроны пистолетные у них на столе я видел.

— Сейчас они в доме?

— В доме. Нотариуса ждут. Сегодня к ним нотариус должен приехать дарственную оформлять. Пшенко с Соловьевой свое городское жилье Велиеву подарят, не выходя из подвала.

— Какой еще нотариус, не с Пловдивской ли улицы?

— Это я не знаю. Какой — то свой у них нотариус. Но Пшенко и Соловьева уже на все согласны.

— Так, ребята. Все ясно, — подвел итог Сыроежкин. — Сейчас идем брать кавказских братьев. Воробьева остается в доме. Дверь никому не открывать. Загуляев и Семенов показывают нам пути подхода, в том числе и скрытные к дому, где сидят наши бандиты с заложниками.

Глава двенадцатая Бойня в деревне Синькино

В восемь часов утра, в небольшом, добротном домике на противоположном от дома Воробьевой краю деревни были освещены два окна закрытые цветастыми занавесочками. Несмотря на утреннее время, северная зимняя ночь еще не отступила. На деревенских улицах, лишенных освещения было темно, а валивший с неба крупными хлопьями снег в дополнение к темноте не позволял увидеть ни человека, ни близлежащие строения дальше пятидесяти метров. Лишь тусклый свет из окон домика слабо освещал лица людей собравшихся у дровяного сарая в тридцати метрах от крыльца строения.

Сыроежкин отдавал последние распоряжения участникам операции:

— Значит так. Погода шепчет: займи, но выпей. То есть скрытный подход нам природой обеспечен. Поэтому работать будем быстро, четко и аккуратно. Семенов тихо подходит к дому и стучится в дверь. Если что спросят, скажешь по срочному делу. Как только дверь откроют, первым заходит Сеня, за ним я и Семяненко. Кладем всех на пол и задерживаем. С улицы у окон нас прикрывают Серомышин и Докучаев. За окрестностями наблюдает Загуляев. Оружие применять только в случае вооруженного сопротивления. Все по местам. Семенов, пошел…

Однако неожиданно в утренней деревенской тишине из освещенной комнаты домика явственно послышался звонок сотового телефона. Раздался голос мужчины, разговаривавшего с кавказским акцентом. Свет в комнате мгновенно погас и домик погрузился во тьму.

— Что за черт? — выругался Сыроежкин. — Их что, кто — то предупредил о нашем подходе? Семенов пошел, стучи в дверь.

Семенов подошел к входной двери домика, и как только оперативники заняли свои места с двух сторон от входа, громко постучал:

— Тозик, Айваз, это я, Сеня, откройте, дело есть.

За дверью послышался шум. Упало какое — то ведро. Лязгнуло железо, как будто патрон досылался в патронник. Сеня попятился, сделал шаг назад.

— Мэнтов навел, да? — раздался голос из-за двери дома. — Умри, собака.

Раздался пистолетный выстрел. Пуля, прошедшая сквозь дверь попала в Семенова, который с диким криком упал на снег, обагрившийся кровью из простреленной руки. Сыроежкин и Семяненко, бросив на произвол судьбы барахтающегося в снегу Сеню, побежали один к сараю, где притаились Серомышин с Докучаевым, а другой к толстой березе видневшейся на краю приусадебного участка. Вдогонку им прозвучали еще два выстрела, не достигшие целей.

— Ничего себе заявочки, — доставая пистолет, удивился развитию событий Серомышин.

Дом подвергся обстрелу. Докучаев произвел очередь по окнам дома из автомата. Зазвенели разбитые оконные стекла. Упали занавесочки. По дому стреляли из пистолетов Серомышин и спасшийся от бандитских пуль Сыроежкин. Окрестности огласились шумом выстрелов. Злобно лаяли деревенские собаки. Семяненко спрятавшись за толстой березой и в волнении забыв снять предохранитель, судорожно но безуспешно нажимал на спусковой крючок табельного пистолета. Пистолет молчал. Семяненко выкрикивал белорусские ругательства. Докучаев, расстреляв автоматный магазин, перезаряжал оружие. Наконец — то заговорил пистолет Семяненко. Из окон дома огрызались редкими пистолетными выстрелами.

— Сдавайтесь, идиоты. Дом окружен. Гарантирую жизнь и горячий чай, — крикнул из — за сарая Сыроежкин.

— Я сэйчас тибэ сам дам чаю, мэнт поганый, — ответили из дома.

То, что произошло после этого, не ожидал никто. С чердака дома по сараю, под прикрытием стены которого готовил к бою автомат Докучаев, ударила длинная пулеметная очередь. Пули прошили стены сарая, во все стороны полетели щепки и куски дерева. Докучаев с удивлением обнаружил, что его зимняя форменная шапка слетела с головы и дымится в метре от строения.

— Стреляй Докучаев, — кричали с другой стороны сарая Серомышин и Сыроежкин. Докучаев подбежал к ним и залег рядом.

— Чем стрелять — то? Я всего два магазина в дежурке получил. Кто же знал, что тут война получится. И вообще ребята, у меня уже пенсия в кармане. Зачем мне такие разборки? Шапку прострелили. Я теперь прицельно стрелять не могу, голова мерзнет.

— Дай сюда автомат, — гневно сверкнул глазами на коллегу Сыроежкин.

— Бери, там всего тридцать патронов.

Сыроежкин высунулся из-за стены сарая и произвел по чердаку дома две длинные очереди, израсходовав все патроны.

В ответ теперь уже не с чердака, а из окна дома прозвучала еще одна пулеметная очередь, взъерошившая снег и осыпавшая слоем опилок головы участников операции.

— Мэнты, уходыте, и мы уйдем. Даем двэ мынуты, — кричали из дома.

— Толик, чего делать-то будем? — спрашивал друга оглушенный выстрелами Серомышин, — у меня только один магазин остался — восемь патронов.

— Да у меня, Сережа, не больше. Я понять не могу, они пулемет с чердака вниз, в комнату перенесли или у них два пулемета? Не знаю чего делать. Может дом поджечь, как немцы в войну делали? Выкурим паразитов…

— Нельзя Толик. Чужое имущество спалим. Да ведь в доме люди могут быть, заложники — Соловьева и Пшенко.

Со стороны дома подполз раненый в руку, охающий Семенов, причитавший плачущим голосом:

— Сваливать надо мужики, везите меня в больницу скорее. Помру я.

— Не помрешь, Сеня. Валя тебя вылечит, — с сарказмом заявил, прибежавший со стороны леса Загуляев. — Ползи к ней, не мешай твоих друзей мочить.

— Вова, перевяжи его чем — нибудь, — разглядывая кровоточащую руку Семенова, предложил Серомышин.

— Обойдется.

— Жесток ты Вова к бывшим товарищам.

— Сергей Клавдиевич. Я вот тут окрестности осматривал когда вы войну устроили. Со стороны леса, в ста метрах отсюда, дорога есть. Там машина стоит, кажется иномарка какая-то, вроде как Опель. И человек крутится. Как бы не окружили нас.

— Ты, Вова, хочешь сказать, что нас тут с тыла могут уничтожить? — удивился количеству преступных элементов Сыроежкин. — Тогда надо действительно сваливать и вызывать Кировское ГОВД. Самим нам тут не справиться.

— Вы чего? Они же уйдут.

Сыроежкин обреченно стукнул кулаком по доскам сарая:

— А что делать? Что мы можем против пулемета? Откуда у них пулемет? Семенов, сволочь, почему про пулемет не сказал?

— Я то откуда знал? Везите меня в больницу.

Загуляев подвинулся к Серомышину и загадочно заглянул ему в лицо.

— Сергей Клавдиевич. Разреши мне разделаться с эти козлами?

— Чем Вова?

— А вот этим…, — Загуляев достал из кармана куртки оборонительную гранату Ф-1, называемую в народе лимонкой. — Осколки на двести метров летают.

— Откуда, Вова, такие бомбы?

— Оттуда… Я ведь не зря по местам сражений ползаю.

Сыроежкин, услышав разговор про бомбы, приблизился к Вове и взял в руки гранату. Произнес с сомнением:

— Она же копаная, не взорвется.

— Каждая вторая взрывается, как в фильме «Брат», — возразил Загуляев. Давайте я ее в окошечко брошу.

— Не добросишь Вова. Метров тридцать отсюда до окошка.

— Не доброшу так хоть попугаю их, если взорвется. Вы меня прикройте, постреляйте по окнам, а я вылезу да кину бомбочку. Только не привлекайте меня потом по 222 статье за незаконное хранение и ношение…

Предложение Загуляева явно понравилось Серомышину:

— Ну чего, Толик, не будем Вову привлекать? Пусть кинет или сами киданем?

— Пусть кидает скорее, а то нас самих закидают, — нервничал Докучаев. — Может у них там и миномет есть с гранатометом. Только в Семяненко пусть не попадет, он с другой стороны метров сорок от нас за березой залег.

— И то верно. Надо ему на трубу позвонить.

Сыроежкин набрал номер сотового телефона Семяненко.

— Чаго? — раздалось в трубке.

— Не чаго, а слушай сюда, бульбаш. Ползи к лесу. Сейчас гранату кидать будем.

— Какую гранату?

— Ползи к лесу, сказал, а то осколками накроем.

— Понял.

— Слушай, Толик, нельзя гранату кидать, — засомневался Серомышин. — В доме Пшенко и Соловьева, пострадать могут.

— Так что нам теперь группу Альфа вызывать, Серега?

— Может и Альфу.

— Не пострадают, — прокряхтел Семенов, они в подвале должны сидеть, подвальчик там хороший, бетонный, метрах в пяти от комнаты.

— Давай Вова, как только мы стрелять начнем, кидай свою гранату, принял окончательное решение Сыроежкин. — Пока мы тут думаем, они точно заложников в окна выставят, насмотрелись небось новостей по телевизору.

Несколько минут в доме было тихо. Но вновь голос пулеметчика не заставил себя долго ждать:

— Мэнты двэ мынуты прошло, уходите, да? Якши?

— Якши, уходим, — ответил Сыроежкин и махнул рукой Серомышину.

Шестнадцать пуль от двух пистолетов Макарова изрешетили окно и близлежащие стены дома. В момент последних выстрелов Загуляев вышел из-за сарая в полный рост и ловко бросив гранату прямо в окно, упал в снег. Через несколько томительных секунд внутри дома раздался глухой взрыв, вылетели наружу остатки оконных рам, из черных зияющих провалов бывших недавно окнами повалил густой черный дым.

— А теперь все в дом, — скомандовал Сыроежкин и первым бросился к дымящим проемам. Проникнув в помещение, включил электрический фонарь.

Внутри дома на полу среди тлеющих тряпок и остатков мебели лежал обезображенный труп, приваленный сверху искореженным пулеметом Калашникова. Из соседней комнаты доносились жалкие стоны и крики раненого.

— Нэ стрэляйте, сдаемся.

Сыроежкин держа перед собой незаряженный с пустым магазином пистолет, освещая путь фонарем, осторожно заглянул в комнату, из которой поступило предложение о сдаче.

— О, да это Айваз Мамедов, тут отдыхает, — выглянув из — за плеча Сыроежкина, заключил Загуляев, ни на шаг не отстававший от сотрудников милиции.

Мамедов лежал посреди комнаты в луже крови, держась рукой за кровоточащий живот и дико вращал глазами, в которых читалось невыносимое страдание. Из — под опрокинутого рядом стула выглядывала рукоятка пистолета ТТ. Сыроежкин прошел в комнату, отбросил ногой к стене дома брошенный пистолет и участливо спросил:

— Больно Айвазик?

— Зови доктор, да? Больница вези…

— Зачем же ты стрелял в нас, гаденыш?

— Это нэ я. Это Тозик Алиев.

— Конечно не ты, ты же ангел во плоти с большим пистолетом.

В комнату вошел Серомышин. Критически осмотрел раны Мамедова. Поморщился.

— Это, Толик, не жилец. Но дня три в больнице протянуть может. Надо успеть допросить.

Услышав медицинский прогноз, Серомышина, Мамедов задергался, попытался встать, запричитал плаксиво:

— В больница вези да?

— Зачем тебе больница? — возразил Сыроежкин. — Я ведь сам доктор — хирург. Лечить тебя буду. Спрашивать буду. А ты отвечать правдиво, пока не выздоровеешь. Говори, сволочь, кто еще в доме есть?

— В подвал иди, дед с бабкой там.

В этот момент откуда — то снизу раздался стук и слабые голоса:

— Помогите, люди. Здесь мы.

— Серега, тащи сюда Семенова, пусть покажет, где тут подвал.

Появившийся вскоре в комнате Сеня, здоровой не поврежденной рукой снял с пола коврик прикрывающий потайную дверь в подпол, оборудованную металлическим кольцом и задвижкой. Из подвала плача и завывая, первой вылезла Соловьева Валентина Андреевна. Увидев Серомышина, бросилась к нему обниматься:

— Сергей Клавдиевич, спаситель мой. Не хочу жить в деревне, везите меня домой.

— Отвезу Андреевна, выходите на улицу.

Следом за Соловьевой из подвала общими усилиями был извлечен заросший седой бородой Пшенко Петр Михайлович, который, гремя костылями, также поспешил к выходу из дома. Оба заложника были целы и невредимы, причем Пшенко был настолько бодр, что, проходя мимо лежащего на полу раненого кавказца, с удовольствием плюнул в него и резво покинул помещение. Серомышин подошел к стонущему Мамедову:

— Говорить будешь, Айваз?

— В больницу отвези, да?

— В больницу отвезу, если скажешь, кто вам звонил по телефону перед нашим приходом?

— Кто звонил? Уролог звонил. Сказал стрэлять надо, бежать надо, мэнты идут.

— Это кто Уролог? Велиев что-ли?

— Какой Велиев? Мэнт ваш звонил. Жук.

— Айваз я не понял, Уролог это Жук?

— Да Жук. Он главный. Уролог кличка такой. Брат, в больница вези, да? Больно мне…

Сыроежкин задумчиво почесав рукой затылок и обменявшись взглядами с Серомышиным, распорядился вынести раненого Мамедова на улицу. Докучаев и Семяненко вынесли Айваза из дома и положили его на снег. Сыроежкин также покинул дом, вышел на свежий воздух и, вызывая по сотовому телефону скорую помощь, отправился к служебному Форду, чтобы связаться по рации с оперативной группой Кировского ГОВД. Предстояла большая работа по осмотру места происшествия с подключением прокуратуры области. За удаляющимся Сыроежкиным в сторону милицейских машин мелкими шажками семенила Соловьева и ковылял Пшенко, стремившиеся поскорее покинуть опасное место.

В десятом часу утра начался поздний зимний рассвет. Около поврежденного дома, привлеченные шумом выстрелов и взрыва постепенно собирались местные жители пенсионного возраста. Испуганно выглядывая кучками из-за деревьев, древние старушки вспоминали, что посление бои такого масштаба были в поселке в январе 1944 года. Прибежавшая Валя Воробьева на уцелевшем крыльце домика среди кучи стрелянных гильз перевязывала раненую руку Сени Семенова.

Серомышин бегло осмотрев помещения взятого штурмом дома, вернулся в комнату из которой был вынесен Мамедов, где заметил Вову Загуляева, который находился уже рядом с лежащим на полу пистолетом ТТ и протягивал к нему свои руки.

— Убери ручонки, Вова. Оставь оружие в покое. На нем пальчики для экспертов.

— Хороший пистолетик, Сергей Клавдиевич, мощный. Не то что ваш ментовский Макаров.

— Хороший да не твой, я надеюсь. И крови на нем немеряно. Скажи лучше, зачем ты мне сказки рассказывал про Сеню Уролога. Слышал, что Мамедов сказал?

— Слышал. Они, Сергей Клавдиевич, все Урологи. И Сеня и Жук. Это же одна банда. Только Жук у них главный Уролог. А над главным есть еще главнее. Вы Сеню не отпускайте. Его арестовать надо и попытать хорошенько — куда доллары спрятал.

— Попытаю и Сеню и тебя.

— Я то что?

— Откуда у тебя граната? Откуда пулемет у Тозика и Айваза? Не ты ли им продал, любитель оружия хренов?

— Обижаете…, — надул было губы Загуляев, но вздрогнув замолчал. На улице раздались два пистолетных выстрела. Дико закичал раненый Мамедов.

Серомышин выскочил на крыльцо дома. С воем разбегались во все стороны любопытные старушки. Мамедов лежавший у стены дома в ожидании скорой помощи, уже не кричал, а, уронив на бок голову, смотрел безжизненными глазами в сторону леса. В груди мертвеца кровоточили два входных пулевых отверстия.

— Застрелился что-ли? — спросил Серомышин у сидящего на корточках перепуганного Семяненко.

— Чаго там застрелился! Из леса стреляли. Докучаев туда побежал, сейчас все разузнает.

— А ты чего не побежал? Сидишь тут на четвереньках…

— А то же чаго и ты… Мне до пенсии осталось меньше чем Докучаеву и две девки растут. Как бы опять отттуда не пальнули.

Через несколько минут томительного ожидания со стороны леса появился силуэт Докучаева. С другой стороны, от служебных автомашин прибежал Сыроежкин и, уставившись на труп Мамедова, слушал рассказ запыхавшегося Докучаева:

— Дорога там за деревьями. И один человек рядом крутился, которого Загуляев видел. Он и стрелял. Потом сел в машину и уехал. Вот, смотрите, в снегу нашел, метров семьдесят отсюда у березы лежали, — Докучаев раскрыл ладонь и показал собравшимся две медные гильзы. — Тепленькие еще.

— От пистолета Макарова, — заключил Сыроежкин, осмотрев находку.

— Ваш ментовский пистолетик стрелял, — оживился вездесущий Загуляев как всегда выглядывающий из-за плеча Серомышина.

— Помолчи, Вова. Ты на плечах у Серомышина как верный попугай капитана Немо каркаешь всякую чушь, — сердился Сыроежкин. — Этих пистолетов по стране гуляет как сучек бездомных. Докучаев, с чего ты решил что там на дороге у леса только один человек был? Может двое? Может с двух пистолетов стреляли?

— С одного стреляли. Один человек. Следы на снегу одного человека. Размер обуви примерно сорок первый. Хочешь сам сходи туда посмотри.

— Схожу обязательно. Все лично осмотрю. А что за машина там была, не заметил?

— Ухала быстро. Толком не разглядел. На иномарку похожа. Вроде как Опель старой модели. Но не уверен.

— А я уверен. Опель Рекорд это был, — заявил Загуляев.

— Так может догоним гада? — предложил Серомышин.

— Теперь уже не догонишь, — засомневался Докучаев. План перехват неплохо бы ввести.

— Это в первую очередь, — доставая телефон решил Сыроежкин. — Семяненко, звони в Кировский горотдел. Пусть дороги перекроют. Где у нас Семенов?

— Здесь я, — отозвался сидящий на крыльце разбитого дома Сеня уже перевязанный и укутанный Воробьевой в невесть откуда взявшееся одеяло.

— Это ты нам операцию сорвал.

— Чего я вам сорвал? Наоборот. Все бандиты убиты. Заложники особождены. Вы меня к ордену должны представить.

— Представлю я тебя к ордену Сутулова, — горячился Сыроежкин, осматривая собравшихся и ища виноватых. — Единственный свидетель убит неизвестно кем. Это еще одно нераскрытое убийство. Хорошо хоть не в Купчино, не на нашей территории. И кто такой Уролог — организатор этого бедлама совершенно непонятно.

— Чего тут понимать? Жук ваш и есть Уролог, — с уверенностью произнес Загуляев. — Главарь вашей ментовской мафии. А Сеня у них в подручных ходит.

— Вова, подозревать сотрудников милиции в таких преступлениях могут только два человека: я и прокурор — со злостью ответил Сыроежкин. — Ты, Вова — мелкая уголовная сошка с карманами полными гранат, молчи лучше пока голову тебе кто-нибудь не оторвал.

Семенов услышав эти, справедливые, по его мнению, слова одобрительно закивал головой.

— Не ругайся на него, Толик, — вступился за Вову Серомышин. — Он же помочь хочет. И, между прочим, Жук на работу ездит на Опеле — Рекорде. Да и стреляет метко. Я с ним на стрельбы ездил. Отменный стрелок.

— Да? — спросил сам себя, почесывая лоб Сыроежкин.

В деревне засверкали проблесковые маячки оперативных машин. Перед поврежденным домом появились два милицейских Уазика, служебная Газель криминалистической службы и машина скорой помощи. Участники сражения пошли навстречу коллегам. Снова появились местные жители. Самые бойкие бабки уже окружили медицинский автомобиль и выпрашивали валокордин. На горизонте зимнего неба среди снежных облаков неожиданно появился ослепительно синий просвет, и выглянувшее яркое январское солнце осветило место происшествия. Оперативные службы приступили к работе.

Глава тринадцатая Заключительная

В десять часов утра следующего дня, Сыроежкин и Серомышин с интересом рассматривали припорошенный снегом Опель — Рекорд, стоявший у окон дежурной части 101 отдела милиции. Из дверей отдела выглянул сердитый Жук.

— Чего уставились на мою машину? Купить хотите?

— Хотим Вадик, — ответил Серомышин.

— А не продается! Серега, иди на совещание. Начальник тебя ждет. Вставит тебе сейчас за вчерашний прогул. И поделом.

— А ты, Вадюша, вчера где был? — хитро прищурив глаза, спросил Сыроежкин.

— А это не твое дело, во — первых. Выходной я был после вчерашнего суточного дежурства, во — вторых. И в — третьих, чего ты такой любопытный, Толик?

— Да я вот смотрю у тебя обувка-то 41 размера, никак будет?

Жук задумчиво осмотрел свои туфли, зло ответил:

— А я смотрю голова у тебя 55 размера — ни одна фуражка не поместится.

Жук исчез за дверью отдела, с грохотом ударив ею об косяк.

— Нервничает, — заметил Сыроежкин. — Иди, Сережа, на совещание. А я в дежурную часть зайду.

— На совешание? Опять будут чушь пороть, а я выслушивай…

— А ты терпи. Старшим дознавателем станешь.

… Начальник 101 отдела подполковник милиции Тюбиков Аркадий Акакиевич пребывал этим утром в приподнятом расположении духа. Форменный китель висел на начальнике как-то неровно, набекрень. Но это неудобство не смущало Аркадия Акакиевича. Внутрениий карман кителя приятно оттягивал крупный, свиной кожи бумажник — портмоне, в который без проблем поместилась увесистая пачка пятисотрублевых купюр — очередной спонсорской помощи на ремонт прохудившейся крыши отдела. Помощь любезно предоставил поутру оптово — розничный овощной предприниматель Муса Велиев. Спонсор грозился и в дальнейшем оказывать посильную поддержку органам но просил призвать к порядку некоторых дознавателей и оперативных сотрудников в результате излишней активности которых, накануне погибли двое компаньонов Мусы, направленных в Ленинградскую область для закупки плодоовощной продукции.

Аркадий Акакиевич обещал разобраться, заметив Мусе что не стоит закупать фрукты и овощи в области. Продукцию можно и нужно брать на Фрунзенской плодоовощной базе со значительной скидкой, где у Аркадия Акакиевича отличные отношения с директором, с которым они вместе учились когда-то в техникуме холодильной промышленности. Там же можно найти и новых компаньонов взамен погибших. Простившись с Велиевым, Тюбиков пригласил сотрудников на совещение. Последним как всегда явился дознаватель Серомышин.

— Где гуляем уже вторые сутки, Сергей Клавдиевич? — обратился к нему Тюбиков. — Где ваши планы расследования уголовных дел? Почему вы не брит, не стрижен, с заросшими мхом ушами, да еще и с помятым лицом? Вы куда пришли — на совещание или в бордель?

— Я, Аркадий Акакиевич, при РУВД числюсь в отделе дознания. Мой начальник Шмонзер бреет и моет меня по средам.

— Вы, Сергей Клавдиевич, территориально работаете в моем отделе и мыть и брить буду я вас ежедневно. Посмотрите на свое лицо — вы где вчера были?

— Работал с отделом по расследованию убийств.

— Вы должны работать в Купчино. А вы по деревням убийствами занимаетесь. Мне в отделе такие дознаватели не нужны. Хотите людей мочить, идите работать в убойный отдел к своему другу Сыро — Мухоморкину. У меня в отделе дознаватель должен быть чист, выбрит, сидеть за столом, читать уголовные дела и выполнять мои указания. Вам все ясно, товарищ капитан?

Серомышин приученный за годы службы во всем соглашаться с начальством, но все делать по своему, предварительно сложив пальцы рук в кармане кителя в виде фиги, как ему рекомендовал при стажировке Дюжев, бодро ответил:

— Так точно, товарищ подполковник.

— Ну, раз каешься — не потерянный ты еще для общества человек, — смягчился Тюбиков. — Давай, Федотов, читай сводки по району.

Но не успел сдававший смену Федотов открыть рот, как зазвенел телефон прямой связи с дежурной частью. Тюбиков поднял трубку. Помощник дежурного Рюмкин докладывал, что получающий свой служебный пистолет оперативник убойного отдела Сыроежкин, требует предъявить ему для осмотра пистолет оперативника Жука.

— Показать ему пистолет? — спрашивал Рюмкин.

— Зачем ему пистолет Жука?

— Говорит, посмотреть надо, имеет ли он следы пороховой гари, хорошо ли почищен?

— Он что проверяющий из главка? Гони его в шею, — заключил Тюбиков, бросив на рычаг трубку телефона. — Чего этому Сыроежкину надо? Ты, Жук, когда пистолет сдал в дежурку?

— Вчера после суточного дежурства, — ответил покрасневший как вареный рак Жук.

— Ну не совсем после дежурства, — перебил Жука дежурный Федотов, — а днем часов в двенадцать.

— Почему так поздно? — Нахмурился Тюбиков.

— А чего такого? Уснул после дежурства от усталости. Потом проснулся и сдал.

— Оружие применял на дежурстве?

— Нет, конечно. Я из пистолета год уже не стрелял.

— А вчера в десять утра? — задал вопрос Серомышин.

Лицо Жука из бордового сделалось серым.

— Слушай ты, дознаватель хренов. Ты меня что подозреваешь в чем — то? Я тебя, ублюдок, урою вместе с твоим другом Сыроежкиным.

— Конечно, Уролог кого хочешь уроет, но не меня.

— Что ты сказал?

— А Вадим Степанович прав, — вмешался в дискуссию Тюбиков. — Вы, Сергей Клавдиевич, слишком много себе позволяете. Жук у нас лучший сотрудник. Трудяга. Ночами не спит — борется за показатели отдела. А вы бездельник и вредитель в отделе. По Загуляеву дело прекратил, по Воробьевой закрыл. Саботажник. Диверсант. Мне такие дознаватели в отделе не нужны. Сегодня же позвоню Шмонзеру, пусть другого присылает.

— Да я сам от вас уйду, — вынув руку сложеную фигой из кармана кителя, заявил Серомышин. — В другом отделе поработаю.

Тюбиков встал со своего места. Театрально положил руку на поясную кобуру.

— В сталинские времена таких работников расстреливали на месте. А сейчас можете идти работать куда хотите, хоть в народное хозяйство. Только далеко ли уйдете? Совещание окончено. Все по рабочим местам. А вы Жук, останьтесь.

Сотрудники разбрелись по рабочим местам. Серомышин зашел к себе в кабинет. Позвонил в управление начальнику дознания Шмонзеру и попросил перевести его в другой отдел. Шмонзер еще накануне успевший послушать жалобы начальника 101 отдела, обещал подумать. Повесив трубку телефона, Серомышин вспомнил претензии Тюбикова, потрогал свои уши и не найдя в них мха, собрался было приступить к повседневной работе, но крики донесшиеся снизу — из помещения дежурной части, отвлекли от дел. Спустившись вниз, Серомышин увидел лежащего на полу животом вниз орущего и визжавшего Жука, сверху которого сидел Сыроежкин, пытавшийся застегнуть наручники на заведенных за спину руках поверженного им коллеги. Наручники защелкнулись.

— Помогите б…, — благим матом орал Жук. — Снимите с меня этого идиота.

Охающий и причитающий дежурный Федотов еще не сдавший до конца смены, пытался из дежурной части прорваться на лестницу для доклада руководству отдела. Однако его не пускал оперативник Семяненко, расставивиший в сторону руки и кричавший так, что слышно было на улице:

— Стоять, я табэ сказал!

На шум из всех помещений отдела собирались сотрудники и даже с улицы в дверь отдела заглянула какая — то бабка: не то уборщица тетя Маша, не то ее родная сестра.

Из — за спины Семяненко, оттолкнув Серомышина появился раскрасневшийся Тюбиков.

— Отставить, Сыроежкин! Немедленно отпустите Вадима Степановича.

— А вот не отпущу. Будет в наручниках до прибытия следователя прокуратуры.

— Что ты себе позволяешь, Сыроежкин? — возмущался появившийся заместитель начальника отдела Белых. — Потрудись объяснить что происходит?

— А то происходит, что ваш Жук хотел получить свой служебный пистолет. Я ему этого не позволю, вплоть до применения оружия.

— Да что тебе дался его пистолет? — не унимался Белых, отодвинув Семяненко и приближаясь со зловещим видом к Сыроежкину, который продолжал держать Жука крепкой хваткой прижимая его к бетонному полу.

— Этот пистолет вещдок по вчерашнему делу. Жук хочет его получить, почистить, а потом может быть и потерять. Я этого не допущу.

Вскоре, однако, Сыроежкин под давлением Тюбикова, Белых и примкнувшего к ним Федотова был вынужден слезть с Жука, снять с него наручники и отпустить. Освобожденный Жук быстро скрылся в своем кабинете, откуда немедленно начал названивать по телефону всем своим возможным покровителям из милицейского начальства и гражданских лиц, ища поддержки и подготавливая почву для возмездия Сыроежкину.

О случившемся скандале, граничащем с ЧП и самовольных действиях сотрудников отдела по расследованию убийств Тюбиковым было доложено в РУВД, откуда срочно выехал для разбирательства ответственный от руководства по управлению. Сыроежкину грозила служебная проверка и возможное серьезное наказание. Тем не менее, он был уверен в правильности своих чрезвычайных действий и был доволен, что Жук так и не смог получить в дежурной части табельный пистолет.

Накаленная обстановка разрядилась через двадцать минут, когда в отделе появился старший следователь областной прокуратуры Шашаков с двумя понятыми и постановлением о выемке пистолета Жука на руках. Оказалось, что Сыроежкин договорился о производстве этого следственного действия с Шашаковым еще вчера, но Шашаков прибыл с опозданием и пистолет вполне мог исчезнуть из отдела несколько раньше в кабуре Жука. Это во многом объясняло смелость и решительность действий Сыроежкина. Тюбиков, изучив документы Шашакова и привезенное им постановление, перестал кричать и возмущаться, а лишь уныло наблюдал за производством изъятия пистолета из дежурной части. Прибывший ответственный от руководства РУВД подполковник юстиции Злобный, ознакомившись с ситуацией, понаблюдал как изъятый пистолет был упакован в пакет, опечатан, уложен в портфель следователя прокуратуры и удовлетворенный законностью происходящего убыл в управление. Казалось, конфликт был исчерпан. Сотрудники, обсуждая случившееся, разошлись по рабочим местам. Шашаков некоторое время провел в кабинете у Сыроежкина после чего, отпустив понятых, на личной белой «Волге» выехал в областную прокуратуру. За ним от отдела отъехал серый «Опель — Рекорд».

Через час в отделе от дежурного по району стало известно, что следователь Шашаков до областной прокуратуры не доехал. На Бухарестской улице у Волги следователя случился прокол колеса и при производстве его замены неизвестный похитил из салона служебный портфель. Обычно такие кражи с проколом колес совершали в городе грузинские преступные группировки. Но Сыроежкин, получив информацию о случившемся не сомневался что грузины здесь ни при чем, и хитро улыбаясь, осторожно осматривал целостность своего служебного сейфа. За этим занятием его и застал зашедший в кабинет Серомышин.

— Толик, слышал что Шашакова обнесли?

— Слышал, Сережа. Все нормально.

— Чего нормально? У него же был изъятый пистолет Жука? Утрата вещдока!

— Сережа, пистолет Жука у меня в сейфе лежит. Не зря я уговорил Шашакова поручить мне отвезти этот пистолет на экспертизу. Я как чувствовал, что Шашаков без приключений не обойдется. Хорошо еще кражей дело кончилось, а не трупом.

— А ты уверен, что пистолет все еще у тебя в сейфе, и сейф тебе не подменили?

— Уверен, только что проверил. Однако ты прав. Все может случиться. У Шашакова в портфеле кроме следственных документов, которые можно быстро восстановить ничего ценного не было. Это уже известно похитителю, а значит следующей жертвой должен стать я.

— Кто же этот наглый похититель? Жук что-ли? Опеля его у отдела нет.

— Похититель, Сережа, вне всякого сомнения — Уролог. Но является ли Жук этим лицом у меня лично большие сомнения.

— Чего же тут сомневаться? Мне кажется все ясно.

— Мелковат, Сережа, он как — то на фоне происходящего. На Опеле каком — то древнем катается. Ты вот что. Давай получай оружие и поедешь со мной на экспертизу. Пистолет Жука повезем. Семяненко с собой возьмем. Думаю втроем справимся. Или тебя Тюбиков с рабочего места не отпускает?

— Да что мне Тюбиков? Я ведь в другой отдел все равно перевожусь. Так что поеду с вами. Автомат будем брать?

— Может еще гранатомет? Ты, Серега, по — моему, окончательно потерял связь с объективной реальностью. Пуглив стал не в меру. Меня в городе ни одна тварь не тронет, особенно… когда ты со мной рядом. Зови Семяненко, поехали.

ЭПИЛОГ или Крыши «мокрые» и крыши «сухие»

Пистолет Жука был благополучно доставлен в ЭКЦ на улицу Трефолева. Через три дня следователем Шашаковым было получено заключение криминалистическо — баллистической экспертизы, из которой следовало, что выстрелы в Мамедова были произ-ведены из пистолета Жука. Об этом свидетельствал анализ представленных на экспертизу гильз, изъятых с места происшествия и их сравнение с гильзами, полученными при контрольном отстреле пистолета. После этого было назначено криминалистическое исследование пуль извлеченных из тела Мамедова. Следовало еще дождаться заключения судебно — медицинской экспертизы с анализом раневых каналов в теле погибшего. Однако, не дожидаясь результатов экспертных исследований, Шашаков принял решение об избрании подозреваемому Жуку меры пресечения в виде содержания под стражей. Было получено согласие прокурора и дежурного судьи. Жук был задержан в служебном кабинете, арестован и помещен в следственный изолятор.

В рамках расследования уголовного дела по факту отравления гражданки Леонтьевой был арестован Муса Велиев, которому было предъявлено также обвинение в соучастии в похищении граждан Пшенко и Соловьевой с целью завладения их жильем. В отношении Савелия Семенова было вынесено постановление об отказе в возбуждении уголовного дела ввиду отсутствия в его действиях состава преступления. Сеня на радостях решил жениться на Воробьевой Вале, которая после этого, очевидно от привалившего счастья, неожиданно быстро забеременела. За активное участие в раскрытии ряда преступлений руководством ГУВД были поощрены денежными премиями сотрудники, участвовавшие в освобождении заложников в деревне Синькино.

* * *

В один из теплых дней февраля 2003 года, Серомышин на своем зеленом Москвиче, давя мокрый снег замечательными зимними колесами, купленными на полученную премию, подъехал к 101 отделу милиции, распугав шумом прогоревшего глушителя ворон сидящих на крыше отдела. У входа в отдел стоял огромный джип Форд — Маверик в который садился важный крупный мужчина одетый в дорогую дубленку.

— Убери свою калымагу, Серега, мне из — за тебя не выехать, — крикнул из открытого окна джипа солидный мужчина, оказавшийся Сыроежкиным.

— Толик, это что у тебя за машина караван — сарай такой большой? На какие шиши куплен?

Сыроежкин соблагоизволил выйти из машины, широким жестом показал на крышу отдела милиции.

— Это, Сережа, с крыши мне упали лотерейные билеты Русское лото. Советую и тебе поиграть. По воскресеньям в 8 — 20 на канале Россия. Ты сейчас где трудишься?

— В 102 отделе сижу дознавателем. Вот приехал вещи забрать из кабинета. Как тут обстановка в отделе?

— Нормально. Жук сидит. Остальные готовятся…

— К посадке?

— Точно. Ты Загуляева не встречал, Серега?

— Насколько я знаю, он в Белоруссию собирался, компаньонов все искал.

— Вот гаденыш. Придется мне в Гомельскую область махнуть.

— Чего так? Вову искать?

— Отпуск возьму весной. Хочу к президенту Лукашенко съездить. С Семяненко его родину посмотрим. У тебя русско — польского словаря нет случайно? Чего — то в магазинах не купить.

— Нет. А зачем тебе?

— В Польшу хочу съездить после Белоруссии. Новую машину купить. Эта надоела. Пепельница уже полная. Ты точно Вову не видел?

— Говорю же нет.

— Он хоть с тобой поделился своими баксами древними?

— Это которые он в блиндажах накопал? Да им цена — то, наверное, сто рублей не больше. Зачем мне эти фантики?

— Да?… И то верно.

— Так я не понял, Толик, чего ты мне тут про крышу рассказал? Какие — то билеты Русское лото. Я чего — то не понял о чем речь.

— Да тут ко мне люди приходили из агенства журналистских расследований. Все пытались выяснить, что имел в виду Тюбиков, когда они у него интервью брали.

— Какое интервью?

— Пришли в Тюбикову два чувака журналиста — Сивинов и Константиновский. Стали выяснять, спрашивать как маскировался в отделе под честного опера Жук. Каким образом появился бандит — оборотень в среде личного состава. Тюбиков подвел их к окну. Видите, говорит, дом напротив отдела? Видим, говорят. Смотрите: часть крыши у него мокрая, а часть сухая. Знаете почему? Нет, говорят, не знаем. Вот идите и подумайте почему. И ко мне их отправил. А я им объяснил, что Тюбиков прав. Где крыша, там всегда должно быть мокро — осадки. Вопрос в другом: почему сухо кое — где?

— Чего — то я не понял ничего.

— Эх, Сережа. Чего тут понимать? Тюбиков человек не простой. Он всегда искал спонсоров на ремонт крыши отдела. Заботился о ней. А она все равно течет. Где сейчас его спонсоры? В тюрьме Сережа. Вот кто такой Уролог как ты думаешь?

— Жук. Кто же еще? Муса Велиев что — ли?

— Велиев? А не думаешь ли ты что Уролог — это Тюбиков?

— Тюбиков? Это почему?

— Потому что Велиев тоже сидит. Почему Тюбиков не спас Мусу от ареста, спонсора своего? Я ведь с Мусой перед арестом пообщался просто так, по душам. Без детектора лжи. И оказался он знаешь кем?

— Урологом?

— Нет. Ментом бывшим.

— Ментом?

— Представь себе. Велиев приехал в Россию 10 лет назад. С помощью родственников получил российское гражданство. Прописался. Родственники устроили его в школу милиции. И он был участковым. Работал под руководством Тюбикова в Московском районе.

— Да ты что?

— Да. И ты, знаешь, Серега, я даже прослезился, когда Муса мне рассказывал про то, как он послал в свой аул ксерокопию диплома о среднем юридическом образовании и копию служебного удостоверения. Когда на родине узнали, что Муса стал лейтенантом милиции, в ауле два дня был праздник. Резали баранов. Жарили шашлык. Все племянники Мусы — Айваз и Тозик переехали в Петербург. А потом Мусу через год службы уволили.

— За что?

— За то, что стал крышевать продуктовые ларьки своих земляков. Все ларьки его братьев на проспекте Гагарина работали вообще без документов. И уволил Мусу знаешь кто?

— Тюбиков?

— Точно. Он был его начальником. Основная причина увольнения — отказ делиться доходами от ларьков, а формальная — нарушение служебной дисциплины. И после этого Муса просто вынужден был стать спонсором 101 отдела после того, как продолжил плодоовощную деятельность в Купчино куда перевелся и Тюбиков. Вобщем хорошим парнем оказался Муса. Главное, что он безобидный. Отлично чинит мокрые крыши. Может, конечно, и отравить какого — нибудь алкаша из — за квартиры, а вообще человек душевный, самый добрый из всех злодеев, что я встречал. Выйдет из тюрьмы, возьму его к себе внештатником. Так кто, Серега, Уролог как ты думаешь?

— Тюбиков?

— А может это… я?

— Да хватит тебе трепаться. Покажи — ка лучше машину. Может и я себе такую куплю… когда-нибудь.

— Купишь. Только чаще играй в Русское лото.

Серомышин заглянул в джип. Осмотрел обитую красным деревом переднюю панель. Обернувшись, увидел на заднем кожаном сиденье полиэтиленовый пакет, из которого выглядывала часть квадратной панели янтарного цвета.

— Хватит смотреть, ехать мне надо. Отгоняй Москвича, — проявляя признаки беспокойства, прервал осмотр Сыроежкин.

— А чего это у тебя там за панель лежит, Толик? Янтарь что-ли? Уж не Вова ли, Загуляев тебе часть янтарной комнаты подарил?

— Это, Сережа, не янтарь. Это канифоль. Просто большой кусок канифоли.

— Зачем тебе канифоли столько?

— Затем, что паять мне нужно много. Детектор лжи новый собираю. Микросхем полно. Ладно, Серега, будь здоров. Некогда мне.

Сыроежкин залез в джип. Пустил двигатель. Лихим маневром объехал по сугробам Москвич, загораживавший проезд и выехал на Купчинскую улицу.

Серомышин посмотрев в след удаляющимся габаритным огням Форда, оглядел свой Москвич с новыми шипованными колесами и задумчиво потер ухо, вновь заросшее мелким как мох волосом. Подняв вверх голову, Серомышин заметил на третьем этаже отдела в окне бывшего кабинета Жука чье — то краснощекое лицо, быстро скрывшееся за занавеской. Над окном с крыши стекали струйки талой воды. В наступившей оттепели невидимая с земли крыша отдела явно была мокрой. Крыша двухэтажного торгового центра, расположенного напротив отдела, была почему — то сухой.

В. УДОВЫДЧЕНКО All Rights Reserved.

Санкт-Петербург 2002–2004 г.г.

П О С Т К Р И П Т У М

Автор предлагает заинтересованным организациям создать на основе его произведений низкобюджетный телевизионный сериал под общим условным названием «Улицы вообще без фонарей». В определенной степени пародию на экранизации некоторых широко известных книг. Необходимые для съемок милицейские фуражки, брюки и даже шинели времен застоя, перестройки и демократии автор готов предоставить на безвозмездной основе из собственных запасов.

Content

ВЛАДИМИР ИВАНОВИЧ УДОВЫДЧЕНКО
КОШМАРЫ НА УЛИЦЕ КУПЧИНСКОЙ
(милицейская повесть)

ПРЕДИСЛОВИЕ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ Кошмарное Купчино

Глава первая Серое утро

Глава вторая Колись, родимый!

Глава третья Серые будни

Глава четвертая Кошмарное Купчино

Глава пятая Судебно — медицинские кошмары

Глава шестая Как поймать Загуляева

Глава седьмая Квартирный обход

Глава восьмая Страдания задержанного Велиева

Глава девятая Нападение на Соловьеву

Глава десятая Операция «Арсенал»

Глава одиннадцатая Случай с Сыроежкиным

Глава двенадцатая Роковая ошибка Сени

ЧАСТЬ ВТОРАЯ Дознание на Купчинской

Глава первая Начало стажировки Серомышина

Глава вторая Конец стажировки Серомышина

Глава третья Очная ставка

Глава четвертая Неожиданные похищения

Глава пятая Кошмары и ужасы дознавательской жизни

Глава шестая Визит ветерана

Глава седьмая Развал дела Загуляева

Глава восьмая Удивительный рассказ Вовчика Загуляева

Глава девятая Исповедь Воробьевой Вали

Глава десятая Разработка операции «Цунами»

Глава одиннадцатая Операция «Цунами» началась

Глава двенадцатая Бойня в деревне Синькино

Глава тринадцатая Заключительная

ЭПИЛОГ или Крыши «мокрые» и крыши «сухие»

П О С Т К Р И П Т У М