Райли Сейгер

Моя последняя ложь

Riley Sager

THE LAST TIME I LIED

© Riley Sager, 2018

© Гардт А., перевод, 2018

© ООО «Издательство АСТ», 2019

* * *

Посвящается, как обычно, Майку

Вот как все начинается.

Ты просыпаешься от шепота солнечных лучей в кронах деревьях за окном. Лучи блеклые, слабые и сероватые, особенно ближе к кромке стекла. Рассвет покрывает ночь, прячет ее. Но все-таки уже светло, светло настолько, чтобы ты перевернулась и уставилась в стену. На мгновение ты не понимаешь, где находишься. Такое случается после глубокого сна, когда не видишь даже цветных картинок. Временная амнезия. Ты смотришь на тонкие линии, которыми расчерчена обшитая сосной стена, чувствуешь запах костра в собственных волосах и наконец понимаешь, где ты.

В лагере «Соловей».

Ты закрываешь глаза и пытаешься уснуть снова, игнорируя звуки живой природы снаружи. Это диссонанс, в нем нет ни намека на гармонию: ночные животные пытаются отвоевать территорию у дневных. Ты слышишь барабанную дробь, которую издают насекомые, чириканье птиц, одинокий крик гагары, призраком раскатывающийся по поверхности озера.

Шум снаружи временно маскирует тишину внутри. Потом тук-тук-тук дятла по дереву смолкает, оставляя за собой лишь эхо, – и в этот краткий момент ты понимаешь, что внутри никто не издает ни звука. Ты слышишь даже собственное тяжелое, сонное дыхание, чувствуешь, как вздымается и опадает грудь.

Ты осматриваешься и силишься уловить что-нибудь еще. Что-нибудь внутри коттеджа.

Тишина.

Дятел снова принимается долбить, и этот непрерывный набат отвлекает тебя. Ты отворачиваешься от стены и смотришь на коттедж. Пространства мало. Его хватает на две двухъярусные кровати, ночной столик с лампой и четыре ящика для вещей из карии, стоящих неподалеку от двери. Коттедж мал настолько, что ты сразу понимаешь, что внутри нет никого, кроме тебя.

Ты переводишь взгляд на кровати напротив. Верхняя аккуратно заправлена, белье натянуто и разглажено. Нижняя – совсем наоборот. На ней лежит ворох одеял, под ними притаилось что-то объемное.

В неверном свете утра ты смотришь на время. Сейчас пять с небольшим. Осознание того, что до побудки почти час, вызывает прилив паники, который бежит под твоей кожей, раздражая, вызывая нервный зуд.

Ты думаешь о несчастных случаях. Внезапная болезнь. Тревожный звонок из дома. Ты даже пытаешься сказать себе, что девочки собирались в спешке и решили тебя не будить. Или же они пытались, но ничего не получилось. Или же они разбудили тебя, но ты не помнишь.

Ты склоняешься над ящиками у двери. На каждом вырезаны имена обитателей лагеря, когда-то здесь живших. Ты открываешь все, кроме своего. Каждый ящик обит шелком. Каждый до краев заполнен журналами, одеждой и простыми поделками. В двух лежат телефоны, отключенные вот уже несколько дней.

Только одна из них забрала мобильный.

Ты понятия не имеешь, какой из этого сделать вывод.

Ты сразу начинаешь думать про туалет. Логично предположить, что девочки пошли именно туда. Кедровое прямоугольное здание с душевыми спряталось за коттеджами, оно стоит почти у самого леса. Возможно, кому-то из них понадобилось воспользоваться ванной, а остальные последовали за ней. Такое уже случалось. Ты принимала участие в похожих походах: вы кучковались и брели по тропинке, залитой светом единственного на четверых фонарика.

Однако заправленная кровать говорит о том, что уход был спланирован. Они собрались куда-то далеко. Или того хуже – даже не ночевали в коттедже.

Ты все равно открываешь дверь и, нервничая, выходишь наружу. Утро серое и прохладное, и ты обнимаешь себя за плечи, чтобы хотя бы немного согреться на пути к туалету. Внутри ты проверяешь каждую кабинку и каждый душ. Они пусты. Стены сухие. В раковинах нет воды.

Ты выходишь на улицу и на полпути обратно замираешь, наклоняешь голову, пытаешься услышать девочек среди всего этого гудения и чириканья, среди плеска воды в озере в пятидесяти метрах отсюда.

Пустота.

Лагерь молчит.

На твои плечи давит одиночество. Ты вдруг задаешься вопросом, не уехал ли весь лагерь. Тебя могли забыть. Ты думаешь о самых ужасных вариантах развития событий. Люди покидают дома в спешке и тревоге, а ты спишь и ни о чем не знаешь.

Ты возвращаешься к коттеджам и кружишь среди них, прислушиваешься, чтобы понять, есть ли кто внутри. Их двадцать, они плотно заставили небольшую прогалину, на которой вырубили лес. Ты бродишь рядом, прекрасно понимая, что выглядишь просто смешно. На тебе только тонкая майка на бретелях и шорты, а к босым ногам прилипли грязь и сосновые иголки.

Каждый коттедж назван в честь дерева. Твой носит имя «Кизил». Рядом стоит «Клен». Ты читаешь названия и думаешь, куда же могли забрести девочки. Возможно, они решили у кого-то переночевать? Ты подглядываешь в окна, открываешь незапертые двери, внимательно рассматриваешь двухъярусные кровати со спящими девчонками: не забрался ли внутрь гость? В коттедже под названием «Голубая ель» ты случайно будишь одну девочку. Она вскакивает на нижней кровати и едва не кричит в голос.

– Извини, – шепчешь ты, закрывая дверь. – Извини, извини.

Ты пробираешься на другую сторону лагеря. Там обычно что-то происходит от рассвета и до сумерек. Сейчас, впрочем, рассвет не вступил в свои права и лишь розовеет тонкой полоской на горизонте. Единственное движение здесь – твои шаги по направлению к крепкой, приземистой столовой. Примерно через час воздух наполнится запахами кофе и жареного бекона. Но сейчас здесь свежо и тихо.

Ты пробуешь дверь. Она заперта.

Ты прижимаешь лицо к окну и видишь темную комнату. Стулья все еще стоят поверх длинных столов.

То же самое ждет тебя и в здании, где проводятся уроки ремесла.

Заперто.

Темно.

Через окно ты видишь полукруг мольбертов. На них незаконченные картины со вчерашнего урока. Ты работала над натюрмортом: ваза с полевыми цветами и миска с апельсинами. Теперь тебе кажется, что урок так и не продолжится, цветы останутся незавершенными, а в миске не появится фруктов.

Ты пятишься от здания, оборачиваешься и думаешь, что делать дальше. Справа – дорога, засыпанная гравием, по которой можно выбраться из лагеря и попасть через лес на шоссе. Ты бредешь в другую сторону, вглубь, где стоит монструозное деревянное здание – в самом конце закругляющейся дороги.

Это Особняк.

Ты и не рассчитываешь найти девочек там.

Особняк – это здание, в котором неуклюже смешались все стили. Он больше похож на поместье, чем на коттедж, и постоянно напоминает прочим обитателям лагеря о том, как убоги их собственные домики. Сейчас тут тихо и темно. Разгорающийся позади рассвет скрывает переднюю часть здания в тени. Ты почти не видишь витражные окна, фундамент из щебня и красную дверь.

Часть тебя хочет подбежать к ней и молотить до тех пор, пока Френни не ответит. Она должна знать, что девочки пропали. Она директор лагеря, в конце концов. Девочки – ее ответственность.

Ты остаешься на месте, потому что возможно, ты ошиблась. Возможно, ты не заметила самого очевидного объяснения. Возможно, девочки где-то прячутся, затеяв игру. Кроме того, ты собираешься ничего не говорить Френни до последнего.

Однажды ты ее уже разочаровала. Повторять не хочется.

Ты уже готова вернуться в заброшенный «Кизил», но вдруг замечаешь что-то позади Особняка. Это полоска рыжего света за лужайкой, расположенной на склоне.

Полуночное озеро отражает небо.

«Пожалуйста, будьте там. Пускай с вами все хорошо. Пускай я вас найду», – думаешь ты.

Девочек там, конечно, нет. Да и зачем им там быть? Ни одной рациональной причины. Ты думаешь, что тебе снится кошмар. Самый худший ночной кошмар, из-за которого ночью боишься сомкнуть глаза. Отличие одно – все происходит наяву.

Может быть, именно поэтому ты не останавливаешься, достигнув кромки воды. Ты идешь дальше, заходишь в воду, чувствуя под ногами гладкие камни. Вода доходит до щиколоток. Ты дрожишь – то ли от холода, то ли от страха. Он держит тебя за горло с тех пор, как ты впервые посмотрела на часы.

Ты крутишься вокруг своей оси, осматривая окрестности. Сзади стоит Особняк. Эта сторона освещена солнцем, и окна светятся розовым. Озеро простирается по обе стороны от тебя. Каменистое побережье с гнущимися на ветру деревьями кажется бесконечным. Ты смотришь назад, на огромный массив. Вода подобна поверхности зеркала. Она отражает медленно плывущие облака и кусочек неба с гаснущими звездами. Озеро глубокое, несмотря на засуху. Впрочем, вода все-таки ушла, обнажив полосу гальки на берегу шириной в полметра, уже высохшую на солнце.

Рассвет позволяет тебе вглядеться в противоположный берег. Там по-прежнему темно и туманно. Лагерь, озеро, окружающий лес, – все это принадлежит семье Френни вот уже несколько поколений. Частная собственность.

Так много воды. Так много земли.

Так много мест, где легко пропасть.

Девочки могут быть где угодно. Ты приходишь к подобному заключению, стоя в воде и дрожа от холода. Они где-то там. Их можно искать сутками. Неделями. Возможно, их вообще никогда не найдут.

Сама мысль просто ужасна, но ты не можешь думать ни о чем другом. Ты представляешь, как они бредут по густой чаще, не зная направления, гадая, правда ли мох растет на северной стороне деревьев. Ты видишь их – голодных, напуганных, дрожащих. Видишь, что они под водой, опускаются в ил и не могут всплыть на поверхность.

Ты думаешь обо всем этом и начинаешь кричать.

Часть первая. Две правды

1

Я рисую девочек в одном и том же порядке.

Сначала Вивиан.

Потом Натали.

Эллисон идет последней. Несмотря на тот факт, что она вышла из коттеджа первой, а значит, формально исчезла тоже первой.

Картины обычно получаются большими, даже огромными. Размером с дверь амбара, шутит Рэндалл. Но девочки на них маленькие. Крошечные отметки на огромном тревожном полотне.

Они всегда приходят на втором этапе. Сначала я пишу землю и небо, используя оттенки с подходящими мрачными названиями кроваво-красный, аспидно-черный, свинцовый.

И конечно, кобальт. На моих картинах всегда есть место ночи.

А потом появляются девочки. Иногда они стоят вместе, иногда разбредаются по разным концам картины. Они одеты в белые платья, края которых всегда развеваются, будто девочки спасаются бегством. Они повернуты спиной к зрителю, так что мы видим только волосы, летящие, словно облако. Если я все-таки решаю написать лица, я едва набрасываю их профили, касаясь полотна одним росчерком.

Затем настает черед леса. Я наношу краску шпателем широкими, огромными мазками. Весь процесс занимает несколько дней. Иногда я пишу неделями, и мне становится дурно от запаха. Я использую много краски, накладываю слой за слоем, и картина обретает объем.

Я слышала, как Рэндалл хвастается потенциальным покупателям, мол, она пишет как Ван Гог, толщина слоев краски – два с половиной сантиметра. Я предпочитаю думать, что просто люблю изображать природу и поэтому не могу позволить себе создавать гладкие полотна. В лесу такого не бывает. Здесь валяются щепки коры. Тут – поросль мха на камнях. Землю укрывает слой листьев, которого хватило бы на две осени сразу. Именно это я пытаюсь написать, царапая, создавая неровности, выводя круги.

Я добавляю новые и новые мазки, и каждая картина размером в стену постепенно поддается темному лесу моего воображения. Лес густ. Туда нельзя ходить. Там опасно. Деревья нависают, они темные и выглядят угрожающе. Лианы не вьются, а скручиваются в пружины, превращаются в удавки. Понизу все заросло кустарником. За листвой не видно неба.

Я пишу до тех пор, пока на холсте не заканчивается место. Девочек к тому времени поглощает лес, и теперь они похоронены среди деревьев, лиан и листьев, они незаметны. И тогда я понимаю, что картина закончена, и ставлю подпись рукоятью кисти в правом нижнем углу.

Эмма Дэвис.

Это имя в таком же написании (его едва можно прочесть) теперь украшает стену галереи, приветствуя новых посетителей. Те проходят сквозь неуклюжие раздвижные ворота бывшего склада в районе Митпэкинг. Остальные стены завешаны картинами. Моими картинами. Их двадцать семь.

А это моя первая выставка.

Организуя вечеринку по случаю открытия, Рэндалл выложился на все сто. Он превратил здание в подобие городского леса. Стены цвета ржавчины, по залу расставлены срубленные в Нью-Джерси березовые стволы. На заднем плане едва слышна легкая электронная музыка. Освещение заставляет думать, что на дворе октябрь, хотя до Дня святого Патрика всего неделя, а на улице слякоть.

Галерея набита битком. Рэндалл постарался на славу. Тут есть коллекционеры, критики и обычные зеваки. Они толкаются, споря за место у картины, держат в руках бокалы шампанского и тянутся за канапе с грибами и козьим сыром. Меня уже представили десятку людей, и я мгновенно забыла их имена. Это важные люди. Важные настолько, что Рэндалл шепчет мне на ухо, кто они, пока я пожимаю им руки.

– Из «Таймс», – говорит он о даме, с головы до ног одетой в оттенки фиолетового.

О мужчине в безупречно сшитом костюме и красных кроссовках он шепотом произносит лишь одно слово: «Кристис».

– Впечатляет, – произносит мистер Кристис и кривовато мне улыбается. – Смелые полотна.

Его голос звучит удивленно, будто бы женщины на его памяти никогда не работали в смелой манере. А может, его сбил с толку тот факт, что в жизни я никакая не смелая. По сравнению с другими масштабными личностями из мира искусства я – серая мышка. Я не ношу фиолетовые наряды и яркую обувь. Сегодня я одета в маленькое черное платье и черные туфли на низком каблуке. И это по моим меркам очень нарядно. В остальное время я ношу штаны цвета хаки и заляпанные краской футболки. Единственное украшение, которое я ношу, – серебряный браслет с подвесками. Он сопровождает меня повсюду. С него свисают три маленькие птички из крашеного олова.

Однажды я рассказала Рэндаллу, что одеваюсь так просто, чтобы не затмевать свои картины. Я хочу, чтобы сияли они. На самом деле смелость что в характере, что в выборе одежды кажется мне бесполезной.

Вивиан была смелой.

Ей это не помогло. Вивиан исчезла.

Во время знакомства я широко улыбаюсь – так меня научил Рэндалл, – принимаю комплименты и скромно отвергаю вопросы о творческих планах.

Когда Рэндалл заканчивает знакомить меня с людьми, я смешиваюсь с толпой, но призываю себя не оглядываться в поисках заветного красного стикера, сигнализирующего о том, что картина продана. Я стою с бокалом шампанского в углу, и ветка свежесрубленной березы касается моего плеча. Я осматриваюсь, ищу знакомые лица. Их много, и я чувствую прилив благодарности. Странновато, конечно, видеть их в одном месте. Друзья из старшей школы, коллеги из рекламного агентства, художники, родственники, приехавшие на поезде из Коннектикута.

Все они мужчины, за исключением моей кузины.

И это не просто случайность.

Я оживляюсь, когда наконец, стильно опоздав, появляется Марк. Он гордо улыбается, обводя глазами галерею. Обычно он говорит, что ненавидит мир искусства, но вписывается он прекрасно. Он бородат, его волосы разметаны в художественном беспорядке, пиджак в клетку накинут поверх поношенной футболки с Микки-Маусом. Его красные кроссовки заставляют мистера Кристиса нервно курить в сторонке. Проходя сквозь поток людей, Марк хватает бокал шампанского и канапе и сразу начинает задумчиво жевать.

– Сыр спас ситуацию, – говорит он. – А вот грибы чудовищно водянистые.

– Я не пробовала, – отвечаю я. – Слишком волнуюсь.

Марк обнимает меня за плечи одной рукой, успокаивая. В художественной школе мы жили и учились вместе, и этому жесту он научился именно тогда. Каждому нужна тихая гавань, спокойный человек. Мою тихую гавань зовут Марк Стюарт. Он мой лучший друг, мой голос разума. Мой вероятный супруг. Правда, с последним есть определенные сложности: нам обоим нравятся мужчины.

А еще меня влечет к недоступным людям. И это снова не случайность.

– Ты ведь знаешь, что можешь и повеселиться для разнообразия?

– Угу.

– И ты должна собой гордиться. Не надо испытывать вину. Художник обязан вдохновляться жизнью. Это и есть творчество.

Марк, конечно, говорит о девочках, погребенных внутри каждого полотна. Только он один во всем свете знает об их существовании. Ну и я, конечно. Марк, впрочем, не в курсе одной вещи. Он не понимает, почему пятнадцать лет спустя я раз за разом продолжаю прятать девочек в каждом полотне.

Ему лучше не знать правды.

Я никогда не собиралась писать подобные картины. В художественной школе мне нравилась минималистичность цвета и формы. Я обожала банки с супом Энди Уорхола, флаги Джаспера Джонса, резкие квадраты и строгие черные линии Пита Мондриана. А потом нам задали написать портрет умершего знакомого.

Я выбрала девочек.

Сначала я изобразила Вивиан. В моей памяти она оставила огненный след. Светлые волосы будто из рекламы шампуня. Очень темные глаза, при правильном свете выглядевшие черными. Вздернутый нос, усыпанный веснушками, выступившими на солнце. Я нарядила ее в белое платье с викторианским воротником, подчеркивающим лебединую шею. Добавила загадочную улыбку. Именно с ней она покидала коттедж.

«Ты еще слишком мала для этого, Эм».

Следующей была Натали. Высокий лоб, квадратный подбородок, волосы убраны в конский хвост. На ее белом платье красуется маленький кружевной воротник, чтобы отвлечь внимание от объемной шеи и широких плеч.

И наконец, Эллисон. Эллисон всегда выглядела святошей. Тонкий нос, очаровательные щеки, брови на два тона темнее соломенных волос, тонкие и безупречные, будто нарисованные коричневым карандашом. Ее я облекла в гофрированный величественный воротник модели «мельничный жернов».

И все-таки с картиной было что-то не так. Что-то мучило меня до самой последней ночи перед сдачей. Я проснулась в два часа и почувствовала, что они смотрят на меня с противоположной стороны комнаты.

Я видела их. В этом и заключалась проблема.

Я вылезла из кровати и подошла к холсту. Схватила кисть, окунула ее в коричневую краску и провела линию поверх их глаз. Нарисовала ветку дерева, которая буквально их ослепила. Набросала силуэты сучьев. Потом – растения и лианы. Потом деревья. Все они скатывались с кисти на холст и будто расцветали. К рассвету холст был захвачен лесом. От Вивиан, Натали и Эллисон остались обрывки платьев, кусочки кожи и пряди волос.

Эта картина стала № 1 моей лесной серии. Девочки различимы только на ней. Я получила высшую оценку, когда объяснила смысл полотна наставнику. На выставке ее нет. Она висит в моем лофте и не продается.

Но почти все остальные находятся тут. Каждая занимает целую стену многокомнатной галереи. Я наконец вижу их вместе. Вижу скрюченные ветви и яркие листья и понимаю, что застряла на одной теме. Годами я писала одно и то же – и теперь нервничаю.

– Я и горжусь, – заверяю я Марка и отпиваю глоток шампанского.

Он опустошает свой бокал и берет следующий.

– Тогда что не так? Мне кажется, что ты взвинчена.

Марк произносит это слово высоким голосом с британским акцентом, пародируя Винсента Прайса из того ужастика. Я уже не помню названия, я знаю, что мы накурились марихуаны и смотрели его по телевизору, а потом смеялись до колик. Мы часто повторяем эту фразу.

– Да просто странно. Все странно.

Я указываю бокалом на картины, на людей перед ними, на Рэндалла, расцеловывающего красивую пару прямиком из Европы. Они только пришли.

– Ничего такого я никогда не ожидала.

Я не скромничаю. Это правда. Если бы я стремилась сделать выставку, то хотя бы попыталась придумать названия картинам. Вместо этого я нумерую их по порядку. С первой по тридцать третью.

Рэндалл, галерея, эта сюрреалистическая вечеринка – все это случайность. Нужное место, нужное время. Кстати, за нужное место нужно винить Марка и его бистро в Вест-Виллидж.

В то время я вот уже четвертый год работала художником в рекламном агентстве. Мне это не нравилось, я не получала удовлетворения от работы, но могла оплачивать рассыпающийся на части лофт, в который влезали мои полотна. Бистро Марка залили соседи сверху, и ему понадобилось скрыть потеки воды на одной стене. Я одолжила ему «№ 8», потому что с его помощью можно было закрыть почти всю пострадавшую поверхность.

А нужный момент настал неделю спустя. Владелец небольшой галереи неподалеку зашел к Марку пообедать. Он увидел картину, заинтересовался и спросил Марка про художника.

В результате другое полотно – «№ 7» – было выставлено в галерее. Его продали за неделю. Владелец галереи попросил еще. Я отдала ему три штуки. Одна из картин, под счастливым номером 13, привлекла внимание молодой любительницы искусства. Она запостила фотографию с картиной в Инстаграме, и ту заметила ее работодатель – актриса, известная законодательница трендов. Актриса купила картину и повесила ее у себя в столовой. Один из ее друзей, редактор «Вог», увидел картину во время маленькой вечеринки и рассказал о ней своему кузену по имени Рэндалл, владельцу большой престижной галереи. Именно он сейчас бродит по залам и обнимает всех встречных.

При этом ни Рэндалл, ни актриса, ни даже Марк не подозревают о том, что я больше ничего не создала. В голове автора полотен не осталось ни идей, ни вдохновения. Я пыталась написать что-то еще, подгоняемая чувством долга, но не вдохновением. Но я никак не могу продвинуться дальше. Каждый раз я снова рисую девочек.

Знаю, что так не может продолжаться вечно. Я не могу писать их и терять в лесу раз за разом. Я поклялась, что продолжения у серии не будет. Ни «№ 34», ни, упаси боже, «№ 112» не появятся на свет.

Именно поэтому я не знаю, что отвечать на вопрос о творческих планах. У меня нет ответа. Мое будущее почти буквально представляет собой чистый холст, ждущий, пока его чем-то заполнят. Последние полгода я использовала краски только для того, чтобы выкрасить валиком стены своей квартиры – из ярко-желтого, как одуванчик, в голубой, как яйца малиновки.

И если я чем-то взвинчена, то ответ известен. Я автор одного хита. Смелая художница, вся работа которой висит на этих стенах.

Марк покидает меня, чтобы поболтать с симпатичным официантом, и я становлюсь беззащитна. Рэндалл тут же хватает меня за запястье и тащит к стройной женщине, рассматривающей «№ 30», мою самую большую работу. Я не вижу лица женщины, но я понимаю, что она исключительно важная персона. Всех остальных гостей подводили ко мне.

– А вот и она, дорогая, – объявляет Рэндалл. – Сам автор.

Женщина поворачивается и смотрит на меня зелеными глазами. Я не видела их пятнадцать лет, но узнаю мгновенно. Этот взгляд, когда он направлен на тебя, заставляет ощущать свою значимость.

– Привет, Эмма, – говорит она.

Я замираю, не зная, что сказать. Я понятия не имею, что она собирается делать, почему она здесь. Я думала, что Франческа Харрис-Уайт не хочет иметь со мной ничего общего.

И все-таки она тепло улыбается и притягивает меня поближе к себе. Наши щеки соприкасаются. Рэндалл явно завидует:

– Так вы знакомы?

– Да, – отвечаю я, по-прежнему ошеломленная тем, что Франческа пришла.

– Сто лет назад. Эмма была ребенком, а сейчас, только посмотрите, расцвела в прекрасную женщину. Я так ею горжусь.

Она снова смотрит на меня тем самым взглядом. Я все еще удивлена, но вдруг понимаю, что просто счастлива ее видеть. Я никогда не думала, что подобное случится.

– Благодарю вас, миссис Харрис-Уайт, – говорю я. – Благодарю за добрые слова.

Она притворно сердится:

– Какая еще «миссис Харрис-Уайт»? Френни. Просто Френни.

И это я тоже помню. Она стоит перед нами в шортах цвета хаки и голубой рубашке поло. Ее огромные походные ботинки смешно увеличивают ноги. «Зовите меня Френни. Я настаиваю. Мы на природе. Мы все равны».

Но это продлилось недолго. В конце концов, когда то происшествие оказалось во всех газетах страны, журналисты использовали ее полное имя. Франческа Харрис-Уайт. Единственная дочь магната сферы недвижимости Теодора Харриса. Единственная внучка царя лесоповала Бьюканана Харриса. Юная вдова наследника табачной империи Дугласа Уайта. Ее активы оценивались почти в миллиард, большая часть уходила корнями в Позолоченный век.

И вот теперь она стоит передо мной. Время ее пощадило, ведь ей должно быть за семьдесят. Возраст ей к лицу. Она загорела и светится изнутри. Голубое платье без рукавов подчеркивает аккуратную фигуру. Волосы – прекрасного оттенка, блонд мешается с сединой. Они собраны в низкий пучок и открывают нитку жемчуга на ее шее.

Френни снова поворачивается к картине и скользит взглядом по огромной поверхности. Это одна из моих самых мрачных работ – в ней преобладают черный, темно-синий, грязно-коричневый цвета. Рядом с картиной Френни выглядит маленькой, будто сама потерялась в лесу и сдалась на милость деревьев.

– Она чудесна. Все они чудесны.

В ее голосе чувствуются неуверенность и волнение, будто она каким-то образом разглядела девочек в белых платьях за валежником и кустами.

– Должна признаться, что использовала предлог для встречи, – говорит она, все еще рассматривая картину, будто не в силах отвести от нее взгляд. – Конечно, я захотела посмотреть на картины, но дело не только в этом. У меня есть интересное предложение.

Наконец она отворачивается от картины и смотрит на меня пронзительными зелеными глазами.

– Я бы хотела обсудить его с тобой, если найдется минутка.

Я бросаю взгляд на Рэндалла. Он стоит рядом с Френни, но на почтительном расстоянии, и произносит одними губами: «Заказ». Желанное слово для любого художника.

Я отвечаю:

– Конечно.

В любой другой ситуации я бы отказалась.

– Давай завтра встретимся на ланч. В половину первого у меня? Как раз и поболтаем.

Я киваю, хотя не очень понимаю, что происходит. Френни появилась из ниоткуда. Она приглашает меня на ланч. Возможно, она закажет мне картину. Меня пугает и зачаровывает эта мысль. И без того сюрреалистичный вечер становится еще более странным.

– Конечно, – повторяю я, не в силах произнести что-то еще.

Френни расцветает в улыбке:

– Чудесно.

Она протягивает мне визитку. Синие буквы отпечатаны на плотной белой бумаге. Просто и элегантно. На карточке – имя, телефон и адрес на Парк-Авеню. Перед уходом она еще раз легонько приобнимает меня. Потом поворачивается к Рэндаллу, показывает на «№ 30» и говорит:

– Я возьму ее.

2

Здание, в котором живет Френни, найти несложно. Оно носит семейное имя.

Харрис.

Подобно своим обитателям, Харрис не привлекает лишнего внимания. Тут нет изысканных окон и завитушек. Простая классика, вознесшаяся над Парк-Авеню. Над входом висит мраморный герб Харрисов. На нем изображены две сосны, скрещенные в форме буквы Х. Вокруг них лавровый венок. Подходящий герб, ведь изначально семья сделала состояние на вырубке леса.

Внутри здания мрачно и тихо, будто в соборе. Я чувствую себя грешником, на цыпочках заходящим внутрь, самозванцем, чужаком. Но привратник улыбается и называет меня по имени. Будто я живу тут не первый год.

Мне любезно показывают, где найти лифт. Внутри я вижу еще одну знакомую из лагеря «Соловей».

– Лотти? – спрашиваю я.

В отличие от Френни, она сильно изменилась за последние пятнадцать лет. Немного постарела, стала более утонченной. В последний раз я видела ее в рубашке в клетку и шортах. Сегодня она одета в угольный брючный костюм и белоснежную блузку. Она носила длинные волосы и красила их в оттенок «красное дерево». Сейчас они иссиня-черные, а стрижка изящно обрамляет бледное лицо. Впрочем, улыбка не поменялась ни капли. Она по-прежнему светится дружелюбием.

– Эмма. – Лотти обнимает меня. – Как же здорово тебя видеть.

Я обнимаю ее в ответ.

– Лотти, это взаимно. Я не знала, работаешь ли ты на Френни до сих пор.

– Она не смогла от меня избавиться. Да и не то чтобы сильно хотела.

Это правда, их редко видели поодиночке. Френни возглавляла лагерь, а Лотти была ее преданной помощницей. Вместе они правили при помощи пряника и никогда не использовали кнут. Их терпение было бесконечно, даже когда к ним приехала я – с большим опозданием. Я до сих пор помню встречу с Лотти. Она не спеша вышла из Особняка. Мы с родителями опоздали на несколько часов, но она все равно улыбнулась, помахала рукой и сказала заветное: «Добро пожаловать в лагерь „Соловей“».

Сейчас я захожу в лифт, а Лотти нажимает кнопку верхнего этажа. Мы устремляемся к небу.

– Вы с Френни встретитесь в оранжерее, – говорит Лотти. – Ты просто ахнешь.

Я киваю, притворяясь, будто жду этого с нетерпением. Лотти видит меня насквозь. Она осматривает меня с ног до головы, замечает, что я напрягаю спину, притопываю ногой и иногда забываю о том, что нужно улыбаться.

– Не волнуйся, – говорит она. – Френни давно тебя простила.

Свежо предание, да верится с трудом. В галерее Френни была само дружелюбие, но все равно меня терзают сомнения. Я не могу избавиться от чувства, что за этим всем кроется нечто большее, чем простой визит вежливости.

Двери лифта открываются, и я вижу вход в пентхаус Френни. На стене напротив уже висит картина, которую она купила накануне. Франческа Харрис-Уайт выше красных стикеров и недель ожидания. Рэндалл, наверное, всю ночь потратил на доставку.

– Замечательно, – говорит Лотти, глядя на «№ 30». – Я понимаю чувства Френни.

Мне интересно, что почувствовала бы Френни, узнав, что девочки спрятаны внутри картины, что они ждут, пока их кто-то найдет. Потом мысли обращаются к девочкам. Что бы они подумали, узнав, что теперь живут в пентхаусе Френни? Эллисон и Натали было бы все равно. Но Вивиан? О, она пришла бы в полный восторг.

– Я планирую взять выходной и сходить посмотреть твои картины, – говорит Лотти. – Я так горжусь тобой, Эмма. Мы все гордимся тобой.

Она ведет меня по коридору налево. Мы проходим строгую столовую, идем по вдающейся вглубь этажа гостиной.

– А вот и оранжерея.

Да, это явное преуменьшение. Можно, конечно, назвать Центральный вокзал Нью-Йорка железнодорожной станцией, но вообще это место трудно описать словами.

Оранжерея Френни – в реальности небольшой двухэтажный ботанический сад, устроенный на месте террасы. Стекло поднимается от пола до потолка, и снаружи в уголках рамы кое-где еще лежит снег. Внутри этой изящной конструкции заключен миниатюрный лес. Тут стоят сосны, цветет вишня, а розовые кусты уже выставили напоказ бутоны. Пол выстлан мхом и побегами плюща. Внутри есть даже говорливый ручеек, текущий по руслу, выложенному камнями. В центре сказочного леса расположен дворик, выложенный кирпичом. Именно там и сидит Френни за кованым столом, накрытым для ланча.

– Она пришла, – говорит Лотти. – Мне кажется, она умирает с голоду. Так что я несу еду.

Френни приветствует меня новым полуобъятием.

– Как замечательно, что ты согласилась, Эмма. И как красиво ты одета!

Я понятия не имела, что надеть, и в итоге остановилась на самой дорогой вещи в своем гардеробе – узорчатом платье с запахом от Дианы фон Фюрстенберг. Оказывается, мне не надо было волноваться о том, что я буду одета слишком просто. Сейчас, стоя рядом с Френни, одетой в черные брюки и белую блузку с глухим воротом, я ощущаю ровно противоположное. Я чувствую себя скованно, кажусь себе неуместно нарядной, меня гложет лихорадочное желание узнать, зачем я здесь оказалась.

– Как тебе моя оранжерея? – спрашивает Френни.

Я еще раз осматриваюсь и обращаю внимание на детали. Статуя ангела, почти поглощенная плющом. Рядом с ручьем цветут нарциссы.

– Прекрасно, – говорю я. – Даже словами описать сложно.

– Это мой оазис внутри большого города. Много лет назад я решила, что раз мне не жить на природе, пусть природа живет со мной.

– И именно поэтому вы купили мою самую большую картину.

– Именно. Я смотрю на нее и чувствую, будто стою перед темным лесом, будто должна решить, идти мне вглубь или нет. Ответ, разумеется, положительный.

Я согласна с ней. Но в отличие от нее, я пошла бы в лес только потому, что знаю: девочки ждут меня за деревьями.

Ланч состоит из форели в миндале и салата с рукколой. Пьем мы яркий волнующий рислинг. Первый бокал вина успокаивает меня. Второй – делает беззащитной. К третьему Френни расспрашивает меня про работу, личную жизнь и семью, и я отвечаю совершенно честно. Ненавижу, не замужем, родители вышли на пенсию и живут в Бока-Ратоне.

– Было очень вкусно, – говорю я после десерта.

Лимонный торт был просто шикарен, и мне хочется облизать тарелку.

– Прекрасно, – говорит Френни. – Форель, кстати, поймали в Полуночном озере.

Упоминание озера меня удивляет. Френни быстро замечает это:

– Я считаю, что мы можем с теплом вспоминать любые места. Даже те, где случилось что-то плохое. Во всяком случае, я поступаю именно так.

Чувства Френни вполне понятны. Это собственность ее семьи, тысяча семьсот гектаров нетронутой природы у южного подножия Адирондака. Дедушка Френни сохранил эту землю, хотя всю жизнь вырубал деревья и опустошил по меньшей мере в пять раз большую площадь. Я думаю, Бьюканан Харрис считал, что таким образом спасает свою душу. Возможно, так оно и случилось. Хотя сохранение природы не обошлось без курьезов. Харрис никак не мог найти подходящий участок, ему хотелось, чтобы на нем было огромное озеро. В итоге он создал озеро сам. Построил на близлежащей реке дамбу и закрыл ворота ровно в полночь. Стоял канун нового, 1902-го, года. За несколько дней тихая долина превратилась в озеро.

Такова история Полуночного озера. Ее рассказывали каждому прибывшему в лагерь «Соловей».

– Там ничего не изменилось, – продолжает Френни. – Особняк на месте. Сама понимаешь, мой второй дом. Я была там на прошлых выходных, и так ко мне попала форель. Я поймала ее сама. Мальчики, конечно, расстроены, что я езжу туда так часто. Особенно если беру только Лотти. Тео волнуется, потому что там никого нет. А вдруг случится что-то ужасное?

Услышав про сыновей Френни, я снова испытываю неприятные эмоции.

Теодор и Честер Харрис-Уайты. Даже имена у них очень белые, англосаксонские и протестантские. Они предпочитают сокращения, наверное, научились от матери. Тео и Чет. Чет младше, и я плохо его помню. Когда я была в лагере «Соловей», ему едва исполнилось десять. Он был неожиданно и поздно усыновлен. Не помню, чтобы я с ним говорила, хотя наверняка должна была. Сохранились только обрывочные воспоминания о том, как он босиком бегал по лужайке от Особняка к берегу озера.

Тео тоже усыновили, но за много лет до Чета.

Про него я помню многое, возможно даже слишком.

Френни смотрит на меня выжидательно.

– Как они? – спрашиваю я, хотя не имею никакого на то права.

– Все отлично. Тео уже год живет в Африке, он работает с «Врачами без границ». Чет весной получает магистерскую степень в Йеле. Он обручен с прекрасной девушкой.

Френни делает паузу, чтобы я восприняла информацию. Молчание очень красноречиво. Ее семья процветает несмотря на то, что я с ними сделала.

– Я думала, что ты в курсе. Кстати, виноградник в лагере уцелел.

– Я ни с кем не общаюсь, – отвечаю я.

Не то чтобы девчонки не пытались возобновить отношения. Когда в моду вошел Фейсбук, я получила несколько запросов в друзья – и проигнорировала все. Я решила, что поддержание отношений лишено какого бы то ни было смысла. У нас не было ничего общего. Мы провели две недели в одном месте в очень неподходящее время. Тем не менее меня включили в группу выпускников лагеря «Соловей». Все оповещения я отключила много лет назад.

– Возможно, стоит это изменить, – говорит Френни.

– Но как?

– Думаю, пора рассказать, зачем я тебя сегодня пригласила. Разумеется, мы прекрасно пообщались, но у меня есть еще одна причина.

– Признаюсь, мне любопытно, – говорю я, сильно преуменьшая свои чувства.

– Я собираюсь вновь открыть лагерь «Соловей», – провозглашает Френни.

– Вы думаете, это хорошая идея? – случайно выпаливаю я. Мои слова холодны и жестоки. – Простите. Я не это имела в виду.

Френни наклоняется и сжимает мою руку:

– Не волнуйся. Все так реагируют. Я готова признать, что это не очень логично. Но мне кажется, время пришло. В лагере так давно стоит тишина.

Пятнадцать лет. Хотя мне кажется, что прошла пара веков. Или что все случилось вчера.

Тем летом лагерь закрылся рано, проработав только две недели. Жизни многих людей превратились в хаос, но делать было нечего. Он не мог функционировать после того, что случилось. Мои родители и злились, и пытались сочувствовать. Они забрали меня на день позже. Я приехала последней и уезжала тоже последней. Я помню, как сидела в нашем «Вольво» и смотрела, как лагерь остается позади. Даже в возрасте тринадцати лет я понимала, что его никогда не откроют.

Любой другой лагерь пережил бы разбирательства. Но «Соловей» был тем местом, куда ты сдавал детей, живя на Манхэттене и располагая деньгами. Поколения девушек из зажиточных семей плавали, ходили под парусом и сплетничали в лагере «Соловей». Туда ездила моя мама. В моей школе его называли «Лагерь богатых сучек». Мы говорили так, втайне завидуя и грустя, что родители не могут нас туда отправить. В моем случае я попала туда только однажды.

В то самое лето, которое разрушило его репутацию.

Замешанные в историю люди были достаточно известными для того, чтобы лагерь не сходил со страниц газет весь остаток лета и добрую часть осени. Натали была дочкой лучшего хирурга-ортопеда в городе. Мама Эллисон – выдающаяся бродвейская актриса. Отец Вивиан, сенатор, часто попадал в газеты, и не в выигрышном свете.

Меня пресса оставила в покое. По сравнению с остальными я была никем. Отец – инвестиционный банкир-неудачник. Мать – высокофункциональный алкоголик. Неловкая тринадцатилетка, у которой только что умерла бабушка, оставившая нужную сумму, чтобы провести полтора месяца в одном из самых элитных летних лагерей страны.

Именно на Френни обрушилась пресса. Франческа Харрис-Уайт, богатая девчонка, отказывавшаяся играть по правилам и ставившая в тупик все светские хроники. В двадцать один она вышла замуж за ровесника отца. Тот умер, когда ей еще не исполнилось и тридцати. В сорок лет она усыновила ребенка. В пятьдесят – еще одного.

Журналисты обошлись с лагерем очень жестоко. В своих статьях они писали, что Полуночное озеро опасно для детей, ведь муж Френни утонул в нем за год до открытия лагеря. Также утверждали, что в лагере не хватало рабочих рук и контроля. Аналитики винили Френни за то, что она поддержала сына, когда подозрение пало на него. Кто-то намекал, что дело нечисто в целом, что проблема кроется в семье Френни и в ней самой.

Наверное, я имела к этому отношение.

Да ладно, к черту. Я приложила к этому руку.

И все-таки Френни совсем не сердится. Она сидит в своем зачарованном лесу и рассказывает про новый лагерь:

– Конечно, он не будет таким же. Мы не можем себе этого позволить. Прошло пятнадцать лет, но та трагедия всегда будет висеть над лагерем. Поэтому я сделаю все по-другому. Я устрою благотворительную организацию. Родителям не придется платить ни цента. Лагерь будет бесплатным, оцениваться будут лишь заслуги девочек. Набирать будем среди жителей Нью-Йоркской агломерации.

– Это очень щедрая затея.

– Я не хочу чужих денег, да они мне и не нужны. Я хочу, чтобы там снова жили девочки. И я была бы счастлива, если бы ты ко мне присоединилась.

Я тяжело сглатываю. Я? Лето в лагере «Соловей»? Да уж, совсем не похоже на картину на заказ. Предложение настолько странное, что я думаю, что ослышалась.

– На самом деле все вполне логично, – говорит Френни. – Я хочу, чтобы в лагере преподавались искусства. Да, девочки будут плавать и ходить в походы, все как обычно. Но мне также хотелось бы, чтобы они изучали литературное мастерство, фотографию и живопись.

– Вы хотите, чтобы я преподавала живопись?

– Разумеется, – говорит Френни. – И у тебя останется куча времени на свои работы. Природа – лучшее вдохновение.

Я не понимаю, зачем я нужна Френни. Она должна меня ненавидеть. Френни чувствует мою неуверенность. Думаю, это очень легко. Я сижу в кресле, будто кол проглотила, и тереблю в руках салфетку, закручивая ее в спираль.

– Я вполне понимаю твою тревогу, – говорит она. – Будь я на твоем месте, я испытывала бы то же самое. Но я не виню тебя в случившемся, Эмма. Ты была маленькая, ты испугалась, да и сама ситуация – хуже не придумаешь. Кто старое помянет, тому глаз вон. Мне очень хочется, чтобы в лагере были выпускники. Так мы покажем всем, что это хорошее, безопасное место. Мое предложение уже приняла Ребекка Шонфельд.

Бекка Шонфельд, знаменитый фотожурналист. Фотография двух сирийских беженцев в крови, держащихся за руки, облетела обложки журналов по всему миру. Бекка была с нами в то последнее лето.

Она, конечно, избегала меня на Фейсбуке, хотя я и не стремилась к общению. Бекка всегда была для меня загадкой. Холодная, замкнутая, отстраненная – но не позер. Она проводила время в одиночестве и наблюдала за миром через объектив камеры, вечно болтавшейся у нее на шее – даже посреди озера.

Я представила, что она сидит на моем месте. Что камера снова висит у нее на шее. Что Френни убеждает ее вернуться в лагерь «Соловей». Ее согласие поменяло мою точку зрения. Я перестала считать идею Френни блажью. Я поняла, что она вполне может реализоваться. Хотя, конечно, без меня.

– Это слишком большое обязательство, – говорю я.

– Разумеется, твой труд будет щедро оплачен.

– Дело не в этом, – Я продолжаю терзать салфетку, которая уже напоминает веревку. – Я не думаю, что смогу туда вернуться. После всего, что случилось.

– Так, может быть, тебе стоит вернуться, – замечает Френни. – Я тоже этого боялась. Два года туда не ездила. Я думала, что найду там лишь мрак и страшные воспоминания. Но все оказалось не так. Там по-прежнему очень красиво. Природа способна исцелить душу, Эмма. Я твердо в этом уверена.

Я молчу. Сложно говорить, когда взгляд Френни прикован к тебе. Когда в ее зеленых глазах отражаются напряжение, сострадание и нужда.

– Пообещай, что подумаешь.

– Хорошо, – отвечаю я.

3

Я не просто думаю, я почти схожу с ума.

Предложение Френни занимает все мои мысли до конца дня. Но я размышляю не об этом. Я не ищу причины вернуться, я ищу предлоги, чтобы не возвращаться. Я чувствую вину, от которой так и не смогла избавиться за пятнадцать лет, и привычную тревогу. Все это продолжает вертеться у меня в голове во время ужина с Марком в его бистро.

– Поезжай, – говорит он, ставя передо мной тарелку с рататуем.

Это мое любимое блюдо. Оно источает аромат помидоров и трав Прованса. В обычной ситуации я бы не тратила ни мгновения. Но предложение Френни испортило мне аппетит. Марк чувствует это и ставит рядом с тарелкой большой бокал, почти до краев наполненный пино нуар.

– Я думаю, поездка пойдет тебе на пользу.

– А вот мой психотерапевт с тобой бы не согласился.

– Не думаю. Это же типичная ситуация, когда надо закрыть гештальт.

Видит бог, это мне необходимо. В течение полугода все девочки были официально похоронены – каждая в тот момент, когда семья наконец оставляла последнюю надежду. Сначала Эллисон. Все было очень пафосно. Натали, как всегда, посередине, тихие семейные похороны. Вивиан шла последней. Я была там, холодным январским утром. Родители мне запретили, но я все равно пошла, прогуляв школу. Я забилась в церковь, спрятавшись подальше от плачущих родителей Вивиан. На службе было столько сенаторов и конгрессменов, что у меня возникло чувство, будто я смотрю государственный телеканал.

Мне не помогло. Я прочитала о службах Эллисон и Натали в интернете, но и это не ничего не дало. Ведь был шанс, что они остались живы. Мне было все равно, что штат Нью-Йорк официально признал их мертвыми спустя три года. Но их тел не нашли, поэтому мы точно не знали, что с ними произошло.

– Думаю, дело не в этом, – говорю я.

– Так в чем дело, Эм?

– В лагере «Соловей» бесследно исчезли три человека. Ясно?

– Ясно, – отвечает Марк. – Но я чувствую, что ты что-то недоговариваешь.

– Ну ладно, ладно, – я испускаю тяжелый вздох прямо в тарелку, и стол заволакивает паром. – За последние полгода я ничего не написала.

Марк пораженно смотрит на меня, будто не верит сказанному:

– Ты серьезно?

– Абсолютно.

– Значит, ты зашла в тупик.

– Хуже.

Я рассказываю ему все. Говорю, что могу писать только девочек. Что отказываюсь терять их в битве с лесом и диким плющом. Что я смотрю на белый холст день за днем и пытаюсь создать что-то еще.

– Ну хорошо, ты помешалась на этой теме.

– Именно, – отзываюсь я и делаю большой глоток из бокала с вином.

– Не хочу показаться бесчувственным. И обесценивать твои эмоции не хочу. Я понимаю, твои ощущения – это твои ощущения. Я не понимаю другого. Почему спустя пятнадцать лет тебя преследует случившееся в лагере? Ты же толком и не знала этих девочек.

Мой психотерапевт говорит то же самое. Да и как будто я не в курсе, что очень странно фиксироваться на событиях пятнадцатилетней давности. Я была знакома с ними всего две недели.

– Мы дружили. Мне плохо от того, что с ними случилось.

– Тебе плохо, или ты чувствуешь себя виноватой?

– И то, и то.

Я последняя видела их. Я могла остановить их, сказать, чтобы они не ходили туда, куда собрались, чтобы они не делали этого. Я могла доложить Френни или вожатой сразу после того, как они ушли. А я пошла спать. Я до сих пор помню слова Вивиан, они звучат у меня в голове.

«Ты еще слишком мала для этого, Эм».

– И ты боишься, что почувствуешь себя еще хуже, если примешь предложение Френни.

Вместо ответа я тянусь за бокалом, и в вине возникает мое трепещущее отражение. Я утыкаюсь в себя взглядом, пораженная. Неужели я и правда кажусь настолько грустной? Должно быть, да. Марк смягчается и говорит:

– Это естественно. Твои друзья погибли.

– Исчезли.

– Но они мертвы, Эмма. Ты же знаешь это? Самое худшее уже произошло.

– Есть кое-что похуже смерти.

– И что это?

– Неведение, – отзываюсь я. – Именно поэтому я рисую девочек. Но я больше не могу. Мне нужно жить дальше.

У меня есть еще несколько секретов. Марк знает основное, но многие детали я от него скрыла. Подробности о том, что происходило в лагере. То, что случилось после. Причину, по которой я всегда ношу браслет с птичками, стучащими друг о друга, если я двигаю рукой. Я не могу произнести все это вслух, потому что не хочу встречаться лицом к лицу с правдой.

Наверное, кто-то скажет, что я вру Марку. И всем остальным. Но после двух недель в лагере «Соловей» я поклялась никогда больше не лгать.

Я использую совершенно другую тактику. Я недоговариваю.

– Тем более стоит поехать. – Марк тянется ко мне и сжимает мои руки в своих.

Его ладони покрыты мозолями, а пальцы исчерчены шрамами. Так выглядят руки человека, который всю жизнь проработал поваром.

– Возможно, именно там ты поймешь, как начать писать что-то еще. Ты же знаешь, что иногда нужно пройти по всем кругам ада, чтобы выбраться наружу.

После ужина я возвращаюсь в лофт и стою перед пустым холстом. Его белизна расстраивает меня вот уже несколько недель. На холсте пустота, призывающая меня ее заполнить.

Я беру старую грязную палитру. Смешиваю краску, окунаю кончик кисти и заставляю себя нарисовать хоть что-нибудь. Что угодно, но не девочек. Я прикасаюсь к холсту. Ворсинки оставляют след.

Я отхожу на шаг назад и смотрю на мазок. Он желтый и слегка закругленный, похож на расплющенную букву S. Я понимаю, что это изгиб волос Вивиан, они развеваются по ветру, потому что она бежит. Ошибиться невозможно.

Я хватаю тряпку, пропахшую терпентином, и вытираю желтую краску до тех пор, пока от нее не остается лишь неясное пятно. Из моих глаз текут слезы. За последние месяцы я написала пятно.

Это просто жалко. Я жалкая.

Я вытираю глаза и замечаю что-то краем глаза. Окно. Движение. Вспышка.

Светлые волосы. Бледная кожа.

Вивиан.

Я вскрикиваю и роняю тряпку, хватаюсь за браслет пальцами правой руки, прокручиваю его, и птички отправляются в полет. Я оборачиваюсь, чтобы увидеть Вивиан.

Это не она.

Это мое отражение в темном окне. Я выгляжу напуганной, слабой и забитой.

Я потрясена. Потрясена, потому что девочки никогда не покидают моих мыслей и моих картин, несмотря на то что смысла в этом нет никакого. Спустя пятнадцать лет у меня все та же информация. После исчезновения девочек я всем сделала хуже: Френни, ее семье, себе самой.

Я наконец-то могу все изменить. Даже малейшая зацепка мне поможет. Она не отпустит мне грехи, но я наконец смогу с ними жить.

Я отворачиваюсь от окна, беру телефон и набираю номер, напечатанный на элегантной визитке Френни. Попадаю на автоответчик. Лотти предлагает мне оставить сообщение.

– Это Эмма Дэвис. Я подумала над предложением Френни провести лето в лагере «Соловей». – Я делаю паузу, не веря, что произнесу вслух следующую фразу. – Я согласна.

Я сбрасываю, чтобы не передумать. И мне все равно хочется позвонить и отказаться. Я вожу пальцем по экрану, но звоню Марку.

– Я еду в лагерь.

– Рад, что сумел тебя уговорить. Закрыть гештальт – неплохая задача, Эм.

– Я хочу их найти.

Марк молчит. Я представляю, как он несколько раз моргает и запускает руку в волосы. Он всегда так делает, когда растерян.

– Я знаю, что сам говорил, что ты должна поехать, но вот это не лучшая мысль.

– Именно поэтому я еду.

– Послушай, давай мыслить логически. Что ты собираешься найти?

– Не знаю. Наверное, ничего.

Уж конечно я не найду Вивиан, Натали и Эллисон. Они буквально исчезли без следа, поэтому я даже не знаю, где начинать искать. Кроме того, территория просто огромна. Да, сам лагерь небольшой, но его окружают земли Харрисов. Шестнадцать квадратных километров лесов. Пятнадцать лет назад девочек искали сотни людей. Мне нечего противопоставить этому числу, я их не найду.

– Но вдруг они что-то оставили? Вещь, намек? Чтобы можно было понять, куда они собираются и зачем.

– Даже если и так. Их все равно не вернешь.

– Я понимаю.

– А у меня еще вопрос. Зачем тебе все это?

Я молчу, думая, как объяснить необъяснимое. Это непросто, ведь Марк не знает полной версии событий.

– Ты когда-нибудь жалел о поступке неделями и годами?

– Конечно, – отвечает Марк. – Я думаю, все сожалеют о чем-то.

– Я сожалею о произошедшем. Пятнадцать лет я ждала намека. Подсказки. Объяснения, что с ними случилось. Теперь я могу поехать туда сама и найти ответы. Если я откажусь от этого предложения, я буду сожалеть и о нем.

Марк вздыхает. Это значит, что я его убедила.

– Пообещай не делать глупостей, – говорит он.

– Например?

– Ну, например, не рискуй понапрасну.

– Это летний лагерь. Я не внедряюсь в мафию. Я поеду туда, осмотрюсь, задам пару вопросов. И возможно, спустя полтора месяца узнаю, что с ними случилось. Даже если нет, мне нужно туда поехать. Я хочу писать что-то новое. Ты сам сказал, что иногда нужно пройти все круги ада.

– Хорошо, – снова вздыхает Марк. – Планируй поездку. Найди ответы. Возвращайся и пиши.

Мы прощаемся, и я бросаю взгляд на свою первую картину, на которой Вивиан, Натали и Эллисон еще видны. Я подхожу поближе, смотрю на волосы и платья.

Ветка скрывает их глаза, но я знаю, что они смотрят на меня. Они все это время знали, что я вернусь в лагерь. Мне трудно понять, что они хотят мне сказать. Мне нужно ехать? Или они умоляют меня остаться?

Пятнадцать лет назад

– Солнышко, вставай.

На часах было восемь утра. В комнату вошла мать. Ее глаза блестели от первой за день «Кровавой Мэри», а губы скривились в улыбку. Я знала ее и называла про себя «ухмылка матери года». Так мать улыбалась, когда собиралась сделать что-то важное. Я же принималась нервничать. Дело в том, что ее добрые намерения далеко не всегда приводили к чему-то хорошему. В то утро я свернулась клубком и приготовилась общаться с матерью.

– Ты готова?

– К чему?

Мать уставилась на меня и поправила воротник платья:

– К лагерю, конечно.

– Какому лагерю?

– Летнему.

Она выделила это слово, и я поняла, что уеду надолго.

Я села на кровати и откинула одеяло:

– Ты не говорила мне про лагерь.

– Говорила, Эмма. Несколько недель назад. Мы с тетей Джули туда ездили. Только не говори, что забыла!

– Я не забыла.

Я бы точно запомнила такие прекрасные новости, означавшие, что я не увижу друзей до конца лета. Похоже, мать только собиралась сказать мне, а в ее мире намерение приравнивалось к действию. Но я все равно чувствовала, что попала в ловушку. Я вдруг вспомнила те случаи, когда родители сдают своих детей-наркоманов в лечебницу.

– Я повторяю. Где твой чемодан? Нам выезжать через час!

– Час?

У меня даже живот подвело. Все летние планы накрылись. Никакого безделья вместе с Хизер и Мариссой. Никаких тайных незапланированных побегов на Кони-Айленд на электричке. Никакого флирта с Ноланом Каннингемом, живущим по соседству. Он, конечно, не такой крутой, как Джастин Тимберлейк, но вообще-то очень ничего. Да и к тому же он стал обращать на меня внимание. Какое счастье, что я больше не ношу брекеты.

– Куда мы едем?

– В лагерь «Соловей».

Лагерь богатых сучек. Сюрприз на сюрпризе.

Но это многое меняло.

Я два года просила родителей послать меня туда, и мне отказывали. И вот теперь, потеряв надежду, я вдруг получила желаемое. Через час. Понятно, зачем тут улыбка матери года. Кстати, по праву.

Но я все равно не стала показывать, что ужасно довольна. Это подбодрило бы ее, и мы бы снова начали наверстывать упущенное. Чаепитие в отеле «Плаза». Шопинг в «Закс». Что угодно, чтобы заглушить ее стыд оттого, что первые двенадцать лет моей жизни я была ей неинтересна.

– Я не поеду, – сказала я, натягивая на себя одеяло.

Мать проигнорировала мои слова и принялась рыться в моем шкафу:

– Тебе там понравится. Ты на всю жизнь запомнишь это лето.

Я задрожала. Лагерь «Соловей». Полтора месяца плавания, чтения и походов. Полтора месяца вне этой дурацкой квартиры. Я не буду видеть безразличие матери, не буду смотреть, как отец закатывает глаза, когда она наливает себе третий бокал шардоне. Хизер и Марисса обзавидуются! И еще обидятся для вида.

– Ну-ну, – фыркнула я. – Я не хочу, но меня ведь никто спрашивает.

Это была ложь.

Моя первая ложь в то лживое лето.

4

Дорога до лагеря «Соловей» занимает большую часть дня. Почти пять часов, если считать по зонам отдыха. Основная часть пути проходит в северном направлении по шоссе I-87, всегда забитом грузовиками.

Длина пути подзабылась. В первый раз я сидела сзади и слушала, как родители ссорятся. Они пытались выяснить, почему я не знаю про лагерь и кто из них забыл мне сказать. В этот раз я снова сижу сзади, вот только частный водитель не произносит ни слова. Но я все равно нервничаю. В моей груди будто бабочка трепещет. Пятнадцать лет назад я не знала, на что похож лагерь.

Сейчас я в курсе деталей.

Я знаю, кого увижу.

Предыдущую пару месяцев я была ужасно занята, у меня не было времени нервничать. Я подавала заявку на отпуск в рекламном агентстве и подыскивала жильца в лофт. Отпуск одобрили, а в качестве жильца я нашла знакомую художницу. Она пишет наркоманские звездные пейзажи при помощи воска, который плавит в раскаленных алюминиевых чанах. Я видела ее за работой: каждый чан булькает, как ведьмин котел. Надеюсь, она не спалит квартиру.

Каждую неделю я получала письма от Лотти с деталями моего проживания. В первое лето вновь открывшийся лагерь примет пятьдесят пять девочек, пять вожатых и пять преподавателей из числа выпускников. Коттеджи по-прежнему не оборудованы электричеством. Лагерь предупреждал об угрозе вируса Зика и лихорадки Западного Нила, а также других заболеваниях, переносимых комарами. Мне нужно было подготовиться.

Я ответственно подошла к делу. Когда мне было тринадцать, нежданные новости о поездке задержали нас на несколько часов. Мы искали чемодан (он оказался в кладовке за пылесосом), паковали вещи и совершенно не понимали, что брать с собой. Мне даже пришлось ехать в магазин, чтобы докупить нужные вещи. На этот раз я подготовилась куда лучше. Я зашла в секцию спортивных товаров и стала хватать вещи с такой скоростью, будто была героиней романтической комедии, и эту сцену специально так смонтировали. Мне удалось купить почти все предметы первой необходимости. Несколько пар шорт. Плотные носки. Крепкие походные ботинки. Фонарик с веревкой для запястья. Конечно, я не удержалась и взяла водонепроницаемый чехол для айфона, который с трудом на него налезает, поэтому в полезности этой покупки я сомневаюсь.

Ах да, родители. Я знала, что, несмотря на отношение ко мне, им не понравится, что я возвращаюсь в лагерь «Соловей». Об этом я не сказала им ни слова. Просто позвонила и сообщила, что уеду на полтора месяца. В случае чего они могут связаться с Марком. Отец, кажется, слушал вполуха, мать пожелала мне «чудесно провести время». Ее слова были трудно различимы, видимо, я позвонила в коктейльный час.

Я все сделала, и теперь мне оставалось перебирать вещи, чтобы успокоить растущую тревогу. Вот карта Полуночного озера и окрестностей. Вот вид со спутника, спасибо «Картам Гугл». Вот пачка старых статей про исчезновение девочек. Часть я взяла в библиотеке, часть распечатала из интернета. Я даже захватила старый детектив про Нэнси Дрю «Тайна бунгало» с заломанными страничками – для вдохновения.

Для начала я рассмотрела карту и вид со спутника. Сверху озеро напоминает гигантскую перевернутую запятую. Три километра в длину, ширина колеблется от километра до пятисот метров. Самая узкая часть находится на востоке, около дамбы, с помощью которой Бьюканан Харрис создал озеро с ударом полночи. Озеро несет свои волны на запад, обрамляя подножье горы и заполняя бывшую долину.

Лагерь «Соловей» расположен немного южнее, прямо в центре изгиба озера. На карте он выглядит маленьким черным квадратиком без подписи. Будто пятнадцать лет бездействия уничтожили его личность.

Вид со спутника, который библиотечный принтер раскрасил зернистыми зелеными цветами, более детализирован. Тут лагерь – прямоугольник ярко-зеленого оттенка, усыпанный коричневыми точками зданий. Особняк хорошо просматривается, даже душевые и коттеджи отлично различимы. Я вижу пристань и две белые точки моторных лодок, прикованные к ней. Серая нитка дороги ведет на юг и соединяет лагерь с шоссе через три километра.

Одна из теорий по поводу исчезновения девочек гласит, что они вышли на шоссе и поймали машину. До Канады. До Новой Англии. До безымянных могил – если им попался маньяк за рулем фуры.

Однако не удалось обнаружить никого, кто видел бы трех девочек на обочине шоссе. Даже после того как их про исчезновение рассказали по государственному телевидению. Никто не признался, что подвозил их, даже анонимно. Их ДНК не была найдена во время последующих арестов. Кроме того, все их вещи остались в деревянных ящиках. Одежда, наличные, яркие телефоны «Нокиа» – по словам моих родителей, я была слишком мала и безответственна, чтобы с таким ходить.

Я не думаю, что они собирались далеко. И уж точно – не навсегда.

Я убираю карту и беру вырезки из газет и распечатанные статьи из интернета. Новой информации нет. Детали исчезновения расплывчаты, как и пятнадцать лет назад. Вивиан, Натали и Эллисон исчезли ранним утром пятого июля. Об их пропаже заявила ваша покорная слуга около шести утра. В то утро был объявлен поиск на территории лагеря. Он не дал ровным счетом ничего. Днем директор лагеря Франческа Харрис-Уайт связалась с полицией штата Нью-Йорк, и начались официальные поиски. Родители девочек имели связи (особенно отец Вивиан), поэтому вскоре к полиции присоединились ФБР и Секретная служба США. Леса прочесывали поисковые партии федеральных агентов, полицейских и добровольцев. Собакам-ищейкам дали понюхать вещи девочек. Они взяли след и стали ходить вокруг лагеря. Следов, ведущих в лес, не нашли. На ветках не осталось прядей волос.

Другая группа отправилась к воде, хотя озеро будто пыталось им помешать. Оно было слишком глубокое, чтобы прочесать его сетями. В нем лежали упавшие деревья, камни и другие останки той эпохи, когда оно еще было равниной. Нырять оказалось опасно. Спасатели пересекали его на полицейских лодках, зная, что спасать некого. Если девочки оказались в озере, найдутся только трупы. Отряд вернулся с пустыми руками.

От девочек осталась только толстовка.

Она принадлежала Вивиан. На белом фоне оранжевыми буквами было написано «ПРИНСТОН». Я видела, что Вивиан надевала ее на посиделки у костра за несколько ночей до случившегося. Именно поэтому я узнала ее.

Толстовку нашли на следующее утро после исчезновения. Она лежала в лесу в трех километрах на противоположном от лагеря берегу. Доброволец, совершивший находку, – местный пенсионер, дедушка с шестью внуками, которому не имело смысла врать. Он сказал, что толстовка была сложена квадратиком, как на витринах магазинов «Гэп». Лабораторный анализ нашел следы ДНК Вивиан. Однако на толстовке не было дыр или следов крови, по которым можно было предположить, что на девочку напали. Толстовку бросили – очевидно, сама Вивиан по дороге к своей судьбе.

Тут есть загвоздка. Когда Вивиан выходила из коттеджа, на ней была другая одежда.

Меня много раз спрашивали, уверена ли я, что она не захватила толстовку с собой, не набросила ее на плечи в принстонской манере или не повязала на пояс.

Не набросила.

Уверена.

И все-таки власти посчитали толстовку маячком и отправились на холмы. Поиски на озере были прекращены. Все силы оттянули в лес, но результатов не было. Никто не понимал, зачем девочки ушли на несколько километров от лагеря. Да и само исчезновение было нелогичным. Оно противоречило всем рациональным и разумным доводам.

В качестве подозреваемого рассматривали старшего сына Френни, Тео Харрис-Уайта. Из этого ничего не вышло. На толстовке Вивиан не было следов его ДНК. В его вещах не нашли ничего подозрительного. У него даже алиби имелось – он провел всю ночь с Четом, обучая того играть в шахматы. Поскольку улик не было, обвинений Тео не предъявили. Вследствие этого его и не признавали официально невиновным. Даже сейчас поиск его имени в «Гугле» ведет на сайты о преступлениях, где написано, что он убил девочек и ему все сошло с рук.

Поиски не закончились, но добровольцы потеряли запал. Отряды работали еще несколько недель, и с каждым днем их численность падала. Тема исчезла из новостей, журналисты заинтересовались другими историями.

На их место пришли темные догадки. Их и сейчас можно найти в страшных уголках «Реддита» и сайтов поклонников теорий заговора. Кто-то говорит, что их убил безумец, живущий в лесу. Кто-то считает, что их похитили люди или пришельцы (точка зрения меняется от сайта к сайту). Кто-то настаивает на мистике и ужасах. Ведьмы. Оборотни. Спонтанная дезинтеграция на клеточном уровне.

Даже выпускники лагеря не могут удержаться от сплетен. Об этом я узнаю, когда открываю Фейсбук на телефоне и наконец-то включаю оповещения от той самой группы. Я сразу вижу пост, сделанный Кейси Андерсон, невысокой рыжей вожатой, с которой я познакомилась в первое же утро. Именно она первой попыталась связаться со мной несколько лет назад. Кейси мне очень нравилась, но и ее запрос я проигнорировала. Сейчас я смотрю на фотографию коттеджей. Позади блестит Полуночное озеро.

«Я снова здесь. Лагерь ни капельки не изменился».

У картинки пятьдесят лайков и несколько комментариев.

Эрика Хэммонд: Отличного лета!

Лена Галлахер: Ооооо. Ностальгия.

Фелиция Веллингтон: Не могу поверить, что ты туда поехала. Я бы и за миллион от Френни не согласилась.

Кейси Андерсон: Наверное, Френни именно поэтому тебя не пригласила.

Мэгги Коллинс: Точняк. Это место всегда меня пугало.

Хоуп Левин Смит: Я согласна с Фелицией. Это очень плохая, ужасная идея.

Кейси Андерсон: Почему?

Хоуп Левин Смит: Да потому что с этим местом и этим озером что-то нечисто. Все мы слышали легенду. Все мы знаем, что в ней есть доля истины.

Лена Галлахер: ОМГ! Легенда! Я еще тогда ее ужасно боялась.

Хоуп Левин Смит: Ну и правильно.

Кейси Андерсон: Да вы с ума посходили все?

Хоуп Левин Смит: Кейси, ты сама больше всех носилась с легендой! Ты не можешь отказаться от своих слов, раз уж снова туда поехала.

Фелиция Веллингтон: Давайте не будем забывать. Все мы знаем, что с Вив, Элли и Натали не несчастный случай приключился. Ты сама так говорила.

Брук Тиффани Сампл: А кто еще туда едет в этот раз?

Кейси Андерсон: Не поверишь, но я, Бекка Шонфельд и Эмма Дэвис.

Брук Тиффани Сампл: Эмма?! Ни хрена себе!

Мэгги Коллинс: После всего, что она натворила с Тео?

Хоуп Левин Смит: Вау.

Лена Галлахер: Гм, это интересно.

Фелиция Веллингтон: Интересно, как это случилось. Кейси, не поворачивайся к ней спиной, лол.

Кейси Андерсон: Не груби. Я хочу ее увидеть.

Эрика Хэммонд: А кто такая Эмма Дэвис?

Я закрываю Фейсбук и отключаю телефон. Я понимаю, что просто не вынесу очередной порции сплетен и безумных теорий. Из комментаторов я помню только Кейси. И да, я не слышала историй о проклятье озера. Это чушь собачья.

Лишь один комментарий правдив. Судьба Вивиан, Натали и Эллисон не результат несчастного случая.

Виновата я.

Да, никто не знает, что с ними случилось, но я уверена в своей вине.

5

Я выпрямляюсь, когда на горизонте появляются пики Адирондака. Их вид заставляет мое сердце биться чуть сильнее. Я пытаюсь игнорировать этот фоновый шум. Водитель сворачивает с шоссе и объявляет:

– Мы почти на месте, мисс Дэвис.

И я сразу начинаю волноваться сильнее. Машина едет по гравию, по обеим сторонам дороги тянется лес, который с каждым метром становится все гуще и мрачнее. Вперед тянутся темные ветки, иногда они переплетаются друг с другом. Огромные сосны заслоняют солнце. На земле растут побеги, колючки, валяется листва. Я понимаю, что пейзаж похож на одну из моих картин.

Вскоре мы добираемся до кованых ворот. Это единственный путь в лагерь «Соловей». Они распахнуты настежь, словно приглашают внутрь. Однако сама обстановка, скорее, выглядит угрожающе. Дорогу обрамляют метровые каменные стены, углубляющиеся в лес. Кованая арка над дорогой создает ощущение, будто ты въезжаешь на кладбище.

Лагерь показывает себя не сразу. Я вижу разные детали, словно поставленные на место сценографом. Все они – наследство той эпохи, когда территория принадлежала только Харрисам. Здание ремесел и искусств раньше было конюшней. Оно выкрашено в белый цвет и напоминает пряничный домик. Прямо перед ним расположена клумба с крокусами и тигровыми лилиями. Дальше я вижу столовую, бывший сарай для сена. Она не такая красивая, но отлично служит своей цели. Боковая дверь отъезжает, и рабочие заносят ящики с едой, приехавшей на грузовике.

Справа от меня за деревьями спрятались коттеджи. Я вижу кусочки крыш, покрытые мхом, и фрагменты сосновой обшивки. Внутрь заселяются девочки. Голые ноги, стройные руки, блестящие волосы.

На первый взгляд лагерь совсем не изменился, и это очень странное чувство. Мне кажется, что я отправилась в прошлое и одной ногой нахожусь там. Однако что-то не так. Во всем чувствуется запущенность, паутиной пробравшаяся в каждый уголок. Я замечаю все новые отличия. Теннисный корт и стрельбище совсем запустели. Корт пробит колючками. Трава на стрельбище выросла по колено. Вдали гниют вязанки сена, на которых раньше стояли мишени.

На крыше почти безупречного здания ремесел и искусств сидит мужчина и приколачивает черепицу. Мы проезжаем мимо. Он опускает молоток и смотрит на меня. Я пялюсь в ответ и вдруг узнаю его. Помню, что он шатался по лагерю и все чинил. Тогда он был моложе и красивее. Вечно ходил напряженный, мрачный и загадочный. Кого-то это пугало, кому-то – нравилось.

– А я бы подержалась за его инструмент, – сказала за обедом Вивиан, и мы все закатили глаза.

Я машу ему рукой. Узнает ли он меня? Мужчина снова смотрит на черепицу и колотит дальше.

К тому времени машина добирается до круга перед Особняком, вторым домом Френни. Ей, конечно, повезло, у большинства людей такого количества домов просто нет. Особняк служит своей цели с тех самых пор, как был построен ее дедушкой на берегу рукотворного озера. Летний дом для семьи, выбравшей природу, а не Ньюпорт. Особняк выглядит, как и все старые постройки, – мрачно и величественно. Я думаю о том, сколько всего ему довелось пережить: его не пощадили годы, бури и секреты.

– Мы приехали, – говорит водитель, останавливая машину у красной двери. – Я достану вещи из багажника.

Я выхожу из машины. У меня затекли ноги и болит спина. Делаю вдох и понимаю, что забыла, как пахнет свежий воздух – чистотой и соснами. Ароматы города совсем другие. Я немедленно вспоминаю забытые моменты. Мы гуляли по лесу с Вивиан, я сидела в одиночестве на берегу озера, опустив ноги в воду, не наблюдая ни за чем в особенности и созерцая все сразу. Аромат манит меня, зовет вперед. И я начинаю шагать – сама не знаю куда.

– Сейчас вернусь, мне надо размяться, – говорю я водителю.

Тот достает мой чемодан и ящик принадлежностей для рисования.

Я иду вокруг Особняка на травянистый склон. И вижу, что свежий воздух привел меня к Полуночному озеру.

Оно больше, чем мне помнилось. В моей памяти оно стало подобно пруду в Центральном парке – нечто заключенное в границы, подвластное человеку. На самом деле оно просто громадное. Оно блестит, притягивает к себе внимание и главенствует в этом пейзаже. Деревья на берегу клонятся к нему, опуская ветви над водой.

Я иду по лужайке и добираюсь до пристани. На ней закреплены две моторки. Рядом стоят рейки, на которых вверх дном сложены каноэ.

Я иду по пристани. Ноги соскальзывают в щели между досок, звук шагов эхом отражается от воды. На самом краю я останавливаюсь и смотрю на другой берег – в километре отсюда. На той стороне лес гуще. Стена листвы поблескивает на солнце, выглядит маняще и в то же время грозно.

Я все еще смотрю туда, когда слышу шорох кроссовок в траве. Он сменяется гулкими шагами по пристани. Я не успеваю обернуться, как высокий мелодичный голос уже разносится по ветру:

– Вот ты где!

По пристани спешит женщина двадцати с небольшим лет. На земле стоит мужчина того же возраста. Они молоды, загорелы и подтянуты. Если бы не официальная экипировка лагеря, я бы решила, что они модели «Джей Крю». Оба светятся, словно кучу времени проводят на открытом воздухе.

– Ты Эмма, правильно? – спрашивает женщина. – Ура, ты приехала!

Я протягиваю руку, но меня с энтузиазмом обнимают. Френни бы не оценила.

– Ужасно приятно познакомиться, – говорит она, сбив дыхание. – Я Минди, невеста Чета.

Она показывает на парня на берегу, и я не сразу понимаю, что это Честер, младший сын Френни. Он вырос в красивого, крепкого и стройного мужчину. Честер такой высокий, что нависает надо мной и Минди, слегка сутулясь, будто стесняясь своего роста. Да уж, это вам не низкий тощий мальчишка, которого я видела в лагере. Но некоторые черты по-прежнему угадываются. Песочные волосы лезут ему в глаза, улыбка застенчивая.

– Привет! – говорит он.

– А я как раз по новой знакомилась с озером, – отвечаю я, тут же чувствуя, что это, скорее, озеро знакомится со мной.

– Разумеется! – отзывается Минди, ни словом не упоминая, что уйти к воде, не поздоровавшись с хозяевами, очень невежливо. – Здорово, правда? Хотя погода ему не помогает. Дождя не было несколько недель. Мне кажется, оно слегка пересохло.

После ее слов я замечаю красноречивые признаки засухи. Стебли растений на берегу снизу коричневые – раньше они стояли в воде. В первый раз я тоже попала в засуху. Дождя не было пару недель. Я помню, как забралась в каноэ, оставляя следы на оголенной земле между берегом озера и водой.

Точно такая же полоса пролегает и сейчас. Минди хватает меня за руку и стягивает с пристани.

– Мы так рады, что ты вернулась, Эмма! Френни просто в восторге. Я уверена, что лето будет замечательное.

Я подхожу к Чету и пожимаю ему руку.

– Эмма Дэвис. Думаю, вы меня не помните.

Мне, конечно, хотелось бы этого. Мечты, мечты. Бровь над глазом Чета, не спрятанным под челкой, поднимается.

– О, я вас очень хорошо помню, – кратко заявляет он.

– Перед заселением нужно поговорить с Френни, – говорит Минди.

– По поводу?

– У нас возникла проблема с местами. Не волнуйтесь. Френни все исправит.

Бросив Чета, она берет меня под руку и ведет по склону в Особняк. Я впервые захожу внутрь. К моему удивлению, все совсем не так, как я себе представляла. Я всегда думала, что там интерьеры в стиле журнала «Аркитекчерал Дайджест», эдакий загородный шик, в котором проводят Рождество кинозвезды, уезжающие в Аспен.

Особняк совсем другой. Там темно, воздух затхлый, пропитанный столетним дымом, запахом камина. Прихожая ведет в гостиную, заставленную старой мебелью. По стенам висят рога, шкуры и старинное оружие. Ружья. Охотничьи ножи с толстыми лезвиями. Копье.

– Рухлядь, да? – спрашивает Минди. – Я обожаю старину, но некоторые вещи уже просто хлам. Когда Чет привез меня сюда в первый раз, у меня было чувство, что я сплю в музее. До сих пор не привыкла. Но если нужно провести лето в лагере, чтобы произвести впечатление на будущую свекровь, я за.

Минди явно болтушка. Это утомляет, зато можно выяснить много полезной информации. Мы проходим небольшую комнату, и я спрашиваю:

– А это что?

– Кабинет, – отвечает она.

Я сворачиваю шею, чтобы заглянуть внутрь. Одна стена завешана фотографиями в рамках. На другой – книжная полка. Я вижу уголок письменного стола, дисковый телефон и светильник «Тиффани».

– В этой розетке я заряжаю телефон, – говорит Минди. – Ты тоже можешь ею пользоваться. Только следи за тем, чтобы Френни тебя не поймала. Она хочет, чтобы мы выключили технику и включились в природу. Что-то в этом духе.

– И как сигнал?

Минди зловеще хихикает:

– Просто ужасно. Одна полоска. Я даже не знаю, как все эти девчонки выживут.

– Им запрещено пользоваться телефонами?

– Разрешено, пока не сядет батарейка. Никакого электричества в коттеджах, помнишь? Это приказ Френни.

По правую руку на второй этаж ведет лестница с узкими крошечными ступеньками. Под ней находится дверь, которая сливается со стеной. Я опознаю ее по латунной ручке и старомодной замочной скважине.

– А это что? – спрашиваю я.

– Подвал, – говорит Минди. – Я там никогда не была. Уверена, что он заставлен старой мебелью и завешен паутиной.

Мы идем дальше. Минди играет роль гида и рассказывает о семейных реликвиях. Вот портрет Бьюканана Харриса. Я могу поклясться, что он принадлежит кисти Джона Сингера Сарджента. Минди кратка:

– Он стоит кучу денег.

Вскоре мы выходим на заднюю террасу, которая тянется от края до края. Около перил стоят деревянные ящики с цветами. По террасе разбросано несколько столиков и кресел «Адирондак». Все они выкрашены в красный, как входная дверь. Два кресла заняты Френни и Лотти.

Обе одеты так же, как Чет и Минди: шорты цвета хаки и майка-поло с эмблемой лагеря. Френни созерцает Полуночное озеро с террасы. Лотти что-то печатает на «Айпэде». Когда мы с Минди выходим из дома, она бросает на нас взгляд.

– Эмма, – улыбается она, обнимая меня (сегодня день такой?). – Ты даже не представляешь, как мы рады видеть тебя здесь.

– Это просто замечательно, – соглашается Френни.

В отличие от Лотти, она не встает с кресла, чтобы поздороваться со мной. Я удивляюсь, а потом замечаю, что выглядит она бледной и изможденной. Это наша первая встреча за несколько месяцев. Перемена в ее внешности разительна. Я полагала, что обожаемое озеро укрепит ее дух. Но оказалось совсем наоборот. Френни выглядит старой – другое слово подобрать сложно.

Она видит, что я пялюсь, и замечает:

– Дорогая, я вижу в твоих глазах тревогу. Не думай, что я не замечаю. Но не бойся, я просто устала из-за дел. Уже забыла, как сильно выматывает день заезда: ни одной свободной минутки. Завтра буду как новенькая.

– Тебе стоит отдохнуть, – говорит Лотти.

– А я чем занимаюсь? – резковато реагирует Френни.

Я кашляю, а потом спрашиваю:

– Вы хотели меня видеть?

– Да, боюсь, у нас есть небольшая проблема. – Френни слегка хмурится.

Я вспоминаю, что пятнадцать лет назад наш «Вольво» приехал в лагерь около одиннадцати вечера, и тогда она тоже не улыбалась.

«Я не ждала тебя. Когда ты не приехала вовремя, я решила, что вы передумали».

– Проблема? – уточняю я басом от волнения.

– Звучит очень драматично, да? – отзывается Френни. – Назовем это затруднением.

– Затруднением?

– Да, мы не знаем, куда тебя поселить.

– Ой, – говорю я, снова проваливаясь в воспоминания.

В прошлый раз я сказала что-то в том же духе. Но тогда можно было винить мое опоздание. Девочки заселились в коттеджи. Еще утром их разделили по возрасту. В коттеджах моих сверстниц места не оказалось. Мне пришлось заселиться к тем, кто был на несколько лет старше. Именно так я оказалась с Вивиан, Натали и Эллисон – и немедленно стала бояться их гигантского жизненного опыта, отсутствия прыщей и взрослых, сформировавшихся тел.

Теперь, по словам Френни, все обстоит с точностью до наоборот:

– Я собиралась поселить преподавателей отдельно. Выделить каждой по коттеджу, чтобы вам было комфортно. Но случилась заминка. К нам приехало больше девочек, чем мы рассчитывали.

– На пятнадцать больше, – вставляет Лотти.

– Поэтому преподавателям придется жить с ними.

– А почему бы им всем не заселиться в один коттедж? – интересуюсь я.

– Я ей то же самое сказала, – кивает Лотти.

– В теории это неплохая идея, – объясняет Френни. – Но вас пятеро, а кроватей только четыре. Одному человеку все равно придется жить с девочками, и это окажется несправедливым.

– Мы не можем остановиться в Особняке?

– Особняк только для членов семьи, – доносится от перил голос Минди.

Именно там, в углу, она и слушает наш разговор. Сейчас она показывает нам безымянный палец с кольцом. Да, такта ей не хватает, но все понятно. Минди – семья. Я – нет.

– Минди хотела сказать, что я была бы рада принять вас всех, – мягко говорит Френни, – но нам не хватит места. Этот дом бывает обманчив. Снаружи он кажется просто огромным. На деле тут очень мало спален. Особенно если учитывать пятерых преподавателей. А ты сама знаешь, что любимчиков у меня нет. Так что прошу прощения.

– Все нормально, – говорю я, хотя это не так.

Мне двадцать восемь лет, и следующие полтора месяца мне придется жить с незнакомыми подростками. На такое я точно не соглашалась. Но выхода, кажется, нет.

– Не нормально, – говорит Френни. – Это неловкая ситуация, и мне очень жаль. Если ты решишь сесть в машину и уехать домой, я все пойму.

Да, подобная мысль уже успела прийти мне в голову, но сейчас у меня нет дома. В него въезжает та художница, а остальные квартиры в городе наверняка расписаны до августа. Так уж сложилось, как любит говорить Марк.

– Я хотя бы коттедж могу выбрать самостоятельно?

– Сейчас все заселяются, но думаю, стоит рискнуть. Где бы ты хотела жить?

Я прикасаюсь к браслету, кручу его.

– В «Кизиле».

Именно там я жила пятнадцать лет назад.

Френни молчит, но я знаю, о чем она думает. Выражения ее лица быстро сменяют друг друга. Смущение, понимание, гордость.

– Ты уверена?

Да я даже не уверена, не зря ли приехала. И все-таки я киваю, пытаясь убедить и Френни, и себя. Френни покупается на мою браваду и говорит Лотти:

– Размести Эмму в «Кизиле».

Потом Френни поворачивается ко мне:

– Ты либо очень смелая, либо очень глупая, Эмма. Я не могу понять.

Наверное, я тоже. Я приехала, так что во мне хватает и того, и другого.

Пятнадцать лет назад

«Вольво» родителей растворился в ночи и шуме, издаваемом лесными жителями, и я немедленно узнала две вещи. Франческа Харрис-Уайт была жутко богатой, а еще она смотрела на тебя как кинозвезда.

С богатством я могла смириться. В нашем Верхнем Вест-Сайде оно было повсюду. Но взгляд? Я даже на месте замерла в первый раз.

Он был странный. Ее зеленые глаза остановились на мне, словно пара прожекторов. Они освещали меня. Они изучали меня. Я бы не сказала, что пялилась она с жестокостью, – скорее, наоборот, с теплотой и вежливым любопытством. На меня родители-то то так не смотрели, поэтому я особенно не дергалась и позволила ей оценить себя.

– Должна признаться, дорогая, что понятия не имею, куда тебя поселить, – сказала Френни, моргнула и повернулась к Лотти, стоявшей позади. – У нас есть места в коттеджах для младших?

– Все забиты, – отозвалась та. – В каждом по три девочки и преподавателю. Осталось одно место в коттедже для старших. Можно попробовать переселить туда преподавателя, но я не уверена, что это хорошая идея. Кроме того, тогда один коттедж останется без присмотра.

– И это мне не нравится, – кивнула Френни. – Что за коттедж?

– «Кизил».

Френни снова уставилась на меня и вдруг улыбнулась.

– «Кизил» так «Кизил». Лотти, дорогая, позови Тео. Пусть он возьмет сумки мисс Дэвис.

Лотти нырнула в огромный дом позади. Несколько мгновений спустя из него вышел молодой парень в мешковатых шортах и обтягивающей футболке. Вид у него был заспанный, да и волосы спутались. Он шел к нам, хлопая шлепанцами по земле.

– Тео, познакомься, это Эмма Дэвис, наша поздняя гостья, – сказала Френни. – Она направляется в «Кизил».

Теперь настала моя очередь пялиться. Я еще не встречала таких мальчиков, как Тео. Он не был симпатичным, как Нолан Каннингем. Он был красавчик. Большие темные глаза, выдающийся нос. Улыбка у него была асимметричная, один краешек рта поднимался чуть выше.

– Привет, поздняя гостья. Добро пожаловать в лагерь «Соловей». Идем заселяться.

Френни пожелала мне доброй ночи, и я последовала за Тео вглубь лагеря. Сердце у меня билось так громко, что я думала, что его слышно на всю округу. Это нормально, когда знакомишься с новыми людьми в новом месте, но была еще одна причина. Сам Тео. Я глаз от него оторвать не могла. Он шел слегка впереди, и я изучала его подобно тому, как Френни изучала меня. Он был высокий, двигался размашисто и быстро. Изношенная майка почти не скрывала спину и плечи. У него были большие бицепсы, каких я раньше никогда не видела.

А еще Тео оказался дружелюбным и постоянно спрашивал, где я там потерялась, какая музыка мне нравится, была ли я в лагере раньше. Я едва отвечала, а сердце стучало все сильнее. Он заметил мою нервозность. Когда мы дошли до коттеджа, Тео обернулся и сказал:

– Не волнуйся. Тебе здесь понравится.

Он постучал в дверь.

– Кто там? – ответили изнутри.

– Тео. Вы не спите? Выглядите прилично?

– Не спим, – отозвался тот же голос. – Насчет приличий – никогда.

Тео вручил мне чемодан и ободряюще кивнул:

– Заходи. И помни, они лают, но не кусаются.

Он развернулся и пошел прочь, шлепая по земле. Я повернула ручку и ступила внутрь. Там было темно. Горел только светильник около окна напротив. В этом золотистом свете я разглядела трех девочек и две двухъярусные кровати.

– Я Вивиан, – сказала та, что валялась на самом верху справа. – Вот это Эллисон. – Она указала на кровати напротив. – А подо мной Натали.

– Привет, – сказала я, застыв на пороге вместе с чемоданом и не решаясь войти.

– Твой ящик около двери, – сказала девочка, которую представили как Натали. – Можешь сложить одежду туда.

У нее были широкие щеки и квадратный подбородок.

– Спасибо.

Я открыла ящик и стала перекладывать туда купленные в спешке вещи. Ночную рубашку я захватила с собой, а чемодан запихнула под кровать.

Вивиан спрыгнула вниз. Она была одета в короткую футболку и трусики. Я засмущалась еще сильнее, снимая вещи под прикрытием ночной рубашки.

– Ты маловата. Ты точно должна быть здесь? – Она повернулась к другим девочкам. – Разве тут нет коттеджа для грудничков?

– Мне тринадцать, я явно не грудничок.

Вивиан в равной степени пугала и очаровывала. То же относилось и к Эллисон и Натали. Они выглядели как женщины. А я была тощей плоскогрудой девчонкой с расшибленными коленями.

– Ты первый раз ночуешь не дома? – спросила Эллисон.

Она была стройная и хорошенькая, ее волосы медового оттенка переливались в неверном свете.

– Нет, – ответила я.

Несколько раз я ночевала у подружек, живущих по соседству, но это, конечно, было совсем другое дело.

– Слушай, а ты плакать не будешь? – вздохнула Вивиан. – Все новички плачут. Это пипец как предсказуемо.

Я застыла. Она ругалась совершенно обыденно, не как Хизер и Марисса – в попытках выглядеть круто. Вивиан, видимо, привыкла к таким словам. Я поняла, что эти девочки были старше и опытнее. Мне предстояло стать одной из них, чтобы выжить. Иначе никак.

Я закрыла свой ящик и повернулась к Вивиан:

– Плакать тут можно только от того, что меня заселили к таким стервам.

Мгновение стояла тишина. Все молчали, время растянулось. Я не могла понять, сердятся они или веселятся. И что мне делать? Плакать? Честно говоря, мне захотелось плакать с того момента, как машина родителей унеслась прочь, разбрасывая гравий. Потом я увидела, что Натали и Эллисон хихикают в одеяла. Вивиан усмехнулась и мотнула головой. Как если бы я комплимент им сделала.

– Неплохо сказано, мелочь.

– Так меня называть не надо, – сказала я, призывая на помощь всю свою крутость. Мне снова хотелось реветь, но в этот раз – от облегчения. – У меня есть имя. Эмма.

Вивиан протянула руку и взъерошила мне волосы:

– Ну, Эм, привет, добро пожаловать в лагерь «Соловей». Ты готова рулить им вместе с нами?

– А то, – ответила я, не веря, что крутая взрослая девчонка так говорит со мной.

В школе я общалась с Хизер и Мариссой, а вот старшие нас игнорировали. И тут – пожалуйста. Вивиан. Смотрит на меня сверху вниз и предлагает присоединиться к своей банде.

– Ну и отлично, – сказала она. – Завтра надерем всем задницы.

6

Снаружи «Кизил» выглядит по-прежнему. Старые грубые стены коричневого цвета. Крыша из зеленой черепицы, усыпанная шишками. Аккуратная табличка с названием. Я думала, что хоть что-то изменится. Что коттедж будет старым и ветхим. Я думала, он подскажет мне, что прошло уже пятнадцать лет, и я больше не маленькая заплаканная девочка.

И все-таки хода времени не чувствуется вообще. Полтора десятилетия кажутся сном. Мне некомфортно и немного страшно. Я смотрю на коттедж – и не могу оторвать взгляда. Мною владеет не страх, а нечто более отчетливое.

Любопытство.

Я хочу зайти внутрь, осмотреться и понять, какие чувства он у меня вызывает. За этим я и приехала. Я поворачиваю ручку и понимаю, что моя рука трясется. Я не знаю, чего ждать. Призраков?

Вместо призраков я обнаруживаю трех вполне живых девчонок, устроившихся на кроватях. Они смотрят на меня с явным удивлением.

– Привет.

Мой голос звучит слабо, будто я собралась извиняться за то, что вломилась к ним с чемоданом. Я не была в компании девочек-подростков уже очень давно. После лагеря я больше общалась с застенчивыми и занудными ребятами. У меня в друзьях были математические гении, гики, увлеченные научной фантастикой, актеры из драмкружка, занятые поисками своей ориентации. Именно они стали моим племенем. Я живу среди них и по сей день. Мне комфортно.

Да, мальчики могут предать и разбить сердце, но совсем не так, как девочки.

– Я Эмма.

– Привет, Эмма, я Саша, – говорит самая младшая.

Ей около тринадцати, она сидит, свесив тощие ноги, на верхней кровати слева. Выглядит Саша вполне дружелюбно: у нее широченная улыбка, круглые щеки и яркие глаза, обрамленные очками в красной оправе. Я быстро расслабляюсь. Хотя бы одна из них вежливая.

– Приятно познакомиться, Саша.

– А я Кристал, – говорит та, что расположилась точно под ней. – С одной «л».

Она постарше и слегка полнее. Кристал почти спряталась внутри мешковатого худи и шортов. Белые носки с голубыми полосками натянуты до колен. Рядом с ней сидит потрепанного вида плюшевый медведь. Она читает комикс. «Капитан Америка».

– Кристал с одной «л», понятно.

Я поворачиваюсь к третьей девочке. Она лежит на верхней кровати и подпирает лицо рукой, молчаливо меня оценивая. В ее глазах я читаю презрение и любопытство. У нее проколот нос. Ей около шестнадцати, и, как и многие ее сверстницы, она думает, что повидала все и ее сложно удивить.

– Миранда, – наконец говорит она. – Я заняла верхнюю кровать. Надеюсь, вы не против.

– Все нормально, буду спать на нижней, – отзываюсь я, кладя чемодан на кровать.

Пружины воют от веса.

Миранда слезает вниз и потягивается. Она очень стройная. Форменная рубашка повязана у нее на талии, открывая живот. Еще один пирсинг украшает ее пупок. Она снова потягивается. Уже ясно, что это заявление. Она альфа-самка и помечает свою территорию. Только посмотрите, она самая красивая и сексуальная. Старый приемчик, известный мне еще по Вивиан.

Я чувствую себя ровно так же, как в первый раз, когда оказалась в этом коттедже. Трепещущая, наивная девочка, не знающая, что делать дальше под выжидательными взглядами соседок. По крайней мере, так смотрят Саша и Кристал. Миранда забирается наверх и принимает выгодную позу, драматично вздыхая.

– Они же вам сказали, что я буду жить с вами?

– Нам сказали, что заселится кто-то еще, – говорит Кристал. – Но в детали не вдавались.

– И про возраст умолчали, – доносится сверху.

– Прости за разочарование, – отвечаю я.

– Вы вожатая? – спрашивает Саша.

– Нянька, – уточняет Кристал.

– Надсмотрщик, – выбирает нужное слово Миранда.

– Я художник, – отзываюсь я. – И буду учить вас рисовать.

– А что если мы не хотим рисовать? – говорит Саша.

– Вас никто не заставляет.

– А мне нравится.

Это произносит Кристал. Она уже залезла под кровать и достала несколько блокнотов.

– Вот.

На первой странице – набросок. Это женщина-супергерой с яркими глазами и огромными мускулами, наверное, много качается. У нее темно-синий костюм в обтяжку, а на груди – зеленый череп. Ее глаза светятся красным.

– Сама нарисовала? – спрашиваю я под впечатлением. – Здорово!

Я даже не обманываю. Лицо просто идеально. Квадратная челюсть, заостренный нос, непокорный взгляд. Темные волосы похожи на буйные побеги. В несколько росчерков карандаша Кристал смогла передать силу, смелость и упорство этой женщины.

– Ее зовут Крушительница Черепов. Она может убить человека голыми руками.

– Прекрасно! – отзываюсь я. – Раз уж ты сама художница, рисуй, пока остальные будут возиться с масляными красками.

Кристал улыбается:

– Крутяк.

Они с Сашей наблюдают за мной и, кажется, ждут моей следующей фразы. Я разбираю вещи и наконец неловко интересуюсь:

– Почему вы решили приехать в лагерь?

– Мне посоветовал школьный психолог, – говорит Саша. – Она сказала, что это будет полезно, потому что у меня пытливый ум.

– Ого. И что тебя интересует?

– Да все на свете.

– Понятно.

– Папа хотел, чтобы я поехала, – отзывается Кристал. – У меня был выбор: лагерь или работа в закусочной.

– Мне кажется, ты все правильно сделала.

– А я не хотела ехать, – говорит Миранда. – Бабушка заставила. Типа, если бы я осталась дома, попала бы в неприятности.

Я смотрю на нее:

– И что, правда попала бы?

– Скорее всего, – пожимает плечами она.

– Слушайте, – говорю я. – Неважно, по чьей воле вы сюда приехали. Хочу сразу прояснить одну вещь. Я не буду за вами присматривать. И нянчиться с вами тоже не буду. – Я бросаю взгляд на Миранду. – И надсмотрщиком я не нанималась. Портить вам лафу я не собираюсь.

Все закатывают глаза.

– Что, подростки так больше не говорят?

– Нет, – твердо заявляет Кристал.

– Вообще ни разу, – добавляет Саша.

– Вы меня поняли. Я здесь не за тем. Я приехала, чтобы помогать вам учиться. Если вы захотите. Ну или мы можем просто болтать. Я буду вашей старшей сестрой. Я хочу, чтобы вы отлично провели время.

– У меня вопрос, – вскидывается Саша. – Здесь есть медведи?

– Думаю, да, – говорю я. – Но они нас боятся сильнее, чем мы их.

– Я провела небольшое исследование и выяснила, что это неправда.

– Да уж наверняка, – отзываюсь я. – Но было бы неплохо, а?

– А змеи?

– А что змеи?

– Их тут много? И какие из них – ядовитые?

Я смотрю на Сашу, пораженная ее любознательностью. Какой прекрасный и странный ребенок в очках с толстой оправой и чистыми линзами.

– Честное слово, я не знаю. Но не думаю, что нам стоит волноваться.

Саша поправляет очки.

– Тогда нам волноваться из-за провалов грунта? Я читала, что несколько тысяч лет назад здесь все было покрыто ледниками. Лед остался под землей, а потом растаял и уничтожил песчаник. Поэтому под землей есть пещеры. Иногда они рушатся и на их месте получается огромная воронка. А если стоять сверху, ты упадешь и никто никогда тебя не найдет.

Она наконец выбивается из сил и едва дышит.

– Я почти уверена, что все будет в порядке. Вот разве только с ядовитым плющом надо быть поосторожнее.

– И в лесу не теряться, – снова говорит Саша. – Если верить Википедии, это случается постоянно. Люди все время исчезают.

Я киваю. Наконец-то я могу что-то подтвердить.

Что-то, о чем никогда не смогу забыть.

7

Вскоре наступает время ужина. Я объясняю девочкам, что мне нужно разобрать вещи и переодеться и поэтому я догоню их позже. По правде говоря, я хочу остаться наедине с коттеджем.

Я стою в центре коттеджа и оборачиваюсь, впитывая в себя обстановку. Мне кажется, что он изменился. Он стал меньше и теперь похож на купе поезда Париж – Ницца, в котором мы с Марком однажды провели бессонную ночь. Но остается в «Кизиле» и что-то неизменное. У него тот же запах. Сосна, влажная земля, дым. Третья половица у двери по-прежнему скрипит. На раме вокруг единственного окна по-прежнему видны следы синей краски. В коттедже есть что-то необычное – я заметила это еще в первый раз.

Я вспоминаю голоса девочек. Они эхом возвращаются ко мне. Случайные обрывки, напрочь забытые мной до этого дня. Эллисон напевает «Я чувствую себя красоткой» и пританцовывает, рубашка ей слишком велика. Натали сидит на самом краешке кровати и мажет ноги каламином.

«Эти комары вообще на мне помешались, – говорит она. – Их что-то привлекает в моей крови».

«Мне кажется, ты придумываешь», – отвечаю я.

«Так почему они жрут меня, а не вас?»

«Ты потеешь, – легко заявляет Вивиан. – Насекомые обожают пот. Так что мажьтесь дезодорантом».

В моем кармане звонит телефон, и я возвращаюсь в реальность, пробуждаюсь от мрачного сна. Это Марк. Он пытается позвонить мне по видеосвязи, и я сильно сомневаюсь, что у него что-то получится.

– Привет, Вероника Марс! – говорит он, как только я нажимаю на «Ответить». – И как твое расследование?

– Я только приступила.

Я сажусь на кровать и вытягиваю руку, чтобы Марк видел мое лицо. – Не могу долго говорить. Тут просто ужасно ловит.

Марк драматично хмурится в ответ. Он стоит на кухне своего бистро. Я могу разглядеть блестящую стальную дверь морозилки за его плечом.

– И как тебе лагерь «Кристал лейк»[1]?

– Ну, я пока не нашла ни одного убийцы в маске.

– Думаю, это плюс.

– Зато я живу с тремя подростками.

– И не в домике на колесах, – говорит Марк. – Ну и какие они?

– Ну вообще они довольно прикольные, но мне кажется, что это слово устарело.

– Оно не выходит из моды. Это как классическая пара джинсов. Или водка. Ты что, сидишь на двухъярусной кровати?

– Угу, – отвечаю я. – И да, она очень, очень удобная.

Марк тут же приходит в ужас:

– Господи боже. Прости меня. Это же я убедил тебя поехать.

– Неправда, ты лишь слегка меня подтолкнул.

– Если бы я знал, что там спят на двухъярусных кроватях, я бы молчал.

На мгновение картинка исчезает, а потом лицо Марка расплывается в пикселях.

– Я тебя очень плохо слышу, – говорю я.

Дело в моем телефоне. На экране исчезла последняя полоска, а Марк замер в причудливой размазанной абстракции. Но я все-таки его слышу, хотя и через слово.

– Ты… погулять… скучай… ладно?

Телефон сдается, звонок обрывается. Вместо лица Марка я вижу свое собственное отражение. Смотрю на себя и удивляюсь. Я выгляжу усталой и истощенной. Понятно, почему Миранда решила пошутить про мой возраст. По сравнению с ними я кажусь старой бабкой.

В этот момент я задумываюсь, как бы выглядели девочки, доживи они до сегодняшнего дня. Эллисон, наверное, была бы милой и невысокой, совсем как ее мама. Несколько лет назад я видела ее в новой постановке «Суини Тодда». Весь спектакль я просидела, думая о том, стоит ли в ее гримерке фото Эллисон, вспоминает ли она о ней, грустит ли.

Натали точно была бы в прекрасной форме, потому что занималась бы спортом в университете.

А Вивиан? Осталась бы такой же. Худой и стильной наглой красоткой. Я представила, как она появляется прямо передо мной, смотрит оценивающе и заявляет:

– Нам надо серьезно поговорить. Про твою прическу и твои шмотки.

Я засовываю телефон обратно и открываю чемодан. Переодеваюсь в шорты и форменное поло. Я получила несколько штук по почте еще пару недель назад. Все остальное надо запихнуть в ящик. Даже тот не поменялся с прошлого раза: на атласной обивке видны серые разводы.

Я закрываю крышку и пробегаю по ней пальцами, чувствуя неровности и зазубрины. Крышка испещрена вырезанными именами. На память мне приходит еще кое-что. Первое утро. Я склонилась над ящиком и держу тупой карманный нож.

«Вырежи свое имя», – торопит меня Эллисон.

«Так все делают, – говорит Натали. – Это традиция».

Я решила не нарушать сложившиеся правила и вырезала на темном дереве две буквы:

ЭМ

Вивиан все это время стояла рядом и мягко подбадривала меня: «Оставь свой след. Пусть все знают, что ты тут была. Что ты существовала».

Я смотрю на другую половину, на два ящика, принадлежавших Эллисон и Натали. Их имена почти стерлись и не выделяются среди других. Я двигаюсь к четвертому ящику. Вивиан вырезала свое имя прямо по центру и не поскромничала. Буквы выделяются на фоне других. Они огромные.

ВИВ

Я открываю его. Я знаю, что он принадлежит Миранде, что я не найду одежду Вивиан, ее принадлежности для рисования и пузырек духов «Обсешн». Вивиан клялась, что привезла его, чтобы маскировать запах спрея от насекомых.

Там и правда лежат вещи Миранды. Майки в обтяжку, кружевное белье, совершенно не подходящее для лагеря. В углу – на удивление внушительная стопка книг в мягкой обложке. Я вижу «Исчезнувшую», «Ребенка Розмари» и несколько детективов Агаты Кристи.

Обивка, впрочем, такая же. Бордовый атлас, как и в моем ящике. На нем нет разводов, но зато имеется прореха длиной сантиметров в пятнадцать. Она бежит по левой стороне сверху вниз, и изнутри торчат перья.

Это был тайник Вивиан. Там она хранила подвеску в форме сердечка, которую снимала только на ночь. Золото и маленький изумруд по центру.

Я узнала про тайник, потому что случайно увидела, как Вивиан прячет украшение в первый же день. Я сидела у своего ящика и искала зубную щетку. Она встала на колени и сняла цепочку с шеи.

«Какой красивый, – сказала я. – Семейная реликвия?»

«Он принадлежал моей сестре».

«Принадлежал?»

«Она умерла».

«Извини». Я заволновалась. Я никогда не встречала людей, у которых умерла сестра. Я не знала, как себя вести. «Я не хотела тебе напоминать».

«Ты не виновата, – сказала Вивиан. – Я сама завела эту тему. Да и вообще, про такие вещи говорить нормально. Ну, так считает мой психолог».

Я заволновалась еще сильнее. Мертвая сестра и психолог? В моих глазах Вивиан мгновенно стала кем-то вроде экзотического зверя.

«А что с ней случилось?»

«Она утонула».

«Ой», – сказала я и замолчала в удивлении.

Вивиан тоже не проронила ни слова. Она засунула пальцы в прореху и спрятала украшение.

Я смотрю на старый тайник и тереблю свой браслет. В отличие от Вивиан, я никогда его не снимаю – ни на ночь, ни в душе, ни в мастерской. И это заметно. На каждой птичке есть царапины, похожие на шрамы, а клювы перепачканы краской.

Я вытягиваю руку и залезаю пальцами в прореху. Ткань щекочет запястье, а я шарю по крышке. Вряд ли там что-то будет. И я точно не найду кулона. Вивиан уходила с ним из коттеджа. Я шарю в тайнике, потому что хочу убедиться в том, что здесь не осталось ни единого следа Вивиан.

Я ошибаюсь.

В самом низу есть что-то, засунутое между деревом и обивкой. Это кусок бумаги, сложенный пополам. Я пробегаю пальцами по сгибу, чтобы понять, насколько он длинный, а потом подцепляю его за край и вытаскиваю на свет божий.

Бумага потемнела от времени. Оттенок неприятный, напоминает засохший желток. Лист хрустит. Я разворачиваю его – и вижу фотографию, которая кажется еще более старой.

Вначале я изучаю снимок. Такой скорее найдешь в музее, а не в летнем лагере. По краям она истрепалась. Цвет – сепия. На ней изображена молодая женщина в простом платье на фоне голой стены. Женщина слегка повернулась, поэтому видно, что по ее спине бегут длинные темные волосы.

Она прижимает к груди серебряную щетку для волос так, будто это нечто ценное. Жест кажется мне милым, хотя можно предположить, что женщина так сидит из тщеславия. Она целыми днями расчесывает волосы невероятной длины. Распутывает узлы, приглаживает пряди. Но приглядевшись к ее лицу, я понимаю, что вряд ли она таким занимается. Она должна быть расслабленной, но я вижу, что ее губы плотно сжаты. Она напряжена. Ее глаза – темные и дикие. В них грусть, одиночество и что-то еще. Что-то хорошо мне знакомое.

Горе.

Я смотрю в эти глаза, и они кажутся мне родными. Я видела это выражение на своем лице, когда покидала лагерь «Соловей».

Я переворачиваю фотографию и вижу, что на обороте написано имя.

Элеанора Оберн.

У меня возникает масса вопросов. Кто эта женщина? Когда был сделан снимок? Откуда он у Вивиан? Почему она спрятала его в ящике?

Страница не дает мне ответов. Складывается впечатление, что это листок из чьего-то блокнота. На нем лишь грубый набросок. Я вижу бесформенное пятно, слегка напоминающее огурец из узора бута. Вокруг – сотни быстрых отметок, росчерком. Они сделаны в одно движение, быстрое и сильное. От одного взгляда на них у меня начинает болеть рука. Под огурцом, среди линий, я вижу несколько неопределенных форм. Это не круги, но и не квадраты. Левее изображен еще один кругоквадрат, побольше.

Я наконец понимаю, что это, и ахаю.

По непонятным мне причинам Вивиан нарисовала лагерь «Соловей».

В роли огурца выступает Полуночное озеро. Оно доминирует, оно притягивает к себе внимание. Росчерки – это абстрактный лес. Формы обозначают коттеджи. Их ровно двадцать, как и на самом деле. Большой кругоквадрат – это Особняк, расположившийся на южном берегу озера.

Почти напротив, на северном берегу, Вивиан нарисовала еще кое-что размером с коттедж. Нечто стоит около воды в одиночестве. Проблема в том, что на той стороне нет никаких строений. По крайней мере, я о них ничего не знаю.

Я ничего не понимаю. Я пытаюсь придумать, зачем Вивиан составила план, но мне в голову не приходит ни единой мысли. Она приезжала сюда три года подряд. Она прекрасно ориентировалась безо всяких карт.

Ведь это карта. Карта, на которой изображен не просто лагерь, но и озеро. Я вспоминаю вид со спутника. Полуночное озеро и его окрестности.

Я подношу рисунок ближе к лицу, стараясь рассмотреть другой берег. Неподалеку от загадочного строения я вижу кое-что, едва отделимое от росчерков.

Х.

Крестик маленький, но все-таки различимый. Он окружен треугольниками, напоминающими горы в изображении детсадовца. Вивиан нарисовала его с особым нажимом. Перекрещенные линии впились в бумагу, оставили след.

Значит, для нее это все имело значение.

Там расположено что-то интересное.

Я кладу фотографию в карту и прячу находку в своем ящике, думая о том, что Вивиан не зря так глубоко все это засунула.

Это был ее секрет.

А я отлично научилась хранить секреты.

Пятнадцать лет назад

– Тебе надо кое-что знать о лагере, – сказала Вивиан. – Никогда не приходи вовремя. Либо самой первой, либо самой последней.

– Даже в столовую?

– Туда – особенно. Ты просто обалдеешь. Все эти сучки с ума сходят при виде еды.

Это было мое первое утро в лагере. Мы с Вивиан вышли из душа и направились в столовую. Прошло уже пятнадцать минут с тех пор, как прозвучал звонок, но она не торопилась и шла ужасно медленно, взяв меня под руку.

Когда мы добрались до столовой, я увидела, что около здания ремесел и искусств стоит девочка с кучерявыми волосами. На шее у нее висел фотоаппарат. При виде нас в глазах у нее что-то мелькнуло. Узнавание? Тревога? Она быстро подняла камеру и прицелилась в нашу сторону.

– Это кто? – спросила я.

– Бекка? – уточнила Вивиан. – Не обращай внимания. Никто.

Она потянула меня вперед. Там, рядом с дымящимися подносами, стояли работники в сеточках для волос. Мы пришли последними, и очереди не было. Вивиан оказалась права. Не то чтобы я в ней сомневалась, конечно.

Позже нас пришла только улыбчивая рыжая вожатая. На ее рубашке было вышито имя «Кейси». Она оказалась невысокой – почти с меня – а ее фигура напоминала грушу, отчасти потому, что карманы шортов оказались чем-то забиты.

– Неужели это сама Вивиан Хоторн? – спросила она. – Прошлым летом ты сказала мне, что ноги твоей здесь не будет. Соскучилась?

– Как я могу упустить возможность испортить тебе еще пару месяцев? – отозвалась Вивиан и взяла два банана.

Один она положила на мой поднос.

– Эх, а я-то думала, что мне в этом году повезло.

Вожатая бросила на меня оценивающий взгляд. Казалось, она удивилась, что я была вместе с Вивиан.

– А ты новенькая, так?

Вивиан попросила две миски густой овсянки – и снова отдала одну мне.

– Эмма, это Кейси. Она тут раньше жила, сейчас работает вожатой. Проклятье всей моей жизни. Кейси, это Эмма.

Я подняла и опустила поднос, пытаясь помахать:

– Очень приятно.

– Это моя протеже, – сказала Вивиан.

– Ничего себе, – Кейси снова повернулась ко мне и похлопала меня по плечу, – Заходи ко мне, если влияние Вивиан станет совсем уж разрушительным. Я живу в «Березе».

Она прошла мимо – к кофейнику и тарелке с пончиками. Я успела заказать то, что хотела на завтрак, – тост и бекон. Вивиан смерила взглядом мои тарелки, но ничего не сказала.

Мы пошли мимо чавкающих и гремящих посудой девочек. Рассажены все были как в школе. Младшие с одной стороны, старшие – с другой. И в тот момент я поняла, что нахожусь не в своей возрастной группе. Несколько ровесниц посмотрели на меня с завистью. Вивиан вела меня к старшим. Она кому-то помахала и усадила меня рядом с Эллисон и Натали.

Я уже проснулась, когда они выходили из коттеджа в сторону душевых. Они пригласили меня присоединиться, но я осталась внутри, ожидая Вивиан. Я хотела, чтобы именно она научила меня азам. Эллисон и Натали напоминали мне славных девчонок из школы. Взрослая версия Хизер и Мариссы.

Вивиан отличалась от них. Я первый раз видела настолько прямолинейного человека. Я была застенчива, поэтому меня грело ее внимание.

– Утречко, сучки, – сказала она. – Как спалось?

– Нормально, – ответила Эллисон, поковырявшись в миске с фруктами. – А тебе, Эмма?

– Отлично, – отозвалась я.

Конечно, я соврала. В коттедже было душно и тихо. Я скучала по кондиционеру и звукам Манхэттена – раздраженно сигналящим машинам и сиренам вдали. В лагере шумели только насекомые да едва слышно плескалось озеро. Скорее всего, я привыкну и к этому.

– Как хорошо, Эм, что ты не храпишь, – сказала Вивиан. – У нас в том году храпели. Как будто корова подыхала.

– Да ладно, ты преувеличиваешь, – отозвалась Натали.

Перед ней стояли две порции бекона и остатки блинчиков с сиропом. Она вгрызлась в кусок бекона и продолжила:

– Ты просто злишься, потому что она тебе больше не нравится.

Я успела заметить, что между ними тремя установилась странные отношения. Вивиан была заводилой. Это очевидно. Натали, спортивная и слегка мрачная, сопротивлялась. Хорошенькая тихая Эллисон всех мирила. Уже тем утром она выступила в привычной роли:

– Расскажи нам про себя, Эмма. Ты же не с нами учишься, да?

– Конечно, не с нами, – отозвалась Вивиан. – Мы бы знали. Сюда ездит половина школы.

– Я учусь в «Дуглас-Академи», – сказала я.

Эллисон взяла кусок дыни и поднесла ко рту, а потом отложила.

– И как?

– Да нормально. У нас там одни девчонки.

– И у нас, – сказала Вивиан. – Я бы реально убила, только чтобы провести лето подальше от этих шлюх.

– Да зачем? – спросила Натали. – Ты и так делаешь вид, что половину из них не замечаешь.

– Да-да. А сейчас я делаю вид, что не замечаю, как ты обжираешься беконом, – быстро отозвалась Вивиан. – Продолжай в том же духе, на следующий год поедешь в лагерь для толстяков.

Натали вздохнула и положила недоеденный кусок на тарелку:

– Эллисон, хочешь?

Эллисон покачала головой и отодвинула от себя тарелку с фруктами:

– Наелась.

– Да я пошутила, – сказала Вивиан, явно раскаиваясь. – Извини, Нат. Серьезно. Ты выглядишь… нормально.

Она улыбнулась, и слово повисло в воздухе. Это было оскорбление.

Весь завтрак я следила за Вивиан и ела кашу, только когда она хватала свою ложку. Я не брала банан, пока его не взяла она. Она съела половину – я последовала ее примеру. Я даже не притронулась к тосту и бекону.

Я считала, что дело того стоит.

Вивиан, Натали и Эллисон ушли из столовой пораньше, чтобы подготовиться к уроку стрельбы из лука. У них был продвинутый уровень – только для старших. Я должна была держаться в своей возрастной группе. Я решила, что это будет ужасно скучно. Подумать только, что со мной сделала одна ночь в коттедже «Кизил».

Я снова прошла мимо девочки с камерой. Она вдруг встала прямо на моем пути, и я замерла на месте.

– Ты что делаешь?

– Предупреждаю. По поводу Вивиан.

– Что ты имеешь в виду?

– Не дури. Со временем она на тебя окрысится.

Я сделала шаг вперед, пытаясь выглядеть круто, как прошлым вечером:

– Да о чем ты?

Девочка с камерой растянула губы, но это была горькая ухмылка, а не улыбка. Она почти оскалилась:

– Узнаешь.

8

Я прихожу в столовую на ужин. Френни стоит по центру и говорит приветственную речь. Судя по всему, я пропустила где-то половину. Выглядит она получше. Видно, что сейчас она как рыба в воде. Конечно – природа, группа девчонок, рассказ о радостях жизни в лагере. Френни водит глазами по аудитории и удерживает зрительный контакт с каждой, будто приветствуя. Она замечает меня у двери и почти подмигивает: вокруг ее глаз появляются лучистые морщинки.

Мне кажется, что я слышала эту речь пятнадцать лет назад. Как знать, может быть, так и есть, и Френни цитирует по памяти. Она уже пересказала часть про создание озера в новогоднюю ночь и теперь углубилась в историю самого лагеря.

– В течение долгого времени эта территория была частным курортом, принадлежавшим моей семье. Ребенком я проводила все лето, а иногда и зиму, осень и весну, исследуя тысячи гектаров нашей земли. После смерти родителей я получила ее в наследство. В 1973 году я решила превратить семейный курорт Харрисов в лагерь для девочек. Спустя год открылся «Соловей», в котором отдыхали целые поколения девочек и девушек.

Она делает паузу, чтобы вдохнуть, затем продолжает, опуская несколько лет. Она не говорит про моих друзей, про позор лагеря и его закрытие.

– Сегодня лагерь приветствует вас, – продолжает Френни. – Мы не любим кучкование, мы не любим популярность и чувство превосходства. Мы любим вас. Всех вас. Мы хотим, чтобы вы запомнили лагерь «Соловей». Если вам что-то нужно, пожалуйста, обращайтесь к Лотти, моим сыновьям или Минди, она новый член нашей семьи.

Френни указывает влево. Там стоят Чет и Минди. Чет притворяется, что не видит влюбленных взглядов половины девчонок, а Минди машет рукой – как на конкурсе красоты. Я осматриваю комнату, ища взглядом Тео. Его нет. Я чувствую разочарование и облегчение одновременно.

Френни сжимает руки и торжественно кивает. Речь окончена. И только я знаю, что это неправда. Осталась еще одна часть сценария. Френни исполняет ее безукоризненно, как опытный политик.

– И да, я совсем забыла, – притворяется Френни. – Я не хочу, чтобы вы звали меня «миссис Харрис-Уайт». Просто Френни. Я настаиваю. Перед лицом природы мы все равны.

Минди начинает аплодировать. Чет хлопает, но будто бы нехотя. Скоро весь зал следует их примеру, и Френни быстро кланяется, а потом уходит через боковую дверь, которую для нее открыла Лотти.

Я направляюсь к тележкам с едой. Маленькая команда поваров в белой форме выставляет гамбургеры, картошку и капустно-морковный салат. В нем столько майонеза, что он собирается на дне тарелки в виде лужицы.

Я не собираюсь присоединяться к Саше, Кристал и Миранде. Я иду к столу у двери, за которым сидят восемь женщин. Пятеро совсем молоды, почти наверняка – студентки. Это вожатые. Остальным от тридцати до шестидесяти. Преподаватели. Правда, я не вижу Бекки Шонфельд.

Узнаю я только Кейси Андерсон. В ней мало что изменилось. Фигура у нее такая же, рыжие волосы подстрижены довольно коротко. Она наклоняет голову, узнав меня, и они касаются ее плеча. Она встает, чтобы обнять меня:

– Здорово, что ты вернулась, Эмма.

Другие преподаватели кивают, а вожатые просто смотрят. Я вдруг понимаю, что все они знают, кто я и что со мной случилось.

Кейси знакомит меня с преподавателями. За писательство отвечает Роберта Райт-Смит, приезжавшая в лагерь «Соловей» три раза с первого года его работы. Роберта пухленькая, веселая и смотрит на меня сквозь очки, сдвинутые на кончик носа. Пейдж Макадамс ездила сюда в конце восьмидесятых. Она седая и стройная, у нее костлявые пальцы, и она слишком сильно сжимает мою руку; оказывается, она преподает гончарное дело, так что это объяснимо.

Кейси объясняет, что сама она приписана к зданию ремесел и искусств на постоянной основе. Она преподает английский язык восьмиклассникам и приехала сюда, потому что ее собственные дети уехали в другой лагерь, а еще она не так давно развелась с мужем.

Развод оказывается общей темой. Кейси хочет избежать полутора месяцев в пустом доме. Пейдж ждет, пока ее в скором времени бывший муж освободит их квартиру в Бруклине. Роберта, преподаватель в Университете Сиракуз, не так давно она рассталась со своей подругой-поэтом и захотела отдохнуть в тихом месте. Кажется, я одна не могу обвинить бывшего в том, что поехала сюда. Я даже не знаю, хорошо это или просто-напросто жалко.

Мне кажется, что у меня больше общего с вожатыми. Они учатся в университете и пока что не познали горестей жизни. Они симпатичные, непримечательные и взаимозаменяемые. Хвостики, розовый блеск для губ, поблескивающие лица. Конечно, они ездили бы в «Соловей» в подростковом возрасте, но он тогда был закрыт.

– Кто еще невероятно рад лету? – спрашивает одна.

Мне кажется, ее зовут Ким. Или Даника. Я забыла их имена через пять секунд после знакомства.

– Я точно рада! – продолжает она.

– А тебе не кажется это странным? – спрашивает Кейси. – Ну то есть я рада помочь, но я не понимаю, почему Френни решила открыть лагерь спустя столько лет.

– Да почему сразу странным, – говорю я. – Скорее удивительным.

– А я голосую за странность, – отзывается Пейдж. – Почему сейчас?

– А почему нет?

Минди незаметно подошла к столу и стоит прямо за мной со скрещенными на груди руками. Непонятно, что именно она услышала, но фальшивая улыбка на ее лице меркнет.

– Разве Френни нужны причины, чтобы сделать доброе дело? – спрашивает она у Роберты, Пейдж, Кейси и меня. – Я и не подозревала, что дать девочкам возможность отлично провести время – это плохая идея. Ведь вы сами тут веселились.

Она что, пытается подражать Френни? Да, речь Френни следует сценарию, но она верит в то, что говорит. А слушатели верят ей. Голос Минди звучит ханжески, поэтому я не выдерживаю:

– Честно говоря, и врагу не пожелала бы такого веселья.

Она грустно качает головой, видимо, не ожидая такой подлости. Она поднимает руки к сердцу:

– Я разочарована, Эмма. Френни проявила незаурядную смелость, пригласив тебя сюда.

– А Эмма проявила смелость, приехав. – Кейси бросается на мою защиту.

– Это так, – говорит Минди. – Поэтому я думала, что она будет защищать лагерь и его устои.

Я закатываю глаза так сильно, что мне даже становится больно:

– Серьезно?

– Хорошо, хорошо. – Минди садится на пустой стул и шумно вздыхает. На ум приходит проколотая шина. – Лотти сказала мне, что нам нужно составить график проверки коттеджей.

Ах да, проверка. Каждый вечер вожатые обходят лагерь и убеждаются в том, что все на месте, живы и не затевают ничего плохого. Вивиан просто обожала это время и отрывалась по полной.

– Каждый вечер нужно обходить все коттеджи, в которых нет преподавателя или вожатого. Мы будем работать парами. Кто пойдет первым? Кстати, где Ребекка?

– Мне кажется, она спит, – отвечает Кейси. – Я наткнулась на нее, она сказала, что должна прилечь, а то разница во времени доконает ее. Она была в Лондоне и приехала сюда прямо из аэропорта.

– Ну хорошо, впишем ее потом, – говорит Минди. – Так кто пойдет сегодня?

Все склоняются над графиком. Я вижу, как двойные двери столовой открываются и внутрь заходит Ребекка Шонфельд. В отличие от Кейси, она здорово изменилась. Ребекка больше не носит брекеты, да и подростковый жирок пропал. Она стала жестче, меньше и утонченней. Кудрявый беспорядок на голове превратился в гладкую короткую стрижку. Стандартная форма преподавателя выделяется благодаря яркому шарфу. Под ним болтается камера. Даже двигается Ребекка по-другому – скупо и точно. От нескладного подростка не осталось и следа, теперь она похожа на женщину на задании. Она пересекает зал и берет яблоко. Направляясь обратно, она откусывает его и останавливается, только когда видит меня в другом конце зала.

Мне трудно понять, что означает ее взгляд. Она удивлена? Счастлива? Смущена? Ребекка снова кусает яблоко и выходит на улицу.

– Мне пора, – говорю я.

Минди снова устало вздыхает:

– Проверка.

– Запиши меня на любой день.

Я покидаю стол, едва притронувшись к еде.

Снаружи я пытаюсь найти Бекку, но ее и след простыл. Территория перед зданиями пуста. Я вижу, как вдалеке Френни медленно идет в Особняк вместе с Лотти. На лужайке за Особняком я замечаю того рабочего. Он катит тачку к ветхому сарайчику на самом краю. Жизнь кипит, но Бекки нигде нет.

Я направилась к коттеджам, и тут кто-то окликает меня по имени:

– Эмма?

Я замираю на месте, безошибочно определив, кому принадлежит этот голос.

Тео Харрис-Уайт.

Он зовет меня из здания ремесел и искусств. Его голос совсем не поменялся, точно речь Френни. На меня обрушиваются воспоминания. От них становится больно, будто в сердце вонзилась стрела.

Я вспоминаю, как увидела Тео в первый раз, как жала его руку, как старательно не обращала внимания, что майка натягивается у него на груди, как испугалась от внезапного чувства тепла.

Я вспоминаю, как Тео стоит по пояс в воде. У него загорелая и сияющая кожа. Он держит меня в руках, опуская в воду, пока я не начинаю плыть. Его прикосновения почти вызывают во мне дрожь.

Я вспоминаю, как Вивиан толкает меня к щели в стене душевой. Там льется вода, и Тео напевает песню Green Day. «Ну же, – подначивает Вивиан. – Посмотри. Он не узнает».

– Эмма, – говорит он твердо.

Тео узнал меня.

Я медленно оборачиваюсь, не зная, чего ожидать. Часть меня хочет, чтобы он стал лысым и краснолицым, чтобы подступающий средний возраст наградил его раздувшимся животом. Другая часть хочет, чтобы все осталось неизменным.

Правда оказывается где-то посередине. Он, конечно же, повзрослел. Нет больше того рослого девятнадцатилетнего парня, которого я знала. Блеск юности сменился чем-то другим, теперь Тео выглядит более мрачным. Но годы его не испортили. Он стал более крупным – за счет мышц. Редкая седина и щетина добавляют ему привлекательности. Ему идет зрелость. Он улыбается мне, и я вижу, как около его глаз и рта появляется несколько морщин. Тео еще красивее, чем раньше.

– Привет.

Так себе слово, но это единственное, что мне удается из себя выдавить. Мне мешает одно воспоминание, затмевающее все остальные.

…Тео стоит у Особняка. Он выглядит усталым и расстроенным, потому что весь день рыскал по лесам. Я подбегаю к нему, молочу кулаками его по груди и ору: «Где они? Что ты с ними сделал?»

Это последнее, что я ему сказала.

И вот он опять передо мной. Я думаю, что он сердится и злится, потому что я обвинила его в немыслимом. Мне хочется убежать – как сбежала Ребекка. Но я стою неподвижно. Тео выходит из здания и внезапно меня обнимает. Я отстраняюсь почти мгновенно, опасаясь, что прикосновение вызовет поток совсем уж нежелательных воспоминаний.

Тео делает шаг назад, смотрит на меня и мотает головой:

– Не могу поверить, что ты здесь. Мама сказала, что ты приедешь, но я не думал, что это случится.

– Я приехала.

– И у тебя все неплохо. Ты замечательно выглядишь.

Он предельно корректен. Я же видела собственное отражение в экране телефона. Я знаю правду.

– И ты!

– Я слышал, ты художник? Мама сказала, что купила одну картину. Я еще не видел ее. Вернулся из Африки пару дней назад.

– Да, Френни упоминала. Ты врач?

Тео пожимает плечами, почесывает заросший щетиной подбородок:

– Ага, педиатр. Год проработал с «Врачами без границ». Но на следующие полтора месяца меня ждет понижение. Лагерный медбрат.

– Тогда я лагерный художник.

– Кстати, я вот заканчивал обустраивать мастерскую. – Тео кивает на здание. – Хочешь посмотреть?

– Прямо сейчас? – уточняю я.

Я удивлена, что он так спокойно говорит о том, чтобы остаться со мной наедине.

– Лови момент, – отвечает он и смотрит на меня, наклонив голову, со смесью любопытства и непонимания.

Взгляд в точности повторяет взгляд Френни на террасе.

– Давай, – соглашаюсь я. – Показывай дорогу.

Я следую за ним внутрь и вдруг оказываюсь внутри просторной комнаты. Стены выкрашены в небесно-голубой цвет и выглядят жизнерадостно. Ковер и плинтусы – зеленее травы. Три колонны, стоящие друг от друга на одинаковом расстоянии и подпирающие потолок, выглядят как деревья. На самом верху они украшены зеленой листвой. Я будто попала в книжку с картинками. Тут радостно и весело.

Слева находится небольшая фотостудия для Бекки. Там установлены новенькие цифровые камеры, станции подзарядки и несколько тонких компьютеров – чтобы обрабатывать фото. По центру расположена мастерская. Тут и круглые столы, и ящики, и шкафчики с бисером, леской, кожаными ремешками коричневого цвета. Я замечаю десяток ноутбуков для занятий Роберты и пару гончарных кругов для Пейдж.

– Впечатляет, – говорю я. – Френни потрудилась на славу, восстанавливая лагерь.

– Вообще, это заслуга Минди, – делится Тео. – Она с головой бросилась в процесс.

– Не могу сказать, что удивлена. Она полна…

– Энтузиазма?

– Я хотела сказать «сюрпризов», но так тоже нормально.

Тео ведет меня в дальний конец комнаты. Там полукругом расположились мольберты. На полке стоят тюбики краски и банки с кистями. Рядом с окном висят чистые палитры.

Я брожу по комнате, касаюсь пальцами белого холста, стоящего на мольберте. На полке целый калейдоскоп красок, расставленных по оттенкам. Лаванда, желтовато-зеленый, вишневый, королевский синий…

– Твои вещи я поставил туда. – Тео показывает на мой ящик. – Я решил, что ты захочешь распаковать его самостоятельно.

Если честно, он мне уже не особо понадобится. Тут есть все. И все-таки я достаю свои вещи. Видавшие виды кисти, полупустые тюбики, палитру, так сильно заляпанную краской, что она больше напоминает полотно Поллока.

Тео наблюдает за мной. Лучи закатного солнца высвечивают его лицо, и я замечаю кое-что новое. Пятнадцать лет назад этого не было.

Шрам.

На левой щеке Тео красуется шрам длиной в пару сантиметров. Он направлен ко рту и на оттенок бледнее его кожи. Вот почему я не увидела его сразу. А теперь взгляд отвести не могу. Я хочу спросить, откуда он, но тут Тео бросает взгляд на часы и говорит:

– Пойду помогу Чету с костром. Увидимся там?

– Конечно. Я никогда не откажусь от сморов[2].

– Отлично. В смысле, я рад, что ты придешь.

Тео неуверенно идет к двери, а потом оборачивается:

– Слушай, Эмма.

Я поднимаю взгляд. У него очень серьезный тон, и я начинаю волноваться. Сейчас Тео скажет что-нибудь про нашу последнюю встречу. Он наверняка про нее думает. Напряжение подобно натянутой струне, вот-вот лопнет.

Тео открывает рот, передумывает и закрывает его. В конце концов он произносит:

– Я рад, что ты здесь. Я знаю, что все непросто, но для моей мамы твой приезд много значит. И для меня тоже.

Я вижу, что Тео говорит искренне.

Он уходит, а я стою и гадаю, что он имел в виду. Он рад, что Френни рада? Или я напоминаю ему о хороших временах? О том, когда лагерь еще работал?

В конце концов я решаю, что он говорил не об этом.

Я думаю, что он простил меня.

Теперь мне осталось найти способ простить себя.

9

Видимо, в словаре Минди «любой день» – это сегодня. После посиделок у костра мне нужно обойти коттеджи. Я, конечно, не в восторге, но рада тому, что со мной отправляется Кейси. Мы перемещаемся от коттеджа к коттеджу, заглядываем внутрь, считаем головы и спрашиваем, не нужно ли что-нибудь нашим подопечным.

Оказаться по другую сторону этого процесса очень странно. Особенно вместе с Кейси. Пятнадцать лет назад она стучала в дверь и немедля ее открывала, пытаясь застукать нас за каким-нибудь хулиганством. Мы встречали ее, словно невинные овечки, и хлопали ресницами. Теперь такими же широко раскрытыми глазами смотрят на меня. А я то ли завидую очарованию юности, то ли раздражена неискренностью.

В двух коттеджах льют слезы, потому что скучают по дому. Вивиан ошибалась: плачут не все новички, но многие. Я провожу несколько минут с девочками, объясняя, что сейчас лагерь кажется страшным, но совсем скоро они его полюбят и не захотят возвращаться домой.

Надеюсь, это правда.

Я так и не узнала, можно ли его полюбить.

Проверка окончена. Мы с Кейси идем к лужайке за душевыми. Здесь темно и мрачно, и мы останавливаемся на опушке леса. Деревья погружены в тень, и только иногда в листве мелькают светлячки.

Кейси достает сигарету из смятой в шортах пачки и закуривает:

– Поверить не могу, что привезла сигареты контрабандой. Как будто мне снова четырнадцать.

– Лучше так, чем познать праведный гнев Минди.

– Хочешь секрет? – спрашивает Кейси. – Она вообще-то Мелинда. Просто хочет на Френни походить.

– Мне кажется, Френни не слишком-то ее любит.

– И я ее понимаю. Я от подобных девиц всегда старалась держаться подальше. Даже в школе. – Кейси выдыхает дым и смотрит на то, как он тает в ночном воздухе. – Но вообще даже к лучшему, что она здесь. Бедный Чет. Без нее тут открыли бы сезон охоты и съели бы его заживо.

– Слушай, но они такие маленькие.

– Я учитель, – говорит Кейси. – Поверь мне, в этом возрасте что у девчонок, что у мальчишек играют гормоны. Вспомни себя. Я помню, как ты убивалась по Тео. Не то чтобы я тебя винила, конечно. Он был красавчиком.

– Ты видела его?

Кейси медленно и понимающе кивает:

– Мужчины с возрастом только хорошеют. Ужасная несправедливость.

– Он такой дружелюбный, – говорю я. – Я даже не ожидала.

– Из-за того, что ты сказала пятнадцать лет назад?

– А еще из-за того, что люди говорят сейчас. Я видела комментарии к твоему посту. Ужас.

– Да не обращай внимания, – машет рукой Кейси, будто пытается разогнать дым. – Большая часть этих женщин – так и не повзрослевшие стервозные подростки.

– Ага. Еще они говорят, что их пугает само место. Какая-то там легенда.

– Не легенда, а дурацкая страшилка.

– Так ты ее слышала?

– Я ее рассказывала, – отзывается Кейси. – И что? Это глупости. Если честно, я удивлена, что ты ее не слышала.

– Наверное, я слишком мало тут пробыла.

Кейси держит сигарету во рту и смотрит на меня. Дым заставляет ее нахмуриться.

– Говорят, здесь была деревня. Еще до озера. Кто-то считает, что в ней жили глухие. Я слышала версию с колонией прокаженных.

– Прокаженные? А как же индейское кладбище? Оно всем приелось?

– Историю придумала не я, – сухо отвечает Кейси. – Рассказывать или нет?

Мне очень хочется узнать продолжение несмотря ни на что. Я киваю.

– Неважно, глухие или прокаженные. Дальше история сходится. В общем, дед Френни увидел долину и решил, что тут будет озеро. Но возникла одна проблема. Деревня находилась точно в центре долины. Бьюканан Харрис предложил выкупить землю, но жители отказались. Они выстроили маленькое прочное сообщество, потому что их гнали отовсюду. Здесь находился их дом, и они не собирались его продавать. Мистер Харрис очень разозлился. Он привык получать, что хочет. Он увеличил сумму. Жители отказались снова. Он купил всю землю в округе, построил дамбу и затопил долину. Он знал, что от деревни ничего не останется, а жители утонут.

Она понижает голос и говорит медленно. Настоящий мастер ужаса:

– Деревня до сих пор там, под водами озера. Утонувшие жители рыщут по лесам. Они появляются в полночь, восстают из воды и начинают бродить между деревьями. Незадачливых полуночников они утаскивают в озеро и топят. Те становятся привидениями и обречены рыскать по лесам целую вечность в поисках новых жертв.

Я смотрю на нее с сомнением:

– И что, люди думают, что такова судьба Вивиан, Натали и Эллисон?

– Конечно, в это никто толком не верит, – отвечает Кейси. – Но здесь и правда случались плохие вещи. Безо всякого объяснения. Взять хотя бы мужа Френни. Он был профессиональным пловцом, почти на Олимпиаду попал. И вдруг утонул. Я слышала, что бабушка Френни, первая жена Бьюканана Харриса, тоже утонула. Поэтому, когда Вивиан и девочки исчезли, люди стали говорить, что это призраки Полуночного озера. Или еще хлеще – выжившие Полуночного озера.

– Выжившие?

– Говорят, что часть жителей спаслась и убежала в холмы. Они остались там и стали отстраивать деревню в отдаленной части леса. Их никто не мог найти. Все это время они точили зуб на семью Харрисов, передавая ненависть из поколения в поколение. Их потомки до сих пор живут там. А в полнолуние они выбираются в свои земли и мстят. Вивиан, Натали и Эллисон стали их очередными жертвами.

Оказывается, Кейси эксперт по страшилкам. Я чувствую, что у меня по коже бегают мурашки. Я вглядываюсь в лес, ожидая увидеть призрачную фигуру или лесного мутанта.

– Что с ними случилось на самом деле, как думаешь?

– В лесу заблудились. Вивиан всегда пыталась сбежать. – Кейси бросает сигарету и затаптывает ее мыском кроссовки. – Именно поэтому я всегда чувствовала свою вину. Я работала вожатой. Следить за вами было моей обязанностью. Очень жалею, что не уделяла должного внимания вашему коттеджу.

Я смотрю на нее с удивлением:

– А что, было что-то, о чем я не знаю?

– Не в курсе. – Кейси ищет еще одну сигарету в кармане. – Возможно.

– Так что? Ты же дружила с Вивиан. Ты наверняка что-то заметила.

– Да не то чтобы дружила. Я была старшей, когда она приехала в первый раз, а потом, два года спустя, вернулась работать вожатой. От нее всегда были проблемы, но ей все спускали с рук. Она же была очаровашка.

Да, это мне знакомо. Вивиан действительно могла обаять кого угодно – и без раздумий солгать на любую тему.

– Но в тот раз мне казалось, что с ней что-то не так, – говорит Кейси. – Не то чтобы сильно. Даже приятели бы не заметили, наверное. Но мне она казалась другой, рассеянной.

Я думаю о странной карте, которую нарисовала Вивиан, и еще более странной фотографии, на которой изображена женщина с длинным волосами.

– В смысле?

Кейси пожимает плечами и отводит взгляд, сердито затягиваясь:

– Не знаю, Эмма. Мы не были лучшими друзьями.

– Но ты же заметила!

– Кое-что заметила, – говорит Кейси. – Я видела, что она гуляет по лагерю одна. Раньше такого не было, Вивиан всегда окружали люди. Возможно, она хотела одиночества. Или…

Она замолкает, делая последнюю затяжку.

– Или что?

– Она что-то задумала. На второй же день она пыталась забраться в Особняк. Она стояла у ступенек сзади и была готова забежать внутрь. Сказала мне, что ищет Френни, но я ей не поверила.

– Зачем Вивиан вламываться в Особняк?

Кейси в очередной раз пожимает плечами, с заметным раздражением. Она будто жалеет, что подняла эту тему:

– Понятия не имею. С таким же успехом могу задать этот вопрос тебе.

Моя последняя остановка – это «Кизил». Я вижу, что соседки лежат в кровати с телефонами, а их лица омывает холодный голубоватый свет. Саша уже залезла под одеяло и надела очки на самый кончик носа. Играет она наверняка в «Кэнди краш» или что-то похожее. Такие игры раздражают окружающих и пожирают массу времени. Ее телефон издает какофонию из писков и гудения.

Под ней лежит Кристал. Она переоделась в мешковатые пижамные штаны, обнимает потрепанного медведя и смотрит какой-то из фильмов «Марвел». Из ее наушников льется саундтрек. Кто-то стреляет и, кажется, ломает черепа.

На другой стороне Миранда откинулась на стену. Теперь на ней майка без рукавов и крохотные черные шорты. Она держит телефон перед лицом, складывает губы уточкой и делает несколько снимков.

– Не стоит использовать телефоны, – говорю я, хотя сама грешна. – Экономьте заряд.

Кристал вытаскивает наушники:

– А что нам еще делать?

– Можем поговорить, – предлагаю я. – Вы не поверите, но раньше люди занимались этим на постоянной основе.

– Я видела, как вы разговаривали с Тео после ужина, – говорит Миранда то ли невинно, то ли с угрозой. – Он вроде ваш бойфренд?

– Нет, он…

Я и правда не знаю, кто мне Тео. Можно подобрать несколько определений.

Друг? Не совсем.

Первая любовь? Ну да, наверное.

Человек, которого я обвинила в пропаже Вивиан, Натали и Эллисон? Определенно.

– Он мой знакомый, – говорю я.

– А парень у вас есть? – спрашивает Саша.

– Сейчас нет.

У меня полно друзей среди парней. Большая часть – либо геи, либо вообще не рассматривают романтические отношения, потому что не умеют себя вести. Мои романы быстро заканчиваются. Мужчинам нравится идея встречаться с художницей, но реальность воспринимают единицы. У меня странный график, я слишком не уверена в себе, а еще у меня грязные руки, которые пахнут краской. Последний парень (неловкий и ужасно милый бухгалтер, работающий у наших конкурентов) продержался четыре месяца.

В последнее время моя личная жизнь сводится к череде встреч с французским скульптором. Время от времени он приезжает в Нью-Йорк по делам. Мы встречаемся, чтобы выпить и поболтать. Секс получается очень страстным, потому что видимся мы редко.

– Откуда вы знаете Тео? – спрашивает Кристал.

– Я отдыхала здесь.

Миранда вцепляется в эту новость, как акула – в крошечного морского котика. Она злобно ухмыляется, ее глаза загораются. Миранда так похожа на Вивиан, что у меня начинает болеть сердце.

– Так вы тут были раньше? – спрашивает она. – Давно уже, да?

Я не обижаюсь, а скорее восхищаюсь невинностью ее оскорбления. Она хитрая. Вивиан пришла бы в восторг.

– Давно, да.

– Вам тут нравилось? – спрашивает Саша.

У нее в телефоне все взрывается, играет бодрая музыка, а в очках отражаются конфетки.

– Сначала да. Потом не очень.

– Почему вы вернулись? – спрашивает Кристал.

– Чтобы вы могли отлично провести время.

– Что тогда случилось? – интересуется Миранда. – Что-то ужасное?

Она наклоняется вперед, забыв о телефоне, потому что ждет моего ответа. И тут мне кое-что приходит в голову.

– Выключаем телефоны. Выключаем, я так сказала.

Все трое стонут. Несмотря на явную драматичность ситуации, даже Миранда выключает свой. Я скрещиваю ноги, опираюсь спиной на свою койку и стучу ладонями по полу. Девочки спускаются ко мне.

– Что происходит? – спрашивает Саша.

– Мы играем в игру. «Две правды и одна ложь». Вы говорите три вещи о себе. Две соответствуют действительности, одна – нет. Мы должны отгадать, что неправда.

Пока я жила в «Кизиле», мы сыграли кучу партий. Как-то мы лежали в темноте, слушали сверчков и лягушек-быков за окном. И тогда Вивиан вдруг сказала: «Две правды и одна ложь, леди. Я начну».

Она сразу стала говорить. Возможно, она думала, что мы знаем правила. Возможно, ей было все равно.

«Первое. Однажды я встретила президента. У него потная ладонь. Второе. Мои родители собирались развестись, но передумали, когда отца избрали в Сенат. Третье. Когда я была на каникулах в Австралии, на меня нагадила коала».

«Третье, – сказала Натали. – Ты в том году уже говорила».

«Не говорила».

«Говорила, – поддержала Эллисон. – Ты сказала, что она на тебя написала».

И так мы проводили каждый вечер. Мы лежали в темноте и делились вещами, о которых умолчали бы при свете дня. Мы придумывали неправду так, чтобы она казалось правдой. Именно так я узнала, что Натали однажды целовалась с девочкой из хоккейной команды (они вместе играли), а Эллисон пыталась сорвать дневной показ «Отверженных», разлив сок на костюм матери за пять минут до начала.

Вивиан обожала эту игру. Она говорила, что о человеке можно многое узнать по его лжи. Тогда я ей не верила. Зато верю сейчас.

– Я начну, – говорит Миранда. – Первое. Я однажды целовалась со служкой в исповедальне во время рождественского богослужения. Второе. Я читаю сто книг в год, в основном детективы. Третье. Однажды меня стошнило после аттракциона «Циклон» на Кони-Айленде.

– Второе, – говорит Кристал.

– Точно, – добавляет Саша.

Миранда делает вид, что раздражена, хотя – на самом деле – очень довольна:

– Да, я горячая штучка, но читать умею. Красивые девчонки читают.

– Тогда что из этого ложь? – спрашивает Саша.

– Не скажу, – скорчив мордашку, заявляет Миранда. – Могу намекнуть, что не была на Кони-Айленде, но все время хожу в церковь.

Настает очередь Кристал. Она говорит, что ее любимый супергерой – Спайдермен, что ее второе имя тоже Кристалл, только с двумя «л», и что ее тоже стошнило после «Циклона».

– Второе, – говорим мы хором.

– Это настолько очевидно?

– Извини, конечно, – откликается Миранда. – Но Кристал Кристалл? Ни один родитель не способен на такую жестокость.

Саша нервно поправляет очки и морщится, пытаясь сконцентрироваться. Она явно не привыкла лгать.

– М-м-м. Я больше всего люблю пиццу. Это раз. Два: мое любимое животное – карликовый бегемот. Три. Думаю, у меня не получится. Лгать ведь плохо, ребята.

– Ничего, – говорю я. – Твоя искренность похвальна.

– Она врет, – заявляет Миранда. – Точно я говорю? Третье – ложь?

Саша пожимает плечами, принимая невинный вид:

– Не знаю. Поживем – увидим.

– Эмма, ваша очередь, – говорит Кристал. – Две правды и одна ложь.

Я делаю глубокий вдох, чтобы потянуть время. Я знала, что этот момент придет, но я не могу придумать ничего подходящего. У меня есть что рассказать, но я не хочу делиться этим с миром.

– Первое. Мой любимый цвет – фиолетово-голубой. Второе – я была в Лувре. Дважды.

– И третье? – подначивает Миранда.

Я думаю еще, перемалываю формулировки и решаю сказать что-то среднее между правдой и ложью.

– Когда мне было тринадцать, я сделала кое-что ужасное.

– Последнее, – говорит Миранда, и девчонки кивают. – Ну, если бы вы сделали что-то ужасное, вы бы в этом не признались во время игры.

Я улыбаюсь, притворяясь, что они правы. Они не понимают, что смысл игры не в том, чтобы одурачить других ложью.

Смысл в том, чтобы запутать их правдой.

Пятнадцать лет назад

Вторая ночь в лагере снова прошла без сна. Она оказалась еще хуже. В коттедже не было электричества, а значит, не было ни кондиционера, ни вентилятора. От июньской жары не спасало ничего. Я проснулась до рассвета, вся мокрая, и почувствовала, что между ног очень влажно. Я залезла в трусы – на указательном пальце была кровь.

Я тут же запаниковала. Конечно, я знала про менструацию. Девочкам из моего класса все объяснили заранее, за год – и моя мать была очень рада, потому что ненавидела чересчур личные темы. Нам рассказали, почему случается менструация. Нам рассказали, как она проходит. И вместе с тем, мисс Бакстер, добрая, но не очень далекая учительница физкультуры, забыла рассказать нам, что делать, когда это случается.

Я выползла из постели в ужасе и панике. Неловко вскарабкалась на верхнюю кровать, боясь чересчур широко расставлять ноги. Я не поднималась по лестнице, я по ней прыгала, подтягиваясь на боковинах. Кровати тряслись. Под конец путешествия Вивиан почти проснулась. Она хлопала глазами под прядью светлых волос.

– Да что ты делаешь?

– У меня кровь идет, – прошептала я.

– Что?

– Кровь идет, – повторила я как можно значительнее.

– Ну возьми пластырь.

– Между ног.

Вивиан широко раскрыла глаза и убрала с лица волосы:

– Ты имеешь в виду…

Я кивнула.

– Первый раз?

– Ага.

– Черт. – Она вздохнула, то ли от раздражения, то ли от жалости. – Пойдем, в душевой есть тампоны.

Я пошла за Вивиан, едва переставляя ноги, как утка по грунтовой дорожке. В какой-то момент она оглянулась:

– Иди ты уже нормально, выглядишь полной дурой.

Внутри Вивиан зажгла свет и повела меня к ближайшей кабинке, схватив тампон из автомата на стене. Я спряталась внутри и действовала по инструкциям Вивиан.

– Мне кажется, я все правильно сделала. Но я не уверена.

– Если неправильно, станет понятно.

Я осталась сидеть в кабинке, чувствуя себя униженной. Настала пора женственности. От одной мысли я испугалась и загрустила, а потом расплакалась, больше не в силах удерживаться. Я же не плакала прошлой ночью.

Вивиан услышала и спросила:

– Ты ревешь?

– Нет.

– Ревешь, я же слышу. Я захожу.

Я и слова сказать не успела, а она уже была в кабинке и закрывала дверь за собой. Она подвинула меня и уселась рядом.

– Да ну, – сказала она. – Все не так уж плохо.

– А ты откуда знаешь? Ты же меня всего на три года старше.

– Ага, на целую вечность. Поверь мне. Спроси у старшей сестры.

– Я единственный ребенок в семье.

– Очень жаль. Старшие сестры – это просто отлично. По крайней мере, у меня была отличная.

– Я всегда хотела сестру, – сказала я. – Чтобы она меня учила всякому.

– Вроде того, как тампон туда засовывать каждый месяц?

Несмотря на страх и дискомфорт, я рассмеялась. Я начала хохотать и обо всем забыла.

– Так-то лучше, – сказала Вивиан. – И никаких слез. Я запрещаю. И раз уж я и так тут из кожи вон лезу, предлагаю тебе мои услуги в качестве суррогатной старшей сестры. Следующие полтора месяца говори со мной о чем угодно.

– О мальчиках можно?

– У меня полно опыта, – горько рассмеялась она. – Поверь мне, Эм, от них больше проблем, чем веселья.

– А сколько у тебя опыта?

– Если ты спрашиваешь, трахалась ли я, то да.

Я немного отпрянула от нее. Я никогда не встречала девочку, которая занималась этим.

– Ты выглядишь возмущенной, – сказала Вивиан.

– Но тебе же только шестнадцать.

– Более чем достаточно.

– Тебе понравилось?

Вивиан ухмыльнулась:

– А то!

– А ты его любила?

– Иногда дело не в любви, – сказала она. – Иногда ты просто видишь и хочешь кого-то.

Я сразу подумала про Тео. Он был очень красивый и мускулистый. Один взгляд в его сторону нарушал мое душевное равновесие. И только теперь, в полуразрушенной кабинке туалета, я поняла, что испытываю желание.

Я чуть было не расплакалась снова, но вдруг услышала, что дверь открылась, а потом по полу застучали чьи-то шлепанцы. Вивиан посмотрела в щелку и обернулась ко мне с широко распахнутыми глазами:

«Охренеть», – сказала она одними губами.

«Кто это?» – беззвучно отозвалась я.

Вивиан не удержалась и взбудораженно прошептала:

– Тео!

В душе начала хлестать вода. В самом дальнем углу. Я почувствовала, что у меня даже голова кружится от всех этих эмоций. Тепло. Счастье. Стыд. Мальчик мылся в душе, а я была рядом!

Нет, не мальчик. Мужчина.

И не просто мужчина, а Тео Харрис-Уайт.

– Что будем делать? – прошептала я.

Вивиан не ответила. Она вышла из кабинки и потащила меня следом. Она без остановки хихикала, а я въехала плечом в контейнер для бумажных полотенец.

– Стой! – сказал Тео в душе. – Кто идет?

Мы обменялись взглядами. Я паниковала. Вивиан была в восторге.

– Это Вивиан, – хитро сказала она по слогам, растягивая «а».

– Привет, Вив.

Тео произнес это так обыденно, что я сразу заревновала. Вот же Вивиан повезло, Тео ее знает. Тео с ней здоровается. Вивиан заметила мою зависть и добавила:

– Со мной Эмма.

– Какая Эмма?

– Дэвис. Она новенькая.

– А, крутая Эмма, которая стильно опаздывает.

Я пискнула, в шоке и прострации от того, что Тео меня знает. Он запомнил, что вел меня в «Кизил» в темноте. Он заметил мое существование.

Вивиан ткнула меня локтем в ребра. Я скромно проблеяла:

– Привет, Тео.

– Чего вы так рано встали? – спросил он.

Я замерла на месте, вцепившись в запястье Вивиан, взглядом умоляя ее не рассказывать правду. Я была не уверена, смогу ли умереть от смущения, но проверять точно не хотела.

– Так мы в ванную, – ответила она. – А ты-то здесь что забыл? Разве в Особняке нет душа?

– Там совсем фиговый напор, – отозвался Тео. – Не трубы, а рухлядь. Именно поэтому я поднимаю свою задницу в несусветную рань и принимаю душ здесь, пока девчонки не набежали.

– А мы первые, – сказала Вивиан.

– Может, вы уже уйдете? Тогда я наконец домоюсь спокойно.

Вивиан посмотрела на меня, ухмыльнулась и сказала:

– Подрочить хочет.

Это прозвучало так пошло и неуместно, что я рассмеялась. Тео услышал и сказал:

– Нет, ну правда. Я не могу тут торчать весь день.

– Хорошо, хорошо, – отозвалась Вивиан. – Мы ушли.

Мы убежали, не переставая хихикать, а потом взялись за руки и стали кружиться в предрассветной тишине. Мы кружились, пока у меня не поплыло перед глазами. Лагерь, душевые, лицо Вивиан – все смешалось в одно большое счастливое пятно.

10

На то, чтобы заснуть, у меня опять уходит несколько часов. Для жителя Манхэттена здесь очень тихо. Я все-таки умудряюсь задремать, но меня тревожат кошмары. В самом ярком из них я вижу женщину с фотографии из ящика Вивиан. Я смотрю в эти потерянные глаза, а потом понимаю, что уставилась в зеркало.

Я и есть женщина с фотографии. Мои волосы метут пол, мои глаза цвета грозового неба смотрят на меня.

От этого открытия я просыпаюсь и сажусь на кровати. Я едва могу перевести дыхание, а моя кожа покрыта испариной. Мне хочется в туалет. Стараясь не разбудить остальных, я нашариваю фонарик и новые ботинки. Выхожу на улицу и надеваю их, а потом смотрю на ночное небо. Я успела забыть, как оно здесь выглядит. Оно чище, чем в городе, тут нет вечного сияния реклам и миллиона самолетов. Небо похоже на холст, залитый темно-синей краской и усыпанный звездами. Луна почти у горизонта и прячется в леса на западе. Вид прекрасен, и я даже хочу его написать. Наверное, это прогресс.

В душевых я нажимаю на выключатель. Люминесцентная лампочка потихоньку загорается, и я иду в ближайшую кабинку. Кстати, ту же самую, где мы сидели с Вивиан той страшной ночью и где она меня подбадривала.

Меня и по сей день удивляет одна вещь. Я пришла в душевые в одном настроении, а ушла из них в совершенно противоположном. Сначала я была в ужасе. Я считала, что мое тело предаст меня миллионом способов. А вот на обратном пути я чувствовала одну сплошную радость. Я вцепилась в Вивиан. Я была счастлива. Я была жива.

Вспоминая это, я вздыхаю. Собираюсь выйти из кабинки, но вдруг слышу, как открывается дверь. Сначала я подумала, что это Тео. Глупая, грустная мысль, но почему бы и нет, многое в этот вечер повторяется, и мы оба снова здесь.

Я смотрю в щель и вижу девушку. Длинные голые ноги, светлые волосы. Она стоит у раковин и смотрится в зеркало. Я тоже в него смотрю, немного сдвинувшись внутри кабинки. Замечаю темные глаза, курносый нос и заостренный подбородок.

Я резко выхожу из кабинки и окликаю ее по имени:

– Вивиан?

Я понимаю, что ошиблась, еще до того, как она оборачивается. У нее не настолько светлые волосы. Загар темнее. Наконец, я вижу бриллиантовую сережку в ее ноздре. Та блестит и переливается.

– Это еще кто? – спрашивает Миранда.

– Никто… – Я не договариваю, поймав себя на лжи. – Девочка из лагеря. Я ее знала.

– Вы меня до смерти напугали.

Я верю ей на все сто процентов. Я напугала еще и себя. Я смотрю вниз и вижу, что вцепилась в браслет с птичками. Они гремят. Я заставляю себя разжать пальцы.

– Извини, – говорю я. – Я устала и запуталась.

– Не спится?

Я киваю:

– А тебе?

– И мне.

Она говорит как будто бы непринужденно, но я сразу понимаю, что это ложь. Я хорошо угадываю, когда кто-то врет. У меня были отличные учителя.

– Все в порядке?

Миранда кивает, но где-то на середине движения кивок превращается в покачивание. Я вижу, что у нее покраснели глаза и все еще блестят от слез щеки.

– Что случилось?

– Меня бросили. Первый раз, кстати. Бросаю всегда я.

Я подхожу к раковине и поворачиваю кран. Из него начинает литься холодная, приятная вода. Я смачиваю бумажное полотенце и прижимаю его к щекам и шее. Чувство просто прекрасное. Холодная вода испаряется от жары, от капелек воды остается приятное ощущение.

Миранда смотрит на меня, беззвучно умоляя о поддержке. Я вдруг думаю, что это тоже часть моей работы, и я к ней не готова. Но я знаю, что такое разбитое сердце. Даже слишком хорошо.

– Хочешь поговорить об этом?

– Нет, – отвечает Миранда. – Мы не то чтобы там серьезно… Мы встречались вроде как месяц. И я понимаю. Я уехала на шесть недель. Он хочет повеселиться летом.

– Но…

– Но он бросил меня по смс. Какой козел так поступает?

– Он тебя недостоин, – говорю я.

– Но он мне нравился. – На глазах Миранды блестят слезы. Она не плачет, а вытирает их кулаком. – Обычно все не так. Обычно мне наплевать на парней, которым нравлюсь я. Но не в этот раз. Вы, наверное, думаете, что я ребенок.

– Я думаю, что тебя обидели. Но тебе станет легче. Ты вернешься из лагеря, он будет с какой-нибудь…

– Шлюхой, – говорит Миранда.

– Именно. Он будет с какой-нибудь шлюхой, и ты даже не поймешь, чем он тебе вообще нравился.

– И он пожалеет, что бросил меня. – Миранда смотрится в зеркало и улыбается. – Я буду отлично выглядеть с загаром.

– Вот это бодрость духа. А теперь – марш в коттедж. Я скоро вернусь.

Миранда идет к двери и машет рукой. Она исчезает за дверью, и я умываюсь и пытаюсь собраться. Даже поверить не могу, что приняла ее за Вивиан. Не слишком-то хорошее начало. Все кончено, но воспоминания теснятся в моей голове – и все благодаря этому месту.

Я выхожу на улицу. И даже небо кажется мне знакомым, оно серовато-синее. Я часто использую этот оттенок в работе. Он спокоен, меланхоличен, и в нем есть капелька надежды. Небо было такого же цвета, когда мы с Вивиан вывалились из душевых рано утром, хохоча изо всех сил. Казалось, что на всей Земле больше никого нет.

Вивиан, правда, напомнила мне, что есть кое-кто еще.

«Иди сюда, – прошептала она, оперевшись на кедровую стену. – Я уверена, что ты захочешь это увидеть».

Она показала на две досочки в стене и ухмыльнулась. Одна была кривовата и оставляла щелку, через которую сочился свет. Время от времени свет гас, заслоненный кем-то по другую сторону.

Это был Тео. Он все еще принимал душ. Я услышала шум воды и то, как он напевает песенку Green Day.

«Откуда ты об этом знаешь?» – спросила я.

Улыбка Вивиан растянулась до самых ушей.

«В прошлом году нашла. Никто больше не знает».

«Ты хочешь, чтобы я подглядела за Тео».

«Нет, – ответила Вивиан. – Я беру тебя на „слабо“».

«Но так нельзя».

«Давай. Посмотри уже. Он не узнает».

Я тяжело сглотнула, чувствуя, что у меня пересохло в горле. Я подошла к стене. Мне хотелось рассмотреть получше, и от этого мне стало стыдно. Однако еще более постыдным было мое желание порадовать Вивиан.

«Да все нормально, – прошептала Вивиан. – Если можно посмотреть, глупо не воспользоваться возможностью».

И я посмотрела, хотя знала, что поступаю плохо. Я наклонилась и прижалась щекой к дереву. Сначала я увидела пар и залитую водой стену душа. Потом появился Тео. У него была блестящая кожа. Тело в некоторых местах гладкое, в некоторых – покрытое темными волосами. Я не видела ничего красивее, но мне было страшно.

Я смотрела всего несколько секунд. Затем пришла в ужас от всей этой ситуации и отвернулась, красная, как рак. У меня закружилась голова. Вивиан стояла позади и покачивала головой. Я не понимала, что она имеет в виду. Я пялилась слишком долго? Слишком мало?

«Ну и как?» – спросила она, когда мы шли в коттедж.

«Фу, отвратно», – ответила я.

«Точняк, – она толкнула меня бедром. – Совершенно отвратно».

…Я направляюсь к коттеджам, как вдруг мое внимание привлекает странный звук. Это шелест – будто слева от меня кто-то идет по траве.

Я сразу вспоминаю историю Кейси о жертвах Полуночного озера. Краем глаза я замечаю какое-то движение и на мгновение думаю, что за мной явилось одно из привидений и теперь хочет затащить меня в озеро. Или один из внуков выживших занес топор для удара. Я включаю фонарик и поворачиваюсь к источнику шума.

Оказывается, это лиса, бегущая в сторону леса. Она держит в зубах какого-то зверя, уже мертвого. Я вижу только залитый кровью мех. Лиса на мгновение останавливается в свете фонаря. Ее тело напряжено, глаза светятся зеленовато-белым. Она будто решает, угроза я или нет. Конечно, нет. Даже зверь это понимает. Она продолжает свой путь и скрывается в лесу со своей добычей.

Я тоже решаю продолжить свой путь, чувствуя себя слегка напуганной и чересчур глупой. В подобном настроении я дохожу до «Кизила» и замечаю кое-что странное.

Огонек. Крошечная красная точка, будто кончик сигареты.

Он исходит от задней стены коттеджа, который стоит перед нашим. Как же он называется? «Красный дуб»? «Сикомор»? Я направляю фонарик прямо туда и вижу черный прямоугольник на самом углу. От него к земле тянется тонкий шнур.

Видеокамера. Как в магазинах.

Я выключаю фонарик и таращусь в камеру. Объектив поблескивает в темноте. Я не двигаюсь и даже не дышу.

Красный свет выключается.

Я жду пять секунд, а потом начинаю махать фонариком над головой.

Свет снова включается – явно из-за движения. Я подозреваю, что запись включается, когда кто-то заходит или выходит.

Понятия не имею, сколько времени камера тут висит. Зачем она здесь. Есть ли в лагере другие. Я знаю одно: кто-то, ответственный за лагерь (Френни или Тео, например), решил присмотреть за коттеджем.

Ирония ситуации расстраивает меня.

Пятнадцать лет спустя следят уже за мной.

11

У меня не получается заснуть. Я переодеваюсь в купальник и яркий шелковый халат, купленный во время поездки на Косумель. Достаю из ящика полотенце и тихо выхожу из коттеджа. Заставляю себя не смотреть на камеру. Не хочу видеть, что красный огонек зажегся, не хочу осознавать, что за мной следят. Я быстро прохожу мимо, отвернувшись, притворяясь, что не знаю, что она там находится. А вдруг кто-то наблюдает?

Я иду к озеру и рассматриваю другие кабинки. Я не вижу камер ни там, ни на столбах, которые освещают путь в сердце лагеря, ни на деревьях.

Я пытаюсь не волноваться.

Достигнув озера, кладу полотенце на берег, снимаю с себя халат и залезаю в воду. Озеро холодное, свежее. Совсем не похоже на подогреваемый бассейн около моего дома, в котором я плаваю каждое утро. Полуночное озеро намного темнее. Я зашла только по колено, но уже едва вижу свои ноги, которые кажутся зеленоватыми. Я набираю воды в ладони, и мне попадаются обрывки водорослей.

Я делаю глубокий вдох и ныряю, гребу изо всех сил и расправляю руки. Выбираюсь на поверхность, только когда у меня начинает болеть грудная клетка. Плыву по озеру. Туман висит над его поверхностью, и я разрезаю его на части. Прочь от меня уплывает напуганный желтый окунь.

Я останавливаюсь, достигнув середины озера – до берега мне где-то метров четыреста. Понятия не имею, глубоко ли здесь. Метров десять? Тридцать? Я думаю о том, что раньше здесь была долина. Суша. Здесь были деревья, камни и животные. Они никуда не делись. Деревья сгнили. Камни покрылись водорослями. Трупы животных обглоданы рыбой. Теперь это скелеты.

Не самые веселые мысли.

Я думаю о том, что мне рассказала Кейси. О деревне на дне озера, мертвые жители которой до сих пор лежат в своих кроватях.

Мне становится совсем неуютно.

Гребя на месте, я разворачиваюсь к лагерю. В это время он тих и спокоен. Его омывает розоватый свет восходящего солнца, уже показавшегося из-за гор на востоке. Ничего не происходит. Вот только на пристани кто-то стоит и смотрит на меня.

Даже с такого расстояния я вижу, что это Бекка Шонфельд. Я узнаю яркий шарф на ее шее и различаю, что она поднимает к глазам камеру.

Бекка остается на пристани, а я плыву к берегу. Я пытаюсь не стесняться, хотя над водой разносится стаккато щелчков затвора. Я гребу сильнее, увеличиваю скорость. Если Бекка собирается смотреть, то вот ей достойное зрелище.

Это еще один урок, преподанный мне озером.

Я встаю на ноги в нескольких метрах от берега и бреду остаток пути. Бекка слезла с пристани и сейчас стоит совсем близко, знаками прося остановиться. Я удовлетворяю ее просьбу и останавливаюсь по голень в воде. Она делает еще несколько снимков.

– Извини, – говорит она, закончив. – Такой прекрасный свет, я не устояла. Красивый рассвет.

Она держит камеру передо мной, пролистывая снимки, пока я вытираюсь. Последний ей нравится, она говорит:

– Этот оставляем.

На фотографии я уже поднялась над гладью воды. Я мокрая, а сзади горит восход. Я думаю, Бекка хотела снять что-то суровое и мощное. Женщина победила стихию, теперь она хочет завоевать сушу. Но мне кажется, что я выгляжу потерянной. Будто проснулась в воде и не поняла, как туда попала. Я начинаю стесняться и быстро закутываюсь в халат.

– Удали, пожалуйста.

– Но снимок просто отличный.

– Хорошо. Тогда обещай мне, что он не окажется на обложке «Нэшнл Джеографик».

Мы садимся на траву и смотрим на воду. Она идеально отражает розово-оранжевое небо, и между ними трудно провести границу. Бекка оказалась права: рассвет прекрасен.

– Так ты художница, – говорит она. – Я читала про твою выставку.

– А я видела твои фотографии.

Мы говорим очевидное и неловко замолкаем. Я поправляю рукава халата, Бекка крутит в руках ремень камеры. Мы обе смотрим на восход. Теперь в нем есть несколько золотых полос.

– Не могу поверить, что я снова здесь, – говорит Бекка. – Не могу поверить, что ты здесь.

– Мы вернулись в лагерь «Соловей», это правда.

– Извини, что я так повела себя вчера. Я увидела тебя в столовой и испугалась. Не знаю почему.

– Зато я знаю. Ты увидела меня и вспомнила кучу вещей, которых вспоминать не хотела.

– Ты права.

– Со мной то же самое, – признаю я. – Почти безостановочно. Куда ни посмотрю – везде воспоминания.

– Подозреваю, тебя заманила сюда Френни.

Я киваю, хотя это не совсем правда.

– Я выступила добровольцем. Я знала, что Френни попросит меня приехать. Она как-то узнала, что я возвращаюсь в Нью-Йорк, и пригласила меня на обед. Она заговорила про лагерь, и я все поняла. Я сразу согласилась.

– А меня пришлось убеждать.

– Последние три года я живу на чемоданах. Остаться где-то на полтора месяца? Отличная мысль. – Бекка растягивается на траве, словно доказывая свою расслаб-ленность. – Мне даже все равно, что я живу с тремя подростками. Дело того стоит, особенно, если я расскажу им про фотографию и покажу пару приемов. Да и вообще, мне нужен отпуск. На работе я насмотрелась на всякое.

Она приподнимает подбородок и закрывает глаза. Я понимаю, что за ней тоже гонится неведомое. Просто она приехала в лагерь «Соловей», чтобы забыть. Я – чтобы вспомнить.

– Вчера я хотела кое-что у тебя спросить.

– Дай угадаю, – говорит Бекка. – Про то лето?

Я вежливо киваю:

– Ты много помнишь?

– Про отдых или…

Она не заканчивает фразу. Такое впечатление, что она боится последнего слова. Я нет.

– Про исчезновение. Ты заметила что-нибудь странное накануне? Или с утра?

Меня настигает воспоминание. Плохое. Я стою у озера и рассказываю Френни, что девочки пропали. Вокруг собираются остальные. Бекка наблюдает из толпы через объектив и безостановочно снимает.

– Я помню тебя, – говорит она. – Ты была в истерике и напугана.

– А еще что-нибудь?

– Нет. – Она отвечает слишком быстро, ее голос забирается слишком высоко, он похож на чириканье. – Ничего.

– А ты хорошо знала девочек из моего коттеджа?

– Эллисон, Натали и Вивиан?

– Да, – отвечаю я. – Вы же были тут за год до этого. Я думала, что ты их знаешь.

– Нет, это не так.

– И даже Вивиан? Вы разве не дружили?

Я вспоминаю предупреждение. «Не дури. Со временем она на тебя окрысится».

– Ну, я знала ее, – говорит Бекка. – Но ее все знали. И у всех было о ней сложившееся мнение.

– Какое?

– Честно? Что она была сукой.

Ее тон меня ошарашивает. Бекка говорит так жестко, что я не могу придумать вежливой реакции. Бекка все видит и говорит:

– Извини. Это злые слова.

– И правда, – тихо отзываюсь я.

Я ожидаю, что Бекка сдаст назад или извинится. Вместо этого она расправляет плечи, смотрит на меня и произносит еще серьезнее:

– Ну же, Эмма. Не притворяйся. Со мной это делать необязательно. Вивиан не стала хорошей автоматически, потому что с ней случилось нечто ужасное. Тебе-то должно быть это ясно.

Она встает и стирает грязь с шорт, а потом медленно отправляется к лагерю, не оглядываясь. Я остаюсь на месте и созерцаю две правды, поведанных мне Беккой.

Первое. Она права. Вивиан была плохим человеком, и исчезновение этого не меняет.

Второе. Бекка помнит куда больше, чем говорит.

Пятнадцать лет назад

Пляж в лагере «Соловей» был сделан из песка и гальки, специально насыпанных на берег несколько десятилетий назад. Крутым его было назвать трудно, удобным – еще труднее. Даже два полотенца не заглушали неприятные ощущения, лежать все равно приходилось на камнях. Я ухмыльнулась и решила терпеть, глядя на то, как девочки толпами заходят в воду.

Мы все переоделись в купальники, но плавать пошли только Натали и Эллисон. Натали плавала как настоящий спортсмен, гребла длинно и размашисто. Она быстро достигала буйков, соваться за которые было запрещено. Эллисон все делала напоказ. Она кувыркалась в воде как синхронистка.

Я осталась на берегу. Я очень нервничала, мой купальник был слитный и скромный. Вивиан сидела сзади и мазала мне плечи кремом от загара. Он пах тошнотворно сладко – кокосом.

– Ты такая хорошенькая, что тебя должны запретить. Законодательно.

– А мне так не кажется.

– Но это правда, – сказала Вивиан. – Тебе мама об этом не говорит?

– Мама не обращает на меня внимания. И папа тоже.

Вивиан сочувственно кашлянула.

– Ну прям как мои двое. Я удивлена, что не погибла в младенчестве по недосмотру. Но мы с сестрой научились стоять за себя. Она объяснила мне, что я красивая. А я объясню тебе.

– Да я некрасивая.

– Нет, красивая, – настояла Вивиан. – А через пару лет будешь вообще. Я такое замечаю. У тебя дома есть парень?

Я покачала головой, вспоминая, что никто на меня не обращает внимания. Я поздно стала расти. До сих пор плоская как доска. А кто смотрит на доски?

– Все изменится, – сказала Вивиан. – Ты заполучишь красавчика вроде Тео.

Она показала на спасательную вышку, стоявшую неподалеку. На ней сидел Тео в красных шортах. На шее у него висел свисток. На груди вились волосы. Я смотрела на него и старалась не думать о душевой. Это было довольно сложно, потому что, если честно, я практически не отводила от Тео глаз.

А в душевой я подглядывала. Я хотела его. Я могла думать только об одном.

– Почему вы не купаетесь? – крикнул он нам.

– Просто так, – отозвалась Вивиан.

– Я не умею плавать, – сказала я.

По лицу Тео расползлась улыбка:

– Вот это совпадение. Я как раз собирался кого-нибудь научить!

Он спрыгнул с вышки, схватил меня за руку и повел к воде. Я даже пикнуть не успела. Я на мгновение затормозила, когда мои ноги коснулись скользких камней. Я испугалась, что упаду. Вода выглядела грязной, и я заволновалась еще сильнее. У самой поверхности плавали кусочки ила. Что-то коснулось моей лодыжки, и я отскочила.

Тео сжал мою руку:

– Спокойно. Водоросли еще никого не убили.

Он повел меня в озеро. Вода поглощала мое тело кусками. Сначала до колен. Потом до бедер. Потом до талии. Она была холодная, и у меня перехватило дыхание. Впрочем, возможно, я зря винила воду. Я смотрела на широкие плечи Тео, сверкающие под июньским солнцем, и его улыбку. Он почти засмеялся, когда я зашла еще глубже уже по своей инициативе.

– Эм, отлично, – сказал он. – Ты просто молодец. Но ты должна расслабиться. Вода тебе не враг. Пусть она тебя держит.

Он вдруг оказался у меня за спиной – и подхватил меня на руки. Одна обнимала мою спину, вторая поддерживала колени. Я почувствовала, что от его прикосновений у меня горит кожа.

– Закрой глаза, – сказал он.

Я подчинилась. Тео опускал меня все ниже. Наконец я перестала чувствовать его руки. Я открыла глаза – а он стоял рядом. Я плыла сама. Вода меня держала.

Тео ухмыльнулся:

– Дорогуша, ты научилась.

В этом момент над озером раздался шум. Плеск. Крики. Тревога. Паника. Девчонки вдалеке начали визжать и хлопать ладонями по поверхности. Они были похожи на уток, неспособных взлететь. За ними я увидела пару рук, которые опускались под воду. Они изо всех сил махали, а с пальцев лилась вода. Из озера на мгновение появилась голова – и тут же исчезла.

Вивиан.

Тео быстро поплыл к ней. Я ушла под воду и достигла дна. Потом начала грести, подгоняемая инстинктом, и наконец, вынырнула. Продолжила молотить руками и ногами – и вдруг поплыла.

Я посмотрела на Вивиан – та все еще тонула – потом на Натали и Эллисон. Они замерли на месте, пораженные и бледные. Я смотрела, как они следят глазами за Тео. Тот добрался до Вивиан и обхватил ее за талию, а потом поплыл к берегу, не останавливаясь, пока оба они не оказались на пляже, усеянном галькой.

Вивиан закашлялась, и из нее вылилась куча воды. По багровым щекам бежали слезы.

– Я-я-я не понимаю, что случилось, – сказала она, задыхаясь. – Я вдруг погрузилась и не смогла всплыть. Я думала, что умру.

– Если бы не я, ты бы утонула, – сказал Тео устало и сердито. – Господи, Вив, я думал, ты умеешь плавать.

Вивиан села и потрясла головой, не в силах остановиться:

– Я хотела попробовать, я же видела, как ты учишь Эмму. Выглядело все очень просто.

В нескольких метрах от них стояла Бекка. Она была в купальнике, но все равно не расставалась с камерой. Она сделала фотографию Вивиан, распростертой на пляже, а потом повернулась к озеру и нашла меня глазами в толпе шокированных купальщиц. Она улыбнулась и сказала одними губами три слова. Несмотря ни на что, я поняла смысл.

«Я же говорила».

12

Я остаюсь на пляже до тех пор, пока из старого громкоговорителя на крыше столовой не начинают играть побудку. Музыка несется мимо меня над поверхностью озера – прямо на другой берег. А вот и первый день.

Еще один первый день.

Я не хочу бороться за место под душем с толпой подростков и бреду в столовую во влажном халате и шлепках. К счастью, там пусто. Я – да пара работников. Парень с темными волосами и лысоватой козлиной бородкой пялится на меня с полсекунды, а потом отворачивается.

Не обращая на него внимания, я беру пончик, банан и чашку кофе. Банан исчезает быстро. С пончиком у нас проблемы. Я вспоминаю прищуренные глаза Вивиан и ее сжатые губы. Неодобрение. Я кладу пончик на стол, вздыхаю, снова его поднимаю и наконец доедаю, запивая кофе. Я рада, что пятнадцать лет спустя могу ей противостоять.

В «Кизил» я возвращаюсь словно не по своей полосе. Толпа девчонок бежит в столовую, и я пробираюсь сквозь этот импровизированный прилив. Все они чистенькие, свеженькие и приятно пахнут. Присыпка. Лосьон для лица. Клубничный шампунь.

Один аромат, тяжелый и цветочный, заглушает другие. Духи.

Но не какая-то там обыкновенная туалетная вода.

«Обсешн».

Ими пользовалась Вивиан. Она брызгала шею и запястья два раза в день. С утра и в обед. Запах заполнял весь коттедж, оставаясь даже после ее ухода.

Теперь мне кажется, что она была здесь. Что она ушла, и теперь все пахнет ее духами. Я разворачиваюсь в толпе и ищу ее глазами. Я знаю, что ее там нет, но все равно пытаюсь найти. Я нащупываю браслет и прикасаюсь к маленькому клюву. Просто так. На всякий случай.

Девчонки бегут дальше, и запах уносится вместе с ними. Не остается ничего, только волоски на моей шее встают дыбом, и я вздрагиваю. Я захожу в коттедж, чтобы взять вещи, и втягиваю носом воздух. Ничего. Чей-то дезодорант.

В душевой я вижу Миранду, Кристал и Сашу. Они среди опоздавших. Миранда смотрится в зеркало и возится с прической. Рядом ноет Саша:

– Мы уже можем идти? Я с голоду умираю.

– Секундочку, – Миранда откидывает прядь. – Вот. Теперь пошли.

Я машу им рукой, пробираясь к душевым. Все занято. Самая дальняя, впрочем, свободна. Стены в душевых из кедра, а двери – из непрозрачного стекла. Сейчас в центре двери горит свет. За моей спиной – тоже свет.

Я начинаю волноваться, а потом понимаю, что происходит. Это солнце, оно заглядывает сквозь трещину в стене. Ту самую трещину, в которую я подглядывала за Тео.

Я выдыхаю, чувствуя себя идиоткой. Но все-таки хорошо, что это не еще одна камера. Я и так уже почти впала в паранойю. Я даже собираюсь пойти в другой душ, но раздумываю. Какой смысл, я уже даже воду включила. Утром очень большая нагрузка, так что вода становится все холоднее.

Кроме того, о трещине знала только Вивиан. Она мне сама сказала.

В общем, я моюсь и стараюсь сделать все побыстрее. Намыливаю голову, быстро смываю шампунь, закрыв глаза. Мне нравится этот вынужденный момент слепоты. По лицу бежит мыльная вода, а я могу представить, что мне тринадцать и я тут впервые. Что Вивиан, Натали и Эллисон живы и здоровы. Они ждут в «Кизиле». Что пятнадцать лет назад ничего не случилось.

Мне нравится это чувство. Я хочу постоять под душем подольше, но вода становится все холоднее. Через пару минут она догонит по температуре Полуночное озеро.

Я заканчиваю мыть голову и открываю глаза.

Кружок света на двери исчез.

Я быстро поворачиваюсь, проверяю стену. Солнце исчезло. Трещину что-то заслонило.

Вернее, не что-то, а кто-то.

И он совсем рядом. Я вскрикиваю и устремляюсь к двери, хватая полотенце и халат. Выбегаю из душевой, но солнце уже вернулось. Наблюдатель исчез.

Я крепко завязываю халат и бегу сквозь пустое помещение, собираясь поймать незнакомца.

Снаружи никого нет. Нигде. В сотне метров две девчонки спешат на завтрак, смешно потряхивая хвостиками на голове.

Я одна.

И все-таки я обхожу здание по периметру. Я добираюсь до входной двери и начинаю думать, что мне показалось. Может быть, кто-то оперся о стену и случайно прикрыл щель.

У этого объяснения есть свои слабые стороны. Если бы это было ненамеренно, незнакомец не ушел бы, как только я поняла, что за мной подсматривают. Он бы еще стоял здесь и удивился, почему я выбежала вся мокрая и с остатками мыла на коже.

Я думаю о других вариантах. Возможно, мимо пролетела птица? Или девчонки пробежали на завтрак? Или вовсе мне показалось… Я пытаюсь понять, сколько времени в душе не было света. Не так уж и долго. Долю секунды. А я ведь стояла с закрытыми глазами, а потом привыкала к тусклому освещению. Может быть, все это – не более чем обман зрения?

Я иду в «Кизил» и убеждаю себя, что это игра света. Что мне показалось. Что это оптическая иллюзия.

Я заставляю себя поверить.

Я лгу себе.

Только такую ложь я готова принять.

Первый урок рисования проходит на улице, подальше от здания ремесел и искусств и толпы девчонок. Я продолжаю убеждать себя в том, что ничего не случилось, но я по-прежнему потрясена происшествием в душе. Паранойя идет за мной следом, и я обращаю внимание на чужие взгляды.

Саша предлагает рисовать озеро, и ее мысль приходится мне по душе. Тревога стихает, потому что это куда лучше, чем писать натюрморт.

Десяток девочек стоит у мольбертов – их специально перенесли на лужайку за Особняком. Девочки взяли палитры и нервно созерцают белые холсты, перебирают кисти. Я тоже волнуюсь, и не только из-за утреннего инцидента. Ученицы надеются на меня, ждут совета. Это страшновато, я не знаю, как с таким справляться. Марк был прав.

Я рада, что на урок пришли обитательницы «Кизила». Даже Кристал тут – со скетчбуком и угольными карандашами. Я смотрю на них и набираюсь уверенности.

– Сегодня мы будем писать то, что видим, – объявляю я. – Посмотрите на озеро и изобразите его в своей манере. Используйте любые краски и техники. Это не школа, оценок ставить я не буду. Порадуйте себя.

Девочки начинают писать, а я хожу вокруг и проверяю, как идут дела. Процесс написания картин успокаивает меня. Работы некоторых – например, Саши с ее безупречными линиями – даже подают надежды. Полотна других не столь оптимистичны: Миранда, например, кладет широкие и дерзкие синие мазки. Но, во всяком случае, все эти девочки что-то пишут – в то время как я не занималась этим уже полгода.

Я дохожу до Кристал и вижу, что она набросала девушку-супергероя в обтягивающем костюме и плаще. Она стоит около мольберта. У нее мое лицо. А вот мускулистое тело явно принадлежит не мне.

– Назову ее Моне, – говорит Кристал. – Днем она пишет картины, а ночью борется с преступниками.

– Какая у нее суперспособность?

– Я пока не решила.

– Ну, придумаешь что-нибудь.

Занятие заканчивается, когда в столовой звонят к обеду. Девчонки кладут кисти и убегают.

Я остаюсь одна и собираю для начала холсты. Отношу их в здание ремесел и искусств по две штуки, чтобы не смазать непросохшую краску. Потом возвращаюсь за мольбертами и вижу, что их уже складывает тот самый рабочий. Он прибивал черепицу на крыше, когда я приехала, а теперь вышел из сарая на краю лужайки. Дверь до сих пор открыта. Внутри виднеются газонокосилка, пила и цепи на стене.

– Я решил, что вам нужна помощь.

У него хриплый голос и акцент штата Мэн.

– Спасибо. – Я протягиваю руку. – Я Эмма, кстати.

Он не жмет мою ладонь, а просто кивает:

– Знаю.

Он не рассказывает, откуда. Нужды нет. Он был тут пятнадцать лет назад. Ему все ясно.

– Вы же тут работали, да? Я узнала вас, когда приехала.

Он складывает очередной мольберт и бросает его вместе с другими.

– Ага.

– А что вы делали, пока лагерь был закрыт?

– Я не работаю в лагере, я работаю на семью. Я все равно здесь, закрыт лагерь или открыт.

– Понятно.

Я не хочу показаться бесполезной, поэтому складываю последний мольберт и вручаю ему. Он кладет его в кучу и берет сразу все – по шесть в каждую руку. Впечатляет. Я бы унесла только пару штук.

– Помочь вам?

– Все в порядке.

Я уступаю ему дорогу и вижу, что трава слегка забрызгана краской. Белый, лазурный и багровый, напоминающий кровь. Рабочий видит пятна и качает головой:

– Устроили тут беспорядок.

– Такое бывает, когда пишешь картины. Видели бы вы мою студию!

Я улыбаюсь ему, надеясь, что он смягчится. Этого не случается, и я вынимаю из заднего кармана тряпку, чтобы протереть газон.

– Должно помочь.

На самом деле, краска просто размазывается широкими полосами.

Мужчина почти рычит:

– Миссис Харрис-Уайт не любит беспорядок.

Он уходит с легкостью, будто мольберты ровным счетом ничего не весят. Я остаюсь на месте и пытаюсь оттереть лужайку. У меня не получается, и тогда я выдергиваю испачканные травинки и подбрасываю их в воздух. Порыв ветра ловит их и уносит к озеру.

13

Перед обедом я захожу в здание искусств и ремесел, чтобы совершить набег на запасы Кейси. Среди тюбиков с клеем для дерева и цветных маркеров я не нахожу того, что мне нужно, поэтому иду к гончарной станции Пейдж. На одном из кругов остался крошечный кусочек незастывшей глины. Отлично.

– А почему ты не на обеде?

Я оборачиваюсь и вижу, что в дверном проеме стоит Минди. Руки у нее скрещены на груди, голова склонена набок. Она входит внутрь и неестественно улыбается. Притворное дружелюбие.

Я тоже улыбаюсь – и тоже притворяюсь:

– У меня осталась пара дел.

– Ты и керамикой занимаешься?

– Да нет, просто любовалась результатами твоей работы, просто невероятно, – говорю я, пряча кусочек глины в пальцах.

Мне не особенно хочется рассказывать Минди, для чего он мне понадобился. Она и так подозревает меня во всех смертных грехах.

Минди кивает в знак благодарности:

– Да, мы вложили много труда и много денег.

– Это видно.

Комплимент срабатывает. Напряженный оскал Минди сменяется человеческим выражением лица:

– Спасибо. Извини, что я такая подозрительная. Сейчас, когда лагерь заработал в полную силу, я тревожусь по любому поводу.

– Не волнуйся, я тебя прекрасно понимаю.

– Я хочу, чтобы все прошло идеально, – добавляет Минди. – Тебе и правда пора идти в столовую. Если девочки тебя не увидят, они решат, что можно пропускать обед. Мы же подаем им пример, Эмма.

Сначала мне делает замечание рабочий. Теперь – Минди. И звучит все это довольно угрожающе. Я не должна устраивать беспорядки. Я должна вести себя хорошо. В общем, не как в прошлый раз.

– Конечно, – говорю я. – Я прямо сейчас туда и пойду.

Это ложь. Но ложь оправданная.

Вместо столовой я иду к душевым. У двери стоит парочка девчонок в ожидании друзей. Они уходят, и я направляюсь к стене, стараясь разыскать трещину. И замазываю ее глиной, осознавая всю ироничность ситуации.

Пятнадцать лет назад я смотрела в эту щель. Я подглядывала за Тео без его согласия. Он не знал об этом. Конечно, можно все списать на мой возраст и общую наивность, но я не делаю этого. Мне было тринадцать. Я понимала, что это неправильно, и все равно смотрела.

Но больше никто не повторит моих ошибок. Я искупаю свои грехи – но их осталось еще много.

Я дохожу до столовой и вижу, что снаружи меня поджидает Тео. У его ног стоит плетеная корзина. Ситуация довольно неожиданная, и я суеверно думаю, что одно воспоминание о моем преступлении призвало его сюда. Что спустя все эти годы он узнал, что я подглядывала. Я замедляю шаг и готовлюсь к ссоре.

Но Тео всего лишь миролюбиво говорит:

– Я собрался на пикник. И подумал, вдруг ты захочешь присоединиться?

– А по какому поводу?

Он кивает на столовую:

– Разве нужен повод, чтобы убежать подальше от ужасной еды, которую здесь подают?

Тео поднимает брови и пытается быть саркастичным, однако напряжение никуда не делось, и он знает об этом. Я вижу, что уголок его рта дергается. В моей груди ворочается ком вины. Я не сомневаюсь в том, что он простил меня. Я не понимаю, почему он это сделал.

И все равно мне нравится идея пикника. Особенно потому, что Минди придет в бешенство.

– Можешь на меня рассчитывать. Мое обоняние и вкусовые рецепторы благодарят тебя.

Тео берет корзину, и мы отправляемся в путь. Внезапно оказывается, что мы двигаемся не на лужайку за Особняком, а мимо коттеджей в лес.

– Куда ты меня ведешь?

Тео ухмыляется:

– Да есть тут одно местечко.

Я не вижу тропинки, но Тео шагает уверенно. Я иду следом, наступая на ветки и хрустя старой листвой. В тринадцать лет я бы пришла в полный восторг. Тео! Лес! Надо признать, что даже сейчас сердце начинает стучать быстрее от мысли, что я ему нравлюсь. Во всяком случае, так бы решила маленькая Эмма. Циничная взрослая я в этом сильно сомневается. Это невозможно. Не после того, что я наделала.

И все-таки мы идем в чащу вдвоем.

В конце концов мы натыкаемся на небольшую полянку. Это неожиданно, и я пару раз моргаю, не веря своим глазам. Тут нет мертвых листьев и веток. Тут растет мягкая трава, пробиваются дикие цветы. Сквозь прогалину в деревьях светит солнце, и пыльца в воздухе блестит и кажется снегом. По центру стоит круглый стол, похожий на тот, за которым мы с Френни обедали в оранжерее. Надо сказать, Френни тоже сидит тут – с салфеткой на коленях.

– А, вот и вы, наконец, – тепло улыбается она. – Вовремя. Я очень проголодалась.

– Привет, – говорю я, надеясь, что голос не передает моего удивления.

Я краснею. С одной стороны, я разочарована, что это не романтичный жест со стороны Тео. С другой – мне стыдно от мысли, что я вообще могла такое предполагать. Я чувствую кое-что еще. Тревогу. Здесь сидит Френни, а значит – пикник не импровизация. Что-то происходит.

Еще неуютнее становится от того, что по краям поляны стоят шесть мраморных статуй, почти спрятавшихся между деревьями и глядящих на нас, словно безмолвные наблюдатели. Все они – женщины разной степени раздетости. Статуи замерли в неестественных позах, с поднятыми руками и раскрытыми ладонями. Они будто ждут маленьких птичек, которые рассядутся на их пальцах. Некоторые держат корзины, из которых сыплются яблоки, виноград, колосья.

– Добро пожаловать в сад скульптур, – говорит Френни. – Это одна из самых причудливых затей моего деда.

– Он прекрасен, – говорю я, хотя все совсем наоборот.

Да, издалека сад смотрится неплохо. Но я сижу в центре, и мне жутковато. На статуях шрамы, ведь они очень долго стоят на открытом воздухе. Складки тог запачканы грязью. Лицо одной поросло мхом. На нескольких – трещины и сколы, уродующие идеальную кожу. У всех – пустые глаза. Как будто их ослепили, наказав за непослушание.

– Можно не притворяться, – говорит Тео, водружая корзину на стол. – Тут жуть как страшно. Ну, мне так кажется. Ребенком я ненавидел это место.

– Признаю, что оно не всем по вкусу, – отзывается Френни. – Но дед им гордился. Поэтому мы его не трогаем.

Она беспомощно пожимает плечами, и я смотрю на статую прямо за ней. У той изящное лицо, тонкая кость, невероятно аккуратный подбородок. Однако скульптор добавил ей эмоций. Безжизненные глаза распахнуты, а брови выгнуты. Губы слегка приоткрыты – то ли от удовольствия, то ли от удивления. Мне кажется, впрочем, что это не наслаждение. Статуя выглядит ошеломленной. Трудно подобрать другое слово.

– Ланч подан, – говорит Тео.

Я перевожу взгляд на стол. На тарелке лежит сэндвич с копченым лососем. Рядом каперсы, крем-фреш и укроп. Да уж, в столовой точно такого не подадут. Тео наливает мне бокал просекко, и я делаю большой глоток, чтобы успокоиться.

– Итак, мы все устроились, – говорит Френни. – Думаю, пора объяснить, зачем мы тебя привели сюда при столь таинственных обстоятельствах. Я подумала, что лучше поговорить без лишних ушей.

– Поговорить?

– Да. Мы с Тео хотим обсудить с тобой кое-что важное.

– Правда? – Я разрезаю сэндвич, делая вид, что у меня все хорошо. Это неправда. Тревога распирает меня. – И в чем же дело?

– В камере у твоего коттеджа, – говорит Френни.

Я замираю, не донеся вилку с лососем до рта.

– Мы знаем, что ты ее заметила, – подхватывает Тео. – Мы просмотрели запись с утра.

– Честно говоря, – продолжает Френни, – мы надеялись, что ее не заметят. Но что поделать. Надеюсь, ты дашь нам возможность объясниться.

Я кладу вилку на тарелку. Аппетит пропал.

– Была бы благодарна. Я не заметила других камер в лагере.

– В лагере больше нет камер, дорогая, – говорит Френни.

– И с каких пор она там?

– С прошлого вечера, – отвечает Тео. – Бен установил ее, пока мы сидели у костра.

Я не узнаю имени, но потом вспоминаю рабочего. Вот почему он вел себя так странно, собирая мольберты.

– И зачем он ее установил?

– Чтобы приглядеть за «Кизилом», разумеется, – отвечает Френни.

Раз уж мы говорим о наблюдении, мне хочется рассказать ей, что кто-то подглядывал за мной, но я отказываюсь от этой идеи, потому что уже не верю самой себе. Кроме того, мне пришлось бы признаться, откуда я узнала про трещину в стене. Этого я делать по понятным причинам не хочу.

– Вы не ответили на мой вопрос.

На самом деле Френни ответила, просто не вслух. До ответа можно дойти своим умом. За «Кизилом» ведется наблюдение, потому что я там живу. Поэтому камеру установили прошлым вечером. До моего приезда они не знали, где я поселюсь.

Френни смотрит на меня с другого конца стола. Она склонила голову набок, и в ее глазах читается тревога:

– Ты расстроена и почти наверняка оскорблена. Я не могу тебя винить, мы должны были рассказать все сразу.

У меня начинает болеть голова. Я виню во всем смятение и проглоченный натощак бокал просекко. Френни права – я расстроена и оскорблена.

– Вы так и не объяснили причину. Вы следите за мной?

– Резковатое слово. Слежка, – Френни недовольно сжимает губы, будто неправильный термин обжег ей язык. Она делает небольшой глоток просекко. – Я предпочла бы думать, что камера – для защиты.

– От чего?

– От тебя самой, – отвечает Тео.

Я резко выдыхаю.

– Готовясь к открытию лагеря, мы проверяли всех приглашенных, – говорит Френни, все так же вежливо и деликатно. – Я считала, что не нужно этого делать, но мои юристы настояли на проверке. Преподаватели. Повара. Даже девочки. Ни у кого не обнаружилось ничего подозрительного. Кроме тебя.

– Не понимаю, – отзываюсь я.

На самом деле, я все прекрасно понимаю. Я знаю, что услышу дальше.

Лицо Френни искажается гримасой боли. Мне кажется, она играет на публику. Как будто ей действительно сложно произнести следующую фразу.

– Мы знаем, Эмма, – говорит она. – Мы знаем, что с тобой случилось после лагеря.

14

Я никогда не говорю об этом.

Даже с Марком.

Все знают только мои родители, но и они рады забыть те ужасные полгода, когда мне исполнилось четырнадцать.

Я еще училась, когда это началось. Будучи первогодкой в старшей школе, я пыталась найти свое место. Это было непросто. Особенно после того, что случилось летом. Все знали про исчезновение в лагере «Соловей». Со мной никто не хотел дружить. Даже Хизер и Марисса отдалились. У меня словно появилась дурная репутация. Я проводила жизнь в одиночном заключении. В выходные сидела дома. Обедала за отдельным столом.

Я думала, что хуже уже не будет, но потом увидела девочек, и все покатилось к чертям.

Мы поехали на экскурсию в музей Метрополитен. Сотня неуверенных в себе девчонок в клетчатых юбках гуляла по огромным залам. Я оторвалась от группы в крыле европейской живописи XIX века и стала бродить по лабиринту, зачарованная картинами Гогена, Ренуара и Сезанна.

Один из залов был пуст. Перед полотном Гюстава Курбе «Деревенские девушки» стояли три девочки. Огромный пейзаж был написан в золотых и зеленых тонах. На первом плане – четыре женских фигуры. Трем из них около двадцати. Они явно аристократки – в дневных платьях и шляпках, одна из девушек держит зонтик от солнца. Четвертая еще совсем девочка. Она крестьянка. Босые ноги, платок на голове, передник на талии.

Я смотрела как завороженная – но не на картину. Мой взор был прикован к зрительницам, одетым в простые белые платья. Они стояли неподвижно и безукоризненно держали спину. Как будто сошли с полотна и теперь смотрели, хуже оно без них или лучше.

«Красиво, – сказала одна из девушек. – А ты как думаешь, Эм?»

Она не обернулась. Не было нужды. Я чувствовала, что это Вивиан, а две другие – Эллисон и Натали. Мне было все равно, они это, их призраки или мое больное воображение. Меня обуял ужас.

«Ты удивлена, – заметила Вивиан. – Наверное, ты никогда не думала, что мы любим искусство».

Я никак не могла собраться с силами и ответить. Меня парализовал страх. Я сделала шаг назад, чтобы наконец куда-то деться. А потом все закрутилось. Я понеслась прочь, топая двухцветными ботинками-оксфордами по паркетному полу. Выбежала из зала и оглянулась.

Вивиан, Натали и Эллисон не сдвинулись с места. Правда, они смотрели на меня. Вивиан подмигнула мне и сказала:

«Скоро увидимся».

Это была чистая правда. Через несколько дней мать одарила меня редким приступом внимания и потащила меня на дневной показ мюзикла «Парни из Джерси». В антракте она вышла в бар. На ее место села Вивиан. В зале зажегся свет. Она сидела рядом – снова в белом платье.

«Отстойный мюзикл», – сказала она.

Я не осмелилась посмотреть на нее. Я замерла на сиденье и уставилась на сцену. Вивиан никуда не девалась. Мне она виделась белым пятном.

«Ты не настоящая, – прошептала я тихо-тихо, чтобы никто не услышал. – Ты не существуешь».

«Да ладно, Эм. Мы обе знаем, что ты в это не веришь».

«Зачем ты это делаешь?»

«Что делаю?»

«Гоняешься за мной».

«Ты знаешь причину».

Вивиан явно не сердилась и не обвиняла. Ее голос звучал грустно. Так грустно, что я с трудом подавила рыдания. Слезы жгли мне глаза.

«Ой, побереги слезы, – сказала Вивиан. – Мы же знаем, что ты притворяешься».

Она исчезла. Я прождала пять минут, призвала на подмогу всю свою смелость и пошла в дамскую комнату. Второй акт я пряталась в кабинке. После сказала матери, что почувствовала себя плохо. Она так накачалась водкой с тоником в антракте, что даже не поняла, что я лгу.

После этого девочки стали появляться часто. Я видела Натали на другой стороне дороги, пока шла в школу. Эллисон однажды посмотрела на меня в столовой. Все трое бродили по отделу нижнего белья в универмаге «Мейсиз», пока я пыталась выбрать лифчик, чтобы скрыть свою растущую грудь. Я никому о них не говорила. Я боялась, что мне не поверят.

Все это могло тянуться месяцами, но однажды я проснулась и увидела, что на краю кровати сидит Вивиан.

«Слушай, Эм, – сказала она. – Мне вот интересно. Ты и правда думаешь, что тебе все сойдет с рук?»

Я разбудила родителей криком. Они вбежали ко мне в комнату. Я пряталась под одеялом, совершенно одна. Весь остаток ночи я объясняла им, что вижу девочек, что они за мной гоняются и хотят навредить. Я говорила много часов подряд. Несла бессвязный бред – даже по своим меркам. Родители сказали, что мне приснился кошмар. Я считала иначе.

После этого я отказалась выходить из квартиры. Я пропустила школу. Притворилась больной. Три дня просидела в комнате, не принимая душ и не чистя зубы, покрывшиеся налетом. Мои родители отвели меня к психиатру, который сказал, что у меня галлюцинации.

Мне поставили диагноз «шизофреноформное расстройство», от которого рукой было подать до шизофрении. Доктор объяснил, что происшествие в лагере не имеет никакого отношения к заболеванию. Оно всегда было со мной, а потрясение выпустило его наружу, как лаву из жерла спящего вулкана.

Еще доктор сказал, что подобные расстройства временны. У больных обычно наступает значительное улучшение при правильном лечении. В результате я провела полгода в психиатрической лечебнице, специализировавшейся на девочках-подростках.

Там было чисто, уютно и хорошо. Никто не сходил с ума напоказ. Никакой драмы в стиле «Прерванной жизни». В лечебнице лежала кучка девчонок, изо всех сил старавшихся поправиться. Я выздоровела – благодаря терапии, лекарствам и старомодному терпению.

Именно там я начала рисовать. Это называлось «художественной терапией». Меня посадили за холст, вручили кисть и велели нарисовать мои чувства. Я разрезала холст полоской синего. Преподаватель, высокая седая женщина мягкого нрава, забрала полотно, поставила новое и сказала:

«Эмма, нарисуй то, что видишь».

Я нарисовала девочек.

Вивиан, Натали, Эллисон.

В таком порядке.

Картина очень отличалась от того, что я писала впоследствии. Она была инфантильной, грубой и ужасной. Девочки не были похожи на свои прототипы – просто черные закорючки, торчащие из белых треугольных платьев. Но я понимала, кто это, и исцелилась.

Полгода спустя меня отпустили. Мне все равно пришлось пить антипсихотические препараты и ходить на терапию раз в неделю. Я принимала лекарства еще пять лет. Встречи с психотерапевтом продолжаются и по сей день. Они мне помогают, хотя и не в такой степени, как добрая и терпеливая доктор Шайвли из больницы. В нашу последнюю встречу она подарила мне браслет. На нем висели три милые птички.

«Пусть это будет твоим талисманом, – сказала она, защелкивая браслет на моем запястье. – Никогда не забывай о том, что позитивное мышление приносит пользу. Если ты вдруг увидишь галлюцинацию, коснись браслета, скажи себе, что это неправда, что ты сильнее людских ожиданий, сильнее всего».

Я так и не вернулась в свою частную школу. Родители отправили меня в государственную. Я подружилась с ребятами. Начала задумываться о живописи. Стала счастливой.

Девочек я больше не видела.

Только на своих картинах.

Я считала, что это личная информация, мой секрет. Но Френни как-то обо всем разнюхала. Впрочем, я не удивлена. Большие деньги открывают множество дверей. Они с Тео смотрят на меня с любопытством. Мне кажется, им интересно, могу ли я сорваться.

– Это было давно.

– Ну конечно, – говорит Тео.

– И вообще, мы не хотим подвергать тебя критике или наказанию, – добавляет Френни. – Поэтому мы и должны были предупредить насчет камеры.

Я понятия не имею, чего они ждут. Они хотят, чтобы я их простила? Чтобы сказала, что вполне нормально шпионить за человеком, потому что в подростковом возрасте с ним случилась беда?

– Понимаю, – отвечаю я кратко. – Лучше перестраховаться, ведь так? Мы же не хотим еще одного кошмара.

Я встаю из-за стола, извиняюсь и, пробежав между двумя статуями, мчусь прочь. Статуи смотрят мне вслед слепым взглядом. Они ничего не видят, но все знают.

Тео бросается следом. Я слышу его торопливые шаги по валежнику. Он лучше знаком с местностью. Я прибавляю скорости, хотя понимаю, что он все равно меня догонит. Я хочу заставить его потрудиться. Я резко сворачиваю влево, пытаясь его перехитрить. Пусть попетляет по лесу. Тео понимает, что я делаю, поэтому я снова меняю направление.

– Эмма, не сердись! – зовет он.

Я в очередной раз намеренно путаю следы. И внезапно спотыкаюсь о корень дерева, торчащий из земли, делаю несколько неверных шагов и все-таки неизбежно падаю.

Страдает только моя гордость. Я приземляюсь на четвереньки. Удар смягчен листьями и землей, заросшей мхом. Поднявшись на ноги, я вижу, что пришла на другую полянку. Она явно запущена. Здесь темнее и мрачнее, чем в саду скульптур. Скоро ее поглотит лес.

Я медленно оборачиваюсь, пытаясь собраться с мыслями, и вдруг замечаю солнечные часы.

Они стоят точно по центру полянки. Медный круг, восседающий на мраморной колонне. Медь стала голубой от времени. Но тем заметнее цифры и гномон. По центру выведен девиз:

Omnes vulnerant; ultima necat.

Я помню эту фразу из уроков латыни в старшей школе. Не то чтобы она мне сильно нравилась. Училась я отвратительно. Но фраза напугала меня еще тогда.

Все (часы) ранят, последний убивает.

Я касаюсь солнечных часов и пробегаю пальцами по словам. На полянку выходит Тео. Он тяжело дышит, волосы у него растрепаны.

– Я не хочу с тобой разговаривать.

– Слушай, ты имеешь право сердиться. Нам надо было предупредить тебя. Мы не так подали дело.

– С этим я согласна.

– Я просто хочу знать, что у тебя все в порядке, – говорит он. – Как друг.

– У меня все просто отлично. Я на сто процентов здорова.

– Я сожалею. И мама тоже.

Извинение звучит не искренне, а вынужденно. Я снова начинаю злиться:

– Если вы мне не доверяете, зачем приглашали?

– Потому что мама хочет, чтобы ты была здесь, – говорит Тео. – Мы просто не знали, чего ждать, Эмма. Прошло пятнадцать лет. Люди меняются. Мы понятия не имели, какая ты. Особенно учитывая, что случилось в прошлый раз. Дело не в доверии, дело в безопасности.

– Безопасности? Да что я, по-вашему, сделаю с этими девочками?

– Ну, то же самое, в чем ты обвинила меня.

Я делаю шаг назад, спотыкаюсь и хватаюсь за солнечные часы. Медь холодная и гладкая.

– А, вот в чем дело? Камера, история моей болезни? Ты все это устроил потому, что я обвинила тебя в исчезновении девочек пятнадцать лет назад.

Тео раздраженно проводит рукой по волосам:

– Это все очень далеко от истины. Но раз уж ты затронула это тему, скажу, что ты поступила не очень правильно.

– Согласна. И я годами себя винила за это. Но я была маленькая, мне было страшно, и я запуталась.

– А я что, нет? – орет Тео в ответ. – Ты бы видела, как со мной обращались полицейские. В Особняк приезжали копы, полиция штата, долбаное ФБР – и все требовали от меня признаний. Заставили меня пройти детектор лжи. Заставили Чета пройти детектор лжи. Ты только представь, десятилетний ребенок на полиграфе! Он неделю успокоиться не мог. И все потому, что ты меня обвинила.

Он раскраснелся, и теперь на щеке белым росчерком выделяется шрам. Он по-настоящему зол и валит все в кучу, чтобы показать, что я натворила.

– Я сделала глупость.

– Не просто глупость. Мы же дружили, Эм. Почему ты решила, что я имею отношение к их исчезновению?

Я смотрю на него в изумлении. Он спрашивает о причине, и я снова вспыхиваю гневом. Да, возможно, он ничего с ними не сделал, но он не невинная пташка. Да и кто тут безгрешен?

– Ты прекрасно знаешь, почему, – говорю я и снимаюсь с места.

Поблуждав немного и зацепившись за еще один корень, я выхожу к лагерю и иду к коттеджам, дымясь от негодования. Я злюсь на Френни и убила бы Тео. И я ужасно, ужасно сержусь на себя. Возвращаться было дурной идеей.

Я захожу в «Кизил». Внутри что-то поднимается с пола и начинает летать. Я вижу темные силуэты на фоне окна, слышу, как хлопают крылья.

Три птицы.

Вороны, понимаю я мгновение спустя по черному оперению.

Они мечутся по коттеджу, ударяются о потолок и каркают. Один летит ко мне и цепляется когтями за волосы. Другой почти врезается мне в лицо. Он смотрит на меня черными глазами и враждебно щелкает клювом.

Я падаю на пол и прикрываю руками голову. Вороны летают, каркают и бьются о стены. Я растягиваюсь на полу, дотягиваюсь до двери и широко ее распахиваю. Вороны летят в противоположную сторону и шмякаются о стекло.

Я ползу к ним, прикрывая глаза правой рукой, и пытаюсь выгнать их левой. Браслет скользит по запястью. Вороны все еще летают, но у меня наконец что-то получается. Один из них видит дверь и вылетает. За ним уносится прочь второй.

Третий каркает, пролетая под потолком, и тоже уносится прочь. В коттедже становится тихо.

Я лежу на полу и постепенно успокаиваюсь, пытаясь привести в порядок дыхание. Я осматриваю коттедж в поисках еще одной птицы, готовой атаковать. Конечно, они не хотели нападать на меня. Просто они были заперты и испугались. Думаю, они залетели в окно в поисках еды, а потом не смогли выбраться.

Такое случается, по себе знаю.

Но потом я вспоминаю, как они бились о стекло. Ужасный звук. Я сажусь и смотрю на окно. Оно закрыто.

15

На то, чтобы собрать все перья, у меня уходит десять минут. Перьями усыпаны пол и кровати Саши и Миранды. К счастью, я не вижу следов помета. Я намерена расценивать это как удачу.

Я раздумываю о том, как птицы могли попасть внутрь. Окно ведь было закрыто. У меня есть два объяснения. Первое заключается в том, что они залезли в дыру на крыше. Она в углу, ее трудно заметить. Второе – и более логичное – кто-то из девочек забыл закрыть дверь и птицы залетели внутрь. Потом, должно быть, зашел еще кто-то и закрыл дверь, не подозревая о том, что запирает птиц в коттедже.

Я выношу горстку перьев за коттедж и думаю, что есть и третье объяснение. Кто-то нарочно поймал птиц и запустил их внутрь. Их было трое, как на моем браслете. Символично.

Я мотаю головой. Глупости. И кому такое придет в голову? Подобная мысль мне кажется слишком мрачной, как и идея, что за мной следили в душе. Кто подозреваемый? Какой у него мотив? Я говорю себе, что смысл имеют только самые невинные версии.

И все-таки, вернувшись в коттедж, я начинаю сомневаться. Что-то здесь не так. Камера, душ, птицы… Ужасный день. Я чувствую, что мне надо пройтись. Может быть, даже забраться куда-то. Физическая нагрузка поможет прочистить голову.

Я открываю ящик, чтобы достать ботинки. И сразу вижу лист бумаги из ящика Вивиан. Пальцы у меня дрожат. Я говорю себе, что у меня стресс, но я знаю правду.

Я нервничаю из-за страницы и фотографии.

Я снова смотрю на женщину и снова узнаю ее взгляд. Мне интересно, о чем думала Элеонора Оберн, когда делали снимок. Она боялась, что сходит с ума? Она видела призраков?

Я откладываю фотографию и принимаюсь рассматривать карту. Лагерь. Озеро. Набросанный резкими штрихами лес на том берегу. Мой взгляд притягивает крестик, грубо разметивший бумагу. Вивиан не зря поставила его. Там что-то находится.

А узнать, что именно, можно только сходив туда.

Этим я и собираюсь заняться. Я и прогуляюсь, и начну серьезный поиск информации. Двух зайцев убью. Так себе метафора, конечно.

Я собираю запасы и упаковываю их в рюкзак. Солнцезащитный крем, гель для рук. Телефон. Бутылка воды. Карта. Я закрываю молнию и выхожу на улицу. Смотрю в камеру, надеясь, что Тео и Френни увидят мой взгляд.

Перед уходом заворачиваю в столовую, чтобы наполнить бутылку, взять банан и батончик мюсли – на случай, если проголодаюсь. Снаружи стоят две женщины и один мужчина. Все понятно, повара курят в перерыве между обедом и ужином. Одна из них вяло машет рукой. В мужчине я узнаю парня с козлиной бородкой, пялившегося на меня утром. На бейджике написано, что его зовут Марвин.

Сейчас Марвин таращится на озеро вдали. Там в разгаре урок плавания – и куча девушек в купальниках разной степени скромности. Он видит, что я смотрю на него, и на его лице появляется улыбка. Такая масляная, что мне хочется достать из рюкзака гель для рук.

– Смотреть закон не запрещает, – говорит он.

Марвин мгновенно оказывается на первом месте в списке подозреваемых в подглядывании за мной. На самом деле, он в этом списке единственный. Впрочем, едва ли его можно в этом подозревать. Когда я пошла в душ, Марвин работал в столовой. У него, конечно, был шанс, но маловероятно, что его никто не заметил.

Кроме того, возможно, за мной вообще никто не подглядывал.

Это не исключено.

– Не запрещает, Марвин, – я делаю особое ударение на его имени, чтобы он понял, что я его знаю. – Но эти девочки тебе в дочери годятся.

Марвин бросает сигарету, наступает на нее и заходит в здание. Женщина начинает смеяться. Вторая кивает мне, благодаря без слов.

Я двигаюсь дальше к озеру с рюкзаком на плече и вижу Миранду, которая ошивается у спасательной вышки. Ее бикини почти ничего не прикрывает.

Сегодня дежурит Чет. Теперь понятно, что тут забыла Миранда. Чет прекрасно выглядит – очки «Рейбан», свисток. Миранда пялится на него и слишком громко смеется над какой-то его фразой. Накручивает прядь волос на палец и рисует ногой круг на песке. Похоже, с тем парнем покончено. Но хорошо бы ее не увидела Минди. Подозреваю, что флирт с Четом – точно не в правилах хорошего тона лагеря «Соловей».

Неподалеку Саша и Кристал лежат на большом пляжном полотенце. Они растянулись поперек, так и не раздевшись, и листают книжки комиксов. Я подхожу к ним.

– Вы оставили дверь в коттедж открытой?

– Нет, – говорит Саша. – Так можно запустить насекомых, а они распространяют болезни.

– Даже щелочки не было?

– Нет, – отзывается Кристал. – А что?

В коттедже нет и следа воронов, так что и рассказывать бессмысленно. Еще напугаю Сашу. Я решаю сменить тему:

– Вы почему не купаетесь?

– Не хочу, – говорит Кристал.

– Не умею, – отвечает Саша.

– Я могу тебя научить, если захочешь.

Саша морщит нос, по нему забавно двигаются очки.

– Вот в этой грязной воде? Нет уж, спасибо.

– А вы куда собрались? – спрашивает Кристал, поглядывая на рюкзак.

– На каноэ поплавать.

– В одиночку? – уточняет Саша.

– Да.

– А это точно хорошая идея? Каждый год во время походов на каноэ и каяках погибает в среднем восемьдесят семь человек. Я специально проверила.

– Я хорошо плаваю. Со мной все будет нормально.

– Наверное, будет лучше, если вам составят компанию.

Кристал со вздохом закрывает книгу:

– Мисс Википедия пытается сказать, что мы хотим пойти с вами. Нам скучно, и мы ни разу не плавали на каноэ.

– Ага, – говорит Саша. – Я про это.

– Я думаю, что это плохая идея. Я собираюсь надолго, кроме того, я хочу пройтись пешком.

– Ой, я никогда не была в походе, – говорит Кристал. – Пожалуйста, мы можем отправиться с вами?

Саша хлопает глазами, и ее ресницы дрожат:

– Пожа-а-алуйста?

Я собиралась пересечь озеро, найти место, отмеченное на карте Вивиан, а дальше действовать по обстановке. Саша и Кристал мне только помешают. Но меня мучает чувство долга. Френни сказала, что девочки должны познавать новое, это цель лагеря. И это правда, несмотря на то, что я на нее ужасно злюсь.

– Хорошо, – говорю я. – Надевайте спасательные жилеты и помогайте с каноэ.

Девчонки быстро собираются, берут грязные жилеты, натягивают их на себя и помогают мне снять каноэ с реек. Оно тяжелое и жутко неудобное, так что мы почти его роняем. До озера мы его доносим с трудом и смотримся, наверное, очень смешно. Кристал держит спереди, я сзади, а Саша идет посередине, внутри каноэ, так что видны только ноги, спешащие к воде.

Видимо, наша возня слишком привлекает внимание. Миранда даже отлипает от Чета. Она подходит к нам и спрашивает:

– Вы куда?

– На каноэ кататься, – говорит Саша.

– И в поход, – добавляю я, все еще надеясь их разубедить.

Вместо этого Миранда устремляет на меня суровый взгляд:

– И меня не позвали?

– А что, ты хочешь присоединиться?

– Да не особо, но…

Она не заканчивает предложение, но смысл ясен. Ей не хочется оставаться одной. Я знаю, что это неприятно.

– Переодевайся, – говорю я. – Мы подождем здесь.

Теперь нам нужно два каноэ. Пока Миранда бежит в коттедж за шортами и кроссовками, мы с Кристал и Сашей тащим к воде еще одно. В итоге мы с Сашей оказываемся в паре, а Миранда садится вместе с Кристал. Мы отталкиваемся веслами и плывем вглубь озера.

У нас гребу в основном я. Я сижу сзади и погружаю весло с разных сторон. Саша сидит спереди и держит весло на коленях, опуская его в воду, когда нужно поправить курс.

– Там глубоко?

– Местами – очень.

– Метров тридцать?

– Возможно.

Саша широко распахивает глаза и свободной рукой затягивает жилет.

– Но ты же хорошо плаваешь?

– Хорошо. Но не как некоторые мои знакомые.

Мы пересекаем озеро за полчаса. Мы замедляемся, когда в воде начинают отражаться сосны, которые растут вдоль берега. Выглядят они мрачновато. Под гладью воды заметны остатки затопленных деревьев. У них нет листьев, они добела отмыты временем. Их ветки тянутся к свежему воздуху и никак не могут его получить. Между скрюченными сучками плавают рыбки грязно-коричневого цвета. Озеро обмелело из-за засухи, и самые высокие деревья царапают днища каноэ. Звук такой, будто покойник пытается выбраться из гроба, скребя по крышке ногтями.

Перед нами из озера появляется все больше деревьев. Вернее сказать – призраков деревьев. Голые и высохшие, они будто застряли в чистилище между водой и землей. У них нет коры, листьев, веток. Они превратились в унылые палки.

Мы минуем это кладбище деревьев и подходим к берегу. Здесь все совсем не так, как на другой стороне. Мы сразу видим подъем, который позднее приведет в горы. Деревья нависают над водой. Сосен больше всего. Они переплетаются ветками, создавая бледную зеленую стену, колеблющуюся от ветра с озера.

Справа торчит гора булыжников, частично скрытая водой. Выглядят они странно: так, будто по одному скатывались с гор и в итоге собрались здесь. За ними утес, на котором не осталось земли. По нему карабкается плющ, а на голом камне виднеются минералы. Верхушку утеса облюбовали деревья, часть из которых наклонена вниз, как будто собирается прыгнуть.

– Я что-то вижу, – говорит Миранда, показывая на ветхое строение дальше по берегу.

Я тоже его вижу. Это бывшая беседка, сейчас – покосившийся деревянный домик со щербатыми стенами. Его потихоньку покрывают сорняки. Пол провалился. Крыша покосилась. Я не уверена, но, возможно, это тот самый крестик на карте Вивиан.

Я начинаю грести к нему, Миранда следует за мной. Достигнув берега, мы вылезаем из каноэ, бросаем весла и снимаем жилеты. Потом мы тащим каноэ вглубь суши, чтобы их не унесло прибоем. Я беру рюкзак и достаю карту.

– Что это? – интересуется Саша.

– Карта.

– А куда она нас приведет?

– Я пока не знаю.

Я хмурюсь при виде леса. Он плотный, темный, тихий и полон теней. Я понятия не имею, куда нам нужно двигаться. На карте Вивиан нет деталей, да и в ее точности я сомневаюсь.

Я провожу пальцем от крестика (который может быть беседкой, а может и не быть) до треугольничков. Мне кажется, что это скалы. А это значит, что нам нужно двигаться на северо-восток, чтобы дойти до них. После этого мы пойдем на север и упремся в крестик.

Маршрут задан. Я открываю приложение-компас, скачанное перед отъездом. Кручу телефон, пока он не указывает на северо-восток. Потом срываю немного полевых цветов, и мы вчетвером отправляемся в лес. Миранда, Саша и Кристал послушно следуют за мной.

Пятнадцать лет назад

– Пошли, – сказала Вивиан.

– Куда?

Я лежала на кровати и читала уже зачитанную книжку «Милые кости», которую привезла с собой. Я отвлеклась и увидела, что Вивиан стоит у двери коттеджа. На шею она повязала красный платок, а на голову надела мягкую соломенную шляпу Эллисон.

– На поиски приключений, – сказала она. – Искать зарытое сокровище.

Я послушно закрыла книгу и выбралась из кровати. Впрочем, это было совсем не удивительно. Я уже успела усвоить, что Вивиан получала все, что хотела.

– Но Эллисон понадобится ее шляпа, – сказала я. – Ты же сама знаешь, как она относится к ультрафиолету.

– Эллисон и Натали не идут с нами. Мы вдвоем, детка.

Она даже не сказала мне, куда именно мы идем. Я просто последовала за ней. Сначала мы добрались до каноэ, потом переплыли озеро. Всю дорогу я мучилась с веслом.

– Давай угадаю. Ты в первый раз в каноэ, – сказала Вивиан.

– Я плавала на лодке. Это считается?

– Не уверена. Ты плавала в озере?

– В пруду в Центральном парке. Мы туда ходили с Хизер и Мариссой.

Я почти рассказала ей про то, что мы раскачали лодку, и Хизер свалилась в воду, но потом я вспомнила утонувшую сестру Вивиан. Вивиан не рассказала мне, как, когда и где это случилось, но я не хотела поднимать эту тему, даже в шутливом разговоре. Я молчала, пока мы не причалили к травянистому берегу, на котором росли тигровые лилии.

Вивиан сорвала несколько штук, чтобы сделать букет. Когда мы зашли в лес, она стала отрывать по лепестку и бросать их на землю.

– Всегда оставляй след из хлебных крошек, – сказала она. – Чтобы найти путь обратно. Френни научила меня этому в первое же лето. Мне кажется, она боялась, что я потеряюсь.

– Почему?

– Я очень часто уходила.

Я даже не удивилась. У Вивиан был огромный внутренний мир. Вряд ли бы он поместился в узкие рамки жизни в лагере, ограничивающие нас уроками тенниса и кружком по лепке. Я уже заметила, что она везде скучает.

Вивиан уронила очередной лепесток, и я обернулась посмотреть на линию, которая тянулась за нами, обозначая проделанный путь. Лепестки походили на маленькие рыжие следы, по которым можно вернуться домой.

– Две правды и одна ложь, – провозгласила Вивиан, отрывая очередной лепесток и бросая его на землю. – Сначала я. Первое. Однажды в метро мужик показал мне свои причиндалы. Второе. Под матрасом у меня фляжка с виски. Третье. Я не умею плавать.

– Второе, – сказала я. – Я бы заметила, если бы ты втихую пила.

Я подумала про мать и ее запах. Когда она встречала меня из школы, от нее исходил особый аромат. Мятная жвачка не помогала. Да даже если бы помогла, я уже успела научиться различать, что после выпитого глаза у нее тускнеют.

– Ты очень наблюдательная, – сказала Вивиан. – Вот почему я хотела, чтобы ты это увидела.

Мы подошли к большому дубу. Его прочные ветви раскинулись широко и сформировали навес. На коре был выцарапан знак X, большой и отчетливый, как имя на крышке ящика в «Кизиле». У основания дерева была навалена куча листьев. Под ней явно было что-то спрятано.

Вивиан смахнула их в сторону. Под листьями оказалась старая гнилая деревянная шкатулка. Лак от времени стерся, поэтому вода и солнце сделали свое. Кое-где крышка сгнила, кое-где высохла, представляя собой дикую смесь оттенков.

– Круто, правда? – сказала Вивиан. – Она вроде как древняя.

Я пробежала пальцами по крышке, ощущая ряд неровностей. Сначала я решила, что это просто след времени, но потом заметила две бледные буквы, вырезанные на дереве. Я с трудом их различала. Пришлось наклониться. Мне в нос ударило запахом гнили и плесени.

ЧК

– Где ты ее нашла?

– Прошлым летом на берег вынесло.

– Пока ты тут бродила?

Вивиан ухмыльнулась, явно довольная собой:

– Ну конечно. Она лежит тут бог знает сколько времени. Я притащила ее для истории. Открывай уже.

Я подняла крышку. Дерево оказалось мягким и сырым, и я испугалась, что она распадется у меня в руках. Изнутри шкатулка была обита, вероятно, зеленым бархатом. Сказать точнее я не могла – остались лишь жалкие кусочки.

Внутри лежало несколько пар ножниц. Это были старые ножницы, с украшенными кольцами для пальцев и тонкими лезвиями – словно ноги у аиста. Я подозревала, что они сделаны из серебра, хотя сейчас потемнели до цвета машинного масла. Винтики заржавели. Я подняла пару и попыталась их открыть. Они не поддались. Возраст и отсутствие ухода сыграли свою роль.

– Как ты думаешь, кому они принадлежали?

– Больнице, может быть. На дне есть название. – Вивиан взяла шкатулку, закрыла крышку и перевернула ее.

Ножницы загремели, как разбитое стекло.

– Видишь?

На дне было написано три слова: Собственность «Тихой долины».

– Интересно, как они сюда попали.

Вивиан пожала плечами:

– Да их несколько десятков лет назад выкинули в озеро.

– А ты у Френни спрашивала?

– Да ты что. Я хочу, чтобы это осталось в тайне. Про шкатулку никто не знает, кроме меня. И тебя.

– Почему ты мне ее показала?

Я склонилась над шкатулкой, и мне на лицо упала прядь волос. Вивиан потянулась и заправила ее за ухо.

– Я твоя старшая сестра на лето, помнишь? – сказала она. – А старшие сестры делятся секретами.

16

В лесу я иду первой, стараясь держаться прямой линии, и постоянно поглядываю на компас. В остальное время я изучаю то, что вокруг, выискивая взглядом места, где кто-то может спрятаться. Мы ушли довольно далеко от лагеря, но меня не покидает чувство, что за нами следят. Каждый кустарник удостаивается подозрительного взгляда. Я не доверяю даже теням. Когда в ветвях кричит птица, мне хочется спрятаться.

«Эм, успокойся уже, – говорю я себе. – Вы тут вчетвером – и сами по себе».

Я даже не могу понять, плохо это или хорошо.

Даже если девочки замечают мои странности, они молчат. Кристал и Саша позади. Саша время от времени называет знакомые ей деревья:

– Клен ясенелистный. Бук крупнолистный. Белая сосна. Береза.

За ними плетется Миранда, которая отрывает лепестки от цветов и бросает их на землю через равные промежутки.

– И почему я должна это делать? – спрашивает она.

– Всегда оставляй след из хлебных крошек, – говорю я. – Он поможет нам вернуться.

– Откуда? – спрашивает Кристал.

– Это нам и предстоит узнать.

Начинается подъем. Сначала идти легко. Склон замаскирован полотном опавших прошлой осенью листьев. Мы понимаем, что идем в гору, только потому, что у нас начинают побаливать ноги и сбивается дыхание. Но вскоре подъем становится более крутым. Его все сложнее игнорировать. Мы выбиваемся из сил, поднимаем плечи, сгибаем ноги. Мы проходим молодые деревца и хватаемся за них, чтобы было легче подниматься, забираемся повыше.

– Я хочу обратно, – тяжело пыхтит Кристал.

– И я, – говорит Саша.

– Я же сказала, что мы пойдем в поход, – напоминаю я. – Слушайте. Давайте сыграем в другую игру. Давайте не будем лгать. Просто скажите мне, честно-пречестно, что вы хотите делать через двадцать лет.

Я смотрю через плечо на Сашу, энтузиазм которой пропадает прямо на глазах.

– Ты первая. Есть какие-то мысли по поводу будущей профессии?

– Куча. – Она поправляет очки. – Преподаватель. Ученый. Возможно, космонавт. Но если уже успеют колонизировать Марс, не хочу. А так мне нравится, когда есть из чего выбирать.

– А что у тебя, Кристал?

Ей даже думать не приходится. Ответ очевиден всем присутствующим.

– Я буду работать на «Марвел». Надеюсь, что придумаю крутых супергероев и буду иллюстрировать серию комиксов про них.

– Почему тебе так нравятся комиксы? – спрашивает Саша.

– Не знаю. Наверное, потому что супергерои похожи на нас, в основном. Они такие же стеснительные зануды.

– Говори за себя, – вмешивается Миранда.

– Хорошо, похожи на нас, но не на тебя, – Кристал пытается угодить ей. – А потом что-то случается, и эти обычные люди осознают, что они гораздо сильнее, чем сами раньше думали. Они начинают верить, что могут сделать все. И решают помогать людям.

– Предпочитаю нормальные книжки, – говорит Миранда. – Ну, те, что без картинок.

Она обогнала Сашу и Кристал на подъеме и теперь идет рядом со мной, совершенно не обращая внимания на нагрузку.

– А ты никогда не хотела стать писателем? – спрашиваю я. – Раз уж так много читаешь.

– Я буду работать в полиции, как мой дядя. Зачем писать о преступлениях, если можно их расследовать?

– Так это и называется «супергерой», – Кристал явно довольна своим замечанием.

Миранда рвется вперед, туда, где склон наконец-то заканчивается и путь становится не таким утомительным. Она нетерпеливо поджидает нас. Добравшись до конца, мы останавливаемся передохнуть и полюбоваться пейзажем. Справа сквозь ветки проглядывает синее небо. Я инстинктивно иду туда, следуя за светом. И выхожу на тонкую полоску камней. За ней обрыв, и на одно странное мгновение у меня начинает кружиться голова. Мне кажется, что я упаду со скал. Я обнимаю рукой ближайшее дерево, становлюсь устойчиво и смотрю на свои ноги, чтобы убедиться, что никуда не падаю.

Девчонки подходят ко мне. Кто-то даже присвистывает (кажется, Миранда).

– О-го-о-о-о, – Кристал явно впечатлена и даже поражена.

Я поднимаю глаза к горизонту и наконец вижу то, что видят они. Я понимаю, что мы находимся на вершине утеса, который я заметила из каноэ, и смотрим на каменистый обрыв. Вид просто прекрасен. Полуночное озеро растянулось прямо перед нами. На воде – солнечные отметины. С такой высоты оно видно целиком, берега закругляются и сужаются, а вдалеке – точка, где они сходятся, дамба.

Напротив нас расположился лагерь «Соловей». Он кажется маленьким и расплывчатым. Это миниатюра, модель, которую ставят в центр игрушечной железной дороги.

Я достаю карту из кармана и кидаю на нее беглый взгляд. Вивиан никак не обозначила этот утес. Из того, что я могу понять, – мы достаточно близки к треугольным камням. Я разворачиваюсь в сторону севера и чудесным образом вижу гору валунов, наваленных в лесу.

Мы идем правильно. Но к чему мы приближаемся? Я до сих пор этого не понимаю.

Камни с карты Вивиан сильно бросаются в глаза. Это огромные валуны, и их несколько десятков. Они становятся больше по мере того, как мы приближаемся. Вес этих громадин ощутим; непонятно, как их земля держит. Они выстроились по линеечке на резком склоне – почти таком же, как тот, что мы покорили.

Девчонки разбредаются и залезают на них – будто на детской площадке.

– Почти уверена, что это камни из горы, – говорит Саша, забираясь на валун высотой в два ее роста. – Пик замерз и расщепился, а потом ледник притащил их вниз. Поэтому мы их видим.

И все-таки, несмотря на Сашины объяснения, они мне не нравятся. Они заставляют меня думать о людях, которые якобы выжили после создания Полуночного озера. Я представляю, как они залезают на булыжники в полнолуние в поисках новых жертв. Чтобы отвлечься, я проверяю карту и компас. Нужно удостовериться, туда ли мы пришли.

Туда.

– Эй, ребята, – зову я. – Нам нужно двигаться вперед.

Я протискиваюсь между двух валунов и обхожу третий. Именно тогда я вижу еще один, чуть выше. Он больше других. Монолит.

Размером он с двухэтажное здание. Валун растет из земли, как огромное надгробие. По диагонали сквозь него бежит трещина, расширяющаяся кверху. В ней растет дерево, корни которого обвивают поверхность камня в поисках почвы. Саша взбирается на валун и вглядывается в крону дерева.

Кристал стоит неподалеку.

– Привет, – говорит она.

– Что вы там делаете?

– Исследуем.

– Лучше бы вы остались на земле, – говорю я. – Где Миранда?

– Вот тут.

Ее голос доносится с северо-восточной стороны огромного валуна. Ее не слышно из-за ветра, голос больше похож на эхо. Я иду на его звук, а Саша и Кристал слезают с другой стороны. Я обхожу валун и вижу еще одну трещину. Эта – прямая. Она расширяется ближе к поверхности. В полуметре над землей она превращается в углубление, где может спрятаться человек.

Оттуда уже вылезает Миранда. Она встает на ноги. Ее колени и локти испачканы грязью.

– Хотела посмотреть, что внутри.

– Змеи с медведями, – замечает Саша.

– Вот именно, – поддерживаю я. – Никаких исследований. Понятно?

– Да, мэм, – говорит Кристал.

– Понятно, – вторит ей Саша.

Миранда раздраженно упирается рукой в бедро:

– Разве мы не за этим сюда пришли?

Я ничего не отвечаю. Я с любопытством смотрю за нее, наклонив голову и сузив глаза. Вдалеке виднеются какие-то развалины. Можно разобрать очертания разрушенной каменной стены и один иззубренный, устремленный вверх деревянный столб.

Я иду в этом направлении, девчонки следуют за мной. Мы подбираемся поближе и видим, что это останки амбара или фермы. Стены больше напоминают груду камней, но прямоугольный фундамент до сих пор не тронут. Внутри растут сосны. Складывается впечатление, что деревянный пол пустил побеги.

А вот погреб, выкопанный на склоне, сохранился куда лучше. Крыши нет – только круглая земляная насыпь. По центру каменной стены – крепко закрытая деревянная дверь, на которой даже засов сохранился, только проржавел насквозь.

– Страшновато, – говорит Саша.

– Круто, – заявляет Миранда.

– И то, и другое, – замечает Кристал. – Похоже на какой-нибудь дом из «Властелина колец».

Но мне на ум по-прежнему приходит другая, куда более страшная сказка. В ней человек затапливает долину, а выжившие прячутся в лесах, стремясь отомстить. Возможно, в легенде, рассказанной Кейси, есть крупица правды. Ведь кто-то здесь жил. Фундамент дома и погреб явственно об этом свидетельствуют. Не факт, что это те самые люди, но моя кожа все равно покрывается мурашками и словно чешется.

– Нам пора…

Идти. Нам пора идти, вот что я собиралась сказать. Но я недоговариваю, потому что в пятидесяти ярдах вижу огромный дуб. Его ветви раскинулись во все стороны. На его стволе – хорошо знакомая буква.

Х

Я сразу понимаю, что Вивиан приводила меня к другому дереву. Я бы запомнила этот обрушенный фундамент и жуткий, но крутой погреб. Нет, это другой дуб, это другой знак. Но мне кажется, что обе буквы вырезаны одной рукой.

– Стойте тут, – говорю я девчонкам. – Я сейчас вернусь.

– Можно заглянуть в домик хоббита? – спрашивает Миранда.

– Нет, никуда не ходите.

Они начинают бродить возле фундамента, а я бегу к дереву и осматриваюсь возле его ствола. В какой-то момент я делаю шаг, и из-под земли раздается глухой звук.

Там что-то есть.

Я сажусь на колени и начинаю раскапывать сорняки и мертвые листья – пока не достигаю почвы. Я вожу руками туда-сюда, размазываю грязь. Под ними появляется что-то мокрое и коричневое.

Дерево. Это сосновая доска, потемневшая от десятилетия под землей. Я снова отбрасываю грязь, погружаю пальцы в землю и расшатываю доску, вытаскиваю ее. На обратной стороне – плесень и несколько насекомых, немедленно убежавших прочь. Под доской – тайник размером с коробку для обуви. Внутри лежит что-то прямоугольное, замотанное в желтый пакет из супермаркета.

Я разматываю его. Внутри оказывается прозрачный пакет для морозилки. Его можно наглухо закрыть. Я вижу зеленый кожаный корешок. Страницы сухие, потому что о них хорошо позаботились.

Это книга в симпатичной обложке. Весьма многообещающее начало.

Я заглядываю в желтый пакет. А вдруг там есть что-то еще? Внутри лежит еще один прозрачный пакет для морозильника, пустой и помятый, а также один-единственный волос. Я открываю пакет и высвобождаю книгу. Она мягкая. Пятнадцать лет она замерзала, оттаивала и снова замерзала. И все-таки мне удается отлепить обложку и открыть первую страницу. Там я вижу хаотические завитки: кто-то писал от руки.

Если быть точнее, это была Вивиан.

– Что ты там делаешь? – спрашивает Миранда.

Я закрываю книгу и засовываю ее в рюкзак, надеясь, что они ничего не заметили.

– Ничего. Я не нашла того, что искала. Пора отправляться назад.

Я кладу пустые пакеты в тайник и прикрываю его доской, а потом накидываю сверху грязи и листвы. Я делаю это не из осторожности, а из уважения к Вивиан. Я хочу сохранить ее тайну. Что бы ни было в этой книге, Вивиан посчитала важным спрятать ее именно здесь, как можно дальше от лагеря «Соловей» и любопытных глаз.

Пятнадцать лет назад

– Две правды и одна ложь, – сказала Вивиан, когда мы начали грести обратно в лагерь. – Твоя очередь.

Я опустила весло в озеро и напрягла руки. Вода мне сопротивлялась. Вивиан была старше и сильнее. Я никак не могла сравняться с ней по силе. В итоге наше каноэ плыло кругами, а не по прямой.

– Это обязательно? – спросила я, тяжело дыша.

– Ну, не то чтобы обязательно, – ответила Вивиан. – Мне вот тоже не обязательно говорить Эллисон и Натали, что ты струсила и не стала играть. Хотя, наверное, я так и сделаю.

Я поверила ей и решила сыграть. Мне было наплевать на мнение Эллисон и Натали, но не наплевать на мнение Вивиан. Я не хотела, чтобы она считала меня трусихой.

– Первое. Моя мать однажды так напилась, что отрубилась прямо в лифте нашего дома. Второе. Я никогда не целовалась с мальчиком. Третье. Я думаю, Тео самый красивый на всем свете.

– Ты мухлюешь, – пропела Вивиан. – Это все правда.

Она почти угадала. Моя мать отключилась, пока ждала лифт в нашем доме. Я нашла ее в подъезде. Она слегка похрапывала, а из ее рта на ковер текла слюна.

– Но так и быть. – Вивиан достала весло из воды и отложила его в сторону. – На первый раз прощаю. Только потому, что ты неправильно угадала в мой ход.

– Я так не думаю. Я точно знаю, что у тебя нет фляжки. И я видела, что ты не умеешь плавать.

– Давай еще раз.

Вивиан вдруг встала, и каноэ стало качаться. Она разделась. На ней не было купальника, только лифчик жемчужного цвета и шелковые трусики, блестящие на солнце. Я даже слова вымолвить не успела, как она нырнула в озеро, так сильно оттолкнувшись, что я решила, что перевернусь. Я завопила и схватилась за бортики, ожидая, пока каноэ перестанет раскачиваться.

И только тогда я увидела, что Вивиан разрезает воду, как нож – масло. Она гребла быстро, мощно и красиво. Спина напрягалась, а руки вытягивались вперед, чтобы снова вернуться к телу. Ноги работали резко. Светлые волосы казались кремовыми, распускались в воде позади нее. Настоящая русалка.

Она вынырнула в трех метрах от каноэ, чтобы подышать.

– Погоди, – сказала я. – Ты и правда умеешь плавать?

Она ухмыльнулась. Ее улыбка оказалась окрашена в розовый – из-за блеска для губ.

– Ну.

– Но тогда…

Я прервалась, потому что Вивиан снова нырнула. Всплыла она, набрав полный рот воды – и выпустила ее сквозь сжатые губы фонтанчиком.

– Ты сказала Тео, что не умеешь.

– Эм, нельзя верить всему, что я говорю.

Я вспомнила весь ужас того дня. Паника. Брызги. Ужас Вивиан. Я вспомнила Бекку, которая фотографировала хаос, но почему-то обратила внимание на меня.

Я же говорила.

– Я думала, ты тонешь. Мы все так подумали. Зачем было притворяться?

– А почему нет?

– Да потому, что это не одна из твоих дурацких игр!

Вивиан вздохнула и поплыла обратно к каноэ.

– Эм, все вокруг игра. Только тебе об этом может быть неизвестно. Поэтому иногда ложь – это просто ложь. Только при помощи лжи можно победить.

17

Ужин проходит мучительно – и не только из-за еды. Она, конечно, ужасна. Мягкие котлеты и картошка фри. Я почти ничего не ела весь день и все равно уминаю только картошку, поблескивающую от жира. Думать я могу только о «Кизиле» и том, что написано в тайной книге Вивиан. Мне срочно нужно уединение, а сейчас его не сыщешь.

Но я не могла пропустить ужин. Девчонки начали бы что-то подозревать. Они и так засыпали меня вопросами на обратном пути. Они хотели знать про карту, булыжники, почему мы так далеко забрались от лагеря. Уклончивые ответы только распалили их любопытство. Поэтому я принудила себя пойти на ужин и отложить чтение книги до вечернего костра.

Я несу поднос к столу, за которым традиционно сидят взрослые. Сегодня пришли все, даже Бекка. Она села слегка особняком и уставилась в телефон. Она явно думает, что больше ничего мне не скажет. Я считаю по-другому.

Я иду к противоположной стороне стола. Там Кейси слушает, как вожатые играют в «Бросить, выйти замуж, переспать». Я помню, как мы играли в нее пятнадцать лет назад с Вивиан, Натали и Эллисон. Но Вивиан называла ее по-другому: «Трахнуть, убить, выйти замуж».

Вожатые разбирают мужчин лагеря «Соловей», а я украдкой бросаю взгляд на Кейси, словно бы говоря: «Какая глупая и пошлая игра». Но я полагаю, что Кейси тоже рассматривает кандидатуры. Этим втайне занимаюсь и я.

– Я бы переспала с Четом, бросила уборщика и вышла за Тео, – говорит девушка по имени Ким (или Даника).

– Я думаю, он разнорабочий, а не уборщик, – отзывается еще одна.

– Он смотритель, – поправляет Кейси. – Много лет прослужил семье Харрис-Уайтов. Он довольно жутковатый, но привлекательный. Я бы с ним переспала.

Обе вожатые явно возмущены. Они в шоке приоткрыли рот:

– Но есть же Чет и Тео.

– Я реалист. Минди никогда не выпустит Чета из поля зрения. – Кейси шутливо толкает меня локтем. – А вот Эмма уже вцепилась в Тео.

– Вообще ни разу. Дамы, делайте с ним что хотите, – отзываюсь я.

– Но говорят, вы ходили на пикник в лесу.

На противоположном конце стола Бекка наконец отрывается от телефона. Она сильно удивлена и смотрит на меня чересчур долгим взглядом, а потом снова утыкается в экран.

– Мы просто поговорили, – отзываюсь я. – Сто лет не виделись.

– Ну конечно. – Кейси наклоняется ближе и шепчет: – Расскажешь все грязные подробности позже.

В дверях появляется Минди – и быстро идет к нашему столу. Она улыбается, но это еще ни о чем не говорит. Я начинаю понимать, что улыбка Минди сродни садовой косе. По форме и – методу использования.

– Привет, Эмма, – говорит она даже без оттенка дружелюбия. – Если решишь еще раз исчезнуть на полдня, предупреди кого-нибудь. Буду признательна. И Френни тоже. Она была очень взволнована, когда услышала, что ты ушла непонятно куда с группой детей.

– Я не знала, что есть такое правило.

– Это не правило, а банальная вежливость.

– Мы поехали кататься на каноэ с девочками из коттеджа. Это на случай, если ты записываешь мои перемещения.

Я предполагаю, что Минди знает про камеру – и вообще все.

– Очень заметно, знаешь, когда пропадает группа детей. Тебе ли не знать.

Мои опасения подтвердились.

Минди, между тем, явно довольна своей фразой. Она ждет моей реакции, чтобы продолжить. Мне знакома подобная тактика: так себя вела Вивиан. Я решаю подать крученый мяч, раз уж мы играем.

– Посиди с нами, – чирикаю я абсолютно неестественным голосом. – Съешь картошки. Она такая вкусная.

Я беру одну. С нее капает жир, а сама она разваливается в руках. Минди смотрит на нее с едва прикрытым отвращением. Подозреваю, что она не ела трансжиры со средней школы.

– Нет, спасибо. Мне пора в Особняк.

– И кусочка не съешь? Если ты волнуешься из-за калорийности, не стоит. Ты выглядишь… нормально.

Позже вечером девчонки наконец уходят на костер, а я ложусь на кровать со скромными закусками из рюкзака. Я жую батончики мюсли и открываю книжку, оставленную Вивиан.

На первой же странице я вижу дату, поставленную ее рукой. Первый день отдыха, пятнадцать лет назад.

Это дневник. Дневник Вивиан.

Я набираю воздух в легкие, выдыхаю и начинаю читать.

22 июня

Ну, вот я опять здесь, в лагере «Тихий ужас», снова на шесть недель. Не могу сказать, что в восторге, в отличие от Сенатора и госпожи Сенатор. Они впали в ЭКСТАЗ, когда я сказала им, что хочу поехать сюда, а не трахаться по всей Европе с Бритни, Патрицией и Келли. Эх, знали бы они, что я очень хочу быть в Амстердаме с этими сучками и сосаться с каким-нибудь щетинистым придурком, еще не ставшим диджеем, только за травку.

Все думают, что я обожаю лагерь. Это такая глупость. Он наводит на меня ужас с первого приезда. Здесь что-то творится.

Но мне нужно быть тут. Еще одно лето. Как говорят в тех никчемных фильмах, которые так любит Сенатор, – у меня есть неоконченное дело. Но доведу ли я его до конца? Большущий вопрос. Перед отъездом я задала его волшебному шару Кэтрин, с восьмеркой. Она его обожала. В общем, все указывает на положительный ответ.

В общем, завтра я услышу, как Ф скажет эту чертову речь, в стопиццотый раз. Она прямо из кожи вон лезет, чтобы быть близкой к народу. Дичь какая. Все знают, что у нее миллиард на счетах. Блин, ты что, думаешь нас надурить? Кто-то попадется, но ненадолго.

Нат и Эли уже приехали, конечно. Четвертую соседку подселят позже. Но я лично надеюсь, что на той кровати будет пусто. Все станет куда проще. Особенно для меня. Если нет, то я соглашусь на Теодора. Могу спать на нем ежедневно. Господи боже, какой он красивый. Нет, он всегда был ничего так. Но сейчас он НИЧЕГО ТАК. Можно поставить двенадцать восклицательных знаков.

!!!!!!!!!!!!

Приди в себя, Вив. Не отвлекайся на эту красоту. Ты на задании, и Тео не входит в него. Ну разве только придется что-то вызнавать. Господи, надеюсь, что придется.

Дополнение. Уже был ужин. У нас нет соседки. Хоть бы и не было.

Дополнение № 2. На нас свалилась соседка. Новенькая. Пора навести на нее ужас или подружиться с ней. Я пока не решила.

23 июня

Сегодня рассказала Новенькой, как тут что. Пришлось. Это местечко не для слабых духом.

Кстати, у Новенькой есть имя. Она Эмма. Мило, да? И она сама милая. Маленькая, наивная и неуверенная. Как новорожденный котенок. Она напоминает мне меня в 13. Несмотря на весь этот видок а-ля моя маленькая пони, у нее есть потенциал стервы. Она вчера на меня огрызнулась, а на это надо иметь стальные яйца. Или, в данном случае, яичники. Я впечатлилась. Со мной никто не спорил с тех пор, как Кэтрин умерла. Оказывается, я скучала по этому чувству. Хотела, чтобы меня кто-то поставил на место. Трудно быть единственной альфой в стае.

В общем, я не могу не отвлекаться ни на красоту Тео, ни на Новенькую. Задание на первом месте. Дружба на втором. Сам-знаешь-кто узнала это на горьком опыте.

Я немного побродила после стрельбы из лука. Обошла все места, куда еще не заглядывала, включая Большой О. Я почти зашла внутрь, но меня поймала Кейси. Если бы на ее месте была любая другая вожатая, я рискнула бы пролезть в О. Но с ней не прошло. Она предана этому месту. Серьезно. Она тут отдыхала, а теперь второе лето подряд работает вожатой? Да это просто жалко.

Мне кажется, она влюблена в Тео. Очевидно, что он ей нравится. Она бросается на него при каждом удобном случае. В прошлом году застукала меня за флиртом и вся разбухтелась такая. Как будто он ей принадлежит. С тех пор она мечтает, чтобы меня вышибли. Ну, вот отсюда и повышенное внимание в ходе проверок.

Это просто жалко.

24 июня

Во вторую же ночь у Эммы случились САМЫЕ. ПЕРВЫЕ. МЕСЯЧНЫЕ. Она меня разбудила, и на пальцах у нее была кровь, как у Кэрри Уайт. Мне стало ее жалко. Я вспомнила свои первые месячные. Просто ужасно. Я клянусь, я не сошла с ума только благодаря Кэтрин. Она прошла со мной через весь этот кошмар. А что насчет госпожи Сенатор? Ее, конечно, не было. Она не в курсе. Она не знала, что у меня начались менструации, пока ей горничная не сказала через полгода.

Поэтому я сделала для Эм то, что Кэтрин сделала для меня. Если мы говорим терминами из «Кэрри», я Сью Снелл. А, нет, я преподаю физкультуру. Нет, я не хочу быть этой занудой. Буду Сью.

Она выжила.

26 июня

Я почти утонула.

Ну, притворилась, что утонула. Это не совсем одно и то же. Я ничего не планировала, просто спонтанно решила тонуть. Я заслуживаю «Оскара». Ну или хотя бы «Золотого глобуса». Лучшая сцена утопления. Исполнитель – региональный чемпион по баттерфляю, дистанция сто метров. Мне не понравилось набирать в рот эту ужасную воду. Теперь у меня в животе живет какой-нибудь микроб. Но дело того стоило. Я получила нужную реакцию.

Кстати, раз уж мы говорим про тонущих. Давайте затронем тему мужа Френни. Вам не кажется, что чувак, почти попавший на Олимпиаду, не должен тонуть? Мне вот до хрена сильно кажется.

28 июня

Блин блин блин блин.

Я попала в Большой О. Наконец! Я пошла во время обеда. Я знала, что все девицы и вожатые будут в столовой, а Ф со свитой – на задней террасе. Мне хватило времени войти через парадный вход, и никто не заметил. Ого. Оно того стоило. Я знала, что Френни что-то скрывает. И все выяснилось. Она скрывает много чего. Мне удалось кое-что украсть, а потом Лотти застала меня в кабинете. Она повела себя спокойно, но мне показалось, что она здорово разозлилась. И теперь она скажет Ф. И я в ужасе.

Все это хреново, дневник.

Я прерываюсь, потому что в дверь вдруг быстро стучат. Я провалилась в кроличью нору мыслей Вивиан и не заметила, как реальный мир растаял. Теперь он снова на месте. Я отрываюсь от страницы и спрашиваю дрожащим голосом:

– Кто там?

– Эмма, это Чет. Все в порядке?

Я захлопываю дневник, отправляю его под подушку и делаю быстрый глубокий вдох, стараясь успокоиться:

– Да, все отлично.

Дверь приоткрывается, и внутрь заглядывает Чет. Его волосы, как обычно, лезут в глаза, и он убирает их рукой:

– Слушай, можно зайти?

– Располагайся.

Он заходит внутрь и садится на мой ящик, вытягивает ноги и скрещивает руки на груди. Они с Тео не родные, но общие черты у них есть. Высокий рост, прекрасное телосложение. На них обоих отлично смотрится что угодно. Оба передвигаются со спортивной ловкостью. Оба излучают спокойствие и беззаботность людей, родившихся в богатой семье. Или усыновленных такой семьей.

– Я заметил, что тебя нет на костре. Испугался, что что-то не так. Ну, после сегодняшнего ланча.

– И кто тебя послал? Мать или брат?

– Никто. Я сам пришел. Я хотел прояснить пару вещей. Про камеру и приглашение в лагерь. Это я придумал.

Я так удивлена, что сажусь на кровати. Вчера я не знала, помнит ли меня Чет. Оказывается, помнит.

– Я думала, обе идеи принадлежат Френни.

– С технической точки зрения – да. Но я ее спровоцировал.

Чет улыбается. Это выходит у него очень красиво. Еще одна общая черта.

– Камера – простая предосторожность. Тео и мама не имеют к ней отношения. Я подумал, что неплохо бы следить за твоим коттеджем. Не то чтобы я думал, что случится что-то плохое. Но лучше быть готовым ко всему.

Чет вежливо намекает на мое хрупкое психическое здоровье. Так, глядишь, к концу недели об этом будут знать даже на кухне.

– Пожалуйста, не обижайся. Я понимаю, почему ты чувствуешь себя обиженной. Будто к тебе цепляются. Мне очень жаль. Нам всем жаль. Если хочешь, я попрошу Бена снять ее с утра пораньше.

Мне очень хочется потребовать, чтобы ее сняли тут же, но странным образом начинаю понимать все предосторожности. После вероятного происшествия в душе за лагерем можно и последить.

– Пускай остается. Пока. И скажи мне, почему ты решил пригласить меня обратно?

– Из-за того, что ты тогда сказала. Про Тео.

Дальше он может не продолжать. Я понимаю: он говорит о том, что я сказала полиции, будто Тео замешан в исчезновении девочек. И я так и не отозвала своего заявления. О чем до сих пор жалею. У меня была причина обвинить Тео. И я не хотела, чтобы все считали меня лгуньей.

Это две правды. И я пока не могу с ними смириться.

– Я не могу изменить того, что сделано. Я могу сказать, что сожалею о своем поступке, и попросить прощения.

Чет поднимает руку:

– Я попросил маму пригласить тебя не ради извинений. Твой приезд говорит в миллион раз больше, чем какие-то слова.

Так вот почему Френни хотела, чтобы я приехала в лагерь. Она сказала мне, что мое присутствие подтвердит, что тут снова безопасно и хорошо. На деле я молчаливо забрала назад свои обвинения в адрес Тео.

– Раз я приехала, я думаю, что Тео невиновен.

– Именно. Но есть кое-что еще. Это возможность найти утешение.

– Потому я и здесь.

– Я говорю про Тео. Я подумал, что он сможет наконец примириться с действительностью. Что ему станет лучше.

– Что?

Я ничего не понимаю. Тео красив, богат и успешен. Чего ему еще надо от жизни?

– Тео выглядит неплохо, но на самом деле все куда сложнее. После того происшествия ему пришлось нелегко. И мне сложно его обвинять. Полиция постоянно его допрашивала. Отец Вивиан говорил про него гадости. Пресса писала какие-то ужасы. Тео не выдержал. Он бросил университет, подсел на наркотики и алкоголь. Четвертого июля, через год после исчезновения, он достиг дна. Поехал на вечеринку в Ньюпорте, надрался, что-то принял, взял чью-то «Феррари» и врезался в дерево в двух километрах от шоссе.

Я вздрагиваю, вспоминая шрам на щеке Тео.

– Это чудо, что он выжил. Ему повезло. Но дело не в этом. Я уверен на все сто, что выживать он не планировал. Он так и не признался, что хотел покончить с собой, но я в этом не сомневаюсь. Тео долгое время вел себя так, словно ему жить надоело. После аварии дела пошли получше. Мама заботилась о нем. Он провел полгода в реабилитационной клинике, вернулся в Гарвард, стал врачом, пускай и на два года позже запланированного. Все пришло в норму, и сейчас мы об этом не говорим. Мне кажется, мама и Тео думают, что я не помню. Но это сложно забыть. Сложно забыть, когда с твоим единственным братом творится такое.

Чет замолкает, делает глубокий вдох и тяжело вздыхает.

– Мне так жаль, – говорю я, зная, что это не имеет значения.

Я не изменю случившегося. Я не сотру бледный шрам с щеки Тео.

– Я не знаю, почему ты его обвинила. Мне и не надо знать. Важно, что сейчас ты так не думаешь, а иначе ты бы и не приехала. Я не хочу, чтобы ты себя винила.

Но я не только виню себя, хуже – я чувствую себя злодейкой. Я не могу даже глаза поднять на Чета. Я смотрю в пол, онемев от чувства вины.

– Не казни себя. – Чет встает с места. – Мы бы этого не хотели. Пора проститься с прошлым. Поэтому ты и приехала. Поэтому мы все приехали. Надеюсь, нам это поможет.

18

Чет уходит, и я жду минут пять, чтобы вернуться к чтению. Считаю секунды. Не потому что боюсь, что он вернется и застукает меня. Я пытаюсь успокоиться после того, что узнала про Тео. Чет велел не ругать себя, но я просто не могу остановиться.

Тео провел полгода в реабилитационной клинике. Наверное, в то же время, когда я лежала в психиатрической. Первый год после лагеря мы провели почти одинаково. Только демоны нас мучили разные.

Мой выглядел как Вивиан.

Демон Тео принял мое обличье.

Я понимаю, что ничего не исправлю. Сроки вышли пятнадцать лет назад. Но я могу наконец закрыть эту тему и избежать дальнейших страданий, если узнаю, что случилось с Вивиан, Натали и Эллисон. И ему не придется жить дальше в тени подозрений.

Тео будет свободен.

А вместе с ним освобожусь и я.

Пять минут истекают, я достаю дневник Вивиан из-под подушки, листаю до того места, где остановилась, и погружаюсь в чтение.

29 июня

Оказывается, я была права. Лотти все рассказала Ф. Та отвела меня в сторону после обеда и просто начала орать, как больная. Она угрожала позвонить Сенатору. Да ему похрен. Еще она сказала, что мне нужно уважать чужие границы. Я хотела сказать ей, чтобы она засунула их в свою пыльную манду, но не стала, потому что мне нужно быть умницей. Я не могу раскачивать лодку. Ее просто нужно к хренам опрокинуть.

Так вот, краткое содержание.

Плохие новости: она что-то подозревает.

Хорошие новости: я близка к тому, чтобы раскрыть ее темный грязный секрет.

1 июля

Подумываю рассказать Эмме.

Кто-то должен обо всем знать, если со мной что-то случится.

2 июля

Ну, полный отстой.

Я решила не говорить Эм всю правду. Так безопаснее. Вместо этого я отвела ее к моему тайнику, чтобы намекнуть. Да-да, К ШКАТУЛКЕ. Той самой, с которой началось расследование прошлым летом.

Я думала, что это разбудит интерес Эммы. На случай если дурацкий шар с восьмеркой наврал, и меня выпрут из лагеря. Она сможет окончить мое дело, если захочет. Я была права. Она ЗАИНТЕРЕСОВАЛАСЬ. Я видела, как заблестели ее глаза, когда она открыла шкатулку.

Но потом случилась фигня. Я показала ей, что умею плавать. Я думала, ей стоит знать. По нескольким причинам. Во-первых, если мое тело, не дай бог, прибьет к берегу, она скажет полиции, что я отлично плавала. Во-вторых, ей нужно научиться не доверять всему, что ей говорят. «Две правды и одна ложь» – не просто игра. Большинство так и живет. В-третьих, мне придется разбить ей сердце. Можно начать с трещинки.

И теперь она сердится. Вот прям сердится. Остаток дня она со мной не говорила, и мне было ужасно больно. Я так много хочу ей показать. Я хочу рассказать ей, что жизнь сложная, что всегда нужно бить первым.

Я знаю, что ей больно. Я знаю, что она думает, будто только ее родители не замечают своего ребенка. Но ее пока что не оставляли одну в Нью-Йорке, пока Сенатор и госпожа Сенатор укатили в Вашингтон – сразу после смерти сестры. Вот это я называю одиночеством.

По поводу лжеутопления. Мне пришлось это сделать. Надеюсь, Эм будет дуться только до утра. Завтра я подарю ей цветы, и она снова меня полюбит.

3 июля

Забавные факты. В XIX веке женщин могли отправить в дурдом по следующим причинам:

Истерия

Самовлюбленность

Аморальное поведение

Нимфомания

Ревность

Дурная компания

Мастурбация

Чтение книг (!)

Удар копытом в голову

Если опустить удар копытом в голову, все мои знакомые давно загремели бы в дурдом. И именно этого хотели мужчины. Именно так они сдерживали женщин. Не нравится то, что они говорят? Объявите их безумными и отправьте в дурдом. Отказываются удовлетворять мужа? В психушку. Очень хотят трахать мужа? В психушку. Блин, это ужас.

И не думай, дневник, будто что-то сильно поменялось. Сенатор собирался меня сдать после смерти Кэт. Как будто плохо, что я по ней горюю. Как будто страдание – это душевная болезнь.

В общем, вот это я узнала сегодня. Все женщины сумасшедшие. Если еще и скрывать не умеют – все, конец.

150.97758 УЭСТ

164

Дополнение. Жесть. Я забыла, что оставила тебя, дорогой дневник. Вернулась с посиделок у костра, а Натали и Эллисон тебя читают. Это меня не удивляет, они хотели в тебя заглянуть всю неделю. А теперь заглянули. Да еще как. Слава богу, я не написал, что у Натали жирные бедра – как у рестлера, а Эллисон бледная, как альбинос. Было бы УЖАСНО, если бы они про себя прочитали, да?

Хочу оставить тебя открытым на этой странице, чтобы они все-таки прочитали, но приняла решение тебя спрятать. Детка, здесь стало опасно.

Чем меньше они знают, тем лучше.

Дополнение № 2. Добро пожаловать в новый дом, дневничок. Надеюсь, ты здесь не сгниешь. Нарисую карту, чтобы не забыть, где ты.

4 июля

Не могу много писать. И так гребла сюда пол-утра. Ф, наверное, заметила, что меня нет. У нее повсюду шпионы. Она точно сказала Кейси проверять меня по нескольку раз.

Но это неважно.

Я нашла.

Я нашла этот кусочек пазла, о котором все говорят. Он расставил все по местам. Я понимаю. Я знаю правду. Осталось ее рассказать.

Но все не так просто. Прочитав тебя, дорогой дневник, Натали и Эллисон решили присоединиться. И я хочу им все рассказать. Я не проверну это без их помощи. Я думала, что смогу, но это не вариант.

Да, знаю, я могу про все забыть и провести лето, год и остаток долбаной жизни так, словно ничего не случилось. Нормальный человек так бы и поступил.

Но вот в чем дело. Есть зло столь ужасное, что преступника нужно привлечь к ответу. Пусть это будет справедливость. Месть. Что угодно. Мне наплевать.

Мне не наплевать на зло. Его нельзя игнорировать. Его нужно исправить.

И я буду той крутой телкой, что это сделает.

Мне страшно

19

Конец. Две трети дневника пусты. Я пролистываю страницы на всякий случай – вдруг что-то упустила. Но там пусто.

Я закрываю дневник и выдыхаю. Чувствую себя как после тех галлюцинаций с Вивиан. Я в смятении, у меня кружится голова. Я устала, и мне страшно.

Вивиан что-то искала, это ясно. Непонятно, что именно. Я чувствую раздражение оттого, что не знаю, что она нашла. Единственная новость – карта нарисована на странице ее дневника. Между записями про тайник и четвертое июля вырвана страница. Я достаю карту из рюкзака и прижимаю ее к останкам страницы. Подходит идеально.

Я перечитываю дневник целиком, рассматриваю каждую страницу, думаю над словами, пытаюсь догадаться, что же произошло. Все равно не понимаю. Вивиан никогда не умела держать язык за зубами – и тут какие-то секреты. Я читаю еще раз, задом наперед, начиная с самой последней строки.

Мне страшно.

Эта фраза смущает меня больше всего. Вивиан демонстрировала миллион эмоций, но она никогда не боялась.

Я переворачиваю страницу. 4 июля. У меня возникает два вопроса. Когда была сделана последняя запись? Чего она боялась?

Я сжимаю дневник, страшно желая узнать ответ.

– Что ты узнала, Вив? – спрашиваю я.

Как если бы она могла мне ответить.

Судя по датам, Вивиан зарыла дневник ночью 3 июля. Видимо, выбралась наружу, пока все спали. Обычное поведение. Так же она сделала и предыдущей ночью.

Я помню, потому что долго злилась. Я поняла причину ее лжи: Тео уделял мне слишком много внимания. Вивиан увидела меня у него на руках. Он шептал мне слова поддержки. И она не выдержала и стала тонуть, чтобы завладеть его вниманием.

Я не разговаривала весь обратный путь в каноэ. И весь оставшийся день. И на ужине. Я явилась последней, согласно ее совету, чтобы не ждать. Села одна и стала ковырять едва теплое мясо и сухое пюре. Во время посиделок я пошла к девочкам своего возраста. Им, кстати, оказалось все равно. После я рано легла и притворилась, что сплю. Они еще некоторое время играли в «Две правды и одну ложь».

Позже я проснулась и увидела, что Вивиан на цыпочках входит в коттедж. Она шла бесшумно, но ее выдал скрип третьей половицы.

Я села, сонно потирая глаза. «Куда ты ходила?»

«В туалет, – сказала Вивиан. – Ты не одобряешь, что я пошла пописать?»

Она молча влезла на свою кровать. А с утра у меня на подушке оказались крошечные цветочки с лепестками нежно-синего цвета и желтой звездочкой внутри. Незабудки. Прямо у моей головы.

Я положила их в ящик, в книжку «Милые кости». Вивиан, конечно, не призналась, но я знала, что они были от нее. Она подарила мне цветы, и я снова ее полюбила. Эту часть Вивиан предсказала точно.

Я переворачиваю страницу и читаю ее мысли. Неужели я была такой простушкой и выставляла все напоказ? Я вижу абзац про родителей Вивиан и понимаю, что она просто знала. Сама была такой же, отверженной и одинокой. Поэтому и привлекала к себе внимание всеми силами, купаясь в его лучах. Поэтому и поняла, что незабудок хватит, чтобы вернуть мое расположение. Ей бы тоже хватило.

Я листаю. Задаюсь вопросами.

Возвращаюсь к размышлениям Вивиан про безумие. Именно они потрясли меня до основания. Я читаю и чувствую, что она разговаривает со мной, будто могла предсказать, что я сойду с ума, за год до того, как это произошло.

Но почему она искала эту информацию? И где она ее раздобыла?

Я хорошо помню день, в который она сделала эту запись. Мы поехали в город на мятно-зеленом «Форде», принадлежавшем лагерю. Я оказалась между Тео и Вивиан. Он вел одной рукой и сидел, широко расставив колени. Я то и дело касалась его бедром. И каждое прикосновение заставляло мое сердце прыгать, словно птичку в клетке, трепетать у золоченых прутьев. Я была рада, что Вивиан сказала, что идет по магазинам, и оставила нас вдвоем.

Я переворачиваю страницу. На ней странный ряд цифр.

150.97758 УЭСТ

164

Сначала я думаю, что это координаты на карте. Беру телефон и обнаруживаю, что 150 градусов указывают на юго-восток. Поэтому только Вивиан знает, что это такое. Но я уверена, что она не просто так написала эти цифры. Я чувствую, что она хочет, чтобы я продвигалась вперед и постепенно узнала то, что она выяснила пятнадцать лет назад.

Я пытаюсь сфотографировать цифры. Дверь открывается, и в коттедж заходят Миранда, Кристал и Саша. От неожиданности я вскакиваю, пытаюсь закрыть собой дневник и засовываю его под подушку. В этот раз я все делаю слишком медленно, и они ловят меня с поличным.

– А что вы делаете? – Саша переводит взгляд с тетради, торчащей из-под подушки, на телефон в моей руке.

– Ничего.

– Ага, – говорит Миранда. – Вы точно не выглядите как человек, который только что смотрел порнуху.

– Это не порно.

Я делаю паузу, чтобы увидеть, верят ли они мне. Не верят, поэтому я говорю им правду за вычетом контекста.

– Пытаюсь кое-что расшифровать. Код.

Миранда сразу загорается при упоминании загадки.

– Что за код?

Я бросаю взгляд на телефон и читаю цифры:

– 150.97758 WEST. Это тебе что-то говорит?

– Конечно. Это десятичная система Дьюи[3], – отвечает Миранда. – У какой-то книги такой номер.

– Уверена?

Она смотрит на меня высокомерно:

– Да, вообще-то. Я полжизни в библиотеке проторчала.

Библиотека. Может быть, Вивиан пошла в библиотеку, а не на шопинг? Она нашла важную книгу и записала себе ее номер. Она что-то искала и, возможно, даже нашла.

Я вспоминаю запись про то, что она что-то разыскала. Большой О. – это Особняк. Ф – Френни. Довольно просто. Но Вивиан не написала, что нашла и что украла. Это ужасно раздражает, ведь написала она достаточно, чтобы вселить в меня тревогу.

Описание реакции Френни все еще меня ошеломляет. Совсем непохоже на ее поведение. Возможно, Вивиан что-то додумывала? Или у нее была паранойя? Строчка о том, что она расскажет все мне на случай, если с ней что-то произойдет, намекает на это.

Я близка к тому, чтобы раскрыть ее темный грязный секрет.

С ней и правда что-то произошло, но у меня нет доказательств, что в этом замешаны Френни или ее темный грязный секрет. Однако совпадений слишком много.

Я знаю правду.

Я должна радоваться тому, что на шаг приблизилась к тайне исчезновения девочек. Вместо этого внутри у меня образуется тяжелый, болезненный ком. Мне кажется, Вивиан испытывала нечто подобное, когда написала два последних слова.

Мне страшно.

Мне тоже.

Есть вероятность, что я наткнулась на нечто жуткое или даже опасное.

После всех этих лет я наконец смогу получить ответы.

Я очень боюсь, что они мне не понравятся.

20

В эту ночь в мои сны вторгается Вивиан.

Они не похожи на галлюцинации моей юности. Я не думаю, что она вернулась, соткалась из эфира. Я будто вижу кино, старый нуарный фильм, из тех, что отец смотрит по воскресеньям. В монохромной палитре Вивиан кажется резче, выразительнее. Сначала она бежит по лесу, как на моей картине. Потом стоит на пустынном острове и держит пару ножниц. Наконец она в каноэ, усиленно гребет по направлению к туману. Тот поглощает ее.

Я просыпаюсь, сжимая браслет. По лагерю несется побудка. Удивительно, но я проспала всю ночь. Мои веки нерешительно трепещут в утреннем свете. Еще не успев как следует открыть глаза, я замечаю что-то у окна.

Какая-то темная фигура.

К горлу подступает ком, он мешает мне дышать. В этот момент человек у окна убегает. Я не могу его разглядеть. Все, что я вижу, – темная фигура, растворяющуюся вдали.

Когда она наконец исчезает, я с трудом сглатываю. Я не хочу будить девочек. Не хочу их пугать. Саша щурится на меня с верхней кровати. Я понимаю, что она не видела того, кто подглядывал. Она видит, что я сижу на кровати, бледная как смерть.

– Мне приснился кошмар, – говорю я.

– Я читала, что кошмары могут быть вызваны перееданием на ночь.

– Буду знать.

Однако я уверена, что Вивиан мне снилась из-за дневника, а не из-за ужина.

А человек у окна точно мне не приснился. Я его не придумала. Мне не показалось. Я не могу себя убедить в том, что это оптическая иллюзия, как в душевой. Выхода нет.

У окна кто-то стоял.

Я все еще чувствую чужой взгляд. Призрачные очертания у самого окна. Мой пульс учащается словно бы в ответ. Я не ошиблась.

За мной подглядывали.

Кто-то запустил воронов в коттедж.

А сейчас кто-то смотрел, как я сплю.

Я вздрагиваю от ужаса и омерзения. По спине бегут мурашки. Если бы я была одна, я бы закричала. Мне нужно выпустить напряжение, скопившееся внутри. Я сползаю с кровати и иду к двери.

– Вы куда? – шепчет Саша.

– В душевую.

Очередная ложь. Отговорка, чтобы ее успокоить. Я вся на взводе, меня трясет. Я выхожу на улицу, чтобы попробовать понять, кто за мной наблюдал. Но из коттеджей уже высыпали на улицу десятки вялых, только что проснувшихся девчонок. Завидев меня, они останавливаются и начинают на меня таращиться – кто-то склонив набок голову от любопытства, кто-то – с неподдельным удивлением. Вскоре к ним присоединяются еще несколько. Даже Кейси замирает на месте, а она явно собиралась выкурить первую за день сигарету. Она прижимает пальцы к губам.

И тут до меня доходит. Они смотрят на что-то позади меня.

Я медленно оборачиваюсь. Я не уверена, что хочу увидеть то, что ждет меня позади. Девчонки явно ошеломлены и напуганы, так что меня наверняка не ожидает ничего хорошего. И все-таки я оборачиваюсь и смотрю на «Кизил».

На двери появились мазки краски – красной, все еще влажной, стекающей вниз, словно ручейки крови.

Большие и яркие буквы складываются в слово, которое вонзается между ребер, словно нож.

ЛГУНЬЯ

В столовой Френни снова обращается с речью ко всем тем, кто приехал в лагерь. Однако в этот раз говорит она совсем другим тоном:

– Если вы думаете, что я недовольна, знайте, что это преуменьшение. Я потрясена и убита. Подобному вандализму не место в лагере «Соловей». При обычных обстоятельствах виновник немедленно покинул бы лагерь. Но поскольку вы пробыли здесь всего несколько дней и, возможно, не до конца понимаете правила, я позволю виновнику остаться, если он признается прямо сейчас. Если такого не случится, но вас поймают, вам будет запрещено вернуться сюда. Если вы ответственны за случившееся, пожалуйста, признайтесь, попросите прощения, и мы забудем об этом инциденте.

Стоит тишина, изредка прерываемая покашливанием и скрипом стульев. Никто не встает с места. Хотя я даже не надеюсь на это. Подростки скорее умрут, чем признают, что сделали что-то плохое.

Но я-то знаю.

Я смотрю на них от двери. Многие девочки склонили головы. Им всем стыдно. Остальные смотрят вперед невинно, как Кристал и Саша. Кажется, что злится только Миранда. Она осматривается и пытается вычислить виновного.

Около стены стоят Лотти, Тео, Чет и Минди.

Минди замечает мой взгляд и хмурится в ответ. Теперь я окончательно разрушила ее планы на идеальное лето.

– Ну что же, – продолжает Френни через невыносимо долгую паузу. – Я очень разочарована. После завтрака вы все пойдете в коттеджи. Занятия на утро отменены. Мы будем разбираться.

Она выходит из столовой. За ней следуют остальные обитатели Особняка. Лотти трогает меня за плечо и произносит:

– Эмма, пойдем с нами.

Я иду в соседнее здание ремесел и искусств. Лотти запирает дверь. Я встаю рядом с ней, чувствуя ужасное напряжение и желание бежать. Не из помещения, а из лагеря. Моя левая рука дрожит не переставая с тех пор, как я увидела надпись. Птички гремят на запястье.

– Вот это история, – произносит Френни. – Эмма, ты знаешь, кто бы мог такое сделать?

Очевидно: кто-то в этой комнате. Первая улика – сама надпись, которую в данный момент отмывают с двери. Я солгала всем этим людям, не считая Минди. Солгала насчет Тео и того, что он сделал. Никто не назвал меня лгуньей в лицо, но не удивлюсь, если они так считают. Я даже винить их не могу.

И тем не менее я чувствую, что это не они. Они пригласили меня сюда. И жалкий вандализм – явно не инструмент из арсенала клана Харрис-Уайтов. Если бы они захотели от меня отделаться, они сказали бы это вслух.

– Не знаю.

Я думаю, не рассказать ли про человека у окна. Возможно, я стала параноиком, прочитав дневник Вивиан, но я не уверена, что хочу открывать кому-нибудь правду. Мне нужно разобраться в том, что происходит. Есть вариант, что мне вообще никто не поверит, пока у меня не будет достаточного количества доказательств.

– Я вообще поняла, что что-то не так, только выйдя из коттеджа.

Френни поворачивается к младшему сыну:

– Чет, ты проверил камеру?

– Ага. – Он убирает волосы с глаз. – Пусто. И это очень плохо. Камера суперчувствительная, реагирует на малейшее движение.

– Но там кто-то был, – отзываюсь я. – Дверь не сама себя раскрасила.

– Камера работает? – спокойно произносит Френни, явно стараясь уравновесить мою растущую нервозность.

– Да. Либо что-то случилось, либо кто-то о ней позаботился. Наверное, залезть на лестницу и наклеить изоленту на сенсор движения не так уж и сложно.

– А видеозаписи не останется? – спрашивает Тео.

Чет качает головой:

– Не обязательно. Камера автоматически включается в девять вечера и отключается в шесть утра. Кто-то мог вывести ее из строя до девяти и снять изоленту в шесть.

Френни смотрит на меня, и, несмотря на обстоятельства, я чувствую, что попалась в ловушку ее взгляда.

– Эмма, ты рассказывала кому-нибудь про камеру?

– Нет. Но это не значит, что никто о ней не знает. Если я ее заметила, другие тоже могли.

– Давайте поговорим про краску, – предлагает Тео. – Если мы узнаем, откуда она, мы поймем, кто это сделал.

– Эмма же художница, – оживляется Минди. – У нее есть доступ.

– У меня доступ к маслу. – Я сердито смотрю на нее. – А на двери было что-то другое. Масло не стекает. Я думаю, это акриловая краска.

– Для чего ее используют?

Я смотрю на центр комнаты, штаб-квартиру Кейси. Ящики и шкафчики, заполненные припасами.

– Для поделок.

Я иду вокруг одного из столов и открываю шкафчик. Там стоят прозрачные банки. Все заполнены до краев, кроме одной.

Это банка с красной краской.

Рядом стоит мусорное ведро. Я заглядываю в него и нахожу на дне кисть. На щетинках до сих пор есть красные следы.

– Ну? Понятно теперь? Это не моя краска. И не моя кисть.

– То есть кто-то залез сюда утром и взял краску, – говорит Тео.

– На ночь дверь запирают, – отвечает Лотти. – Во всяком случае, должны. Может быть, тот, кто уходил последним вчера, забыл это сделать?

– Или у этого человека есть ключ, – добавляет Чет.

Лотти качает головой:

– Ключи у меня, Френни и Бена.

– Мы с Лотти такого бы не сделали. А Бен только приехал, когда обнаружили надпись.

– Получается, дверь оставили незапертой, – говорит Тео.

– А может быть и нет, – встревает Минди. – Вчера во время обеда я поймала Эмму. Она шарила по чужим рабочим местам.

Все смотрят на меня, и я таю под обжигающими взглядами. Я делаю шаг назад, натыкаюсь на пластиковый стул и падаю на него. Минди смотрит на меня с грустным выражением, как будто подобное обвинение очень ее расстроило.

– Ты и правда думаешь, что виновата я? Зачем мне портить собственную дверь?

– А зачем ты сделала все остальное?

Минди озвучивает эту мысль, но я почти уверена, что подобным вопросом задавались все, просто не вслух. Я вижу это в зеленых глазах Френни и в огоньке камеры у «Кизила».

У меня есть все причины полагать, что они меня простили. Но это не значит, что они мне доверяют.

Возможно, Тео составляет исключение:

– Эмма сказала, что не виновата, и я ей верю. Мы должны понять, зачем кому-то понадобилось так поступать.

Я знаю ответ, но не могу произнести его вслух точно так же, как они не могли меня обвинить. Но он пульсирует у меня в голове. У меня по-прежнему трясутся руки.

Кто-то в лагере в курсе случившегося.

Поэтому за мной подглядывали в душе. Поэтому в коттедж запустили трех воронов. Поэтому кто-то стоял у окна и сделал надпись на двери.

Этот человек демонстрирует мне, что все знает.

И речь не про Тео.

Речь про то, что я сделала с девочками.

Осознав это, я остаюсь сидеть на шатком стуле, даже когда все начинают расходиться. Тео смотрит на меня с явным волнением. Его щеки горят, и шрам выделяется на щеке ярким росчерком.

– Ты в порядке?

– Нет.

Я представляю, что Вивиан, Натали и Эллисон – пятна на моем холсте. Что я хочу закрыть их, спрятать. Я приехала сюда, потому что больше не могу. Я решила выяснить, что случилось, и очистить свою совесть.

Но теперь я не представляю, как проведу здесь полтора месяца. Тот, кто следит за мной, продолжит это делать. Я боюсь, что птицы и надпись – это только начало. Ягодки последуют потом. Я хочу найти ответы, но мне стоит поторопиться.

– Мне нужно выбраться отсюда. Хоть ненадолго.

– Куда ты хочешь поехать?

Я вспоминаю про дневник Вивиан и номер книги.

– В город.

Пятнадцать лет назад

И радио, и сам фургон знавали лучшие времена. Колонки все-таки выдавали немного музыки, но ее почти не было слышно за помехами и скрежетом. Но не то чтобы это было важно. Мы с Вивиан нашли только радио с кантри-музыкой, поэтому наша дорога из лагеря «Соловей» прошла под аккомпанемент гитары и скрипки.

– Так что мы вообще делаем? – спросил Тео, когда мы миновали арку.

– Мне нужно кое-что для личной гигиены. Женское, – ответила Вивиан.

– Хорошо, хорошо, не спрашиваю, – отозвался Тео и вдруг рассмеялся. – А тебе, Эм?

– А я просто за компанию.

Это была чистая правда. Я ждала всех у столовой, и пыльца с незабудок Вивиан еще не успела осыпаться с моих пальцев, когда пришли Натали и Эллисон.

– Ты нужна Вивиан, – сказала Эллисон.

– Зачем?

– Она не уточняла.

– Где она?

Натали кивнула головой на здание ремесел и искусств, уже заходя в столовую:

– Там.

И я действительно нашла Вивиан, Тео и мятно-зеленый пикап около этого строения.

Вивиан уже залезла внутрь и теперь барабанила пальцами по открытому окну. Тео оперся на дверь со стороны водителя.

– Привет опоздавшим. Залезай.

Я втиснулась между ними, чувствуя тепло их тел, а машина загрохотала по выбоинам. Нога Тео постоянно касалась моей, а еще он задевал меня рукой, когда поворачивал руль. Волоски на его руке щекотали мне кожу. В животе у меня порхали бабочки, а сердце сжалось, будто собралось вырваться наружу.

Так мы и въехали в город, у которого даже названия не было. Типичный крошечный городишко, какой можно найти в любой части страны. Главная улица. Блеклые вывески. Красно-бело-синие флаги у входов. Мы проехали парк со стандартным мемориалом жертвам войны, а также объявление, гласившее, что следующим утром состоится парад, а вечером будет фейерверк.

Тео припарковал машину. Мы с Вивиан выпрыгнули наружу и стали потягиваться и разминать ноги, делая вид, что ехать было очень некомфортно. Главное – не дать Тео повода подумать, что мне ужасно понравились случайные прикосновения к нему.

Вивиан двинулась к противоположной стороне дороги, направляясь к старомодной аптеке на углу:

– Увидимся через час, лузеры.

– Час? – переспросил Тео.

Вивиан даже не замедлила шаг:

– Планирую отметить свою свободу шопингом. Прикуплю что-нибудь симпатичное. А вы с Эммой поешьте, что ли.

Вивиан зашла в аптеку. Я увидела, что она остановилась у стойки с очками и примеряет пару с линзами в форме сердечек.

– Видимо, мы остались вдвоем, – сказал Тео, поворачиваясь ко мне. – Ты голодная?

Мы вошли в дайнер, гладкий и сияющий, словно пуля, и сели у окна. Тео заказал чизбургер, картошку и ванильный коктейль. Я взяла то же, но без коктейля. Вивиан ни за что не одобрила бы подобное количество калорий. Мы ждали заказ, а я смотрела в окно, как машины медленно едут по улице, везя детей и собак. За рулем сидели измученные мамы.

Я не хотела много смотреть на Тео, устроившегося напротив. Я бросала на него взгляды – и немедленно представляла его в душе. Он был такой красивый, мокрый, сияющий… И не подозревал, что я за ним подглядываю. Из-за этого воспоминания я почувствовала, что у меня горят щеки. К животу и между ног прилило тепло. Интересно, знала ли Вивиан, что со мной будет, когда уговорила меня подсмотреть за ним? Надеюсь, что нет. Иначе это просто жестоко.

А Вивиан не жестокая, несмотря на то, что иногда такой кажется. Она мой друг. Моя старшая сестра на лето. Я сидела с Тео, мы слушали всякое старье из проигрывателя, и я вдруг поняла, что Вивиан все подстроила, чтобы я побыла с Тео. Это было еще одно извинение. Куда лучше, чем цветы.

– Как тебе лагерь? – спросил Тео, когда нам принесли еду.

– Очень круто. – Я откусила кусочек от картошки.

– Мама будет рада это услышать.

– А тебе нравится?

Тео вгрызся в бургер. В уголке его губ остался кетчуп. Мне сразу захотелось его вытереть быстрым движением пальца.

– Тоже нравится. Но скоро моей жизнью завладеет интернатура, я в последний раз провожу лето тут. В университете столько всего. Особенно если ты медик.

– Ты будешь врачом?

– Таков мой план. Хочу стать педиатром.

– Ого, это так благородно. Здорово, что ты хочешь помогать людям.

– А ты кем хочешь быть?

– Я хочу быть художницей.

Не знаю, зачем я так сказала. У меня вообще не было никаких художественных устремлений. Но мне почему-то казалось, что Тео это понравится. Взрослое, серьезное желание. Профессия из кино.

– Эмма Дэвис, известная художница. А хорошо звучит! – Тео широко улыбнулся, и у меня задрожали поджилки. – Я как-нибудь приду на открытие галереи.

За несколько секунд я вообразила наше будущее. Мы не потеряемся после лета и будем обмениваться письмами. Со временем они перерастут в нечто значительное. Мы признаемся друг другу в любви. Построим планы. Займемся любовью в мое восемнадцатилетие. Комната в отеле в экзотическом месте вся будет заставлена свечами. Мы будем преданы друг другу. Я закончу художественную школу, а он закончит интернатуру. Мы поженимся и станем завидной парой.

История казалась невероятной, но я сказала себе, что все получится. Для своих лет я была зрелой – так мне, по крайней мере, казалось. Умной. Крутой. Прямо как Вивиан. И я точно знала, что она бы предприняла в такой ситуации.

Когда Тео попытался сделать глоток, я наклонилась вперед и взяла губами трубочку. Это был смелый жест, очень не походивший на мое обычное поведение. Я покраснела. Мое лицо стало такого же цвета, как и отметина блеска, которую я оставила на трубочке Тео.

Но и это было не все. Если бы я задумалась хоть на мгновение, я бы остановилась, но я запретила себе думать. Я закрыла глаза, наклонила голову и поцеловала Тео, и по моему рту растекся вкус ванили. У него было горячее дыхание и прохладные губы. Все это слилось в ужасно приятное ощущение, мгновенно заполнившее мое тело.

Я быстро отстранилась, все еще не открывая глаза. Я не хотела смотреть на Тео. Я не хотела знать его реакцию и рушить волшебство момента. Но он сделал это сам:

– Эмма, я правда польщен, но…

– Я пошутила! – выпалила я, все еще боясь открыть глаза. – Это шутка, и все.

У меня перевернулось сердце.

Тео ничего не сказал, поэтому я откинулась на спинку, повернулась к окну и открыла глаза.

Вивиан оказалась снаружи, и это был неприятный сюрприз. Она стояла на дороге, в очках из аптеки с линзами в виде сердечек. Темное стекло отражало блеск хромированного дайнера. Я не видела ее глаз, но она улыбалась. И я поняла, что она все видела.

Сложно сказать, удивилась она или обрадовалась. Может быть, она испытала обе эмоции сразу. Я не могла понять. Да и во время игр в «Две правды и одну ложь» я не всегда ощущала разницу.

21

Я сказала, что мне нужно поехать и купить лекарство от аллергии, которое я забыла привезти. Еще одна ложь. Я окончательно в ней погрязла. Но мне кажется, что это была оправданная ложь. Ведь так я смогла вернуться в «Кизил», взять рюкзак и дневник Вивиан. Краску на двери уже оттерли. Об инциденте можно догадаться только по тому, что дверь выглядит как новенькая и пахнет терпентином.

Мы с Тео едем в том же самом мятно-зеленом пикапе, что и пятнадцать лет назад. Мы молчим, а радио сдохло окончательно. Тео ведет одной рукой, и согнутый локоть другой выглядывает из открытого окна. Мое окно тоже открыто. Мы покидаем лагерь «Соловей». Я смотрю в лес. Деревья сливаются в одно пятно, из-за них проглядывает свет.

Я уже давно перестала сердиться на Тео из-за камеры снаружи «Кизила». Я молчу не потому, что злюсь, а потому, что чувствую себя виноватой. Мы остались наедине впервые с тех пор, как я узнала о его проблемах. Я не знаю, как себя вести. Мне так много хочется спросить. Мне хочется узнать, чувствовал ли он одиночество в стенах клиники – как я в психбольнице. Думает ли он обо мне, когда видит шрам в зеркале. Но лучше уж промолчать, чем задавать такие вопросы.

Пикап попадает в огромную выбоину, и мы подпрыгиваем, оказываясь ближе друг к другу. Я снова касаюсь Тео бедром и быстро отодвигаюсь подальше, насколько позволяют габариты машины.

– Извини, – говорю я.

Мы продолжаем молчать. Напряжение растет – отчасти из-за того, о чем мы оба молчим.

– Мы можем начать сначала? – вдруг спрашивает Тео, явно не вынеся тишины.

– В лагерь вернуться? – Я непонимающе поднимаю брови.

– Нет. В начало. Давай начнем с нуля. Представим, что мы перенеслись на пятнадцать лет назад, а ты только приехала в лагерь. – Тео улыбается совсем, как в первый раз. – Привет, я Тео.

Меня снова поражает его умение прощать. Может, горечь и гнев выветрились, когда он врезался в то дерево? Несмотря ни на что, Тео хороший человек. Он куда лучше меня. Если меня обижают, я начинаю задираться в ответ. И он это знает.

– Ты можешь подыграть.

Я бы очень хотела стереть то, что случилось. Вернуться в то время, когда Вивиан, Натали и Эллисон все еще живы, Тео – самый крутой парень на свете, а я ужасно волнуюсь по поводу лагеря. Но прошлое цепляется к настоящему. Ошибки, провалы и унижения следуют за нами, даже если мы продолжаем идти вперед. Их невозможно игнорировать.

– Спасибо, что помогаешь мне, – говорю я. – Я знаю, что обременила тебя этой поездкой.

Тео смотрит на дорогу, пытаясь скрыть разочарование. Я в очередной раз его огорчила.

– Ничего. Мне все равно надо в город в хозяйственный. Лотти вручила мне целый список, а она всегда получает желаемое. Кроме того, на ней держится весь лагерь. Как и всегда.

Мы доезжаем до города, и я вижу, что он почти не изменился, хотя очарования в нем поубавилось. У дверей нет флагов. На главной улице пара магазинов пусты и заброшены. Дайнера больше нет, на его месте теперь «Данкин Донатс». Впрочем, аптека осталась на месте. Теперь она часть большой сети. Название написано ярко-красным, а вот дизайн не изменился, и новая вывеска плохо сочетается со старым кирпичом.

– Я хочу зайти в библиотеку. Мне нужен быстрый вайфай, чтобы проверить рабочую почту, – спокойно говорю я, словно мне это только что в голову пришло.

Наверное, я все сделала правильно, потому что Тео и не думает спорить:

– Конечно. Встретимся там через час.

Он остается в пикапе и смотрит мне вслед. У меня нет выбора, приходится забежать в аптеку. Я знаю, что будет странно, если вернусь без пакета, поэтому я провожу несколько минут в поисках чего-то небольшого. Я решаю взять упаковку одноразовых зарядок для телефона. В ней четыре штуки – по одной для каждой обитательницы «Кизила». Френни ни о чем не узнает. А если и узнает, то мне все равно.

У кассы я замечаю стенд с очками. Он крутится, и у него сверху есть зеркальце, чтобы полюбоваться на свое лицо, украшенное дешевой оправой. Я поворачиваю стенд, не обращая внимания на поддельный «Рейбан» и недорогие «авиаторы». Мне в глаза бросается знакомая пара.

Красный пластик оправы.

Линзы в форме сердечек.

Я беру очки и кручу их в руках. Вивиан ехала в них всю дорогу обратно. Я могла только гадать, о чем она думала. Она молчала, смотрела в открытое окно, а легкий ветерок играл ее волосами.

Я примеряю очки и смотрюсь в зеркало. Вивиан они шли больше. На мне они смотрятся глупо. Я просто-напросто выгляжу как почти тридцатилетняя женщина, которая нацепила дешевые очки для подростка вдвое младше.

Я все равно кладу их на прилавок. Расплачиваюсь наличными и убираю зарядки в рюкзак. Очки я надеваю чуть повыше лба, чтобы прижать ими волосы. Я думаю, Вивиан бы понравилось.

И отправляюсь в библиотеку. Она находится в квартале от главной улицы. Оказавшись внутри, прохожу ряд столов, миную стариков, сидящих за компьютерами, и подхожу к справочной службе. Дружелюбный библиотекарь по имени Диана говорит мне пройти в секцию публицистики. Вскоре я рассматриваю полки в поиске номера 150.97768 УЭСТ.

Удивительно, но книга до сих пор здесь. Она стоит на полке, посвященной психиатрическим заболеваниям и их лечению.

«Темные века: женщины и психические заболевания в XIX веке», Аманда Уэст.

Минималистичная обложка. Черные буквы на белом фоне. Вполне в духе семидесятых. Именно тогда книга и была издана. Опубликовали ее в каком-то университете, я и названия такого не слышала. Не очень понятно, откуда о ней узнала Вивиан.

Я беру книгу и несу ее в закуток в углу. Делаю паузу и несколько вдохов, а потом берусь за обложку. Вивиан читала эту книгу. Она держала ее в руках за несколько дней до исчезновения. Я знаю это, и мне хочется поставить том на полку, уйти, разыскать Тео и вернуться в лагерь.

Я не могу этого сделать.

Я должна открыть книгу и увидеть то, что видела Вивиан.

Так я и поступаю. На первой странице напечатана старая фотография, на которой изображена женщина в смирительной рубашке. Ноги у нее – кожа да кости, щеки впали, а волосы в ужасном беспорядке. Но в ее глазах – блеск непокорности. Они раскрыты широко, они уставились на фотографа так, будто он должен смотреть на нее, смотреть по-настоящему, и понимать ее трагедию.

Фотография эта повергает в ужас. Она как удар под дых. От шока к горлу подступил ком, и я закашлялась.

Под фотографией – расплывчатая подпись, оставляющая тяжелое ощущение. Неизвестная пациентка психиатрической лечебницы, 1887 год.

Я переворачиваю страницу, потому что больше не могу смотреть на изображение. Я становлюсь еще одним человеком в череде тех, кто подвел эту женщину. Я даже видеть ее не могу.

Вся книга – это одно большое упражнение в мазохизме. В ней напечатаны фотографии с ужасающими подписями. В ней рассказаны истории женщин. Их избивали мужья, от них отказывались семьи, а общество не желало их видеть. Поэтому их забирали в лечебницу. Там есть отчеты об избиениях, голодовках, холодных ваннах, мытье проволочными щетками, а также о том, что пациентки днями не видели света.

Я выдыхаю каждый раз, при виде каждого нового кошмара, и понимаю, насколько сильно мне повезло. Если бы я родилась на сто лет раньше, я бы стала одной из них. Я бы страдала. Меня бы никто не понимал. Я бы надеялась, что кто-то догадается, почему мой собственный ум восстал против меня, и поможет мне. Большей части этих женщин так и не удалось вылечиться. Они провели остаток дней в горе и смятении. Мое безумие оказалось временным. Оно покинуло меня.

А вот стыд остался.

Через полчаса мучений я наконец добираюсь до страницы 164, помеченной Вивиан в дневнике. На ней еще одно изображение, занимающее весь лист. Оно расплывчатое и выполнено в сепии уже век назад. В отличие от фото безымянных жертв лечебниц, на этом снимке запечатлен мужчина, стоящий у изящного викторианского здания.

Мужчина молод, у него крепкая грудь, проступает живот. Усы его безукоризненно напомажены, а глаза почти черные. Одной рукой он держится за отворот своего утреннего наряда. Вторую засунул в карман жилета. Ужасно вычурная поза.

За его спиной – трехэтажное здание из кирпича. Наверху есть слуховые окна, а крышу украшает башенка, похожая на трубу. На крыше башенки установлен флюгер в виде петуха. Слева виднеется куда менее изящное крыло. В нем один этаж, нет окон, а вместо лужайки – трава клоками.

Даже без этого крыла в этом месте есть что-то странное. На углу здания висит мертвый плющ. Солнце, отражающееся в окнах, лишило их прозрачности. Фотография напоминает мне картину Эдварда Хоппера «Дом у железной дороги». Говорят, именно она послужила прототипом дома из фильма «Психо». Все три здания выглядят угрюмо, в них чувствуется угроза.

Внизу есть подпись. Доктор Чарльз Катлер позирует у лечебницы «Тихая долина», 1898.

В памяти мгновенно вспоминает эпизод пятнадцатилетней давности. Мы с Вивиан в лесу. Мы читаем гравировку на дне гниющей шкатулки.

Тихая долина.

Я помню, что во мне проснулось любопытство. Видимо, не во мне одной, раз Вивиан пришла сюда за информацией. Она узнала, что Тихая долина – это сумасшедший дом.

Мне интересно, поразилась ли она так, как поразилась я. Я хочу узнать, испытала ли она те же чувства. Сидела ли, моргая и не веря своим глазам, пытаясь понять, как шкатулка с ножницами из психиатрической лечебницы оказалась на берегу Полуночного озера. Билось ли у нее сердце так сильно, как бьется у меня? Дрожали ли ноги?

Шок проходит, когда я перевожу взгляд на следующую страницу. Кто-то провел карандашную линию между двумя абзацами. Скорее всего, это была Вивиан. Она вполне могла бы испортить библиотечную книгу, особенно если нашла что-то важное.

К концу девятнадцатого века в лечении психически больных наметился раскол. В городах лечебницы были заполнены бедняками и нищими. Несмотря на общественный призыв к реформам, пациенты содержались в ужасающих условиях. Персонал больницы, зачастую необразованный и получавший мало денег, обращался с ними просто ужасно. Богатые слои населения искали помощи у врачей, открывавших небольшие частные платные заведения. Эти больницы не контролировались государством и не получали от него помощи. Подобные оздоровительные комплексы (именно так их обычно называли) обычно располагались в сельских угодьях и на отдаленных территориях. Богатые могли отослать беспокойного родственника, не боясь сплетен и скандалов. Они платили хорошие деньги, чтобы «дурных овец» увезли, чтобы о них позаботились.

Несколько докторов с прогрессивными взглядами резко осуждали разницу в обращении с богатыми и бедными. В попытке сократить несправедливость они открыли двери своих идиллических лечебниц для всех желающих. Некоторое время доктор Чарльз Катлер был частым гостем в сумасшедших домах Нью-Йорка и Бостона, где он находил пациентов в самых неудачных обстоятельствах, становился их попечителем и увозил в лечебницу «Тихая долина». Согласно записям в дневнике врача, работающего в печально известном заведении острова Блэквелл в Нью-Йорке, доктор Катлер собирался доказать, что более мягкий подход поможет всем психически нездоровым женщинам, а не только богатым.

Я почти уверена, что в дневнике Вивиан писала об этом, но я понятия не имею, какое отношение это имеет к Френни. Скорее всего, никакого. Так почему Вивиан была убеждена в обратном?

Есть только один способ узнать. Я должна обыскать Особняк. Вивиан нашла что-то в кабинете перед тем, как ее увидела Лотти. Находка привела Вивиан сюда, в эту же библиотеку, к этой же книге.

«Всегда оставляй след из хлебных крошек, – сказала мне Вивиан. – Чтобы найти путь обратно».

Я думаю, что мне не хватит оставленного ей следа. Мне понадобится помощь друга.

Я беру телефон и немедленно звоню Марку по видеосвязи. Он отвечает в явной спешке, его голос практически утопает в какофонии звуков на кухне его бистро. За его спиной шеф-де-парти пытается управиться с кастрюлей, внутри которой что-то шипит и взрывается.

– Я знаю, что не вовремя, – говорю я.

– Обеденная лихорадка, – отвечает Марк. – У меня есть ровно одна минута.

Я сразу приступаю к делу:

– Помнишь того библиографа-консультанта из Нью-Йоркской Публичной библиотеки? Ты с ним встречался.

– Билли? Конечно. Он похож на занудного Мэтта Деймона.

– Вы еще дружите?

– А что ты подразумеваешь под этим словом?

– Ну, он попытается получить запретительный приказ, если вы встретитесь?

– Он подписан на меня в Твиттере. Это другой уровень враждебности.

– Как ты думаешь, он не захочет помочь твоему лучшему другу в целом мире с небольшим исследованием?

– Возможно. А что мы собираемся исследовать?

– Лечебницу «Тихая долина».

Марк пару раз моргает, видимо, пытаясь понять, правильно ли меня расслышал.

– Лагерь не идет тебе на пользу, да?

Я быстро рассказываю ему про Вивиан, дневник с таинственными подсказками, про то, что в дело может быть вовлечена лечебница для душевнобольных.

– Я думаю, Вивиан наткнулась на что-то перед исчезновением, Марк. Ей нельзя было об этом знать, кто-то был против этого.

– Это связано с больницей?

– Возможно. Мне нужно убедиться в этом и узнать побольше про саму лечебницу.

Марк подносит телефон поближе к лицу. В итоге я вижу один глаз.

– Ты где?

– В местной библиотеке.

– Поздравляю, кто-то за тобой наблюдает. Очень сексуальный тип, между прочим. – Марк смотрит еще пристальнее.

Я перевожу взгляд в нижний угол экрана, где в крошечном прямоугольнике виднеется мое изображение. Метрах в трех я вижу мужчину. Он стоит, скрестив руки на груди.

Тео.

– Мне пора, – говорю я Марку и сбрасываю.

Картинка остается на экране еще секунду. Я понимаю, что Марк очень серьезен и даже тревожен. Полная противоположность спокойному умиротворенному Тео, к которому я поворачиваюсь почти сразу. Его лицо не выражает ровным счетом ничего.

– Ты готова? – спрашивает он ровным голосом. – Или еще нужно время?

– Нет, – отзываюсь я. – Все сделала.

Я собираю вещи и оставляю книгу на месте. Ее содержание отпечаталось в моей памяти.

На выходе из библиотеки я надеваю очки на нос, закрываясь не только от полуденного солнца, но и от требовательного взгляда Тео. У него по-прежнему спокойное выражение лица – как в тот момент, когда он застал меня за разговором с Марком. По крайней мере, я могу посостязаться с ним в скрытности.

– Отличные очки, – говорит он, когда мы садимся в машину.

– Спасибо, – благодарю я, несмотря на то, что на комплимент это непохоже.

Мы трогаемся с места и отправляемся в лагерь, снова запертые в коконе молчания. Я не знаю, что это значит. Скорее всего, ничего хорошего. По своей природе Тео весел и жизнерадостен. С другой стороны, записи Вивиан, возможно, произвели на меня слишком глубокое впечатление, и я впала в паранойю. Учитывая произошедшее с девочками, паранойя – это не так уж и плохо.

Мы подъезжаем к воротам лагеря, и Тео наконец произносит:

– Мне нужно спросить тебя кое о чем. Про то лето.

Я знаю, что он заговорит про ложное обвинение. Между нами будто колючую проволоку протянули. Она невидима, но очень осязаема в тот момент, когда кто-то пытается переступить через нее. Я не отвечаю. Я открываю окно и подставляю лицо и волосы ветру. Он путается в них, совсем как тогда, с Вивиан.

– Про тот день, когда мы поехали в город.

Я выдыхаю. Волна теплого воздуха ударяет мне в лицо. Хорошо, что пока что мне не придется рассказывать о том, почему я его обвинила.

– Что такое?

– Мы обедали в том дайнере, и…

– И я тебя поцеловала.

Тео тихонько смеется в ответ. Я молчу. Сложно веселиться над самым унизительным моментом своей юности.

– Да. Я про это. Ты тогда соврала? Или это все же была шутка?

Мне не хочется лгать дальше и тащить эту неправду с собой до конца второго десятилетия. Поэтому я спрашиваю:

– А что?

– Я не поверил тебе. Я решил, что ты серьезно. – Тео делает паузу и трет седую щетину на подбородке, видимо, пытаясь придумать, как сказать то, что хочет. – Но я был польщен. Я хочу, чтобы ты знала. Если бы ты была постарше, я бы тоже тебя поцеловал.

Смелость, которую я чувствовала тогда, в дайнере, вдруг возвращается ко мне. Я думаю, что все дело в солнечных очках. Я чувствую себя по-другому. Я чувствую, что могу говорить прямо. Я не боюсь.

Я понимаю, что чувствую себя Вивиан.

– А сейчас?

Тео паркует пикап за зданием ремесел и искусств, на его законном месте. Машина вздрагивает и останавливается, и Тео спрашивает:

– Что?

– Я стала старше. Если я тебя поцелую, ты поцелуешь меня в ответ?

Улыбка расплывается по лицу Тео, и мы будто переносимся назад во времени. Все эти беды еще нас не настигли. Ему девятнадцать, и я никого красивее в жизни не видела. Мне тринадцать, и я смущена, и каждый взгляд на него заставляет мое сердце рассыпаться на тысячу бабочек.

– Тебе придется как-нибудь рискнуть и проверить на практике.

Мне хочется. Особенно когда он смотрит в мою сторону. Его глаза поблескивают, и из-за улыбки приоткрываются губы, практически умоляя о поцелуе. Мне хватает. Я готова наклониться и поцеловать его. Но вместо этого я выхожу из машины и говорю:

– Наверное, это не лучшая мысль.

Тео – и мысли о поцелуях – сильно отвлекают меня. Я на шаг приблизилась к разгадке тайны Вивиан, к тому, что она нашла. Я не могу позволить себе отвлекаться.

Ни на Тео.

Ни на то, что я с ним сделала.

И уж конечно ни на наше с ним вранье. Мы оба солгали и до сих пор не можем в этом признаться.

22

Вечером мы с девочками садимся поужинать снаружи столовой, в специально оборудованном для этого месте. Лагерь все еще гудит из-за надписи на двери. Девочки быстро окрестили случившееся «лгунья-гейт», и теперь происшествие становится еще более скандальным. Я подозреваю, что волнения не успокоились и среди преподавателей. Кейси и Бекка наверняка обсуждают все с вожатыми. Поэтому мне даже хочется поужинать снаружи. Я не в настроении для сплетен.

– Куда вы сегодня ездили? – спрашивает Саша.

– В город.

– Зачем?

– А ты как думаешь? – срывается вдруг Миранда. – Она хотела уехать отсюда подальше.

Саша прихлопывает муху, летавшую вокруг ее тарелки с мясом и комковатой картошкой.

– Вы думаете, это кто-то из детей?

– Ну не из преподавателей точно, – отвечает Кристал.

– Некоторые говорят, что это сделали вы сами, – говорит Саша.

– Они ошибаются, – отвечаю я.

Напротив меня Миранда мрачнеет. На мгновение я думаю, что сейчас она ворвется в столовую и начнет бить моих обидчиков. К ссоре она точно готова.

– Зачем Эмме писать слово «лгунья» на нашей двери?

– А зачем это делать вообще? – спрашивает Саша.

Миранда отвечает ей очень быстро, не оставляя мне даже призрачного шанса, и ее мнение куда более смелое, чем мое:

– Потому что некоторые – просто суки.

После ужина я отдаю им одноразовые зарядки:

– На самый крайний случай.

Я мгновенно понимаю, что они потратят весь заряд на «Снэпчат» и «Кэнди Краш», а Кристал будет смотреть свои обожаемые фильмы про супергероев. И все-таки это поднимает им настроение, и мы отправляемся на посиделки у костра. Они заслужили, сегодня им многое пришлось пережить.

Кострище расположено почти на самом краю лагеря, очень далеко от коттеджей. Оно вырыто на круглом маленьком лугу, будто вырезанном по трафарету. Само кострище находится по центру – это круг, выложенный камнями, принесенными из леса почти век назад. Когда мы приходим, костер уже горит. Бревна поставлены треугольником, напоминающим вигвам.

Мы садимся вчетвером на одну из шатких скамеек неподалеку. Жарим маршмеллоу на прутиках, которые специально подготовил Чет: концы заострены его швейцарским ножом. Ручки у них уже липкие, а кончики обуглились и затвердели.

– Вы приезжали сюда в нашем возрасте, верно? – спрашивает Саша.

– Верно.

– У вас были костры?

– Конечно. – Я снимаю свежепрожаренный маршмеллоу с прутика и кладу его в рот.

Горячий сахар жжет язык, но мне нравится. Я вспоминаю о плохих и хороших вещах одновременно.

Первый раз мой приезд сюда был омрачен трагедией, но я успела полюбить костры. Огонь казался мне горячим, мощным, даже где-то угрожающим. Мне нравилось чувствовать тепло на коже и смотреть, как в самой середине костер горит почти белым. Бревна издавали неповторимые звуки, они шипели и лопались, будто живые, будто они сражались до последнего, а потом падали вниз, превращаясь в кучу угольков. От них оставались только маленькие искорки огня, устремлявшиеся вверх.

– Так почему вам тут не понравилось? – спрашивает Миранда.

– Дело не в месте, а в том, что случилось.

– Кто-то испортил коттедж и тогда?

– Нет.

– Вы увидели призрака? – Широко открытые глаза Саши блестят за линзами очков. – Ведь на Полуночном озере они водятся, если вы не знали.

– Чушь, – отрезает Кристал, выдыхая.

– Нет. Люди в это верят, – говорит Саша. – Много людей. С тех пор как пропали те девочки.

Мое тело напрягается. Девочки. Вот о ком она говорит: о Вивиан, Натали и Эллисон. Я надеялась, что хотя бы для этой группы детей их исчезновение пройдет бесследно.

– Откуда пропали? – продолжает допрос Кристал.

– Отсюда. Лагерь был закрыт именно поэтому. Три девочки вышли из коттеджа, потерялись в лесу и умерли. Или что-то такое. Теперь они бродят тут. Когда луна полная, их можно увидеть. Они ходят среди деревьев и пытаются отыскать дорогу в коттедж.

На самом деле, все логично. Пропавшие девочки должны были попасть в легенду. Они часть лагеря «Соловей» не больше и не меньше затопленной долины Бьюканана Харриса и жителей деревни, вставших на его пути. Я думаю о том, как те, кто в этот раз приехал в лагерь, шепчутся про них ночью, залезая в спальный мешок и нервно посматривая на окно коттеджа.

– Это неправда, – говорит Кристал. – Это просто тупая страшилка, чтобы мы все напугались и не ходили в лес. Такая же тупая, как в фильме этого… ну он еще «Шестое чувство» снял.

Миранда не хочет быть в тени. Она достает телефон и прислоняет его к уху:

– Это звонят страшные девочки-призраки, – обращается она к Саше. – Просят передать, что лгунья из тебя никакая.

Поздно ночью девочки засыпают, а я без сна лежу на нижней кровати, раздраженная и беспокойная. Отчасти во всем виновата жара. Ночь душная, дышать нечем, а в коттедже воздух вообще не движется, потому что я настояла на том, чтобы закрыть и окно, и дверь. После утреннего инцидента подобные меры кажутся мне разумными.

Это еще одна причина, по которой я не могу спать. Я волнуюсь, что тот, кто за мной наблюдает, появится снова. Боюсь следующего хода. Поэтому я пялюсь в окно, на летнюю грозу где-то вдалеке. Каждый удар молнии освещает коттедж, это похоже на пульсирующий свет клубов, вспыхивающий через равномерные интервалы. Стены окрашивает нестерпимо ярким, белым цветом.

В один из таких моментов я вижу кого-то у окна.

Во всяком случае, мне так кажется.

Свет от молнии погасает так быстро, что трудно сказать наверняка. Я успеваю заметить лишь очень короткий взгляд. Но его мне достаточно, чтобы начать думать, что незнакомец снова стоит у окна, совершенно спокойно заглядывая в наш коттедж.

Я хочу ошибаться. Я хочу, чтобы это оказалась рваная тень деревьев. Но молния ударяет снова, яркая вспышка задерживается на несколько долгих мгновений. Я понимаю, что права.

У окна кто-то есть.

Девочка.

Я не вижу ее лица. Молния подсвечивает ее сзади, превращает в очертание, силуэт. Но что-то кажется мне знакомым. Тонкие шея и плечи. Гладкие волосы. Поза.

Вивиан.

Это она, я уверена.

Не та Вивиан, которую я могла бы увидеть сегодня. Та Вивиан, которую я знала пятнадцать лет назад. Та Вивиан, что охотилась за мной в моей юности. Та Вивиан, что заставляла меня писать картины и прятать девочек на каждом полотне. То же белое платье. То же сверхъестественное изящество. Она держит в кулаке букет незабудок – совершенно спокойно, будто ухажер из немого кино. Она не изменилась.

Правой рукой я хватаюсь за грудь и чувствую, что сердце бешено колотится от страха. Потом – за левую руку. Я нахожу браслет и тяну за него.

– Я знаю, что ты не настоящая, – шепчу я.

Я тяну сильнее, и браслет впивается в мою кожу. Птички сталкиваются друг с другом, но я почти не слышу этого тихого стука из-за паники и того, что говорю сама.

– Ты не имеешь надо мной власти.

Я тяну еще. Птички бьются друг о друга.

– Я сильнее, чем все думают.

Браслет рвется. Я слышу, как что-то лопается, и цепочка сползает с запястья. Я быстро подхватываю ее и сжимаю в пальцах. Молния снова освещает окно. Свет слепит – и тут же сменяется тьмой. Я вижу только намек на деревья и озеро вдалеке. У окна никого нет.

Мне нужно вздохнуть с облегчением. Но браслет порвался, он лежит у меня в руке, и я пугаюсь еще сильнее.

Вивиан придет снова. Не сегодня, но очень скоро.

«Я сильнее, чем все думают, – говорю я про себя как мантру. – Я сильнее, чем все думают. Я сильная. Я…»

Я все-таки засыпаю, хотя сердце стучит, а рука сжата вокруг порванного браслета. К тому времени мантра изменилась. Она стала менее уверенной. Она наполнилась паникой. Слова почти сталкиваются в моей голове.

Я не схожу с ума. Я не схожу с ума. Я не схожу с ума.

Пятнадцать лет назад

Утром вместо побудки включили «Знамя, усыпанное звездами»[4] по случаю Дня независимости.

Вивиан продолжила спать. Когда я забралась к ней наверх, она оттолкнула мою руку и сказала:

– Да отвали ты.

Я так и поступила и притворилась, что не обиделась. И пошла в душевые, чтобы помыться и почистить зубы. После этого направилась в столовую. Там работники кухни приготовили нечто особенное по случаю четвертого июля: блинчики с черникой, клубникой и взбитыми сливками. Мне сказали, что это Блинчики Свободы. Я решила, что выглядят они не то смешно, не то жалко.

Вивиан просто не явилась на завтрак, даже с опозданием. В ее отсутствие Натали быстро и жадно съела вторую порцию. В уголке рта у нее застыл красный сок клубники, похожий на искусственную кровь, которую используют в театре.

Эллисон, в отличие от нее, ничего не поменяла в своем рационе. Съев три кусочка, она отложила вилку и объявила:

– Как же я объелась. И почему я такая свинья?

– Давай еще, – сказала я. – Я не расскажу Вив.

Она строго на меня посмотрела:

– С чего ты решила, что Вивиан имеет отношение к моему питанию?

– Я просто подумала…

– Что я как ты? Что я делаю все, что она скажет?

Я уставилась в тарелку. Я не обиделась, мне скорее стало стыдно. Я быстро одолела оставшиеся блинчики. Но если бы тут была Вивиан, я бы съела столько, сколько она. Один кусочек – или целую сотню, неважно. Я знала это.

– Извини, – сказала я. – Я не нарочно. Просто…

Эллисон протянула руку и похлопала меня по ладони.

– Все нормально. Это ты извини. Вивиан бывает очень убедительной.

– И полной стервой, – добавила Натали, перекладывая к себе недоеденные блинчики Эллисон. – Мы понимаем.

– Мы друзья, – объяснила Эллисон. – Мы лучшие друзья. Но иногда она…

– Ведет себя как стерва, – с нажимом повторила Натали. – Вив сама знает. Да она бы так и сказала, если бы оказалась здесь.

Я вспомнила прошлый день. Вивиан видела ту катастрофу, которой окончилась моя попытка поцеловать Тео. На ее губах играла усмешка. И она до сих пор ничего не сказала. Это меня страшно волновало. Я ждала, что она выдаст хотя бы что-то во время костра или перед сном. Она промолчала. Я решила, что она бережет историю для очередного раунда двух правд и лжи. Именно тогда это заденет меня сильнее всего.

– Почему вы ее терпите?

– А ты почему? – пожала плечами Эллисон.

– Потому что она мне нравится.

Но дело было не только в этом. Она была старше. Она взяла меня под свое крыло. Она учила меня всему и делилась секретами. Она была очень крутой и сильной. А еще – ужасно умной, хотя старалась это скрывать. Мне кажется, за Вивиан стоило держаться.

– Она нам тоже нравится, – отозвалась Натали. – И у Вив непростая судьба, знаешь ли.

– Иногда она отвратительно себя ведет по отношению к вам.

– Она такая. Мы привыкли. Мы знаем ее очень давно.

– Всю жизнь, – уточнила Натали. – Мы знали, что она из себя представляет, еще до того, как с ней подружились. Та же школа, тот же район, сама понимаешь.

Эллисон кивнула:

– Мы нашли к ней подход.

– Она имеет в виду, что если у Вивиан нет настроения, лучше не лезть к ней на глаза и подождать, пока все пройдет само собой.

Я провела все утро одна в «Кизиле» – у девочек был очередной урок стрельбы из лука. Потом меня отправили в здание ремесел и искусств. Там другие тринадцатилетние занимались поделками из кожи и мастерили браслеты. Я бы предпочла пострелять из лука.

После этого пришло время обеда. На этот раз не явились ни Эллисон, ни Натали. Я решила не есть в одиночестве, отказалась от сэндвича «крок-месье» и отправилась в «Кизил», чтобы их найти. К моему удивлению, я поняла, что они именно там, еще до того, как вошла в коттедж. Оттуда доносились возмущенные голоса.

– Не надо тут читать нотации про тайны! – орала Натали. – Особенно если отмалчиваешься, где была с утра.

– Это неважно! – прокричала Вивиан в ответ. – Важно то, что вы солгали.

– Извини, – сказала Эллисон самым драматичным своим голосом. – Мы уже сто раз ведь извинились.

– Этого, блин, недостаточно!

Я открыла дверь и увидела, что Эллисон и Натали сидят плечом к плечу на кровати последней. Вивиан стояла прямо перед ними. Ее лицо заливала краска, а немытые волосы слиплись в пряди. Натали выставила вперед грудь, будто собиралась отбить атаку на хоккейном поле. Эллисон, наоборот, сгорбилась. Волосы падали ей на лицо, скрывая, кажется, слезы. Все трое повернулись ко мне, когда я вошла внутрь. Воцарилась тишина.

– Что происходит? – спросила я.

– Ничего, – ответила Эллисон.

– Просто дурака валяем, – поддержала Натали.

И только Вивиан сказала правду:

– Эмма, мы кое-чем заняты. Мы должны разобраться с одной фигней. Приходи попозже, ладно?

Я пятясь вышла из коттеджа и закрыла за собой дверь, отгораживаясь от шторма, который с новой силой разгорался внутри. Вивиан, похоже, была не в настроении, о чем мы с девочками и говорили с утра.

Но на этот раз они попались ей под горячую руку.

Я не знала, куда мне пойти. Я повернулась в сторону лагеря. Прямо позади меня стояла Лотти. Она была одета в белую майку и клетчатую рубашку. Длинные волосы были заплетены в косу, сбегавшую по спине. Она стояла достаточно близко, чтобы услышать, что творится в «Кизиле». На лице у нее читалось вежливое удивление.

– Выгнали? – спросила она.

– Что-то в этом духе.

– Ничего, скоро пустят обратно. – Она посмотрела на дверь коттеджа и снова на меня. – Ты первый раз живешь с группой девчонок?

Я кивнула.

– К этому надо привыкнуть. Я тоже была ребенком, так что первый раз оказался весьма болезненным и поучительным.

– Вы приезжали сюда отдыхать?

– В каком-то смысле да. И вот что я усвоила: каждым летом в коттеджах случается пара-тройка ссор. Сложно жить в замкнутом пространстве столько времени.

– Но это просто ужасно. – Я сама удивилась, что так расстроилась.

Я никак не могла забыть красные щеки Вивиан и слезы, блестевшие на лице Эллисон.

– Тут есть пара более мирных мест. Пойдем туда.

Лотти положила руку на мое плечо и повела меня прочь от коттеджа в самый центр лагеря. Спустя какое-то время я с удивлением поняла, что мы направляемся в Особняк и обходим его сбоку, чтобы подняться на заднюю террасу. Там стояла Френни, облокотившись на перила. Ее взгляд был устремлен на озеро.

– Эмма, – сказала она. – Какой приятный сюрприз.

– В «Кизиле» разыгралась ужасная драма, – объяснила Лотти.

Френни покачала головой:

– И почему я не удивлена?

– Хочешь, чтобы я разобралась?

– Нет. Все пройдет. Всегда ведь проходит.

Она помахала рукой, приглашая нас присоединиться к ней. Мы уставились на воду. Перед нами лежало прекрасное Полуночное озеро, залитое солнечными лучами.

– Прекрасный вид, – сказала Френни. – Сразу начинаешь чувствовать себя бодрее, правда? Это место просто чудесное. Тут все становится лучше. Так говорил мой отец. А он узнал это от своего отца. Я верю ему.

Я смотрела на озеро, и мне с трудом верилось, что еще сто лет назад этого огромного массива воды не существовало. Мне казалось, что деревья, камни, противоположный берег были тут всегда.

– А ваш дедушка правда создал озеро?

– Правда. Он увидел эту территорию и понял, что она нуждается в озере. Бог не создал здесь водоема, поэтому дедушка взял эту задачу на себя. Он был первопроходцем в этой области, кстати. – Френни сделала глубокий вдох, будто пытаясь почувствовать каждый запах, ощутить все то, что способно дать ей озеро. – Оно твое. Теперь ты можешь им наслаждаться. И все – благодаря ему. Тебе же нравится здесь, Эмма?

Во всяком случае, еще два дня назад точно нравилось. Я обожала это место. А потом Вивиан отвезла меня на каноэ в свой тайник. И с тех пор мои впечатления словно надломились, рассыпались по камешку. Я не понимала, что происходит. Вивиан и ее отсутствующее настроение. Слепая преданность Натали и Эллисон. А еще Тео. Мысли о нем по-прежнему заставляли коленки подгибаться, несмотря на то как я перед ним опозорилась.

Я не могла рассказать Френни ни о чем, поэтому просто кивнула.

– Чудесно. – Услышав это, Френни расплылась в улыбке. – Давай попробуем забыть о том, что происходит в коттедже. Пусть ничто не омрачает твое удовольствие. Я не допущу этого.

23

Я просыпаюсь на рассвете и понимаю, что продолжаю сжимать порванный браслет. Всю ночь я проспала, сгорбившись от тревоги. У меня болят поясница и плечи. Боль пульсирует ритмично, словно маленький барабанщик выстукивает мелодию. Я вылезаю из кровати, бреду к ящику, достаю купальник, полотенце, старый добрый халат и очки из аптеки. Выхожу и проверяю дверь. Новых надписей на ней не появилось. Я рада, что на данный момент мне приходится разбираться только с ночным кошмаром в лице Вивиан и ни с чем больше.

Я бреду в сторону душевых, переодеваюсь в купальник, иду к озеру и наконец опускаюсь в воду. Погружение приносит ни с чем не сравнимое облегчение. У меня расправляются мышцы, из тела уходят зажимы и судороги. Боль становится терпимой, хотя по-прежнему раздражает.

Я не пускаюсь в заплыв, а просто лежу на спине, как учил меня Тео. Утро туманное. Облака на небе серые. Они хорошо отражают мое настроение. Я смотрю на них и тщетно ищу оттенки рассвета. Немного розового. Желтый просвет. Что-нибудь. Мне нужно отвлечься от Вивиан.

Наверное, мне не стоит удивляться ее появлению. Наверное, мне стоило ее ждать. Я три дня без перерыва думала о ней. Теперь я ее увидела. Я знаю, что она вернется. Еще один наблюдатель в моей жизни.

Я делаю глубокий вдох и погружаюсь на глубину. Бесцветное небо покачивается, и мои открытые глаза заливает вода, искажая зрение. Я иду вниз, туда, где никто меня не найдет, – даже Вивиан.

Под водой я провожу две минуты. Мои легкие горят огнем, а руки и ноги безотчетно подергиваются, стремясь на поверхность. Я всплываю – и тут же чувствую, что кто-то за мной наблюдает. Мышцы сжимаются. Я готовлюсь к появлению Вивиан.

На берегу кто-то сидит у самой воды и действительно за мной наблюдает. К счастью, это не Вивиан. И даже не Бекка.

На кусочке травы, где два дня назад мы болтали с Беккой, устроилась Френни. Она одета в ночную рубашку, а на плечах у нее – покрывало навахо. Она машет мне рукой, а я плыву к берегу.

– Ты ранняя пташка, – говорит она. – Я думала, что кроме меня таких нет.

Я молчу. Вытираюсь полотенцем, надеваю халат и солнечные очки. Френни кажется радостной, но я не особенно счастлива ее видеть. Вивиан стоит у меня перед глазами, и я помню ее дневник.

Я близка к тому, чтобы найти ее темный грязный секрет.

Я не доверяю Френни. Причин тому море. Вивиан написала эту строку в своем блокноте. У входа в «Кизил» висит камера. Френни ни слова не сказала, когда Минди обвинила меня в том, что я испортила собственную дверь. Я думаю, не уйти ли мне, и Френни говорит:

– Я знаю, что ты расстроена по поводу вчерашнего. И не без повода, конечно. Но я надеюсь, это не помешает тебе составить компанию одинокой старой женщине.

Она хлопает рукой по траве рядом с собой. У меня сжимается сердце. Я думаю, что смогу простить и камеру, и отсутствие поддержки. Что до Вивиан… она же могла солгать насчет секретов? Драматизировать ради драмы – ее сильная сторона. Возможно, весь дневник состоит из сплошной лжи.

Я иду на компромисс, мирю подозрительный ум и слабое сердце. Я сажусь рядом с Френни, но не вступаю в разговор. Это лучшее, на что я способна.

Френни, видимо, чувствует мои неписаные правила и не спрашивает, почему я так рано встала. Она просто начинает беседу.

– Должна сказать, Эмма, что завидую тому, что ты можешь плавать. В юности я почти не вылезала из этого озера. Никто не смог бы вытащить меня из воды. Я плескалась от рассвета до заката. Сейчас, конечно, я таким не занимаюсь. С момента смерти Дугласа.

Ей не нужно вдаваться в детали. Понятно, что она говорит о своем муже, Дугласе Уайте. Он был намного старше ее и умер за много лет до усыновления Тео и Чета. В мою голову лезут очередные строки из дневника Вивиан.

Вам не кажется, что чувак, почти попавший на Олимпиаду, не должен тонуть?

Я отбрасываю их в сторону, а Френни продолжает:

– Я больше не плаваю, но я смотрю на других, – говорит она. – Я не внутри озера. Я снаружи. Вижу все, что происходит вокруг. И это другая точка зрения. Вот, например, сегодня я наблюдаю за ним.

Френни откидывается и опирается на одну руку. Другой она показывается на птицу, лениво кружащую над гладью воды.

– Похож на скопу. Мне кажется, он видит что-то в воде и хочет это что-то поймать. Однажды, много лет назад, два сапсана свили гнездо прямо у окна нашей гостиной в Харрисе. Чет тогда был мальчишкой. Он часами туда пялился. Ждал, когда появятся птенцы. И вскоре дождался. Три птенца. Три маленьких крякающих комочка пуха. Чет чуть с ума не сошел от радости. Как будто это были его птенцы. Но счастье было недолгим. Природа разочаровывает столь же быстро, как и приводит в транс. Этот случай не стал исключением.

Скопа вдруг резко ныряет к озеру и, широко расправив крылья, разрезает поверхность воды лапами. И вновь поднимается в воздух. В ее когтях трепещет и вертится рыба. Она не может спастись. Скопа улетает на дальний берег, чтобы спокойно поесть.

– Почему вы открыли лагерь? – выпаливаю я неожиданно для самой себя.

Но Френни готова к чему-то подобному. Она делает паузу и вдох, а потом отвечает:

– Настала пора, Эмма. Пятнадцать лет – слишком большой срок. Лагерь не мог пустовать.

– Почему вы не открыли его раньше?

– Я думала, что не готова, хотя он ждал меня.

– Что поменяло ваше мнение?

На этот раз готового ответа нет. Френни обдумывает свои слова. Она смотрит на озеро и беззвучно шевелит губами. В конце концов произносит:

– Я кое-что тебе скажу, Эмма. Это личная информация, о ней знает пара человек. Пообещай никому не говорить.

– Обещаю. Ни звука.

– Эмма, я умираю.

У меня снова сжимается сердце, и на этот раз сильно, словно в когтях скопы.

– Рак яичников. Четвертая стадия. Врачи дали мне восемь месяцев – четыре месяца назад. Ты можешь посчитать сама.

– Но с раком борются.

Понятно, на что я намекаю. У нее куча денег. Люди с ее состоянием получают лучшее лечение. Френни печально качает головой:

– Поздновато суетиться. Рак распространился повсюду. Мы просто отложим неизбежное.

Я ошарашена ее спокойствием, тем, что она смирилась. Моя реакция – полная противоположность. В груди колотится сердце, а глаза жгут слезы. Я пытаюсь не всхлипывать. Теперь я тоже знаю секрет Френни, как Вивиан. Только он не грязный, а грустный. Я вспоминаю солнечные часы, спрятавшиеся в лесу. Последний час убивает.

– Мне так жаль, Френни. Мне правда ужасно жаль.

Она гладит меня по колену. Так делала моя бабушка.

– Даже не думай меня жалеть. Я понимаю, как мне повезло. Я прожила долгую жизнь, Эмма. Хорошую жизнь. И этого должно быть достаточно. Этого достаточно. Но есть одна вещь. Она не дает мне покоя.

– То, что здесь случилось.

– Да. Она беспокоит меня сильнее с тех пор, как я рассказала обо всем Тео и Чету.

– Что, по-вашему, с ними случилось? С Вивиан и остальными?

– Я правда не знаю, Эмма. Не имею понятия.

– Но у вас же есть теория. У всех есть своя версия.

– Это не имеет значения. Не надо концентрироваться на случившемся. Было и прошло. Кроме того, я не люблю вспоминать, чего мне стоило их исчезновение, во всех смыслах.

Я могу ее понять. Лагерь закрыли. Репутация самой Френни была запятнана. Тео так и не отмылся от подозрений. Родители Вивиан, Натали и Эллисон подали три отдельных иска, обвинив лагерь в халатности. До суда дело не дошло, они ограничились компенсацией. Никто не знает точной суммы выплат.

– Я хотела, чтобы мое последнее лето было таким, как раньше. Поэтому открыла лагерь. Я думала, что если мне удастся, я утешусь и забуду о том, что случилось пятнадцать лет назад. Одно прекрасное лето – и я умру довольной.

– Это хорошая причина.

– Мне тоже так кажется. Я надеюсь, что ничто его не испортит.

Боль в груди сменяется онемением. Мои мысли занимает еще одна строка из дневника Вивиан.

Она что-то подозревает.

– Я уверена, что все будет в порядке. – Я стараюсь говорить бодро, надеясь скрыть свою тревогу. – Все отлично проводят время.

Френни отрывает взгляд от воды и смотрит на меня. Ее зеленые глаза болезнь изменить не в силах. У нее внимательный взгляд: кажется, будто она видит меня насквозь.

– А ты, Эмма? Тебе нравится?

– Конечно. – Я не могу даже смотреть на нее. – Очень.

– Хорошо, – говорит Френни. – Я довольна.

В ее голосе нет ни намека на тепло. Тон прохладный, словно легкий ветерок, кружащий над озером и посылающий по нему волны. Я потуже затягиваю халат, потому что мне вдруг становится зябко, и бросаю взгляд на Особняк. Там как раз появилась Лотти. Она стоит на террасе.

– Вот ты где! – кричит она. – Все в порядке?

– В порядке, Лотти. Мы с Эммой просто болтали про лагерь.

– Не задерживайся. Завтрак остывает.

– Вам пора, – говорю я Френни. – А я должна разбудить девочек в «Кизиле».

– Я не закончила историю про Чета и сапсанов. Она очень короткая. Чет просто сходил с ума из-за этих птенцов. Он все время на них смотрел. Мне кажется, он их полюбил. А потом случилось то, к чему Чет был не готов. Птенцы проголодались. И мама сделала то, что делают все мамы. Она их покормила. Она улетела и стала кружить в небе, пока не заметила добычу. Голубя. Бедного, ни о чем не подозревающего голубя. Возможно, он даже летел в Центральный парк. Мама-сапсан спикировала и схватила его. И принесла его в гнездо. Чет все видел. Она разорвала голубя на части своим острым крючковатым клювом и по частям скормила птенцам.

Я вздрагиваю, потому что ясно вижу хлопающие крылья и перышки, летящие по воздуху, как снег.

– Ее нельзя винить, – будничным тоном продолжает Френни. – Она выполняла свою обязанность. Она заботилась о птенцах. Но это разбило сердце Чета. Он пригляделся к крошкам-птенцам, и они показали свое истинное лицо. Он лишился детской наивности. Совсем маленького кусочка себя. Но он так и не обрел его снова. Мы с ним не говорим про тех сапсанов, но я уверена, что он жалеет, что наблюдал за ними. Он наверняка скажет, что не должен был подходить так близко.

Френни встает на ноги с некоторым трудом и пытается отдышаться. покрывало сползает вниз, и я вижу ее худые руки. Она быстро натягивает его обратно и говорит:

– Хорошего тебе утра, Эмма.

Френни уходит прочь, а я остаюсь с историей про Чета и сапсанов. На ложь не похоже, но чего-то в ней не хватает для правдоподобности.

Меня пробирает холодом, когда я понимаю, что это могла быть угроза.

24

На утреннем занятии по живописи я рассеянна. Девочки расставили мольберты вокруг обычного натюрморта. Стол. Ваза. Цветы. Я без интереса наблюдаю за тем, как они пишут. Меня больше волнует браслет, который снова на моем запястье. Мне удалось его починить при помощи цветной лески, которую я нашла на рабочем столе Кейси. Мера временная, и мне кажется, что браслет не протянет и до конца дня, не то что лета. Я продолжаю нервно его крутить.

Меня нервирует то, что в здании все чем-то занимаются. Бекка с юными фотографами только что пришла из леса. Кейси делает узкие кожаные ожерелья с бисером. По зданию прокатывается волна активности. Девочки. Жадные любопытное взгляды.

Кто-то из них знает, что я сделала пятнадцать лет назад. Я уверена, что вскоре получу еще один знак.

Я снова тяну браслет. Подхожу к Миранде и слежу за ее работой. Она обращает внимание на мое запястье. Я тут же отпускаю браслет и смотрю в окно.

Отсюда открывается боковой вид на Особняк, в котором продолжают жить своей жизнью члены семьи Харрис-Уайт. Чет и Минди о чем-то препираются по пути в столовую. Потом на утреннюю пробежку выходит Тео. Минуту спустя Лотти весело ведет Френни к озеру.

Сейчас Особняк пуст.

История Френни возвращается ко мне, я слышу, как она шепчет мне на ухо:

Он пригляделся к крошкам-птенцам, и они показали свое истинное лицо.

Я понимаю, что должна внять ее предупреждению. Иначе дело добром не кончится. Ответы на вопросы не означают автоматическое избавление от вины. Но как узнать наверняка, если я даже не попробую? Меня привела сюда пустота. Я видела Вивиан, потому что не знала, что случилось. По этой же причине она явилась мне прошлой ночью. И сейчас у меня есть единственная возможность разобраться.

– Мне нужно кое-что уладить, – говорю я девочкам. – Я скоро вернусь. Продолжайте работать.

Я дохожу до «Кизила» и достаю телефон с зарядкой, после чего отправляюсь в Особняк, двигаясь странно, иногда переходя на бег. Я не хочу привлекать к себе внимание, но при этом мне нужно спешить.

Я останавливаюсь перед выкрашенной в красный цвет парадной дверью и стучусь, на тот случай, если кто-то вернулся, пока я бегала в коттедж. Проходит несколько секунд. В Особняке царит тишина. Я кручу дверную ручку. Дверь не заперта. Я оглядываюсь и смотрю, нет ли кого поблизости. Вроде бы нет. Тогда я быстро и бесшумно захожу внутрь и прикрываю за собой дверь. Иду через холл и гостиную, сворачиваю в кабинет.

Он приблизительно такого же размера, как весь «Кизил». По центру располагается стол. На месте наших кроватей – книжные шкафы от пола до потолка. Стена за столом увешана фотографиями. Здесь чувствуется запущенность – как в музее, которому не хватает финансирования. Лампа «Тиффани» покрыта тонким слоем пыли и скучает на столе. К дисковому телефону, вероятно, не прикасались несколько лет.

Я встаю на четвереньки и ищу розетку. Она за столом. Я подключаю к ней зарядку, а потом встаю в полный рост точно в центре кабинета, не зная, где искать. Без подсказок дневника Вивиан сложно определиться. Я помню, что она писала, будто ей удалось что-то стащить. Вероятно, улик было несколько.

Я иду к книжному шкафу слева. В нем стоит куча толстых замшелых томов, посвященных природе. Здесь есть Дарвин, «О происхождении видов». Рядом пристроился Одюбон со своими «Птицами Америки». «Уолден» Торо. Я беру толстую фиолетовую книгу и рассматриваю обложку. «Ядовитые растения Северной Америки». Я прохожусь по страницам и вижу картинки с кружевными цветами, красными ягодами, похожими на бруснику, ядовито-зелеными грибами. Сомневаюсь, что Вивиан говорила об этом.

Я поворачиваюсь к столу. Окидываю быстрым, прицельным взглядом телефон, лампу и отрывной календарь, а потом лезу в выдвижные ящики. В первом лежит всякий мелкий хлам: от колпачков от ручек до скрепок. Я закрываю его и выдвигаю второй. Там – лохматые старые папки с документами. Я пролистываю их. Чеки, банковские заявления, счета, выставленные за работу по дому еще давным-давно. Ни намека на что-либо сенсационное. Во всяком случае, за свое краткое пребывание в доме Вивиан наткнулась на что-то более интересное.

В нижнем ящике я нахожу деревянную шкатулку, совсем такую же, как та, что Вивиан показывала мне во время путешествия на другую сторону озера. Эта сохранилась получше. Тот же размер. Та же странная тяжесть. Даже инициалы те же:

ЧК

Чарльз Катлер.

Имя приходит мне в голову безо всяких усилий, неожиданно и легко. Я смотрю на инициалы, и все встает на свои места. Я достаю шкатулку из тайника и аккуратно ее переворачиваю. На дне – хорошо знакомые слова.

Собственность «Тихой долины».

Я снова переворачиваю шкатулку и открываю ее. Внутри – зеленый бархат и фотографии.

Старые снимки, на которых изображены женщины в сером с длинными-предлинными волосами, струящимися по спине.

У каждой такая же поза, как у Элеоноры Оберн, только щетки в руках нет.

Вот где Вивиан достала то изображение. Сомнений не остается, фотография принадлежит этой коллекции в два десятка снимков. Я рассматриваю их. Мне ужасно не нравится одинаковость и серость. Те же вещи, те же голые стены на фоне. Те же потемневшие от горя и отчаяния глаза.

Как и в случае с Элеонорой, каждая фотография подписана.

Генриетта Голден. Люсиль Тоуни. Аня Флаксен.

Эти женщины были пациентками «Тихой долины». Именно их, несчастных, доктор Чарльз Катлер нашел в грязных переполненных лечебницах. Именно их он спас. Впрочем, у меня есть очень неприятное чувство, что его намерения не были столь уж чисты. По спине пробегает холодок. Я читаю имена еще раз и практически застываю, превращаюсь в изваяние.

Оберн. Голден. Тоуни. Флаксен.

Это не фамилии. Это цвет волос.

Рыжий. Золотой. Песочный. Соломенный.

В моем мозгу сталкиваются и взрываются десятки мыслей. Ножницы. Их стук – когда Вивиан переворачивала шкатулку. Мама Эллисон в той ужасной постановке «Суини Тодда», от которой я почувствовала себя совсем худо. Персонаж, которого упекают в дурдом. Надсмотрщики продают его волосы изготовителям париков.

Вот чем занимался Чарльз Катлер. Поэтому у женщин на фотографиях длинные волосы, поэтому никто не удосужился записать их фамилии. Всем было наплевать на их личность, от которой остался только цвет волос.

Я задумываюсь о том, могли ли они знать, для чего жили в лечебнице. Они не были пациентками, они были товаром. И уж конечно, они не получили ни цента тех денег, которые заработал Чарльз Катлер на продаже волос изготовителям париков. Эта печальная истина полностью поглощает мои мысли, и я не замечаю, что в Особняк кто-то пришел.

– Есть тут кто? – доносится из холла.

Я кидаю фотографии в шкатулку и быстро закрываю ее крышкой. От резкого движения на моем браслете начинают петь птички. Я прижимаю руку к животу, чтобы они замолчали.

– Кто здесь? – зовет голос.

– Я, – громко отвечаю я, в надежде на то, что голос заглушит звук закрываемого ящика. – Эмма Дэвис.

Я встаю на ноги и вижу в дверном проеме Лотти. Я удивлена – и она тоже, явно не меньше моего.

– Я телефон заряжаю. Мне Минди сказала, что можно, если понадобится.

– Хорошо, что тебя не застала Френни. Она к такому строго относится. – Лотти оглядывается, чтобы проверить, нет ли Френни поблизости, а потом заходит внутрь с заговорщическим видом. – Мне кажется, это глупое правило. Я предупредила ее, что девочки поменялись. Что сейчас они постоянно сидят в телефонах. Но она настояла. Очень упрямая, сама знаешь.

Лотти подходит к столу, и на одно мгновение я решаю, что она знает, чем я занималась. Я готовлюсь к вопросам и угрозам – похожим на ту, которой Френни одарила меня с утра. Но Лотти смотрит на фотографии за моей стеной. Кажется, что они развешаны в случайном порядке. Цветные вперемешку с черно-белыми, коллаж размером в стену. Я даже вижу зернистое фото импозантного мужчины на фоне водоема (наверное, Полуночного озера). Дата нацарапана словно бы в спешке в правом нижнем углу: 1903.

– Это дедушка Френни, – говорит Лотти. – Тот самый Бьюканан Харрис.

Он крупный мужчина, что было типичным для богатых людей той эпохи. Широкие плечи. Большой живот. Огромные красные щеки. Он выглядит странным образом предсказуемо. Именно так я представляла себе человека, сделавшего состояние на вырубке деревьев, а потом затопившего долину для собственного удовольствия.

Лотти показывает на женщину птичьей внешности с того же фото. У нее большие глаза и губы как у куклы-пупса. Рядом с мужем она кажется карликом.

– Это бабушка Френни.

– Я слышала, что она утонула.

– Нет, умерла при родах, – говорит Лотти. – Утонул муж Френни.

– Как это произошло?

– Что именно, несчастный случай? Тогда я не работала на Френни. Я слышала, что они с Дугласом отправились поплавать поздно вечером. Ничего из ряда вон, они делали так каждый день. Только в тот раз Френни вернулась домой одна в истерике. Она кричала, что Дуглас ушел под воду и так и не появился снова. Что она искала, но никак не могла найти его. На поиски на лодках отправились буквально все. Тело нашли только на следующее утро. Его вынесло на берег. Бедолага. Да, в этом месте трагедии случались не раз.

Лотти показывает на еще одно черно-белое фото. На нем молодая девушка оперлась на дерево. На шее у нее висит бинокль. Это Френни. Ниже еще одно ее изображение, тоже на озере, но уже в ядовитых цветах «кодахром». На этой она явно постарше. Они позируют спиной к воде на террасе Особняка с другой женщиной.

– А вот и она. Моя мама.

Я делаю шаг к фото и сразу замечаю сходство между женщиной рядом с Френни и Лотти. Бледная кожа. Брови, как у Бетт Дэвис. Лицо в форме сердечка, с заостренным подбородком.

– Ваша мама знала Френни?

– Да. Они вместе выросли. Моя бабушка была личным секретарем мамы Френни. До этого мой прадед был правой рукой Бьюканана Харриса. Он даже помогал создать Полуночное озеро. Когда Френни исполнилось восемнадцать, моя мама стала ее секретарем. После ее смерти Френни предложила эту должность мне.

– И вы правда хотели этим заниматься?

Я понимаю, что вопрос звучит грубо, будто я осуждаю Лотти. На самом деле, я злюсь на Френни. Прекрасная традиция семьи Харрис – использовать поколения людей, чтобы облегчить собственную жизнь.

– Не совсем, – очень вежливо отвечает Лотти. – Я хотела быть актрисой, то есть, переводя на общедоступный, я работала официанткой. Когда мама умерла и Френни предложила мне работу, я почти отказалась. Но потом одумалась. Мне было за тридцать. Я едва могла прожить на то, что зарабатывала. Харрис-Уайты были очень добры ко мне. Я считала их семьей, я выросла вместе с ними. Я пробыла на озере больше, чем Тео и Чет вместе взятые. Поэтому я согласилась – и так с ними и осталась.

Мне хочется задать кучу вопросов. Счастлива ли она делать то, что делала ее мать? Хорошо ли к ней относится семья? Знает ли она, по какой причине Френни держит в ящике стола фото пациенток психиатрической лечебницы?

– А здесь я вижу Кейси. Вот она, рядом с Тео, – говорит Лотти, по-прежнему не отрывая взгляда от фотографий.

Она стоит около кучки фотографий, на которых запечатлен расцвет лагеря. Девочки на теннисном корте, девочки на стрельбище с натянутыми луками.

Лотти указывает на другое фото. На нем Кейси и Тео вместе купаются. Тео стоит по пояс в воде со своим неизменным свистком спасателя. У него на руках – Кейси. Совсем как я во время нашего урока плавания. На картинке она стройнее. Совсем подросток, счастлива и светится. Я думаю, что кадр был сделан, когда она здесь отдыхала.

Чуть выше висит снимок девочек в рубашках поло. Солнце светит им в глаза, они щурятся. Тень фотографа заняла нижнюю часть кадра. Он присутствует на снимке, словно призрак.

Одна из девочек – Вивиан.

Вторая – Ребекка Шонфельд.

Мое сердце останавливается на месте. Секунду или две я стою и просто смотрю. Девочки на фото явно близки. У них широкие непринужденные улыбки. Они обнялись, и даже мыски их кроссовок соприкасаются.

На этой фотографии изображены не незнакомки.

Это фотография подруг.

– Мне пора идти, – говорю я, быстро забирая телефон и зарядку. – Вы же не расскажете Френни?

Лотти качает головой:

– Кое-чего ей лучше не знать.

Она огибает стол и дает мне где-то две секунды, чтобы сделать снимок фотографии Бекки и Вивиан. Я спешу прочь из комнаты, покидаю Особняк. На выходе я налетаю на Тео, Чета и Минди, вполне буквально, и чуть не падаю, меня бросает сначала на Тео, потом на Чета. Тот ловит меня за руку.

– Не падать, – говорит он.

– Ага. – Я киваю на телефон. – Заряжала.

Я прохожу мимо по направлению к лагерю. Утренние уроки закончились, девочки бродят среди коттеджей, кто-то гуляет у столовой и здания ремесел и искусств. Я захожу в «Кизил». Мои соседки заняты чтением.

Кристал уткнулась в комиксы, Миранда – в Агату Кристи. Саша листает старинный выпуск «Нэшнл Джеографик».

– Куда вы ушли? – спрашивает Кристал. – Мы вас ждали.

– Извините. Меня кое-что задержало.

Я встаю на колени около своего ящика и пробегаю пальцами по крышке, ощупывая вырезанные на ней имена.

– Что вы делаете? – спрашивает Миранда.

– Ищу кое-что.

– Что? – интересуется Саша.

Я наклоняюсь вправо и ощупываю бок. Там я их и нахожу, пять крошечных букв в паре сантиметров от пола.

бекка

– Лгунью, – отвечаю я.

Пятнадцать лет назад

Костер. Четвертое июля.

В тот день воздух был заряжен теплом, свободой и предвкушением праздника. Даже огонь казался выше и жарче, чем обычно. Девочки шумели и выглядели более счастливыми. Даже мои спорщицы, кажется, помирились.

За ужином драма решилась сама собой. Вивиан, Натали и Эллисон смеялись и шутили без остановки. Вивиан промолчала, когда Натали пошла за добавкой. Эллисон внезапно опустошила тарелку. Я же чувствовала невыносимое облегчение. Я радовалась, что Френни оказалась права. Шторм миновал. Сейчас они сидели рядом со мной у костра и грелись, радуясь высоким языкам пламени.

– Прости за сегодняшнее, – сказала Вивиан. – Это была ерунда.

– Ерунда, – вторила ей Эллисон.

– Ерунда, – поддакнула Натали.

Я кивнула. Не то чтобы я им поверила, но мне было все равно. Они сидели рядом и наконец скрашивали мой одинокий день.

– Вы лучшие друзья, я все понимаю.

Вожатые раздали бенгальские огни. Мы поднесли их к пламени. Они моментально вспыхнули, и вокруг полетели раскаленные добела шипящие искорки.

Эллисон встала на ноги и написала свое имя в воздухе. Вивиан последовала ее примеру, размахнувшись пошире. След в воздухе висел еще несколько коротких мгновений.

Взрыв в отдалении привлек наше внимание к небу. Золотые ленты фейерверка прочертили темноту и осыпались вникуда. На их место пришли новые. Небо окрасилось красным, желтым, потом зеленым. Это был салют в соседнем городке, но мы его тоже видели. Эллисон даже взобралась на скамейку, чтобы получше все рассмотреть. Я осталась на земле. Вивиан обняла меня сзади, и я приятно удивилась. Она прошептала на ухо:

– Круто, правда?

Речь вроде бы шла о фейерверке, но она говорила о другом. О нас. Об этом месте. Об этой минуте.

– Я хочу, чтобы ты навсегда это запомнила, – сказала она, и очередной красочный цветок расчертил небо. – Обещай мне.

– Конечно, – отозвалась я.

– Ты должна пообещать, Эм. Пообещай, что не забудешь.

– Обещаю.

– Вот и молодец, сестренка.

Она поцеловала меня в макушку и отпустила. Я продолжила смотреть на небо, очарованная цветами, их блеском, смешением красок. Они таяли в воздухе, а я пыталась считать оттенки, сбиваясь на каждом новом выстреле вдали. Финальный залп. Небо осветилось всеми цветами одновременно; я даже прищурилась.

Все закончилось. Краски растаяли, и на их место пришло черное небо и бриллианты звезд.

– Так красиво.

Я повернулась, чтобы понять, согласна ли со мной Вивиан. Сзади никого не было, только догорал костер.

Вивиан исчезла.

25

Я снова пропускаю костер, используя в качестве предлога усталость. Мне даже врать не приходится. Я утомлена. Истощена слежкой, расследованием и тайнами. Я переодеваюсь в удобную майку и клетчатые шорты и растягиваюсь на нижней кровати. Велю девочкам веселиться без меня. Они уходят, и я проверяю свой только что зарядившийся телефон. Не написал ли Марк письма по поводу своего задания? Есть только одно сообщение: «Мистер Библиотека все еще очаровашка. И зачем я с ним расстался? Целую».

«Не расслабляйся», – пишу я в ответ.

Несколько минут спустя я выхожу наружу и иду в другой коттедж, «Золотой дуб». Я жду. Наконец оттуда вываливаются три девочки, явно направляющиеся на костер. Бекка выходит последней. Она замирает, когда видит меня, явно понимая, что что-то не так.

– Не ждите, я догоню, – говорит она своим, а потом поворачивается ко мне и заявляет далеко не так дружелюбно: – Тебе что-то нужно, Эмма?

– Для начала неплохо бы услышать правду. – Я поднимаю телефон и показываю фото, на котором они с Вивиан стоят в обнимку, нерушимые, как скала. – Может быть, в этот раз я ее получу?

Бекка кивает, надувает губы и заходит в коттедж.

Проходит минута, другая, она не появляется. Я решаю, что она собралась меня игнорировать, но тут Бекка выходит наружу с кожаным баулом на плече:

– Взяла запасы. Они нам пригодятся.

Мы проходим среди коттеджей и движемся к озеру. Сгущаются сумерки, день клонится к ночи. Над нашими головами начинают зажигаться звезды. Луна пока висит низко – на другой стороне озера.

Мы усаживаемся на камни неподалеку от воды и почти соприкасаемся рукавами. Бекка открывает баул и достает бутылку виски и большую папку. Она откручивает крышку, делает глоток и передает мне. Я следую ее примеру, слегка морщась от жжения в глотке. Бекка забирает виски и отдает мне папку.

– Что это?

– Воспоминания, – говорит она.

Я открываю папку, и на мои колени падает пачка фотографий.

– Это твои?

– Пятнадцатилетней давности.

Я просматриваю снимки, удивляясь тому, что она была ужасно талантливой даже в подростковом возрасте. Все снимки черно-белые. Четкие. Моменты, пойманные на лету и сохраненные для вечности. Две девочки обнимаются у костра, их силуэты обрисованы размытым пламенем. Чьи-то голые ноги. Девочка играет в теннис, белая юбка летит по ветру, открывая худые бедра. Девочка плывет в Полуночном озере. Вода блестит на плечах, покрытых веснушками. Грива мокрых волос гладкая, как морской котик. Это же Эллисон, вдруг понимаю я, вздрагивая. Она отвернулась от камеры, глядя куда-то за пределы кадра. На ресницах – бусинки воды.

На последней фотографии изображена Вивиан, в ее руке зажат бенгальский огонь. Она пишет свое имя в воздухе размашистыми росчерками. Тонкие линии остаются навсегда.

ВИВ

Четвертое июля. Пятнадцать лет назад. Ночь, когда они пропали.

– Боже мой, – говорю я. – Это ее…

– Последний снимок? Думаю, да.

Горькое осознание этого факта заставляет меня потянуться за бутылкой. Я делаю долгий глоток и начинаю чувствовать тепло. Будто обезболивающего хлебнула. Оно помогает мне задать вопрос:

– Что произошло между вами? Я знаю, что ты жила в «Кизиле» до меня. За год до происшествия.

– У нас четверых запутанные отношения. – Бекка замолкает и поправляется: – У нас были запутанные отношения. Даже не считая лагеря. Мы вместе учились. Это нормально. Иногда складывалось ощущение, что тут половина класса отдыхает.

– Лагерь богатых сучек, – говорю я. – Так вас называли в моей школе.

– Жестоко. Но довольно точно. Большая часть и правда была такими. Особенно Вивиан. Она всем заправляла, как матка в улье. Люди ее просто обожали. Или ненавидели. Вивиан было все равно, пока она оставалась в центре внимания. Но мне довелось увидеть другую ее сторону.

– Так вы дружили.

– Мы были лучшими подругами. Какое-то время. Мне нравится думать, что Вивиан была фазой моего развития, бунтарским периодом. Нам исполнилось четырнадцать. Мы ненавидели мир, ненавидели быть девочками. Мы хотели стать женщинами. Особенно это касалось Вив. Она всегда попадала в неприятности. Она знала, как зацепить богатых парней, и те доставали ей что угодно. Пиво. Травку. Фальшивые удостоверения, по которым мы проходили в клубы. А потом все прекратились.

– Почему?

– Тебе короткий ответ? Вивиан так захотела.

– Мне длинный.

– Я не совсем уверена. Я думаю, у нее случился очень сильный кризис идентичности после смерти сестры. Она тебе об этом рассказывала?

– Один раз. Я уловила, что она не любит говорить об этом.

– Такая глупая смерть.

– Она утонула, да?

– Утонула. – Бекка делает глоток из бутылки и передает ее мне. – Однажды глухой зимой Кэтрин – так ее звали, если Вив не говорила, – решила набухаться и пойти в Центральный парк. Пруд замерз. Кэтрин вступила на лед. Он сломался, она провалилась и утонула.

На меня обрушивается воспоминание о том, как Вивиан притворялась, будто тонет. Вспоминала ли она свою сестру, пока барахталась в воде и звала на помощь? И все это, чтобы привлечь внимание парня. Кем нужно быть, чтобы так поступить?

– Смерть Кэтрин раздавила ее. Я помню, что прибежала к ней сразу после случившегося. Она выла, молотила кулаками по стенам, ее била дрожь. Я не могла глаз оторвать. Отвратительное, но притягательное зрелище. Я хотела сделать снимок, чтобы не забыть его. Знаю, знаю, это странно.

Да не особенно, по правде говоря. Уж точно не страннее, чем прятать трех девочек за слоями краски раз за разом.

– Это было начало конца. Я повела себя как лучшая подруга и пошла на службу, на похороны, я была рядом, когда она вернулась в школу. Уже тогда я знала, что она отдаляется от меня по направлению к ним.

– К ним?

– Эллисон и Натали. Они были подругами Кэтрин, учились с ней в одном классе.

– Я всегда думала, что они ровесницы.

– Вивиан была на год младше, хотя по поведению и не скажешь.

Бекка тянется и забирает бутылку, лежащую у меня на коленях. Ей нужно топливо, нужен яд, чтобы выдержать эту беседу. Она набирает в рот виски и с шумом глотает.

– Они каким-то образом утешали друг друга. Я думаю, дело было в этом. Честно говоря, до смерти Кэтрин Вив не хотела иметь с ними ничего общего. Ты бы слышала, как она над ними издевалась, когда мы впятером были у нее и Кэтрин дома. Мы делились на два враждующих лагеря, даже когда играли во что-то невинное. Например, в «Правду или действие».

– Но Вивиан любила играть в «Две правды и одну ложь».

– Тогда еще нет. Я думаю, она ей увлеклась, потому что Кэтрин обожала эту игру. А Вив обожала Кэтрин. После ее смерти она перенесла эти чувства на ее подруг. Я не удивилась, когда узнала, что летом мы будем жить вместе. Я так и предполагала. Но я не была готова к тому, что меня бросят. В их присутствии Вивиан вела себя так, словно едва меня знает. Натали с Эллисон поглотили ее внимание. К концу лета мы едва общались. В школе потом было то же самое. У нее были они, так зачем ей я? Когда учебный год закончился, я знала, что не буду жить с ними. Я была уверена, что Вивиан об этом позаботится. Меня выгнали из «Кизила» и переместили в соседний коттедж.

Сейчас совсем темно. Нас накрывает ночь – и воцаряется протяжная тишина. Мы с Беккой пьем по очереди, и я чувствую, что пьянею. Звезды светят ярче, чем должны. Я слышу, что девочки возвращаются с посиделок. До нас доносятся шаги, голоса, смех, отражающийся от стен коттеджей.

– Почему ты мне не рассказала об этом тем утром? Зачем лгать?

– Я не хотела ворошить прошлое. И я удивилась, что ты хочешь этим заниматься. Ведь Вивиан поступила с тобой так же, да?

Я не отвечаю, но делаю глоток виски.

– Это не самый сложный вопрос.

Сложный. В нем ничего не говорится о том, как я поступила с Вивиан.

– Нет, по-другому.

– Я думаю, мы закончили лгать, Эм. Я знаю, что случилось перед исчезновением. Я была в соседнем коттедже, помнишь? Окна были раскрыты. Я все слышала.

Сердце прыгает в груди, как поцарапанная пластинка на проигрывателе.

– Так это ты. Ты написала слово на двери. И птиц притащила. И ты за мной следила.

Бекка отнимает у меня бутылку. Все, меня лишили пропитания.

– Что за херню ты несешь?

– Кто-то издевается надо мной с самого приезда. Сначала я думала, что мне кажется. Но это правда. И этот кто-то – ты.

– Я ничего не писала на двери, – фыркает Бекка. – У меня нет ровно никаких причин до тебя докапываться.

– И с какой стати я должна тебе верить?

– Потому что я говорю правду. Я не сужу тебя за то, что ты сказала Вивиан. Если честно, я сама бы хотела это сказать. Она заслужила.

Я встаю и чувствую, что сейчас упаду. Бросаю взгляд на бутылку, в которую вцепилась Бекка. Осталось не больше трети. И я понятия не имею, сколько выпила я.

– Держись от меня подальше. – Я собираюсь уйти, а потом бросаю через плечо: – А что касается моих слов, ты ничего не поняла.

Она поняла. Просто не знает контекст.

Она понятия не имеет, что именно услышала.

И почему все так получилось.

И что дело обстоит еще хуже, чем она вообразила.

Пятнадцать лет назад

– Где Вив? – спросила я у Натали.

Та пожала плечами в ответ. Эллисон сделала то же самое:

– Не знаю.

– Она была здесь.

– А сейчас ее нет, – ответила Натали. – Наверное, в коттедж пошла.

Возвратившись несколько минут спустя, мы обнаружили, что «Кизил» пуст.

– Я буду искать ее, – заявила я.

– Может, ее не надо искать, – сказала Натали и почесала новые укусы.

Я все равно пошла. Сначала в душевую. Если мыслить логически, она могла быть только там. Но здание оказалась заперто. Странно, особенно в столь поздний час. Я обошла душевые по периметру, поддавшись любопытству. Дойдя до знакомой щели, я услышала, что в душевой бежит вода.

И еще один звук.

Стон.

Я должна была уйти. Я поняла это сразу. Мне нужно было развернуться и отправиться прямиком в «Кизил». И все-таки я не устояла и посмотрела. Этому меня научила Вивиан. Если есть возможность, глупо ею не воспользоваться.

Я наклонилась к трещине. Я заглянула внутрь.

Я увидела Вивиан. Она стояла лицом к стене, прижавшись к дереву грудью. Позади был Тео. Он держал ее за руки и двигал бедрами. Губами он прижимался к ее шее, чтобы заглушить стоны.

Я увидела их вместе. Они занимались чем-то таким, о чем шептались девчонки в школе. Мое сердце раскололось надвое. Оно заболело так, что я даже услышала треск. Отвратительный звук. Будто по дереву ударили топором.

Я повернулась, чтобы убежать. Я испугалась, что Вивиан и Тео услышали, как раскалывается мое сердце. И тут я увидела Кейси. В губах она зажала сигарету.

– Эмма? – спросила она, выдыхая дым. – Что-то не так?

Я покачала головой, хотя из глаз уже бежали предательские слезы.

– Ты расстроена.

– Нет, – солгала я. – Мне просто… просто нужно побыть одной.

Я проплакала столько, что у меня кончились слезы. Я вернулась в «Кизил». Там были все, включая Вивиан. Девочки сидели на полу и играли в «Две правды и одну ложь». В руке Вивиан была та самая фляжка. Она действительно существовала. Теперь Вивиан сделала медленный глоток – словно чтобы доказать, что я зря сомневалась.

– А, вот ты где, – сказала она, протягивая фляжку. – Хочешь?

Я уставилась на ее мокрые волосы, убранные в хвостик, розовую кожу и дурацкую подвеску. В тот момент я презирала ее сильнее всего на свете. Я чувствовала, как в жилах закипает ярость. Жгло до боли.

– Нет.

Эллисон продолжила говорить. Варианты были, как обычно, глупые и хвастливые:

– Первое. Я знакома с сэром Эндрю Ллойд Вебером. Второе. Я не ела хлеба уже год. Третье. Я думаю, что Мадонна лучше поет «Не плачь по мне, Аргентина», чем Пэтти Люпон.

– Второе, – сказала Вивиан, отпивая из фляжки. – Хотя мне все равно.

Эллисон невинно улыбнулась, попытавшись сохранить спокойствие:

– Правильно. Я ела блинчик с утра, а еще мама сделала мне французские тосты перед тем, как я отправилась в лагерь.

– Моя очередь, – вмешалась я. – Первое. Меня зовут Эмма Дэвис. Второе. Я отдыхаю в лагере «Соловей».

Я сделала паузу, готовясь солгать.

– Третье. Я только что не видела, как Вивиан и Тео трахаются в душевых.

Натали охнула и прикрыла рот рукой. Эллисон почти взвизгнула:

– Боже мой, Вив! Это правда?

Сохраняя спокойствие, Вивиан смотрела на меня с мрачным блеском в глазах:

– Это явно тебя расстроило.

Я отвернулась, не в силах выдержать ее взгляд, и промолчала.

Вивиан продолжила:

– А расстраиваться, меж тем, должна я. Ты за мной шпионила. Смотрела, как я занимаюсь сексом, как извращенка какая-то. Эмма, ты извращенка, да?

Я сорвалась именно из-за ее небрежного тона. Она говорила так медленно, так спокойно, с небольшой, тщательно выверенной толикой презрения. Конечно, она нарочно поджигала фитиль, чтобы случился неизбежный взрыв.

Я исполнила ее желание:

– Ты знала, что он мне нравится! – заорала я, и слова понеслись вперед неостановимым потоком. – Ты знала! Ты не вынесла мысли, что кто-то может уделять внимание мне, а не тебе! Поэтому ты с ним переспала. Ты могла – и ты сделала это.

– Тео? – Вивиан рассмеялась коротко и жестоко. – Ты и правда думаешь, что Тео тобой интересуется? Господи, Эм, да ты просто ребенок.

– Это куда лучше, ведь ты просто сука.

– Сука, да, но хотя бы не наивная глупая девочка.

Если бы у меня остались слезы, я бы разрыдалась на месте. Но у меня их не было. Я оттолкнула Вивиан и залезла на кровать. Я легла на бок, спиной к ним, и подтянула ноги к груди. Закрыла глаза и стала глубоко дышать, пытаясь не замечать огромную пустоту в груди.

Они не сказали ни слова. Отправились в душевую, чтобы посплетничать и не унижать меня лишний раз. Вскоре после этого я провалилась в сон. Тело и мозг решили, что это лучшее лекарство.

Я проснулась посреди ночи. Меня разбудил скрип половиц. Я села на кровати. Свет полной луны лился внутрь серо-белым потоком. Все они прошли через него и на мгновение озарились сиянием.

Сначала Эллисон.

Затем Натали.

И наконец Вивиан.

Она замерла, увидев, что я проснулась и смотрю.

– Вы куда? – спросила я.

Вивиан улыбнулась, но как-то безрадостно. Я почувствовала в этой улыбке грусть, сожаление и намек на раскаяние.

– Ты еще слишком мала для этого, Эм, – сказала она.

Она подняла указательный палец и прижала его к губам. Успокаивая. Уговаривая вступить в их сговор. Прося о молчании.

Я отказалась. Я хотела, чтобы последнее слово осталось за мной.

Так и вышло. В воздухе повисло горько эхо, и Вивиан наконец вышла из коттеджа, закрыла за собой дверь и исчезла навсегда.

26

Пьяная, я снова бреду меж коттеджей. Точнее, ковыляю. Мне кажется, что почва шевелится у меня под ногами. Я топаю, стараюсь четко ставить ногу, и из-за этого еще чаще теряю равновесие. От всего этого у меня кружится голова. А может быть, из-за виски.

Я пытаюсь протрезветь прямо по дороге. Я годами наблюдала за пьянством матери и научилась паре приемов. Я пускаю в ход все уловки. Хлопаю себя по щекам. Трясу руками и глубоко дышу. Широко раскрываю глаза, представляя, что в них – распорки.

Я не иду сразу в «Кизил». Мое подсознание ведет меня в другом направлении. Мимо кабинок. К душевым. Я не захожу внутрь. Я опираюсь на стену и мгновенно теряюсь. Закрываю глаза и задаюсь вопросом, зачем вообще сюда пришла.

Я чувствую, что рядом кто-то есть. Он близко и подбирается еще ближе. Я открываю глаза и вижу, что из-за угла появляется тень, быстрая и юркая. Мое тело напрягается. Из груди почти вырывается крик, но я сдерживаюсь, когда понимаю, кто это.

Кейси.

Она прячется с сигаретой, как второкурсница, и сама боится людей.

– Ты меня напугала, – говорит она, затягиваясь и медленно выдыхая. – Я думала, это Минди.

Я молчу.

Кейси роняет сигарету, тушит ее.

– Ты в порядке?

– Да все нормально. – Я пытаюсь подавить смешок, хотя вообще-то после разговора с Беккой мне невыносимо грустно. – Отлично все.

– Боже мой, ты пьяна?

– Нет, не пьяна, – отвечаю я.

Понимаю, что звучу, как мать. Слова слиты воедино. Нетнепьяна.

Кейси качает головой, то ли смеясь, то ли ужасаясь:

– Не попадайся Минди на глаза в таком состоянии. Ее удар хватит.

Она уходит, а я остаюсь. Я иду по периметру здания, проводя пальцем по кедровым доскам. А потом вижу трещину. Ту самую трещину, которая заделана глиной. И тут я вспоминаю, зачем пришла. Я повторяю собственный маршрут. Я пришла в то же место, что и пятнадцать лет назад после исчезновения Вивиан. И даже сейчас я могу разглядеть их с Тео через стену. Я чувствую участившееся сердцебиение. Я чувствую боль.

И я чувствую кого-то еще. Волоски на руках становятся дыбом, в шее покалывает.

Кто-то пришел. Видимо, Кейси. Или, еще хуже, Минди.

Я ошибаюсь. Это Вивиан.

Я вижу ее мельком. Она заходит за угол, и я замечаю светлые волосы и край белого платья. Она смотрит на меня, прежде чем исчезнуть окончательно. Я вижу гладкий лоб, темные глаза и крошечный нос. Это она, Вивиан из лагеря, Вивиан-привидение.

Я пытаюсь коснуться браслета, но под пальцами кожа запястья.

Браслета нет. Я смотрю на руку. Пусто. Леска порвалась. Теперь браслет лежит где-то на территории лагеря.

Где угодно.

Он пропал.

Я смотрю на угол. Вивиан стоит там, вперившись в меня взглядом.

«Я не схожу с ума, – думаю я. – Не схожу».

Я тру левое запястье в надежде вызвать к жизни магию браслета. Не помогает. Вивиан стоит на месте. Она молчит. Она смотрит. Но я все-таки тру кожу и начинаю чувствовать тепло.

Я не схожу с ума.

Я хочу сказать ей, что она не настоящая, что она не имеет надо мной власти, что я сильнее, чем все думают. Я не могу. Мой браслет валяется неизвестно где, а Вивиан тут. Страх резко шибает мне в спину и распространяется по всему телу.

И я бегу.

Я не схожу с ума.

Подальше от душевых.

Я не схожу с ума.

Обратно в «Кизил».

Не схожу.

Я стараюсь бежать. Я качаюсь, спотыкаюсь, делаю резкие неверные шаги, но все-таки достигаю коттеджа. распахиваю дверь, забираюсь внутрь и захлопываю ее за собой. Падаю на пол, тяжело дышу. Мне страшно, мне тоскливо, ведь браслет пропал.

Саша, Кристал и Миранда сидят на полу, склоненные над какой-то тетрадью. Я застала их врасплох. Миранда захлопывает тетрадь и пытается запихнуть ее под мою кровать. Но я все успеваю увидеть. Я понимаю, что именно они читали.

Дневник Вивиан.

– Так вы знаете, – говорю я, все еще не восстановив дыхание после неуклюжей пробежки.

Это не вопрос. В их взглядах я читаю вину.

– Мы вас погуглили, – говорит Саша, показывая пальцем на Миранду. – Ее идея.

– Извините, – говорит та. – Вы так себя странно вели последние два дня. Нам надо было узнать причину.

– Да все нормально. Правда. Я рада, что вы знаете. Вы заслуживаете. Вы должны понимать, что здесь произошло.

Усталость, виски и грусть наваливаются на меня, и я кренюсь на бок, как матрос на корабле в шторм. Или моя мать на Рождество. Я пытаюсь выпрямиться, терплю сокрушительное поражение и опираюсь на собственный ящик.

– У вас, наверное, есть вопросы.

Саша, конечно, первая. Ее любопытство ненасытно.

– Какие они были?

– Похожи на вас, но совсем другие.

– И куда они делись? – спрашивает Кристал.

– Не знаю, – отвечаю я.

И все-таки я бы пошла с ними. Я знаю всего несколько вещей наверняка, и это – одна из них. Несмотря на предательство Вивиан, я жаждала ее одобрения. Если бы она попросила, я бы последовала за ними во тьму.

– Но это еще не все. Есть кое-что, известное только мне.

Новое появление Вивиан крепко врезало мне по нервам. Я хочу плакать, я хочу смеяться, я хочу признаться.

– Две правды и одна ложь, давайте сыграем, – говорю я.

Я соскальзываю с ящика, чтобы сесть рядом с ними. Движение получается резким и неловким, они отшатываются. Миранда не исключение, хотя она смелее остальных.

– Первое. Я была в Лувре, дважды. Второе. Пятнадцать лет назад три моих подруги вышли из этого коттеджа. Никто их больше не видел.

Я делаю паузу, не зная, стоит ли произносить вслух то, о чем я молчала пятнадцать лет. Но как бы я ни хотела хранить молчание, чувство вины заставляет меня говорить:

– Третье. Перед тем, как они ушли, я кое-что сказала. Кое-что, о чем я жалею. Жалею и по сей день.

Надеюсь, что вы не вернетесь.

На меня накатывает без предупреждения. Мне кажется, что меня разрезало острым мечом, что все видят мое холодное, заледеневшее сердце.

– Я сказала им, что надеюсь, что они не вернутся. Прямо в лицо Вивиан. Это было последнее, что она от меня слышала.

Слезы жгут в уголках глаз. Меня переполняют горе и стыд.

– Это не значит, что случившееся – ваша вина, – говорит Миранда. – Это не вы с ними что-то сделали. Это просто слова, Эмма.

Саша согласно кивает:

– Да, вы не виноваты в том, что они не вернулись.

Я смотрю на пол, не в силах принять их сострадание. Я его не заслужила. Мне есть в чем признаться. Я сохранила в тайне еще кое-что.

– Они вернулись. – По моей щеке катится слеза. – Они не смогли попасть внутрь.

– Почему? – спрашивает Миранда.

Я знаю, что пора остановиться, что я и так сказала слишком много. Но поворачивать некуда. Я устала недоговаривать. Это очень похоже на ложь, а я хочу сказать правду. Возможно, я наконец исцелюсь.

– Я заперла дверь.

Миранда с силой втягивает воздух. Она пытается скрыть изумление и шок.

– Вы их не впустили?

Я киваю. По щеке бежит еще одна слеза, повторяя путь первой. Она сворачивает к губам, и я чувствую соль и горечь.

– Я отказалась. Они стучали. Они крутили ручку. Они умоляли меня впустить их.

Я смотрю на дверь, представляя, как это было в ту ночь. Бледная ручка, покрытая лунным светом, крутится туда-сюда. Я слышу стук по дереву. Кто-то называет мое имя снаружи.

Эмма.

Это Вивиан.

Ну же, Эм, впусти меня.

Я забилась в дальний угол кровати, вжалась в стену. Я натянула одеяло до ушей и спряталась, пытаясь избавиться от настойчивого звука.

Эмма, пожалуйста.

Я залезла под одеяло, спряталась и лежала там, пока стук не прекратился, а Вивиан не исчезла.

– Я могла их впустить. Я должна была их впустить. Но я не сделала этого. Я была маленькая, глупая, я злилась. Если бы я их впустила, они были бы здесь. А я бы не думала, что убила их.

По щекам катятся еще две слезинки. Я утираю их тыльной стороной ладони.

– Я пишу их. Всех троих. Они есть на каждой картине. Никто не знает, что они там. Я прячу их. Я не знаю почему. Я просто так хочу. Но я больше не могу. Это похоже на безумие. Это и есть безумие. Я думаю, что смогу понять, что случилось. Я хочу перестать их писать. Может быть, тогда я прощу себя.

Я перестаю говорить и смотрю на девочек. Саша, Кристал и Миранда уставились на меня. Они молчат и даже не двигаются. Они смотрят на меня, как дети на незнакомца. Нервно и с любопытством.

– Извините. Я себя плохо чувствую. Утром мне будет лучше.

Я встаю, качаясь, как дерево в шторм. Девочки отодвигаются и поднимаются на ноги. Я машу рукой:

– Не портьте себе вечер из-за меня. Продолжайте играть.

Они слушаются. Они боятся. Они не знают, что делать. Они могут только играть, радовать меня, ждать, пока я отключусь, а произойдет это с минуты на минуту.

– Еще один круг, – решительно говорит Миранда, не до конца пряча страх. – Я начинаю.

Я закрываю глаза и заползаю в постель. Вернее, они закрываются сами, хотя я пытаюсь их открыть. Я слишком устала. Я слишком пьяна. Я раздавлена собственным признанием. Я ничего не вижу, поэтому нащупываю руками матрас, подушку, стену. Я сворачиваюсь в клубок и подтягиваю ноги к груди, спиной к девочкам. Стандартная позиция унижения.

– Первое. Мне стало плохо после аттракциона «Циклон» на Кони-Айленде.

Миранда говорит медленно, осторожно, прислушиваясь к тому, заснула я или нет.

– Второе. Я читаю сто книг в год.

Сон почти поборол меня. Как будто внизу распахнулся люк в темноту. Я падаю с удовольствием, теряя сознание, но все-таки слышу Миранду, тихо и слабо говорящую:

– Третье. Я переживаю за Эмму.

А вот как все продолжается.

Ты снова кричишь.

И опять.

Ты даже не знаешь – зачем, но все-таки кое-что понимаешь. Ты пытаешься, но не можешь избавиться от тех ужасных мыслей. Ты знаешь, что одна из них – правда.

Поэтому ты кричишь еще раз и будишь весь лагерь. Ты стоишь в озере, в трех метрах от берега, но чувствуешь, что со всех сторон к тебе тянется энергия. Разряд. Всеобщее удивление. Цапля на берегу чувствует это, расправляет огромные красивые крылья и взлетает. Поднимается в небо на волне твоих воплей.

Сначала ты видишь Френни. Она выбегает на заднюю террасу Особняка. Она уже поняла, что что-то случилось. Она смотрит на тебя и утверждается в этой мысли. Она слетает по деревянным ступенькам вниз, и ее ночная рубашка развевается по ветру.

Чет следующий. Он заспанный, у него не пойми что на голове. Он стоит на террасе напуганный, держится за перила. Тео вылетает не задерживаясь, спешит по ступенькам. На нем только трусы, и все его тело выглядит ужасно неприлично в сложившихся обстоятельствах. Тебе противно, тебя тошнит. Ты отводишь глаза.

Остальные толпятся на берегу. Дети и вожатые. Они не двигаются. Они торчат в тумане. Все напуганы. Все удивлены. Всем любопытно. Это первое чувство. Их любопытство веет на тебя, как холодный ветер. Ты сразу начинаешь их ненавидеть. Ты ненавидишь их за желание узнать то, что известно тебе. Им неважно, насколько ужасна правда.

Бекка Шонфельд стоит среди них. Ты ненавидишь ее сильнее других, потому что ей хватает наглости документировать происходящее. Она локтями прокладывает дорогу вперед. Она поднимает камеру. Она делает несколько снимков, и звуки затвора похожи на гальку, прыгающую по воде.

Вперед выходит только Френни. Она стоит у самой кромки, почти в воде.

– Эмма? – зовет она. – Что ты тут делаешь? Тебе плохо?

Ты молчишь. Ты не знаешь, как ответить.

– Эм? – Это Тео, и ты все еще не можешь на него посмотреть. – Вылезай из воды.

– Иди обратно! – срывается Френни. – Я сама разберусь.

Она входит в озеро. Она не бредет, как ты. Она марширует. Сгибает колени и помогает руками. Подол рубашки темнеет, собирая воду. Она останавливается в нескольких футах от тебя. С тревогой склоняет голову. Говорит спокойно, контролируя свое напряжение:

– Эмма, что случилось?

– Они пропали, – отвечаешь ты.

– Кто пропал?

– Другие девочки из коттеджа.

Френни сглатывает, и по красивой шее будто проходит волна:

– Все?

Когда ты киваешь, зеленый свет в ее глазах гаснет.

Ты понимаешь, что дело серьезно.

После этого все разворачивается быстро. Люди расходятся по лагерю, проверяя те места, где ты уже была. Кострище. Душевые. Коттедж. Тео осторожно открывает каждый ящик, будто девочки прячутся там и сейчас выпрыгнут, как чертик из табакерки.

Охота не приносит результатов. Ты не удивлена. Ты знаешь, что происходит. Ты все знаешь с тех пор, как проснулась в пустоте и тишине.

Организуют поисковый отряд. Пока что маленький. Все пытаются сделать вид, что ситуация не настолько серьезная. Все боятся. Ты настаиваешь на том, чтобы присоединиться к поискам, хотя и не в том состоянии, чтобы бродить по лесам и выкрикивать имена девочек, которые, возможно, пропали. Или не пропали. Ты идешь за Тео, стараешься поспевать и не думать о том, как вода из озера холодит кожу. Ты вздрагиваешь, несмотря на то, что температура перевалила за тридцать градусов, а по спине ползут капельки пота. Вы обыскиваете леса по краям лагеря. Сначала с одной стороны, потом с другой. Ты идешь через лес и думаешь, что то же самое делал Бьюканан Харрис сто лет назад. Прокладывал тропинку, вооруженный мачете и злокозненной радостью. Это странная и глупая мысль. И все-таки ты отвлекаешься от усталости в ногах и боли в руках. От того, что за каждым поворотом могут поджидать три мертвых девочки.

Но их нет, ни мертвых, ни живых. Не осталось и следа. Будто они и не существовали вовсе, будто их придумали обитатели лагеря. Будто это была массовая галлюцинация.

Ты возвращаешься в лагерь во время обеда. Все оставшиеся дети собрались в столовой. Они едят печально выглядящую, разваливающуюся пиццу. Все смотрят на тебя. В глазах – разные эмоции. Надежда. Страх. Укор. Именно его ты чувствуешь сильнее всего, пока идешь к столику Френни. Он жжет спину, словно солнечный ожог.

– Ну что? – спрашивает Френни.

Тео качает головой. Несколько девочек бросаются в слезы. Они плачут, разрывая мертвенную тишину столовой. Ты снова их ненавидишь. Они почти не знали пропавших. Это ты должна плакать. Но ты стараешься равняться на Френни. Она не плачет. Она спокойна перед лицом огромного ужасающего шторма.

– Я думаю, настало время вызвать полицию.

Полчаса спустя ты по-прежнему в столовой. Там больше нет ни хныкающих девочек, ни плачущих вожатых. Там пусто. Там ты – и детектив полиции штата, чье имя ты уже забыла.

– Ну хорошо, – говорит он. – Сколько девочек вроде бы пропало?

Ты обращаешь внимания на выбор слов. Вроде бы. Он намекает, что ты все придумала? Он тебе не верит?

– Я думала, Френни все вам рассказала.

– Я хотел бы услышать информацию от вас. – Он откидывается на спинку кресла и скрещивает руки на груди. – Если вы не против.

– Трое.

– Все жили в одном коттедже?

– Да.

– И вы везде их искали?

– Не по всей территории, но лагерь мы перевернули вверх дном.

Офицер вздыхает, лезет в куртку и достает ручку с блокнотом.

– Давайте начнем с имен.

Ты колеблешься, потому что если ты их назовешь, все обретет плоть. Ты произнесешь имя вслух, и мир узнает, что они пропали. Ты не готова к такому. Ты прикусываешь щеку и ждешь. Но детектив смотрит на тебя, раздражается, у него розовеет лицо.

– Мисс Дэвис?

– Да. Имена.

Ты делаешь глубокий вдох. Сердце грустно и быстро стучит в груди.

– Их зовут Саша, Кристал и Миранда.

Часть вторая. И одна ложь

27

Полицейский записывает имена в блокнот и переводит все в разряд случившегося. Сердце в моей груди стучит гулко и тревожно.

– Вернемся к началу, – говорит он. – К тому моменту, когда вы поняли, что девочек нет в коттедже.

Мне становится неловко. Я не понимаю, о ком он говорит. Которых из них? Я чуть было не задаю этот вопрос вслух.

Я невольно чувствую себя тринадцатилетним подростком, трусящим перед другим полицейским, который донимает меня вопросами о других девочках. Ситуация очень похожа. Пустая столовая, нетерпеливый представитель закона, накатывающая паника. Изменились только возраст и сами пропавшие. Еще на столе стоит кофе. В прошлый раз мне налили апельсинового сока.

Этого не может быть.

Вот что я говорю себе, сидя на пластиковым стуле, судорожно выпрямив спину. Я жду, когда столовая, стены, пол и потолок исчезнут. Будто во сне. Будто картина, убитая терпентином. А я окажусь где-то еще. Возможно, в лофте. Я проснусь у белого холста.

Но стены и пол не собираются меня покидать. Да и полицейский держится очень уверенно. Я вдруг вспоминаю его имя. Флинн. Детектив Натан Флинн.

Этого не может быть. Такое не повторяется.

Три девочки исчезают в том же коттедже в том же лагере спустя пятнадцать лет после пропажи других трех подростков? Да какова вероятность! Мне кажется, Саша, этот кладезь мудрости, дала бы мне ответ в процентах.

Я не верю в происходящее, даже если стены и пол остаются на месте, а детектив Флинн сидит напротив. Я рассматриваю свои руки, чтобы убедиться в том, что это руки женщины, а не подростка.

Этого не может быть.

Я не схожу с ума.

– Мисс Дэвис, пожалуйста, соберитесь. Хорошо? – вторгается в мои мысли Флинн. – Я понимаю, что вы в шоке. Я вам сочувствую. Но каждая лишняя минута без ответа означает, что девочки все еще не найдены.

Этого мне хватает, чтобы начать верить в ситуацию. По крайней мере, на мгновение. Я смотрю на него, борясь со слезами и уточняю:

– Что вы спросили?

– Когда вы поняли, что девочки пропали?

– Когда проснулась.

– Во сколько это произошло?

Я вспоминаю то самое мгновение. Прошло всего несколько часов, а мне кажется, что целая жизнь.

– Чуть позже пяти.

– Вы всегда так рано встаете?

– Нет, но я же в лагере.

Флинн помечает это в блокноте, я не понимаю, почему.

– Вы проснулись и увидели, что их нет. Дальше что?

– Я пошла их искать.

– Куда именно?

– По лагерю. – Я отпиваю кофе. Он едва теплый и немного горчит. – Душевые, столовая, здание ремесел и искусств. Другие коттеджи.

– Их нигде не было?

– Нет. – Мой голос дрожит. – Ни следа.

Флинн переворачивает страницу в блокноте. Я очень мало ему рассказала, все можно свести к паре предложений.

– Почему вы пошли к озеру?

Я снова путаюсь. Сейчас? Пятнадцать лет назад?

– Я не понимаю вопроса.

– Миссис Харрис-Уайт сказала мне, что утром вы стояли в озере. После того как поняли, что девочки пропали. Вы их там искали?

Я едва помню этот момент. Помню, что над озером вставало солнце. Первые лучи нового дня. Они позвали меня.

Флинн настаивает:

– Вы полагали, что девочки пошли плавать?

– Они не умеют. Во всяком случае, мне так кажется.

Я помню, что кто-то мне об этом сказал. То ли Кристал, то ли Саша. Я вообще не видела, чтобы они заходили в воду.

– Я просто подумала, что они там. Что они стоят в воде.

– Точно так же, как это сделали вы?

– Я не знаю, почему я так поступила.

Мне не нравится звук собственного голоса. Я слаба. Я запуталась. Боль толкается в виски. Мне сложно думать.

– Миссис Харрис-Уайт сказала, что вы кричали.

А вот это я помню. Я по-прежнему слышу свои крики, разносящиеся по водной поверхности. Я вижу, как улетает цапля.

– Кричала.

– Почему?

– Потому что я была напугана.

– Напуганы?

– А вы бы не испугались? Вы проснулись и видите, что коттедж пуст.

– Я бы заволновался, – отвечает Флинн. – Кричать бы не стал.

– Ну а вот я закричала.

Потому что знала, что происходит. Я, вот же идиотка, снова приехала сюда, и все повторилось.

Детектив Флинн снова переворачивает страницу.

– Может быть, вы кричали по другой причине?

– Например?

– Не знаю. Из-за чувства вины?

Я ерзаю на стуле. Мне не нравится тон Флинна. В нем легкое подозрение и капелька недоверия.

– Вины?

– Вы их потеряли, хотя отвечали за них.

– Я не теряла их.

– Но вы отвечали за них, верно? Вы же вожатая.

– Я преподаватель. Я сказала им, что буду с ними дружить, а не наводить тут порядок.

– И что же? Вы стали друзьями?

– Да.

– То есть они вам нравились?

– Да.

– А проблемы возникали? Ссоры, разногласия?

– Нет, – говорю я с нажимом. – Объясняю же, они мне нравились.

Нетерпение толкает меня в ребра и заставляет ноги дрожать. Зачем он задает мне эти вопросы и тратит время? Девочки еще не найдены. Возможно, они ранены. Они пропали. Почему их никто не ищет? Я смотрю в окно. Снаружи стоит пара полицейских машин. Рядом толкутся служители власти.

– Их ищут? Кто-то соберет поисковый отряд, верно?

– Да. Но нам нужно больше информации.

– Насколько больше?

– Для начала, нужно ли мне знать о них что-то? Что поможет нам в поисках?

– Кристал пишется с одной «л», но я не уверена, поможет ли это вам.

– Конечно.

Флинн не развивает мысль, и я представляю фотографии девочек на пакетах с молоком. Это довольно неплохая идея, но она внушает ужас. Мне кажется, никто не хочет открывать холодильник и видеть лицо пропавшего ребенка.

– Что-то еще? – спрашивает Флинн.

Я прикрываю глаза и тру виски. Голова просто раскалывается.

– Постойте. Саша. Она такая умная. Но именно поэтому всего боится. Она боится змей и медведей.

Мне приходит в голову, что сейчас Саше страшно, где бы она ни была. И другим – почти наверняка – тоже. Мое сердце разбито. Я не хочу думать о том, что они пропали в лесу, что они боятся места, в котором заблудились. Я надеюсь на то, что они вместе. Они смогли бы друг друга успокоить. Господи, пусть они будут вместе.

Я продолжаю говорить. Меня охватило желание рассказать детективу все, что я знаю.

– Миранда самая старшая и самая смелая. Мне кажется, что у нее дядя работает в полиции. Или папа? Но живет она с бабушкой, о родителях она не говорила.

И тут я понимаю кое-что. Меня словно молнией поражает.

– Она взяла телефон. Миранда. Я, конечно, не уверена в этом, но его не было в вещах. Ее можно отследить?

Флинн, все это время сидевший развалившись, вдруг напрягается.

– Конечно. Во всех телефонах есть GPS. Вы знаете, какой у нее оператор?

– Не знаю.

– Я попрошу кого-нибудь связаться с бабушкой и все выяснить. Теперь давайте поговорим о том, почему девочки пропали.

– Я не знаю.

– Но ведь должна быть причина, вам так не кажется? Может быть, они за что-то на вас рассердились?

– Не думаю.

Это ложь. Очередная ложь в очень длинной цепи. Они вполне могли хотеть уйти из «Кизила».

Из-за меня.

Из-за моего поведения.

Я была пьяна, я плакала, я терла запястье – там теперь красное пятно. Я была не в себе, и они напугались. Я видела это.

– Вы думаете, они сбежали?

– Я думаю, что это самое логичное объяснение. В среднем за год убегает около двух миллионов подростков. Большую часть быстро находят и возвращают домой.

Эти данные словно бы из статистических отчетов Саши. Но я не верю в то, что они сбежали. Мне не показалось, что у них проблемы в семье.

– А если нет? Есть еще причины?

– Чужое вмешательство, – быстро произносит Флинн.

Я почти задыхаюсь:

– Похищение?

– Ну, это возможность. Но я бы не сказал, что вероятность. Менее одного процента пропавших детей похищены незнакомцами.

– А если речь идет о том, кто им знаком?

Флинн снова переворачивает страницу и утыкается ручкой в лист.

– Вы что-то знаете?

Возможно, знаю.

– А вы говорили с работниками кухни? Я видела, как один из них пялился на девочек на пляже. Это был дурной взгляд.

– Дурной?

– Он не думал, что пялиться на шестнадцатилетнего подростка неправильно.

– Так это мужчина?

Я твердо киваю:

– У него на фартуке было написано имя «Марвин». Со мной были две женщины, они тоже работают на кухне. Они все видели.

– Я порасспрашиваю. – Флинн записывает все.

Я рада, что он это делает. Значит, я помогаю. Чувствуя прилив сил, я беру чашку и делаю глоток горького кофе.

– Давайте поговорим про то, что случилось пятнадцать лет назад, – говорит Флинн. – Мне сообщили, что вы были тут, когда пропали другие девочки. Это так?

Я неуверенно на него смотрю.

– Думаю, что вы знаете, что это так.

– Вы жили в том же коттедже, верно?

Я слышу подозрение в его голосе, на этот раз – почти открытое.

– Да, – говорю я, готовая обороняться. – Кстати, ни одна из них не относилась к тому большинству, которое возвращается домой в целости и сохранности.

– Мне это известно.

– Тогда зачем вы меня про них спрашиваете?

Флинн притворяется, что не слышал, и продолжает:

– Тогда еще один ребенок сказал, что вы поссорились с одной их пропавших.

Бекка. Конечно, она рассказала полиции о том, что слышала. Я даже сердиться на нее не могу. На ее месте я поступила бы так же.

– Мы поспорили, – слабо отзываюсь я. – Не поругались.

– И о чем?

– Я не помню.

Это ложь. Я орала на Вивиан из-за Тео. Я была глупой девочкой и орала из-за мальчика.

– Как вы сами сказали, о них больше никто ничего не слышал. Как вы думаете, почему?

– Я не специалист в области исчезновения людей.

– И все-таки вы сомневаетесь, что сегодня девочки просто убежали.

– Я их знала. Они бы так не поступили.

– А что насчет тех, кто пропал пятнадцать лет назад? Вы ведь знали и их тоже.

– Да.

– Вы их очень хорошо знали. Они могли вас заставить рассердиться.

– Только одна из них.

Я тянусь за кофе и пригубливаю его, чтобы успокоиться.

– Возможно, рассердиться и прибегнуть к насилию.

Я не могу сделать глоток. Кофе застревает у меня в горле и душит меня. Я коротко и резко кашляю, и изо рта летят кофейные капельки вперемешку со слюной.

– Вы на что намекаете? – спрашиваю я, набирая в грудь воздуха.

– Я просто пытаюсь разобраться, мисс Дэвис.

– Может, вам лучше начинать поиски Миранды, Кристал и Саши? Разбирайтесь с этим.

Я смотрю в окно. Полицейские на месте, будто охраняют здание. Не хотят кого-то впускать.

Или выпускать.

Я наконец понимаю, что происходит. Я знаю, почему никто не ищет девочек. Почему детектив Флинн расспрашивает меня о наших отношениях. Я должна была догадаться, еще когда проснулась и поняла, что Миранда, Саша и Кристал исчезли.

Я подозреваемая.

Единственная.

– Я не трогала девочек. Ни тех, ни этих.

– Это чересчур для совпадения, разве нет? Пятнадцать лет назад из вашего коттеджа пропадают все, кроме вас. И вот мы снова здесь. Пропало три девочки. Вы нет.

– В первый раз мне было тринадцать. На что способна девочка-подросток?

– Моей дочери тринадцать, и вы очень удивитесь моему ответу.

– А сейчас что? – Я морщусь от того, насколько истерично звучу – и от головной боли. – Я художница. Я учу девочек рисовать. У меня нет причин кому-то вредить.

В голове со мной общается куда более спокойный внутренний голос. Эмма, не нервничай. Мысли ясно. Перебери данные. Думай.

– И да, тут есть и другие люди, бывшие в лагере пятнадцать лет назад.

Например, Кейси, хотя я сомневаюсь, что она может навредить шестерым девочкам. Она и мухи не обидит. Ну и Бекка, конечно. У нее были причины ненавидеть Вивиан, Натали и Эллисон.

Я думаю о Тео. О том, как увидела его в душе с Вивиан. О том, как стала молотить кулаками по его груди. Где они? Что ты с ними сделал?

Но у Тео было железное алиби. А вот у Френни… Отрывки из дневника Вивиан лезут мне в голову.

Я близка к тому, чтобы найти ее темный грязный секрет.

Я знаю правду.

Мне страшно.

– Я думаю, вам следует поговорить с Френни.

– Почему?

– Вивиан… Это та девочка, что пропала пятнадцать лет назад. Так вот, она искала кое-что. Расследовала.

– Что расследовала? – Нетерпение в голосе Флинна вполне осязаемо.

Мне самой не терпится узнать. Вивиан оставила кучу подсказок, но я не могу понять, что прячет Френни.

– Какую-то тайну Френни.

– Постойте. Вы говорите, что миссис Харрис-Уайт сделала что-то с девочками из вашего коттеджа? Не только сейчас, но и пятнадцать лет назад?

Звучит просто нелепо. Но это единственная причина, которую я могу придумать, ведь простые варианты мы уже отмели. Все, что я знала, вернувшись сюда, указывает на это. Вивиан что-то искала. Возможно, что-то, связанное с лечебницей «Тихая долина». Она нашла это что-то и попросила помощи Натали и Эллисон. И все трое сразу исчезли. Это не совпадение. Я возвращаюсь, иду по ее следу, и тут исчезают Миранда, Кристал и Саша. Слишком странно.

Возможно, Вивиан наткнулась на страшный секрет Френни. Из-за которого можно убить. Возможно, я тоже слишком близко к нему подошла. Это очередное предупреждение.

Мне на память приходит история про сапсанов. Она поэтому ее рассказала? Чтобы напугать меня? Чтобы я прекратила поиски? Она ее и Вивиан успела поведать? После случая в Особняке?

– Куда логичнее, чем валить вину на меня.

– Вы сейчас говорите о хорошем человеке. – Флинн откладывает блокнот, достает платок и промокает лоб. – Черт, да она самый крупный налогоплательщик в этом округе. Вся эта земля, только представьте, сколько она платит каждый год. И столько же она отдает на благотворительность. Наша главная больница… знаете, чье имя на здании?

– Я знаю, что я этого не делала. Ни в тот раз, ни в этот.

– Вы так говорите. Но никто не знает правду. Мы можем полагаться только на ваши слова. Извините, но они звучат подозрительно.

– Здесь творится что-то странное.

Детектив убирает платок в карман и выжидательно на меня смотрит:

– Расскажите поподробнее.

Я надеялась, что до этого не дойдет. Я думала, что он мне поверит и начнет искать Миранду, Кристал и Сашу. Но теперь у меня нет выбора. Придется все ему рассказать. Возможно, душ, птицы, человек в окне… все это было направлено не на меня, а на кого-то из них.

– Всю неделю за мной кто-то следил. За мной подглядывали в душе. Кто-то подсадил птиц в коттедж.

– Птиц? – Флинн тянется к блокноту.

– Трех воронов. А однажды я проснулась и увидела, что кто-то пялится в окно. Этот же человек испортил дверь коттеджа.

– Когда это случилось?

– Два дня назад.

– Что именно произошло?

– Кто-то написал на двери одно слово. – Я мгновение колеблюсь, а потом договариваю: – Слово «лгунья».

Флинн поднимает брови. Именно этого я и ждала.

– Какой интересный подход. И для этого были причины?

– Да, – начинаю раздражаться я. – Злоумышленник хотел, чтобы никто мне не верил.

– Либо вы сама это сделали, чтобы отвести подозрения от себя.

– Вы считаете, я спланировала похищение?

– Такая версия имеет право на существование, как и ваши слова.

Моя голова взрывается, виски горят огнем.

Этого не может быть.

Я не схожу с ума.

– Кто-то наблюдал за нами, – говорю я. – Кто-то был там.

– Мне сложно вам поверить, у вас нет доказательств. Да и алиби тоже.

Тут я кое-что понимаю. Я была слишком расстроена, но сейчас Флинн получит свои доказательства.

– Есть. Записи с камеры, висящей напротив двери в коттедж.

28

Коттедж на мониторе светится зеленым, потому что съемка велась в темноте. Уродливость оттенка дополняет положение камеры. Она смотрит сверху вниз и вызывает головокружение.

– Камера включается от движения, – объясняет Чет. – Она записывает, только если сенсор ловит изменения. Когда движение замирает, сенсор выключает камеру. Каждая запись сохраняется в отдельный файл. Это, например, стоп-кадр той ночи, когда она была установлена.

На экране дверь приоткрыта. Именно это включило камеру. Я могу разобрать только чью-то ногу, окрашенную в зеленый цвет.

Чет переходит к следующему монитору. В подвале Особняка их три. Большая часть площади занята аккуратными рядами коробок и мебелью в паутине, как и предсказала Минди на нашей с ней экскурсии. Однако один угол отделен. Там чистые некрашеные стены, а пол покрыт белым линолеумом. Именно там стоят мониторы и два системных блока – на металлическом столе, плотно, словно книги на полке.

Чет занимает скрипящее офисное кресло перед столом. Все остальные – Тео, Френни, детектив Флинн и я – стоят за ним.

– Довольно дорогостоящая затея, чтобы следить за одним коттеджем с помощью одной камеры, – замечает Флинн.

– Это проверка, – отвечает Чет. – Мы планируем установить еще несколько по всему лагерю. Для безопасности. Такие у нас мысли.

Френни хмурится. Мы все знаем, что никакого лагеря не будет, если Кристал, Саша и Миранда не найдутся до конца дня. Ее прекрасному последнему лету может прийти конец.

– Камеру можно настроить на постоянную съемку. Это у нас здесь. – Чет показывает на третий монитор, на котором запечатлен «Кизил» днем. – Обычно постоянное наблюдение отключено, за ним некому смотреть. Я включил его на случай, если девочки вернутся.

Я смотрю на экран в надежде увидеть Сашу, Кристал или Миранду. Возможно, они идут обратно из затянувшегося похода и не знают, что все тут с ума посходили. Вместо этого я вижу Кейси. Она разводит плачущих девочек по коттеджам. Минди ей помогает. Она мельком смотрит на камеру, проходя мимо.

– Записи хранятся здесь. – Чет открывает папку на центральном экране. Внутри несколько десятков пронумерованных файлов. – В названии зашифрован день, час, минута и секунда. Время, когда была сделана запись. Например, вот файл 0630044833. Он был создан 30 июня в четыре часа сорок восемь минут и тридцать три секунды утра.

Он кликает по файлу. Картинка оживает. Дверь открывается, и я вижу, как выхожу из коттеджа и неловко иду прочь. Я хорошо помню этот момент. Я иду в душевые на рассвете. У меня куча воспоминаний и полный мочевой пузырь.

– Почему вы не спали? – спрашивает Флинн.

– Я в туалет ходила, – резко отвечаю я. – Полагаю, за это в тюрьму не сажают.

– А есть записи прошлой ночи?

Чет проверяет папки.

– Даже несколько.

Флинн поворачивается ко мне.

– Вы говорили, что поняли, что их нет, около пяти, так?

– Да. Но они были внутри, когда я заснула.

– Во сколько вы заснули?

Я трясу головой и не могу вспомнить. Я не следила за временем из-за виски и воспоминаний.

– Есть один файл, созданный в промежуток от полуночи до четырех. И три – от половины пятого до половины шестого.

– Давайте посмотрим.

– Так, вот этот был записан в час ночи.

Чет кликает. На экране появляется «Кизил». Сначала никакого движения не видно. Я не понимаю, почему заработала камера. Но потом в кадре появляется бело-зеленое пятно. Это три оленя, мама с двумя детенышами. Их глаза светятся желтовато-зеленоватым светом. Они осторожно проходят мимо «Кизила». Это занимает двадцать секунд. Второй олененок покидает кадр, дергая белым хвостом, и камера отключается.

– Все, больше ничего нет. А вот это без пяти пять, – говорит Чет.

Он снова кликает. Экран озаряется. Вид точно такой же. На картинке нет оленей, но открывается дверь.

Миранда выходит первой. Она высовывает голову, осматривается, проверяет, чисто ли на горизонте. На цыпочках спускается по ступенькам, одетая в поло с логотипом лагеря и шорты. В руке у нее зажат бледный прямоугольник. Телефон.

Следом выходят Саша и Кристал. Они держатся вместе. Кристал несет фонарик, а из кармана ее шорт торчат свернутые в трубочку комиксы. Я даже могу различить краешек щита Капитана Америки. Саша несет бутылку воды. Она роняет ее, закрывая дверь. Бутылка катится за пределы кадра. Саша бежит и на секунду исчезает. Потом все они о чем-то говорят, явно не подозревая, что их снимают. Они уходят направо, к центру лагеря, исчезают одна за одной.

Сначала Миранда, потом Кристал и наконец Саша.

Я отмечаю, в каком порядке они уходят. Вдруг придется их рисовать. Мысль столь ужасна, что я начинаю ненавидеть себя.

– А вот это пять минут спустя, – говорит Чет, открывая файл.

Мне даже не надо смотреть на экран. Я босиком выхожу из коттеджа в майке и шортах, тех, в которых заснула. Я делаю паузу у двери, растираю плечи, потому что прохладно. Я ухожу в противоположном направлении, к душевым. Я знаю, чего ждать, но все равно будто удар в живот пропускаю.

Пять минут. Пять минут после их ухода.

Пять чертовых минут.

Я начинаю сомневаться во всем. Если бы я проснулась пораньше. Если бы не думала о том, почему их нет. Если бы я пошла в столовую, а не к душевым.

В любом из этих случаев я могла бы поймать девочек. Я могла бы их остановить.

Кроме всего прочего, я выгляжу виноватой. Я выхожу через несколько минут после девочек. Это совпадение, но выглядит так, будто я намеренно выждала, чтобы идти за ними на расстоянии. Неважно, что я пошла в другом направлении. На следующем видео я иду обратно, обходя коттеджи. Я смотрю на изображение и вижу сжатые челюсти и пустоту во взгляде. Я знаю, что с ума сходила от волнения, но другие решат, что это гнев. Что я следую за девочками.

– Я искала их, – говорю я на опережение. – Я проснулась и поняла, что их нет. Посмотрела в душевых, а потом поискала среди коттеджей, после чего отправилась на другую сторону.

– Вы уже это говорили, – заявляет детектив Флинн. – Но доказательств нет. Данное видео подтверждает, что вы вышли из коттеджа вскоре после девочек. И теперь их никто не может найти.

– Я ничего с ними не делала!

Я смотрю на Чета, Тео и Френни, молчаливо умоляя помочь мне. Но у них нет на то причин. Я не удивляюсь, когда Френни вдруг начинает говорить:

– Обычно я таким не делюсь. У всех есть право на частную жизнь и ее тайну, особенно, если речь идет о прошлом. Но в данных обстоятельствах я чувствую, что должна. Эмма, пожалуйста, прости меня.

Она смотрит на меня виновато и с жалостью. Мне не надо ни того, ни другого, и я отвожу взгляд.

– Несколько лет назад мисс Дэвис проходила лечение в психиатрической больнице. Мы не знаем, что у нее было за заболевание.

Она говорит, а я смотрю на третий монитор. На прямую трансляцию. Сейчас территория пуста. Нет ни девочек, ни Минди с Кейси. Только дверь, снятая в хичкоковском ракурсе.

– Мы узнали об этом во время проверки. Несмотря на советы адвокатов, мы пригласили ее на лето. Мы не думали, что она представляет угрозу для себя или детей, но все же приняли меры.

Флинн мгновенно понимает:

– И вот поэтому вы установили камеру.

– Да, – признает Френни. – Я подумала, что вам следует знать. Я хотела бы показать вам, что мы хотим помочь с поисками. И я ни в коем случае не имею в виду, что Эмма имела отношение к исчезновению девочек.

Впрочем, всем ясно, что говорит она именно об этом. Я смотрю на монитор и не хочу отводить взгляд, потому что мне снова придется столкнуться с Френни лицом к лицу. Я не уверена, что смогу.

На экране в кадр заходит девочка. У нее прямая спина и уверенный шаг. Она знает, где находится камера. Сначала я думаю, что это кто-то из детей. Возможно, она выскользнула из соседнего коттеджа, чтобы посмотреть на полицию у столовой.

Потом я вижу светлые волосы, белое платье и цепочку на шее.

Это Вивиан.

На записи.

Я издаю полустон, и звучит он страшно и растянуто.

Чет замечает первым:

– Эмма? Что случилось?

Моя рука дрожит, но я показываю на монитор. Вивиан по-прежнему там. Она смотрит в камеру и хитро улыбается, будто знает, что я смотрю. Она машет рукой.

– Вы это видите, да?

– Что? – спрашивает Тео. Его брови хмурятся, и он становится похож на заботливого врача.

– Ее. У «Кизила».

Все они поворачиваются к монитору, подходят ближе и закрывают обзор.

– Там ничего нет, – говорит Тео.

– Вы видели пропавшую девочку? – спрашивает Флинн.

– Вивиан. Я видела Вивиан.

Я пробиваюсь к монитору. Все, что я вижу, это «Кизил» под странным углом. Вивиан там нет. Там вообще никого нет.

Я говорю себе: «Этого не может быть».

Я говорю себе: «Я не схожу с ума».

Но в этом нет никакого толку. Мною завладели паника и страх. Тело немеет. На краю обзора появляется мягкая чернота. Она ползет все ближе, пока я не перестаю видеть что-либо. Моя рука судорожно тянется вперед, пытаясь за что-то ухватиться. Она ищет Тео. Или детектива Флинна.

Слишком поздно.

Рука выскальзывает, хотя ее кто-то хватает, я падаю на пол подвала и тут же теряю сознание.

Пятнадцать лет назад

Толстовка лежала на столе в здании ремесел и искусств. Рукава ее были широко раскинуты. Именно так мать обычно клала вещи, которые я должна была, по ее мнению, носить. Они были на виду и как будто призывали меня надеть их. Однако полиция не хотела, чтобы я надевала эту толстовку. Ей нужно было, чтобы я ее опознала.

– Ты узнаешь ее? – спросила полная женщина-полицейский, мягко улыбаясь.

Я посмотрела на толстовку – оранжевую, с белой надписью «Принстон» на груди – и кивнула:

– Это толстовка Вивиан.

– Ты в этом уверена?

– Да.

Она надевала ее на посиделки у костра. Я помню, потому что пошутила, что в ней Вивиан похожа на маршмеллоу. Она ответила, что пока толстовка защищает от комаров, на моду можно наплевать.

Полицейский на другом конце стола посмотрел на свою коллегу. Он кивнул и быстро сложил толстовку. На нем были латексные перчатки. Я не понимала, зачем.

– Вы нашли ее в «Кизиле»?

Женщина проигнорировала вопрос.

– Вивиан уходила из коттеджа в этой кофте?

– Нет.

– Подумай немного. Не торопись.

– Мне не нужно время. Она была не в ней.

Если я и вышла из себя, то это было оправданно. Девочки пропали больше суток назад, и все теряли надежду их найти. Я чувствовала это по всему лагерю. Напоминало течь в ванне с водой. Оптимизм иссякал по капле. Здание ремесел и искусств заняла полиция. Оттуда они организовывали поисковые отряды, координировали добровольцев и, в моем случае, спокойно допрашивали тринадцатилетних девочек.

Я провела там час прошлым вечером, меня доставала пара детективов, задававших вопросы по очереди. Обмен репликами, этот словесный теннисный матч, утомил меня. У меня даже шея болела, я все время вертела головой, смотря то на одного, то на другого. Что на них было надето? Что сказала Вивиан, выходя из коттеджа? Я умолчала о том, что я сказала ей и как я не пустила их обратно.

Мне было слишком стыдно. И я чувствовала огромную, всепоглощающую вину.

Теперь мне задавали вопросы по новой. Впрочем, у женщины было куда больше терпения, чем у тех детективов. Она выглядела так, словно хочет прижать меня к своей большой груди и сказать, что все будет хорошо.

– Я верю тебе.

– Где вы нашли толстовку?

– Я не имею права разглашать эту информацию.

Я бросила взгляд в дальний угол комнаты. Толстовку передавали еще одному полицейскому штата. Он тоже был в перчатках. Сквозь тонкий латекс светилась его кожа. Он убирал толстовку в картонную коробку для улик. Ужас затопил мое сердце.

– Кто-то из девочек мог поделиться с тобой секретом? Тем, что не знали другие? – спросила она.

– Не знаю.

– У них были секреты?

– Я не знаю, что можно назвать секретом. Я не знаю, кому и что они рассказывали.

Я специально вела себя, как стервозный подросток. Я хотела стереть жалость с ее лица. Я не заслужила подобного отношения. Но женщина наклонилась ближе. Так обычно делала тот крутой психолог из нашей школы. Она всегда говорила, что она нам друг, а не надзиратель.

– По большей части подростки убегают. А убегают они потому, что должны с кем-то встретиться. С бойфрендом. Или любовником. Обычно данного человека не одобряют остальные. Запретный плод. Девочки о таком не говорили?

Я не была уверена, что мне можно отвечать. Я не понимала, что происходит.

– Они убежали? Вы так считаете?

– Милая, мы не знаем. Может, и убежали. Именно поэтому нам нужна помощь. Иногда девочки убегают, чтобы встретиться с парнем, а он в итоге причиняет им вред. Мы не хотим, чтобы кто-то причинил им вред. Мы хотим найти их. Если ты что-то знаешь, нам может помочь любая мелочь. Я буду очень рада, если ты со мной поделишься.

Я вспомнила о книжке «Милые кости». На поле нашли тело мертвой девочки-подростка. Ее убил жутковатый сосед.

– Вивиан кое с кем встречалась.

Глаза женщины засияли, но она тут же отклонилась назад и принудила себя успокоиться.

– Она, случайно, не упоминала имя?

– Вы думаете, он мог что-то с ней сделать?

– Мы узнаем, когда поговорим с ним.

Я решила, что это утвердительный ответ. Это значило, что они думают, будто Вивиан, Натали и Эллисон не просто потерялись. Они думают, что девочки мертвы. Убиты. Три милых скелета где-то в лесу.

– Эмма, – сказала она. – Если ты знаешь его имя, ты должна помочь нам.

Я открыла рот. Сердце колотилось так сильно, что у меня стучали зубы.

– Это Тео. Теодор Харрис-Уайт.

Я не поверила в собственные слова, даже когда произнесла их вслух. Но я хотела верить. Мне хотелось думать, что Тео имеет отношение к исчезновению. Что он может причинить им вред. Ведь он уже сделал больно одному человеку.

Мне.

Он разбил мое сердце и даже не узнал об этом.

И теперь я могу отомстить.

– Ты уверена? – переспросила женщина.

Я попыталась убедить себя, что делаю это не просто из ревности. Тео был как-то в этом замешан, логично? По возвращении Вивиан, Натали и Эллисон должны были отыскать вожатую, раз уж ткнулись в запертый коттедж. Они не стали этого делать, ведь они ушли на несколько часов, а еще пили алкоголь. И то, и то могло привести к отлучению от лагеря. Поэтому они пошли к тому, кому могли доверять. К Тео. Теперь они пропали. Скорее всего, они мертвы. Это не совпадение.

Именно такую ложь я рассказала себе.

– Уверена.

Через несколько минут мне разрешили вернуться в «Кизил». Вокруг здания ремесел и искусств гудели люди. Полицейские, репортеры… Вдали выли ищейки. Полиция начала обыскивать пикап. Я заметила их, когда шла. Они заглядывали внутрь и рыскали в бардачке.

Я отвернулась – и увидела поисковый отряд, возвращавшийся из похода по лесам. Он состоял из жителей города, пришедших помочь. В толпе я увидела несколько знакомых лиц. Работница кухни, которая положила мне блинчики на тарелку четвертого июля (казалось, что прошло несколько недель). Рабочий, все время чинивший что-то в лагере.

И Тео. Он выглядел просто ужасно. Майка потемнела от пота, волосы запутались, на щеке была грязь.

Я бросилась к нему, не зная, что собираюсь делать. Я злилась на Вивиан и была в ужасе, переживала за нее. Я злилась на Тео и была влюблена в него. Я оказалась прямо перед ним, сжала руки в кулаки и стала бить его по груди.

– Где они? – выкрикнула я. – Что ты с ними сделал?

Тео не пошевелился и даже в лице не поменялся.

Мое воспалившееся сознание решило, что он был готов к такому повороту событий, знал, что я его поколочу.

В глубине души он понимал, что заслужил это.

29

Этого не может быть.

Я не схожу с ума.

Слова врезаются в мою голову, как только я прихожу в себя. Я мгновенно сажусь – и ударяюсь лбом о что-то твердое. Голова пульсирует от боли, и я чувствую, что болит она целиком, ломит еще и затылок.

– Ого, – говорит кто-то. – Полегче.

Я несколько мгновений не понимаю, что происходит. Потом осознаю, что я в лагере «Соловей». Что это «Кизил». Что я вломилась головой в верхнюю кровать. Говорит Тео. Он сидит на моем ящике для вещей и читает Сашин «Нэшнл Джеографик». Ждет, пока я очнусь.

Я тру голову, лоб и затылок. Лоб уже проходит, а затылок начинает болеть сильнее.

– Ты здорово навернулась в подвале, – говорит Тео. – Я немного смягчил падение, но ты сильно ударилась головой.

Я вылезаю из кровати и встаю, держась за койку Миранды на случай, если мне понадобится опора. Мои ноги словно гуттаперчевые, но я все-таки могу стоять. Вокруг остаются маленькие обрывки темноты, захватившей меня в Особняке. Я моргаю, и они исчезают.

– Тебе нужно отдохнуть.

Сейчас это невозможно. Не при нем же. Да и руки у меня болят от волнения. Я не могу успокоиться. Я осматриваю коттедж и вижу все то, что уже увидела этим утром. Кровать Саши аккуратно заправлена. Под одеялом Кристал спрятался плюшевый медведь.

– Их так и не нашли?

Тео мрачно качает головой. Ноги начинают дрожать, словно умоляя меня прилечь. Я хватаюсь за койку Миранды еще крепче и продолжаю стоять.

– Флинн рассказал семьям. Он спросил, связывались ли девочки с ними. Ответ отрицательный. Бабушка Миранды даже не знала, что у нее есть мобильный телефон, поэтому мы не знаем, какой у нее оператор.

– Флинн поговорил с работниками кухни?

– Да. Они все живут в соседнем городе и работают в местной школе. Они были рады получить работу на лето. Они приезжают на машине вместе перед завтраком и уезжают после ужина. Прошлым вечером никто не остался в лагере. И никто не приехал рано с утра сегодня. Даже Марвин.

Вся моя информация, все попытки помочь Флинну были лишены смысла. Я чувствую, что в груди копится разочарование, подпирает грудную клетку.

Тео откладывает журнал в сторону и спрашивает:

– Ты хочешь поговорить о том, что случилось в Особняке?

– Не особо.

– Ты сказала, что видела Вивиан.

У меня пересыхает во рту, мне трудно говорить. Язык кажется липким и тяжелым, я не знаю, как произносить слова. Рядом с Тео стоит бутылка воды. Он протягивает ее мне, и я выпиваю все до дна.

– Да. – Я прочищаю горло. – В реальном времени, рядом с коттеджем.

– Но я посмотрел, Эмма. Там никого не было.

– Я знаю. Это…

Я не в состоянии подобрать правильное слово. Галлюцинация? Игра воображения?

– Стресс, – говорит Тео. – На тебя свалилась куча всего.

– Но я видела ее раньше. Много лет назад. Поэтому меня послали лечиться. Я думала, что больше никогда ее не увижу. Но… здесь, сейчас, я ее вижу постоянно.

Тео склоняет голову и смотрит на меня особенным взглядом. Как на пациентов с плохим диагнозом.

– Я поговорил с матерью. Мы пришли к выводу, что не нужно было тебя приглашать сюда, даже с самыми благими намерения. Но мы не думаем, что это твоя вина. Она лежит на нас. Мы недооценили возможный эффект. То, как это на тебя повлияет.

– Ты имеешь в виду, что мне нужно уехать?

– Да. Я думаю, так будет лучше.

– Но девочки?

– Их ищут прямо сейчас. Поисковый отряд разделился на две группы. Одна прочесывает леса справа от лагеря, другая – слева.

– Мне нужно идти с ними, – говорю я, нетвердо шагая к двери. – Я хочу помочь.

Тео перекрывает дорогу:

– Ты не в том состоянии, чтобы бродить по лесам.

– Я должна найти их.

– Их найдут. – Тео хватает меня за руки и удерживает на месте. – Обещаю. Мы думаем добавить людей завтра, если понадобится. За двадцать четыре часа мы обыщем каждый квадратный метр этой территории.

Я не напоминаю ему, что подобные меры ни к чему не привели пятнадцать лет назад. Тогда обыскали все. Нашли только толстовку.

– Я остаюсь, – настаиваю я. – Я не уеду, пока их не найдут.

Вдалеке слышится тарахтение. Оно разносится по долине подобно грому. К поискам присоединился вертолет. Звук мне знаком, потому что я его слышала пятнадцать лет назад. Коттедж трясется, когда вертолет пролетает прямо над нами, очень низко, едва не касаясь верхушек деревьев. Тео морщится, словно от боли.

– Мать не доверяет тебе, Эм, – громко говорит он, стараясь перекричать вертолет. – Я и в себе-то не уверен.

Я тоже прибавляю громкости:

– Клянусь, я ничего им не сделала!

– Как ты можешь быть в этом уверена? Ты бы вообще ничего не запомнила из прошлой ночи, и это было бы вполне нормально.

Вертолет улетает прочь, в сторону озера. В коттедже воцаряется тишина. В ней висят слова Тео – и подразумеваемое обвинение.

– О чем ты говоришь?

– Флинн пообщался с преподавателями. Со всеми. Кейси говорит, что видела тебя у душевых и что ты выглядела пьяной. Бекка призналась, что вы выпили бутылку виски, пока все были на костре.

– Я сожалею. – Мой голос звучит так тихо, что я удивляюсь, что Тео его слышит.

– Так ты пила прошлой ночью?

Я киваю.

– Боже мой, Эмма. Тебя могли увидеть девочки.

– Я сожалею, – повторяю я. – Я поступила глупо и неправильно. Я вообще не знаю, что на меня нашло. Но это не означает, что я что-то сделала с девочками. Ты же видел запись. Ты видел, что я пошла их искать.

– Или пошла по следу. Трудно сказать с уверенностью, что это было.

– Неправда. Ты меня знаешь. И ты знаешь, что я бы не причинила им вреда.

У него нет никаких причин мне верить. В конце концов, я столько раз врала. Одно его слово – и я окажусь в той же ситуации, что и он пятнадцать лет назад. Я прекрасно понимаю, что мы поменялись местами.

Я склоняю голову и смотрю в его карие глаза, принуждаю посмотреть на меня. Я хочу, чтобы он меня увидел. По-настоящему. Если он это сделает, он узнает ту девочку, которой я когда-то была. Он узнает тринадцатилетного подростка, который его обожал, и перестанет обращать внимания на двадцативосьмилетнюю женщину с кучей проблем.

– Пожалуйста, поверь мне, – шепчу я.

Проходит мгновение. Одна секунда, но мне кажется, что она длится вечность. Моя судьба висит на волоске. Потом Тео шепчет:

– Верю.

Я киваю. Я невероятно благодарна. Я почти плачу от счастья.

Потом я его целую.

Неожиданно для нас обоих. Как в прошлый раз, только с большей силой. Я делаю это не от смелости, а от отчаяния. Исчезновение девочек лишило меня всяких сил. Я хочу, чтобы меня что-то отвлекло. А ведь накануне я этого избегала. Сейчас я жажду этого. Я мечтаю о том, чтобы хоть секунду не думать о произошедшем.

Тео стоит спокойно и не реагирует, хоть я и прижалась к его губам. Но вскоре он целует меня в ответ, и обстановка накаляется.

Я прижимаюсь к нему и кладу ладони на его грудь. Не бью, а глажу. Он обвивает меня руками, держит, притягивает еще ближе. Я знаю, в чем дело. Я отвлекаю его, а он – меня. Мне все равно. Его губы скользят по моей шее, а рука забирается мне под рубашку.

Снаружи снова доносится гудение. Еще один вертолет. Или тот же – возвращается, сделав круг. Он летит прямо над «Кизилом». Так громко, что я не слышу ничего, кроме рева турбин. Окно дребезжит.

Тео поднимает меня, несет на кровать, опускает на нее. Он снимает рубашку, и я вижу шрамы. Десяток по меньшей мере. Они рассекли кожу от плеча до живота. Они выглядят как следы когтей. Я думаю об аварии. Искореженный металл, выбитое стекло, осколки режут кожу и обнажают кость.

Все эти шрамы – моя вина.

Все до единого.

Тео лежит на мне. Он тяжелый, теплый и спокойный. Но я не могу продолжать. Мне нельзя отвлекаться.

– Тео, погоди.

Он отстраняется и смотрит непонимающе:

– Что случилось?

– Я не могу. Я должна кое-что тебе сказать. – Я выползаю из-под него и иду в противоположный угол.

Там, по крайней мере, я не смогу вытянуть руку и прикоснуться к шрамам, пробежать пальцами по каждому.

Вертолет уже пролетел, но я слышу, как он грохочет над озером, а потом наконец затихает вдали.

– Я знаю. Я знаю про тебя и Вивиан, Тео.

– Ничего не было.

– Ты можешь не лгать. Нет необходимости.

– Я не лгу. О чем ты?

– Я видела тебя, Тео. Тебя и Вивиан. В душе. Я видела, и у меня разбилось сердце.

– Когда? – спрашивает он.

– В ту самую ночь.

Мне не нужно ничего говорить. Тео все понимает. Тео знает, почему я его обвинила. Зачем сказала то, что преследует его и по сей день. Он садится и трет подбородок. Пальцы скользят по щетине.

Я всегда думала, что правда меня освободит. Что я испытаю облегчение. Что оно зальет меня с ног до головы. На самом деле я чувствую только вину. Я чувствую, что я жалкая. Я испытываю огромную, всепоглощающую печаль.

– Мне так жаль. Я была глупой, маленькой, я волновалась за девочек. У меня было разбито сердце. Женщина-полицейский спросила меня, был ли у кого-то из них тайный бойфренд, и я сказала, что ты встречаешься с Вивиан.

– Но это не так.

– Тео, я видела тебя.

– Ты видела кого-то. Не меня. Да, Вивиан заигрывала со мной. Да, она дала мне понять, что не против. Но мне это было неинтересно.

Я проигрываю тот момент в голове. Стоны, заглушенные душем. Щель между досками. Вивиан прижата к стене, волосы спускаются по спине мокрыми прядями, извиваются, как змеи. Тео сзади. Он двигает бедрами. Целует ее в шею.

Лицо.

Я не видела его лица.

Я просто решила, что это Тео. Наверное, потому, что видела его в душе.

– Это был ты. Больше некому. В лагере не было мужчин.

В этот самый момент я понимаю, что неправа. В лагере был кое-кто еще. Почти ровесник Тео. Его не замечали, он просто выполнял свою работу, прятался на видном месте.

– Смотритель.

– Бен, – с отвращением выдыхает Тео. – Если он сделал что-то подобное тогда, кто знает, на что он способен сейчас.

30

– Расскажите мне о девочках, – говорит детектив. – О пропавших. Вы с ними общались.

– Наверное, я их видел. Точно не помню, но должен был.

– Вы общались с кем-нибудь в лагере?

– Разве только случайно. Если мне нужно было пройти, я мог извиниться и попросить их отойти. А так я обычно погружен в работу.

Сидя на детском стуле, он смотрит на нас, подолгу задерживаясь взглядом на каждом. На мне. На Тео. На Флинне.

Мы находимся в здании ремесел и искусств. Столовую на ужин заняли дети и преподаватели. Я заметила, что они заходят внутрь с мрачными лицами. Мы с Тео спешили в здание по соседству. Кто-то плакал. Большинство шло с отсутствующим видом, словно не веря в происходящее. Я заметила это во взглядах. Они подняли глаза, чтобы посмотреть на вертолет, делавший еще один круг над лагерем.

И так мы очутились здесь, в бывшей конюшне, раскрашенной под волшебный лес, залитой светом гудящих люминесцентных ламп. Я стою рядом с Тео, но все же не бок о бок, а на расстоянии метра. Я все еще не до конца ему доверяю. Я полагаю, что он чувствует то же самое по отношению ко мне. Но на данный момент мы союзники. И пускай нам неловко, но нас объединяет подозрение по отношению к человеку, чье полное имя я узнала только что.

Бен Шумахер.

Смотритель. Мужчина, занимавшийся сексом с Вивиан. Он может знать, где находятся Миранда, Кристал и Саша. Я позволяю Флинну говорить и храню молчание. На самом деле мне хочется бить Бена Шумахера до тех пор, пока он не расскажет мне, где девочки и что он с ними сделал.

Мне кажется, что он способен причинить вред. Он выглядит крепким человеком. Он провел большую часть жизни на природе. У него мозоли на руках, а кожа на носу облупилась. Он крупный, его мускулы видны даже под фланелевой рубашкой и белой майкой.

– Где вы были сегодня утром в пять часов? – спрашивает Флинн.

– Наверное, на кухне. Готовился приступать к работе.

Флинн кивком головы указывает на обручальное кольцо на пальце Бена.

– Ваша жена может это подтвердить?

– Надеюсь. Она была вместе со мной. Но до первой чашки кофе она сама не своя.

Бен смеется. Мы молчим. Он откидывается на спинку стула и спрашивает:

– А почему вы мне задаете эти вопросы?

– Чем вы занимаетесь? – игнорирует его Флинн.

– Я смотритель. Я ведь уже сказал.

– Я знаю. Но что конкретно входит в ваши обязанности?

– Все, что потребуется. Стригу лужайки. Ухаживаю за домами.

– То есть вы поддерживаете порядок?

– Ага, – Бен ухмыляется тому, как неучтиво описали его должностные функции. – Поддерживаю.

– И сколько вы работаете на лагерь?

– Я не работаю на лагерь. Я работаю на семью. Иногда я занимаюсь лагерем, а иногда чем-то другим.

– Тогда сколько времени вы работаете на Харрис-Уайтов?

– Около пятнадцати лет.

– Значит, вы были тут первый раз, когда лагерь закрылся?

– Точно.

Флинн помечает информацию в том самом блокноте, куда он записывал все мои бесполезные показания.

– И как вы получили работу?

– За год до того я окончил школу. Работал то там, то сям в городе. Едва держался на плаву. Услышал, что миссис Харрис-Уайт ищет смотрителя, и сразу примчался. С тех пор и работаю.

Флинн поворачивается к Тео, ища подтверждение словам Бена.

– Это правда, – говорит тот.

– Пятнадцать лет – долгий срок для одной работы, – замечает Флинн. – Вам нравится у Харрис-Уайтов?

– Это приличная работа. Хорошая зарплата. Я могу содержать дом и кормить семью. Мне не на что жаловаться.

– А что насчет ваших работодателей? Они вам нравятся?

Бен смотрит на Тео с непроницаемым выражением лица:

– Я же сказал, жаловаться не на что.

– Но вернемся к общению с девочками, – меняет тему Флинн. – Вы уверены, что не вступали с ними в контакт? Возможно, вы что-то делали в коттедже.

– Он ставил камеру у «Кизила», – говорит Тео.

Флинн и это помечает в блокноте.

– Как вы знаете, мистер Шумахер, это коттедж, в котором жили пропавшие девочки. Вы видели кого-то из них, когда ставили камеру?

– Нет.

– А что скажете насчет старшей? Ее зовут Миранда. Мне сказали, что другие работники знали ее. Она выделялась.

– Не я. Я всегда занимаюсь своими делами. А лагерь – не мое дело.

– А что насчет того лета? Вы считали так же тогда, пятнадцать лет назад?

– Да.

Флинн хочет записать его ответ в блокнот, но замирает, не касаясь ручкой бумаги.

– Я даю вам второй шанс. Измените свой ответ, чтобы мне не пришлось тратить время и записывать ложь.

– Почему вы думаете, что я лгу?

– Одну из пропавших девочек звали Вивиан Хоторн. Вы, наверное, ее помните.

– Я помню, что ее так и не нашли.

– Мне сказали, что вы вступили в отношения с мисс Хоторн. А это сильно противоречит вашим словам. Вы явно занимались не своими делами. Это правда? Вы встречались?

Я ожидаю, что он будет отрицать. Бен смотрит на нас дерзко и слегка улыбается, а потом говорит:

– Ну да. Хотя я бы не назвал это отношениями.

– Вы вступили в сексуальный контакт?

– Именно. Причем один раз.

Бен ухмыляется еще сильнее. Я едва держусь, чтобы ему не врезать, и произношу:

– Ей было всего шестнадцать. Вам это известно, да?

– А мне – всего девятнадцать, – отвечает он. – Мне казалось, что разница в возрасте не очень-то большая. Кроме того, ничего незаконного в этом нет. Сейчас у меня три своих дочери, и я очень хорошо знаю законы о связи с несовершеннолетними.

– Но вы понимали, что это плохая идея, – говорит Флинн. – В противном случае вы бы признались кому-то после исчезновения мисс Хоторн и ее подруг.

– Я был в курсе, что копы обвинят меня. Ведь дело в этом, да? Вы стоите тут и думаете, что я имею отношение к тому, что случилось с бедняжками.

– А вы имеете?

Бен вдруг резко поднимается на ноги, а стул отъезжает назад. На его висках вздуваются вены, руки сжаты в кулаки. Он будто хочет ударить Флинна.

– Я отец. Я бы сошел с ума, если бы мои девочки пропали. Мне плохо делается от одной мысли. Вы должны их искать, а не спрашивать меня о всякой чуши, которую я делал пятнадцать лет назад.

Он замолкает, выбившись из сил. Его грудь ходит ходуном, но он опускает руки. Становится видно, что он ужасно устал. Он находит откатившийся стул и снова садится.

– Вперед, задавайте свои чертовы вопросы. Я отвечу на все. Мне нечего скрывать.

– Тогда вернемся к Вивиан Хоторн, – говорит Флинн. – Как начались ваши отношения?

– Я не знаю. Оно… просто случилось само собой.

– Вы выступили инициатором?

– Вот уж нет. Я сказал, я не хотел попасть в неприятности. Да, я видел ее в лагере. Ее трудно было не заметить.

– Она казалась вам привлекательной?

– Конечно. Она была очень сексуальной, и она сама это знала. Но она отличалась от других девушек. Она была уверенной и другой.

– Поясните.

– Остальные были гордыми. Они не смотрели на меня. Будто меня не существовало. Задирали нос. Вивиан была не такой. В самый первый день она подошла и представилась. «Я не помню тебя, тебя не было тут в прошлом году». Вот что она мне сказала. Она спросила про мою должность, сколько я тут. Проявила дружелюбие, и это было здорово. Такая крутая девушка обратила на меня внимание.

Он и в самом деле описывает поведение Вивиан. Она была мастером обольщения. И она не видела разницы между девятнадцатилетним смотрителем и тринадцатилетней девочкой. Она знала, что именно сказать и сделать, чтобы ты чувствовал себя в центре внимания, даже если ты сам не знал.

– Мы немного общались в первые дни. Она подходила ко мне во время обеда и болтала по несколько минут. И я узнал, чего она хочет. Она не особенно смущалась.

Флинн записывает это и все делает долгую паузу:

– Сколько раз вы вступали в половую связь?

– Один.

– Вы помните число?

– Это было четвертое июля, – отвечает Бен. – Я вкалывал допоздна, хотел хорошенько стрясти с миссис Харрис-Уайт за переработку. Все девочки пошли на костер, а я уже собирался домой. И тут появилась Вивиан. Она ничего не сказала. Просто подошла ко мне и поцеловала. А потом пошла прочь, поглядывая на меня. Я пошел за ней.

Он не расписывает подробности. Не то чтобы они мне были нужны. Я знаю остальное.

Я все еще не понимаю причин.

– В ночь на пятое июля мисс Хоторн и остальные исчезли.

– Я знаю, – кивает Бен. – Не стоит напоминать.

– И что вы сделали, когда все закончилось?

– Вивиан ушла первой. Я помню, что она спешила. Она сказала, что кто-нибудь заметит ее отсутствие. Она оделась и ушла.

– Тогда вы видели ее в последний раз?

– Да, сэр. – Бен замолкает и чешет затылок, задумавшись над вопросом. – Вроде того.

– Так вы видели ее еще раз?

– Ее не видел, – поясняет Бен. – Видел кое-что, что она оставила.

– Не понимаю, – Флинн озвучивает наши мысли.

– Я вышел из душевых следом за Вивиан. По дороге домой, в машине, я понял, что потерял ключи. Связку от лагеря.

– А конкретнее?

– У меня были ключи от всех зданий. От Особняка. От столовой. От сарая. От душевых.

– И от коттеджей?

Бен снова слегка ухмыляется:

– Думаю, вы бы этого хотели. Все оказалось бы так просто. Нет, у меня не было ключей от коттеджей.

Флинн смотрит на Тео, снова ища подтверждения слов Бена. Тот кивает:

– Он говорит правду.

– Я думал, они выпали у меня из кармана в душевых, – продолжает Бен. – Или где-то еще. Когда я приехал на работу следующим утром, девочки уже пропали. Тогда никто не волновался. Их не было пару часов, все думали, что они вернутся. Я пошел искать ключи. Они были в сарае за Особняком. Дверь оказалась открыта. Ключи были в замке.

– Вы думаете, их там оставила мисс Хоторн?

– Да. Я думаю, она взяла их у меня, когда мы были в душевых.

– Что хранилось в сарае?

– Всякое оборудование. Газонокосилка. Цепи для колес на зиму. Всякое такое.

– Зачем ей нужно было в сарай?

Вопрос заставляет Бена пожать плечами:

– Черт его знает.

Я знаю. Вивиан брала лопату. Ту самую, которой она уже рыла тайник для дневника.

– Ты должен был нам все рассказать, – говорит Тео. – Все. Но ты умолчал. Мы не можем тебе больше доверять.

Бен смотрит на него жестко. В его глазах горит плохо замаскированное раздражение.

– Не смей мне такое говорить, Теодор, – выплевывает он ожесточенно, словно имя Тео имеет дурной привкус. – Ты думаешь, что лучше меня? Только потому, что богачка забрала тебя из приюта? Да ты просто везучий.

Тео бледнеет. Я не понимаю, от шока или от гнева. Он открывает рот, чтобы ответить, но тут снаружи раздается все нарастающий звук. Кто-то кричит. Голос отражается от поверхности воды.

– Я что-то вижу!

Тео в панике оборачивается ко мне:

– Это Чет.

Мы выбегаем из здания ремесел и искусств. Первым несется Флинн, и я удивляюсь тому, насколько он быстр. Из столовой выбегают девочки. Они толкаются и хватаются друг за друга. Некоторые из них плачут от страха, хотя никто не понимает, что происходит. Чет стоит на берегу озера и показывает на предмет в воде.

Каноэ.

Не у пристани. На плаву.

Оно покачивается в сотне метров от берега, слегка завалившись набок. Сразу ясно, что им никто не управляет.

Я вбегаю в озеро и несусь, высоко поднимая ноги, пока вода не достигает бедер. Я падаю вперед и плыву, гребя все быстрее и быстрее по направлению к каноэ. За моей спиной то же самое проделывают Тео и Чет. Я вижу их за своим плечом, когда делаю небольшую паузу, чтобы перевести дыхание.

Я первая добираюсь до каноэ. За мной следует Чет, потом – Тео. Каждый из нас хватается за бортик одной рукой, а другой начинает грести к берегу. Это дается с трудом. Мокрые пальцы соскальзывают с каноэ, гребем мы не в такт, из-за чего оно раскачивается из стороны в сторону.

Почти добравшись до суши, мы встаем и вытягиваем каноэ на берег. К тому моменту нас поджидает целая толпа. Флинн, Бен Шумахер. Дети с вожатыми. Минди, Лотти и Френни наблюдают за нами с задней террасы. Я смотрю в каноэ, и у меня слабеют ноги.

Оно пустое.

Нет ни весел, ни спасательных жилетов, ни людей.

На дне лежит только пара очков. Они скручены, словно выжатая тряпка, одно из стекол покрыто паутиной трещин.

Флинн достает их из каноэ, не касаясь пальцами. Он использует платок.

– Кто-нибудь знает, чьи они?

Я смотрю на красную оправу и все еще стою на ногах. Хотя должна снова упасть в обморок. Я с трудом киваю и тихо говорю:

– Это очки Саши.

31

В «Кизиле» я ложусь на нижнюю койку и пытаюсь собрать факты воедино. Пока что у меня ничего не получается. После обнаружения каноэ я побежала в душевые. Там меня стошнило. Я проплакала в душе полчаса, затем переоделась. Сейчас я держу в руках плюшевого мишку Кристал, а детектив Флинн снова смотрит на меня недоверчиво.

– Вы сделали очень интересную вещь. Вот так вот взяли и поплыли к каноэ.

– Было бы лучше, если бы я позволила ему исчезнуть?

Флинн продолжает стоять по центру комнаты. Наверное, это демонстрация силы. Он хочет дать мне понять, кто тут главный.

– Было бы лучше, если бы вы позволили полиции достать каноэ. Это улика. Теперь на ней следы трех человек.

– Мне жаль, – выдавливаю я из себя.

Он явно хочет это услышать.

– Может быть, жаль, а может, и нет. Может быть, вы сделали это специально. Чтобы спрятать улики или отпечатки пальцев, оставленные ранее.

Флинн делает паузу. Я не знаю, чего он ждет. Признания? Отрицания?

– Это просто нелепо, – говорю я.

– Да ну? Тогда объясните это.

Он лезет в карман и достает прозрачный пластиковый пакет. Внутри серебряная цепочка с тремя птичками.

Мой браслет.

– Я знаю, что он принадлежит вам, – говорит Флинн. – Три человека подтверждают, что видели его на вас.

– Где вы нашли его?

– В каноэ.

Я сильнее вцепляюсь в игрушку Кристал, чтобы подавить накатившую тошноту. Коттедж начинает вращаться. Меня снова мутит. Я в сотый раз говорю себе, что этого не происходит.

Но оно все-таки происходит.

Уже произошло.

– Потрудитесь объяснить, как он туда попал. Я знаю, что он не был на вас, когда вы поплыли за каноэ.

– Я… потеряла его. – От шока я едва могу произнести самые простые слова. – Вчера.

– Потеряли. Как удобно.

– Застежка сломалась. – Я делаю паузу и перевожу дух, стараясь не звучать безумно. – Я починила ее. Закрепила леской. Но в какой-то момент он с меня свалился.

– Вы не помните, когда?

– Я не сразу заметила.

Я замолкаю. Он ничего не поймет. Я сама не понимаю. Браслет был на моей руке, а потом его не стало. Я не знаю, в какой момент он перешел из одного состояния в другое. Вот он висит, а вот он потерян.

– Так как он, по-вашему, попал в каноэ?

– Может быть, его нашли девочки. Подняли и собирались отдать мне.

Версия притянута за уши. Даже я это вижу. Но больше вариантов нет, этот – самый логичный. Миранда видела, как я кручу браслет, во время урока рисования. Я с легкостью представляю: вот она замечает его на земле, поднимает и кладет в карман. Либо же… его нашел похититель.

– А что если меня хотят подставить?

Это не оформленная мысль, а отчаянная попытка перетянуть Флинна на свою сторону. Но с каждой секундой она кажется мне все более вероятной.

– Браслет потерялся вчера, до исчезновения. А сегодня он в каноэ, вместе со сломанными очками Саши. И вы мне говорите про удобство? А что если похититель бросил браслет, чтобы выставить меня виноватой?

– Я думаю, вы и сами справляетесь с этой задачей.

– Я не трогала девочек! Сколько раз мне повторить, чтобы вы поверили?

– Я бы и хотел вам поверить, но это сложно, мисс Дэвис. Вы видите людей, которых нет. У вас теории заговора. С утра вы сказали мне, что к похищению приложила руку Франческа Харрис-Уайт. А менее часа назад вы были уверены, что это смотритель.

– Может быть, это и правда он.

Флинн качает головой:

– Мы говорили с его женой. Она подтверждает, что он был на кухне в пять утра. В точности, как он описывает. А еще пятнадцать лет назад вы много чего сказали по поводу Тео Харрис-Уайта. Вы ведь обвинили его тогда?

К щекам приливает жар.

– Обвинила.

– Могу только предположить, что сейчас вы считаете это ошибкой.

Я смотрю в пол:

– Считаю.

– Мне было бы интересно узнать, в какой момент вы перестали обвинять его и начали думать, что он ни при чем. Вы так и не забрали своих слов. Официально мистер Харрис-Уайт – по-прежнему подозреваемый в том деле. Теперь у вас есть кое-что общее.

Я краснею еще сильнее, на этот раз от гнева. Я лишь немного сержусь на Флинна. По большей части я злюсь на себя. Мой поступок был ужасен. Так или иначе, я больше не могу слушать Флинна.

– Вы предъявите обвинение?

– Пока нет. Девочек не нашли, ни живых, ни мертвых. Браслет еще ни о чем не говорит. Разве только в лаборатории на нем обнаружат следы их ДНК.

– Тогда выметайтесь из коттеджа и приходите потом.

Я ни секунды не жалею о сказанном, хотя почти наверняка лишь усугубляю его подозрения. Мне приходит в голову, что подобную фразу можно расценить как признание вины. Флинн, однако, поднимает руки в извиняющемся жесте и идет к двери.

– Пока что мы закончили, – говорит он. – Но я буду за вами наблюдать, мисс Дэвис.

И не только он. Я уже привыкла, ведь на стене висит камера, а у окна постоянно стоит Вивиан.

Флинн открывает дверь, и я слышу звук моторов полицейских лодок. Они прибыли вскоре после того, как мы нашли каноэ. Вертолет продолжает наматывать круги, каждый раз заставляя коттедж ходить ходуном.

Я не помню, когда к поискам подключили вертолет пятнадцать лет назад: в первый день или во второй. Лодки и добровольцы точно прибыли раньше. Люди с мрачными лицами и в оранжевых жилетах идут в лес. Лодки прочесывают озеро – и сдаются, когда там находят толстовку Вивиан. Сразу после этого приводят собак, на второй день. Им дали понюхать вещи из ящиков девочек. К тому моменту Френни уже решила закрыть лагерь. Собаки лаяли, рыдающих девочек грузили в автобусы или сажали во внедорожники, за рулем которых сидели взволнованные родители.

Мне не повезло. Я ждала лишний день, для целей расследования, как мне сказали потом. Еще одни сутки на этой койке. И чувствовала я себя так же, как сейчас.

Вертолет делает еще один круг, и я слышу стук в дверь.

– Войдите, – говорю я.

Я слишком устала и измучилась тревогой, чтобы подняться и открыть.

В коттедж заглядывает Бекка. Я удивлена, учитывая то, на какой ноте мы распрощались. Сначала я думаю, что она хочет выразить соболезнования. Я было отворачиваюсь, чтобы избежать взгляда, наполненного жалостью. Но тут я замечаю, что у нее в руках фотоаппарат.

– Если ты пришла сделать снимки, выметайся.

– Слушай, я знаю, ты злишься, что я рассказала полицейскому, что мы пили. Извини. Я испугалась и сказала правду. Я не думала, что они начнут подозревать тебя. Если тебя это утешит, я тоже выгляжу не лучшим образом в глазах следствия.

– Насколько мне известно, из твоего коттеджа никто не исчезал. Все на месте.

– Я пытаюсь помочь, Эмма.

– Мне не нужна твоя помощь.

– Это не так. Ты бы послушала, что они говорят про тебя. Все думают, что это сделала ты. Что ты сошла с ума и что-то с ними сотворила. Что они исчезли, как Вив, Натали и Эллисон.

– И ты тоже?

Бекка отчетливо кивает:

– И я. Не вижу смысла лгать. А потом я стала смотреть фотографии, которые сделала с утра. Вдруг на снимке попадется какая-нибудь зацепка.

– Не стоит играть в детектива.

– Ну, я справляюсь лучше, чем ты, – замечает она. – Кстати, все в курсе. Ты не очень-то аккуратно шныряла по лагерю со своими изысканиями. Кейси сказала мне, что видела, как ты заходишь в Особняк.

Разумеется. Лагерь «Соловей» по-прежнему полнится сплетнями, как и пятнадцать лет назад. Может быть, теперь их даже больше. Одному богу известно, что про меня говорят. Наверное, что я псих, что у меня мания, что я наделала ошибок. Виновата во всем.

– Я не шныряла. И я думаю, ты что-то нашла. Зачем иначе тебе приходить?

Бекка садится на пол рядом с моей кроватью и держит камеру так, чтобы мне было видно. На экране я стою в Полуночном озере, а Френни бежит за мной. Я снова понимаю, что Бекка – отличный фотограф. Она четко запечатлела момент абсолютного ужаса. Я даже вижу, что края рубашки Френни темнеют от воды.

Тео расположен точно по центру. Он стоит в шортах на полпути к озеру. Бледные следы от шрамов хорошо заметны в утреннем свете. Я не обратила на них внимание. Мысли были заняты другим.

За Тео возвышается Особняк. На террасе стоят Чет и Минди. Он одет в спортивные шорты и майку. Она – в удивительно закрытую и скромную хлопковую ночнушку.

– А вот обратная точка, – говорит Бекка.

На следующей фотографии – толпа девочек, сбежавшихся на мои крики. Они цепляются друг за друга. На заспанных розовых лицах – страх.

– Я их сосчитала. Семьдесят пять человек. Девочки, преподаватели, вожатые. Семьдесят пять из восьмидесяти.

Теперь уже я принимаюсь за подсчеты. Троих нет на фото по понятным причинам. Это Саша, Миранда и Кристал. Меня там тоже нет, потому что Френни ведет меня из воды. Пятая – Бекка. Она делает снимок.

– Не понимаю, на что ты намекаешь.

– Во всем лагере нашелся один человек, который не вышел посмотреть, что происходит. Странно, правда?

Я выхватываю камеру и подношу экран поближе к лицу, пытаясь понять, кого не хватает. Я узнаю почти всех девочек. Я видела их либо на уроках живописи, либо просто в лагере. Вижу Роберту и Пейдж. Они смотрят друг на друга тревожно. Вижу Ким, Данику и еще трех вожатых. Они толпятся рядом со своими маленькими соседками. Позади стоит Кейси – ее я узнаю по рыжим волосам.

Я возвращаюсь к предыдущему кадру. Мы с Френни в озере, Тео на траве, Чет и Минди – на террасе.

Не хватает Лотти.

– Теперь ты поняла?

– А ты уверена, что ее нет? – Я снова смотрю на фото, пытаясь разглядеть хоть намек на нее за спинами Чет и Минди, но напрасно.

– Абсолютно. И у меня возникает вопрос: почему?

Я не могу придумать хорошего объяснения. Я орала так громко, что на берег высыпал весь лагерь. Лотти должна была услышать. Да, возможно, существует разумное объяснение. Вдруг она крепко спит? Или пошла в душ, и мои вопли заглушил шум воды?

Но потом я вспоминаю про браслет. Мне кажется, он до сих пор висит у меня на запястье. Фантомное ощущение. Последний раз я смотрела на него в Особняке. Я обыскивала гостиную.

А потом пришла Лотти.

Может быть, он свалился. Или она взяла его, пока я смотрела на старые фотографии лагеря. На данный момент он стал чем-то вроде Розеттского камня для расшифровки произошедшего. Вивиан упомянула Лотти мельком. Та поймала ее в кабинете и рассказала Френни. Я даже значения не придала этой детали. Меня очень отвлекала темная тайна Френни.

Теперь я думаю, не просчиталась ли, особенно в свете нашего с ней столкновения. Она рассказала мне, как ее семья десятилетиями служила клану Харрис-Уайтов. Преданность, передающаяся из поколения в поколения. Где проходит ее граница?

Лотти могла что-то сделать, поняв, что Вивиан раскрыла секрет Френни? А потом повторить тот же номер со мной? В качестве безумного предупреждения?

– Возможно, – говорю я вслух, – Лотти там не было потому, что она знала, что происходит.

Пятнадцать лет назад

После происшествия с Тео я провела остаток дня, рыдая на своей кровати. Я плакала так сильно, что к наступлению ночи подушка пропиталась слезами, стала мокрой и соленой, липла к щеке. Дверь коттеджа распахнулась, и я подняла голову. Пришла Лотти. Она торжественно внесла внутрь поднос с едой из столовой. Пицца. Салат. Бутылка сока.

– Дорогая, тебе нужно поесть, – сказала она.

– Я не хочу, – ответила я.

На самом деле я просто умирала с голоду. Желудок подводило от боли. Я не ела с тех пор, как девочки ушли из коттеджа.

– Голодовкой никому не поможешь. – Лотти поставила поднос на мой ящик. – Тебе нужно поесть. Ты должна быть готова к возвращению подруг.

– Вы правда думаете, что они вернутся?

– Конечно.

– Тогда я их дождусь.

Лотти терпеливо улыбнулась.

– Я оставлю поднос здесь на тот случай, если ты передумаешь.

Как только она ушла, я слезла с кровати и пошла на запах еды как дикая кошка. Я даже не посмотрела на салат, а сразу вцепилась в пиццу. Я проглотила два куска, но боль только усилилась. Это был не голод. У меня болело сердце.

Вина.

Я сказала Вивиан ужасную вещь, когда она уходила.

Я заперла дверь.

Я весь день убеждала себя, что просто ответила на вопрос той женщины. Но в глубине души я знала правду. Я назвала имя Тео, тем самым обвинив его в том, что он причинил вред Вивиан, Натали и Эллисон. И все потому, что он предпочел Вивиан мне.

Да разве это неожиданно? Я была тщедушным, плоскогрудым ничтожеством. Разумеется, Тео выбрал ее. Теперь, наверное, он ненавидит меня. Как и все остальные. Я не могла их винить. Я ненавидела себя куда сильнее.

Так что я очень удивилась, когда Френни чуть позже пришла в коттедж.

Она провела со мной предыдущую ночь. Она не хотела, чтобы я была одна, и пришла со спальным мешком, едой, закусками и парой настольных игр. Когда настало время спать, Френни развернула мешок рядом с моей койкой. Там она и осталась. Она пела мне песни «Битлз» нежным, мягким голосом, пока я не заснула.

Она вернулась. В руках у нее сумка с едой, игры и спальный мешок.

– Я только что говорила с твоими родителями, – объявляет она. – Они приедут с утра и заберут тебя домой. Так что давай-ка отдохнем в твою последнюю ночь здесь.

Я посмотрела на нее, оторвавшись от залитой слезами подушки, и ничего не поняла.

– Вы сегодня тоже будете здесь?

– Конечно, дорогая. Нельзя оставаться в одиночестве.

Она положила мешок на пол и начала его разворачивать.

– Вам не стоит спать на полу.

– А как иначе? Пусть кровати будут свободными. Твои друзья вернутся с минуты на минуту.

Я представила, как Вивиан, Натали и Эллисон открывают дверь и заваливаются внутрь, грязные, усталые, но живые. «Мы потерялись, – сказала бы Вивиан. – Потому что Эллисон не умеет пользоваться компасом». Эта мысль меня успокоила, и я посмотрела на дверь, ожидая, что все так и будет. Но она не открылась, и я снова принялась плакать.

– Ну-ка перестань, – сказала Френни, придвинувшись ко мне. – Не надо больше плакать, Эмма.

– Их нет уже так долго.

– Я знаю, но мы не можем терять надежду. Никогда.

Она гладила меня по спине, нежно и успокаивающе, пока я не утихомирилась. Я стала вспоминать, делала ли так моя мать, когда я болела или расстраивалась. Я решила, что нет, поэтому от прикосновения Френни мне стало еще лучше.

– Эмма, мне нужно кое-что знать, – сказала она почти шепотом. – Ты же не думаешь, что Тео навредил девочкам?

Я промолчала от страха. Я не могла тогда забрать свои слова обратно. Да, Тео попал в беду. Но я знала, что окажусь на его месте, если признаюсь во лжи.

И расскажу, что не пустила Вивиан, Натали и Эллисон внутрь.

И признаюсь, что мы поругались до их ухода.

Сколько лжи! Каждая из них висела на мне камнем, и я едва могла дышать. У меня было два варианта. Признаться и освободиться или взять на себя еще одну и надеяться, что привыкну к этой ноше.

– Эмма? – настойчиво позвала Френни. – Ты так думаешь?

Я промолчала.

– Все ясно.

Френни убрала руку, но я успела почувствовать легкую дрожь в ее пальцах. Они прошлись по моей спине – и исчезли. А вместе с ними и Френни. Она не сказала ни слова. Я провела всю ночь в одиночестве, лежа на нижней койке и думая о том, каким чудовищем стала.

С утра в дверь «Кизила» постучала Лотти. Она сказала, что за мной приехали родители и мы можем отправляться домой. Я так и не уснула, поэтому вещи уже давно были собраны. Содержимое ящика из карии было переложено в чемодан еще на рассвете.

Я вынесла его из коттеджа. Лагерь превратился в настоящий город-призрак. В коттеджах было тихо и темно. Пугающую тишину прерывал только звук мотора «Вольво» моих родителей, стоявшего у столовой. Мать вылезла из машины и открыла багажник, а потом смущенно улыбнулась Лотти. Будто меня забирали домой, потому что я описалась в спальнике.

– Френни передает извинения, она не может попрощаться, – сказала Лотти, делая вид, что это правда. – Она желает тебе хорошей поездки домой.

Вдалеке распахнулась парадная дверь Особняка. На улицу в сопровождении двух полицейских вышел Тео. Они твердо держали его за руки. Было понятно, что его выводят силой. Я тупо стояла у машины и смотрела, как они ведут его в здание ремесел и искусств. Вероятно, для очередного допроса. Тео увидел меня и посмотрел умоляюще, словно прося вмешаться.

Это была последняя возможность признаться.

Я села на заднее сиденье «Вольво» и сказала:

– Папа, пожалуйста. Поедем.

Отец подчинился. Дверь Особняка снова распахнулась, и на улицу выбежал заплаканный Чет. Он несся так быстро, что я не различала его ног. Чет бежал к зданию ремесел и искусств и звал Тео. Лотти поспешила к нему наперерез и уволокла его в Особняк, махнув рукой отцу, чтобы мы поскорее уезжали.

Я продолжила смотреть, развернувшись на сиденье, на Лотти, Чета и тихий лагерь, пока все это не растворилась за поворотом.

32

Когда Бекка уходит, я остаюсь лежать на койке с плюшевым мишкой Кристал в руках. Я пытаюсь придумать, что делать с Лотти. Естественно, нужно кому-то рассказать. Но у меня мало вариантов. Флинн не верит мне. Я не верю Френни. И даже Тео вряд ли на моей стороне, ведь Лотти была с ним на протяжении десятилетий.

Я смотрю в окно и обдумываю варианты. Вечернее небо сменяется чернотой. Поисковая команда вертолета включила прожектор и шарит им по воде. Они пролетают надо мной каждые пятнадцать минут, и яркий свет играет в кронах деревьев.

В дверь снова стучат. Секундой позже она отворяется. Минди принесла поднос из столовой.

– Я с ужином, – говорит она.

На подносе явно не еда для детей. Это ужин прямиком из Особняка. Филе-миньон с жареной картошкой, приправленной розмарином. Запах расплывается по коттеджу, напоминая о Дне благодарения.

– Я не голодна, – говорю я, хотя в обычной ситуации уже набросилась бы на мясо.

Особенно учитывая тот факт, что я вообще мало ела из-за стресса и дрянной еды. Однако смотреть на тарелку я не могу. Тревога скрутила мой живот так сильно, что боюсь, никогда не избавлюсь от этого ощущения.

– Еще я принесла вина. – Минди показывает мне бутылку пино-нуар.

– А вот от этого не откажусь.

– Мне половину. Ну и денек. Девочки в ужасе, а мы с ума сходим, пытаясь их занять и успокоить.

Она ставит поднос на ящик Саши, который раньше принадлежал Эллисон. Возможно, он больше не принадлежит никому, как и временно бесхозный мишка Кристал.

Минди легко подцепляет пробку, и я понимаю, что вино было открыто в Особняке. Возможно, чтобы не давать мне доступ к штопору. Минди разливает вино в пластиковые стаканчики. Я сразу вспоминаю психиатрическую лечебницу, там тоже нельзя было пользоваться острыми предметами.

– Выпьем, – говорит Минди, протягивая мне стаканчик и чокаясь со мной.

Я пью до дна, делаю вдох и спрашиваю:

– С чего вдруг такие милости?

Минди садится на край кровати Кристал лицом ко мне.

– Это была идея Френни. Она сказала, что ты заслужила что-то хорошее, ведь ты столько пережила. У тебя был особенно трудный день.

– Я подозреваю, что есть какие-то скрытые мотивы.

– Я думаю, она хочет, чтобы мы выпили вина и расслабились. Она приказала мне ночевать здесь.

– Зачем еще?

– Наверное, чтобы приглядеть за тобой.

Ей не нужно вдаваться в подробности. Мне никто не доверяет. Саша, Кристал и Миранда пропали – и я под подозрением до тех пор, пока они не найдутся. Если найдутся вообще. Поэтому Минди принесла пластиковый нож и пластиковые стаканы. Я наливаю себе вина до краев. Минди смотрит.

– У нас есть два варианта. Можно сидеть и молчать. А можно поболтать.

– Второй, – отвечает Минди. – Я ненавижу тишину.

Именно этого я и ждала. Именно поэтому я дала ей право выбора, чтобы она думала, что это ее идея.

– Как настроение в Особняке? Все нормально справляются?

– Конечно, нет. Они до смерти переживают. Особенно Френни.

– А Лотти? Мне всегда казалось, что она ужасно хладнокровна. Полезное качество в темные времена.

– Не знаю. Я бы сказала, что она тоже волнуется.

– Не удивлена. Она наверняка предана Френни, ведь она столько лет на нее проработала.

– Да, можно так подумать, – отзывается Минди. – Но у меня складывается впечатление, что для Лотти это просто работа. Она приходит в пентхаус Френни утром и уходит вечером, как в офисе. У нее есть больничный. У нее есть отпуск. Мне кажется, ей не очень нравится торчать тут. Кстати, и мне тоже. Но я делаю все, что могу, чтобы произвести на Френни хорошее впечатление.

– И как, получается?

Минди наливает себе вина, заполняя стаканчик до краев по моему примеру. Она отпивает щедрый глоток и говорит:

– Ты ведь меня не выносишь?

– Ты мой надсмотрщик. Я под арестом. Так что да, не выношу.

– Я не про это. Ты невзлюбила меня сразу как приехала в лагерь. Ничего страшного, можно признаться.

Я молчу. Но это и есть ответ.

– Я так и знала, – говорит Минди. – Было заметно. В университете я встречала таких, как ты. Вы все творческие, свободомыслящие… но почему-то очень быстро начинаете осуждать таких, как я. Дай угадаю, ты на меня посмотрела и решила, что я испорченная девица из женского клуба, которая добилась положения в семье Харрис-Уайтов, раздвинув ноги.

– А разве нет?

– Да, я состояла в женском клубе. И горжусь этим. А еще горжусь тем, что я настолько красивая и обаятельная, что на меня обратил внимание Чет Харрис-Уайт.

– Красивая, с этим не поспоришь. – Я решаю отбросить последние оковы приличия.

Возможно, дело в вине. Или в духе Вивиан. Она незримо присутствует рядом и вдохновляет меня на то, чтобы быть стервой.

– Чтобы ты знала. Чет бегал за мной, причем долго. Я не хотела встречаться с избалованным богатым парнем.

– А что, ты сама не богатая и не избалованная?

– Ни разу. Я выросла на ферме. Могу поспорить, ты этого не ожидала.

Я действительно предположила, что она родилась в богатой семье. Возможно, дочь адвоката с Юга или выдающегося врача. Как Натали.

– Молочная ферма в глуши Пенсильвании. До самого выпуска из школы я вставала до рассвета, кормила и доила коров. Я ненавидела свою жизнь. Но я знала, что я умная и красивая. Это два незаменимых качества для тех, кто хочет преуспеть в этом мире. Я много училась, много тусовалась и притворялась, что мои руки не пахнут молоком и коровьим навозом. Дело того стоило. Президент класса. Королева выпускного. Отличница. Я попала в Йель и продолжила притворяться. Даже после того, как встретила Чета.

Минди опирается на кровать и покачивает стаканчик с вином. Кладет ногу на ногу. Ей явно удобно. Мне кажется, она немного опьянела. Я завидую ей.

– Я так нервничала, когда Чет повел меня знакомиться с Френни. Я думала, она сразу все поймет. Я вышла из машины и увидела их фамилию на здании. А потом мы еще в лифте поехали на последний этаж. Френни ждала нас в оранжерее. Ты ее видела?

– Видела. Впечатляет.

– Да это просто безумие какое-то. Но я немного успокоилась, когда узнала правду.

Она делает глоток из стакана, а я внезапно теряю нить разговора.

– Какую правду?

– Они не такие уж и богатые. Во всяком случае, сейчас. Френни продала здание много лет назад. Сейчас она владеет только пентхаусом и Полуночным озером.

– Мне кажется, это все-таки богатство.

– Ну да. Но это несколько миллионов, а не миллиард.

– А почему она потеряла столько денег?

– Из-за этого места. – Минди смотрит на убранство «Кизила», но я понимаю, что говорит она о том, что снаружи. О лагере, об озере, о лесах. О девочках. – Восстановление репутации может дорого обойтись. Френни договаривалась с семьями пропавших. Чет сказал мне, что она заплатила по меньшей мере десять миллионов каждой семье. Я думаю, Френни просто швырнула им деньги. Она проделала тот же трюк с несколькими благотворительными фондами, надеясь вернуть милость других богачей. И сама подумай, сколько она спустила на Тео.

– Авария, – говорю я. – Чет упоминал.

– Да машина почти ничего не стоила по сравнению с тем, сколько она потратила на то, чтобы Гарвард принял его обратно. Они не очень-то хотели видеть у себя на кампусе человека, обвиненного в убийстве. Ты только не обижайся.

Я киваю и не могу не почувствовать уважения к Минди за то, что она бьет в ответ столь же сильно.

– Не буду.

– Чет сказал мне, что Френни оплатила здание для новой лаборатории – только чтобы они подумали о том, чтобы пустить Тео обратно. Вот тогда она и продала Харрис. Мне кажется, ей стоило продать Полуночное озеро. Чет сказал мне, что попытался уговорить ее именно на это, но она сразу отказалась. Так что с продажей придется подождать до…

Минди прерывается на полуслове, почти проболтавшись о том, что Френни умирает. И хотя я и так все знаю, я не могу не восхититься ее умением держать язык за зубами. Приятно сознавать, что о каких-то секретах она предпочтет умолчать.

– Так вот, про деньги я рассказала. Только между нами, на самом деле я очень рада. Мысли о деньгах ужасно меня пугали. Ты не пойми меня неправильно, у них много денег. Больше, чем было у моей семьи. Мы и мечтать о таком не могли. Но я не чувствую угрозы. Чем больше денег, тем больше притворства. И мне нужно волноваться о том, что руки пропахли молоком.

Минди смотрит на свои пальцы, а потом на ладони в свете ночника.

– Извини, что я тебя осудила.

– Я привыкла. Только прошу тебя, не рассказывай Чету или Френни. Пожалуйста.

– Не буду.

– Спасибо. Кстати. Я не думаю, что ты с ними что-то сделала. Я видела вас вместе, вы друг другу нравились. Я в таком разбираюсь.

Она упоминает Миранду, Сашу и Кристал, и я снова раздавлена волной тревоги. Чтобы хоть как-то взять себя в руки, я делаю глоток вина.

– Надеюсь, они в порядке. Они должны быть в порядке.

– И я тоже на это надеюсь. – Минди залпом опустошает стаканчик, ставит его на столик и залезает под одеяло Кристал. – Иначе репутация Харрис-Уайтов снова будет запятнана. И, подозреваю на этот раз отмыться не получится.

33

В бутылке стало пусто, а стейк и картошка окончательно остыли. Минди заснула.

А я нет.

Тревога, страх и предчувствие еще одного визита Вивиан не дают мне забыться. Я закрываю глаза – и вижу изломанные очки Саши. Я представляю, как она идет вслепую. Возможно, она ранена. Поэтому я стараюсь даже не моргать и прижимаю к груди плюшевого мишку Кристал. Я слушаю храп Минди. Изредка он заглушается пролетающим вертолетом. Каждый раз я вижу луч прожектора и узнаю о ходе поисковой операции.

Девочки все еще не найдены.

На часах почти полночь, и тут оживает мой телефон. Звонит Марк, посылая оглушительные трели по коттеджу.

Минди перестает храпеть.

– Очень громко, – сонно жалуется она.

Я выключаю звук и тихо говорю:

– Извини. Спи.

Телефон вибрирует у меня в руке. Марк прислал сообщение.

«Я кое-что нашел. ПОЗВОНИ».

Я жду. Минди начинает храпеть. Я поднимаюсь с кровати и на цыпочках иду к двери. Берусь за ручку и почти поворачиваю, но понимаю, что мне нельзя выходить. Снаружи камера, а один из подчиненных Флинна наверняка наблюдает за происходящим у коттеджа в режиме реального времени.

Я не рискую давать новый повод для подозрений и отхожу к окну. Беру ночник и ставлю его на кровать Миранды, чтобы не уронить его на пути назад. Тянусь и сначала открываю окно, а потом поднимаю сетку.

Я бросаю взгляд на Минди – та спит – и залезаю на столик, а потом свешиваю ноги в оконный проем. Я верчусь, и рама впивается мне в живот.

Чтобы не попасть в объектив, мне приходится обойти другие коттеджи, и только потом устремиться к душевым. Я чуть ли не ползу, чтобы меня никто не заметил.

Единственная настоящая угроза – это вертолет и прожектор. Он пролетает надо мной где-то через минуту после того, как я вылезла из коттеджа. Я бросаюсь к стене ближайшего домика и прижимаюсь к ней. Прожектор проносится мимо, не замечая меня.

Я не делаю ни шага. Я жду, пока вертолет достигнет озера. И тогда пускаюсь со всех ног к душевым. Телефон болтается в кармане. Я забегаю внутрь, включая свет и проверяю все кабинки. Пусто, совсем как во время утренних поисков. Но сейчас я чувствую облегчение.

Я иду в одну из кабинок, закрываю дверь и для надежности запираюсь. Потом достаю телефон и звоню Марку. Сигнал слабый, и его голос прерывается помехами.

– Мы с Билли… нашл… что.

Я проверяю экран. Одна полоска. Просто ужасно. Я залезаю на унитаз и поднимаю телефон, надеясь поймать сигнал. Теперь полоски две, но вторая постоянно мигает и выключается. Я стою на сиденье, изгибаюсь и вытягиваю руку к потолку. Получается. Помехи исчезают.

– Что ты нашел?

– Не много, – говорит Марк. – Билли сказал, что сложно найти информацию о частной лечебнице. А эта очень маленькая, да еще расположена в глуши. Он искал везде. Книги, газеты, хроники. Его друг обыскал фотоархив, а он сам позвонил в библиотеку в Сиракузах. Я пришлю по почте все, что он нашел. Часть документов не удалось отсканировать, потому что они были старые или в плохом состоянии. Но я их переписал.

Я слышу шорох старых хрупких страниц.

– Билли нашел несколько упоминаний некоего Ч. Катлера из «Тихой долины» в гроссбухе «Братьев Хардиман». Это компания по изготовлению париков в Нижнем Ист-Сайде. Тебе что-то говорят эти имена?

– Чарльз Катлер был владельцем лечебницы. Он продавал волосы пациенток мастерам по изготовлению париков.

– Боже, это чистый Диккенс, – говорит Марк. – Но теперь я понимаю, за что братья Хардиманы платили пятьдесят долларов трижды.

– Когда это случилось?

– Один раз Катлер получил деньги в 1901 году. Дважды – в 1902-м.

– Да, все сходится с тем, что я нашла в книге, раскопанной Вивиан в той библиотеке. Там есть фотография 1898 года.

– А там говорится, когда лечебница была закрыта?

– Нет, а что?

– Тут дальше кое-что странное. – Марк снова шуршит страницами, я слышу помехи и беспокоюсь за сигнал. – Билли нашел газетную статью от 1904 года. Она посвящена человеку по имени Гельмут Шмидт. Он из Йонкерса. Слышала про такого?

– Ни разу.

– Гельмут был немецким иммигрантом. Он десять лет провел на западе, а потом вернулся в Нью-Йорк, чтобы найти свою сестру Аню.

А вот это имя мне знакомо. В коробке из Особняка была фотография женщины по имени Аня. Я даже помню цвет волос. Соломенные.

– Гельмут описывал ее как «не ориентирующуюся в пространстве и склонную к нервным припадкам». Мы с тобой знаем, что это значит.

И даже слишком хорошо. Аня страдала от психического заболевания, у которого в то время даже названия не было.

– Пока Гельмута не было, состояние Ани ухудшилось, и ее положили в лечебницу острова Блэквелл. Он искал ее там. Ему сказали, что она передана под попечительство доктора Катлера и отвезена…

– В «Тихую Долину».

– Именно. Вот поэтому Гельмут поехал, чтобы найти ее. Только вот у него ничего не получилось, и он обратился в прессу.

– Такой лечебницы не существовало?

– Нет, она существовала, но изсчезла.

И снова это слово. «Исчезла». Я приучилась его ненавидеть.

– Как психиатрическая лечебница может просто раствориться?

– Никто не знал. Или всем было наплевать. Особенно потому, что находилась она черт знает где. Те, кто жил где-то рядом, ничего общего с этим местом иметь не хотели. Они знали, что лечебницей заведовали доктор и его жена. А годом ранее земля была продана.

– И это все?

– Вроде бы да. Билли не нашел статей про Гельмута Шмидта и его сестру.

Я слышу стук клавиш и щелчок.

– Я только что отправил документы.

Телефон вибрирует, я получила письмо.

– Ага.

– Надеюсь, они тебе чем-то помогут. – Голос Марка становится мрачным и заботливым. – Эм, я волнуюсь. Обещай, что будешь осторожна.

– Обещаю.

– Честно-честно?

– Да. – Я улыбаюсь, несмотря на страх, усталость и тревогу. – Честно-честно.

Я нажимаю на «отбой» и проверяю почту. Марк послал скан двух страниц из той же книги, что я нашла в местной библиотеке. Там информация о «Тихой долине» – но нет отметок Вивиан. На второй Чарльз Катлер гордо стоит на фоне собственной лечебницы.

В других файлах сплошной текст – страницы из книг по психологии, журналов, посвященных психиатрии, магистерская диссертация, в которой есть раздел об истории лечебниц и прогрессивных методах лечения. «Тихая долина» упоминается мельком. Я подозреваю, что все это исследователи списывали друг у друга, информация почти идентична.

И наконец, в последнем файле – сканы фотографий из разных архивов. На первой фотографии изображен хорошо всем знакомый Чарльз Катлер, однако подпись гласит, что это «Тихая долина», не уточняя природу данного заведения. Будто бы это спа, а не клиника для душевнобольных. На втором снимке – само здание лечебницы. Оно построено в готическом стиле. Я вижу башенку и флюгер. Дополнительное крыло без окон будто приставлено к нему.

И только третья фотография заставляет мое сердце стучать так, будто я проглотила литр черного кофе. Подпись гласит, что это въезд на территорию «Тихой долины». Я вижу низкую каменную стену, в которую врезаны кованые ворота и изящная арка.

Не так давно я проезжала под ними на пикапе Тео.

Сейчас это въезд на территорию лагеря «Соловей».

У меня в жилах стынет кровь.

Лечебница «Тихая долина» располагалась прямо здесь. На этой территории. Вот почему Гельмут Шмидт ничего не нашел. К тому времени как он пустился на поиски сестры, Бьюканан Харрис превратил территорию в Полуночное озеро.

Теперь я понимаю, что именно искала Вивиан. Вот почему она залезла в Особняк и поехала в библиотеку. Вот почему она беспокоилась, что дневник попадет не в те руки. Вот почему она спрятала его на другой стороне озера.

Вот почему она так боялась.

Она узнала, что легенды, которым овеяно озеро, отчасти правдивы. Харрис затопил не деревню глухих и не поселение прокаженных.

Это была психиатрическая лечебница.

34

Несмотря на поздний час, лагерь все еще полнится полицейскими. Их видно сквозь освещенные окна здания ремесел и искусств. Часть стоит снаружи. Они болтают, пьют кофе и курят. Ждут плохих новостей. У ног полицейского лежит сонная ищейка. Они как по команде смотрят на меня, пока я бегу в Особняк.

– Дорогуша, тебе что-то нужно?

– Не от вас, – отвечаю я, кривясь от саркастического «дорогуша».

Я принимаюсь стучать в парадную дверь, даже не пытаясь никого не будить. Я хочу, чтобы все в этом проклятом месте знали, что я пришла. Я барабаню целую минуту, и дверь наконец открывается. На пороге стоит Чет. В его красные глаза лезет челка. Он поправляет волосы и говорит:

– Тебе нельзя выходить из коттеджа, Эмма.

– Мне наплевать.

– Где Минди?

– Она спит. Где твоя мать?

Из глубины звучит голос Френни:

– Тут, дорогая. Тебе что-то надо?

Я отпихиваю Чета и иду в прихожую, а потом в гостиную. Френни сидит там, завернувшись в покрывало навахо. Старинное оружие на стенах вдруг приобретает хищный вид. Ружья, ножи, одинокое копье.

– Это очень приятный сюрприз, – лживо заявляет Френни. – Полагаю, что тебе тоже не спится из-за всех этих неприятных событий.

– Нам надо поговорить.

Чет заходит в гостиную и трогает меня за плечо, пытаясь увести к двери. Френни машет рукой.

– О чем же?

– О лечебнице «Тихая долина». Я знаю, что она стояла тут. И Вивиан тоже это знала.

Теперь я понимаю, почему Вивиан стала искать. Она услышала историю Полуночного озера, возможно, от Кейси. Подобно мне, она решила, что это очередная страшилка для костра. А потом у кромки воды нашла старую шкатулку, наполненную гремящими ножницами. Провела небольшое расследование. Обыскала Особняк. Поехала в библиотеку. И поняла, что часть страшилки – правда.

Она решила обнародовать информацию. Я думаю, что она почувствовала, что должна это сделать. Все эти женщины, вероятно, утонули, как и ее сестра.

Именно поэтому Вивиан боялась и всех отгоняла от себя. Она даже намекнула на это в дневнике, говоря про Натали и Эллисон.

Чем меньше они знают, тем лучше.

Вивиан не спасла их. Они узнали слишком много, прочитав ее дневник. Но она спасла меня. Я поняла это только что. Она повела себя так не из жестокости, а из милосердия. Она защищала меня от своей находки. Она принудила меня себя ненавидеть, чтобы спасти.

Ее план сработал.

– Она рассказала Натали и Эллисон. Только им. А потом все трое исчезли. Сомневаюсь, что это совпадение.

Перед Френни на столе стоят изысканные чашка и блюдце из фарфора. Чай внутри горячий, от него идет пар. Она берет чашку, но та трясется и звенит об блюдце. Френни ставит ее на место, не сделав ни глотка.

– Я не знаю, что ты хочешь услышать.

– Вы можете рассказать, что случилось с лечебницей. Что-то плохое, да ведь? И эти несчастные пациентки… они пострадали.

Френни пытается поплотнее укутаться в покрывало. Я вижу, как трясутся ее руки. Под белой кожей пульсируют вены. Она выпускает покрывало из пальцев, и оно падает. Чет бросается вперед и накрывает ее плечи.

– Достаточно, Эмма, – лает он. – Возвращайся к себе.

Мне все равно.

– Я знаю, что они существовали. Я видела фотографии.

Я бросаюсь в кабинет, открываю нижний ящик стола. Деревянная шкатулка лежит там, где я ее оставила. Я тащу ее в комнату и ставлю на кофейный столик.

– Вот эти девушки. – Я откидываю крышку и беру стопку фотографий. Я держу их так, чтобы Френни и Чет видели их напуганные лица. – Чарльз Катлер заставлял их отращивать волосы. Потом он отрезал и продавал их. А потом все они исчезли.

Френни вдруг меняется в лице. Она больше не боится, она испытывает нечто вроде жалости.

– Эмма, бедняжка. Теперь я понимаю, почему ты так расстроена.

– Скажите мне, что с ними случилось.

– Ничего, – отвечает она. – Совсем ничего.

Я изучаю ее лицо. Ищу признаки того, что она лжет. Их нет.

– Не понимаю.

– Наверное, мне стоит объяснить.

Эту фразу произносит Лотти. Она появляется из кухни. На ней шелковый халат поверх ночной рубашки. В руках – чашка кофе.

– Да, так лучше, – говорит Френни.

Лотти садится рядом и вытягивает руку.

– Мне пришло в голову, Эмма, что ты не знаешь моего имени.

– Вас зовут не Лотти?

– Боже мой, конечно нет. Френни дала мне такое прозвище в детстве. Меня назвали в честь прадеда, Чарльза Катлера. Я Шарлотта.

На секунду я замираю в недоумении.

– Его мать, моя прапрабабушка, была сумасшедшей, – продолжает Лотти. – Чарльз видел, что с ней сделала болезнь, и решил посвятить свою жизнь помощи страдающим женщинам. Сначала он устроился в лечебницу в Нью-Йорке. Это было ужасное место. Больные страдали от невыносимых условий, им не становилось лучше, только хуже. Поэтому Чарльз решил возвести «Тихую долину» на участке земли, которым владела семья его матери. Он задумал ее как небольшую частную клинику для десятка женщин. В качестве пациентов он выбрал самые сложные случаи из той самой грязной переполненной лечебницы. Чарльз взял на себя ответственность за безумиц без друзей и семьи, слишком бедных, чтобы позволить себе лечение.

Лотти просматривает содержимое коробки и улыбается фотографиям, как старым подругам. Она достает одно фото и вглядывается внимательнее. Джульет Айриш Ред. Ярко-рыжая.

– И с самого начала Чарльз ужасно мучился. Они с моей прабабушкой не нанимали работников, и все равно содержание лечебницы стоило очень много денег. Пациенты нуждались в еде, лекарствах, одежде. Чтобы кое-как сводить концы с концами, Чарльз решил продавать волосы этих женщин – разумеется, с их полного согласия. Еще пару лет они продержались, но Чарльз понимал, что ему придется закрыть лечебницу. Его благородное начинание закончилось ничем.

Она достает еще две фотографии. Люсиль Тоуни и Генриетта Голден. Песочный и золотой.

– Но Чарльз был умным человеком, Эмма. В своем провале он увидел возможность. Он знал, что один его друг давно ищет землю в частную собственность. Это был богатый лесоруб по имени Бьюканан Харрис. Мой прадед предложил продать землю со скидкой – в обмен на должность в компании мистера Харриса. Именно так начались отношения между нашими семьями, которые продолжаются и по сей день.

– А что случилось с «Тихой долиной»?

– Она работала, пока мой дед строил дамбу, которая позволила создать Полуночное озеро, – говорит Френни.

– В это время Чарльз Катлер искал новые места для женщин в приюте, – поясняет Лотти. – В городские лечебницы не вернулась ни одна. Мой прадедушка не хотел для них такой судьбы. Он был хорошим человеком, Эмма, он заботился об этих женщинах. Именно поэтому я храню фотографии. Это самая большая семейная ценность.

Я слегка покачиваюсь и даже удивляюсь, что ноги до сих пор меня держат. Я их не чувствую, впрочем, как и остальное тело. Я так сосредоточилась на мрачном секрете Френни, что даже не подумала, что Вивиан может ошибаться.

– Так вся эта история не имеет отношения к тому, что случилось с Вивиан и остальными?

– Ни малейшего, – отзывается Френни.

– Зачем вы держали все в секрете?

– Неправда, – вступает Лотти. – Мы ничего не скрывали. Это дела давно минувших дней, их следы стерлись во времени.

– Мы знаем, что девочки рассказывают легенды об озере, – добавляет Френни. – Всю эту чушь с проклятиями, утопленниками, привидениями и мстительными жителями деревни. Людям всегда нравится драма. Правда им неинтересна. Вивиан могла просто спросить.

Я киваю и вдруг чувствую унижение. Дело плохо, почти как в тот раз, когда Вивиан не взяла меня с собой, а потом исчезла. Даже хуже. Я снова обвинила семью Харрис-Уайтов в каких-то страшных делах.

– Простите меня. – Я понимаю, что одним словом в данном случае явно не обойдешься. – Я пойду.

– Эмма, постой, – просит Френни. – Пожалуйста, выпей чаю. Мы хотим, чтобы тебе стало легче.

Я выбираюсь из комнаты. Я больше не могу пользоваться ее добротой. В прихожей я перехожу на бег и вылетаю наружу, не закрыв за собой дверь. Я бегу. Мимо полицейских, стоящих около здания ремесел и искусств. Мимо темных и тихих коттеджей. Я бегу к душевым. Я хочу запереться там прямо в одежде и притвориться, что не плачу от стыда и унижения.

Я останавливаюсь, только когда вижу девочку. Мое внимание привлекает ее спокойствие. И платье, сияющее в лунном свете.

Вивиан.

Она стоит на границе леса, окружающего лагерь, всего в паре метров от деревьев и дикой травы. Она молчит. Она смотрит.

Я даже не удивлена. После такого дня это мне кажется нормальным. Я ждала ее. Я не пытаюсь потрогать отсутствующий браслет.

Эта встреча неизбежна.

Вивиан не говорит ни слова. Она поворачивается и идет в лес. Подол платья цепляется за кустарник.

Я тоже двигаюсь с места. Не в сторону в лагеря. В лес. Вивиан манит меня. Я пересекаю опушку и захожу под сень деревьев. Точка невозврата. Под ногами шуршат листья и ломаются прутья. Ветка дерева, напоминающая тощий узловатый ведьмин палец, хватает меня за прядь и тянет. Мне больно. И все-таки я продолжаю идти. Я говорю себе, что так надо. Все нормально.

– Я не схожу с ума. Я не схожу с ума, – говорю я шепотом.

Но на самом деле схожу.

Разумеется, я схожу с ума.

35

Я следую за Вивиан в сад скульптур. Она опускается в то кресло, где несколько дней назад восседала Френни. Статуи смотрят на нас пустыми глазами.

– Давненько не виделись, Эм, – говорит Вивиан, пока я пробираюсь между двумя скульптурами. – Соскучилась?

Я пытаюсь заговорить. Мой голос слаб, беспомощен и быстро тает в темноте:

– Ты не настоящая. Ты не имеешь надо мной власти.

Вивиан откидывается на спинку, кладет ногу на ногу, чопорно складывает руки. Очень странная благовоспитанная поза, от Вивиан такого не ожидаешь.

– Тогда зачем ты пришла? Я не просила отправляться вслед. Но ты все равно пошла, как потерянный щенок.

– Зачем ты вернулась? Я много лет справлялась без тебя.

– А, ты имеешь в виду те картины? Ты изображала нас, а потом прятала под краской. Это так ты справлялась? Вынуждена сказать, подруга, что это не очень-то здорово. Нам бы хватило одного раза. А ты заставляла нас исчезать снова и снова.

– Я больше этим не занимаюсь. Я прекратила.

– Ты приостановилась. Это совсем другое дело.

– Так ты здесь поэтому? Потому что я перестала вас писать?

Вот как мне удавалось держать ее в узде все эти годы. Я писала ее. Я закрывала ее. Снова. И снова. И снова. Я поклялась перестать, и она тут же явилась, требуя внимания к собственной персоне.

– Дорогуша, ко мне это не имеет никакого отношения. Дело в тебе.

– Тогда почему я вижу не…

– Натали и Эллисон? – Вивиан уверенно смеется. – Ну же, Эм. Мы обе знаем, что тебе было на них наплевать.

– Неправда.

– Ты их почти не знала.

Вивиан встает. На одно мгновение, от которого кровь стынет в жилах и останавливается сердце, я думаю, что она схватит меня. Но Вивиан просто подходит к статуям и касается их – словно любовниц. Ее пальцы взбегают по рукам. Ладони гладят шею.

– Я знала их так же, как и тебя.

– Правда? А ты с ними говорила вообще? С глазу на глаз?

Конечно, говорила. Я в этом уверена. Но вспомнить, как назло, не могу.

– Если подумать хорошенько, я не знаю, разговаривала ли ты с ними в мое отсутствие. А если и так, говорили ли вы о чем-то, кроме меня.

Она права.

– Я не виновата. Ты сама хотела этого.

Вивиан всегда была где-то рядом. Она управляла коттеджем, как матка – ульем. Мы были простыми рабочими. Мы болтали и исполняли ее прихоти, удовлетворяли нужды, старались сделать ее жизнь более интересной.

– Вот поэтому ты не видишь Натали и Эллисон, – говорит она. – Ты все еще пытаешься разгадать мою загадку.

– Ты исчезнешь, если я уйду?

Вивиан останавливается у статуи женщины с кувшином на плече. Тога задралась вверх.

– Зависит от многих факторов. Ты хочешь, чтобы я исчезла.

Да. И я надеюсь, что ты не вернешься.

Я не произношу этого вслух. Я просто не могу. Шепот моих мыслей плывет по лужайке, словно тонкий туман. Но Вивиан все слышит. Она весело и жестоко улыбается:

– О, прямо как в старые добрые времена. Но тогда твое желание исполнилось, правда же?

Я хочу убежать прочь, но чувство вины приковало меня к месту. Тело мгновенно немеет. Я уже привыкла к этому ощущению. На протяжении последних пятнадцати лет я испытывала его регулярно.

– Прости, что сказала это.

Вивиан пожимает плечами:

– Ага. Ладно. Но дела это не меняет.

– Я хочу все исправить.

– Да я знаю. Именно поэтому ты сюда приехала. Ты пытаешься понять, что произошло. Ты разнюхиваешь, прямо как я. И вот посмотри, что случилось с твоими новыми подружками.

Я не ожидала этого. Я тут же задумываюсь о том, как она узнала про них. А потом до меня наконец доходит.

Она не настоящая.

У нее нет власти надо мной.

Я сильнее людских представлений обо мне.

Я способна понять, что Вивиан – не призрак. Вивиан – не галлюцинация. Вивиан – это я. Она часть моего измученного мозга, она помогает мне понять, что случилось.

Я смотрю на нее и спрашиваю:

– Ты же знаешь, где они? Ты в курсе.

– Не могу сказать.

– Почему?

– Потому что я не настоящая, – говорит Вивиан. – Это ведь твой девиз? У меня нет власти над тобой.

– Расскажи мне, где они.

Вивиан идет к другой статуе и обнимает ее со спины, кладет подбородок на худое плечо.

– Давай сыграем, Эмма. Две правды и одна ложь. Первое. У тебя есть все, что тебе нужно.

– Скажи мне, где они.

Она кладет голову на другое плечо и хитро прищуривается.

– Второе. Вопрос не в том, где найти их, вопрос в том, где найти нас. Меня, Натали и Эллисон.

– Вивиан, умоляю, скажи.

– Третье. Я не могу сказать, где мы. Но вот что: если ты нас найдешь, тогда я, возможно, исчезну и не вернусь.

Она прячется за статую и на мгновение исчезает. Я жду, когда она появится снова. Проходит минута, и я делаю несколько шагов вперед.

– Вивиан? Вив?

Ответа нет. Даже звуков не раздается.

Я ускоряю шаг и наконец заглядываю за плечо мраморной статуи.

Там пусто.

Вивиан исчезла.

Со мной остались ее слова. Они будто повисли в воздухе. Две правды. Одна ложь.

Я не уверена насчет первых двух заявлений. Я не уверена насчет всего того, что Вивиан говорила, когда была жива. Она умела врать.

Но я надеюсь, что третья фраза не ложь.

Я надеюсь, что это правда.

Что каждое слово сбудется.

36

Я возвращаюсь в «Кизил» так же, как ушла. Я делаю зигзаги между коттеджами, чтобы меня не заметили. Вертолет, кажется, решил отдохнуть, а лодки последовали его примеру. Я вижу кусочек озера, но никаких признаков жизни. Просто черное зеркало воды, отражающее звезды. Впрочем, камера наверняка работает, в отличие от людей. Именно поэтому я подхожу к коттеджу сзади и влезаю в открытое окно.

Минди храпит, она явно так и не просыпалась. Это хорошо. Мне не придется объяснять, где я была и куда собираюсь.

Я намерена найти девочек.

Всех шестерых.

Слова Вивиан – мои слова – звучат у меня в голове. Я спускаюсь с ночного столика.

Вопрос не в том, где найти их, вопрос в том, где найти нас.

Я вспоминаю слова Миранды. Я слышала их, падая в пропасть сна.

Я переживаю за Эмму.

Тревога могла заставить ее действовать. Миранда может быть резкой, она уверена в себе. Она обожает тайны. Будущий детектив. Совсем как Вивиан. Она увела девочек в лес за ответами.

Вивиан игриво сказала, что я могу от нее отделаться, если узнаю, что случилось. Может быть, так и есть? Может быть, я освобожусь от чувства вины, узнав правду?

Надеюсь, что вы не вернетесь.

Как же я ненавижу себя за эту фразу. Да, я не могла знать, что дело так и закончится. Натали и Эллисон уже вышли из коттеджа, когда я пробормотала эти злые слова. Вивиан была права, я вообще мало с ними разговаривала. И об этом я тоже жалею. Мне следовало уделять им больше внимания. Они были людьми, а не свитой Вивиан. И все-таки я рада, что они не слышали моей фразы. Что я простилась так только с Вивиан.

Я хожу по коттеджу на цыпочках, старательно избегая той самой половицы. Вивиан сказала еще одну вещь.

У тебя есть все, что тебе нужно.

Я знаю, о чем она говорила.

Карта.

Вот почему они вернулись в коттедж, к запертой двери. Вивиан нужна была карта, чтобы найти дневник. Она думала, что за созданием озера и концом «Тихой долины» кроется нечто мрачное. Я предполагаю, что она хотела использовать эту информацию, чтобы раскрыть секрет Френни и семьи Харрис. Раскрыть то, что нашла, – или думала, что нашла.

Я тихо открываю ящик и достаю фонарик. Я шарю внутри, ищу карту.

Карты нет.

Наверное, ее забрали девочки. Данное соображение подкрепляет мою теорию. Они отправились на поиски предшественниц.

Я надеюсь, что права. Я надеюсь, что не опоздала.

Минди продолжает похрапывать, а я вылезаю из окна и направляюсь пролеском к озеру. Достигнув воды, я сворачиваю налево и спешу к пристани и стойкам с каноэ. На склоне возвышается темный массивный Особняк. Горит только одно окно на втором этаже. Оно выходит на озеро.

Пять минут спустя я уже плыву в каноэ. Я гребу быстро и мощно, надеясь на то, что вертолет и лодки не вернутся, пока я не достигну берега. На коленях у меня телефон и приложение-компас. Время от времени я посматриваю на него. Я должна знать, что пересекаю озеро по прямой.

Я понимаю, что почти достигла цели, когда слышу мрачный скрип, доносящийся снизу. Ветки деревьев царапают дно каноэ. Я включаю фонарик и вижу сразу десяток мертвых гигантов. Они приветствуют меня, серые, словно призраки, в этом свете. Они похожи на кости.

Я зажимаю фонарик между шеей и плечом, склоняю голову, чтобы удержать его на месте, и продолжаю грести. Отталкиваюсь веслами от деревьев и смягчаю удары. Наконец я миную все деревья и приближаюсь к противоположному берегу. Свет фонарика выхватывает высокие сосны. Парочка оленей сначала замирает, а потом бредет прочь. Серые точки мечутся на свету. Это насекомые.

Я поворачиваю каноэ налево и плыву параллельно берегу, стараясь светить направо. Я вижу деревья, насекомых, с места снимается сова и расплывается белым пятном. Наконец я замечаю деревянное строение, убитое временем.

Беседка.

Я направляю каноэ к берегу и вылезаю из него, пока оно продолжает двигаться. Засовываю телефон в карман и направляю фонарик в сторону леса. Глубоко дышу, пытаясь сконцентрироваться, проигрываю в голове предыдущую поездку, пытаюсь понять, как мы добрались до X в дневнике Вивиан. Я не помню ничего. Я не помню, как сильно мы углубились в лес.

Я вожу фонариком и пытаюсь найти следы. Вижу засохшую грязь, мертвую листву, высохшие сосновые иголки, и только. А потом свет выхватывает нечто белое. Я делаю шаг и вижу всплеск красок – ярко-желтый, синий, красный.

Страница из комикса. Капитан Америка, герой-патриот, прорывающийся через полчища врагов. Сверху лежит маленький камень, чтобы лист не унесло ветром.

Совсем недавно девочки были здесь.

Это не случайность. Они оставили след хлебных крошек, чтобы найти путь назад – и к каноэ.

Я перешагиваю через страницу, хватаюсь за фонарик и, подобно девочкам, исчезаю в лесу.

37

Ночной лес совсем не тих. Я иду вглубь, и он оживает с каждым моим шагом. Сверчки стрекочут, лягушки квакают, ночные птицы зовут с верхушек деревьев. Я очень боюсь не услышать чего-то важного. Например, звук шагов по листве. Треск сломанной ветки. Я не думаю, что за мной следят, но отделаться от этой мысли не могу. Со мной слишком много чего произошло. Я обязана быть настороже.

Фонарик освещает землю в паре метров впереди. Я вожу им из стороны в сторону, ища следующую страницу из комикса Кристал. В итоге я натыкаюсь на нее в самом начале подъема. Она тоже придавлена камнем. Следующая лежит в пятидесяти метрах.

Уклон растет, и я нахожу еще пять страниц. Капитан Америка ведет меня наверх. Следующая страница – на самой вершине. На ней Капитан Америка отражает пули щитом. Над ним написана одна фраза. Я отказываюсь сдаваться.

Я останавливаюсь, чтобы осмотреться. Луч фонарика касается берез, и они светятся белым. Справа растет фикус. Я на вершине утеса, до обрыва, нависшего над озером, всего несколько метров. Я поворачиваю налево, к валунам, отмечающим еще одном возвышение.

Капитан Америка ждет меня и там, на самих валунах, придавленный камешками поменьше. Я иду по следу, а потом добираюсь до монолита. Я свечу фонариком наверх, пытаясь найти дорогу получше.

Девочек все еще не видно. И даже Капитан Америка исчез. Валуны, деревья, склон, усыпанный листьями.

Лес начинает гудеть, медленно напевать свои мотивы. Я закрываю глаза, пытаясь абстрагироваться и прислушаться.

И вот тогда мне кажется, что я слышу какой-то стук. Один раз. Два раза.

– Девочки! – кричу я, и меня оглушает эхо собственного голоса. – Это вы?

Лес замолкает, и только испуганный зверь слева спасается бегством. Благословенная тишина. Я слышу глухой ответ:

– Эмма?

Миранда, я уверена, что это она. И она находится где-то неподалеку. Это чудо, но она тут.

– Я! Ты где?

– В норе хоббита.

– Мы заперты, – говорит, кажется, Кристал.

– Скорее, – отчаянно зовет Миранда.

Я бросаюсь вперед с фонариком в руке. Прыгаю через корни, огибаю валуны. В спешке я спотыкаюсь о ветку и падаю. Приземляюсь на четвереньки. Ползу по склону, отталкиваясь ногами и цепляясь руками.

Я не замедляюсь, даже когда вижу фундамент. Я вскакиваю на ноги и бегу к двери погреба, вмурованной в землю. Старинный засов задвинут. Кто-то запер девочек внутри, да еще и подкатил огромный, высотой мне по колено, булыжник.

В дверь снова стучат. Она трясется.

– Вы здесь? – зовет Миранда. – Мы хотим наружу, блин.

– Секунду!

Я барабаню в дверь, чтобы они поняли, что я тут, и с силой толкаю засов. Он скрипит и поддается. Миранда открывает дверь, но упирается в булыжник. Я чувствую, как из погреба веет чем-то тяжелым и отвратительным. Влажная земля, пот и моча. У меня крутит желудок. Миранда пытается выглянуть в щель. Я вижу один красный глаз и опухший нос. Она жадно втягивает свежий воздух.

– Помогите нам, – выдыхает она, снова тряся дверь. – Почему вы ее не открыли?

– Тут камень. Я сейчас с ним разберусь. Как Кристал и Саша?

– Ужасно. Мы все просто ужасно себя чувствуем. Пожалуйста, выпустите нас.

– Еще минута. Обещаю.

Я встаю на колени, кладу ладони на булыжник и толкаю его. Он очень тяжелый и не двигается с места. Я пытаюсь снова. Я сжимаю зубы и рычу от натуги. Булыжник не поддается.

Я беру фонарик и смотрю на землю, надеясь найти хоть что-то. Поднимаю круглый камень, отвалившийся из кладки. Вижу толстую ветку длиной почти в мой рост. Надеюсь, она достаточно прочная. Я хочу использовать ее как рычаг.

Я подпихиваю ветку под булыжник и кладу камень снизу, а потом хватаюсь за конец и давлю вниз. Срабатывает. Булыжник откатывается. Я бросаюсь к нему и толкаю, пока он в движении. Наконец проход свободен.

– Выходите!

Дверь распахивается, и девочки бросаются наружу. Потные, грязные, они жадно глотают свежий воздух, потягиваются и затуманенным взглядом смотрят на небо. На Саше нет очков, ей приходится щуриться. Ее нос опух, он почти пурпурный. Ржавые потеки бегут по коже до самой шеи. Это засохшая кровь.

– Что, уже ночь? – спрашивает она отстраненно, как настоящий ученый.

Конечно, она в шоке. Ей хочется есть и пить. Обезвоживание налицо.

Я не обнимаю ее, ощупываю ее руки и ноги. Я ищу травмы и раны. Я чувствую себя полной идиоткой: я не привезла ни еды, ни воды, ни набора первой помощи. Я вытираю кровь с ее лица собственной футболкой.

– Сколько мы там пробыли? – спрашивает Миранда, растягиваясь на земле. Она упирается руками в бедра и вздыхает с облегчением. – Телефон сдох до полудня.

– Почти сутки.

У Кристал подгибаются ноги. Она делает пару шагов и плюхается на землю рядом с Мирандой:

– Вот же черт.

– Расскажите мне, что случилось, когда вы покинули коттедж.

– Мы приплыли сюда, чтобы найти твоих друзей, – объясняет Кристал. – Это была идея Миранды.

Та садится, слишком усталая, чтобы стесняться:

– Я просто хотела помочь. Вы так расстроились. Я решила, что вам нужно узнать, что же случилось. И вы ведь нашли дневник тут. Вот я и подумала, что можно поискать еще улики.

– Почему вы ничего не сказали?

– Мы знали, что вы нас не пустите одних.

Я наконец заканчиваю вытирать лицо Саши. Кровь оставляет темно-красное пятно на майке.

– Так вы приплыли сюда. А что случилось потом?

– Кто-то напал на нас, – говорит Миранда напуганно.

Она почти плачет.

– Кто это был?

– Мы не разглядели.

– Миранда и Кристал зашли внутрь. – Саша кивает на погреб. – Я не захотела и осталась снаружи. И тут он выскочил непонятно откуда.

Она плачет и говорит в спешке, давясь словами, совсем забыв про тон ученого:

– Он ударил меня, и с меня упали очки. Я его не разглядела. Он затолкнул меня внутрь и захлопнул дверь.

Кто-то следил за ними, напал на них, запер, но не убил. Я не вижу смысла в этих действиях.

Если только он не хотел оставить их в живых.

В таком случае этот кто-то может вернуться с минуты на минуту.

Меня пронизывает страх. Я достаю телефон, чтобы позвонить полицейским. Сигнала нет. Логично, Миранда тоже не смогла воспользоваться мобильным.

– Нам пора, – говорю я. – Прямо сейчас. Я знаю, что вы устали. Бежать сможете?

Миранда поднимается на ноги и смотрит на меня встревоженно:

– А зачем нам бежать?

– Вы… мы все еще в опасности.

В этот момент в лицо мне ударяет луч света. Я слепну и замолкаю. Закрываю лицо рукой, защищая глаза. Я вижу силуэт. Это высокий мужчина.

Свет меркнет. У меня плывет в глазах, но потом я вижу Тео. В руках он держит фонарик и делает шаг к нам.

– Эмма? Что ты здесь делаешь?

38

Мне кажется, что мир пошатнулся. Земля под ногами трясется. Хотя нет, трясусь я. По моему телу проходят сейсмические волны, которые я не в силах контролировать.

Потому что это не случайность.

Тео оказался здесь не просто так.

– Что происходит? – спрашивает он.

– Могу задать тот же вопрос, – с трудом произношу я. – Но уже знаю ответ.

Он вернулся за девочками. Он напал на них, запер в погребе, а потом дождался ночи и вернулся. Подозреваю, что то же случилось и пятнадцать лет назад.

Мое лживое обвинение может быть правдой. Замаскированной под ложь, но все-таки правдой.

Я не хочу так думать. Я надеялась, что хотя бы он ни при чем. Но подозрение отказывается уходить – такое же своевольное, как мое дрожащее, изможденное тело.

Я встаю перед девочками, загораживая их от Тео и того, что он собирается сделать. Просовываю руку в петлю фонарика и хватаюсь покрепче. Так себе оружие, но в крайнем случае сойдет. Правда, я отчаянно надеюсь, что крайнего случая не наступит.

– Миранда, – очень спокойно говорю я. – На берегу лежит каноэ. На том самом месте. Бегите туда с Сашей и Кристал. Возможно, Сашу придется нести. Ты справишься?

– Зачем? Что происходит?

– Отвечай на вопрос, да или нет?

Голос Миранды полон ужаса:

– Да.

– Хорошо. Когда доберетесь до каноэ, плывите на тот берег. Не ждите меня. Даже на секунду не задерживайтесь. Плывите в лагерь как можно быстрее.

Тео снова светит мне в лицо фонариком.

– Эмма, может быть, ты от них отойдешь? Дай посмотреть, вдруг кто-то покалечен.

Я игнорирую его.

– Миранда, ты поняла меня?

– Да, – повторяет она куда более уверенно.

Она готовится бежать.

– Хорошо. А теперь вперед. Быстро!

Последнее слово – и мой голос – заставляют девочек сорваться с места. Миранда тащит Сашу за руку, Кристал бежит следом, медленно, но вполне осознанно.

Тео пытается остановить их, но я бросаюсь к нему с занесенным фонариком, готовясь нанести удар. Когда я оказываюсь рядом, он роняет фонарик и поднимает руки, показывая мне ладони. Я и не думаю опускать свое оружие.

– Даже не смей за ними идти.

– Эмма, я не понимаю, что происходит.

– Перестань лгать! – Я срываюсь на крик. – Ты точно знаешь, что происходит! Что ты хотел с ними сделать?

Тео широко распахивает глаза:

– Я? Что ты собиралась с ними сделать? Я за тобой следил, Эм. Я видел из Особняка, как ты села в каноэ и поплыла на другой берег.

Это еще одна ложь. Это точно она.

– Если ты решил, что я преступница, почему полиции не рассказал?

– Я хотел, чтобы это оказалось неправдой.

Мне тоже этого хочется. Но я винила его не напрасно. Напрасен был мой стыд, напрасны были угрызения совести.

– Расскажи, зачем ты это сделал. Тогда и сейчас.

– Я не…

Я поднимаю фонарик повыше. Тео жмурится.

– Слушай, давай все обсудим. Без фонарика.

– Я думаю, ты был влюблен в Вивиан. Ты хотел ее, а она тебе отказала. Ты разозлился. Ты позаботился о том, чтобы она исчезла. Вместе с Натали и Эллисон.

– Эмма, ты ошибаешься во всем.

Тео делает шаг ко мне. Я стою на месте, пытаясь не показывать свой страх. Моя рука дрожит, и луч упирается в небо.

– Тебе все сошло с рук. И ты решил провернуть тот же трюк. Но в этот раз ты решил подставить меня.

– Эмма, ты… тебе сложно, – говорит он, подбирая слова, пытаясь меня не обидеть. – Тебе нужна помощь. Пожалуйста, опусти фонарик. Пойдем со мной. Я не сделаю ничего плохого. Обещаю.

Тео делает еще один шаг. На этот раз я отступаю.

– Я больше не верю твоей лжи.

– Это правда. Я хочу помочь тебе.

Мы снова повторяем то же движение. Он вперед, я назад.

– Ты мог помочь мне пятнадцать лет назад, признавшись в своем преступлении.

Если бы он это сделал, я бы не чувствовала вину.

Я бы не страдала галлюцинациями.

Я бы не видела девочек.

Я была бы нормальной.

– Я пятнадцать лет виню себя за то, что с ними произошло. Я винила себя за то, что причинила тебе боль.

Тео двигается вперед.

– Я не виню тебя, Эмма, – говорит он. – Правда. Ты больна.

Я двигаюсь назад.

– Замолчи!

– Но это правда, Эм. Ты сама знаешь.

Тео делает два шага вперед. Я двигаюсь назад, заплетаясь в ногах, разворачиваюсь и бегу. Тео гонится за мной. Ему хватает нескольких мгновений, чтобы меня настигнуть. Он хватает меня за руку и дергает на себя. Я кричу, и звук эхом разносится по темному лесу. Я поднимаю фонарик и бью Тео по голове.

Удар слабый. Явно удивленный, Тео меня отпускает.

Я толкаю его, и он падает. Я снова бегу, теперь уже обратно, к озеру.

– Эмма! – кричит Тео мне в спину. – Стой!

Я бегу. Сердце стучит в груди и отдается грохотом в ушах. Деревья и камни бросаются на меня со всех сторон. Я уклоняюсь и врезаюсь. Но не останавливаюсь. Я не могу остановиться.

Тео поднялся и бежит. Я слышу его позади. Он быстрее меня. Рано или поздно я попадусь. Я не смогу убежать.

Мне нужно спрятаться.

И тут передо мной вырастает нечто.

Монолит. Огромный валун.

Я бегу к нему, забирая вправо, пока не оказываюсь у северо-восточной стороны. Свечу на каменную стену и вижу расщелину в полуметре над землей.

Пещера. В ней пряталась Миранда.

Я встаю на колени и свечу фонариком внутрь. Вижу каменные стены, землю, склон, ведущий вниз. Оттуда веет прохладой, и я вздрагиваю.

– Эмма? Я знаю, что ты здесь. Выходи.

Тео близко. Слишком близко.

Я выключаю свет, ложусь на живот и заползаю в пещеру так, чтобы видеть, что творится снаружи. Я боюсь, что не помещусь. В конце концов мне это удается, но с большим трудом. Над головой – сантиметров пятнадцать. По бокам и того меньше.

Небо освещается. Это фонарик Тео. Он пришел.

Я уговариваю себя не дышать и заползаю еще глубже. Пол пещеры кажется мне неровным, будто я сверху гигантской горки.

На земле рядом с расщелиной появляется луч света. Я слышу шаги Тео и его тяжелое дыхание.

– Эмма? Ты здесь?

Я двигаюсь еще немного, удивляясь тому, что пещера оказалась столь глубокой. Я надеюсь, что Тео не увидит меня в свете фонаря, если догадается заглянуть внутрь.

– Эмма, выходи. Пожалуйста.

Тео стоит совсем близко. Я вижу его ботинки и расставленные ноги.

Я продолжаю ползти назад, наращивая скорость, моля бога, чтобы Тео меня не услышал. Я чувствую, что сверху капает вода, а подо мной скапливается грязь, хлюпая под моими руками.

Я все еще скольжу, но уже не по своей воле. Туннель вдруг резко идет под склон. Я пытаюсь затормозить, впиваюсь коленями и пятками в грязь, но только быстрее еду вниз.

Вскоре я теряю контроль, мой подбородок прочерчивает в грязи колею. Я включаю фонарик, но вижу только серые стены, коричневую грязь – и неожиданно длинный путь, который проделала.

А потом твердая поверхность исчезает, и я оказываюсь в воздухе.

Я лечу вниз.

Беспомощно дергаясь.

Мои крики, поглощенные собственным эхом, звенят в пещере.

Я лечу в пустоту.

39

Мой полет останавливает вода.

Это застает меня врасплох, и я не успеваю закрыть рот. Я погружаюсь с головой. В горло льется вода, и я задыхаюсь, продолжая погружение, кувыркаясь в глубине, видя свет фонарика, грязь, водоросли, мелькнувшую рыбку.

Я касаюсь дна почти мягко. Это не тот финал, что я себя представляла. Я думала, что переломаю все кости. Но я все равно сотрясаюсь с головы до ног. Я отталкиваюсь. Вода сжимает мою глотку. Я начинаю давиться и кашляю, выплевывая воздух, который проносится пузырями наверх. Я всплываю на поверхность, из ноздрей льется вода. Я несколько раз кашляю, потом начинаю дышать. Медленно, долго глотаю влажный подземный воздух.

Фонарик каким-то чудом остался на моей руке. Я гребу на месте, пытаясь осмотреться. Я нахожусь в подземной пещере размером со столовую лагеря. Луч освещает черную воду, влажно поблескивающий камень, полоску почти сухой земли, окружающую меня полумесяцем. Вода занимает где-то половину всего пространства, не превышая средний бассейн на заднем дворе. Я смотрю наверх и вижу потолок, с которого свисают сталактиты. Форма пещеры напоминает мне желудок. Я провалилась в нутро чудовища.

В углу, у стены, я вижу черную дыру. Именно оттуда я вывалилась. Я вожу фонариком вверх и вниз, пытаясь понять, сколько я пролетела. Метра три, не меньше.

Я плыву вперед – к земле, окольцовывающей водоем. Она усыпана галькой, бледной в свете фонарика. Я вылезаю на берег и падаю, изможденная.

Я лезу в карман и с надеждой начинаю искать телефон. Он на месте. И, что еще лучше, он работает. Спасибо тебе, водонепроницаемый чехол.

Сигнала нет, хотя я и не надеялась на подобное чудо под землей. Я пытаюсь набрать 911 просто на всякий случай, но у меня ничего не получается. Ничего удивительного.

Я вспоминаю слова детектива Флинна о GPS. Интересно, можно ли найти пропавшего под землей? Вряд ли, конечно. И даже если получится, на то, чтобы определить точное место, уйдет несколько часов. Или даже дней.

Если я хочу выбраться отсюда, мне придется делать это самой.

Я направляю фонарик на стену пещеры, ведущую к дыре. Она крутая. Не совсем отвесная, но почти. Я осматриваю пещеру, ищу другой выход. Тщательно изучаю каждый закоулок, но вижу только воду, камень, тупик.

Мне придется лезть по стене.

Я бегу к ней в отчаянии, бросаюсь на нее, хватаюсь за камни, ищу руками выступы. Забираюсь на метр, а потом соскальзываю и приземляюсь на спину.

Снова пытаюсь забраться наверх. На этот раз покоряю почти полтора метра, затем падаю на копчик, и на секунду от боли у меня перехватывает дыхание.

Я делаю третью попытку. Замедляюсь, старательно ищу выступы. Оглядываюсь в поисках нужного направления. Это помогает. Полтора, два метра.

Мне остается около пятидесяти сантиметров до туннеля – и я понимаю, что хвататься не за что. Я вытягиваю правую руку и ощупываю скользкий и холодный камень. Левая рука не выдерживает такой нагрузки.

Одно мгновение я болтаюсь у стены, а потом лечу вниз. Правая лодыжка подгибается. Кажется, что-то хрустнуло. А может быть, это мне показалось, когда я мучительно приземлилась на гальку.

Я кричу, надеясь, что от этого мне станет полегче. Не становится. Боль не покидает меня. Крик тоже. Я смотрю на свою лодыжку, на стопу. Она вывернута под неестественным углом. Больше я не смогу никуда забраться.

Я начинаю осознавать произошедшее.

Я в ловушке.

Никто не знает, где я.

Я исчезла. Как Вивиан, Натали и Эллисон.

40

Фонарик гаснет в четыре утра, посылая последний блеклый луч в никуда. Я знаю, который час, потому что немедля проверяю телефон. Я жалею, что посмотрела, хотя голубоватое свечение экрана меня успокаивает. Время здесь течет ужасающе медленно. Минуты словно бы растягиваются, и один час длится целых три.

Стараясь сохранить заряд, я сразу выключаю телефон, а потом кладу его в карман. Я сижу в темноте, настолько непроницаемой, что мне кажется, будто я умерла. Вокруг меня только черная пустота.

Меня начинает бить дрожь. Тут удивительно холодно, да еще ледяная вода рядом. Мокрые вещи липнут к коже. Тело трясется, зубы стучат.

И все-таки я засыпаю, прислонившись к стене пещеры и подтянув к груди колени. Я смотрю в темноту и отключаюсь.

Просыпаюсь я от боли. Я кричу.

Я перешла порог истощения, хотя и не уверена, что такая степень усталости существует. Я не помню, когда последний раз спала. Наверное, этим утром? Я же проснулась в «Кизиле». Я включаю телефон и проверяю время.

На часах половина пятого.

Твою мать.

Я смотрю на телефон с надеждой, но сигнала нет.

Мать-перемать.

Я выключаю телефон и начинаю считать секунды вслух, перебивая эхо каменной клетки.

– Раз. Два. Три.

Я моргаю и не открываю глаза.

– Четыре. Пять. Шесть.

Вдруг я чувствую себя настолько изможденной, что даже язык во рту перестает ворочаться. Я продолжаю считать про себя.

«Семь. Восемь. Девять».

Я снова засыпаю – и понятия не имею, на сколько. Просыпаюсь от нового приступа боли. Я продолжаю считать. С пересохших губ слетает:

– Десять.

Глаза широко распахиваются, несфокусированный взгляд находит Вивиан. Та лежит прямо передо мной. Она подперла голову руками, будто собирается играть в «Две правды и одну ложь». Она всегда говорила, что расслабленное положение помогает ей врать.

– Наконец-то. Очнулась.

– Сколько я спала? – Мне уже все равно, я не хочу изгонять Вивиан невероятной силой характера и мысли.

– Около часа.

– И ты была тут?

– Приходила и уходила. Наверное, ты решила, что избавилась от меня?

– Хотелось бы.

Я не вижу смысла лгать. Она не настоящая.

– От меня так просто не отделаешься. – Вивиан разводит руки в насмешливом жесте. – Сюрприз!

– Обхохочешься. – Я сажусь и кручу шеей, она хрустит. – Я теперь тоже исчезла.

– Ты думаешь, что умрешь здесь?

– Скорее всего.

– Вот отстой, – вздыхает Вивиан. – Но тогда мы квиты.

– Я хотела, чтобы ты вернулась. Я просто разозлилась. Мне чертовски жаль. Мне жаль, что я заперла дверь коттеджа. Я ужасно поступила. Я жалею об этом каждую минуту своего существования. И это правда. Ни слова лжи.

– Я бы сделала то же самое, – признается она. – Поэтому ты мне и понравилась. Мы обе могли быть стервами, если того требовали обстоятельства.

– Что ты имеешь в виду? Мы дружили бы, если бы ты не исчезла?

Вивиан некоторое время думает, накручивая прядь на палец.

– Возможно. Мы бы сводили друг друга с ума. Закатывали сцены. Но было бы круто. Ты была бы подружкой невесты на свадьбе. Ты пила бы со мной после развода.

Она улыбается мне по-доброму. Такая улыбка тоже есть ее в арсенале. Это улыбка старшей сестры. Я скучаю по Вивиан. Я до сих пор скорблю.

– Вив, но что с вами случилось? Это дело рук Тео?

– Слушай, ну как ты до сих пор не догадалась. Я оставила тебе кучу подсказок, Эм.

– Почему ты мне не можешь сказать прямо?

– Это одна из тех вещей, до которых нужно додуматься самостоятельно. Но ты ослеплена прошлым. Все, что тебе нужно, прямо перед тобой. Посмотри.

Она показывает на противоположную стену пещеры. Через камень пробивается свет. Одна полоса, две, три. Они колеблются, как волны. Похоже на клуб с диско-шаром.

А потом до меня доходит. Я вижу.

Темнота ушла. Пещеру заливает мягкий свет. И его источник – в водоеме в центре пещеры. Невероятно. Свет золотой с оттенком розового. Вода сияет, точно бассейн в отеле. Я проверяю время. Шесть. Восход.

Это может означать только одну вещь. В пещере есть еще один выход.

– Вивиан, мне кажется, я смогу выбраться!

Ее больше нет. Да и не было, конечно. Но в этот раз я не чувствую, что за мной следят. Мне кажется, что она не вернется.

Она ушла навсегда.

Я встаю и направляюсь к воде, прихрамывая. Ярче всего горит правый край. Свет там не рассеивается, а значит, я смогу выбраться наружу напрямую. Вероятно, там есть туннель, соединяющий водоем с озером.

Я захожу в воду и смотрю на свет. Сквозь поверхность я вижу сияющий круг приблизительно такого же диаметра, как тот, что привел меня сюда. Если он не сужается, я смогу выбраться из пещеры.

Я делаю несколько кругов, чтобы размяться и проверить лодыжку. Она, конечно, болит и отекла, а поэтому мои движения ограничены. Но мне придется бороться и с тем, и с этим. У меня нет выбора.

Размявшись, я разворачиваюсь ко входу в туннель и начинаю дрожать, но на этот раз не от холода. Я ужасно боюсь. Я хочу, чтобы у меня был другой выход. Но его нет. Поэтому мне приходится продолжать движение.

Я делаю глубокий вдох и ныряю. Я смотрю на розово-золотой свет и плыву к нему.

41

Плыть.

Мне надо просто плыть.

И не думать о том, что у меня болит лодыжка.

Или что туннель сужается.

Или что я не проделала и четверти пути.

Мне надо просто плыть. Быстро и уверенно. Плыть на свет, как та маленькая девочка из фильма, ужасно меня пугавшего в девять лет. Мне даже кошмары снились.

Плыть. Не думать про фильм, про страшного клоуна и шипящий телевизор. Не обращать внимание на то, что мелкие пылинки не дают видеть и жалят глаза.

Просто плыть.

Не думать, что туннель и правда сужается, что я задеваю плечами стены, прохожусь по мягким водорослям, из-за которых совсем ничего не видно.

Просто, на хрен, плыть.

Не думать про водоросли. Не думать про сужение туннеля. Не думать про то, что каждое движение правой ноги посылает разряд боли в лодыжку. Не думать, что в груди невыносимо давит, будто там воздушный шар, который скоро взорвется.

Я плыву на свет, я ослеплена, я закрываю глаза. У меня болят легкие. У меня болит нога. Я почти ору от боли. А потом туннель исчезает, соскальзывая с меня, как расстегнутое платье. Я открываю глаза. Везде вода. Ни пещеры. Ни стен. Благословенная светящаяся желтая вода озера.

Я мчусь на поверхность – и вдыхаю. Жадно глотаю воздух, и грудь перестает болеть. Лодыжка все еще ноет. Руки повисли от напряжения. Но я все-таки держусь на плаву и не ухожу под воду. Возможно, я смогу даже доплыть до лагеря, если немного отдохну.

Впрочем, надеюсь, до этого не дойдет. Надеюсь, меня ищут.

Я тут же слышу шум моторки вдали. Я разворачиваюсь и вижу небольшую белую лодку. Обычно она привязана к пристани. Чет сидит около мотора и гоняет лодку по озеру.

Я вытаскиваю руку и машу ему. Воздуха осталось мало, но я изо всех выкрикиваю его имя.

– Чет!

Он видит меня, и его лицо начинает сиять от удивления. Он выключает мотор, берет весло и подгребает ко мне.

– Эмма? Боже мой, мы везде тебя искали.

Я плыву. Он гребет. Наконец мы достигаем друг друга, и я хватаюсь за край. Чет помогает мне забраться на борт. Я падаю на дно, задыхаюсь, не могу двинуться.

– Вы нашли девочек? – спрашиваю я еле-еле.

– Рано утром. Они голодные, в шоке и обезвожены. Но все будет в порядке. Насколько я понял, Тео везет их в больницу.

Я резко сажусь, чувствуя приступ тревоги.

– Тео вернулся в лагерь?

– Да. Он сказал, что нашел вас с девочками, а потом ты на него напала и убежала.

– Он лжет.

– Эмма, это глупости. Ты же понимаешь, правда?

Я продолжаю говорить, пытаясь донести до него еще немного глупостей:

– Чет, он навредил девочкам. Нельзя оставлять его с ними наедине. Нужно позвонить в полицию.

Я лезу за телефоном. Он по-прежнему лежит в кармане и работает. Даже заряд остался. Я набираю 911, но меня прерывает тень в отражении.

Чет, размытый, словно в кривом зеркале.

У него в руке весло, это я тоже вижу. Деревяшка проносится по экрану, и Чет бьет меня по затылку.

На долю секунды все останавливается. Сердце. Мозг. Легкие. Уши. Глаза. Ничего не работает. Словно моему телу нужно определиться с реакцией.

Я думаю, что это смерть. Она непохожа на сон или путь к свету. Смерть – это резкая остановка.

А потом я ощущаю боль во всех своих нервных окончаниях. Она заполняет тело, сигнализируя о том, что я жива.

Мертвые не чувствуют таких мучений.

Мне так больно, что я им завидую.

Боль захватывает меня целиком. Я не могу ничего поделать. Зрение плывет. Голова звенит. Я издаю удивленный стон. Телефон падает из моих рук, а я сама валюсь на дно лодки.

42

Я прихожу в себя там же. Я чувствую щекой стеклопластик. Вокруг пахнет рыбой. Внизу шумит вода.

Лодка двигается. Мотор работает, издавая нечто вроде белого шума. Струйки воды из озера время от времени омывают мое лицо.

Я приземлилась набок. Левая рука зажата моим телом, а правая едва подергивается. Левый глаз закрыт, я лежу лицом в пол. Веко правого подрагивает. Сверху проносятся облака и небо, как в старом кино. Я дышу учащенно. Вдыхаю и выдыхаю быстро и резко.

Мне все еще больно, но теперь боль не поглощает меня целиком. Она похожа на пульсирующий ритм, а не на гром музыкальных тарелок. Я с удивлением понимаю, что у меня получается двигаться, если я напрягаюсь. Дергающаяся правая рука может сгибаться. Обе ноги распрямляются. Я двигаю пальцами и удивляюсь сама себе.

Ясность мысли тоже весьма неожиданна. Я знаю, что происходит. Я не оглушена. Я не дезориентирована. Мне кажется, Чет ударил не со всей силы – или же мне очень повезло. Так или иначе, но я этому рада.

Мотор затихает, лодка останавливается. Я переворачиваюсь на спину и понимаю, что левый глаз тоже работает. Я вижу, что надо мной стоит Чет. Он снова держит весло. Словно не определившись, он сжимает его изо всех сил и почти выпускает из рук.

– Поверить не могу, что ты сюда приехала, Эмма. Да, это была моя идея, но я все равно не верю. Не пойми меня неправильно, я рад этому. Я просто не думал, что ты такая дура.

– Зачем… – Я прерываюсь, чтобы сглотнуть. Во рту сухо, но я все же пытаюсь говорить. – Зачем ты меня пригласил?

– Я думал, что все пройдет просто отлично. Я знал, что ты съехала с катушек, мне Тео рассказал. Я хотел посмотреть, до чего ты дойдешь. Сама понимаешь, довольно просто поймать птиц и запустить их в коттедж. Несложно написать кое-что на двери и появиться у окна. Или у душа.

Чет подмигивает с таким выражением, что меня тошнит.

– Я правда не думал, что ты начнешь мне помогать. Я думал, что мне придется потрудиться, чтобы тебя подставить. Но ты начала говорить о Вивиан. Все сразу поняли, что ты сорвалась.

– Но почему?

– Да потому что у меня были на тебя свои планы. Девочки из коттеджа пропадают, и чтобы все выглядело так, будто ты в этом замешана, я бросаю в пустое каноэ твою вещь и очки, а затем отталкиваю его от берега. Браслет просто сотворил чудо, кстати. Я сорвал его с твоего запястья, когда мы столкнулись у Особняка. Я знал, что он отлично сделает свое дело.

Он улыбается странной, извращенной улыбкой. Улыбкой безумца, зашедшего слишком далеко. Гораздо дальше, чем когда-либо заходила я.

– Мне понадобилось удалить видео и изменить название файла. Того, в котором ты выходишь из коттеджа. Открою тебе маленькую тайну, Эм. Девочки ушли не за пять минут до тебя. Прошло не меньше часа.

Я сажусь, опираясь на локти. Мгновение я дрожу, а потом смыкаю руки и успокаиваюсь. Затраченное усилие приводит меня в чувство, словно дает заряд. Я слышу силу в своем голосе:

– Столько хлопот. Ради чего?

– Ты почти разрушила наши жизни, – почти рычит Чет. – Особенно жизнь Тео. Ты практически довела его до самоубийства. Да, это все твоих рук дело, тварь. Ты уничтожила его репутацию – и нашу за компанию. Я поступил в Йель, и со мной половина университета не разговаривала. Они относились ко мне как к брату богатенького мальчика, который избежал наказания за убийство. А мы больше не богатенькие. У нас осталась только квартира матери и это забытое богом озеро.

Меня штормит от боли, но я все-таки понимаю.

Это его месть.

Он хотел подставить меня. Чтобы я выглядела преступницей, как Тео. Он хотел, чтобы меня подозревали. Чтобы я потеряла все.

– Я не хотел убивать тебя, Эмма. Я бы предпочел наблюдать за твоими страданиями ближайшие лет пятнадцать. Но у меня поменялись планы. По твоей вине. Ты же нашла девочек. Теперь у меня нет выбора. Тебе придется исчезнуть.

Чет хватает меня за воротник и поднимает со дна. Я не сопротивляюсь. У меня нет сил. Я болтаюсь в его руках. Он сажает меня на край. Я пытаюсь набраться энергии.

Я вижу, что мы заплыли в незнакомую часть озера. Немного похоже на бухту. На берегу растут деревья, они окружают воду, как крепость. Через ветви просвечивает солнце, но его недостаточно. Здесь все равно туман.

Поднявшись из воды, в нескольких метрах от лодки, стоит нечто.

Я приглядываюсь.

Флюгер в форме петуха.

Я видела его на фотографиях – на крыше лечебницы «Тихая долина». Флюгер заржавел и облеплен ракушками. А лечебница скрыта в глубинах Полуночного озера. Я таращусь в воду и вижу отсветы его залепленной илом крыши.

Здание находится тут, где оно было всегда. Только теперь под водой. В чем-то Кейси оказалась права.

– Ты поняла, где мы? Вот это сюрприз. Маленькая шумная Эмма наконец сделала домашку.

Глядя на кольцо засохшей грязи вдоль берега, можно предположить, что обычно озеро закрывает и флюгер, а сейчас уровень воды опустился из-за засухи.

– Я нашел его, когда был подростком. Никто не знает, что он до сих пор здесь. Даже мама. Даже Лотти. Я думаю, они считают, что старик Бьюканан снес его, купив землю. Он ничего не делал, просто затопил территорию. Никто даже не подумает искать тебя здесь.

Сердце в моей груди бьется изо всех сил. К мозгу поступает кровь, и я чувствую тревогу и начинаю соображать. Страх подстегивает меня, не дает молчать:

– Чет, не делай этого. Еще не слишком поздно.

– Я думаю, уже поздно.

– Девочки тебя не видели. Они сами мне сказали. Если ты хочешь, чтобы я призналась полицейским в содеянном, я все подтвержу.

Я могу защищаться только при помощи слов. Бороться не осталось сил. Да и как бороться с веслом?

– Никто не знает, что ты виноват. Только мы с тобой. А я никому не скажу. Я возьму вину на себя. Я признаюсь, явлюсь с повинной.

Чет перекладывает весло из одной руки в другую. Мне кажется, я нащупала правильную стратегию.

– Ты же хочешь, чтобы я пострадала? Тогда представь меня в тюрьме. Я буду страдать по-настоящему.

Меня вдруг ослепляет воспоминание. Пятнадцать лет назад я уезжала из лагеря, а Чет звал брата, бежал за ним в слезах. Если он решил мстить тогда, нужно напомнить ему, кем он был раньше.

– Ты не убийца. Ты слишком хороший человек. Это я поступила плохо. Не будь как я. Не меняйся.

Чет заносит весло для удара. Я бросаюсь вперед и врезаюсь в него. Силы берутся словно из ниоткуда. Это энергия ужаса и отчаяния. Чет отшатывается, потом натыкается на одно из сидений и заваливается назад. Весло выпадает на дно. Я тянусь к нему, но Чет опережает меня. Одной рукой он хватается за весло, другой – дает мне пощечину.

Щеку обжигает болью. Удар высвобождает адреналин в моей крови. Я забираюсь на нос лодки.

Сзади стоит Чет с занесенным веслом.

Он поднимает его.

Он замахивается.

Я закрываю глаза и кричу. Удар вот-вот придется на мой череп.

Звук выстрела разносится по бухте. Я распахиваю глаза и вижу, как весло превращается в тысячу щепок. Я закрываю глаза и чувствую, что они ударяются мне в лицо. Я пригибаюсь.

Лодка кренится. Я повторяю ее движение и падаю назад – в Полуночное озеро.

43

Я погружаюсь быстро. Очень скоро я ударяюсь обо что-то деревянное и скользкое – от водорослей и мха.

Это крыша, сто лет скрывавшаяся под водой.

Дерево вдруг подается. Я снова падаю. Я под водой, но окружена стенами.

Лечебница «Тихая долина».

Я нахожусь внутри. Я спускаюсь от потолка к полу. Готовлюсь проломить и его, но ничего не происходит. Я отталкиваюсь и начинаю всплывать.

Слабый свет проникает через заросшие водорослями стекла. Тут достаточно светло, чтобы можно было разглядеть порабощенный илом зал. Здание накренилось, а вместе с ним – потолок, дверь и стены. Дверь слетела с петель и теперь стоит отдельно. За ней виднеются холл, лестница, снова свет. Я плыву туда, пытаясь выбраться через проем. Пересекаю холл, сплываю вниз по ступеням.

Парадный вход открыт. Дверь валяется на дне, сливаясь с ним почти полностью. Слева гостиная. В кирпичной кладке стены я вижу дыру. Вокруг трепещут половицы и обрывки обоев. По комнате кружит полосатый окунь. Я выплываю в дверь и оказываюсь снаружи, но по-прежнему под водой.

У меня пульсирует все тело. Горят легкие. Мне нужен воздух. Мне необходимо отдохнуть. Я начинаю плыть наверх, но тут замечаю что-то.

Передо мной череп.

Идеальной белизны.

Без челюсти.

Глазницы смотрят в сторону неба.

Рядом валяются кости – по меньшей мере десяток. Я вижу грудную клетку, фаланги пальцев. Второй череп лежит в нескольких метрах от первого.

Девочки.

Я знаю наверняка, потому что среди ила и костей блестит золотая цепочка и подвеска в форме сердца с изумрудом посередине.

За мной что-то обрушивается в воду. Я чувствую это, потому что вода расступается. Меня хватают за талию и тянут наверх, прочь от девочек, к поверхности.

Совсем скоро мы оказываемся наверху. Я вижу небо, деревья, вторую моторку лагеря в нескольких метрах. В ней стоит детектив Флинн. Его пистолет направлен на Чета, уронившего весло.

Я вижу Тео. Он совсем рядом. Он держит меня за талию, а вода плещется у его подбородка.

– Ты в порядке?

Я думаю о Вивиан, Натали и Эллисон, лежащих прямо под нами.

Я думаю обо всех этих годах, что они провели там в ожидании меня.

Тео переспрашивает, и тогда я киваю и не могу больше сдерживать слез.

44

Я сижу на переднем сиденье служебной машины Флинна. Больница остается позади. В итоге оказалось, что у меня куда больше повреждений, чем я думала. Диагноз ошеломляет. Сотрясение от весла. Растянутая лодыжка из-за падения. Порезы, обезвоживание, постоянная головная боль.

Я пролежала в больнице два дня. Девочки провели там день. Я была в одной палате с Мирандой. Мы жаловались друг другу, хихикали над безумием происходящего и обсуждали красивого медбрата, работавшего в утреннюю смену.

Навещали нас постоянно. Саша и Кристал, лежавшие в палате напротив. Бабушка Миранды – яростная католичка и чемпион мира по удушающим объятьям. Бекка принесла книгу фотографий Анселя Адамса. Кейси долго извинялась за свои подозрения. Марк привез стопку «желтых» журналов и новость, что они с Билли снова вместе. Даже родители прилетели из Флориды. Это меня тронуло сильнее, чем я ожидала.

Мы планируем уехать на Манхэттен чуть позже. Марк собирается с нами. Поездка обещает быть интересной.

Но пока что мне нужно кое-что завершить, о чем мне напоминает детектив Флинн.

– Вот что, по всей видимости, случилось. Судя по записям в дневнике, – говорит он, – Вивиан решила, что в лечебнице «Тихая долина» происходило нечто неслыханное. Что Бьюканан Харрис и Чарльз Катлер – преступники. Она нашла, где находится лечебница, и взяла с собой Натали и Эллисон. Девочки хотели доказать, что она существует. Из ваших слов понятно, что там легко заблудиться. Они погрузились под воду, поплавали по останкам и так и не всплыли. Трагическая случайность.

Я предположила то же самое. Но легче мне не стало. Теперь я знаю, что Вивиан погибла той же смертью, что и ее сестра. Огромная трагедия, которую сложно осмыслить.

– То есть нет никаких доказательств, что Чет убил их? – Я и сама знаю, что это невозможно.

Флинн мотает головой:

– Он клянется, что не делал этого. У меня нет причин ему не верить. Ему было десять лет. Да и костей там многовато. Нам потребуется время, чтобы найти все. Пока мы не можем быть уверены в том, что это ваши друзья.

Но я уверена. На дне озера лежали Вивиан, Натали и Эллисон. Мне хватило подвески. Одна мысль об этом заставляет сердце наполниться горем. А думаю я про них часто.

– Теперь про вторую группу. Чет сказал, что не хотел им вредить. Мне кажется, он так до конца и не определился. Он действовал в ярости и не думал о последствиях.

– Где он?

– Пока что в окружной тюрьме. Он планирует признать вину по всем статьям. Оттуда его, вероятно, переведут в психиатрическую лечебницу на неопределенный срок.

Я вздыхаю с облегчением. Я хочу, чтобы Чету оказали необходимую помощь. Я знаю кое-что о мести. Я чувствовала желание отомстить, оно горело внутри меня. Оно отравило нас обоих.

Но я исцелилась. Не до конца, но все-таки.

– А еще я должен извиниться, – говорит Флинн. – За то, что не верил вам.

– Вы делали свое дело.

– Мне следовало прислушиваться к вам. Я решил, что вы виноваты, потому что это был очевидный вариант. Простите.

– Я принимаю ваши извинения.

Мы едем в тишине до самых кованых ворот лагеря «Соловей». Я выпрямляю спину, и Флинн спрашивает:

– Вы нервничаете?

Лагерь вызывает массу эмоций. Грусть, сожаление, любовь, отвращение. А еще – облегчение. Такое можно испытать, только узнав правду. Вскрыв измену мужа. Услышав официальный диагноз. Вы знаете истину, а значит, она больше над вами не властна.

Флинн заводит машину в самый центр. Тут пусто и тихо – совсем как утром того дня, когда девочки пропали из «Кизила». На этот раз на то есть причины: все преподаватели, вожатые и девочки отправлены домой. Лагерь «Соловей» закрылся ранее намеченного. Теперь уже навсегда.

Я знаю, что это к лучшему, хотя и печально. В этом месте произошло слишком много трагедий. У Френни и без того проблем хватает.

Лотти ждет меня снаружи. Машина наконец подъезжает к Особняку. От обезболивающих у меня кружится голова, а лодыжка обмотана километром эластичных бинтов. Лотти помогает мне выбраться из машины и ласково сжимает руку, давая понять, что она не сердится на мои слова. Я благодарна, что она готова прощать.

Флинн сигналит и машет мне рукой, после чего уезжает. Лотти ведет меня в Особняк. Внутри нет Минди. Я не удивлена. Кейси злорадно упомянула, что та вернулась на ферму – будто Минди получила по заслугам. Я вкладываю в это совсем другой смысл. Быть на ферме куда лучше, чем быть с Четом, так что Минди действительно это заслужила.

– Я боюсь, у нас мало времени. У Френни есть лишь пара минут. Нам уже пора. Служащие тюрьмы очень строго относятся к часам посещения.

– Я понимаю.

Лотти ведет меня на террасу. Френни сидит в кресле «Адирондак» и смотрит на солнце. Она тепло приветствует меня, жмет руку и улыбается. Такое впечатление, что годы обвинений и взаимных ошибок прошли бесследно. Возможно, все так и обстоит. Возможно, теперь мы квиты.

– Милая Эмма, я так рада, что ты идешь на поправку. – Френни показывает на пол, где стоит мой чемодан и коробка с кистями. – Все на месте. Лотти собрала вещи. Полиция забрала дневник Вивиан. А фотографию из Особняка забрала Лотти. Она должна остаться у нее. Ты не против?

– Я полностью за.

– Нам точно не нужно проверить «Кизил»? Вдруг что-то упустили.

– Точно. Все в порядке.

Я не хочу туда возвращаться. Там куча воспоминаний – хороших и плохих. Я пережила и знаю столько, что пока не готова с ними столкнуться. Мне кажется, один только взгляд на вырезанные на ящиках имена, один только скрип третьей половицы способны меня убить.

Френни понимающе смотрит на меня.

– Прошу прощения, что не приехала в больницу. В данных обстоятельствах я решила тебя не тревожить.

– Вам не за что извиняться, – совершенно искренне говорю я.

– Это неправда. Чет совершил ужасный, непростительный поступок. Я чувствую себя ужасно. Я сожалею, что он причинил всем столько боли. Что он навредил тебе и девочкам из «Кизила». Поверь мне, я не знала о его планах. Иначе я бы никогда не пригласила тебя.

– Я верю. Я прощаю вас. Вы не сделали ничего плохого. Вы были добры ко мне, Френни. Это я должна молить вас о прощении.

– Я простила тебя давным-давно.

– Но я не заслужила этого.

– Неправда. Я видела, что ты хороший человек, даже если ты сама не знала. Кстати о прощении. Есть тут один человек, который знает кое-что про это слово.

Она вытягивает руку, и я помогаю ей подняться. Мы опираемся друг на друга и бредем к перилам. Снизу плещется Полуночное озеро. Оно, как обычно, прекрасно. На лужайке сидит Тео. Он смотрит на воду.

– Давайте, – говорит Френни. – Вам нужно о многом поговорить.

Сначала я молчу. Я просто сажусь на траву и смотрю на озеро. Тео тоже молчит – по вполне понятным причинам. Теперь я обвинила его два раза. Тео имеет полное право вообще со мной не разговаривать.

Я смотрю на его профиль. Изучаю шрам на щеке – и новую отметину, багровый синяк на лбу. Это след от моего фонарика. Я причинила ему очень много боли. Не считая ситуации с Четом, он вправе ненавидеть меня.

И все-таки именно Тео спас меня. Флинн в деталях расписал, как быстро Тео прыгнул за мной. Он ни секунды не колебался, по словам детектива. И это долг, который я никогда не смогу вернуть. Я могла бы сидеть тут и благодарить Тео несколько часов кряду, молить о прощении, извиняться. Но я не делаю ничего. Я протягиваю руку и говорю:

– Привет. Меня зовут Эмма.

Тео наконец признает, что я сижу рядом. Он поворачивается, пожимает мою ладонь и отвечает:

– А меня – Тео. Приятно познакомиться.

Ему больше ничего не нужно говорить.

Тео вдруг начинает ерзать и достает что-то из кармана, а потом кладет мне в руку. Мне даже смотреть не надо. Я знаю, что это мой браслет. Я чувствую, что цепочка причудливо извернулась, ощущаю вес трех маленьких птичек.

– Я подумал, что ты захочешь его забрать. – Тео ухмыляется и добавляет: – Ну, несмотря на то, что мы только что познакомились.

Я сжимаю браслет в ладони. Он был со мной все эти годы, верно сопровождал на протяжении большей части моей жизни. Настало время прощаться. Я знаю правду. Он мне больше не понадобится.

– Спасибо. Но…

– Что?

– Я думаю, я выросла. Да и тут есть более подходящее для него место.

Недолго думая, я размахиваюсь и запускаю браслет в воздух. Три маленькие птички наконец отправляются в полет. Я закрываю глаза. Не хочу запомнить, как он исчез. Я напрягаю слух и беру Тео за руку. Браслет падает в Полуночное озеро с тихим всплеском.

А вот как все заканчивается.

Френни умирает знойным вечером в конце сентября. Не у озера, а в спальне пентхауса Харрис. Тео и Лотти сидят с ней до конца. Тео говорит, что ее последние слова – «Я готова».

Неделю спустя ты идешь на ее похороны. Понедельник, стоит бабье лето. Ты думаешь, что Френни была бы довольна. После службы вы с Тео гуляете в Центральном парке. Ты не видела его с тех пор, как уехала из лагеря. Вы оба решили, что вам нужно пространство и время.

Вашу встречу сопровождает целый рой эмоций. Вы чувствуете горе. Вы чувствуете счастье, потому что встретились. Есть еще кое-что. Трепет. Это странная штука. Вы не знаете, что произойдет дальше. Во время прогулки Тео заявляет:

– На следующей неделе я уезжаю.

Ты замираешь на месте:

– Куда?

– В Африку. Я подписался на год, снова еду с «Врачами без границ». Мне нужно время подумать.

Ты понимаешь. Ты думаешь, что это хорошая мысль. Ты желаешь ему всех благ.

– Когда я вернусь, я хотел бы поужинать, – говорит Тео.

– Свидание?

– Необязательно. Просто обычный ужин двух друзей, которые имеют привычку обвинять друг друга в жутких вещах. Хотя свидание – это куда лучше.

– Я тоже так считаю.

Тем же вечером ты снова начинаешь писать. Ты лежишь без сна вот уже несколько часов, думая о смене сезонов и течении времени. А потом тебя вдруг что-то прошибает. Ты поднимаешься, встаешь перед холстом и понимаешь, что нужно написать не то, что видишь, а то, что увидела.

Ты рисуешь девочек в том же порядке. Всегда.

Сначала Вивиан.

Потом Натали.

За ней Эллисон.

Ты покрываешь их причудливыми формами в оттенках голубого, зеленого и коричневого. Мох, кобальт, олово и сосна. Ты заполняешь холст водорослями, рдестом, подводными деревьями, стремящимися на поверхность. Ты рисуешь здание с флюгером, погруженное в холодные глубины, пустое и темное. Оно ждет кого-то.

Картина готова, и ты рисуешь еще одну. Потом еще одну. И еще. Это смелые полотна. Под водой скрываются стены и основание, они оплетены водорослями, они поддались бегу времени. Ты закрашиваешь девочек и чувствуешь, что это погребение. Похороны. Ты пишешь неделями. У тебя болит запястье. У тебя не разгибаются пальцы, даже если ты не держишь кисть. Когда ты спишь, тебе снятся краски.

Твой психотерапевт говорит, что это абсолютно здоровое занятие. Ты разбираешься с чувствами и горем.

К январю ты заканчиваешь двадцать первое полотно. Свою подводную серию.

Ты показываешь их Рэндаллу. Тот приходит в восторг и охает над каждой картиной. Он говорит, что ты превзошла саму себя.

Планируется новая выставка. Рэндалл организует ее быстро, чтобы не упустить момент. Полуночное озеро привлекает внимание прессы. Выставка должна пройти в марте. Потихоньку нарастает шумиха. Твое фото печатают в «Нью-Йоркере». Твои родители планируют приехать на открытие.

В утро заветного дня тебе звонит детектив Флинн. Он подтверждает то, что ты и так знаешь. Кости принадлежат Натали и Эллисон.

– А что же с Вивиан? – спрашиваешь ты.

– Это очень хороший вопрос, – отвечает Флинн.

Он говорит, что ни одна кость не подходит.

Он говорит, что черепа Натали и Эллисон были размозжены. Их чем-то ударили по голове, возможно, лопатой, найденной неподалеку.

Он говорит, что рядом с костями были обнаружены цепи и камни. Возможно, с их помощью тела девочек утопили.

Он говорит, что волос в пластиковом мешке, который ты нашла с дневником Вивиан – переработанный полиэстер, который используют для производства париков.

Он говорит, что в том же пакете найдены следы пластика и клея, которые раньше использовали для создания липовых удостоверений личности.

– Что вы имеете в виду? – спрашиваешь ты.

– Я полагаю, вы догадались, – говорит он.

Ты думаешь про последние слова Вивиан. Она барабанила в запертую дверь «Кизила».

«Ну же, Эм, впусти меня».

Меня.

Она сказала «меня».

Не «нас».

Она и была одна.

Ты вешаешь трубку, и тебе становится нехорошо. Ты ошеломлена настолько, что почти пропускаешь открытие выставки. И только Марк уговаривает тебя пойти. Он принуждает тебя собраться. Принять душ. Надеть обтягивающее синее платье и черные туфли на каблуках с красной подошвой.

В галерее ты видишь, что Рэндалл снова прыгнул выше головы. Ты пьешь вино и смотришь, как мимо проплывает канапе с креветками на серебряном подносе. Ты говоришь с представителем «Кристис», дамой из «Таймс», той самой звездой сериалов, которая помогла тебе сделать первый шаг. Приезжают Саша, Кристал и Миранда. Марк делает снимок. Вы вчетвером стоите на фоне самой большой картины, «Номер шесть». Она огромная, почти как Полуночное озеро.

Чуть позже ты снова оказываешься у этой работы, и к тебе подходит какая-то женщина.

– Восхитительно, – говорит она, не отрывая глаз от картины. – Так прекрасно и странно. Вы автор?

– Да.

Ты бросаешь на нее взгляд. Рыжие волосы, потрясающая фигура, королевская осанка. Одета она круто. Черное платье. Черные перчатки. Свободная черная шляпа и тренч «Берберри». Ты думаешь, что, возможно, она модель.

Потом ты узнаешь вздернутый нос и жестокую улыбку. У тебя подгибаются ноги.

– Вивиан?

Она смотрит на полотно и тихо шепчет – так, чтобы больше никто не слышал.

– Две правды и одна ложь, Эмма, – говорит она. – Сыграем?

Ты хочешь отказаться. Тебе приходится согласиться.

– Первое. Эллисон и Натали были с моей сестрой, когда она умерла. Они взяли ее на «слабо», велели пройти по льду. Они видели, как она упала и утонула. Они никому не сказали. Но у меня были подозрения. Я знала, что Кэтрин не сделает такую опасную вещь. Ее каким-то образом вынудили. Я подружилась с ними, завоевала их доверие, притворилась, что доверяю им. Именно так я узнала правду. Я выпытала ее четвертого июля. Они поклялись, что пытались помочь Кэтрин. Я знала, что они лгут. В конце концов, я тонула перед всеми. Я барахталась в воде, и ко мне бросился только Тео. Натали и Эллисон ничего не сделали. Они просто смотрели на меня. Так же они смотрели, как тонет Кэтрин.

Ты вспоминаешь, что вернулась в коттедж и застала их за ссорой. Ты понимаешь, что они признались. И несмотря на то, что вечером они выглядели вполне дружелюбно, ничего не изменилось.

– Второе. Я подозревала о том, что сделали Натали и Эллисон. Я провела целый год, планируя и готовясь. Я узнала историю Полуночного озера. Я узнала то, чего не знал никто. Внизу находится затопленная лечебница. Я оставила в лесу толстовку, чтобы запутать поисковые партии. Я переспала со смотрителем и украла ключи. Я повела Натали и Эллисон в то самое место. Я сделала с ними то, что они сделали с моей сестрой.

Теперь ты понимаешь, что неправильно восприняла ее дневник. Она искала «Тихую долину» не для того, чтобы рассказать о ней миру. Она собиралась спрятать в ней свое преступление.

Ты вспоминаешь лопату из сарая. Ты думаешь о раздробленных черепах на дне озера. Ты думаешь о подвеске. Ты знаешь, что Вивиан выбросила ее потому, что она ей больше не была нужна. Как тебе – браслет.

– Третье. Вивиан мертва.

От шока у тебя пересохло во рту. Но все же ты говоришь:

– Третье.

– Неправильно, – отвечает она. – Вивиан умерла пятнадцать лет назад. Пусть покоится с миром, Эм. Позволь ей.

Она быстро выходит из галереи, и сапоги стучат по полу. Ты идешь следом, куда медленнее, ты едва переставляешь ноги. На улице ты видишь, что от тротуара отъезжает лимузин. Окна тонированы, и ты не можешь ничего разглядеть. Больше на улице никого нет. Только ты – и твое дрожащее сердце.

Ты возвращается в галерею, прощаешься с Марком, Рэндаллом и остальными. Ты говоришь, что неважно себя чувствуешь, что во всем виноваты креветки. К которым ты не притрагивалась.

Дома в студии ты пишешь всю ночь напролет. Ты пишешь до тех пор, пока под окнами не начинают грохотать грузовики, а солнце не проглядывает сквозь здания на другой стороне улицы. Ты останавливаешься и смотришь на законченную картину.

Это портрет Вивиан.

На нем изображен не подросток, а женщина. Ее нос. Ее подбородок, ее глаза – ты сделала их темно-синими, как Полуночное озеро. Она смотрит на тебя. На губах играет хитрая улыбка.

Ты чувствуешь, что нарисовала ее в последний раз.

Через несколько часов, когда почта откроется, ты пошлешь картину детективу Флинну. Ты приложишь к ней записку, в которой скажешь, что Вивиан жива. Что в последний раз ее видели на Манхэттене. Ты попросишь показать картину прессе – для любых целей.

Ты раскроешь ее тайну, ее внешность, ее грехи.

Ты не будешь прятать ее под слоями краски.

Ты откажешься ее прикрывать.

Настало время говорить правду.

Благодарности

Я должен выразить признательность огромному количеству людей. Все они помогали мне с написанием и публикацией этой книги. Я хотел бы начать с моего прекрасного американского редактора, Майи Зив. Она мягко подбадривала меня на протяжении работы. Благодаря ей я смог превратить гусеницу в нечто, напоминающее бабочку. Я очень признателен Маделайн Ньюквист, она держала ситуацию под контролем; Андреа Монагл, обладательнице орлиного зрения; команде пиара и маркетинга моей мечты, состоящей из Эмили Кендерс, Эбигейл Эндлер и Элины Вайсбейн.

Также я хочу поблагодарить мою команду мечты из Великобритании: Джиллиан Грин, Стефени Нолз и Джоанну Беннет. (Особые пожелания отправляются Эмили Яу.)

Благодарю всех в компании Aevitas Creative Management, особенно моего агента Мишель Броуер, она терпит меня все эти годы, а также Челси Геллер, прекрасно справляющейся с международным направлением.

Я должен поблагодарить Стивена Кинга за невероятную щедрость; Тейлор Свифт за песню Sad Beautiful Tragic (я бесстыже списал текст); Джоан Линдси и Питера Уира за «Пикник у висячей скалы», именно это произведение вдохновило меня; Сару Даттон за чтение книги и за то, что она такой прекрасный друг; семьи Риттер и Ливио за то, что они мною гордятся.

И наконец, я бы благодарил Майка Ливио до конца дней, и этого все равно не хватило бы. Я не смог бы это сделать без его терпения, спокойствия и умения держать все под контролем.

Об авторе

«Моя последняя ложь» – второй триллер Райли Сейгера. Это псевдоним автора, живущего в Принстоне, штат Нью-Джерси. Первый роман Райли, «Последние девушки», стал национальным и международным бестселлером. Он опубликован более чем в двадцати пяти странах.

Примечания

1

Лагерь из фильма «Пятница, 13».

2

Традиционный американский десерт в детских лагерях.

3

Библиотечная система классификации книг.

4

Гимн США.

Content

Райли Сейгер
Моя последняя ложь

Часть первая. Две правды

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

Часть вторая. И одна ложь

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

Благодарности

Об авторе

Примечания