Ханна Оренстейн

Игра с огнем

Hannah Orenstein

Playing with matches

Copyright © 2018 by Hannah Orenstein

© Ракитина Е., перевод на русский язык, 2019

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2019

Моей семье: Одри, Джеку и Джулии Оренстейн

Глава 1

Я по пальцам одной руки могу пересчитать тех, кому рассказала о мучительной тайне моей семьи. Во-первых, парню. Лучшей подруге. Девочке, которой я доверилась в выпускном классе, а она раззвонила всем одноклассникам. А теперь и новой начальнице, Пенелопе Уинслоу, основателю и гендиру «Блаженства». Пришлось признаться, чтобы меня взяли; я знала, что только так эта работа точно будет моей. В любом другом месте я превращалась из-за этого секрета в изгоя, но в «Блаженстве» получила благодаря ему работу. Пенелопа говорит, я так и звездой стану.

Я совершенно не собиралась ничего рассказывать. Просто мне очень, очень нужна была работа, а меня как торкнуло: если проговорюсь, это пойдет на пользу. Еще пару месяцев назад я думала, что People.com, сайт, где я стажировалась в колледже, возьмет меня помощником редактора. Представляла, как буду вести блог о Кардашьянах или «Холостяке» – не то чтобы я по ним с ума сходила, но писаниной о них можно заработать. Но за неделю до выпуска шефиня меня подвинула. У нее бюджета не было. А у меня не было плана Б.

Следующие два месяца я почти не спала – каждые пятнадцать минут обновляла сайт объявлений Крейгслист[1] и университетскую страницу с вакансиями и рассылала полные отчаяния резюме. Я искала не просто место. Не для того получают приличную стипендию на факультете журналистики Нью-Йоркского университета – и все равно на тебе висит тошнотворная куча кредитов, – чтобы потом майки в Gap складывать. «Блаженство», службу знакомств, я заприметила, когда однажды жарким днем в начале июля занырнула в Крейгслист.

– Ищем МАТЧМЕЙКЕРА! — орало объявление. – Вооружим вас колчаном, полным стрел Купидона.

О НАС: «БЛАЖЕНСТВО» – элитная служба знакомств для самых завидных холостяков и холостячек Нью-Йорка. Наши клиенты устали от того, что встречают неподходящих людей; они готовы прибегнуть к нашему профессиональному знанию мира свиданий и получить доступ к не имеющей себе равных клиентской базе, в которой есть и успешные предприниматели, и политики, и юристы, и творческие люди. Наши матчмейкеры сделают все возможное, чтобы найти каждому пару. Если клиент заядлый театрал, мы отправимся на вечеринку после Бродвейского шоу, чтобы добыть телефон звезды. Если клиенту нужен интеллектуал для изысканных бесед перед сном, мы заглянем на собрание клуба Менса. Это вам не бабушкины сплетни. Наш метод строго индивидуален, дерзок и решителен… и он работает! С момента нашего открытия три года назад клиенты не раз присылали приглашения на свадьбу.

Матчмейкер должен обладать интуицией, быть творческим и прежде всего со всей страстью относиться к поискам любви. Это не просто офисная работа. Нет, вы будете трудиться по всему городу – в нашем офисе в центре, дома или на выезде. Весь день вы будете сочинять волнующие свидания, а к вечеру находить мистера или мисс То-что-надо. (Мы в жизни не стали бы устраивать потенциальной паре встречу за ужином. Скукотища какая!)

Пропустим традиционные занудные письма с представлениями – сразу высылайте фотографию с припиской, почему наши клиенты должны доверить вам столь ответственное дело: поиск любви.

Я похолодела, прочитав это описание. Оно напомнило мне о самой позорной тайне моей семьи. Состоит она вот в чем: мои родители познакомились не в баре, не в колледже и не через друзей (я рассказывала все три версии). Нет причины, по которой мужчина из спального пригорода в Нью-Джерси мог столкнуться с деревенской девушкой, живущей в трех часах езды от Екатеринбурга, в России. Ни случайно, ни по воле судьбы, ни как в романтическом кино.

Родителей познакомил своего рода матчмейкер. Папе было одиноко, поэтому он выбрал маму по каталогу и заплатил шесть тысяч долларов, чтобы ее привезли из России, еще в 1991-м. Она знала всего несколько слов по-английски, из песен The Beatles. Ему понравилось, что ей было двадцать, что она была блондинкой и что ее сиськи были слишком здоровенные для такого худенького тельца. Ей понравилось, что у него в машине был магнитофон. Не сказать, чтобы они были родственными душами. Мама родила меня в двадцать два, а к тридцати развелась с отцом, когда стала натурализованной гражданкой США, а он нашел блондинку еще моложе с сиськами еще больше. Такие дела – и не надо меня осуждать.

«БЛАЖЕНСТВО» казалось полной противоположностью тому, как познакомились мои родители. Свести двоих, так как чувствуешь, что сработает, – это звучало романтично. Я хотела в этом участвовать. Я среди ночи села в постели и сразу написала заявление. Воображала, как буду знакомиться с успешными, красивыми, поездившим по миру людьми на встречах Лиги плюща, открытиях галерей, благотворительных концертах – и как они у меня повлюбляются друг в друга. В этих фантазиях у меня были гладко уложенные волосы, не такой приметный нос, а еще подтянутые ноги человека, который на самом деле ходил в спортзал. Я смеялась над рассказом какого-то мужика, который в Гарварде передал первую бутылку пива Марку Цукербергу, а потом как бы между прочим совала ему визитку: Саша Голдберг, Матчмейкер. Карточка была толстая, с острыми углами. Приятель Цукерберга был типа Патрика Бэйтмана, он бы оценил.

– Слышала, вы свободны, – говорила я в том сценарии. – Дайте знать, если хотите найти пару.

Потом я удалялась в лодочках Маноло Бланик, которые сейчас не могла себе позволить, и получала солидный чек.

Когда я четыре дня спустя пришла на собеседование, Пенелопа держалась так, что мне сразу стало легко. Выглядела она как современная Мэрилин Монро – платиновые кудри, сполох красной помады и изгибы, влитые в темно-синее платье, а еще татуировки, выползавшие из рукавов. На мой взгляд, все шло хорошо; казалось, ей на самом деле было интересно слушать про мой диплом по журналистике и стажировку на People.com. Но когда она задала вопрос, я не знала, что ответить.

– Почему я должна вас взять? – спросила Пенелопа.

Я выдала свой обычный ответ:

– Ну, я очень усердно работаю. И быстро учусь. Я мотивирована на успех. И меня восхищает ваша компания.

– М-м, – вежливо произнесла она. Вид у нее был скучающий.

В здании из бурого песчаника было адское пекло. Под коленкой проступила капля пота, скатилась по лодыжке. До этого момента я была полна оптимизма, надеялась, что меня позовут хотя бы на второе собеседование, если не возьмут сразу. Но теперь уверенности не было, и это меня задело. Я действительно захотела там работать. Поэтому, не дав себе времени на то, чтобы впасть в панику при мысли о последствиях, я сбросила бомбу, тайную русскую невесту по каталогу, чтобы убедить Пенелопу – я просто обязана стать матчмейкером в «Блаженстве». Она должна была понять.

– Дело в том, что матчмейкер из меня выйдет лучше, чем из любого, кого вы можете взять на работу, – объявила я, возможно, громковато. – Потому что я точно знаю, какая получается катастрофа, когда сходятся не те люди. Моя мама – невеста, выписанная из России. Отец ее выбрал по каталогу. Они были женаты десять лет, но никогда друг друга не любили. А ведь «Блаженство» хочет совсем иного? Помочь людям влюбиться? Ничего благороднее я придумать не могу и не понимаю, откуда у кого-то другого возьмется такая сильная мотивация, как у меня.

Я бубнила и задыхалась; я не очень привыкла рассказывать о семье. Но все это оказалось достаточно дико, чтобы сработать. Подняв челюсть, Пенелопа меня тут же наняла.

Три дня спустя я возле офиса «Блаженства», в центре города, на первом дне обучения. Офис возле Бауэри, надо повернуть у магазина «Здоровое питание» и «Интермикса»; величественный дом из бурого камня с изогнутыми коваными перилами по обеим сторонам крыльца и тяжелым медным дверным молотком. Я бью им в дверь и слышу внутри цокот каблуков по деревянным полам.

Пенелопа открывает дверь. Я протягиваю руку, как в прошлый раз, но она смыкает на ней красные когти и подтаскивает меня, чтобы поцеловать в щеку.

– Заинька, заходи! Я так рада, что ты смогла сегодня заскочить поучиться.

Она разворачивается и кивает мне, веля идти следом. Дом, ради которого я бы продала на черном рынке свои органы. Он в лизинге от одного из инвесторов «Блаженства». Из вестибюля поднимается мраморная лестница, а под ногами поскрипывает дерево. Пенелопа ведет меня через столовую – украшенную массивной мерцающей люстрой и темно-красным восточным ковром с бахромой по краям – и открывает дверь в кабинет. Вдоль одной стены стоит изумрудно-зеленый диван, по другой до потолка поднимается забитый книжный стеллаж.

Пенелопа сбрасывает белые лодочки и, поджав ноги, усаживается на диван. Показывает на поднос с шоколадными трюфелями Godiva на стеклянном кофейном столике.

– Хочешь? Подарок счастливого клиента, он только что обручился.

Я беру конфету. Пенелопа вручает мне блокнот и красную ручку, потом плюхается обратно на диван и подносит длинный острый ноготь к губам.

– Работа матчмейкера, – начинает она, – дает такую власть, как ни одна другая. Подумай, что людям нужно в жизни, кроме любви? Успех? Возможно. Слава. Да, в общем, нет. Представь, что ты пришла на вечеринку и тебя спрашивают, чем ты занимаешься. Они все бухгалтеры, или страховщики, или еще какая скукотища. Стоит сказать, что ты матчмейкер, все замрут и обернутся на тебя посмотреть. Всем захочется, чтобы ты их пристроила, дала совет, сказала, что они делают не так. Вот увидишь. Эта власть преображает.

Я такой властью никогда не обладала, а вот моя лучшая подруга Кэролайн – да. В колледже на вечеринках все мои попытки заговорить с парнями проваливались. Они все сразу западали на Кэролайн, потому что в ней есть нечто яркое и бесстрашное. Сперва никто не понимал, кто она вообще, но в итоге все оказывались очарованы. Она рассказывала, как занималась йогой голышом во время медитации в Тулуме, и как переспала с баристой, и он ей сделал латте с рисунком наутро, и еще как сделала селфи с Ким Кардашьян. Люди легко ей доверяли. И это никакие не уловки; она просто на самом деле такая. А сведя всех с ума очередной историей, она будто между прочим представляла меня: «Это моя соседка Саша. Она прелесть». И было уже не важно, что я неловкая тихоня, потому что в дело включалась Кэролайн, и мы шли как «две по цене одной».

Но на этой работе рассчитывать не на кого, только на себя. Это меня пугает.

– Как все устроено? Откуда вы знаете, кого кому подбирать?

– Саша, записывай. Это все, что нужно знать.

Пенелопа ждет, когда я щелкну ручкой и занесу ее над блокнотом. Я ловлю каждое слово, и ей это нравится. Она садится прямо, вытянувшись в струнку, и поднимает подбородок.

– Внешность и статус, – медленно произносит она, следя, как я записываю. – Внешность и статус. И все. Если люди одинаково привлекательны и одинаково успешны, им не нужно ничего общего. Они захотят прыгнуть в койку и не станут ссориться из-за денег – остальное неважно.

– И все?

Она тянется, берет трюфель, сует в рот и улыбается.

– И все. Просто, правда?

Внешность и статус… что, люди и правда так поверхностны? Мне хочется ей верить, но все как-то слишком легко.

– То есть, конечно, с этим можно поспорить, – она строит рожу. – Считай внешность и статус минимальными условиями – иначе клиенты оскорбятся, что ты вообще зачислила их в одну лигу.

Родители при таком подходе точно не стали бы парой. Но, с другой стороны, у них и не вышло. Иногда я думаю: а мы с Джонатаном – моим парнем – в одной лиге? Мы познакомились, когда я была второкурсницей и училась за границей, в Париже. Мы с Кэролайн зашли в винный бар в 16-м округе, где один американец опрокинул мой бокал. И спросил, можно ли купить мне выпить, чтобы возместить потерю. У него были песочного цвета волосы и синие глаза, которые подсвечивал его темно-синий свитер, так что я и не подумала отказываться. Я узнала, что его зовут Джонатан Колтон, что он первокурсник из Колумбийского и здесь на стажировке. Он был странноватый, хотя по виду мальчика-отличника и не скажешь: объяснил, что работает над исследованием, в котором сравнивается архитектура Хогвартса и существующих на самом деле европейских замков; а еще он собирался на реконструкцию средневекового рыцарского турнира в выходные. Я удивилась, когда он сказал, что специализируется на экономике. Да и сам он как-то скучно рассказывал про стажировку по инвестиционному банкингу, запланированную на лето. Я не хотела прерывать разговор, даже когда мы допили пиво. Он пригласил меня поехать с ним на рыцарский турнир, и это стало нашим первым свиданием. Это было больше двух лет назад, с тех пор мы вместе.

Но внешность и статус? Не поймите меня неправильно, я довольно хорошенькая. Папа выбрал маму именно за внешность, а мне кое-что от нее перепало: ясные зеленые глаза, полные губы, фигура песочные часы. Но еще мне достались папины темные мелкие кудри и нос, который мог бы быть меньше минимум вдвое. А если говорить про статус – это просто смешно. Джонатан – типичный БАСП[2] из Вестчестера, а теперь еще и инвестиционный банкир. Я – почти безработная девчонка, которую всего один зарплатный чек отделяет от возвращения в округ Пассаик в Нью-Джерси. И не в лучший его район. Не знаю, разделяю ли я философию Пенелопы, но слова ее я записываю и подчеркиваю дважды.

– Итак, Саша, первое, что ты должна сделать, когда тебе поручают нового клиента, это пригласить его на ужин. Столик, разумеется, за счет «Блаженства». Выбирай что-нибудь погорячее: бары в гостиницах – самое то. Не в «Мариотт», конечно, но в «Отеле Бауэри», в «Эйс», в «НоуМад». Ну, ты понимаешь, о чем я.

Я не понимаю.

– И чтобы это не было похоже на рабочую встречу. У клиентов не должно быть ощущения, что ты занимаешься делом, у тебя одна задача – искать любовь. Не выбирай первое из списка Yelp.com. Ты хочешь устроить им праздник, понимаешь? Вот тут-то ты и заныриваешь на глубину: чего они ищут, какая у них история отношений, кто их привлекает и все такое.

– И как это вызнать?

– Начинай не спеша, растопи лед. Можно про погоду поговорить или похвалить наряд. Ну, знаешь, чтобы они расслабились.

Я вспоминаю, что было неделю назад, когда Пенелопа разахалась по поводу базового черного платья, в котором я всегда хожу на собеседования. Ясно.

– Но пару-то где искать?

Она тянет со стола золотой Макбук, открывает его и щелкает по клавишам.

– Вот. Первое, что надо сделать, это просмотреть нашу базу. Мы в прошлом году приглашали девелопера из Кремниевой долины, чтобы он нам ее разработал. Тут тысячи профилей: и клиенты, и потенциальные пары. Можно отфильтровать по гендеру, сексуальной ориентации, возрасту, интересам, причинам расставаний, доходу и росту.

Передо мной мелькают лица, и при мысли о том, сколько же здесь народу, у меня кружится голова. Я мельком вижу фотографии: чувак с блестящей лысой башкой, девушка с распущенными темно-рыжими кудрями, селфи парня без рубашки, снятое на яхте, девушка в угольно-черном костюме с очень серьезным видом. Пенелопа останавливается, проматывает список вверх, отчего все лица сливаются в одно. Она наводит курсор на строку поиска и набирает имя.

– Думаю, твоей первой клиенткой будет Минди Каплан. Она только что зарегистрировалась, и у меня есть предчувствие, что у вас двоих все получится. Схожие биографии, понимаешь?

А. Она о том, что мы еврейки. Ну, хоть отчасти. Я не была в синагоге со времен бат-мицвы, скоро десять лет как. Пенелопа выводит на монитор фотографию хорошенькой брюнетки с яркой розовой помадой на губах.

– Минди тридцать пять. Она на руководящей должности в телесети. А хотела просто мужа и детей пять лет назад – знаешь, как бывает? По-настоящему шикарная, умница и заводная.

Я подаюсь вперед, чтобы посмотреть ее профиль. Первыми в глаза мне бросаются цифры: 157 см, 150 тысяч в год. Спорим, живет она в доме со швейцаром и лифтом. В интересах у нее телевидение, живопись, астрология, выходные в Мартас-Винъярд и благотворительный сбор средств на всякое вроде образования для девочек и лечения детей, больных раком. Причины, по которым она разрывала отношения: «не еврей (простите), не готов осесть, проблемы с гигиеной и плохие манеры». А потом, в разделе о том, чего она ищет: «Люблю свою работу, я успешна, но самое важное в жизни – стать матерью. Семья для меня всегда стояла на первом месте. Надеюсь, и для моего партнера она будет превыше всего». Может показаться, что девушка в отчаянии, но, по-моему, написано искренне. Она мне нравится.

– У нас обширная база, но допустим, ты там не найдешь идеального парня для Минди с первой попытки. Тогда тебе придется самой искать свободных мужчин.

Вот что я представила: как буду шерстить самые крутые вечеринки в городе на предмет завидных холостяков и, флиртуя, заносить их телефоны в маленький черный айфон. Стопроцентный ужас. Я никогда так ни с кем не встречалась. До Джонатана у меня были только всезнайки с семинаров по журналистике, у которых, кажется, было мненьице по любому поводу: музыка, наркотики и все, о чем они читали в Vice. В Нью-Йорке я как-то уцелела, за четыре года так всерьез и не попробовав даже одним пальцем ноги арену Нью-йоркских свиданий.

– Надо будет выходить и встречаться с кучей народа? – спрашиваю я.

– Ну вроде того. То есть ты можешь, не вопрос. Джорджи – одна из наших матчмейкеров, ты с ней потом познакомишься – как раз на этом специализируется. У нее была клиентка, которой не хватало чувства юмора у бывшего, так Джорджи ходила на курсы стендапа, пока не встретила подходящего парня. Еще у нее был клиент, которому требовалась индуска, и она пошла в индуистский храм. А на прошлый День труда она все выходные провела на охоте в Хианнис-Порт, чтобы добыть Кеннеди.

Мать моя женщина!

– И нашла?

– Кеннеди?

– Да.

Пенелопа поджимает губы.

– Ну, строго говоря, он им троюродный, но да, конечно. Джорджи о каждом клиенте заботится так, словно он ее лучший друг, понимаешь? Вся вымотается, чтобы найти подходящую пару.

– Но разве не в этом смысл? – мне делается как-то не по себе, я словно не совсем понимаю, во что ввязываюсь.

– Конечно, куколка! Но можно пойти быстрым путем.

Она берет телефон. Экран блокировки белый, с ярко-голубым логотипом «Блаженства» – двумя стилизованными прописными Б, обращенными друг к другу, как две пары губ. Она разблокирует мобильник.

– Вот где настоящее волшебство. Смотри: Tinder, Hinge, Bumble, The League, Raya, Coffee Meets Bagel, OkCupid, Her, BeLinked, JDate, JSwipe, Match.com, eHarmony… мне продолжать?

– У вас везде по профилю? – недоверчиво спрашиваю я.

– Везде. И у тебя будет. Это одна из причин, по которой мы и нанимаем матчмейкеров чуть за двадцать. Молодые лица – лучшая приманка в приложениях для знакомств.

– А другая причина?

Она смеется.

– Мы стараемся брать девушек, которые занимались сексом в последнем десятилетии. Наши конкуренты – сплошь женщины за шестьдесят.

– А.

Я не знаю, что на это сказать. У меня, в общем, секс в последнем десятилетии был. Например, вчера.

– Я просто думаю… а не проще встречаться с людьми лично?

– Ну, знаешь, можно весь день носиться по городу, пытаясь познакомиться с мужчинами, – соглашается она, склонив голову набок, будто не вполне уверена. – Но именно это делают наши клиенты, и у них такая тактика явно не работает. Сайты знакомств и приложения ускоряют процесс. Я чатилась с десятком мужчин, когда ты сегодня утром пришла.

– Десятком?!

– Во-первых, Джоуи, профессиональный теннисист, у которого фетиш – женщины постарше, – начинает Пенелопа, загибая пальцы. – Сразу нет. Мы не хотим, чтобы наших женщин объективировали. Эндрю, юрист. Выглядит перспективно. Может быть, немного скучноват. Рафаэль точно кого-нибудь бы устроил, но он встречается только с настоящими красавицами. Я пока выясняю, какой типаж его привлекает, но модельки с нулевым размером, которые виснут на нем на всех фотографиях, это дурной знак. Погоди, мне нужно этим заняться, – говорит она, указывая на телефон.

Она прикусывает губу, думает пару секунд, потом быстрой дробью набирает сообщение в каком-то незнакомом мне приложении. Я смотрю, как она улыбается и поджимает губы, как будто на самом деле флиртует в реальном мире. Из-за того, что выглядит она как пин-ап-картинка, и это в обычный четверг в офисе да с ее суховатым быстрым одобрением случайного подбора, кажется, что я ненадолго покинула Землю. Это что, такая у меня теперь жизнь? В здании тихо, и передо мной внезапно встает картинка, как я целыми днями прохлаждаюсь на этом безумном бархатном диване, печатая сообщения мужикам в возрасте, которых в глаза не видела. Не верится, что это настоящая работа. Я провожу ладонью по обивке и чувствую покалывание ворса.

Пенелопа получает сообщение и хохочет.

– Рафаэль утверждает, что переспал с двумя моделями «Виктория Сикрет». Нет уж, не с такой линией роста волос, не надо.

Она разворачивает экран ко мне, и – да, темечко у чувака едва прикрыто редкими темными волосами. Ему двадцать семь.

– Ой.

– Не чувствуй себя виноватой, смеяться можно, – говорит Пенелопа. – Они все равно по большей части козлы.

– А с женщинами мы не разговариваем?

– Разговариваем. У нас клиентов шестьдесят на сорок, женщин больше, чем мужчин, но к женщинам-натуралкам на сайтах знакомств подкатить труднее, потому что все матчмейкеры у нас женщины. Так что пары для мужчин мы чаще находим через личные связи.

– А нельзя сделать профиль от имени мужчины и так общаться с женщинами?

– Технически можно. Но мы нечасто создаем подставные профили. Когда ищешь пару, ищешь от своего лица. Под своим именем, со своим лицом, с настоящей биографией. Чем реальнее, тем правдоподобнее.

Она снова начинает печатать. Я слышу, как открывается входная дверь и кто-то зовет: «Эй! Есть кто?» – а потом по деревянному полу стучат каблуки. Через несколько секунд в гостиной появляются две девушки. Пенелопа отрывается от телефона и встает, чтобы обнять обеих. Они здороваются. Я неловко мнусь в стороне, дожидаясь, когда меня представят.

– Дамы, это Саша, мы ее только что взяли. Это Джорджи и Элизабет.

Джорджи – крохотное создание в мужской рубашке в тонкую полоску, мятой, будто она подобрала ее сегодня утром с пола; рубашка доходит ей до середины бедра, оставляя на виду только игривый край черных шелковых шорт с кружевами; на макушке растрепанный пучок. Она бросает мне косую улыбку:

– Очень приятно, – и возвращается к разговору с Пенелопой.

Элизабет – полная противоположность Джорджи: она приветствует меня твердым рукопожатием и искренней улыбкой. Ее коралловое платье-футляр напоминает мне нечто из гардероба Анны Винтур, что та надела бы для запугивания тщедушной ассистентки. В отличие от Джорджи, Элизабет со мной заговаривает по-настоящему.

– Вам тут будет так весело, – говорит она с готовностью и легкостью человека, который умеет вести светские беседы.

Мне неловко признаваться, что я раньше ничем таким не занималась, но я все равно говорю. Я от нервов начинаю тараторить без умолку. Ее, кажется, это не смущает – ни болтливость, ни нехватка опыта.

– Слушайте, я ради этого бросила юридическую школу. И ни разу не пожалела.

– Правда?

– Денег, конечно, меньше, – соглашается она. – Но куда веселее.

Элизабет с самого начала держится очень приветливо, так себя ведут пьяные девчонки на вечеринках, только вот у меня странное ощущение, что она всегда такая. Джорджи шушукается с Пенелопой низким хрипловатым голосом. Краем глаза я вижу, как Джорджи разводит ладони дюймов на восемь-девять, и слышу тихий смешок. Брови Пенелопы ползут вверх.

Обучение продолжается весь день: показывают, как пользоваться базой данных, учат, что писать в приложениях для знакомств, как изучать потенциальную пару, чтобы понять, совместима ли она с клиентом. Джорджи размещается на подлокотнике дивана за спиной у Пенелопы, а Элизабет сидит напротив, скрестив лодыжки, на обитом тканью в огурцах диванчике на двоих. Когда Пенелопа говорит, они вставляют замечания. Когда я собираюсь уходить, блокнот полон каракулей, а в голове хаос. Пенелопа говорит, что скоро свяжется со мной, чтобы организовать встречу с Минди.

– Ты ей понравишься, зайка, – произносит она мне вслед, выглядывая из дверей на крыльцо. – Беспокоиться не о чем!

Беспокоиться не о чем. Я справлюсь. Так? Когда я покидаю особняк из бурого камня и иду домой, мне приходит в голову, что все это предприятие со знакомствами может обернуться полным провалом. Для такой работы нужно быть пронырой, а я не из тех, кто легко сходится с людьми. Но мне надо этим заняться, иначе придется возвращаться к маме и отчиму Стиву в Джерси.

Глава 2

– Мне просто нужен мужчина, который знает, чего хочет, – говорит Минди, заканчивая заламывать руки и задыхаться по поводу ужасающего состояния манхэттенского рынка свиданий для тех, кому за тридцать, и вонзая вилку в лист кале.

Жует она молча – и это первые мгновения тишины за столом после того, как я, чтобы растопить лед, похвалила ее блузку пятнадцать минут назад. Я благодарна, что в нашем разговоре Минди взялась за тяжелые веса, потому что вчерашние уроки Пенелопы все будто в тумане. Когда она объясняла, как проводить первые встречи с клиентами, все казалось так просто, но теперь применять эти навыки на практике жутковато. Ощущение такое же, как на теоретических научных курсах в колледже. Пока профессор показывал, как вычислить расстояние между двумя планетами с помощью сложной формулы, я, в общем, понимала, но когда надо было сделать то же самое на экзамене самой, только хлопала глазами.

Намного легче оттого, что Минди мне пока очень нравится. Она правда прелесть. Явилась в «Сант-Амроус» с двенадцатиминутным опозданием, но заранее прислала эсэмэску с извинениями: «Опаздываю. Задержалась у врача (консультировалась о заморозке яйцеклеток). Уже в такси. Извините… скоро увидимся!!! Целую!!!» Она адекватная, энергичная и, кажется, не замечает, что моей квалификации крайне не хватает, чтобы найти ей мужа.

Я предложила Минди встретиться здесь, потому что знаю, она живет за углом в Вест-Виллидж, а еще потому, что Джонатан как-то приглашал меня сюда на свидание. Он не сказал, что он тут завсегдатай, и у меня глаза на лоб полезли, когда официанты стали похлопывать его по рукаву и называть «малыш Джонни». Я в тот день заказала самое дешевое, что было в меню, – тирамису за девять долларов, на случай если вдруг окажется, что каждый платит за себя. Не хотелось, чтобы он решил, будто я его использую как талон на бесплатное питание, хотя иногда именно так и получалось.

Мы с Минди сидим в глубине, за столиком, втиснутым между двух других. Вокруг нас расположились на красных кожаных банкетках Дамы, Которые Обедают, – едят тарталетки с фуа-гра или тунцом, пьют эспрессо из крошечных чашечек. В ресторане стоит гул от разговоров по-английски и по-итальянски, от стука серебряных приборов по белым керамическим тарелкам. Почти на каждой спинке стула висит сумочка «Шанель». Мой «Майкл Корс» из комиссионки засунут под стол. Сумка Минди бледнейшего младенческого розового цвета из мягкой кожи. Я не узнаю дизайнера, значит, стоит она, скорее всего, больше, чем я плачу в месяц за квартиру.

Минди дожевывает свою кале и подается вперед, поставив локти на стол и церемонно убрав руки под подбородок.

– Я даже слов не могу найти, насколько важно, чтобы он был очень мужественным, – говорит она. – Он должен быть сильным, решительным, с низким голосом, широкоплечий. Хлюпики мне неинтересны.

– Понимаю, – киваю я.

– Но дело в том, что он должен быть евреем. Мне это было не так важно, когда я была помоложе, – говорит она, растягивая слово «помоложе», и ее глаза над краем поднятой кофейной чашки едва заметно приоткрываются. Я не сказала, сколько мне лет, и не собираюсь этого делать. – А теперь важно. Я хочу, чтобы мои дети росли так же, как росла я.

– Не вопрос.

– Среди евреев попадаются слишком уж мягкие для меня, слишком плаксивые; слишком привязанные к мамочке, – говорит она. – Это мне не подходит. То есть, конечно, маму надо любить. Но не прям без перерыва любить-любить, понимаете, о чем я?

– Вы ищете кого-то, ориентированного на семью, но независимого, – перефразирую я.

Один из вчерашних советов Элизабет: если выдавать ту же мысль другими словами, клиент почувствует, что вы на одной волне.

– Да!

Меня этим «замуж надо выходить за еврея, а то смотри у меня!» дома не доставали. Я еврейка только наполовину, по отцу, а он, в общем, никогда не западал на еврейских девушек. Ему нравятся блондинки – мама, конечно, а потом череда его подружек, которых звали Стейси, Трейси и Лейси, когда он перебрался в Майами. Если еврейская девочка говорит, что она натуральная блондинка, значит, она врушка и у нее отличный колорист. Я в жизни не встречалась с еврейскими парнями. Наверное, проще, когда рождаешься с набором правил по поводу того, с кем можно, а кто запрещен. В этом случае фокусируешься с лазерной точностью на том, кого именно ищешь, вот как Минди. У меня, когда я познакомилась с Джонатаном, и критериев-то не было, я просто хотела кого-то нормального, потому что с такими, когда я росла, была напряженка.

Звонит айфон Минди, цвета розового золота.

– Вам нужно ответить? – спрашиваю я.

Едва взглянув на экран, она переключает телефон на голосовую почту.

– Нет, что может быть важнее этого?

Но никакого давления, ничего такого.

– У меня просто… – она замолкает и тяжело вздыхает. – У меня такое чувство, словно я уже все перепробовала. Я встречалась со всеми, пыталась знакомиться в Сети, через приложения, через друзей, ходила к психологу, чтобы во всем разобраться, записалась в клуб любителей бега, чтобы познакомиться с новыми людьми, ходила к ясновидящим, худела, сидела на детоксе соками, чтобы убрать все токсины из жизни… Я пятнадцать лет колочусь головой о стены, пытаясь найти своего человека. Я просто хочу быть мамой. Я почти смирилась с тем, что рожу для себя, – но я пока не готова перестать искать мужа.

Есть, когда она все это говорит, мне кажется неуважением, и я кладу вилку. Я хочу ее уверить, что найду ей парня, но понятия не имею, с чего начать. Вместо этого я открываю заметки в айфоне, куда заносила все, что говорилось за обедом, и перечисляю, чего она хочет. Что угодно, только бы произвести впечатление умелого матчмейкера.

Мужчине ее мечты от тридцати пяти до сорока пяти, читаю я, возможно, он банкир или юрист, и он просто огонь в стиле Райана Рейнольдса, но при этом не помешан на спортзале. («Потому что у меня самой не то чтобы безупречный журнал посещений фитнес-клуба, понимаете?» – замечает она.) Он должен быть евреем, умным и любящим детей. Должен много работать, но не настолько, чтобы она его совсем не видела; у него должно быть чувство юмора, но не язвительное и саркастическое; он должен быть добрым, внимательным и заботливым. А главное, он должен стремиться осесть и завести семью.

– Все точно, – говорит Минди, сияя, но улыбка задерживается ненадолго. – А это не слишком? Вам не кажется, что это слишком сложно?

Я качаю головой и заверяю ее, что точно знаю, как быть. То есть да, согласна, работа матчмейкера выглядит адски трудной. Но, с другой стороны, из всех моих подруг парень есть только у меня, и думаю, я проделала обалденную работу, чтобы его найти и удержать. Нью-йоркские девочки поверить не могли, что я нашла горячего, успешного, крутого натурала, который сам захотел стать моим бойфрендом. (До того как я сюда переехала, я думала, что в этом городе на каждый квартал по Мужчине Мечты. Представьте, как я удивилась, когда выяснилось, что все парни в Нью-Йорке или геи с дипломом театроведа, или игроки, которые каждую неделю меняют девушек. Одинокие натуралы тут знают, что они нарасхват, и поэтому обычно превращаются в козлов.) Если я себе парня обеспечила, я кому угодно могу обеспечить парня. Так?

– Понимаю. Вы обещаете?

Я пытаюсь вытолкать бабочек из живота. Нам приносят счет, и я достаю карту, чтобы потом стребовать с «Блаженства», и молюсь, чтобы не оказалось, что я превысила лимит. Я не хочу всерьез задумываться о том, что могу провалиться – до самого Джерси. На выходе из ресторана Минди устраивает показной обмен поцелуями, и мы расходимся. Пора найти Минди мужа. Поехали.

Глава 3

Я втыкаю в уши наушники и бреду на восток через Вест-Виллидж. Город залит солнцем и выглядит сногсшибательно. Пышные кроны деревьев отбрасывают тень на ступени домов из бурого камня, на каждом крыльце кованые перила. Я прохожу мимо загорающих толп и джазовых музыкантов в парке на Вашингтон-сквер и добираюсь до ресторанчика «Думай кофейно» возле университета. У них есть кофе со льдом, который охлаждает ребра изнутри, а еще там крутится столько студентов с лиловыми волосами и колечками в носу, что мне кажется, будто я сама одна из них. Я приходила сюда каждую неделю, пока училась в колледже, чтобы работать над шутками и историями для NYU Local – независимого блога, который вели студенты. В кофейне уютно: меню на досках за прилавком написаны от руки цветными мелками, диваны туго набиты, а стены оклеены флаерами, в которых объясняется разница между кофейными зернами из Эфиопии и Танзании.

Когда подходит моя очередь, я говорю баристе свой обычный заказ: большой кофе со льдом. Мы встречаемся глазами, и у меня вспыхивают щеки. Он совсем не в моем вкусе – густые рыжие волосы забраны в пучок, а предплечья покрыты сложными геометрическими татуировками, но есть нечто очень притягательное в теплоте его глаз и в ровных зубах. Наверное, это необходимое условие для работы матчмейкером: слегка влюбляться в каждого встречного.

Бариста протягивает кофе. Я бросаю быструю улыбку и начинаю кружить по людной кофейне в поисках свободного места. Вынимаю из сумки лэптоп. Он сразу подключается к вай-фаю, хотя я здесь не бывала после выпуска. Дом там, где ты автоматически подключаешься к Интернету. Я нахожу в почте ссылку на закрытую базу «Блаженства». Во время моего обучения Пенелопа представляла это – удаленку – как главный бонус.

– Только подумай, можно работать, пока тебе делают педикюр! – восклицала она.

Я воздержалась от того, чтобы признаться – мне никогда в жизни не делали профессиональный педикюр. Совсем маленькой я смотрела, как мама раскладывает на кухонном столе бумажное полотенце и занимается ногтями. Она всегда подпиливала их остро и красила в вишнево-красный. Никогда не тратилась на салон. Я думала, домашний мани-педи – это предел гламура и красоты. Считала, что мама красивее других мам, которые забирали детей из школы в трениках, с волосами, забранными в хвостик.

К средней школе я поняла, что отличаться – не значит быть лучше. Том Брэддок, здоровый лоб, который был капитаном почти всех спортивных команд, как-то передразнил походку моей мамы, когда она приехала забрать меня из школы; нам было по двенадцать. Он осторожно ступал на цыпочках, подражая ее походке в босоножках на платформе, и вилял бедрами из стороны в сторону. Он тряс запястьями и с сильным акцентом произносил: «Детка, не обнимай меня, мои ногти не высохли». Я бежала к машине, закусив губу, чтобы не расплакаться.

Я ныряю в базу «Блаженства» ради Минди, установив фильтр на мужчину-натурала от тридцати до сорока пяти, живущего в Нью-Йорке; база выплевывает 2087 результатов. От выбора голова кругом. Внезапно я чувствую смущение – я понимаю, это Нью-Йорк, здесь полно неадекватов, но есть что-то слегка неловкое в том, чтобы перебирать в онлайн-магазине мужиков на десяток лет меня старше. Я подтаскиваю лэптоп поближе, чтобы не светить монитор, и начинаю прочесывать профили один за другим.

Нет.

Нет.

Нет.

Нет.

Нет.

Нет.

Нет, нет, нет, нет, нет.

О Господи, нет.

И так далее, и все в таком духе, где-то примерно полчаса.

Среди этих мужиков нет уж совсем отстоя. Многие, в общем, близки к тому, что ищет Минди. Но чего-то всегда не хватает. Один подходит почти по всем пунктам, кроме самого важного: у него двое детей от прошлого брака и он больше не хочет. Еще один всем хорош и ориентирован на семью, совсем как она, но работает в благотворительной организации и получает всего сорок тысяч в год.

Я почти отчаиваюсь, и тут мне попадается профиль Марка. В списке он идет пятьсот шестым. Похож на выросшего паренька из студенческого братства, у него мягкие карие глаза, румяные щеки и мальчишеская улыбка. Работает в финансовой сфере, любит пробежки вдоль Гудзона по выходным, за прошлый год побывал в трех странах. В очертаниях его челюсти есть что-то, отдаленно напоминающее Райана Рейнольдса. Минди он может понравиться. От его профиля во мне не начинают порхать бабочки, как, я надеялась, будет, когда я найду того самого парня, но связаться с ним стоит.

Я достаю из сумки заметки, сделанные на занятиях, и копирую то, что велела писать Пенелопа с моего нового аккаунта в «Блаженстве».

Привет, Марк!

Я – Саша, матчмейкер, работаю в «Блаженстве». Ваш профиль меня заинтересовал в связи с одной из моих клиенток, потому что вы оба много путешествуете и у вас схожее чувство юмора. Я хотела бы узнать о вас побольше и понять, подойдете ли вы друг другу. Если да, я с радостью вас познакомлю, бесплатно. Надеюсь на скорый ответ!

Саша.

Через несколько минут он откликается.

А какая она, ваша клиентка? Можно фото?

Я тут же жму «ответить».

Большое спасибо, что сразу отозвались! Клиенты «Блаженства» сохраняют анонимность – это одно из преимуществ платного членства. Но я с радостью расскажу вам больше за чашкой кофе. У вас есть время, чтобы встретиться на этой неделе?

Кажется, тон у меня слишком уж отчаянный, но его это не отталкивает. Он отвечает через минуту, и я начинаю думать, что могу и дальше притворяться, будто все знаю.

В девять утра завтра. «Старбакс» на Вест между Олбани и Либерти. Увидимся там, Саша, я буду очень рад.

Резкий парень. Но это и хорошо. Я знаю этот «Старбакс», он как раз возле офиса Джонатана. Я пишу Минди сообщение, что уже вышла на охоту, и она присылает в ответ строчку эмодзи, хлопающих в ладоши. Я вношу встречу с Марком в расписание на телефоне. Не знаю, окажется ли он Тем Самым, но даже если он будет совершенством, Минди купила пакет за 700 долларов в месяц, который гарантирует два свидания ежемесячно. Надо поскорее найти ей второго парня.

Я закрываю лэптоп и расслабленно откидываюсь на спинку дивана, попивая кофе. Четыре года я провела тут, готовясь стать писателем. Представляла себе, как буду встречаться с источниками или сворачиваться в уютном кресле в глубине зала, чтобы набрать тысячу слов, а может быть, даже стану когда-нибудь здесь читать свои творения. Я еще не готова исключить такое будущее, но пришло время перевести его в режим ожидания.

Когда я вхожу в нашу квартиру на углу Первой авеню и Восемнадцатой стрит, Кэролайн валяется плашмя на диване, смотрит телевизор и чешет кота Орландо (назвали в честь нашей общей детской любви, Орландо Блума). Идет «Брод-Сити». Мы обе посмотрели этот сериал от начала до конца четыре раза. Наша дружба так же прочна, как у Эбби и Иланы, разве что мы никогда не занимались сексом с нашими парнями, говоря друг с другом по скайпу, как они, потому что, ну, это слишком. Правда, в прошлые выходные я провела двадцать минут, склонившись над ее голой задницей со стерилизованным пинцетом, вынимая занозу, которую она поймала, посидев в коротком платье на скамейке в парке. Я потрясающая подруга.

– Привет! Я думала, ты сегодня приступаешь? – спрашивает Кэролайн.

– А я и приступила. Встретилась с первой клиенткой и начала искать ей мужиков. Подвинься.

Я жестом велю соседке убрать ноги и сворачиваюсь на своей половине дивана.

– Не верится, что ты правда будешь матчмейкером, – говорит Кэролайн, потянувшись за пультом, чтобы поставить сериал на паузу. – Это, блин, так круто!

– Теперь я настоящий человек, совсем как ты. Слава богу.

– Добро пожаловать в ряды серьезных взрослых с серьезной работой. Спасибо, что заметила, как я предана своей карьере, – отвечает она с невозмутимым видом.

Кэролайн пару смен в неделю работает в магазине в Ист-Виллидж; магазин называется «Власть цветов», там продают всякие травы, а еще она на полставки трудится администратором в балетной студии, хотя и ненавидит это больше всего, но зато она получает бесплатные уроки, и у нее полно времени, чтобы работать над пилотом собственного шоу на телевидении. В смысле теоретически. Не то чтобы она много писала. Вместо этого мы просиживаем каждую ночь до часу, а то и до двух, пьем дешевое пино гриджо, фотографируем Орландо и прикалываемся по поводу ее парней из Тиндера. Кэролайн может съесть целую коробку мятного печенья от девочек-скаутов в один присест, у нее никогда не размазываются стрелки, и еще она опасно подсела на «Кэнди Краш». Играет все время и присылает мне сообщения, когда побьет предыдущий рекорд. Мы познакомились, когда курили траву в туалете общежития для первокурсников, и прям влюблены друг в друга.

– Знаешь что? Тут нужно вино. Надо отпраздновать твой первый день, – говорит Кэролайн.

– Но мы же ужинаем через два часа с Джонатаном, Мэри-Кейт и Тоби – вот и отметим.

– И что?

Она уже вскочила и роется в ящике, ища штопор. В холодильнике остужается бутылка дешевого вина. Оно стоило шесть долларов на распродаже в винном напротив, но я целенаправленно старалась подружиться с хозяином, так что мне его отдали за пять. Кэролайн находит штопор, открывает бутылку и наливает вино в две стеклянные вазочки для мороженого, потому что никто из нас в последнее время не запускал посудомойку. Она протягивает мне порцию, а я рассказываю, как прошел день.

– Так что мне понадобится помощь с Тиндером, – объявляю я.

У Кэролайн никого нет. Знаете, как в «Сексе в большом городе», или в «Друзьях», или в «Сайнфелде», все каждую неделю встречаются с кем-то новым? Вот она тоже так делает, потому что никто надолго не задерживается. Она идет на свидание почти с каждым, кто пригласит, потому как думает, что все дело в количестве: чем больше парней, с которыми ходишь на свидание, тем вернее найдешь того, с кем заведешь отношения. Но на практике так не получается. Выходит, что она просто ходит на свидания с неудачниками, у которых проблемы с ответственностью. За четыре года, что мы знакомы, у нее ни разу не было парня – просто десятки провальных свиданий и самодиагностированный туннельный синдром из-за пролистывания приложений.

– В смысле, помощь?

– Ну, я нашла одного мужика в базе. Но мне нужен еще один.

– Ты хочешь сказать, что тебе платят за то, что ты роешься в мужиках?

– Технически да.

У нее отвисает челюсть.

– Я бы уже офигиллион заработала! Так нечестно!

– Кэролайн, так ты и есть офигиллионер. Дай другим урвать свой кусок пирога.

Она пытается что-то ответить, но потом замолкает. Ее родители юристы, и они кладут на ее счет две тысячи каждый месяц «на мелкие расходы». (Мелкие расходы в понимании Кэролайн – это всякое вроде туалетной бумаги, кофе и меховых шлепанцев, которые Рианна однажды надела на яхте.) Она накручивает длинную светлую прядь на палец и бормочет:

– Ладно, давай сюда телефон.

Кэролайн задумывается на секунду, что-то печатает, потом возвращает мне сотовый. Показывает мне многозначительную надпись, которую добавила под моими фотографиями: «Отстой не для меня». Это из песни TLC.

– Серьезно?

– Просто поверь.

Мы меняем настройки, чтобы видеть мужчин в возрасте, который нужен Минди, а потом я смотрю, как Кэролайн смахивает влево одного, двоих, троих, шестерых, десяток мужиков подряд. Она едва успевает рассмотреть лицо, прежде чем принимает решение. У нее здорово выходит. Наверное, даже слишком здорово после стольких лет в этом приложении.

– Ладно, твоя очередь. Смахивай вправо тех, кто нравится, влево тех, кто нет.

Я смахиваю вправо парня в вязаной шапке, влево – в бейсболке, строго влево тех, кто на фотографии без лица, селфи с голым торсом в грязном зеркале ванной. Я еще не прикончила первую вазочку вина, а уже пьяна от власти благодаря Тиндеру. Я смахиваю, пока не натыкаюсь на блестящий экземпляр: Адам, тридцать три. То есть для меня староват, но все в порядке, потому что он ведь не для меня.

У Адама ворох коротких темных кудрей и легкая щетина. На фотографии он смотрит поверх настоящей бумажной газеты, подняв бровь, как будто кто-то застал его врасплох. Я открываю его профиль. «Я редактор Esquire в рабочее время, а по ночам пишу роман, – сообщает он. – Ум привлекателен, рыцарство не умерло. Надеюсь, тебе нравится южный выговор. Метр девяносто». Вот! Я пролистываю остальные фотографии: на одной он в лесном походе, на другой со своей крошечной старенькой бабушкой, а еще на одной с девушкой в белом сарафане в облипку, при виде которой я даже чувствую укол ревности, сама не понимаю почему. Я сбита с ног. Сочетание волос, глаз и имени Адам заставляет меня считать его евреем. Я смахиваю вправо.

«Совпало!» – объявляет Тиндер, и наши лица заполняют весь экран.

Я понимаю, почему одинокие люди подсаживаются на это. Парня заказать легче, чем пиццу.

Кэролайн заглядывает в экран.

– Поздравляю! Милый, – говорит она. – Скорее в твоем вкусе, чем в моем, но милый.

Учитывая ее бортовой журнал, это и к лучшему. Я наливаю в вазочки еще вина, и мы какое-то время смахиваем профили в Тиндере и ржем над самыми ужасными профилями. Как будто играешь в печальную версию игрушки, где надо кротов бить по головам: только подумаешь, что нашел самый чудовищный профиль, как тут же вылезает следующий.

– Напиши Адаму, – в конце концов объявляет Кэролайн. – Он – твой лучший шанс.

– Не знаю. Одно дело – база… Я не знаю, как с людьми разговаривать в этих приложениях.

– Что за тупизм? Просто поговори с ним.

Я пытаюсь придумать, что сказать.

– Девушки ведь первыми не пишут, так?

Кэролайн хватает телефон, зачитывает его профиль: «Ум привлекателен, рыцарство не умерло» – и печатает ответ. Широким жестом нажимает «отправить».

– Вот!

– Стой! – ору я, выхватывая телефон. – Что ты ему сказала?

Говоришь, рыцарство не умерло? Я тебе не верю. Я Саша, приятно познакомиться.

Ыыыыы.

– Кэролайн, теперь он решит, что я за ним гоняюсь. Не так надо писать возможным парам для клиента.

Она бледнеет:

– Прости. Я что, все запорола?

Я не знаю.

Перечитываю ее сообщение. Не так уж плохо. Если я собираюсь стать матчмейкером, нельзя целыми днями сидеть и ждать, когда со мной заговорит мужчина – нужно самой выходить вперед (вообще-то выталкивать своих клиенток), даже если от этой перспективы я вся покрываюсь мурашками. Если (когда?) Адам ответит, я скажу, что я от «Блаженства». Но пока я ничего не могу сделать.

Спустя две серии «Брод Сити», две вазочки вина и нескольких непристойных сообщений в Тиндере от озабоченных наступает время отметить мое вхождение в мир людей, у которых есть работа, ужином в «Отеле Тортуга», моем самом любимом в мире ресторане. Список гостей невелик: Кэролайн, Джонатан, его сестра (и моя подруга) Мэри-Кейт и ее жених Тоби. «Тортуга» – это никакой не отель, скорее забегаловка в мексиканском стиле возле Юнион-сквер, и семь кило, которые я набрала на первом курсе, почти целиком на ее совести. Ресторан одновременно яркий и немножко темноватый, там уютные кабинки, на одной стене нарисованы тропики, а остальные увешаны рисунками карандашом, на столах красные липкие пятна от пролитой замороженной сангрии. Когда мы с Кэролайн вплываем, то сразу видим Мэри-Кейт, склонившуюся над телефоном в углу одной из кабинок в глубине. Наше любимое место. Тоби одной рукой обнимает Мэри-Кейт за плечи.

– Привет! – я тянусь обнять их обоих.

Мы с Кэролайн проскальзываем в кабинку и садимся напротив. Мэри-Кейт не отрывается от экрана и хмурится.

– Что такое? У тебя расстроенный вид.

– Нет, все нормально. Мы с моей рабочей женой прикалываемся над стажеркой. Пришлось ее нанять, потому что она племянница главного редактора, но одевается она просто чудовищно. Представь Ким Кардашьян в 2008-м.

Я не могу вообразить, кто в наши дни станет носить столько леопардового принта.

– Жуть.

Мэри-Кейт – редактор социальных медиа на Glamour.com, что означает – она знает, как превратить мем в вирусный, но ни разу ни с кем не поговорила, не проверив Твиттер, с тех пор как ее три года назад взяли на это место. У нее модная, слегка взлохмаченная стрижка-боб, четкая красная помада и идеальная кутикула. Сегодня на ней платье глубокого синего цвета, который подчеркивает ее глаза. Большинство ньюйоркцев, и я в том числе, носят черное, но Мэри-Кейт придерживается философии, что сплошной черный – это для лентяев. Она спокойно мне об этом сообщает. Мы дружим с первой встречи, с тех пор как она навестила Джонатана в Париже, когда мы стажировались за границей. У Мэри-Кейт и Тоби летом свадьба. Я – подружка невесты.

Тоби машет официантке:

– Можно еще миску хрустящей картошки, пожалуйста? Спасибо, милая.

– Картошки, пожалуйста? – Кэролайн передразнивает его акцент. Он англичанин. Некоторым достается сразу все.

– Чипсов, – говорит Кэролайн официантке.

Тоби мне нравится. Я с ним всегда чувствовала какое-то родство, потому что у нас примерно одна цель: сочетаться браком с членом семьи Колтонов. Пока у него выходит лучше, чем у меня; он поставил вопрос ребром в прошлом году. Тоби куда круче меня. Он основал Rolodix, приложение, которое позволяет серийным искателям свиданий вносить биографическую информацию и фотографии каждого ухажера, любовника и пары из Тиндера в стиле настольного органайзера, чтобы делиться с друзьями. (Им воспользовалась даже я, когда не смогла вспомнить, кто такой Эван: шеф, который пожарил Кэролайн свиную отбивную, или дитя трастового фонда и амбициозный директор. Выяснилось, что ни тот, ни другой; это был тот заросший парень, который позвал ее на шоу комической импровизации, которое – спойлер! спойлер! – оказалось совсем не смешным.) Тоби не только заработал на нем кучу денег, GQ назвал его «самым горячим брогаммером по эту сторону Силиконовой долины», а The Wall Street Journal нашел «Ролодикс» «умным» и «идеально подходящим сегодняшней культуре свиданий, густо замешанной на смахивании». Я могу процитировать все по памяти, потому что это постоянно повторяет Мэри-Кейт. Жизнь несправедлива, и поэтому Тоби еще и красавчик: под метр девяносто, наполовину черный, и челюсть у него четкая, как бритва. Не будь он таким милым, его бы ненавидели из зависти.

Наши телефоны одновременно загораются: пришла эсэмэска от Джонатана. «Опаздываю на 15 минут, скоро буду».

– Ох, – произносит Мэри-Кейт, закатывая глаза.

Она отводит волосы левой рукой, как обычно – с тех пор как обручилась. Я понимаю, у всех бывают тики. Нормально. Но я не замечала, чтобы она так часто крутила волосы, пока на пальце у нее не появился двухкаратный круглый бриллиант от Анны Шеффилд в почти незаметной оправе.

– Та-ааак, расскажи про первый рабочий день! – говорит Мэри-Кейт, плеснув всем по бокалу охлажденной «Маргариты» из кувшина. «Маргарита» из «Тортуги» известна своей смертоносностью.

– Да, как все прошло? – эхом отзывается Тоби.

– Дождемся Джонатана, – говорю я. – Пусть сначала он присоединится.

Джонатан в конце концов приходит, бросает сумку «Голдман Сакс» на пол. Я встаю для поцелуя, вдыхая то, что делает его им. Он пахнет морской солью одеколона и офисными принадлежностями.

– Извините, задержался. Митч хотел, чтобы я просмотрел презентацию для сегодняшней сделки. Сказал, нужно только кое-что докрутить, но вы же понимаете, что это значит…

– Докрутить нужно было все, – заканчиваю я.

Все сводится именно к этому: Джонатан нормальный. Даже лучше, чем нормальный, – привилегированный. Он рос, поедая на завтрак оладьи, которые тут же и пекли, катался на лыжах в выходные и носил «Аберкромби и Фитч», не думая о цифрах на ценнике. Он играл в лакросс в старших классах и поступил в Колумбийский, потому что так делал его отец. Он всегда был популярным, так что мог увлекаться всякой заумью без опаски: собирал комиксы 70-х в старшей школе, вступил в команду игроков в викторины в колледже. Ему никогда не приходилось изучать ситкомы, чтобы понять, как общаются обычные семьи, или смотреть в кафетерии детского сада на крутых девчонок, не сводя с них глаз, чтобы узнать, что нормальное подают на обед. (Борщ – это явно было не круто. Облажалась.) Я до судорог хочу такой естественной нормальности, так наркоманы хотят героина. И вот, пожалуйста, передо мной метр восемьдесят образцового американца, наблюдай не хочу за его привычками, узнавай, какие фильмы должны вызывать ностальгию и как использовать «summer» в качестве глагола.

Джонатан проскальзывает в кабинку и садится рядом со мной.

– Как твой первый день? – спрашивает он, сжимая мне бедро.

Я глотаю «Маргариту».

– С ума сойти. Не верится, что мне за это платят. Я просто потусовалась с первой клиенткой, Минди, и она, честно говоря, офигенная, а потом искала парней, с которыми она могла бы встречаться.

А вот это я не могу сказать при Кэролайн: работа напомнила, как мне повезло, что я счастливо состою в серьезных отношениях.

Мэри-Кейт взвизгивает и принимается бомбить меня вопросами: «Как там все устроено? У меня есть еще клиенты? Я могу найти подружке невесты пару на их свадьбу?»

– Нет, сначала меня пристрой! – говорит Кэролайн.

– Тебе и помощь-то не нужна, – отвечаю я.

Кэролайн строит гримасу притворного замешательства.

– Но смотри: ты сидишь со своим парнем, Мэри-Кейт с Тоби, а… – она привстает и оглядывает ресторан. – Стой, я своего парня не вижу. Не знаете, где он?

– Ладно, сначала Кэролайн!

Я рассказываю Джонатану, Мэри-Кейт и Тоби про встречу с Минди, про базу «Блаженства», про то, что я уже договорилась завтра попить с Марком кофе.

– А я научила ее пользоваться Тиндером, – говорит Кэролайн. Потом перегибается через меня и говорит Джонатану: – Прости, чувак.

– Эй, если все будут знать, что она занята, я без вопросов, – пожимает плечами Джонатан.

– Ты уверен? – спрашиваю я.

Диковато ставить его в такое положение. Я не знаю никого, кто по работе загружал бы приложения для знакомств. Мы с Джонатаном говорили об этом после моего обучения, и он сказал, что все в порядке, но я все равно волнуюсь, вдруг его это заденет.

Он обнимает меня одной рукой.

– Конечно. Я же знаю, что ты моя девушка.

От слов «моя девушка» у меня внутри до сих пор становится тепло, и я таю. Я его люблю.

– Саша, я за тебя так рада, – начинает Мэри-Кейт, и я знаю, что дальше последует весомое «но». – Но разве для того, чтобы стать матчмейкером, не нужен опыт? С чего бы кому-то нанимать незамужнюю двадцатидвухлетнюю девчонку, чтобы выйти замуж?

– Так молодых матчмейкеров берут специально. Моя начальница сказала, что ищет тех, у кого действительно был секс за последние десять лет.

Джонатан откусывает половину чипса, который держит в руке, с громким смачным хрустом.

Мэри-Кейт строит кислую рожу.

– Фу.

– Но она права, зай, – говорит Джонатан. – В смысле, до меня ты ведь толком ни с кем не встречалась.

– Неправда. Я ходила на свидания.

– Точно, но никого стоящего, – замечает Кэролайн.

– Смотрите, нам еду несут, – говорит Тоби, сдвигая «Маргариты», чтобы официантка могла поставить тарелки с буррито и кесадильями.

Поздно волноваться, что у меня недостаточно навыков для работы матчмейкером. Я сделаю все, что потребуется, – у меня нет выхода.

Глава 4

После ужина мы расходимся. Мэри-Кейт и Тоби отправляются домой, чтобы предаться ночному просмотру «Нетфликса», или чем там занимаются в пятницу вечером помолвленные пары. Мы с Кэролайн заскакиваем к себе, чтобы переодеться. Сегодня день рождения у девушки, которую мы знаем по колледжу, но мы собираемся на выход не поэтому. Мы идем, потому что вечеринка будет на крыше в Нижнем Ист-Сайде, что означает – нам гарантированы головокружительные виды на город, отрада глаз крутой модной девушки и ощущение правильно проведенного летнего Нью-йоркского вечера. Джонатан после ужина метнулся закончить «пару пустяковых дел» в офисе, но обещал, что потом присоединится к нам, если сможет.

Три смены нарядов, две вазочки пино гриджо и одно исполнение «Wannabe» хором со Spice Girls спустя – мы с Кэролайн готовы выдвинуться. Я в черном платье на лямочках, с кулоном на длинной цепочке и в босоножках на каблуках, одолженных у Кэролайн. Она в белом кожаном топе с опасно глубоким вырезом и в половине мотка липкой ленты для поддержки груди.

Мы позволяем себе роскошнейшую роскошь – такси. Кэролайн пишет Уэсли, парню из Тиндера, с которым она пару раз встретилась на этой неделе, хотя я не понимаю зачем. Судя по фоткам, которые я видела, он для нее слишком бруклинец. Пол-лица сожрано бородой, а руки покрыты цветными татуировками, о которых любой уважающий себя человек тут же начал бы жалеть (Пикачу, эмодзи-баклажан, прыгающий дельфинчик).

Когда такси тормозит у обочины, Кэролайн взмахивает картой, даже не поговорив со мной.

– Я тебя довезу обратно, – говорю я, глядя, как она стучит по экрану, чтобы оставить двадцать процентов чаевых.

– Да ладно, – пожимает плечами она.

Может, я возьму на себя следующее такси или бутылку вина, но она не заметит и не будет переживать, если нет. Я правда хочу все вернуть, чтобы как-то смягчить вину: я сказала, что заплачу, поэтому надо заплатить. Я уже достаточно порезвилась за ее счет. Мы как-то и не обсуждаем, что я вношу чуть меньше честной половины за квартиру, а она отдает чуть больше. Если она собирается за шампунем, то всегда спрашивает, что мне захватить. Думаю, ей неловко, что она получает от родителей деньги, а я нет, поэтому она ни разу об этом не заговаривала, а я ей никогда не мешала.

Вечеринка выплеснулась с дорожки на Ривингтон-стрит на тротуар. Сто лет назад в этом районе было полно еврейских пансионов, которые трещали под напором иммигрантов, но сегодня тут сплошь модные клубы и бутики винтажа, в которых порванные майки с Тупаком продаются за триста долларов, и кирпичные лофты, где живут независимые богатые модели и диджеи. На тротуаре стоит стайка девушек в платьях в облипку, туфлях на платформе и чокерах. Похожи они на неместных, приехавших на летнюю стажировку.

– Ну что, зайдем? – нервозно спрашивает одна.

– Не знаю, пустят ли нас, – отвечает другая.

– По-моему, ты сказала, что знаешь кого-то, кто знает хозяйку? – вступает третья. – Как ее зовут?

– Нет, я вроде как знаю кого-то, кто знает кого-то, кто знает девушку, у которой вечеринка. Думаете, это нормально?

– Вы к Виктории, наверх? – спрашивает Кэролайн, вклиниваясь между ними.

Девушки с широко распахнутыми глазами оборачиваются к ней.

– Да, а откуда вы знаете?

– Поднимайтесь. Все в порядке.

Кэролайн взбирается на крыльцо и находит звонок в 4В. Кто-то включает домофон, пуская нас внутрь, и она толкает скрипучую входную дверь в облупившейся коричневой краске. Холл озарен резким флуоресцентным светом. Кэролайн ведет нас по крутой, как на складе, лестнице, три девушки плетутся следом. У них тонкие длинные ножки и волдыри под ремешками туфель. Мимо нас спускается по лестнице несколько человек с открытыми банками пива и сумками от Стеллы Маккартни – экокожа, ручки из цепей, – которые есть буквально у каждого в этом районе. Лестница идет все вверх и вверх, мои бедра уже горят. Я слышу наверху гул музыки. Мы проходим мимо квартиры 4В на четвертом этаже и наконец после шестого добираемся до тяжелой, промышленного вида двери, на которой четко написано: «Не входить». Кэролайн открывает ее, и меня оглушают звуки вечеринки.

На крыше столпились человек сто – или двести. Они разбиваются на группки по три-четыре человека, разговоры висят неясным облаком, я слышу пронзительные вскрики: «Привееет!» – когда встречаются девушки. Играет Дрейк. Крыша бетонная, на стене красные и фиолетовые граффити. Открывается потрясающий вид на Всемирный торговый центр, озаренный серебристым и голубым мерцанием на фоне ночного неба. Внизу я вижу посетителей баров, толкущихся у дверей, и девушек в коротких топах, стоящих в очереди возле клуба, за бархатным канатом. На улицах скучают такси. Воздух слегка отдает дымом. Вот поэтому люди каждый год тянутся в Нью-Йорк и никогда, никогда его не покидают.

Кэролайн достает из сумочки пачку сигарет и подносит одну к губам. Роется в сумочке в поисках зажигалки, и парень в ироничной гавайке, стоящий в одиночестве, с готовностью пользуется возможностью:

– Огоньку?

Она улыбается и склоняется к нему. Вспыхивает пламя, парень прикрывает его ладонью, дожидаясь, чтобы занялась сигарета. Судя по виду, он ждет, что Кэролайн что-то скажет, но она вместо этого поворачивается ко мне и протягивает пачку:

– Будешь?

Я бы взяла, но Джонатан терпеть не может, когда я курю, а я поспорить готова, он скоро будет здесь. Я говорила Джонатану, что курю, только когда крепко выпью с Кэролайн, но я не сказала, что пьем мы почти каждый вечер. Сигареты Кэролайн выглядят очень притягательно, но я отказываюсь. Жаль, что приходится. Она обходит меня, чтобы не дымить мне в лицо, и позволяет парню в гавайке попытаться произвести на нее впечатление пару минут, а потом ласково касается его руки и говорит, что ей нужно поздороваться с подругой. Обещает, что тут же вернется. Но этого, разумеется, не случится.

Мы пробираемся среди гостей с обязательными «приветами» тем, кого знаем по колледжу. Виктория, именинница, одета в красный комбинезон с глубоким вырезом, к которому очень подходят два пластиковых стаканчика, которые она сжимает в руках, и блестящая тиара со словом «Дива». Мы по выходным почти всегда бывали в колледже на одних и тех же вечеринках, но никогда не разговаривали трезвыми или среди дня. Виктория наседает на тощего парня с лэптопом и наушниками, требуя, чтобы он поставил «22» Тейлор Свифт.

– Мне плевать, что ты считаешь, что песня не сочетается с духом вечеринки, – настаивает Виктория, топая туфлей на шпильке. – Это моя вечеринка, и я хочу ее услышать!

Я трогаю ее за плечо, и она разворачивается, а ее злость растворяется, превращаясь в радостную улыбку. Взгляд у нее не фокусируется. Она в хлам. Виктория ставит стаканчики на ближайший стол и раскидывает руки, чтобы нас обнять. Ее цветочные духи убивают все живое. Мы с Кэролайн поздравляем ее с днем рождения.

– Саша, я видела на Фейсбуке совершенно безумную новость, – говорит Виктория, поднимая стаканчики и отпивая из одного. – Что ты вроде как стала матчмейкером?

Я не могу не улыбнуться.

– Да, я только что начала работать в службе знакомств.

На наш разговор подтягиваются друзья Виктории. Но мы не были особо близкими подругами. Раньше они на меня внимания не обращали.

Девушки засыпают меня вопросами и просят познакомить с кем-нибудь. Я начинаю объяснять, как устроено «Блаженство», но Кэролайн прерывает меня на полуслове.

– Она вам не по карману, – высокомерно объявляет подруга.

Вот об этом Пенелопа и говорила, когда сказала, что работа матчмейкера дает самую большую в мире власть. Со мной внезапно все рвутся поговорить, просто потому что я занимаюсь делом покруче, чем ведение блога за гроши или ассистирование продюсеру. Я понимаю, дело в работе, а не во мне – никто на самом деле не хочет со мной дружить, – но это едва ли не лучше, чем заводить друзей. Это социальный капитал, и сегодня вечером он придает мне важности. Кэролайн сжимает мне руку и говорит, что ее Уэсли из Тиндера тоже здесь. Она скрывается в толпе.

– Что, ты ей тоже кого-то нашла? – спрашивает Виктория.

Я не успеваю ответить, мой телефон загорается: звонок от Джонатана.

– Я пришел, ты где? – спрашивает он.

Мне сразу легчает. Я поднимаюсь на цыпочки, чтобы лучше видеть. Встречаюсь с ним глазами, он кивает и пробирается через толпу ко мне.

– У тебя и крутая работа, и парень есть? – спрашивает Виктория с отвисшей челюстью. – Ох. Пойду, еще выпью.

Джонатан по-прежнему в костюме, а на плече висит сумка «Голдман Сакс». Я понимаю, что он, наверное, самый успешный мужчина на вечеринке – и это приятно. Может, не самый богатый (здесь Руби «Папа Купил Мне Компанию» Хофман, и, по слухам, по крайней мере один саудовский принц), но карьера у него точно самая впечатляющая. Именно сейчас, вот в эту секунду, он выглядит неприлично круто; все остальные парни на вечеринке в каких-то футболках с надписями, найденных в глубинах магазинов, торгующих винтажом, или еще хуже – в псевдохипстерских рубашках из шамбре, купленных в «Урбан Аутфиттерс» за полную стоимость.

– Ты слишком шикарно одет, – говорю я, коротко целуя его.

– Тебе это нравится, – отвечает он с ухмылкой.

Рука его лежит на моем крестце, пальцы гладят попу. Соседки Виктории смотрят на нас голодными глазами.

Мы направляемся к столу с напитками выяснить, что там осталось из выпивки. Липкие пустые бутылки из-под рома, смятые пустые коробки от пива и перевернутая банка клюквенного сока, из которой на бетон стекает грустная лужица. Я отгоняю от открытой водки муху и наливаю нам выпить. Осталось чуть-чуть лимонада, больше разбавить нечем. Джонатан морщится, глотнув.

– Не строй таких рож, – говорю я. – Это дурно сказывается на моей репутации русской.

– Думаю, Путин на тебя не рассердится.

– Маме моей это скажи. Она вмешается и заменит тебя каким-нибудь Дмитрием или Ильей – как нечего делать.

Я щелкаю пальцами для большей выразительности.

– Да ладно. Не заменит.

Стива, моего отчима, Джонатан обаял, а вот с мамой у него не получается. Она не понимает, зачем мне вообще парень – она в мои годы убила бы за свободу или открытую охоту. («Посмотри, сколько перед тобой возможностей!» – как-то заголосила она, забыв про то, что я вообще-то не купаюсь в мужиках, которые хотят со мной отношений.) Я предупредила Джонатана обо всем этом еще до того, как они познакомились, так что он с удвоенной силой включил обаяние. Все пошло не так: он показался ей каким-то слишком гладким, словно актер.

Джонатан начинает объяснять финансовую концепцию, лежащую в основе последней рабочей сделки, и из этого вырастает история греческой экономики за последнее столетие, что напоминает ему о необходимости рассказать про двоюродного брата Харрисона, которого арестуют за непристойное поведение в общественном месте, если он когда-нибудь вернется на Миконос, а это приводит к изложению того, что он узнал про Нью-йоркские законы об обнажении, раз уж ему пришлось когда-то в них заглянуть. Это я, в частности, так в нем и люблю. Он впитывает подробную, сложную информацию как губка и может до бесконечности бродить по таким перекрестным ссылкам. Иногда мне приходится возвращать его в нормальное русло, но я не хочу, чтобы он менялся. Он мне и личная библиотека, и Википедия, и Гугл, все в одном.

Когда мы с Джонатаном только познакомились, я все боялась, что он выдернет из-под меня коврик, когда я меньше всего этого буду ждать. Бывало, я просыпалась страшно злая, уверенная, что он меня как-то предал – соврал, изменил или унизил, – и понимала, что какой бы кошмар я ни сочинила, это был всего лишь сон. Нужно было научиться расслабляться, радоваться ему.

К нам направляется Кэролайн, увлекая в кильватере бородатого татуированного Уэсли. Видение в коже: она вот-вот выплеснется из своего топа, а на нем черная косуха. Его темные волосы выбриты ежиком по бокам, а сверху загелены и крылом торчат над левым ухом. Передний зуб у него со сколом, цыплячьи ключицы торчат из свободного треугольного выреза футболки.

– Ну, просто я такой ребенок девяностых, – говорит Уэсли Кэролайн. – Слушай, ну с ума же сойти. Лучшие годы были. В смысле, Blink-182 – это вышак, чувак, понимаешь?

Я вспоминаю, что Кэролайн мне говорила, что он только готовится поступать в колледж. Он, поди, только ходить учился, когда Blink-182 были популярны.

– Я знаю, ты мне говорил, – голос у нее скучающий. – Ребят, это Уэсли. Уэсли, это моя соседка Саша и ее парень Джонатан.

– Привет, чуваки.

Он все говорит и говорит, очень громко, о том, что он – дитя девяностых. Когда никто не реагирует, он неловко озирается и принимается рассказывать другую историю.

– Утром было небольшое похмелье, вставать не хотелось, но тупой кот соседа наблевал в коридоре, и сосед так орал, когда пытался за ним убрать, – говорит парень, опасно качнувшись в мою сторону.

Я делаю вежливый шажок назад. Он придвигается ближе, продолжая бубнить.

– Меня от этого прям замутило, но я сдержался, потому что опаздывал на встречу с одной мамочкой в Верхнем Вест-Сайде. Она хочет, чтобы я снимал праздник в честь пятилетия ее ребенка. Она из тех мамочек, которые целый день ходят в штанах для йоги и кроссовках, даже когда не занимаются, сечешь, о чем я? Не поймешь их. Но я ехал из Бруклина, и поезд сильно опаздывал, так что…

Я слегка склоняю голову в сторону и смотрю на Кэролайн, вытаращив глаза и стиснув зубы, пытаясь донести до нее простую мысль: «Что это, твою мать, за чувак?»

– Уэсли? Может, расскажешь Саше и Джонатану о своем искусстве? – мягко спрашивает Кэролайн. Потом обращается ко мне: – Он правда очень талантливый художник. Я видела его работы.

– А, да. Я снимаю скульптуру, ручную работу. Только что продал триптих одной независимой галерее – я как-то покурил, и мне пришло в голову, что можно поджечь ломтики сыра для бургеров. Он тает, им можно капать на всякое дерьмо, и получается крутяк. Так что я накапал на игрушечную гоночную машинку, на куклу Барби, на кукольный диван. Это такая история, что общество просто индоктринирует детей капиталистическими ценностями прямо с рождения, понимаете?

Тишина, которая повисает следом, как-то длинновата. Я смотрю себе на ноги.

– Он очень талантливый, – говорит Кэролайн, поворачиваясь и прижимая руку к его груди.

Наверное, она пытается ему улыбнуться, но радость не затрагивает глаза.

– Как увлекательно, – произношу я.

– А ты, чувак, чем занимаешься? – спрашивает Уэсли, хлопая Джонатана по руке.

– Ничего настолько же творческого, – отвечает Джонатан.

Дипломатичен, как всегда.

Уэсли оценивает костюм Джонатана, хмурится.

– Ты что, риелтор какой-нибудь или что-то такое?

– Нет.

Джонатан сдерживает смех.

– А что тогда?

– Финансовая сфера.

– А, вон чего. И что это, типа, значит?

– Работаю в одном крупном инвестиционном банке.

– Каком?

– Одном из тех, что в центре, – тихо произносит Джонатан, отпивая из бокала.

– Чувак, ты из ЦРУ, что ли? Как называется?

Уэсли раздражается.

– «Голдман Сакс», – отвечает Джонатан; ему как будто неловко это выговаривать.

Ничего подобного, конечно. Это игра на поражение. Так выпускники Гарварда говорят, что учились в Бостоне, а миллионеры скажут, что не бедствуют. Джонатану нравится растягивать процесс сообщения окружающим, где он работает. Я знаю, он втайне ловит кайф от того, как у всех распахиваются глаза и вытягиваются лица, когда он в конце концов раскалывается. Если бы он и в самом деле чувствовал неловкость, то не устраивал бы каждый раз, как знакомится с кем-то, эти танцы.

Уэсли щурится и кивает.

– Ну, лишь бы тебе было хорошо, чувак… Но тебя не напрягает, как крупные банки швыряют миллионы, которые людям достались тяжелым трудом, под автобус – с этим кризисом закладных?

Джонатан берется отвечать, но Кэролайн спешит скруглить углы.

– А Саша только что начала работать матчмейкером! Разве не круто?

В ее голосе слышна паника.

Уэсли не обращает на нее внимания, решив разобраться с Джонатаном. В споре он выглядит не очень – совсем никак, – но внезапно смотрит на часы в телефоне.

– Вы слушаете «Праведную плесень»? – спрашивает он.

– Что, прости? – отвечаю я.

– Группу.

– А. Нет, я о них не слышала.

– У меня сегодня на них билеты, и мне пора бежать. Тут за углом концерт в час. Саша, Джонатан, все ништяк. Кэролайн, ты просто сон наяву.

Он выливает в себя остатки из бокала, потом внезапно хватает Кэролайн за плечи, целует и исчезает в толпе.

Несколько очень долгих секунд все молчат, осваиваясь с отсутствием Уэсли. Диджей наконец сдался и поставил Тейлор Свифт. Виктория с подружками орут, подпевая «22», перед толпой, собирающейся у стены с граффити. Несколько раз вспыхивает камера чьего-то айфона. Фотографии будут на Фейсбуке, в Твиттере, Инстаграме и Снапчате уже через пять минут.

Кэролайн первой нарушает молчание:

– Он вам не понравился.

Когда дело доходит до неудачников, с которыми она встречается, я стараюсь вести себя осторожно. Я знаю, ей неудобно от того, в каком свете они выставляют ее саму.

– По-моему, ты заслуживаешь лучшего, – говорю я.

– Куда лучшего, – добавляет Джонатан.

– Эх, думаете, я этого не знаю? Он жуткий. Они все жуткие. Все свободные.

– Должен же быть в мире кто-то не отстойный. Ты с ним встретишься, обещаю.

Звучало бы свежее и убедительнее, если б я не произносила это уже миллион раз.

– Да идите вы оба в жопу, – срывается Кэролайн. – Вы не знаете, каково это быть одинокой и быть все время одной.

Она хватает зажигалку, лежащую на ограждении крыши, закуривает сигарету и дуется. Джонатан отмахивается от дыма.

– Как я превратилась в какого-то бездушного киборга с Тиндера? – ноет Кэролайн. – Я встречалась со столькими парнями и не смогла себя заставить – мне никто не нравится. Как будто со мной что-то не так.

– Нет, ты просто выбираешь парней, которые тебя не заслуживают.

– Я понимаю, это как в «Чем хорошо быть никому не нужной»: мы принимаем любовь, которой мы, по нашему мнению, достойны. И я знаю, что я офигенная, так почему я встречаюсь с такими идиотами?

Я слушаю, киваю и успокаиваю ее еще несколько минут, пока Джонатан не смотрит на меня Тем Самым взглядом, означающим, что нам пора. Мы едем в центр, а Кэролайн на север, так что смысла брать одно такси на всех нет. Я прошу у Кэролайн прощения, что ухожу.

– Да ладно, – отвечает она.

Она затягивается, и у нее обозначаются острые скулы. Дым она выдувает длинной струей прямо в небо.

Джонатан тянется взять меня за руку, но я невольно шагаю к Кэролайн.

– Хочешь, я останусь с тобой? – спрашиваю я.

Знаю, что хочет. Когда мы учились на первом и втором курсах, мы дожидались, пока вечеринка не угаснет, а потом падали в ближайшей закусочной и жрали омлет. Но это было давно. Сегодня я просто хочу отрешиться от шума вечеринки и забраться с Джонатаном в постель. Это неписаное правило: когда у тебя появляется парень, он становится твоим главным человеком, а лучшая подруга… не то что не так важна, но просто это другая важность. Они занимают в твоей жизни разные места. У Кэролайн никогда не было парня всерьез, поэтому она не понимает.

Она вздыхает.

– Нет, ты хочешь уйти. Иди. Пока.

Мне не по себе от того, что я ухожу и оставляю ее одну, но от каблуков болят ноги, и я знаю, что у Джонатана был длинный день. Пора идти. В такси по дороге к Джонатану я сползаю на сиденье и кладу голову ему на грудь. Слушаю, как бьется его сердце. Веки тяжелеют, я чувствую, как проваливаюсь в спокойный сон. Все – наконец-то – как надо.

Глава 5

Когда я в понедельник утром просыпаюсь в постели Джонатана, в Тиндере меня ждет сообщение от Адама. Джонатан перекатывается, чтобы отключить будильник, и мычит невнятное: «Мрррффф». По утрам он никакой. Обычно он засыпает еще пару раз, но сегодня, наверное, важное совещание, потому что он действительно выбирается из постели и бредет в душ.

Его квартира в Вест-Виллидж с одной спальней и видом на Всемирный торговый центр. К двери скотчем приклеена карта парижского метро – на память о нашем семестре за границей. Высокотехнологичный шведский матрас накрыт сбившимся темно-синим одеялом. Диплом стоит в книжном шкафу, забитом учебниками по экономике и старыми комиксами. Голубой флакон морского одеколона, золотые часы, доставшиеся от дедушки, рабочие бумаги и личные телефоны разбросаны по тумбочке.

Я ненавижу утро не так сильно, как Джонатан, но я тоже не привыкла начинать рабочий день в 6.45 – по-моему, переписка с Адамом в Тиндере сойдет за начало трудового дня.

Вижу, ты любишь TLC. Что еще я должен знать кроме того, что у тебя безупречный музыкальный вкус?

Смешная штука эта потеря головы – может приключиться, даже когда лежишь в постели. В постели своего парня. Это просто безобидный рабочий флирт. Адам считал отсылку к «No Scrubs» для мужчины это довольно продвинуто. Что до «что еще я должен знать», я, наверное, должна сказать, что я матчмейкер, но просто не соображу, как вставить это в разговор. Он-то мне ой как нужен для Минди, и я не хочу его спугнуть.

Я делаю скриншот сообщения и отсылаю Кэролайн, прося помощи, но она не встанет еще часа три-четыре. Сегодня встреча со всеми матчмейкерми в «Блаженстве», так что я смогу попросить у них совета, как поступить с Адамом. Мне надо как-то убить время, пока Джонатан в душе, так что я захожу в Инстаграм девушки, которую знаю по университету; она проводит лето между Ибицей и Женевой, работает нянькой в европейской королевской семье. Выглядит загорелой. Я завидую.

Тут я и слышу щелчок двери ванной. На плечах Джонатана капли воды, которые стекают к белому полотенцу, завязанному на тонкой талии. Я прижимаю телефон экраном к груди и сажусь в постели.

– Угадай, что случилось, пока ты был в душе?

– Что?

– Мне написал парень, которого я приметила для Минди!

– Ух ты, отлично!

Он вынимает из шкафа темно-синий костюм и одну из восьми одинаковых белых сорочек – тех, что не нужно гладить, потому что мама за него это больше не делает, – и кладет все на постель. Снимает полотенце. Выглядит он, конечно, по-прежнему потрясающе, но целый год работы допоздна, когда нет времени на зал, и корпоративные излишества слегка округлили суховатую фигуру.

– Знаешь, это даже заводит: представлять, как другие мужики на тебя слюной капают в Интернете.

Он качает головой и ухмыляется.

Я не знаю, что ответить, но мне не нравится выражение его глаз.

– Сглазишь.

– Хочу поглядеть, кто пристает к моей девочке в Тиндере, – говорит он, делая движение к моему телефону.

Я протягиваю ему мобильник, закусив губу. Он смотрит на мой скудный список совпадений и переходит в профиль Адама, склонив голову набок.

– Э. Вот про этого не уверен. В смысле бабушка у него вроде милая.

– А что с ним не так? Для тридцати трех лет милашка.

– Ну он такой… человек искусства?

Я скрещиваю руки на груди и закатываю глаза.

– Что ты знаешь о том, как снимать мужиков-натуралов?

– Ну, может, ты и права, – он поднимает угольно-серый полосатый галстук и гладкий синий. – Какой тебе больше нравится?

Я выбираю серый. Меня немножко раздражает, что Джонатану не понравился Адам. Я и так уже нервничаю из-за встречи с Марком и совещания в «Блаженстве»; а из-за того, что Джонатан не в восторге от Адама, мне только хуже.

Я привожу себя в порядок, чищу зубы щеткой, которую держу у Джонатана, впрыгиваю в джинсы и топ, завязываю волосы в хвостик. Джонатан надевает пиджак, раскладывает по карманам личный айфон, корпоративный блэкберри и бумажник. Хлопает себя по карманам, чтобы удостовериться, что ничего не забыл.

– Алекса, гаси свет, – велит он голосовому помощнику и выбегает из квартиры. – Саша, идем, – зовет он меня тем же тоном.

Мы спускаемся на лифте в вестибюль. Снаружи тротуары забиты медленной туристической толпой. Джонатан хватает меня за руку и быстро тащит через толпу; ноги у него ненамного длиннее моих, но мне всегда приходится почти бежать, чтобы угнаться за ним. Ему терпения не хватает ни на кого, кто движется медленнее нескольких световых лет в секунду.

Когда мы добираемся до метро, я желаю ему удачно увернуться от того, чтобы управляющий директор срывал на нем злость: развод – жуткая штука. Он желает мне удачи с Марком.

Джонатан занимает положение у подножия тотемного столба «Голдман Сакс», которое означает, что его внимания требует Очень Важная Работа – с той минуты, как он проснулся, до той, когда свалится после полуночи. Технически он просто занимается таблицами в «Эксель» и составляет подробные презентации в «ПауэрПойнт», но настоящая работа – выглядеть как можно более занятым и напряженным, когда он у босса на глазах, что из-за того, как спланирован офис, бывает постоянно. То есть он приходит рано, остается допоздна и никогда ни за что ни с кем не переписывается. Ужасно, я целый день не могу с ним поговорить. Даже когда мы видимся, он пишет боссу имейлы из постели. Иногда я пытаюсь с ним разговаривать, но его отсутствующий взгляд сообщает, что голова у него занята работой, а не мной. Роман с банкиром – это не для всех, но я бы и не стала встречаться просто с банкиром. Когда Джонатан может выйти из рабочего режима и стать собой – ботаном, в которого я влюбилась, – все жертвы оказываются оправданны.

Мы выходим из поезда на Чеймберс-стрит, и за нами захлопывается дверь. Мы пробираемся по станции, гребем сквозь пар от потных пассажиров, мужичков из Коннектикута, размахивающих портфелями, и молодых людей в жестких костюмах.

Посреди толпы ньюйоркцев, туристов, среди халяльных прилавков Джонатан обнимает меня за талию, целует, и весь мир пропадает. Я наслаждаюсь тем, что все его внимание отдано мне. Каждый поцелуй как подтверждение: да, я выбрал тебя.

Джонатан отправляется на работу, а я иду в «Старбакс» встречаться с Марком. Едва я захожу, меня разрывает на части. Кафе окружено несколькими инвестиционными банками, юридическими конторами и консалтинговыми фирмами, и на первый взгляд человек пять могут оказаться Марком. Если разобраться, чем один темноволосый мужик в костюме отличается от другого? Я встаю в очередь и нервно барабаню впереди стоящего мужчину по плечу, надеясь, что это он. Тот оборачивается, и в глазах мелькает узнавание.

– Марк?

Кажется, ему немножко неловко здесь находиться, но он протягивает руку и крепко жмет мою. К счастью, выглядит он почти точно так же, как на фото. В Сети он утверждает, что в нем метр восемьдесят, но по моим прикидкам сантиметров на пять меньше. Я мысленно ставлю галочку: привирает. Мы заказываем кофе, и он выбирает столик в глубине, подальше от толпы мужчин в костюмах. Пригибается к столу, поднимает плечи и переплетает толстые пальцы.

– Так, ну и что у нас?

Я начинаю представление, объясняя, как работает «Блаженство» и почему я посчитала, что он может оказаться хорошей парой для моей клиентки; Минди я пока не называю, защищая ее анонимность.

– Вы не возражаете, если я задам вам пару вопросов? – продолжаю я, вынимая телефон, чтобы делать заметки.

– Конечно, но можно говорить потише, я буду очень вам признателен. – Он кивает в сторону мужчин в очереди. – Мои приятели, мы работаем вместе… они постоянно тут крутятся. Я не хочу, чтобы они что-то не так поняли. Знаете, я без проблем самостоятельно знакомлюсь с девушками.

В мои намерения не входит его унижать. Но сама мысль о том, что я могла бы… не часто достается такая власть над всей этой финансовой братией. Ну, над одним из них. Я понижаю голос и прошу, чтобы он рассказал о работе. Это нейтральное, не вызывающее стресса начало беседы, которое смягчает людей перед серьезными вопросами.

Он в двух словах объясняет свои обязанности в «Голдман Сакс», отказываясь вдаваться в подробности.

– Вам ведь ни к чему всякие мелочи, да? На них обычно никто не обращает внимания.

Я напряженно улыбаюсь. «Эй, козлина, я могу разобраться, что к чему в твоей поганой работе в банке. Я как-то занималась сексом в конференц-зале „Голдман Сакс“, понял?»

– Можете рассказывать все, что сочтете нужным.

Я не говорю ему про Джонатана.

– В основном я оцениваю риски при слияниях и поглощениях на европейском рынке.

– EMEA? – спрашиваю я. Произносится в одно слово: и-ми-а.

Он смотрит на меня с новым интересом.

– Вообще-то да. Откуда вы…

– Европейские, Ближневосточные и Африканские рынки, – спокойно отвечаю я.

Джонатан в «Голдман Сакс» оценивает риски для иностранных дочерних компаний американских корпораций. Нельзя два года встречаться с инвестиционным банкиром и не нахвататься жаргона.

Я перехожу к его жизни вне работы. Он выдает список хобби – пробежки вдоль Гудзона, игры с племянниками, тестирование ресторанов и баров по всему городу, – который представляет собой полупереваренный профиль на «Блаженстве». Прежде чем я спрашиваю о том, какой тип женщин ему нравится, он сует в рот кусок бананового хлеба и продолжает говорить с набитым ртом.

– Слушайте, я занятой человек. У меня нет времени на просто свидания. Так что я избирателен в том, с кем проводить время, – я встречаюсь только с очень красивыми женщинами. Девятками, десятками. Восьмерками, если тянет опустить планку. – Он осторожно меня оглядывает, оценивая. – Она должна быть блондинкой, очень худой, с очень большой грудью.

Он изображает, как будто держит в потных ладошках тяжелую грудь.

– Никого старше тридцати. А, и еще она должна сама хорошо зарабатывать, если только она не модель, тогда я не против раскошелиться.

Марку, может, и нужна Барби, но сам он явно не Кен. Я смотрю на мешки под глазами, на неприлично большой логотип Prada на дужке очков. Он не то чтобы нехорош собой, но он явно заблуждается, если считает, что от желания с ним встречаться умирает целая толпа двойников Кейт Аптон. У меня жутковатое ощущение, что у него и моего папы схожий вкус в отношении женщин.

– Эм, – говорю я, специально отхлебывая кофе, чтобы выгадать несколько секунд. – Поняла. У вас очень высокие стандарты. А какие-нибудь предпочтения относительно человеческих качеств?

– Чтобы не была похожа на мою бывшую, – шутит он, выдавливая улыбку.

Рассказывает про «психованных», «истеричных» и «иррациональных» женщин. А потом сбрасывает бомбу.

– После нашего расставания я за семь месяцев сходил на сто пятьдесят свиданий через Тиндер. По субботам я их ставил подряд: кофе попить, сходить на «счастливый час» в бар, поужинать. Самую горячую приберегал напоследок – девушка для позднего вечера. Так кто у вас для меня на примете?

Слова на долгую неловкую секунду повисают в воздухе. В Сети Марк казался вполне подходящим, но теперь напротив меня сидит неандерталец. Я что, настолько плохо разбираюсь в людях? Когда я отправляла резюме, я гадала, как «Блаженство» удерживается на плаву. Кто согласится платить столько за то, чтобы кто-то незнакомый ради тебя просеивал Тиндер? Но если на арене свиданий в Нью-Йорке полно таких, как Марк, все обретает смысл. Конечно, успешные женщины вроде Минди заплатят сотни или тысячи долларов ради малейшего шанса, что матчмейкер найдет парня их мечты. Если выбирать между тем, чтобы отбиваться от мужиков типа Марка в одиночку, или заплатить кому-то, то, ясное дело, выберешь «Блаженство». Сколько раз я слушала истории Кэролайн о катастрофических свиданиях: с неудачником, который сорок пять минут, как глухарь, говорил о себе, прежде чем спросил, кем она работает; с пьяным уродом, который наблевал на нее, как из брандспойта, в баре; с козлом, который рассказал анекдот об изнасиловании.

– Марк, очень рада была познакомиться, – завершаю я, поднимаясь и пожимая ему руку.

Следующую реплику я целиком заимствую из обучающего курса Пенелопы, и она вылетает сама собой:

– Никто из моих клиентов в настоящее время не отвечает вашим требованиям, но я непременно дам вам знать, если в будущем кто-нибудь появится.

Я втягиваю живот и пробираюсь сквозь группку пузатеньких финансистов к выходу из «Старбакса» – со всей грацией, на которую способна. Я зла, и не только на Марка, но на всех мужиков в мире, которые думают и ведут себя, как Марк. Если бы я не была счастлива с Джонатаном, мне бы нужно было иметь дело вот с такими кретинами. Но долго раздумывать об этом некогда, потому что надо бежать в центр на еженедельное совещание матчмейкеров «Блаженства».

Я успеваю в особняк как раз вовремя. В период обучения я поняла, что матчмейкеры встречаются, чтобы рассказать друг другу об успехах, обсудить вместе возможные пары и проработать проблемы с клиентами. В большой столовой собрались с десяток молодых женщин, с большинством я незнакома, а они друг с другом не разговаривают. Вместо этого они заняты гаджетами: кто-то сгорбился за лэптопом, кто-то пишет сообщения, кто-то ходит за разговором по комнате. Пенелопа сидит во главе стола, глаза ее прикованы к телефону, она умудряется набирать сообщения, одновременно кивая в ответ Элизабет. Я не знаю, где сесть, поэтому глупо торчу в дверях. Меня, похоже, никто не замечает.

Я боялась собрания с тех пор, как Пенелопа о нем впервые упомянула во время обучения. Я не люблю встречаться с незнакомыми людьми в таких больших количествах. Это действует на нервы и напоминает самый большой страх в школе: что я войду в кафетерий и мне не с кем будет сесть. Конечно, я в этом уже должна была стать профессионалом, потому что мне частенько и не было с кем сесть, но дикий страх провала, пузырящийся в животе, никуда не делся.

Как-то раз в старшей школе я совершила ошибку – замешкалась у столика популярных девочек. Предводительница стаи, по-настоящему красивая блондинка по имени Лея, которая через год сломала идеальный ровный нос, слишком резко выбросив вверх ногу в канкане, подозвала меня и растянулась в идеальной улыбке дочери зубного врача. Она попросила меня составить ей компанию за обедом; я, словно оглушенная, поставила поднос на свободное место между ее тупым парнем, хоккеистом Томом, и ее подругой Мариссой. Когда я села, девчонки захихикали. Я почувствовала, как у меня загораются щеки, как возникает яма в животе. Что я сделала не так?

– Можно подумать, мы когда-то позволяли какой-то швали из трейлера сидеть с нами за столом, – усмехнулась Лея.

Губы у нее искривились, обнажив зубы, и она превратилась в уродину.

Она слегка кивнула Тому, и он пихнул мой поднос локтем, достаточно сильно, чтобы опрокинуть его мне на колени. Когда паста с томатным соусом впитывалась в белые джинсы, я увидела, как Лея быстро отвернулась, сдерживая смешок и прикусив губу, отказываясь встречаться со мной глазами.

Но тут-то работа. А не мерзкая школа. Я делаю глубокий вдох и сажусь на свободный стул рядом с Элизабет. Она улыбается и отодвигает лэптоп, чтобы освободить место для моих вещей. Я достаю телефон и пишу Кэролайн, чтобы тоже выглядеть занятой.

Минуту спустя Пенелопа просит внимания.

– Дамы, замечательная новость. Я хотела бы представить нового члена нашей команды, Сашу Голдберг. Она выпускница Нью-Йоркского университета, который окончила в этом году, и ей есть что нам предложить. В настоящее время она работает с Минди Каплан.

Я неловко машу. Матчмейкеры быстро представляются, потом большей частью утыкаются обратно в гаджеты. Джорджи забилась в угол и говорит по телефону, закрывая пальцем ухо, чтобы ей не мешал шум нашего собрания.

Пенелопа делает знак сидящей от нее по правую руку девушке, украшенной золотым ожерельем в виде курсивной надписи «Элисон».

– Хочешь начать?

Элисон принимается оживленно рассказывать:

– Так, в общем, Крейг вчера ходил на свидание – вы ведь помните Крейга, да? Технарь с тремя дипломами Лиги плюща, который пулей вылетел в прошлый раз, потому что бедная Аманда всего лишь закончила Дьюк?

Остальные матчмейкеры веско кивают. Элисон разворачивает лэптоп, чтобы показать фотографию Крейга. Азиатская внешность, около тридцати, закутан в лыжную парку на заснеженном склоне.

– Так получите: он назвал Эмили «потенциально интересной» и подумывает о том, чтобы увидеться с ней снова!

Кто-то из матчмейкеров издает радостные возгласы. Элисон сияет.

– Подожди, а почему это он только подумывает о том, чтобы снова с ней увидеться? Эмили потрясающая, – подает голос одна девушка.

По-моему, ее зовут Зои. У нее леденцового цвета длинный боб и густые четкие брови, как будто ей пересадили голову прямиком из Пинтерест.

– Крейг сверхлогичен, – вздыхает Элисон. – Говорит, ему нужно еще несколько дней на обдумывание, совместимы ли они. Он опасается, что Эмили слишком далеко живет для успешных отношений.

Зои морщит нос и прекращает накручивать на палец волосы.

– Они разве не оба в центре живут?

– Да, но он в Трайбеке, а она в Ист-Виллидж, и прямого метро между ними нет.

– Идиотизм какой-то.

– Знаю! Особенно учитывая, что он ей понравился. Она тащится от его интеллекта.

– Элисон, пробуй и дальше убедить его снова повидаться с Эмили, – говорит Пенелопа. – Крейг сложный. У него щелкнет далеко не с каждой девушкой, и не стоит все портить с Эмили, если он ей понравился. А пока – есть ли у тебя соображения по поводу следующей пары для него?

Элисон стонет и утыкается лицом в ладони.

– Ооох. Я послала кучу сообщений на сайт знакомств Лиги плюща, но никто не клюнул. Я ездила в Колумбийский, вдруг Крейгу понравится кто-то из выпускниц, но он такой упертый. Хочу сегодня вечером заглянуть в Гарвардский клуб, но не думаю, что будет время до шести, когда у меня коктейль с новым клиентом, Ричардом.

– Дамы, ваши идеи? – спрашивает Пенелопа.

Матчмейкеры приходят в движение, пальцы летают над клавиатурами. Одна называет пятизначный ID-код, добавляя: «Она хирург, училась в Стэнфорде». Элисон заносит код в компьютер, выводит фото и информацию и качает головой:

– Для Крейга старовата.

Одна девушка указывает на другую, несколько раз щелкает пальцами, пытаясь вспомнить, как звали «психотерапевта, которая ходила с тем парнем из стартапа в караоке-бар в Бруклине, когда шел дождь». Еще одна как-то понимает, о ком та говорит, и качает головой, объясняя, что психотерапевт уже с кем-то встречается. Еще одна матчмейкер барабанит пальцами по столу и предлагает свою клиентку, которую Элисон мягко отвергает как недостаточно умную для Крейга. Повисает тишина, и Пенелопа укоряет группу:

– Большинство ваших клиентов учились в университетах Лиги плюща. Некоторые из вас учились в этих университетах. Для Крейга явно кто-то есть. Думайте!

Еще один всплеск активности: матчмейкеры рекомендуют сестер из университетских обществ, друзей друзей, бывших клиенток, которые опять могут быть свободны. Меня осеняет.

– Возможно, я знаю человека.

Все смотрят на меня.

– Старшая сестра моей соседки Кэролайн – Грейс, она может подойти. Училась в Брауне, работает на некоммерческую организацию. Ей двадцать шесть, если это не слишком мало для Крейга. Но она в городе недавно, она умница и хочет знакомиться с людьми.

– Хорошенькая? – спрашивает Элисон. – Крейг сноб в смысле внешности, хотя и называет себя сапиосексуалом – его привлекают только умные.

Похоже, она очень старается не закатывать глаза.

– Очень хорошенькая.

Я показываю ее Инстаграм, проматываю несколько невыигрышных замысловатых крупных планов и щелкаю по милому фото Грейс, снятому на празднике по случаю выпуска Кэролайн пару месяцев назад. Разворачиваю лэптоп, чтобы Элисон посмотрела. Грейс очень похожа на сестру, только черты мягче, и она в жизни не проколола бы нос, как Кэролайн.

– Хм. Может сработать. Она встречается с представителями других рас?

– Не знаю точно. То есть а почему нет-то?

– Многие не хотят. Две демографические группы, которые получают меньше всего сообщений на сайтах знакомств и в приложениях, это черные женщины и мужчины-азиаты. Это не играет Крейгу на руку.

Такое ощущение, что люди тут перестают быть людьми. Вместо этого они раскладываются по коробочкам: возраст, раса, район, рост, хорош собой или нет, где учились, сколько зарабатывают. Я говорю Элисон, что для Грейс раса не имеет значения.

– А ее не оттолкнет такой, как Крейг? – встревоженно спрашивает Элисон. – Он странный. Упрямый, слишком рациональный, стесняется немного.

– Она ни с кем не ходила на свидание уже очень давно. Думаю, он может ей понравиться.

Я, в общем, не ответила на вопрос, но, наверное, лучше промолчать. Я потом упрошу Грейс пойти. Если надо будет подкупить ее бутылкой вина, подкуплю. Мне нужно понравиться Элисон и остальным матчмейкерам. Элисон просит меня скинуть ей контакты Грейс, и я невольно улыбаюсь.

Остаток совещания проходит очень быстро. Меня поражает, сколько матчмейкеры знают о людях из базы:

Алекс не может встречаться с Кейти из-за аллергии на кошек, а у нее их две.

Полли не покажется привлекательной Джулиану, потому что он западает только на латиноамериканок и азиаток.

Марлу не стоит знакомить с Нормом, потому что он слишком похож на ее жуткого бывшего мужа.

Харрис для Тома недостаточно успешен, если только не получит повышение, на которое намекал в прошлый раз, когда Зои с ним говорила.

Ванесса, может, и встретилась бы с Чарли, но она стала куда разборчивее с тех пор, как попала в тридцатку «Форбса» моложе тридцати.

Ник попадает в черный список после очень грубого, откровенно сексуального голосового сообщения, которое он оставил Пенелопе.

Матчмейкеры выдают подряд длинные перечни имен, помнят наизусть десятки номеров и мелкие бесценные подробности о жизни сотен незнакомцев. А когда кажется, что варианты в базе исчерпаны, они не сдаются. Выкрикивают имена тех, с кем встретились на званом обеде, или музыкальном фестивале, или показе независимого фильма. Тех, с кем когда-то крутили курортный роман их друзья и кто сейчас опять свободен. Тех, кто на прошлой неделе подписался на них в Твиттере и может оказаться симпатичным в реальной жизни. Мой круг общения вдруг кажется таким маленьким.

Когда подходит моя очередь рассказывать, я излагаю, как пообедала с Минди, попила кофе с Марком и порылась в Тиндере.

– Посмотри Сэма в нашей базе данных, – предлагает Пенелопа.

Джорджи так быстро поворачивает голову, что я удивляюсь, как это ее тонкая шейка не переломилась:

– Сэма Нолана?

– Сэма Вайнштейна.

– Пенелооооопа, – ноет Джорджи, ее нижняя губа выпячивается, а позвоночник изгибается и проседает. – Ты же знаешь, я его для себя присмотрела.

Я перевожу глаза с одной девушки на другую. Пенелопа сидит во главе стола очень прямо, поджав губы.

– Он недоступен. Он в нашей базе, – твердо произносит она.

– Да ладно, – возражает Джорджи. – Ты же знаешь, я от него без ума.

– Джорджи, я сказала, нет. Ты знакома с правилами.

Джорджи бросает на Пенелопу яростный взгляд.

– Хорошо.

Опустив голову, я набираю имя Сэма в поисковой строке, стараясь как можно тише щелкать клавишами, чтобы не тревожить собрание. В профиле пометка, что последний месяц он встречается с кем-то по имени Кэрри.

– Мы профессионалы, – продолжает Пенелопа, – и не смешиваем дело и удовольствие.

Джорджи, все еще пышущая яростью, сидит, скрестив руки на груди.

– Ну, есть один парень, который кажется почти идеальным для Минди, – произношу я, в отчаянии пытаясь рассеять напряжение. – Адам. Тридцать три. Редактор в Esquire, фотографируется с бабушкой, и есть в нем какой-то южный сексуальный шарм. Но я ему еще не сказала, что я матчмейкер.

– Скажи сейчас же! – говорит Джорджи.

Ее ярость будто улетучилась. Она впервые включает для меня свою улыбку мощностью в мегаватт и тянется ко мне через стол.

– Давай сюда телефон.

Я открываю Тиндер и задерживаюсь на секунду, чтобы прочесть последнее сообщение от Адама. Желудок завязывается в узел, но я все равно отдаю мобильник Джорджи. Она смотрит в него, без колебаний печатает сообщение и подталкивает телефон ко мне, чтобы я одобрила.

Адам, ты прелесть. Я так рада, что мы познакомились. Но, боюсь, у меня есть секрет: я не свободна. И я не изменяю своему парню. Я матчмейкер, работаю в службе знакомств и надеюсь, что ты станешь идеальной парой для одной из моих клиенток. Она красивая, жизнерадостная, остроумная, и я знаю, что ей до смерти хочется познакомиться с таким джентльменом. Может, как-нибудь встретимся и выпьем? Я бы с удовольствием рассказала тебе больше…

Целую, Саша.

Я бы так в жизни не написала – ни за что, но Джорджи, наверное, знает, что делает. Я немного задумываюсь над слишком интимным «Целую, Саша», но все-таки нажимаю «отправить». Сердце колотится. Что, если сообщение настолько неадекватное, что он не ответит? Надо полагать, есть и другая рыба в море, но эта меня чем-то зацепила. Я не знаю, чем именно, просто чутье подсказывает, что он для Минди – самое то. Может, моя новорожденная интуиция матчмейкера так мощно о себе заявила.

Когда десять минут спустя собрание заканчивается, матчмейкеры расходятся: кто-то направляется в кабинет, чтобы расслабиться, остальные вылетают за дверь и разбегаются по встречам. Я отодвигаю стул, беру лэптоп и сумочку. Я понимаю, беспокоиться из-за того, что мне предстоит присоединиться к матчмейкерам в другой комнате, глупо, но бабочки все равно запорхали. Все девушки такие умелые и опытные – я даже не знаю, как начать беседу. Хотя Элизабет и была приветлива, это вовсе не значит, что так будет со всеми.

И тут загорается экран телефона – в Тиндер пришло сообщение от Адама.

Прости, но меня заинтересовала ты, а не твоя «клиентка». Не думаю, что из этого что-то получится.

Глава 6

Вот что я хотела бы знать до того, как Джонатан устроился на работу: если встречаешься с парнем, занятым в финансах, привыкай, что ты отойдешь на второй план. Я сейчас на заднем плане бо€льшую часть времени. Нет, никто не хочет от тебя отделаться – просто карьера прежде всего, а все остальное… ну, в самом конце списка. Но я простояла у «Руши», индийского ресторана возле офиса Джонатана, уже почти полчаса, и у меня начала побаливать шея от того, что я все время таращилась в телефон, чтобы скоротать время. Мне скучно, я злюсь. Джонатан должен был перекусить со мной, а потом убежать обратно заканчивать работу. Телефон выбрирует. Джонатан звонит, только если новости плохие.

– Привет, – шепчет он. – Прости, я опаздываю. Я помню, я обещал, что постараюсь исправиться.

Я выдыхаю достаточно резко, чтобы он понял, что я не в восторге.

– Нет, все в порядке.

– Мне правда неловко, что заставил тебя сюда тащиться, но Митч в последнюю минуту подкинул пожарную тревогу, и я сейчас не выберусь.

К этому я привыкла уже давно. «Пожарная тревога» – это когда босс дает молодому сотруднику срочное задание и смотрит, насколько быстро тот справится. Джонатан не виноват, но он уже второй раз за месяц отменяет все в последнюю минуту. Он не был таким, когда мы познакомились. Работа все изменила.

– Знаешь, я уже у ресторана. Ты не можешь уйти из офиса на полчаса? Надо же тебе есть.

Я прошу. Хотя ненавижу просить. Как нищенка. На другом конце повисает пауза.

– Прости, зай. Сегодня не получится. – По крайней мере он отшивает меня ласковым голосом. – Надо идти.

Он отключается. Говенный день: Марк меня расстроил, Адам расстроил, а теперь – заполним весь пьедестал – меня расстраивает еще и Джонатан. От мужиков одни неприятности.

Цены в «Руши» непомерные, так что я, хоть и думала, что убить готова за курицу тикка масала, перехожу дорогу и покупаю кусок пиццы за доллар. Продавец протягивает мне бумажную тарелку, и я сажусь за низкий серый столик под резким флуоресцентным светильником. Из колонок орет попса конца 2000-х. Я открываю Тиндер, просматриваю двадцать пять профилей, смахиваю вправо пять и совпадаю с тремя. Копирую одно и то же сообщение всем, предусмотрительно вставив имена, чтобы звучало более лично и каждый почувствовал себя особенным – этому я научилась на сегодняшнем собрании.

Привет, Джейсон! Я понимаю, это может прозвучать необычно, но вообще-то я в Тиндере не ради себя. Я работаю матчмейкером в службе знакомств «Блаженство» и думаю, что ты можешь стать потрясающей парой для одной из моих клиенток. Хочешь узнать больше? С радостью пообщаюсь.

Я рассылаю тонны сообщений, но моя личка удручающе пуста. Я проверяю еще разок, просто чтобы удостовериться; от Адама больше ничего.

Мне становится интересно, смогу ли я найти его за пределами Тиндера, и это оказывается на удивление легко. Для поиска потенциальных пар в «Блаженстве» можно использовать тот же навык, что я выработала, когда была репортером-новичком в NYU Local. Я гуглю и нахожу его страницу на сайте – Адам Рубин (Рубин! То есть он таки еврей). Пишет о музыке: рецензии на альбомы, новости индустрии, интервью с рок-группами и реперами, которых я даже слушала. Я прочитываю несколько его материалов. Потом вбиваю его имя в Инстаграм и проматываю его профиль. Самая свежая фотка – напиток со льдом в полутьме – запощена двадцать минут назад. Мужики понятия не имеют, как нормально отредактировать фотографию. Фильтры насыщенности и яркости, але.

Подпись: «Всегдашний водопой не подводит». Я открываю геотег: бар на Западной Пятьдесят пятой.

Я возвращаюсь к фотографиям. Приходится признать: он просто огонь. Я на него запала – запала по работе, совершенно конструктивно, я хочу получить пару для клиентки. Ну подайте на меня в суд. Джорджи постоянно ходит на встречи лично. Может, и мне можно.

Пока решимость не угасла, я заглатываю остаток пиццы, бросаю тарелку в мусорку и бегу к метро, огибая служащих, выходящих из офисов. «Ты сможешь, ты сможешь, ты сможешь, – повторяю я на каждом шагу. – Это теперь твоя работа, это твоя работа, работа». Я запрыгиваю в поезд на юг. Я понимаю, что Адам мог уже уйти из бара или это старая фотография, которую он просто только что запостил. Это не серия «Закона и порядка», где плохие парни всегда именно в том пабе, куда случайно зашли полицейские. Нью-Йорк большой, Адам может быть где угодно. Я не хочу просидеть весь вечер одна в пиццерии. Я хочу быть смелой, как настоящий матчмейкер. У меня нет никакого плана на случай встречи с Адамом; я просто знаю, что должна его завоевать ради Минди. Выйдя из метро и добравшись до бара, я делаю глубокий вдох и толкаю дверь.

Внутри темнее, чем я ожидала, и на то, чтобы привыкли глаза, уходит пара секунд. В баре кругом полированное дерево, старомодная черно-белая плитка и обои с завитушками. Выглядит как заведение, где коктейли на восемьдесят процентов с ликером из цветов бузины и стоят минимум пятнадцать долларов. Если забыть о претенциозности, тут уютно, все посетители как будто просто заскочили к хипповому приятелю выпить после работы.

Я делаю несколько нерешительных шагов, осматривая людей у барной стойки. Вот мужик с идиотскими усами скобкой читает электронную книгу, две женщины в топах с открытыми плечами чокаются бокалами вина, стайка из четырех чуваков, которые, наверное, работают в маркетинге – на всех одинаковые голубые рубашки с пятнами от пота под мышками. Все табуреты заняты, и, насколько я вижу, Адама тут нет. Он, может, сидит где-то в глубине, но я слишком стесняюсь, чтобы разнюхивать. Адам не хочет, чтобы его беспокоили. Не хочет, чтобы за ним следили – ладно, преследовали – с помощью соцсетей. Что я творю?

Я выхожу из бара. Прислоняюсь к стене, чувствую себя идиоткой. Я правда думала, что смогу этим заниматься: быть смелой, потрясающей и флиртовать. А вместо этого я бегаю за мужиком, с которым обменялась тремя сообщениями ради смутного шанса, что он захочет встретиться с Минди. Но я недостаточно смелая, чтобы и дальше гоняться за Адамом. Я хочу домой. Отсюда всего полквартала до метро. Я бреду к станции, но останавливаюсь на первой ступеньке лестницы, ведущей на платформу.

Я добиралась сюда не за тем, чтобы развернуться и пойти домой. Я уже здесь, и даже если ощущаю себя неловкой дурочкой, я еще хуже буду себя чувствовать, если поеду домой, даже не попытавшись по-настоящему найти Адама. Я разворачиваюсь и иду в обратную сторону. Выпрямляюсь во весь рост, делаю глубокий вдох и снова вхожу внутрь. Я должна это сделать.

Прохожу вдоль бара. Тот же мужик с книгой, женщины с вином, парни из маркетинга. Адама нет. Бармен, худой чувак в тесном жилете, встречается со мной взглядом.

– Предложить вам что-нибудь? – спрашивает он, протягивая коктейльное меню.

Я улыбаюсь и качаю головой:

– Может быть, позже.

Я иду в глубь зала, где столики размещаются у розоватой кирпичной стены. И вот он, Адам: один за столом на двоих, держит в руке стакан, в котором, похоже, виски, и смотрит в ноутбук в черном молескиновом чехле. По крайней мере, мне кажется, что это Адам. У него темные кудри, оливковый загар и двухдневная щетина. Я вытаскиваю из сумочки телефон, открываю профиль в Тиндере и быстро просматриваю фотографии, чтобы подтвердить его личность. Точно он.

Я никогда в жизни не заговаривала сама с мужчиной. То есть вообще никогда. Я ломаю голову над первой фразой, но ничего не придумывается. Знаю, была бы тут Кэролайн, она бы сказала, что никакая вступительная фраза не нужна, потому что я огонь (по ее словам) и парни со мной будут говорить, несмотря ни на что. Я ей вообще-то не верю, но сейчас мне бы не помешал совет. Я делаю пять быстрых шажков в сторону Адама и машу:

– Адам, привет!

Он, вздрогнув, отрывается от ноутбука. Его темные волосы торчат надо лбом, как будто он недавно зачесывал их назад пальцами.

– Привет!

Недолгая пауза.

– Э… Мы знакомы?

– Вроде как. То есть нет. Наверное, нет. Я Саша. Из Тиндера.

Я чувствую, как краснею.

Адам откидывает голову и смотрит на меня без тени узнавания.

– Матчмейкер.

Лицо у него меняется, когда он понимает. Он трет рукой щетину.

– Господи боже.

– Клянусь, я за вами не слежу.

– Не знаю, верить ли вам, – он едва заметно, по-южному, тянет гласные. – Откуда вы знали, что я здесь?

Надо соображать быстрее. Я не могу его упустить.

– Может, выпьем, и все расскажу?

– У вас вроде есть парень? – говорит он с некоторым вызовом.

Глаза у него блестят. Живьем он еще круче, если это возможно.

– В общем, да. Но мы не об этом. Я просто хочу вас узнать. Я правда думаю, что у вас срастется с моей клиенткой.

– Знаете, чем чаще вы употребляете слово «клиентка», тем больше все это похоже на какой-то хитрый выверт эскорт-услуг.

– Слово даю, это не оно. Давайте, я куплю вам выпить?

Я про себя прошу, чтобы он не отказал мне на людях.

Адам скребет подбородок, осматривается и с досадой вздыхает. Закрывает ноутбук, встает со стула. Он крупный – метр девяносто, размах, как у баскетболиста, плечи бесконечно уходят под поношенную темно-серую футболку, и аура простирается еще сантиметров на десять. Он вытаскивает свободный стул из-за столика и ставит передо мной.

– Ладно, садитесь.

Я потрясена – отчасти своей смелостью, отчасти его рыцарственностью. Я сажусь, он машет официанту.

– Можно коктейльное меню? – просит он.

– Мне ничего сложного, – говорю я, не желая тратить его время зря. – Просто водку с тоником, пожалуйста. Спасибо.

– А мне еще один бурбон, чистый, – обращается он к официанту.

Он уже почти допил.

Адам отпивает из своего стакана.

– Итак, Саша, – Саша, правильно? – наверное, вам лучше начать с того, как вы меня нашли.

– Ну, не высшая математика. Вас легко найти в Гугле, а оттуда в Инстаграм, который мне подсказал, где вы.

– Звучит диковато, – он поднимает бровь.

– Да, может быть, но я бы не стала вас искать, если бы не думала, что вы – идеальная пара для моей клиентки.

Он качает головой.

– Вот вы опять сказали это слово, «клиентка». Вам придется мне объяснить. Всю эту историю со «сватовством», – он обозначает кавычки пальцами. – Я не буду ничего покупать, если вы этого добиваетесь.

– Нет, я хочу совсем не этого, – быстро возражаю я. – Я работаю в компании, которая называется «Блаженство». Наши клиенты обычно слишком заняты или слишком известны, чтобы просто искать самим, с кем пойти на свидание, так что они обращаются к нам, чтобы мы отыскали им подходящую пару. Клиенты платят за индивидуальный подбор, но рекруты вроде вас не тратят ни гроша.

Чем чаще я произношу что-то из обучающего курса Пенелопы, тем больше эти слова становятся моими. Каждый разговор от имени «Блаженства» делает меня чуточку больше похожей на настоящего матчмейкера и чуточку меньше – на ребенка, строящего из себя взрослого с блистательной жизнью. Официант возвращается с напитками.

Адам откидывается на спинку стула, заводит руки за голову и переплетает пальцы под затылком. Я успеваю увидеть его живот и дорожку волос, уходящую в джинсы. Отвожу глаза, прежде чем он замечает.

– А знаете, черт с ним! – он смеется и подается вперед, ставя локти на стол. – Не похоже, что я встречу женщину своей мечты в Тиндере.

– Господи, да Тиндер это кошмар.

– Да? А сколько вы там?

Я прикусываю губу и думаю, не соврать ли.

– Три дня.

– Да ладно, – стонет он. – Это ничего.

Я снова чувствую, как загораются щеки, и понимаю, что дело не только в том, что я отпила водки с тоником. Между нами есть искорка, которую нужно затушить.

– Так я… эээ… могу задать вам несколько личных вопросов? Посмотреть, совместимы ли вы с моей… – Как иначе назвать клиентку? – С женщиной, на которую я работаю?

Он смеется, расставляет локти пошире и упирается подбородком в костяшки.

– Валяйте.

– Вы ищете серьезные отношения или что-то более свободное?

Звучит совершенно безумно, когда вот так ставишь вопрос. Но куда деваться – я же познакомилась с ним в Тиндере, я не знаю, может, он хочет просто с кем-то время провести.

Он катает стакан по столу, отводя глаза.

– Наверное, пришло время для чего-то серьезного. Это одна из причин, по которым я уехал с Юга. Я рос и учился в Джорджии, но там все переженились пару лет назад, и я остался один. Пятое колесо.

Он смеется над своим одиночеством, так же как Кэролайн; это уже не смешно.

– Хотите жениться и завести детей?

– Я не хочу сказать, что отказываюсь по дороге повеселиться, – улыбается он. – Но да, в итоге семью завести было бы хорошо.

Я с облечением понимаю, что я на верном пути.

– Круто. Можете рассказать, какой тип женщин вас обычно привлекает?

– Тип? – из-за его выговора слово растягивается на два слога: «Ти-ип».

– Ну, в смысле внешности, личности, интересов, возраста. – Я себя чувствую психованной из-за того, что выуживаю такое – это же вроде как слишком личное. Но придется продолжать. Это теперь моя работа.

– А, ну… Не знаю… Умные, веселые, симпатичные?

Я ободряюще киваю, но это вообще-то мне ничего не дает. Слишком общо.

– Когда вы говорите симпатичные, что именно имеете в виду? – пробую я.

– Ну, я смахнул вас вправо, так? Я чаще всего встречался с брюнетками, такими, с… эээ… изгибами. Встречался в прошлом с миниатюрными, но это не намеренно. Просто так получилось. – Он робко мне улыбается. – Извините, я понимаю, вы высокая.

– Нет, нет, я совсем не обиделась.

Вообще-то я злюсь на сам принцип. Для всех лучше, если пары подбирать по росту. Впрочем, ладно, Минди малышка, в ней метр пятьдесят семь.

Остальные сведения я вытаскиваю потихоньку: ему нравятся женщины, которые не боятся сказать, если он напортачил, или поставить его на место. Он ищет кого-то с огоньком и приятным смехом. Самое романтичное, что он в жизни делал, это еще в колледже провел на заднем сиденье автобуса десять часов с букетом подсолнухов и банкой куриного супа, чтобы устроить сюрприз своей девушке, жившей далеко, когда она заболела гриппом. (Минди просто умрет – это офигеть как мило.)

Разговор ходит ленивыми кругами, удаляясь от изначального предмета, – о романе, над которым он работает, о том, что он всегда чувствовал себя на Юге не в своей тарелке, о жутковатом Любителе Голубей с сереющей кожей, который стоит на Вашингтон-сквер и которого мы оба боимся, – но временами Адам говорит то, что мне нужно записать.

– Я не всегда встречался с еврейками, но, наверное, это может быть славно. Мама будет счастлива. Но не с еврейской американской принцессой, нет, с этими я натерпелся, знаете таких, да?

Я киваю и делаю пометку. Никаких еврейских принцесс – он про девушек, которые ходят на обед с сумками от Ребекки Минкофф и на Рождество поглощают китайскую еду с бабушкой и дедушкой в Бока-Ратоне. Минди не такая.

– А, и еще, знаете, что меня бесит? Я как-то встречался с девушкой, которая издавала очень отчетливые звуки, когда жевала. Женщина, которую вы наметили для меня, она ведь не такая, правда?

– Она безупречная леди.

Он изображает чавканье, и это просто ужас, как дальнобойщик, жрущий на переднем сиденье фуры на восемнадцать колес.

– Фу, хватит! – я хлопаю его по руке.

Он поднимает на меня блестящие глаза, и я внезапно смущенно отдергиваю руку. Не надо было его трогать. К тому же он для Минди. Они идеальная пара – разве могут они не совпасть? Я ее обожаю, он прелесть, и, кажется, им обоим нравлюсь я. Так устроена транзитивность, да?

– Наверное, мне пора, – говорю я.

– Конечно, – он машет, чтобы принесли счет. – Вы мне еще напишете? Я имею в виду, от «Блаженства».

Я удивляюсь, что он запомнил название фирмы.

– Нужно подтвердить все у босса, но предчувствие у меня хорошее. Судя по тому, что вы рассказали, у вас должно что-то получиться.

Официант приносит счет, и мы оба протягиваем кредитки.

– Эй! Я же сказала, что угощу вас, – говорю я.

Он отмахивается от меня:

– Да бросьте. Я не могу позволить красивой женщине оплачивать мою выпивку.

Я краснею.

– Серьезно. Платит компания.

Мне так нравится, что я теперь могу это говорить.

– Джентльмен с Юга никогда не позволит даме платить самой.

Это глупо, потому как я знаю, что он, скорее всего, может заплатить без проблем. Просто мне важно удержаться в профессиональных рамках – и выставить счет «Блаженству».

– Поделите пополам, – говорю я официанту после напряженной паузы.

Адам замолкает. По-моему, нам обоим не по себе. Ровный гул разговоров в баре заполняет паузы между нашими репликами.

Он первым оправляется от смущения и говорит:

– Если ваша клиентка хоть наполовину такая же милая, как вы, жду не дождусь встречи с ней.

Я невольно улыбаюсь, но заставляю себя отбросить все ненужное.

– Ну… она потрясающая, правда.

Мы оба подписываем счет, и я выхожу следом за ним из бара. Он открывает для меня дверь; безупречные манеры. Я не знаю, как стоит попрощаться. Обнять его – слишком интимно, а пожать руку – слишком уж по-деловому. Он тоже медлит, как будто тоже не знает, как поступить. Делает шаг вперед, словно собирается меня обнять, но в этот самый момент я неловко машу рукой.

– Э… До свидания, – говорит он.

Я разворачиваюсь и спешу к станции метро. На лестнице прыгаю через две ступеньки. Радостно прокатываю желтую карточку через турникет – в конце концов, я же получу что-то за свидание Минди и Адама. В метро влажно и грязно, но на платформе джазовый квартет играет «What a Wonderful World». Трубач, немолодой мужчина в шляпе-федоре, подмигивает мне, когда замечает, что я слушаю. Я позволяю себе покачиваться в такт музыке, пока не подходит поезд.

Глава 7

Джонатан сдался. Он всегда сдается – рано или поздно. Прошло два с половиной часа с тех пор, как мы с Кэролайн открыли победную бутылку пино гриджо, чтобы отпраздновать мой успех в слежке, и Джонатан позвонил. Сказал, что вызывает такси, спросил, не забрать ли меня. Ему не по пути, но он не против. Мы с Кэролайн как раз зарылись по локоть в фотографии Адама в Фейсбуке за 2007 год – из-за настроек приватности видны были только они. Но едва имя Джонатана появилось на экране телефона, я уже знала, что он спросит, и знала, что скажу да. Я всегда говорю да.

– Прости, что не смог вырваться на обед, – извиняется он, когда я забираюсь в такси.

Я скольжу по сиденью, чтобы пьяно его поцеловать. Он отстраняется слишком быстро, и я сворачиваюсь под его рукой.

– И как сегодня вино?

– Изумительное, спасибо большое.

На колене у него стоит белая пластиковая коробочка с едой навынос, от нее исходит знакомый запах специй.

– Я тебе принес тикка масалу от «Руши», – робко говорит Джонатан. – Я в итоге заказал доставку.

– Для меня? – взвизгиваю я.

И съеживаюсь от того, насколько пьяный у меня голос.

– Только для тебя.

Такси, ужин; может показаться, что это что-то особенное, но это не так. «Голдман Сакс» позволяет даже младшим служащим тратить до двадцати пяти долларов на ужин после восьми вечера и любую сумму на такси после девяти. Я не гордая, преимущества работы Джонатана мне по душе. Такое чувство, что они мне просто полагаются, раз уж я столько всего терплю.

Пока такси поворачивает и мчится в центр, я рассказываю Джонатану, как выследила Адама и уговорила его ради Минди. Я подчеркиваю, как продала Адама «Блаженству»; то, какая между нами была химия, аж живот сводило, и то, как он назвал меня «красивой» со своим ленивым протяжным выговором, я опускаю.

– Я не была уверена, что создана быть матчмейкером, но вообще-то я… не так плоха?

– Конечно, ты не так плоха, – он стискивает мое бедро. – Ни один мужик в здравом уме тебе не откажет.

– Но это ведь не мне. Я просто…

– Наживка? – он поворачивается ко мне с улыбкой, и его ладонь продвигается вверх по ноге.

Я отталкиваю его руку.

– Посредник. Связная.

Он ухмыляется:

– Называй, как знаешь.

Язык по-прежнему пухнет от дешевого вина, когда утром орет будильник Джонатана.

– Можешь отсыпаться, – тихонько произносит он, надевая пиджак. – Просто запри все, когда будешь уходить.

– Мммммррр.

В конце концов спать становится невозможно – из-за солнца, сверкающего на стеклянной офисной башне напротив. Я встаю, принимаю душ, наслаждаясь банными принадлежностями с запахом океана, после которых пахну Джонатаном, и кое-что делаю для «Блаженства». Пенелопа во время обучения четко дала понять, что я не автономна – ни у кого из матчмейкеров полной самостоятельности нет. Прежде чем назначить свидание, я должна послать Пенелопе заявку на пару, детально изложив, почему Минди и Адам совместимы, и присовокупив фотографии обоих. («Внешность и статус, – повторяла она. – Внешность. И. Статус».)

Минди Каплан, 35, руководитель на ТВ, надеется осесть и завести семью. Она умная, любит веселье, усердно работает. Ищет кого-то мужественного и твердого, но доброго и заботливого. В идеале еврея.

Адам Рубин, 33, писатель, переехал в Нью-Йорк с Юга, в частности потому, что все друзья остепенились и он почувствовал себя забытым. Готов к серьезным отношениям. Безупречные манеры, широкие плечи, рост, который нравится Минди, и он еврей.

Они привлекательны и одинаково успешны, и, похоже, принадлежат к предпочтительному друг для друга типажу (она западает на Райана Рейнольдса; ему нравятся миниатюрные фигуристые брюнетки).

Я чувствую, что у них может получиться. Адам очаровательный и мягкий; Минди хочет, чтобы мужчина был решителен и мужественен. Она открытая и общительная, он немного спокойнее. По-моему, они прекрасно уравновесят друг друга. Мне нравится думать о них как о паре!

Я вкладываю фотографии Минди и Адама и отсылаю имейл Пенелопе. В животе разливается море энергии, по нервам бежит хорошее настроение.

Я вытаскиваю из стопки вещей, которые держу у Джонатана, светлые джинсы-бойфренды и белый ажурный топ; я как раз крашусь, когда приходит ответ от Пенелопы.

Отличная работа! У тебя прекрасное чутье. Пожалуйста, назначай свидание.

У меня прекрасное чутье. Я пишу сообщение Минди.

Доброе утро! Просто хотела, чтобы вы знали: вчера я общалась с красивым, очаровательным джентльменом – для вас. А. редактор в журнале и преступно хорош собой. Когда вы можете с ним встретиться?

Пенелопа научила меня до первого свидания не упоминать имена, только ставить инициалы. «Блаженство» ввело это правило после того, как клиентка загуглила свою пару до свидания, а потом предъявила претензии, потому что человек не показался ей привлекательным по Фейсбуку. К тому же инициалы создают таинственность, а это только усиливает переживания клиента – ну, по крайней мере, мне так сказали. Минди тут же отвечает.

Саша!!! Я как раз о вас думала. Читала гороскоп, и, судя по всему, возвращение Венеры в этом месяце благоприятно для моей личной жизни. НЕ МОГУ ДОЖДАТЬСЯ, когда увижусь с А. В воскресенье вечером это слишком быстро? В любое время после шести?

Давайте я уточню и напишу вам.

Спасибо, куколка. Кст, вы не знаете, какой у него знак? Я Рак. Не то чтобы мы должны быть совместимы с точки зрения астрологии. Но думать об этом весело.

Я нахожу Адама в Фейсбуке. День рождения у него в марте. Я гуглю, какой это знак, и сообщаю Минди, что он Рыбы. Какой бред.

Фух! Я просто не могла бы встречаться с Водолеем после того, что случилось с бывшим. Простите, забыла об этом упомянуть. С нетерпением жду, свободен ли он в воскресенье.

Я начинаю писать Адаму, но тут всплывает еще одно послание от Минди.

Воскресенье – это не выглядит так, как будто я слишком доступна, нет?

Я заверяю, что нет, и заканчиваю писать Адаму. Он отвечает не так быстро – я успеваю докраситься и сварить кофе, – но соглашается на вечер воскресенья. Я гадаю, слоняется ли он по своей квартире, или проснулся у кого-то, или уже пишет для Esquire. Я вытягиваюсь на прекрасном коричневом кожаном диване Джонатана, собираясь распланировать свидание. Но вместо этого читаю материалы Адама на сайте. Там есть интервью с продюсером очень ожидаемого альбома, статья, в которой с прискорбием рассказывается о потере знаменитой концертной площадки Нью-Йорка, Уэбстер Холла, и эссе, защищающее музыку кантри от колкостей, которыми ее осыпают те, кого Адам называет «северными снобами» (каюсь). Я ловлю себя на том, что читаю все с его мягким выговором, потом закрываю сайт и заставляю себя вернуться к работе.

Пенелопа прислала ссылку на документ с креативными идеями свидания, но все они кажутся слишком пестрыми для Минди. Один вариант подразумевает, что надо притвориться помолвленными и вместе пойти покупать кольцо; в другом нужно рыться в мусоре в парке на Вашингтон-сквер; в третьем пару отправляют на урок импровизации. Мне это все кажется совершенным мучением. Вместо этого я звоню в «Гаррет», бар в Вест-Виллидж над закусочной с бургерами, и заказываю место. Все просто.

Я боюсь, что Пенелопу разочарует мое скучное свидание. В описании работы «Блаженства», которое мне попалось на Крейгслист, встречи в барах названы «скукотищей». Я знаю, она их запретила, потому что так свидания превращаются в собеседования, но я не думаю, что Минди захочется играть в «Правду или действие» во время мини-гольфа, или что там Пенелопе кажется увлекательным. Она девушка традиционная. Поэтому, чтобы умаслить Пенелопу, занося свидание в базу «Блаженства», я велю Минди и Адаму принести особый предмет, чтобы узнать друг друга. Я решаю, что у Адама должна быть красная роза, а у Минди коробка шоколадных конфет. Чтобы растопить лед, они оба должны подготовить рассказ о первом в жизни свидании, даже если это был поход в кафе-мороженое в шестом классе. Я нажимаю «отправить» и высылаю обоим информацию. Через полминуты Минди присылает мне целую строку эмодзи, танцующих сальсу, и текст: «Спасибо! ХОХОХОХОХО!»

Я устроила первое свидание, и мне очень, очень хорошо. Я заношу его в календарь телефона: семь вечера в воскресенье – тогда должны встретиться Адам и Минди. Но поздравлять себя мне приходится недолго, потому что через пару минут телефон зажигается: от Минди пришло еще одно сообщение.

Я, конечно, очень рада, что встречусь с А., но просто интересно – есть идеи по поводу второго свидания?

«Охочусь», – отвечаю я.

Вранье. Но я скоро найду человека для второго свидания.

В 11 утра я направляюсь на север, чтобы встретиться с Мэри-Кейт в «La Petite Coquette», бутике белья в Гринвич-Виллидж, и купить ей что-нибудь для брачной ночи. Она взяла отгул, чтобы уладить дела, которые возникают в последнюю минуту перед свадьбой. Я сажусь на поезд, втискиваюсь между парнем студенческого вида, у которого в наушниках орет Бритни Спирс, и пожилой дамой, бросающей на него неодобрительные взгляды, и тут на глаза мне попадается возможная пара для Минди.

Ему под сорок, на нем очки в тонкой оправе, волосы густые, темно-каштановые. Одной рукой он держится за поручень, в другой журнал New Yorker. Кажется, он читает статьи, а не просматривает карикатуры.

Может он понравиться Минди? Наверное, да. Вид такой, будто он скроен из того самого материала, вырасту-в-горячего-папочку, что и двое ее бывших, чьи фотографии она мне присылала: высокий, темноволосый, с хорошими зубами. На нем та самая голубая рубашка от J. Crew, которая есть у каждого мужчины в Америке. Я бы не стала знакомиться с ним ради себя самой, будь я свободна. Но я ведь заговорила первой с Адамом, так? И это чудом сработало.

Я решаю, что сказать что-нибудь человеку в метро не так неудобно, если нужно сразу выходить, – вдруг он откажет. Мне ехать еще одну остановку, еще минута на то, чтобы что-то сделать.

Я огибаю парня с Бритни, который мычит и шевелит губами в такт. Не робей. Я твердо встаю перед Мужиком из Метро и пытаюсь включить самый ровный голос.

– Привет.

Он поднимает пустой взгляд от журнала. Ньюйоркцы не разговаривают друг с другом в метро. Никогда.

– Привет?

– Понимаю, это глупо, но я работаю матчмейкером в службе знакомств и, ну, не могу не думать, вдруг у вас что-то получится с одной из моих клиенток. Интуиция мне подсказывает, что получится.

Бред какой-то. Даже парень с Бритни перестает пританцовывать.

– О Господи. Эм… Ух ты, – говорит Мужик из Метро, улыбаясь и зачесывая волосы назад пальцами.

И тут я замечаю. На левой руке тонкое золотое обручальное кольцо. Как я могла забыть проверить, нет ли кольца?

– Лестно слышать, правда, – говорит Мужик из Метро. Качает головой и смеется: – Но я женат. Супруга будет в восторге, когда я ей расскажу. Она обожает Пэтти Стенджер.

Я издаю сдавленное: «Ясно!» – и проталкиваюсь к двери. Еще и недели не работаю матчмейкером, а уже цепляю женатиков. Отлично! Поезд стучит еще пятнадцать унизительных секунд. Готова поклясться, даже двери открываются медленнее, чем обычно. Я выскакиваю на платформу Юнион-сквер и удаляюсь по лестнице вверх от Мужика из Метро со всей возможной быстротой, лишь бы не сорваться на бег.

На Юнион-сквер, как всегда, толчея. Я жила в трех университетских общежитиях в этих краях, и, когда пробираюсь по заполненной людьми площади, меня накрывает волна ностальгии. Площадь окружают огромные сетевые магазины – Whole Foods, Forever 21, Best Buy – а трава в парке посередине зеленая и густая, и на ней расстелены одеяла для пикника. С десяток кришнаитов в длинных оранжевых одеяниях стучат в барабаны и колокольчики, распевая молитвы. Два подростка проносятся мимо на скейтах. Мы с Кэролайн сидели на этих бетонных ступеньках и говорили, какой отстой будет, когда придется работать на настоящей работе.

Мэри-Кейт уже бродит по бутику, когда я захожу внутрь. Магазин увешан черно-белыми фотографиями знаменитостей с автографами («Ваши лифчики – это что-то!» – написала Дженнифер Эннистон), а у входа посетителей встречает радуга белья из шелка, кружев и шифона. Будущая невеста стоит перед стеной неосязаемых белых вещиц, склонив голову набок, и постукивает ногой в такт тихо играющей балладе Мэрайи Кэри.

В руках у нее два белых бюстгальтера. Один – мечта из кружева миллиметровой толщины и с бретельками из нежных маргариток. Второй – пуш-ап с подкладкой, творение в оборках и тончайших рюшах.

– Какой из них мой? – спрашивает она, поджимая розовые лаковые губы и глядя поочередно на один и другой.

Я изучаю оба. Спиной я чувствую, как зорко следит за нами продавщица. Мэри-Кейт – девушка кружевная.

– А как тебе это? – спрашиваю я, поднимая стринги из переливающихся жемчужин.

Мэри-Кейт строит рожу и отталкивает мою руку.

Когда она скрывается в примерочной, я медленно прохаживаюсь по магазину, пропуская между пальцами роскошные ткани. Такое могла бы носить героиня любовного романа. Я останавливаюсь перед блестящим черным кимоно с широкими рукавами. У него знойный V-образный вырез, который на талии перехватывается поясом. Я хочу его надеть и пройтись по офису «Блаженства» под сверкающими люстрами, утонуть в зеленом бархатном диване с бокалом водкатини и уйти на много часов в Тиндер. Переворачиваю ценник: 278 долларов. Я бы носила халат всю оставшуюся жизнь, но этому не бывать – по крайней мере не за мои деньги. Мэри-Кейт зовет, высунув голову из-за розовой плюшевой шторы примерочной, и машет, чтобы я зашла.

Вдвоем в примерочной тесно, но даже с близкого расстояния я могу сказать, что выглядит она потрясающе. Грудь, приподнятая маргаритками, кажется мягкой и округлой. Живот – самый плоский, что я видела, все благодаря предсвадебной диете из лосося гриль, грейпфрута и аддерола. Она заменила жемчужные стринги, которые я ей в шутку предложила, на подходящие кружевные трусики. К занятиям в балетном классе она относится фанатично, и это сказывается. Я говорю, что она роскошно выглядит, и Мэри-Кейт широко улыбается.

– Я так рада, что ты здесь со мной, – говорит она, прижимая меня к себе. – Ты мне как родная. И не удивлюсь, если через пару лет мы с тобой станем родственницами.

Стоп, что? Я отступаю назад и смотрю ей в глаза, ища подсказку.

– Джонатан тебе что-то сказал?

– Наверное, мне надо держать язык за зубами.

Она отворачивается к зеркалу, застенчиво проводит пальцем по швам белья, стоящего охрениллион, и смотрит на свое отражение. Перебрасывает волосы с одной стороны на другую, брилиантовое кольцо сверкает под потолочным светильником и отражается радугой в зеркале. Ей, похоже, это нравится.

– Мэри-Кейт! Ладно тебе. Рассказывай.

Она мешкает, прикусывает губу.

– Я не должна ничего говориииить.

Я вижу, что ей хочется расколоться, и сердито смотрю на нее в зеркало, пока она не сдается. Мэри-Кейт такая сговорчивая.

– Джонатан хочет, чтобы ты к нему переехала. Он тебе еще ничего об этом не говорил?

Я прислоняюсь к прохладной розовой стене и качаю головой.

– Нет, – пораженно отвечаю я.

Мы с Джонатаном говорили о будущем только в общих чертах. Самым конкретным были его испуганные обещания сделать «все правильно», когда у меня по непонятной причине задержались месячные. Если мы съедемся, то следующим шагом, по логике, будет обручение, а потом и свадьба. Я хочу за него замуж. Кто бы не хотел? Он же Джонатан Колтон – и в результате череды странных, необъяснимых событий он решил, что я та, с кем он хочет быть. Не девушка из его загородного клуба. Не его бывшая, похожая на Кейт Миддлтон, из Колумбийского университета, которая официально работает на НАСА. Я.

Наутро после того, как он первый раз сказал: «Я тебя люблю», – я назвалась в «Старбаксе» Сашей Колтон. С наклонной заглавной К, четким штрихом над Т и завитком на последней Н его фамилия выглядела на белой бумаге по-королевски четко. Я расписывалась так на чеке целую неделю, пока не заставила себя остановиться, чтобы это не превратилось в привычку и я однажды не опозорилась при Джонатане.

Наверное, помолвка будет долгой. Мы еще так молоды. Хотя мама и вышла замуж в двадцать один – из-за чего я пила водку в свой двадцать второй день рожденья, объявив собравшимся, что теперь я официально старая дева, – это не значит, что я хочу замуж так рано. Славно было бы сыграть свадьбу в двадцать семь, как Мэри-Кейт.

Но, с другой стороны, при мысли о браке с Джонатаном у меня появляется ноющее ощущение в животе, напоминающее, каким напряженным и закрытым он может быть, когда переживает из-за работы. То есть постоянно. Я не знаю, как его разговорить или как заставить перестать думать о делах. У нас была бы куча времени все это прояснить, если бы мы обручились. Он был бы мой, целиком. Навсегда.

Мэрий-Кейт щелкает пальцами у меня перед лицом.

– Саша, не считай ворон.

Я вскидываю голову и вижу, что она облачилась в просвечивающий струящийся белый пеньюар поверх белья. На рукавах вышиты маргаритки, получается комплект, а подол подметает пол. Мэри-Кейт – богиня. Я заставляю себя помнить, что Джонатан просто подумывает о том, чтобы попросить меня съехаться. И все.

– Нравится пеньюар? – Я отвечаю не сразу. – Пожалуйста, не говори Джонатану, что я тебе сказала. Я должна была молчать.

Покрутившись еще десять минут перед своим отражением, Мэри-Кейт сует кредитку, за которую до сих пор платит ее мама, в терминал на кассе. Она с гордостью смотрит, как продавщица заворачивает покупки и поздравляет ее с прекрасным выбором.

Глава 8

В воскресенье я просыпаюсь в постели Джонатана от звука своего будильника. Я перекатываюсь, выключаю его, и Джонатан подтаскивает меня к себе одной рукой.

– Не уходи, – бормочет он.

Его тело изгибается вокруг моего, от груди и бедер, прижатых к моим ягодицам, исходит жар. От таких мгновений весь день становится светлее.

– Зачем ты проснулась? – спрашивает он и трет глаза.

Он сонный, еле ворочает языком.

– У Стива вечеринка по поводу пятидесятилетия, забыл? Мы об этом говорили.

Джонатан перекатывается, кладет на голову подушку и ничего не отвечает. Я встаю, натягиваю джинсовые шорты и старую университетскую футболку, которую иногда оставляю у него в квартире на такой вот случай.

– Ты сказал, что поедешь со мной, – напоминаю я. – Мы уже давно не проводили выходные вместе.

Джонатан бурчит из-под подушки, потом садится, щурится и ерошит волосы.

– Эмм… Давай я проверю, что с работой. Я сказал, что посмотрю, смогу ли поехать.

Он тянется к своему айфону, потом к блэкберри, просматривает оба телефона. Я сажусь на край кровати и смотрю, как он читает почту. Интересно, сколько часов я провела, глядя, как он это делает? Десятки? Сотни? Когда мы будем жить вместе, они в конце концов превратятся в тысячи. В миллионы.

– Да… Прости. На работе сегодня завал.

– Но сейчас утро воскресенья, – возражаю я.

Я не могу не думать о том, что сказала Мэри-Кейт. Воскресный день вместе, пусть даже всего лишь у мамы и Стива, – это было бы так прекрасно. Отвлеклись бы от обычных дел – и может быть, подвернулась бы возможность поговорить о будущем.

– Саша, ты же знаешь, если бы все зависело от меня, я бы поехал с тобой.

Джонатан всегда так оправдывается, хотя на этот раз вид у него действительно виноватый. Он подползает ко мне по кровати, садится рядом, целует в щеку и массирует мне плечи. Я разрываюсь между порывом настоять на своем и открыто обидеться и вести себя как крутая подружка, которая со всем справится. С одной съедутся, с другой вряд ли.

– Эй, если тебе не хватает парня для пары, можешь ведь всегда уговорить одного из этих своих, в Тиндере? – говорит Джонатан, хихикая над собственной шуткой.

Я резко разворачиваюсь.

– Это не смешно. Ты же знаешь, что Тиндер только для работы.

– Знаю, знаю. Прости. Я просто пошутил.

Он смотрит на меня широко открытыми ласковыми глазами, пока я опять не поворачиваюсь спиной, позволяя закончить массаж.

Когда он разминает одну особенно напряженную мышцу в плече, я решаю вести себя с ним не слишком стервозно. Он ведь не виноват, что ему приходится столько работать. У него только начался второй год из трехлетней программы аналитика. Если его повысят, он станет партнером, у него приятно подрастет зарплата и он вернет себе свою жизнь. У него наконец-то появится время ходить по вечерам в бары на викторины, о которых он мне все время рассказывает; будет возможность расслабляться; может быть, мы даже сможем поехать куда-нибудь вместе. Я мечтаю о его повышении куда сильнее, чем признаюсь вслух.

По дороге домой я пишу сообщение Кэролайн, прошу составить мне компанию на дне рождения Стива, потом связываюсь с Минди и Адамом. Минди присылает целый ворох фотографий одежды, чтобы я помогла с выбором; мы сходимся на том, что облегающее красное платье с пышной юбкой – как раз то среднее между бомбой и реальной женщиной, что нужно; а Адам просто спрашивает, нужно ли заморачиваться с галстуком (я говорю, что нет). Кэролайн соглашается поехать. Когда я была одна, она всегда ходила со мной на все семейные праздники. Иногда я скучаю по тем временам, когда были только мы вдвоем. И знаю, что она тоже скучает.

Мама встречает нас на станции на серебристой «Киа».

– Мои принцессы! – щебечет она. – Залезайте. Нам столько всего нужно сделать до вечеринки.

Я убираю в бардачок белые керамические кружки с засохшими коричневыми кольцами от кофе внутри и только потом сажусь в машину. Мама тянется поцеловать меня в щеку, потом слюнявит палец и стирает с моего лица помаду. То же она проделывает и с Кэролайн, которая – надо отдать ей должное – не дергается, когда мама возит мокрым пальцем по ее щеке.

– Ирина, я так рада вас видеть, – говорит Кэролайн.

По дороге домой мама пускается в перечисление того, что нужно сделать: нарезать салат, сделать посыпку на торт, накрыть на стол. Когда я была маленькая, я не замечала ее акцент, но теперь я его слышу очень явственно, когда она говорит при моих друзьях. Густой, горловой – не то чтобы противный, но явно не американский. Когда мы тормозим перед домом, меня привычно жалит стыд – так всегда бывает, когда приезжает Кэролайн. Летний домик Кэролайн в Беркшире лучше, чем жилье мамы и Стива. На нашей улицей их дом самый маленький, и его не мешало бы покрасить. Газон перед ним неровный и неухоженный. Кэролайн никогда ничего об этом не говорила, но это не значит, что она ничего не замечает.

Мама сажает нас резать помидоры и лук для салата. Сама она хлопочет у духовки, сует внутрь курицу. Спускается Стив, заглядывает в кухню. Он лысый, ниже мамы ростом и носит унылые свитера, но он сделал ее счастливой. Они вместе с моих четырнадцати. Он для меня всегда был скорее неловким дядюшкой, чем отцом, но я знаю, что он очень старается.

– Сводница приехала! – говорит он скрипучим голосом. – Вы, как всегда, отлично выглядите, девочки.

– Привет, Стив, – отзываемся мы хором.

– Придется тебе рассказать моим друзьям, чем ты занимаешься, когда все соберутся. Они просто остолбенели.

– Как это все устроено? У вас там каталог девушек? – косится на меня мама, поджав губы.

– Нет, мам, никакого каталога. Есть база тех, кто заинтересовался «Блаженством». А я использую Тиндер и всякие другие сайты и приложения.

Я злюсь совсем немного, ведь я все это уже рассказывала.

– Не понимаю, нравится ли мне это все, – говорит мама. – Эти девушки – как они себя чувствуют, когда ты их отправляешь на свидание с незнакомым мужчиной?

– Нет, это они просят все устроить. И за свидания платят они. Это совсем не то, что… – Я умолкаю, когда мама сердито раздувает ноздри и кивает в сторону Кэролайн.

Кэролайн делает вид, что ничего не заметила, и с азартом режет помидор. Мама не знает, что Кэролайн в курсе насчет ее прошлого.

– Компания хорошая, честное слово.

– Расскажи им, как ты выследила Адама, – подсказывает Кэролайн.

– А! Это было даже круто, – я пускаюсь в объяснения, как проследила его до бара, и, похоже, произвожу впечатление своим усердием. Но я должна сказать еще кое-что. Гладко не получится, но, по крайней мере, я сорву два пластыря одним движением – с мамы и с Кэролайн.

– Я тут узнала от Мэри-Кейт, что Джонатан может попросить меня к нему переехать.

Нож Кэролайн замирает.

– Стой, что? – спрашивает она с раздражением, и в ту же секунду мама восклицает:

– Ах, детка!

– Пока ничего конкретного, – признаюсь я. – Он мне еще ничего не говорил. Но платить пополам за его квартиру будет куда экономнее, чем сейчас.

– Но… – Кэролайн рассекает помидор, и сок выстреливает на разделочную доску. – Мне нравится с тобой жить.

– Знаю. И мне тоже. Но так я сэкономлю кучу денег.

Она смотрит на разделочную доску и принимается за новый помидор, нож так и летает. Рот у нее перекашивается. Я вижу, что она собрала всю смелость в кулак, чтобы не сказать, что думает на самом деле.

– Дело ведь не в деньгах, правда? Ты просто хочешь съехаться с Джонатаном.

Тон у нее резкий. Обвиняющий.

– Отчасти да, – я пожимаю плечами и тут же жалею об этом; кажется, что я легкомысленная.

– А как же я? С кем я буду жить?

– Найдешь новую соседку. Или родители дадут тебе денег на однокомнатную, разве нет?

Она кривится.

– Меня выворачивает просить у них.

– Но ты можешь, – указываю я.

Знаю, она ненавидит, когда я об этом заговариваю, но меня бесит, что она меня не поддерживает. В этом она вся: надуться, когда у нас с Джонатаном все хорошо.

– Они и так платят бо€льшую часть за квартиру.

– Лучше мои родители, чем твой парень, – холодно отрезает она.

– Ты теперь мораль будешь читать?

Мама переводит взгляд с меня на Кэролайн и обратно, словно собирается перебежать улицу с двусторонним движением. Она осторожно пробует вмешаться:

– Детка, а ты точно хочешь жить с Джонатаном? Это ведь большая ответственность – жить с кем-то.

– Да, наверное? – я не хотела, но прозвучало это как вопрос.

Когда мы бываем вместе в его квартире – а это почти всегда его квартира, потому что там просторнее и светлее, и внизу крутой швейцар, который со всеми жильцами здоровается по имени, – часы так и летят. Мне кажется, что я там уже дома. Так почему не сделать это официальным?

– Этот мальчик слишком много работает, – говорит мама, качая головой. – В том и проблема. Если хочешь больше времени проводить вместе, пусть чаще с тобой видится… но не переезжай к нему, чтобы отношения наладились.

– Он ничего не может поделать с рабочим расписанием.

Одно дело, когда я жалуюсь, что Джонатан очень занят, совсем другое – когда это делает мама.

– Если бы он уделял тебе больше внимания, ты бы не хотела с ним съезжаться, пока еще так молода.

– Ты два года уже жила с папой, когда была в моем возрасте, – замечаю я.

– Именно поэтому я тебе и говорю, чтобы ты не совершала той же ошибки.

Мама может высказаться, но решение в итоге принимать не ей. В отличие от родителей Кэролайн, у моих нет финансовых рычагов, чтобы влиять на меня. Я не настолько наивна для мысли, что жизнь c Джонатаном будет похожа на игру в домик; мы не готовим, не делаем самодельную мебель, не садовничаем. Жизнь вместе – это не про обретение домашнего счастья, это скорее про избавление от получасовой дороги между нашими квартирами.

– Я его люблю.

Голосок у меня жалобный. Меня бесит, как они дружно на меня набросились.

– Я знаю, – вздыхает мама. – Просто я бы предпочла, чтобы ты жила с Кэролайн. Веселись. Будь молодой. Торопиться некуда.

Мы постоянно ведем такие разговоры: стоит начать объяснять, как важен для меня Джонатан, мама идет в атаку. «Ты такая молодая, – говорит она. – Не надо сразу решать, что он и есть тот самый». Думаю, за всем этим кроется страх: она не верит в то, что богатый парень вроде Джонатана мог выбрать девочку из Джерси, на которой висит столько кредитов. Я хочу убедить маму, что она неправа. Я продолжаю резать луковицу. Щиплет глаза. В кухне сейчас так тесно.

– Не знаю. Он меня пока не просил. Это просто мысль. Я не так много зарабатываю в «Блаженстве». И, Кэролайн, пойми, это не имеет отношения к нашей дружбе. Правда. Честное слово.

– Поговорим потом, – отрезает она.

– Кэролайн, я тебя люблю. Ты же знаешь.

– Ага.

Ненавижу с ней ссориться. Мы почти и не ругаемся именно поэтому: ни у одной из нас это не получается.

Стив, молчавший все время, хлопает меня по плечу.

– Дядя Джим и тетя Джоан въехали на дорожку. Может, пойдешь откроешь им?

Я кладу нож, чтобы направиться к двери, и вижу, как Стив с мамой напряженно переглядываются.

На вечеринке мы с Кэролайн все время заняты и весь вечер проводим порознь. Гости начинают собираться около шести: разнообразные родственники и друзья Стива, сплошь облаченные в хаки и клетку, с пивными животами и залысинами на лбу. Они снова и снова просят меня рассказывать о новой работе, а я невольно наслаждаюсь вниманием. У Кэролайн вид не такой воодушевленный: старенькая тетя Стива, Джоан, поймала ее в углу на диванчике на двоих и пытает насчет красивых мальчиков, с которыми та наверняка встречается в большом городе. Я чувствую себя виноватой за то, что случилось в кухне, и вмешиваюсь, чтобы перевести разговор на другую тему.

– Тетя Джоан, Кэролайн рассказывала вам про пилотную серию, которую пишет для телевидения? Это потрясающе. Вам понравится.

Кэролайн одними губами произносит «спасибо», пока тетя Джоан накалывает на зубочистку сосиску в тесте.

– Ну, все пока еще в самом начале, но это романтический сериал о сверхъестественном, вроде «Дневников вампира» пополам с «Холостяком». Магические существа соперничают за любовь, все в таком духе.

Тетя Джоан медленно жует и кивает. Одна из ее нарисованных карандашом бровей размазалась над левым веком. Она с минуту изображает интерес, а потом трусит в направлении ванной. Я плюхаюсь на освободившееся место и кладу голову Кэролайн на плечо.

– Прости, что так вышло с квартирой. Я не хотела тебя огорчать, – мягко говорю я.

– Нет, я сама виновата. Слишком бурно отреагировала. Если хочешь с ним съехаться, все нормально. Просто…

– Просто что?

Кэролайн смотрит вниз и перебирает подол юбки, не решаясь взглянуть мне в глаза.

– Мне будет тебя не хватать. Это просто нечестно, у тебя есть Джонатан, а теперь еще и «Блаженство», и скоро будет уютная квартирка. Словно у тебя настоящая взрослая жизнь, а у меня никого, я одна и работаю в глупом магазине. – Она очень аккуратно промокает кончиком пальца слезу, чтобы не размазать стрелку. – Не думала, что после колледжа буду вот так жить.

Я чувствую себя ужасно. Я никогда не смотрела на все это глазами подруги. В конце концов, это у нее всегда были крутой летний домик и мама, которая носит настоящий жемчуг, и волосы у Кэролайн сразу после душа прямые. А теперь Кэролайн завидует… мне? Мне! Это и лестно, и очень грустно. Наша дружба всегда основывалась на том, что мы не обращали внимания на некоторые неумолимые факты, из которых состоит жизнь: деньги, семьи, внешность. У нее преимущества по всем трем пунктам, а у меня просто… нет. Нам обеим легче, когда мы обходим эти вещи.

Я обнимаю ее и целую в висок, говорю, что лучшее впереди: работа сценариста, агент, которому понравится ее пилот, отличный парень. Но едва она расслабляется и обнимает меня, срабатывает будильник в телефоне.

– О черт! У Минди свидание через десять минут. Я обещала, что позвоню. Прости, я быстро.

Кэролайн снова плюхается на диванчик. Я думаю, что выгляжу именно как Джонатан, отвечающий посреди свидания на деловой звонок. Обещаю себе стать более понимающей в том, что касается его работы. Прыгая через две ступеньки, бегу в свою бывшую комнату.

В «Блаженстве» это называется «нянька при свидании». Технически я звоню перед каждым свиданием и во время него на случай, если двоим не удается договориться, или им нужен подготовительный разговор, инструкции, совет по поводу одежды в последнюю минуту или что-то еще. Когда мы познакомились с Джорджи, она посоветовала не назначать свидания на вечер пятницы или субботы, а то вдруг я напьюсь и забуду ответить на звонок. Телефон не всегда звонит, сказала она, но уж если зазвонил, то нужно быть достаточно вменяемой, чтобы ответить.

Я открываю дверь в спальню и набираю номер Минди, чтобы провести подготовительную беседу. Комната маленькая, украшена детскими рисунками пастелью, вдоль одной стены на высоту до пояса поднимаются книги, на шкафу стоят русские матрешки – подарок на день рождения от бабушки и дедушки, которых я видела всего два раза в жизни. Минди берет трубку после первого гудка.

– Как дела? – спрашиваю я.

– Все прекрасно. У меня для него коробка шоколадных конфет. Я пришла минуту назад и села на ближайшем к двери барном стуле, но потом мне пришло в голову, что он может ждать снаружи, ведь так? И я снова вышла. Но теперь думаю, не лучше ли быть внутри. А если он меня не увидит? О Господи.

Я слышу, как стучат по бетону ее каблуки. Она, судя по всему, ходит взад-вперед. Пенелопа говорит, что нельзя давать клиенту или его паре телефон до свидания, вдруг они не захотят снова увидеться. Это вмешательство в частную жизнь. Но еще это приводит вот к таким проблемам. Представьте себе, каково искать кого-то в людном месте без телефона – как будто вернулись 90-е во всей красе. По крайне мере именно так я представляю 90-е.

– Минди, сделайте глубокий вдох. – Я настраиваюсь на подготовительную беседу, но не знаю, куда это заведет. Интересно, я когда-нибудь перестану себя чувствовать на этой работе мошенницей? – Во-первых, я очень вами горжусь – вы пошли на это свидание. Спасибо, что доверили мне поиск прекрасного мужчины для вас. По-моему, он вам очень понравится. А он просто умрет, когда вас увидит – вы такая красивая в этом платье.

– Ах, зайка. Спасибо.

Я хожу туда-сюда, дико размахивая свободной рукой, пытаюсь извлечь из воздуха нужные слова. Говорю медленно, чтобы мозгу хватило времени догнать язык.

– Просто помните, что вы умная, очаровательная и открытая, и вам сегодня не о чем беспокоиться. Просто будьте собой.

– Правильно. Быть собой. Быть собой. Быть собой. Ха! Господи, не понимаю, почему я так нервничаю. Это всего лишь самое дорогое свидание в моей жизни.

Она издает быстрый хриплый смешок.

Свидание за триста долларов – это, конечно, тяжело для нее, но еще тяжелее это для меня. И для Адама, даже если он еще этого не осознал. Пожалуйста, какие бы высшие силы нас ни слушали, пожалуйста, пусть эти двое будут друг от друга без ума.

– Почему бы вам не сесть с удобством у барной стойки? Я напишу ему, скажу, что вы уже внутри.

– Хорошо. Ох, я так волнуюсь. Спасибо, Саша.

– Пока, Минди. Убейте его наповал.

Я отключаюсь и с облегчением падаю на кровать. До свидания пять минут.

«Привет! М. сидит у барной стойки внутри, – пишу я. – Она брюнетка в красном платье с коробкой шоколадных конфет. Отличного вечера!»

«Опаздываю на пять минут», – отвечает он.

Ррр. Передаю новости Минди. Я нервничаю: хочу, чтобы свидание было многообещающим. Минди этого заслуживает. А учитывая, что даже у меня, очень преданной, очень несвободной, при виде имени Адама на экране телефона каждый раз дрожат коленки, я могу только догадываться, как она на него западет. Все будет идеально. Должно быть.

«Вхожу в бар, – в конце концов сообщает Адам. – Думаю, для первого свидания вслепую никогда не поздно».

Я иду вниз и наливаю себе водки с содовой. Кэролайн болтает с мамой. Она быстро улыбается, когда видит, как я вхожу. Разговор о нашей жизни не закончен, но пока отложен. Я присоединяюсь к их кружку. О рабочем звонке я говорить не собираюсь, потому что мне вдруг становится неловко хвастаться работой при Кэролайн, но лучший друг Стива, Рон, появляется сбоку и хватает меня за руку.

– Это что такое все рассказывают, как ты подбираешь людям пару? Ты обязана мне найти горячую барышню.

Густые усы торчком встают над верхней губой, когда он говорит.

У меня не хватает духу сказать Рону, что он, скорее всего, не сможет себе позволить услуги «Блаженства» или что я не много знаю женщин, которые умирают от желания встречаться с дважды разведенным водопроводчиком средних лет, которому не мешало бы воспользоваться триммером для волос в носу. Так что я одним предложением описываю, как обстоят дела, и даю неопределенное обещание «потом прислать больше информации по имейлу». Я чувствую, как Кэролайн обмякает и начинает оглядываться в поисках лучшего разговора – в котором ей не приходилось сегодня участвовать уже раз десять, – но я тут лучший вариант.

После вечеринки, в поезде по дороге домой, мы все больше молчим. Молчание неуютное. Список тем, на которые нельзя говорить, слишком разросся: «Блаженство», Джонатан, череда жутких свиданий Кэролайн, квартира, деньги.

– Скоро свадьба Мэри-Кейт, – в конце концов говорю я.

– Да, знаю, – отвечает она, даже не поворачиваясь от окна, в которое упирается головой.

– По-моему, кто-то из друзей Тоби работает на телевидении. Попытаюсь вас связать, – это меньшее, что я могу сделать.

Кэролайн тяжело вздыхает:

– Спасибо, ты лучше всех.

Я не понимаю, всерьез ли она теперь это говорит.

Глава 9

– Привет, я хочу простой бейгл, поджаренный, немножко сливочного сыра, пожалуйста, и большой кофе со льдом, обезжиренное молоко, без сахара, – выдаю я кассиру в «Бейглах Дэвида».

После того как я каждое утро произносила эту фразу целый год, живя напротив на Пятой авеню, я барабаню это без запинок. Кассирша, миниатюрная азиатка с хвостом, пропущенным сзади сквозь фирменную бейсболку «Бейглов Дэвида», уже ждет меня с готовым кофе.

Кафе с бейглами – заведение старого образца, без претензий, здесь холодный тусклый свет и грязные окна. Посетители в основном живут по соседству и ходят сюда годами, чтобы читать в вылинявших футболках газеты и тихо жевать в одиночестве. Иногда заглядывают из соседней больницы врачи и медсестры в голубых пижамах, уносят с собой подносы кофейных стаканчиков. Когда я училась в колледже, то приходила сюда по выходным работать, когда было лень пройти двадцать минут до библиотеки в кампусе, и это место стало мне домом вне дома. Оно вроде продолжения моей квартиры, поэтому я спокойно прихожу сюда с неприбранной головой, которую пора бы уже помыть, и без намека на лифчик под толстовкой Колумбийского университета, которую я стащила у Джонатана.

Мой любимый столик у окна свободен. Я сажусь, разворачиваю бейгл и слизываю стекающий сыр – как раз вовремя. В десять, как мы и договорились вчера, звонит Минди.

– Здравствуй, соооолнце, – нараспев произносит она.

– Как все прошло? Умираю, хочу услышать.

– Детка, ты гений.

Я отвожу нижнюю часть айфона от лица и зажимаю рот ладонью, чтобы заглушить визг.

Мне хочется спросить: «Правда?» Вместо этого я выдавливаю хотя бы относительно нейтральное:

– Рассказывай в подробностях.

– Ну, пока не могу тебя обнадежить. Ничего серьезного у нас, скорее всего, не выйдет.

– А. Угу, – я расстроенно откусываю от бейгла и слушаю.

– Погоди, дай я все расскажу. В общем, он заходит в бар – место, кстати, отличное. Я все собиралась сходить, но так и не собралась. И он такой, немного… встрепанный, что ли. То есть у него рубашка не заправлена, и потный. Сказал, что чуть не забыл про розу, поэтому и опоздал, и поэтому вспотел – пришлось побегать. Ну, это занудство, но ладно. Ты права, он прелесть.

– Он точно прелесть, – соглашаюсь я.

– Искра не проскочила, но в итоге мы чудесно провели время. То есть, может, все из-за коктейлей. Мы выпили по три в баре, потом пошли за угол, в суши-бар, там отличные сашими, и он предложил выпить еще. То есть, наверное, мы слишком много выпили. Но он дивный. Для меня немножко незрелый – я сказала, что наняла декоратора, чтобы помог выбрать новую обивку для дивана, и он ответил, что у него диван еще с колледжа.

Понимаю, с ее точки зрения, это плохо.

– Ой, – сочувствую я, хотя сама не собираюсь в ближайшее время избавляться от собственного дивана, который у меня тоже с колледжа. Но я этого не говорю.

– Я в том смысле… Сколько ему лет?

Я медлю с ответом. Если совру, она не узнает. Но я так не могу.

– Тридцать три.

– А. То есть иногда разница в два года – это ничего. Но тут она сказывается. В общем, я не любительница резать правду-матку…

Знаю, она хочет, чтобы я из нее это вытянула. Ощущение точь-в-точь, как когда Кэролайн пересказывает свои свидания, только Минди старше на десять лет и голос у нее как-то маниакально побулькивает.

– Но?

– Мы пообнимались. То есть мы на самом деле немножко пообжимались. Но без секса! Никакого секса, – она хихикает. – Но он такой джентльмен. Помог мне поймать такси и, пока я не села, поцеловал. Таксист сигналил, чтобы я садилась, но он не обратил внимания, просто обнял меня и поцеловал.

– Минди, это так мило. Я просто таю.

На самом деле я корчусь. Почему такое ощущение, как будто я слушаю, как тискались мои родители? Кошмар.

– Знаю. Спасибо, что познакомила нас.

– Так в чем проблема? Он ничего не понимает в мебели?

Чувствую, мне еще многое предстоит узнать о взрослой жизни.

– Нет, дело не в этом. Просто у меня такое ощущение, что ему еще предстоит вырасти, а у меня нет ни времени, ни сил ждать, пока он повзрослеет. Пробовала, знаю. Он говорит, что хочет семью и детей, но, по-моему, он просто чувствует себя выключенным из жизни, потому что все его друзья давно переженились.

– Так что, второго свидания не будет?

Она вздыхает:

– Нет. Я просто хочу сосредоточиться на тех, кто со мной останется всерьез и надолго.

Я приуныла из-за того, что ничего не получилось. Внезапно я понимаю, насколько случайно все в работе матчмейкера. Я могу провести огромную работу и подобрать идеальную пару – Адам и Минди действительно были такой парой, сама Пенелопа подтвердила, – но единственный способ понять, сработает у них или нет, это устроить живую встречу. Непростая работа. Химию не проконтролируешь.

– Ну ладно тогда. Переходим к следующему. Я работаю над поисками второй пары. Недавно встретилась с худшим мужиком из возможных, банкир-ушлепок, зовут Марк, и вернулась пока на исходную позицию.

– Уф. Ну, я тебе доверяю. Но это все конфиденциально, так? Я не хочу обижать Адама.

– Конечно.

Что сказать Адаму, я пока не знала, но решила подумать об этом позже.

– Хорошо. Спасибо. Зайка, мне надо бежать, но я так замечательно провела вчера время. Ты чудо. Я знаю, ты скоро найдешь мне того самого парня. Целую, куколка.

Она чмокает губами в трубку и отключается. Я пытаюсь представить, что можно сказать Адаму, не выдавая Минди и не обидев его. Что она уезжает из города на месяц? Что встречается с кем-то еще? Что пережила болезненный разрыв и не готова к серьезным отношениям? Все это звучит не очень правдоподобно.

Доедая бейгл, я пролистываю несколько приложений и рассылаю несколько сообщений от имени Минди, потом захожу в переполненный ящик в «Блаженстве». В нашей сфере нет фиксированного трудового дня. Работать из дома, судя по всему, означает «работать все время»: то клиентам нужна пара или подготовительная беседа, то они звонят после свидания. В почте у меня сейчас большей частью автоматические сообщения из нашей базы, которые рассылаются, когда кто-то из матчмейкеров добавляет информацию в профиль клиента. Я пытаюсь читать все, чтобы быть в курсе. Из сегодняшнего урожая: Джорджи возлагает надежды на Тайлера Б. для своей клиентки Амары после его свидания с Катриной; Элизабет СРОЧНО нужна пара для клиентки Конни, той, что готова встречаться только с республиканцем, прихожанином евангелической церкви (это на Манхэттене-то!); Элисон хочет знать, не в курсе ли кто, Фрэнк по-прежнему встречается с Иви, той симпатичной преподавательницей йоги из Бушвика? Я пока плохо разбираюсь, кто есть кто. Все имена и лица сливаются воедино. У меня твердое ощущение, что Фрэнк все еще в отношениях с Иви. Разве об этом не говорили на собрании? Но нет. Спустя пять минут Пенелопа присылает письмо: Фрэнк никогда не был с Иви, он встречался с Эвой, нутрициологом, которая работает в Верхнем Вест-Сайде. Я все еще учусь.

После завтрака я за десять минут дохожу до «Стрэнда», знаменитого книжного магазина возле Юнион-сквер. Это величественное кремовое здание на углу, его легко принять за мэрию. Красно-белый баннер, огибающий по периметру второй этаж, сообщает, что внутри восемнадцать миль книг. Как-то я спросила об этом одного из сотрудников, и он ответил, что, если сосчитать длину всех полок в магазине, получится восемнадцать миль. Я до сих пор не могу уложить это в голове.

Сперва я подхожу к столам с беллетристикой. Все обложки гладкие и яркие, я провожу по ним рукой. Читаю аннотации на самых красивых. Я не могу себе позволить потратить двадцать пять долларов на книгу – в «Киндле» они за треть цены, хотя, поддерживая огромный веб-сайт в ущерб очаровательному местному магазину, я чувствую себя виноватой. Но потом увлекаюсь, рассматривая книги на одном столе, на другом, потом ухожу в дальние проходы с экземплярами постарше и наверх, к столам с книгами для кофейных столиков. И, как всегда, думаю: каково это, написать книгу и увидеть свое имя на полке? Я раньше пробовала начать роман, но перспектива взять на себя ответственность за настоящее произведение так меня пугала, что я написала всего пару страниц любительщины.

В середине дня туристов немного. Целый час я не проверяю сообщения и не дергаюсь по поводу чьего-то свидания – просто брожу между полок. Когда я в конце концов проверяю телефон, там непрочитанное сообщение от Джонатана.

«Какие планы на вечер?»

«Ничего конкретного, а что?»

Я не жду, что он сразу ответит, но он пишет: «Давай поужинаем. В особенном месте. Скорее всего, смогу освободиться пораньше. Надень что-нибудь красивое. Заеду за тобой».

Я невольно улыбаюсь, прислоняясь к стеллажу и набирая «хорошо». Когда он только начал работать в банке, мне было обидно, что я его так мало вижу. Я дошла до того, что забила в Гугл запрос «как встречаться с инвестиционным банкиром» и вышла на уморительный форум от 2007 года, где жены локомотивов экономики делились переживаниями по поводу того, что редко видят супругов, которые вечно работают. Как ни странно, я посочувствовала этим женщинам – тем, кто просто хотел, чтобы мужья по вторникам приходили с работы до полуночи, тем, кто хотел точно знать, что можно строить планы на выходные и не придется ничего отменять в последнюю минуту, тем, кто чувствовал себя невидимками, когда мужья погружались в блэкберри, то есть постоянно.

Я понимаю, работа Джонатана себя оправдывает: за первый год он получил самый большой бонус из возможных (тридцать пять тысяч – немного больше, чем я рассчитываю заработать за первый год в «Блаженстве»). И я поддерживаю его карьерные устремления, тем более если мы вместе надолго. Но хочется, чтобы он больше бывал собой или по крайней мере чаще бывал таким, как во время нашего знакомства. Он проводил выходные за огромными книгами по истории – о Реформации, или об англиканской церкви, или о военной стратегии во Вьетнаме – и выглядывал из-за больших обложек, чтобы прочитать вслух то, что ему понравилось. Сейчас он читает вслух только куски рабочих писем, которые меня бесят. И должна признать, иногда я чувствую себя одинокой из-за того, что он так подолгу работает. Только ради таких дней, как сегодня, когда он устраивает сногсшибательные сюрпризы и стоит играть в его карьере вторую скрипку.

В шесть вечера я усмиряю волосы укладкой. Я редко так делаю, но Джонатану нравится, когда они гладкие. Сквозь гудение фена я слышу, как хлопает со стоном входная дверь.

– Привет! – кричу я, и мой голос эхом отражается от кафельных стен крошечной ванной.

Я стою согнувшись, голова между коленок, фен нацелен на основание шеи.

Я слышу, как Кэролайн привычно швыряет сумку на диван и как топочут по коридору лапы Орландо, за которыми следуют шаги.

– Привет, – говорит она, прислонившись к стене коридора у двери ванной.

Она скрещивает руки и упирается головой в косяк.

Мы так толком и не говорили после вечеринки в Джерси. Не то чтобы мы решили молчать, хотя сегодня утром я и не вставала с постели, пока Кэролайн не ушла на смену во «Власть цветов». Это было необязательно; я на нее не сержусь. И не думаю, что она вот прям обижается на меня. Сейчас в нашей дружбе просто немного напряженная ситуация.

Я выпрямляюсь, выключаю фен и опускаю крышку унитаза.

– Садись.

Она опускается и смотрит, как я заканчиваю укладку. Я вытягиваю с помощью фена последние пряди и зачесываю получившуюся шелковистую гриву на место. Теперь я выгляжу дорого, как женщины в базе «Блаженства».

– Хочешь, я тебя накрашу? – спрашивает она.

Перемирие?

– Я надеялась, что ты спросишь.

Она меняется со мной местами, вытаскивает из-под раковины косметичку. Я поднимаю колени к груди и обхватываю их, а она начинает вбивать тональный крем мне в скулы и выше.

– Куда вы сегодня идете?

– Джонатан ведет меня ужинать.

– Куда?

– Не знаю. В какое-то приятное место, так он сказал.

Я не хочу делиться своим предчувствием, что сегодня он попросит меня к нему переехать.

– Ммм.

Ненадолго повисает тишина, пока Кэролайн закрывает тональник и роется в косметичке в поисках «Оргазма», румян от NARS с залихватским названием, а потом наносит их мне на щеки. Я смотрю прямо на подругу, но она избегает смотреть мне в глаза. В том, что моя жизнь вроде как налаживается, а у Кэролайн все притормозило, нет моей вины. В колледже у нее всегда была жизнь, о которой нестыдно говорить: шикарная стажировка в SNL, роскошная поездка в Белиз во время весенних каникул, когда участница «Топ-модели по-американски» предложила ей кока-колы, пока они стояли в очереди в туалет. А теперь Кэролайн растерялась. Мы не знаем, как справляться с новым ходом вещей.

Кэролайн наносит жидкую подводку на линию роста ресниц и вытягивает ее в идеальный кошачий глаз. Повторяет операцию на втором глазе.

– Открывай.

Я не успеваю приноровиться к свету, когда она хватает керлер для ресниц, подносит опасно близко к моему глазному яблоку и сдавливает им ресницы. Меня тянет моргнуть, но я не могу.

– А ты же говорила, у тебя сегодня свидание? – спрашиваю я.

– Нет, не свидание, – она отпускает мои ресницы. – Грейс приедет попозже с бутылкой вина. Закажем китайской еды и будем опять смотреть «Выпускника».

– Опять? Мило. Завидую.

Голос у нее меняется.

– Нет, не завидуешь. У тебя на вечер вообще-то настоящие планы.

Я нервничаю из-за того, что Кэролайн дуется, особенно когда она держит острую щеточку от туши так близко к моему лицу. Я делаю отчаянную попытку перевести разговор в нормальное русло.

– Слушай, а Грейс уже встречалась с тем парнем из «Блаженства»?

– О да. – Она хватает меня за подбородок. – Не вертись, я пытаюсь накрасить ресницы. – Да, сказала, что он пафосный мудак.

– Что?

У меня выходит какой-то скулеж.

Пускай я пока не уверена в своей квалификации матчмейкера, но я считала, что Элисон разбирается в том, получится ли пара. Она казалась такой уверенной на собрании. Как и все остальные.

– Он все трындел, что он гендир. Но он гендир-то собственной компании. У него больше и сотрудников нет – только стажер.

Кэролайн закатывает глаза.

Грейс не нравится, когда вешают лапшу на уши. Она из тех, кто постит в Фейсбуке всякие серьезные, сложные статьи из The Atlantic – о сирийских беженцах или о том, что нужно бороться с женским обрезанием в странах третьего мира. Раздутое самомнение стартапщика ее не впечатлит.

– Ох. Но она все равно молодец, что пошла на это. Меня это правда представит на работе в хорошем свете.

– Я знаю, – голос у Кэролайн напряженный, как будто она так и проигрывает в уме нашу ссору в Джерси.

Ненавижу, когда она дуется. Я пытаюсь рассеять ее дурное настроение.

– Что у тебя сегодня на работе? Как дела с Барбарой? – Это ее босс.

Она драматически закатывает глаза:

– Хуже некуда.

В голосе сквозит удовольствие. Я знаю, она хочет поскорее сообщить мне, какие нелепые требования сегодня выкатила ей Барбара, – и сообщает. История длинная, сложная: про составление заказа на травы от целителя рэйки, у которой практика в собственной гостиной в Монтоке; в истории участвуют Барбара, бывший муж Барбары, человек, гуляющий с собакой бывшего мужа, – и все это складывается в путанную цепь событий, за которыми едва можно уследить. Кэролайн рассказывает медленно, вдаваясь во все подробности. Если она и понимает, что мне еще одеваться, то виду не подает.

Я не могу этого не сделать: не выслушать, даже если из-за маленькой уступки дружбе опоздаю к Джонатану. Мы с Кэролайн нужны друг другу, даже когда то, что нас разделяет, кажется непреодолимым. Поэтому она здесь, красит меня половиной ассортимента «Сефоры». Она хочет быть рядом, быть на моей стороне, пусть это и больно. Это настоящая любовь.

Кэролайн отступает на шаг насладиться плодами своих трудов. Тяжело вздыхает:

– Ты хороша, детка.

Я встаю и смотрюсь в зеркало.

– Нет, просто у тебя талант, – поправляю я. Вид у меня и правда отшлифованный. – Спасибо. Я тебя люблю.

– Я знаю, – она открывает рот, собираясь что-то сказать, но потом снова закрывает. – Иди одевайся.

Я вынимаю из шкафа оливковое платье с бретельками, которые завязываются на шее. У меня таких вещей больше нет. От его цвета у меня глаза мерцают зеленым, и вырез открывает ровно столько груди, сколько нужно, чтобы выглядеть притягательно. Ткань обхватывает талию и становится свободнее на бедрах. Я купила платье в порыве, когда мы с Джонатаном только начали встречаться. Я с ума сходила от него, от Парижа, от перспективы превратиться в шикарного, космополитичного, успешного лебедя. Я пока не стала такой. Но может быть, если я буду появляться в этом наряде среди настоящих шикарных, космополитичных и успешных, однажды стану.

Приходит сообщение от Джонатана. Он в такси, в минуте езды от меня. Я брызгаюсь духами, которые мама подарила на выпускной, обуваю нюдовые лодочки и мчусь на улицу.

И возле дома тут же тормозит желтое такси. Джонатан опускает стекло и негромко присвистывает.

– Привет, красавица, – говорит он, оглядывая меня с головы до ног. – Садись.

Потом командует водителю:

– На Двадцатую, между Парк и Бродвеем, пожалуйста.

Я не видела его всего два дня, но так хорошо скользнуть к нему по сиденью и поцеловать. Я соскучилась. Мне хочется разнюхать все по поводу возможного предложения съехаться, но сначала он спрашивает, как прошел день. В прошлом году, когда Джонатан окончил колледж и уже получил работу в банке, я все еще училась. Иногда я ощущала себя ребенком, мне было неловко рассказывать про преподавателей и экзамены, зная, какая у него впечатляющая работа и роскошная зарплата. Теперь, когда у меня тоже есть работа – и не просто работа, а в самой блистательной сфере, – я никак не утолю жажду похвастаться перед ним роскошной взрослой жизнью. Он слушает, и смеется, и морщится в правильных местах.

Ехать нам недалеко, и я не забочусь о том, чтобы делать вид, будто хочу заплатить за такси. Джонатан за неделю заработал больше, чем я получу за месяц. Я стою на обочине, когда в «Грамерси Таверн» заходят три женщины на пару лет старше меня. Одна бросает на меня оценивающий взгляд. Я перебрасываю волосы через плечо и еще раз целую Джонатана, когда он подходит ко мне. От него пахнет морской солью.

Если вы когда-нибудь пролистывали Vogue и думали, кто это покупает ложки с монограммой за тысячу двести или авторские кожаные сандалии, созданные специально для Сент-Бартса, то посетители «Грамерси Таверн» ответят на ваш вопрос. Здешняя еда получила множество премий, но прежде всего этот ресторан существует для того, чтобы тебя здесь увидели. Стены зала украшены абстрактной росписью и сложной белой лепниной. Метрдотель, который ведет нас к столику, похож на юную версию Райана Гослинга. Когда он предлагает меню, я успеваю подумать, что цены здесь в другой валюте – например, в канадских долларах. Джонатан кладет меню, опирается локтями на столик и берет меня за руку:

– Так жаль, что я не смог на выходные поехать с тобой на праздник к Стиву. Я знаю, я должен был быть там. Мне из-за этого очень не по себе.

– Не извиняйся. Работа прежде всего, – эту фразу я уже заучила наизусть.

– Иногда да, – говорит он, пожимая плечами. – Но я не хочу, чтобы ты думала, будто я к тебе отношусь как к чему-то само собой разумеющемуся.

– Я так не думаю, – защищаюсь я.

– Хорошо. Я рад. – Он гладит мою руку, массирует большим пальцем то место, где однажды, может быть, появится бриллиант. – Поэтому мы здесь. Прости, я хотел сделать нечто особенное, чтобы загладить вину.

Он знает, как мне показать, что я важна, когда это нужно больше всего. Этого достаточно. И мне, в свою очередь, нравится думать, что я даю ему то же ощущение, особенно сейчас, когда он у подножия тотемного столба, и при этом – младший сын родителей, которые не всегда были внимательны.

Приходит официант принять заказ. Джонатан просматривает меню, проводит пальцем вдоль длинного списка дорогих бутылок. Мы оба знаем, что он понятия не имеет, как выбирать вино, но он никогда не признается в этом при официанте. Он заказывает бутылку мальбека, потом закуску из кролика и фланк-стейк. Я прошу фуа-гра с инжиром и равиоли с омаром. Когда приносят вино, официант наливает капельку в бокал, чтобы Джонатан попробовал. Тот катает его по стеклу и устраивает целое представление, нюхая вино, перед тем как попробовать.

– Превосходно, – произносит он.

Официант наливает нам по бокалу. Я удовлетворенно откидываюсь на спинку стула и смотрю, как фужер наполняется чернильной жидкостью. У нас с Джонатаном такой вид, будто здесь нам самое место, и от этого у меня мурашки. Я раньше даже не знала, что существуют такие роскошные рестораны, пока не познакомилась с Джонатаном. Если бы меня сейчас видели девчонки, с которыми я училась в старших классах!

Джонатан объясняет сложные подробности сделки, над которой работает, и тут у меня звонит телефон. В другое время я бы не обратила внимания, но поскольку работа в «Блаженстве» круглосуточна, я чувствую себя обязанной хотя бы взглянуть, кто звонит. Вытаскиваю сотовый из сумочки. Это Адам.

– Ах, черт. Прости. Это по работе. Не возражаешь, если я отвечу?

Джонатан поднимает руки и смеется:

– Как все переменилось, трудоголичка. Давай.

– Алло?

Я трусцой проношусь по ресторану и толкаю тяжелую стеклянную дверь. Еще одна женщина стоит неподалеку на тротуаре и курит. Я умираю от желания затянуться.

– Привет, – говорит Адам. – Извини, что не ответил на твое сообщение. Сейчас удобно говорить?

– Эммм… Ну, думаю, минутка у меня есть, – я отхожу от ресторана на несколько шагов.

– Хорошо.

– Я очень хочу узнать, как прошло свидание. – Остается надеяться, что он все расскажет по-быстрому.

– Ты уже говорила с Минди?

– Пока нет, – вру я.

Я пока не придумала, как мягко сказать, что Минди не заинтересовалась.

Он делает паузу.

– Это все конфиденциально, так? Ты же не передашь ей мои слова?

– На сто процентов конфиденциально.

Совершеннейшее вранье. За обратную связь Минди и платит 700 долларов в месяц.

– Хорошо. Ну, она милая и симпатичная. Не совсем в моем вкусе, но мы отлично провели время.

Черт. Похоже, с интуицией у меня все-таки не очень.

– Что ты имеешь в виду под «не в моем вкусе»?

– Эммм… – голос у него прыгает на октаву вверх. Узнаю эту интонацию. Он пытается сформулировать мысль наименее обидно. – Мне показалось, она немного поверхностная.

Я прищуриваюсь.

– Адам, она до смешного успешна.

– Конечно, чем она там занимается, реалити-шоу? Уверен, это требует настоящего интеллекта.

– Ого. Ну ладно. Хорошо.

Я не очень умело маскирую раздражение в голосе.

– Слушай, как бы то ни было, было весело. Спасибо, что устроила нашу встречу.

Из-за южного протяжного говора это звучит искренне.

– Да, конечно. Без проблем.

– И если найдешь для меня другую девушку, я с радостью с ней встречусь. Я тебе доверяю.

Когда я возвращаюсь, оказывается, что уже принесли закуски. Джонатан к своей не притронулся. Вместо этого он уткнулся в блэкберри. Он не замечает, как я сажусь. Я жду, чтобы он дописал письмо, разминая вилкой фуа-гра, но не поднося ее ко рту. Я умираю от голода. В конце концов Джонатан кладет телефон. Мы доедаем закуски, потом основное блюдо, затем допиваем вино. Я слишком наелась, чтобы заказывать десерт. Прошло два декадентских, разнузданных часа с тех пор, как я села к Джонатану в такси, но он так и не попросил меня к нему переехать. Разве он не обсуждал это на прошлой неделе с Мэри-Кейт? Разве не ради этого он затеял замысловатый ужин? Мне трудно сосредоточиться на том, что говорит Джонатан; одна часть меня хочет выпалить что-то про переезд, а вторая знает, что лучше подождать, пока он сам об этом не заговорит. Я не хочу на него давить. Официант приносит счет, там почти 200 долларов. Джонатан не морщится. Подписывает чек с росчерком и захлопывает книжечку.

Когда мы приезжаем к нему, он ведет меня в спальню, не заботясь о том, чтобы включить свет. Он обнимает меня за талию и целует в шею, спускаясь ниже. Я невольно таю. Мое разочарование улетучивается, и я превращаюсь под его руками в пластилин.

– Боже, в этом платье ты просто невероятна, – говорит он, развязывая узел у меня на шее. Ткань стекает на пол, как вода. – Ты ведь знаешь, что я тебя люблю, да?

Я поворачиваю голову, чтобы поцеловать его.

– Да.

Знай я, что это моя последняя счастливая ночь, я бы наслаждалась каждой секундой.

Глава 10

– А, привет. Это ты, – говорит Джорджи, открывая на следующий день входную дверь особняка «Блаженства».

Она изображает то, что можно было бы счесть улыбкой, но ее глаз это не касается. Она меня не очень-то приняла.

Нужно ускориться и найти Минди вторую пару, пока не кончился ее оплаченный месяц, так что пора оставить социофобию и подружиться с остальными матчмейкерами. Они могут научить, каких идиотов избегать, а за какими прекрасными экземплярами охотиться – потому что вчера я довольно жестко убедилась, что суждения мои не так точны, как я надеялась.

Сегодня на Джорджи белые джинсовые шорты и ажурная белая маечка под красным, как пожарная машина, кимоно. Она кивает, приглашая меня зайти, и отпускает дверь; та захлопывается сама. Когда Джорджи разворачивается, чтобы подняться по лестнице, на меня устремляет глаза огнедышащий дракон, вышитый между лопаток. Она когда-нибудь носит обычную одежду – или только белье, поменявшее назначение?

Я иду за ней по лестнице мимо нескольких узорчатых золотых бра и греческого вида статуи обнаженной женщины на площадке, потом по коридору. Джорджи открывает дверь в гостиную. Элисон, Зои и еще одна матчмейкер, бывшая на прошлом собрании, раскинулись на огромном коричневом стеганом кожаном диване посреди комнаты, заполненной одинаковыми столиками с одинаковыми вазами, полными орхидей. На стенах панели с эротичным темным узором под крокодила, прерывает их только картина над камином – похоже на Уорхола. Все это сразу не осмыслишь, и я невольно говорю глупость.

– Она ведь не настоящая, да? – спрашиваю я, указывая на картину.

– Почему бы ей не быть настоящей? – спрашивает Джорджи.

В голосе слышна насмешка.

– Потому что тогда она бы стоила, ну, миллионы.

– Подделки для нищебродов. Энди дружил с отцом одного из инвесторов «Блаженства».

Лучше бы я не раскрывала рта. Жизнь среднего класса на Манхэттене мучительна.

Джорджи устраивается в одном из кресел напротив дивана, я сажусь в такое же.

Элисон, та, что поприятнее, спрашивает про свидание Минди. Я рассказываю все: как выследила Адама, как пошла за ним в бар, как была уверена, что у них срастется и как оба они сказали, что было весело, но интереса ко второму свиданию не проявили.

– Понимаю, очень разочаровывает, – говорит Элисон, сочувственно кивая. – Особенно после всех усилий, которые ты приложила, чтобы устроить это свидание.

– Именно!

– Клиенты не всегда знают, что для них лучше. Посмотри, может, сможешь уговорить их увидеться еще раз. В худшем случае они просто выпьют и расстанутся; в лучшем поймут, что очень друг другу нравятся. И будет хорошо, если ты покажешь Пенелопе, что твои клиенты идут и на второе, и на третье свидание.

– Так можно? Заставить клиентов еще раз встретиться?

– Эй, они платят нам бешеные деньги за наши «экспертные суждения», – говорит Зои, та, у которой волосы цвета розовой пастели, ставя пальцами в воздухе жутковатые когтистые кавычки вокруг слов «экспертное суждение». – Когда мы велим прыгать, они только спрашивают, на какую высоту.

– Но тут такое дело. Я же на самом деле не эксперт. Я не знаю, что говорить женщине, которая хочет выйти замуж. Мне всего двадцать два.

Джорджи, Элисон и Зои около тридцати, и я себя чувствую неловкой и незрелой, признаваясь в этом.

Зои смеется.

– Да никто из нас не эксперт!

– Не эксперт?

Какое облегчение – услышать такое.

– Ни разу, – Зои решительно качает головой. – То есть мы можем целыми днями разговаривать с людьми про то, что они ищут в отношениях, но было бы ошибкой думать, будто кто-то из нас разгадал чудесную тайну, как найти любовь. Синдром самозванца – наша реальность.

Это и объясняет панику, ощущение, что я блуждаю в темноте, придумывая все на ходу. Значит, я такая не одна.

– Понимаю всей душой, – говорю я Зои.

Джорджи отрывается от пролистывания Тиндера и закатывает глаза.

– Не подрывай собственный авторитет. Мы усердно трудимся. Мы кое-что знаем. По крайней мере я.

Элисон и Зои напряженно переглядываются.

– Не волнуйся. Со временем обязательно найдешь свои приемы, – говорит Элисон, подавшись вперед и ободряюще похлопывая меня по коленке.

Она рассказывает мне про клиента, над которым работает, когда Джорджи торжествующе выбрасывает вверх кулак и вскакивает с места.

– Да! Наконец-то настоящая добыча!

Она подбегает к дивану и тычет телефон девушкам в лицо.

Зои смотрит на экран.

– Еще один мальчик из финансов. И что?

Джорджи хлопает себя по бедру.

– Нет, он не просто еще один мальчик из финансов. У меня пять клиенток, которые его целиком съедят: высокий, милый и только что прислал игривое сообщение.

Я знаю, чтобы меня приняли в этот круг, я должна сама в него войти.

– Можно взглянуть?

Джорджи оборачивается ко мне и протягивает сотовый.

Шок накрывает меня не сразу. Это не похоже на прыжок в воду, когда холод сразу охватывает все тело – скорее на спуск в глубокую ледяную ванну, когда боль расползается медленно и безостановочно. В телефоне Джорджи открыт профиль Тиндера, в котором значится имя Джонатана и стоит его фотография. Он в шезлонге у бассейна в доме его родителей в Хэмптоне (разве это не я сделала этот снимок прошлым августом?). Дальше идет его имя, адрес и короткая биография: «Колумбийский, Манхэттен, „Голдман Сакс“. Во мне 185, если это важно».

– Не впечатляет? – спрашивает Джорджи.

– Я… э…

В глубине горла стягивается твердый узел. Грудь сдавливает, как будто сейчас начнется гипервентиляция или я взорвусь. Если я открою рот, то расплачусь. Я не могу сломаться на работе, перед девушками, с которыми едва знакома.

– Он врет, – выдавливаю я, отдавая ей телефон. – В нем всего метр восемьдесят, а не восемьдесят пять.

– Что? Откуда ты знаешь?

Остальные матчмейкеры затихают. Я стираю вытекшую слезу, пихаю лэптоп обратно в сумку и поднимаюсь из кресла.

– Это мой… Он мой…

– Парень? – ахает Джорджи.

– Мне надо идти.

Я мчусь по мраморной лестнице и выбегаю на улицу. Босоножки громко хлопают по тротуару, пока я бегу. Когда я сворачиваю за угол, где меня точно не увидят из «Блаженства», пузырь в груди лопается, и я наконец-то разражаюсь слезами. Я сползаю по стеклянной стене магазина здорового питания прямо на землю. Перед глазами у меня так и стоит детский восторг Джорджи, а за ним – лицо Джонатана в телефоне, и все это бесконечно прокручивается по кругу. У меня просто не укладывается в голове. Почему он мне изменил? Да и изменил ли? Он просто зарегистрирован в Тиндере, так? Это ведь не обязательно значит, будто уже случилось что-то плохое, ведь так?

Я перебираю варианты, но, кажется, все безнадежно. Если кому-то и удалось бы скрыть измену, так это ему – все эти задержки допоздна на работе, вечная привязанность к телефонам, я бы и не заметила, что у него роман. Мне бы казалось, что все идет как всегда.

Черт.

За ужином в «Грамерси Таверн» все было так легко и славно. Или слишком славно, словно он чувствовал себя виноватым, и ему пришлось сделать что-то из ряда вон, чтобы избавиться от мук совести? Я вспоминаю его ладонь у себя на талии. Блеск его белозубой улыбки. Уверенное раскачивание при ходьбе. По тротуару едет на скейтах группка подростков. Тот, что ближе всех, проезжая мимо, смотрит на меня долгим сочувствующим взглядом.

– Саша? – рядом стоит Джорджи. Вид у нее неуверенный. – Я решила просто посмотреть, как ты.

– Не надо, не волнуйся, – я встаю, отряхиваю грязные руки о бедра и вытираю со щек слезы. – Со мной все в порядке.

– Жаль, что ты вот так об этом узнала. Я понятия не имела, когда показывала его тебе, честно.

Я ничего не могу поделать и опять начинаю плакать. Лицо у меня перекашивается, я прикрываю ладонью рот, чтобы заглушить всхлипы. Так унизительно, что она это видит. Джорджи подходит ближе и крепко меня обнимает, потом гладит по голове.

– Тише, тише.

Я позволяю ей обнимать себя чуть дольше, чем требует чувство собственного достоинства. Несмотря на то что я выше, она прижимает мою голову к своему плечу и гладит меня круговыми движениями по спине.

– Со мной все будет нормально. Правда.

– Знаешь, вовсе не обязательно притворяться сильной, – говорит Джорджи после долгой паузы. Голос ее звучит тихо. – Я не была такой, когда мне изменил бывший.

– С тобой это тоже было? – шмыгаю носом я.

– Угу, – она пинает смятую банку от диетической колы, лежащую на тротуаре, носком безупречно белой кроссовки. – Мой первый настоящий парень после переезда в Нью-Йорк. Он меня месяцами обманывал.

– Кошмар.

– Я была никакая. Кассирша в аптеке начала давать мне бесплатные упаковки платочков, потому что я их скупала тоннами. Но потом я собралась и решила, что все будет зашибись. Стану умнее, чем раньше. И с тех пор мне никто не делал больно. Ты тоже до этого дойдешь.

Меня накрывает ужасом.

– Ты ведь не думаешь, что это продолжалось месяцами, правда?

Она пожимает плечами и сует руки в карманы кимоно.

– Кто же знает.

Солнце печет голову, меня немного мутит. Я сегодня ничего не ела. Во мне просыпается безумная энергия.

– Мне надо идти. Я должна с ним поговорить. Я должна понять, с чем имею дело.

Джорджи дает мне пять.

– Да, детка! Порви его.

Я быстро иду по Бауэри к станции на Принс-стрит. Тротуар сужен из-за стройки, и я на полквартала застреваю в ловушке среди медленных дебилов, а потом огибаю их и выбегаю на проезжую часть. Машина останавливается прямо передо мной, водитель жмет на сигнал, потом машет, чтобы я ушла с дороги. Я бегу все три оставшихся до метро квартала. Я задыхаюсь, кожа между пальцами ног горит, в кровь растертая босоножками, но медленнее я не могу. Я мчусь по лестнице, прыгая через ступеньку, и прокатываю карту метро.

Поезд подходит, как раз когда я оказываюсь на платформе, и я запрыгиваю внутрь. В этот час вагон почти пустой, поэтому я сажусь. Но меня слишком трясет, чтобы сидеть спокойно, поэтому я с бешеной частотой топочу ногами по полу. Мужик напротив смотрит на мои прыгающие коленки. Я репетирую в уме, что сказать Джонатану. Хочется, чтобы это прозвучало уверенно, спокойно и собранно, но меня подбрасывает от адреналина. Мне нужно знать, что он сделал – если он хоть что-то сделал. Может, не о чем беспокоиться. Почему поезд так долго едет? Кажется, меня сейчас вырвет. Сука. Сука, сука, сука. Это длится целую вечность.

Четыре тысячи лет спустя, когда я добираюсь до здания «Голдман Сакс» в тени Всемирного торгового центра, мне приходится изо всех сил упереться, чтобы толкнуть тяжелую вращающуюся дверь. Джонатан как-то объяснял, что мужчина заходит первым, если он с женщиной, чтобы дверь закрутилась, но если она уже крутится, пропускает даму вперед. Я сказала, что это чушь собачья. Потолок в вестибюле высоченный, на отделку ушла половина мировых запасов гранита, и внутри, как всегда, толпа разносчиков с пакетами китайской, индийской и мексиканской еды навынос.

Когда я раньше приходила сюда, я писала Джонатану сообщение и десять минут сидела в углу, дожидаясь, пока он спустится. Не сегодня. Я проталкиваюсь в центр огромного зала и набираю его рабочий номер – по этому телефону он отвечает всегда. Он берет трубку после первого гудка.

– Джонатан Колтон.

Сердце колотится.

– Я в вестибюле, – объявляю я ровным голосом. – Спускайся сейчас же. Нам надо поговорить.

– Что… Саша? Сейчас не очень удачный момент. Ты же знаешь, я не могу уйти среди дня и…

– Джонатан.

– Да?

– Нам надо поговорить.

– Может, позже, зай? У меня полно работы.

Я вливаю в голос весь доступный мне яд.

– Спускайся. Сию же. Минуту.

– Ладно, – говорит он, понизив голос. – Дай мне минутку.

Глава 11

Минуту спустя Джонатан проходит через турникет и встречается со мной глазами. Он сутулится и, несмотря на пошитый на заказ костюм, похож на испуганного ребенка. Он меня целует. Я, не подумав, не уворачиваюсь; мышечная память.

– Все в порядке? – заботливо спрашивает он; глаза у него широко открыты.

Ну какой же социопат!

– У меня все хорошо, – я выпрямляюсь во все свои сто семьдесят три сантиметра и упираюсь рукой в бедро. – Но у нас, может быть, и нет.

Он хмурится. Очень правдоподобно изображает обеспокоенного бойфренда.

– Ты о чем?

– Джонатан, чем я зарабатываю на жизнь? – говорю я, отступая на шаг назад.

Жаль, что я сегодня не надела каблуки, чтобы смотреть ему в лицо прямо, глаза в глаза.

– Ты матчмейкер…

Он нервно переводит взгляд мне за плечо, на очередь рассыльных и мужчин в темных костюмах, проталкивающихся сквозь вращающуюся дверь по дороге с обеда. Мне хочется завизжать: смотри на меня.

– Именно. Это моя работа, – медленно произношу я с избыточной жестикуляцией, словно разговариваю с пятилетним ребенком, – пользоваться сайтами и приложениями знакомств, чтобы найти пару для клиента.

Он кивает.

– Знаю.

– Так какого ты думал, что можешь флиртовать с другими девочками в Тиндере и я об этом не узнаю?

Я едва успеваю это произнести, когда он подхватывает меня под спину и выводит из вестибюля.

– Мы не будем разговаривать об этом здесь.

Он горячо дышит мне в ухо и быстро ведет к двери.

– Джонатан!

– Мы уходим, – шипит он.

Я высвобождаюсь из его хватки, злобно смотрю на него через плечо и выхожу из вестибюля, наваливаясь всем весом на вращающуюся дверь. Джонатан выходит следом, берет меня за руку и ведет по Уэст-стрит метров десять. Я вырываюсь и ошарашенно останавливаюсь. Он идет дальше, и мне приходится поспешить, чтобы его нагнать.

– Что? Ты не будешь оправдываться? – изумленно спрашиваю я.

Я скрещиваю руки на груди, чтобы он не видел, как дрожат пальцы. Эта разозленная, смелая версия меня создает ощущение силы. Она мне нравится. Говорить Джонатану именно то, что я думаю, не беспокоясь о том, что сказала бы «правильная» девушка, – это так бодрит. Джонатан прижимает пальцы к вискам и массирует голову мелкими круговыми движениями.

– Слушай, я… – он оглядывается, ища нужные слова. Я ни разу не видела, чтобы он не знал, что сказать. – Прости, что ты узнала вот так. Я все равно собирался со временем тебе про нее рассказать.

Стоп.

– Про нее? Я не знала, что есть какая-то она. Я в курсе только, что ты зарегистрирован на Тиндере.

Он опускает голову. Останавливается и молотит кулаком в стену сбоку, потом идет дальше.

– Я знаю – знала – только, что ты флиртовал в Тиндере с одной из матчмейкеров «Блаженства». Джорджи? Так это моя Джорджи. Я тебе про нее рассказывала.

Узнавания у него на лице нет. Судя по всему, я жду слишком многого: что он услышит хоть слово из того, что я ему говорю.

– Я приехала поговорить об этом, но да, ты только что зарыл себя еще глубже.

Я думала, что разрыдаюсь или закричу, когда он признается в неверности, но у меня нет сил снова плакать. Я уже узнала самое страшное – больше мне не нужно гадать. Джонатан оборачивается ко мне. Глаза голодные, словно он готовится развернуть перед боссом малоинтересную презентацию. Он сыплет оправданиями, пытаясь понять, какое сработает – если что-то сработает вообще.

– Это ничего не значит. Это просто секс. Я тебя люблю, ты же знаешь, правда?

– Рассказывай, что было.

Не уверена, что мне хватит смелости выслушать, но я не могу просто уйти, не разрешив все вопросы. Я так ночью не усну, это точно. У Джонатана такой вид, как будто он сейчас заговорит, но его взгляд устремлен поверх моей головы. Он бледнеет.

– Иди сюда, – внезапно говорит он, затаскивая меня в магазин «Дина и Де Луки» и подводя к стеллажу с орехами. – Там мужик, который со мной на одном этаже работает. На улице. Он не должен нас видеть.

– Могу я вам помочь? – щебечет молодой щекастый парнишка в фартуке.

– Нет, – отвечаю я; у меня не получается унять злость в голосе.

– Дайте знать, если вам что-то понадобится. Меня зовут Тим, – с улыбкой говорит он.

Джонатан сердито кивает. Мы оба молча смотрим, как Тим возвращается за стойку к кассе.

– Рассказывай, кто она.

Джонатан берет банку кешью в карамели и напряженно смотрит на крышку, теребя пальцами пластиковый язычок. Начиная говорить, он на меня не смотрит.

– Ее зовут Кэссиди. Мы познакомились три месяца назад.

Кэссиди. У нее есть имя. Я ставлю в уме галочку, чтобы потом поискать ее в Сети.

– В Тиндере?

– Нет, в баре. Я был с ребятами с работы. Правда. – Он смотрит на меня с напряжением, словно хочет сказать: «Поверь мне хотя бы в этом».

– Дальше.

Он сглатывает.

– Сначала ничего не было. Просто переписывались. Но как-то ты ушла куда-то с Кэролайн, а я дергался из-за работы, и мне было одиноко, и так у нас кое-что произошло.

– Ты с ней переспал.

Он колеблется, потом кивает – быстро, один раз. Я изо всех сил прикусываю изнутри щеку, чтобы не дать ему порадоваться моей реакции. Когда я встречаю его взгляд с каменным лицом, скрестив руки на груди, он робко понижает голос. Похож на шкодливого пса, которого сейчас накажут за то, что нагадил на ковер.

– А потом мне стало интересно, кто там вообще есть. Я скачал Тиндер. То есть это была просто игра. Я болтал с девушками, но никогда с ними ничем не занимался.

– А с Кэссиди что?

Он стискивает банку кешью еще сильнее. Я хватаю его за руку и повторяю вопрос.

– Я опять с ней виделся, в воскресенье, когда ты была в Нью-Джерси, – тихо признается он. – Прости.

– А как же желание со мной съехаться?

– А?

– Мэри-Кейт мне рассказала.

Он смотрит на меня с раздражением.

– Саша, я тебя люблю. Я хочу, чтобы мы были вместе. Я облажался, согласен. Я все испоганил.

– Без сомнения.

– Это ничего не значило, понимаешь? Саша, ты должна мне поверить, – в его голосе слышно отчаяние.

– Я ничего тебе не должна.

Костяшки у него белеют, банка кешью, которую он держит, открывается, и орехи разлетаются по магазину. Он бросает банку в проход, когда я огибаю его и иду к двери.

– Вы должны за это заплатить! – кричит через весь магазин разозленный Тим.

Джонатан взмахивает руками, потом хватает меня за локоть:

– Не уходи. Ты должна дать мне второй шанс.

– Эй! Вы не можете уйти, не заплатив! – вклинивается Тим, и голос его звучит на октаву выше.

Джонатан гневно выдыхает, отпускает меня и вытаскивает из кармана пиджака бумажник. Подходит к прилавку, швыряет кредитку. Тим говорит, что его покупка стоит семь долларов восемьдесят девять центов. У нас с Джонатаном все будет кончено, едва мы выйдем из «Дина и Де Луки», а я к этому пока не готова. Я стою у двери и жду, когда пройдет транзакция. Замечаю два сломанных и кровоточащих ногтя, хотя не помню, что ковыряла их.

Джонатан выхватывает у Тима кредитку и толкает дверь на улицу. Я иду следом. Он пытается меня поцеловать, но на этот раз я успеваю отстраниться. У него вытягивается лицо.

– Прости, – настойчиво повторяет он, и голос у него дрожит. Я никогда не видела, чтобы он плакал. – Я перестану общаться с Кэссиди. Это не повторится. Смотри, я прямо сейчас удаляю Тиндер.

Я вижу Джонатана, но передо мной не он. Передо мной папа, умоляющий маму, говорящий, что он больше не пойдет налево. Джонатан поспешно тычет в телефон, но я останавливаю его прикосновением к локтю.

– Хватит. Мне все равно, удалишь ты приложение или нет. Я ухожу.

Брови у него поднимаются, рот складывается в опрокинутую линию; он раздавлен.

– Между нами все кончено, – говорю я, стараясь, чтобы голос не дрожал. Ощущение такое, что меня сейчас вывернет на сухую. – Прощай.

Я подхожу к обочине, внезапно осознавая, как сильно колотится сердце и как прямо держу спину. Вижу такси и поднимаю руку. Водитель медленно тормозит.

– Угол Первой и Восемнадцатой, пожалуйста, – говорю ему я. – Побыстрее.

Я не могу взглянуть на Джонатана, когда машина отъезжает.

Глава 12

Масштаб моего поступка бьет меня наотмашь сразу. Я прислоняюсь к окну и позволяю себе поплакать, вспоминая о том, как Джонатан меня первый раз поцеловал, о девочке из восьмого класса, которую звали Кэссиди и от которой всегда пахло супом, о джинсах, которые я оставила на прошлой неделе у Джонатана и которые, наверное, теперь не вернуть. О бесчисленных часах, которые мы провели вместе, нежась в постели, перепутавшись руками и ногами, о том, как он пропускал пальцы сквозь мои волосы. О его коже, которая жгла меня, словно печка. Телевизор в такси орет раздражающую рекламу. Я нажимаю кнопку, чтобы его выключить, но срабатывает не сразу, и в итоге я колочу кулаком по экрану, пока он наконец не чернеет.

– Трудный день? – спрашивает таксист.

– Не хочу об этом говорить.

Он то ли не слышит меня, то ли ему наплевать.

– Если у вас с парнем проблемы, то позвольте вам сказать, мисс, что любовь прекрасна. За нее стоит побороться, а?

Я впиваюсь ногтями в голые коленки, чтобы не сорваться. Заднее сиденье такси – единственное место, где житель Нью-Йорка может по-настоящему побыть один, и я ненавижу таксиста за то, что он вторгся в мое пространство. Здесь я должна иметь возможность повыть, сломаться и вытереть потекшие в припадке сопли о нижнюю сторону потертого черного кожзама. Я перекашиваюсь, проводя кредиткой, чтобы заплатить за такси. Не надо было в него садиться – даже если бы иначе и не получилось уйти красиво.

В квартире не горит свет, значит, Кэролайн на работе. Я рада, что одна. У меня нет сил рассказывать, что случилось. Я подхватываю Орландо и падаю на диван. Зарываюсь лицом в теплый кошачий мех, но кот вырывается. Меня вымотало предательство, злость и беготня по городу. Джонатана больше нет. Джонатана правда больше нет. Он мне больше не парень. И я сама перерезала шнур.

Единственный, кто знает о нашем разрыве, это чертов Тим из «Дина и Де Луки», то есть мне придется рассказывать всем, одному за другим, что отношения, которыми я так гордилась, окончены. Через четыре дня свадьба Мэри-Кейт. Если я по-прежнему иду – я не уверена, что приглашение в силе. У меня болит череп. Веки намертво склеены потекшей тушью и сухими, ломкими следами слез. Глазные яблоки раздулись, как грейпфруты.

Я хочу, чтобы мне стало лучше, а не хуже, но не знаю, как это сделать. Так что я наливаю на кухне двойную, а то и тройную, а то и четверную водку с тоником. Университетская толстовка Джонатана так и висит на спинке стула; я швыряю ее в стену через всю гостиную. Потом сажусь, открываю лэптоп и захожу на Фейсбук. Ищу в списке друзей Джонатана имя Кэссиди и получаю один-единственный результат: Кэссиди Гриер. Профиль закрытый, так что видно только маленькую квадратную фотографию смеющейся блондинки. Конечно, он выбрал блондинку.

Я ищу Кэссиди в Гугле и тут же жалею об этом. Ее имя появляется в сиропной статье, озаглавленной «It-Girls Инстаграма» и опубликованной в прошлом году The Cut. Она и завораживает, и вызывает омерзение. Я проматываю часть про известного диджея и ногастую рыжую, которая подписала крутой контракт модели, и дохожу до Кэссиди, кулинарного блогера с более чем 250 тысячами подписчиков. Она крашеная блондинка, явно. Брови на два тона темнее волос цвета масла, как у Блейк Лайвли. А бледно-розовый, тщательно накрашенный рот великоват для лица. Но я не могу себя обмануть и сказать, что она не привлекательна – она красавица. Репортер сообщает, что стройность она поддерживает в Pure Barre и что ее отец, так уж вышло, ушел на пенсию вице-президентом «Бейн Кэпитал» и близко дружит с Миттом Ромни. Она училась в Йейле. Ну конечно.

Когда я открываю ее Инстаграм, становится только хуже. На каждой фотографии еда, при виде которой слюнки текут, в ярком белом свете. Вот миска асаи, украшенная сочной красной клубникой, вот тост с авокадо, посыпанный черным перцем, салат с кале, сбрызнутый оливковым маслом. Ее хрупкие руки с длинными пальцами видны на каждой фотографии: держат вилку или обнимают чашку латте. Лицо всегда кокетливо прячется вне поля зрения. Если бы я ее не ненавидела, то даже подписалась бы. Я проматываю фото за полгода, потом захлопываю лэптоп.

Орландо мяучит на полу, борясь с обмякшей толстовкой Джонатана. В его кинжальных когтях застрял рукав, и он загнал добычу в угол. Толстовка соберет всю пыль, и мне не хочется ее спасать.

Телефон гудит – пришло сообщение. Наверное, Джонатан; пальцы так быстро метнулись к телефону, что я бы со стыда умерла, увидь кто-то. В животе все падает, когда я вижу на экране другое имя.

«Только что разослал несколько сообщений в Тиндере. Очень нервное занятие. Не знаю, как ты этим целый день занимаешься, но впечатлен», – пишет Адам.

Письмо от него – первое, от чего мне за несколько часов не захотелось убить себя или кого-то еще. Я начинаю печатать ответ, но не знаю, что сказать. Я все стираю, а потом, поддавшись порыву, нажимаю кнопку набора.

– Алло?

– Пропустим свидания по Тиндеру, – слышу я свой голос. – Хочешь куда-нибудь сходить со мной?

Ощущение, как на американских горках, когда падаешь с высоты в тысячу футов на асфальт. Это худшее, что я испытывала за всю жизнь.

– Я думал, у тебя есть парень.

– Я тоже.

– Ох, черт. Извини. Мне очень жаль.

– Не о чем жалеть, – отвечаю я.

Надо бы повесить трубку и удалиться жить в постапокалиптическую сибирскую пещеру, где я не смогу так позориться перед людьми, но уже слишком поздно.

– Что ж, в таком случае да. Надо как-нибудь выпить вместе.

– Выпить! Да. Сегодня?

– Сегодня, дай подумать… Вообще-то у меня планы.

– А.

Можно ли быть худшей неудачницей? Меня так и тянет сотворить из себя Сильвию Плат, но я не умею включать духовку.

Он бросается заполнить затянувшуюся паузу в разговоре.

– Тогда на следующей неделе?

– Да, договорились.

– Я тебе напишу, – обещает он.

Дальше неловко, мы оба начинаем говорить одновременно, потом я говорю, а потом мы прощаемся. Щеки горят, такое ощущение, что я выпила тройной эспрессо. Если Джонатан может спать с другими, то и я смогу.

Глава 13

Ни один из вариантов поведения после разрыва меня не привлекал. Не хотелось отрезать волосы (мне не слишком идет), или бесконечно рыдать (слишком депрессивно), или похудеть из мести (слишком много усилий). Так что вместо этого я с головой окунулась в работу.

Матчмейкеры в «Блаженстве» получают проценты: клиент платит 700 долларов за два свидания в месяц, а я получаю 35 процентов от этой суммы или чуть больше 120 долларов за каждое свидание. Когда Пенелопа объясняла это в первый раз, казалось, что это бешеные деньги, но теперь, когда я вижу, сколько труда уходит на подбор каждой пары, я понимаю, сколько надо работать, чтобы остаться на плаву. У Патти Стенджер в «Матчмейкере для миллионеров» все получалось легко и прибыльно, но меня одурачили по обоим пунктам.

Поэтому в первое утро в качестве одинокой девушки я глажу самую деловую с виду рубашку, вбиваю консилер в мешки под глазами и иду в особняк «Блаженства» поговорить с Пенелопой. Я застаю ее в столовой, она стреножена всегдашним набором: лэптоп, айфон, супербольшой кофе со льдом. Ногти с пулеметной скоростью стрекочут по клавиатуре, а в телефоне у нее, как я вижу, идет разговор через Bumble.

– Привет, – говорит она, в конце концов отрываясь от чата на середине слова, чтобы проверить сотовый.

Если она и замечает припухлость вокруг моих глаз, которую не смогло скрыть даже лучшее средство «Мейбеллин», то ничего не говорит.

– Привет. Я подумала – хотелось бы взять еще клиентов. Если это возможно. Я просто чувствую, что, кажется, наконец поняла, как это работает.

– С Минди все идет хорошо?

– Ну, она говорит, что замечательно провела время на первом свидании. Я не думаю, что они захотят повторить, но ищу для нее другие пары.

– Она встречалась с Адамом, редактором Esquire, так? Высокий, еврей, тридцать три года?

В базе «Блаженства» больше пяти тысяч человек. Пенелопа пугает. Почти так же, как маленькие молнии в животе, когда она произносит его имя.

– Да, это Адам.

– Неплохо для начала. Я могу дать тебе еще клиентов. Но ты готова к серьезной задаче?

Мне нужны деньги.

– Конечно.

Я сажусь.

Пенелопа открывает базу и выводит на экран профиль клиента.

– Он не такой крутой, как Минди, – медленно начинает Пенелопа, ставя пальцами в воздухе острые кавычки вокруг слова «крутой». – Но пусть тебя это не пугает.

Тут я и понимаю, что на экране. Зовут его Эдди Хаймен. В нем метр шестьдесят, и живет он в часе езды, в Бронксе. Фотография в профиле – селфи, снятое на фоне замызганного дивана. Сверкающая лысина, неровная улыбка и массивное пузо не выглядят многообещающе. Он пишет, что работает бухгалтером и у него «минимальный опыт отношений».

– Не пугает, – вру я.

– Тогда напугаем тебя вот чем, – ее голос лишается выражения. – Ему сорок, он только в прошлом году съехал от мамы, и у него никогда не было секса.

О боже. И фамилия у него – Хаймен?

– Эдди милейший, ты в жизни таких не встречала, честное слово. Он работал с Беллой, одной из наших матчмейкеров, но у них не случилось химии. Он попросил, чтобы его перевели к кому-нибудь более сочувствующему.

Она делает паузу.

– И конечно, Белла здесь больше не работает.

Мне не хватает духу спросить почему.

Пенелопа пересылает мне контактные данные, потом выходит из столовой, обсуждая встречу с инвестором. Я стекаю на прохладную поверхность стола, прижимаясь лбом к лакированному дереву. Я смогу найти Эдди девушку. Конечно, без проблем. Куча женщин хочет встречаться с милыми, умными, чувствительными мужчинами. Сексуальная неопытность не обязательно все портит. Рост тоже. Ведь правда? Эх. Я даже себя убедить не могу.

Я беру на вооружение псевдофлиртующий тон Джорджи и пишу имейл Эдди, рассказываю, как меня воодушевляет совместная работа, и сообщаю, что «была бы рада устроить встречу за коктейлем или кофе», как только ему будет удобно.

Как выясняется, Эдди удобно сегодня днем. Он решает встретиться за кофе, а не в баре; я решаю приехать в его район, Ривердейл в Бронксе. Это так далеко от моей квартиры, с тем же успехом я могла оказаться где-то в Атлантическом океане. Я просто хочу быть вежливой. Дорога к удивительному сорокалетнему девственнику занимает час.

Я прибываю в назначенное место и сразу вижу Эдди – его трудно не заметить. Я надела туфли совсем без каблука, чтобы не возвышаться над ним, как башня, но ни одна пара обуви в мире не сделает менее неловкой нашу десятисантиметровую разницу в росте. Кофейня милая, на окнах полосатые красно-белые занавески, под стеклянными крышками стоят аппетитные чизкейки.

Прошло пятнадцать минут, как мы представились друг другу, и, несмотря на то, что я выставила обаяние на максимум, растопить лед трудно. Эдди волнуется. Он поправляет очки и воротник рубашки, прочищает горло. Тонкая струйка пота стекает из-под жидких русых волос по виску, и он промокает ее мятым носовым платком. Я делаю вид, что вожусь с замочком браслета, чтобы не пялиться и не ввергать его в еще большую неловкость.

– Давайте поговорим о ваших прошлых свиданиях, устроенных «Блаженством», – предлагаю я. – Расскажите, что не сработало с Беллой, это очень пригодится, чтобы мы не столкнулись с теми же проблемами.

– Я счел Беллу недостаточно профессиональной, – голос Эдди сдавленный, говорит он слегка в нос.

Я киваю, чтобы он продолжал. Господи, мой кот и то общительнее.

– Она устроила мне свидание с прогулкой по Челси, а это очень далеко от моего дома, – медленно начинает Эдди. – Я был не против. Но когда я туда добрался и встретил свою пару, мы оказались посреди гей-парада. Не то чтобы я против, но там было… немножко громковато. Белла забыла, что парад был назначен на те выходные.

Я обожаю парады, но это последнее, куда бы я отправила клиента. Представьте себе два миллиона человек, буквально затапливающих город, половина из них в радужных стрингах танцуют на платформах. И все происходит в адское летнее пекло, под грохот Мэрайи Кэри и Бритни Спирс, среди уличных торговцев, продающих флаги и блестки, – это слишком. Дико смешно представлять, как Эдди пытается провести там настоящее свидание, но вместе с тем как-то грустно.

– А потом Белла исчезла. Не устроила больше ни одного свидания, хотя я уже заплатил за второе. То есть я понимаю, найти мне пару не так-то легко. Но должен же в мире быть кто-то и для меня. Я просто немножко неловок в общении. Я нервничаю, когда знакомлюсь с людьми.

Он смотрит на меня устало, потом отводит глаза.

– Я понимаю, Эдди, правда. Я тоже нервничаю, когда знакомлюсь, – я делаю движение рукой возле живота. – Бабочки, нервы, ну, вы понимаете.

– Откуда вам знать, каково это?

Он гневно смотрит на меня, и я внезапно начинаю себя ненавидеть за то, что сказала. Он откидывается на спинку стула, скрещивает руки на груди. Я остро осознаю и сиропность своего голоса, и то, как слишком лучезарно улыбалась ему поверх стола. Наверное, он думает, что я – худшая в мире сюсюкающая врушка.

Время сменить тактику. Я прошу рассказать побольше о себе. Когда он запинается, я поддерживаю разговор, задавая по вопросу за раз. В итоге он описывает очень тихую жизнь. Работает бухгалтером. Раз в неделю ходит играть в боулинг с командой, с которой играет лет десять, болеет за «Метс», подумывал завести собаку. Может быть, бигля. Друзей у него не много.

– Но несколько месяцев назад я… ну… можно сказать, встречался с девушкой. Она руководит школьным духовым оркестром, – говорит он, понижая голос до шепота и безумно краснея, – и зарабатывает тем, что пишет эротику. Мы были вместе три недели.

Так-так! Я не могу спросить, правда ли он сорокалетний девственник, так что улыбаюсь, как псих, и говорю, что это очень… эээ… вдохновляет. Судя по виду, он больше не настроен ничем делиться. Тогда я выуживаю подробности того, как он видит свою идеальную пару. Эдди говорит, что ищет девушку – «то есть, простите, женщину» – умную, экстраверта («чтобы меня уравновесить»), которая хочет завести семью и любит спорт. Физические черты он описывать стесняется.

– Ну, наверное, хорошенькая, – мямлит он, глядя в стол. – Блондинка, брюнетка – это для меня не важно. И… эээ… хорошо бы миниатюрная. Вы, скорее всего, заметили, что я не больно-то высокий.

Когда мы допиваем кофе и соскребаем с тарелок последние крошки пирога, Эдди провожает меня четыре квартала до метро. По дороге я вижу наше отражение в витрине магазина. Мы смотримся комично, но час, проведенный с Эдди, меня смягчил. Он неловкий, но такой славный. И у метро, когда он протягивает мне руку, я его быстро обнимаю.

– Я вам кого-нибудь найду, – говорю я. – Обещаю.

Дома я перехожу в Серьезный Рабочий Режим (перевожу: волосы заколоть, лифчик долой, треники надеть), чтобы найти Эдди пару.

Я открываю базу «Блаженства» и устанавливаю параметры поиска: женщина-натуралка, возраст от тридцати до сорока, Нью-Йорк. Мне выдают две тысячи результатов, и я скрежещу зубами. Сначала вчитываюсь в каждый профиль, но после трех, которые решительно не подходят, понимаю, что можно все сделать быстрее, пусть это будет и подловато. Я просматриваю результаты в поисках наименее привлекательных женщин. Через пятнадцать минут нахожу три возможные кандидатуры. Наконец-то проблеск надежды!

Но надежда живет недолго. Когда я открываю их профили, чтобы вчитаться, мне приходится вычеркнуть всех, одну за другой. Нелл, бухгалтер тридцати одного года, сообщает, что на свидания ходила редко и ей нужен партнер поопытнее – то есть явно не Эдди. Мари, тридцатисемилетняя учительница из коррекционного класса, ростом метр восемьдесят. Лиз, тридцатитрехлетняя медсестра упоминает отдельной строкой «пожалуйста, никаких лысых», хотя я думаю, что она могла бы и не быть такой разборчивой. Итак, я возвращаюсь к самому началу. Пишу имейл Пенелопе, спрашиваю, есть ли у нее какие соображения. Она отвечает почти сразу.

С Эдди сложно. Так сразу ни одна женщина в голову не приходит, но можешь попробовать создать фальшивый профиль на OkCupid от имени мужчины. Внеси какую-нибудь информацию, если хочешь. Пиши женщинам, что хочешь устроить им встречу с другом. Ни за что не используй слово матчмейкер, так как это выдает профессионала, и OkCupid может заблокировать аккаунт. Меня оттуда вышибали уже семь или восемь раз – не любят, когда охотятся в их угодьях. Удачи!

Следующий час я провожу, залипнув на OkCupid. Есть чем заняться вместо того, чтобы ждать сообщения от Джонатана (он не напишет) или обновлять Инстаграм Кэссиди (я не должна). Сперва я создаю фальшивый почтовый ящик, который использую для регистрации на OkCupid. Интерфейс у сайта и наполовину не такой современный, как у приложений, где нужно смахивать пальцем, как в Тиндере. Теперь, когда можно искать мужа с помощью нескольких фотографий и биографии в одну строку, все, что требует большего, оставляет ощущение слишком больших усилий. Я выкладываю минимум информации об Эдди – ровно столько, чтобы профиль был похож на страницу живого человека, а не серийного убийцы. Потом я окунаюсь в море женщин.

Один профиль сразу бросается в глаза. На фото Хиллари86 изображена женщина с огромными карими глазами. Она описывает свою жизнь репортера-путешественника, которая заводила ее то на глайдер в Бразилии, то на сплав на каяках в Индонезии, то на сафари в Кении… и это только в текущем году. «Если у вас есть паспорт и вкус к приключениям, возможно, вы сумеете за мной угнаться, – пишет она. – Ключевое слово: сумеете». Я завидую ее уверенности. Она примерно в одиннадцати тысячах световых лет от уровня Эдди. Я возвращаюсь к списку возможных пар и принимаюсь раздумывать. Иногда теряюсь в кроличьих норах вроде профиля Хиллари, но через час отсылаю одинаковые сообщения трем женщинам:

Привет! Понимаю, прозвучит странно, но вообще-то я женщина. Мой друг Эдди попросил у меня помощи. Ему понравился ваш профиль, и я думаю, вы можете поладить. Он джентльмен с золотым сердцем, умный, но не показушник, и будет искренне рад встрече с доброй, земной женщиной, такой, как вы. Я понимаю, это неожиданно, но есть ли шанс, что вас это заинтересует?

Саша

Конечно, проблема с таким подходом в том, что женщины обычно получают больше сообщений, чем мужчины. Статистика указывает на мрачную правду: ни одна даже не откроет мое сообщение, тем более не ответит. Больно думать о том, что вскоре я могу вот так же просеивать OkCupid – или другой сайт, или приложение – для себя, а не только для Эдди. Я к этому еще не готова. Я едва готова к тому, чтобы выпить с Адамом.

Телефон звякает: пришел имейл. Сообщение с OkCupid от одной из дам, которые меня заинтересовали – слава богу! Торопясь прочесть, я опрокидываю на лэптоп чашку. К счастью, она пустая, урона нет… но даже если бы я разлила кофе, это малая цена за то, чтобы сорокалетний девственник Эдди не умер в одиночестве.

Привет. Я не уверена, что вы написали тому человеку. Вы считаете, он захочет со мной встретиться?

Дайан

В профиле Дайан обнаруживается вытянутое лицо с наметившимися морщинами и маленькими пронзительными глазками за старомодными квадратными очками. У Кэролайн есть похожие, купленные в винтажном магазине, но она их носит в ироническом смысле. «Я немножко стеснительна. У меня не такой большой опыт в отношениях. Просто жду, когда появится тот человек», – говорится в профиле Дайан. Если у Эдди есть женская копия, то это она.

Дайан, конечно, он захочет. Можно, я вам позвоню, чтобы рассказать подробнее?

Быстрый ответ.

Не думаю. Я не знаю, кто вы.

Дайан, не усложняйте мне жизнь. Я делаю самое большое в вашей жизни одолжение.

Я подруга Эдди. Слушайте, я понимаю, это нелепо, но я пытаюсь помочь ему познакомиться с людьми. Он прекрасный человек – просто немного застенчивый. Простите, что вас побеспокоила, если хотите, я перестану вам писать. Просто у меня предчувствие, что вам понравится общаться друг с другом.

Я оставляю свой номер телефона. Через пару минут она звонит. Голос выше, чем я думала, с сильным статен-айлендским акцентом. Поблагодарив ее за инициативу, я мучительно пытаюсь сформулировать следующую реплику максимально деликатно.

– Знаю, я сказала, что Эдди мой друг, но вообще-то… ну, я работаю в службе знакомств. Я матчмейкер. Эдди мой, ммм, ну, он мой клиент.

Она замолкает – не сказать, чтобы раньше она была особо разговорчива.

– Дайан? Вы здесь?

Женщина наконец отвечает:

– Да.

– Я хотела бы узнать о вас побольше. Если выяснится, что вы с Эдди совместимы, я с радостью устрою вам свидание.

– Я не хочу ничего покупать.

– Платить и не надо.

– То есть мне просто нужно ответить на ваши вопросы?

Я пытаюсь излучать уверенность.

– Именно так.

Еще одна долгая пауза.

– Ладно.

Вытягивать из нее информацию приходится целую вечность, потому что она говорит одно- и двухсложными словами. Живет на Статен-Айленде, работает в финансовом отделе местного управления образования. Нечасто выходит в люди. Не любит шумные рестораны и концерты. Не пьет, не водит машину, не любит кошек. У нее аллергия на моллюсков, на большую часть орехов и на некоторые фрукты. Когда я спрашиваю, что ей нравится, она снова надолго умолкает.

– Иногда я смотрю по телевизору бейсбол, – даже голос у нее унылый.

– Болеете за «Метс»?

– Они мне нравятся. Да.

Это команда Эдди. Ура. Я даже не спрашиваю, какие мужчины ее привлекают, потому что начнется разговор, который я вести не хочу. Никто не мечтает о мелком, толстом, лысом мужике. Но, с другой стороны, Дайан крошечная, в ней всего метр пятьдесят, то есть Эдди по сравнению с ней настоящий амбал. Или что-то вроде того. Они друг другу понравятся, ведь так? У нее красивые… ну, у нее хорошие зубы.

– Знаете, Дайан, у меня действительно хорошее предчувствие. Я думаю, у вас с Эдди получится. Я должна связаться со своим боссом, прежде чем назначу свидание, но я надеюсь, что она быстро ответит.

– Хорошо.

Я отключаюсь и чувствую себя рок-звездой. Я устрою для Эдди свидание! Я тут же отсылаю Пенелопе потенциальную пару, и через несколько минут приходит одобрительный ответ. «Я впечатлена, насколько быстро ты все устроила. Удачи им», – пишет она. Следующие несколько часов я провожу, вычисляя место, которое будет удобно и Эдди из Бронкса, и Дайан со Статен-Айленда. Путь между их районами включает пересадку из метро на паром и автобус. Я пишу сообщения, проверяю, когда они свободны (когда угодно, оба), и решаю отправить пару на прогулку по набережной в парке у Бруклинского моста в ближайшее время. Пенелопа научила меня во время подготовки, что люди всегда привлекательнее в движении.

Удачи им, и в самом деле.

Глава 14

Через четыре дня после того, как развалились мои отношения и разбилась вера в любовь, верность и честность, я мчусь по вестибюлю «Отеля Бауэри» с бумажным магазинным пакетом, из которого торчат коктейльное платье, туфли на каблуках и промышленной прочности белье, которого хватит на весь актерский состав «Настоящих домохозяек». Мэри-Кейт позвонила в начале недели и спросила, смогу ли я все-таки прийти, несмотря на разрыв. Я хотела сказать нет, пока она не назвала меня «почти сестрой».

Вестибюль отеля может похвалиться восточными коврами, нарочно потертыми в нужных местах, чтобы создавалось ощущение, что им десятки лет; все это тускло освещают маленькие кованые бра, на которых светятся золотисто-оранжевые сферы. Знакомая с виду девушка с угловатыми скулами, облаченная в черные кожаные лосины, вполголоса болтает по-французски под раскидистым зеленым растением в горшке; по-моему, я видела ее на рекламном щите. Я несколько раз подряд нажимаю кнопку лифта. Следовало быть в номере подружек невесты уже десять минут назад.

Дверь наконец открывается, и у меня перехватывает дыхание. Парень с песочными волосами склонился над блэкберри, печатая со скоростью молнии. У меня сводит живот. Я не видела Джонатана и не говорила с ним с момента разрыва. Теперь, когда было время подумать (и поплакать, и выпить с Кэролайн бесчисленное количество бутылок вина), я начала сомневаться, что приняла верное решение. Все кончилось посреди «Дина и де Луки» на оглушительной смеси гнева, адреналина и уверенности. Я была резкой и импульсивной. Конечно, от его измены больно, но это не значит, что я не скучаю. Лифт снова звякает – чистый, высокий звон, – и молодой человек отрывается от блэкберри. Совсем не те черты: слишком острый нос, глаза грязно-карего цвета. Это не Джонатан. Молодой человек проскальзывает мимо меня и придерживает двери рукой, пока я захожу.

– Спасибо, – заикаясь, произношу я.

Сердце переходит от стаккато со скоростью шестьдесят миль в час всего на сорок пять, и я, расслабившись, прислоняюсь к прохладной стенке лифта. Я не готова встретиться с Джонатаном. Но, нравится мне это или нет, сегодня придется его увидеть. И не только его: Мэри-Кейт, их родителей и распоследних тетушек, дядюшек и любопытных кузин, которые будут выведывать, когда уже Джонатан купит кольцо.

Сегодня должен был состояться мой большой выход в качестве претендентки на вожделенное место в семье Колтонов. Вместо этого я прижимаю ладонь к животу, борясь с тошнотой. Двери лифта открываются, и я бегу по коридору к номеру подружек невесты. Стучу в дверь, и похожая на мопса Джесси, которая так напилась на девичнике у Мэри-Кейт в Остине, что описалась, впускает меня.

Внутри стоит какофония из громких женских голосов, старой песни Бейонсе и ровного гула фена. Номер просто огромный. Мэри-Кейт, ее мать Нэнси, пять подружек, мать Тоби и целая армия парикмахеров, визажистов, маникюрш, фотографов и организаторов свадеб рассеяна среди моря телесных бюстгальтеров без бретелек, флаконов лака для волос и запасных объективов.

– Не споткнись, тут провода, – предупреждает Джесси, проводя меня по лабиринту. – У нас тут штук семь плоек включено.

Я аккуратно перешагиваю через них и наклоняюсь поцеловать Мэри-Кейт в щечку. Она сидит в цветастом кресле, окруженная тремя фрейлинами: одна скорчилась на полу и красит ей ногти на ногах в перламутрово-розовый, другая тем же цветом покрывает ногти на руках, а третья укладывает затейливую косу в ее прическе.

– Девочка моя одинокая! – выражение лица у невесты делается как у грустного щенка. – Братец мой ужасный козел. Мне так жаль.

Остальные подружки невесты затихают, только голос Бейонсе то взлетает на октаву, то падает. Все хотят грязи, поэтому я делаю смелое лицо.

– Да, понимаю. Такой… отстой, – горло сжимается, и я чувствую, как к глазам подступают слезы, поэтому лихорадочно ищу другую тему. – Но я бы ни за что не пропустила твой праздник. Ты потрясающе выглядишь. Тоби очень повезло.

Розовый бутончик ее рта растягивается в самодовольную улыбку.

– Спасибо. Так, где твой халат? Это мой подарок. У всех девочек такие.

На Мэри-Кейт белое шелковое кимоно с глубоким V-образным вырезом и широкими пышными рукавами, которым я восхищалась в «La Petite Coquette», только другого цвета. Она отнимает руку у маникюрши и разворачивается, чтобы показать спину. Там мелкими серебристыми бусинками вышито «миссис Уоррен», ее фамилия по мужу. Я оглядываюсь и вижу, что все подружки невесты в таких же кимоно, только сапфирово-синих и – слава богу – без вульгарных бусин на видных местах.

– Мама, достань Сашин, – зовет Мэри-Кейт и снова поворачивается ко мне. – Это маленький подарок за то, что ты стала моей подружкой невесты. Я видела, как ты на него смотрела в бельевом магазине.

Нэнси спрыгивает с кресла, как газель, распрямляя длинные суховатые конечности, которые тренирует на теннисном корте. У Джонатана ее прямой нос и пронзительные голубые глаза, и сердце у меня переворачивается, когда она встречается со мной взглядом. Мне хочется съежиться и исчезнуть.

– Идем, Саша. Он в другой комнате.

Я иду в примыкающую гостиную, где никого нет, кроме помощницы фотографа.

– Вы не оставите нас на минутку? – Нэнси бросает на девушку острый взгляд, и та поспешно удаляется.

Нэнси ставит свою «Мимозу» на подоконник, роется в пакете от «La Petite Coquette» и выбирает халат, потом осматривает меня с ног до головы. Глаза задерживаются на моей груди.

– Мы сомневались насчет размера, – осторожно говорит она. – Надеюсь, М подойдет.

Как и дочь, Нэнси тонкокостная, плоскогрудая и узкобедрая. Я ровно наоборот. У них тонкие, поджарые тела, созданные для гольфа, прогулок под парусом и платьев-футляров от Лилли Пулитцер с яркими узорами. Как-то Мэри-Кейт убедила меня померить одно из таких и, побледнев, заметила, что пастельные огурцы не всем идут.

– Спасибо, – говорю я, забирая у Нэнси халат. – Должен отлично сесть.

Нэнси смотрит на меня в упор, не моргая, недобрым взглядом. Понижает голос до хриплого шепота.

– Я хочу удостовериться, что разногласия с Джонатаном, каковы бы они ни были, не отразятся на сегодняшней свадьбе. Сегодня все пройдет гладко, – она резко поднимает бровь, глядя на меня. – Ясно?

У меня перехватывает горло. Я никогда не чувствовала себя с Нэнси свободно – ее холодная, сдержанная элегантность всегда внушала мне робость, – но тут другое.

– В-вы ведь знаете, что произошло?

– Я в курсе.

– Он мне изменил, – поясняю я.

Нэнси прислоняется костлявым бедром к бюро вишневого дерева и отпивает «Мимозу» из бокала для шампанского. Изучающе смотрит ледяными голубыми глазами – на секунду дольше, чем нужно, и это мгновение скребет меня по нервам.

– Я думала, ты любишь моего сына.

– Люблю. Эмм, любила, – тяжело выдыхаю я. – Я считала, он тоже любит. Я не ожидала, что он сделает мне так больно.

– Но ты ведь полагала, что это насовсем, так?

– Конечно. Я хочу быть с ним всегда, – говорю я. – Хотела.

Слова жгут мне щеки. Слишком интимно, чтобы признаваться в этом ей; я никогда не говорила Джонатану ничего подобного.

– Тогда не глупи, Саша, – отрезает она. – Мужья всегда сбиваются с пути. Но умная жена – жена, которая понимает как лучше, – пойдет следом.

– Не понимаю.

– А должна.

Она склоняет голову в мою сторону.

– Все равно не понимаю.

– При других обстоятельствах я бы не стала так откровенничать, но по какой-то причине – даже не хочу думать, по какой, – мой сын тобой очень увлечен. Он просто раздавлен.

Я не обращаю внимания на этот бесцеремонный, извращенный комплимент и выжидающе скрещиваю руки на груди.

– Мужчинам свойственны… как бы это сказать? Шалости, – говорит она. – Не совершай ошибку, позволяя им разрушить ваши отношения. Мужчина сбивается с пути от скуки, поэтому умная женщина сделает так, чтобы ему снова стало интересно.

– Ясно.

Тонкие губы изгибаются в улыбочке.

– Когда я обнаруживала Фрэнка в чужих постелях, я к нему присоединялась.

От мысли о том, как Фрэнк и Нэнси крутят романы на стороне или устраивают тройничок – нет, слово слишком вульгарное, они, наверное, называют это me€nage a` trois на чистейшем парижском французском, – меня опять начинает тошнить. Я внезапно осознаю, как здесь жарко и душно.

– И это… сработало?

– Сработало. Некоторые женщины предпочитают ничего не замечать. Жаклин Кеннеди, например. И посмотри, как все обернулось.

Я щурюсь.

– Ее мужа убили.

– Не имеет значения, – произносит Нэнси, отмахиваясь.

Потом выпрямляется, стряхивая с рукава жаккардового жакета невидимую пушинку.

– Я не хочу, чтобы ваша размолвка испортила свадьбу.

– Я не уверена, что это возможно, – говорю я, поднимая подбородок.

– Дорогая, это не по моей воле тебя сюда пригласили, – по ее тону понятно, что «дорогой» она меня совершенно не считает. – Я никогда не думала, что ты подходишь Джонатану. Но он тебя любит, и Мэри-Кейт настояла, чтобы тебя включили в число приглашенных. Ты у нас в гостях, но делать будешь то, что я скажу. Иди, переоденься в кимоно. Тебя ждет визажист.

Нэнси быстро возвращается в номер, и я слышу, как она ахает над прической Мэри-Кейт. Что за хрень сейчас произошла? Я не знаю, смеяться мне или плакать. Слышу, как Джесси выговаривает Фей (сестре Тоби, которая отвечает за музыку) за то, что в плейлист попала «Single ladies» Бейонсе. Песня резко смолкает, и комнату наполняет новая подборка. Я стаскиваю топ и шорты и заворачиваюсь в новое синее кимоно. Туго затягиваю пояс, делаю глубокий вдох и иду в другую комнату, чтобы меня накрасили, как положено хорошей девочке Колтон.

Час спустя контуринг, стайлинг и парфюм превращают меня в восковую фигуру девочки из Лиги плюща. Я стою на крыше «Отеля Бауэри» с остальными подружками невесты, нас будут фотографировать перед церемонией. Мы на головокружительной высоте в семнадцать этажей, и под нами простирается причудливый пейзаж из стеклянных башен, рядов кирпичных домов, оживленных проспектов и тихих улочек Ист-Виллидж и Нижнего Ист-Сайда. Где-то там внизу офис «Блаженства».

Я едва влезла в темно-синее шифоновое платье, взятое напрокат из шкафа Кэролайн. Я не могу слишком глубоко дышать, потому что боюсь, как бы оно не треснуло по швам. Мэри-Кейт решила, что одинаковые платья на подружках невесты – это старомодный отстой, так что нам велели одеться в синих тонах (конечно, платья должна была одобрить Виктория, ее подруга с работы). Виктория с места отвергла то, что я купила на распродаже, но у Кэролайн нашлось подходящее: закрытое платье, облегающее талию, ровно до колен. Это самая дорогая вещь, которую я надевала в жизни, и самое консервативное платье Кэролайн. Она носила его в ночь выборов, когда ее отец два года назад баллотировался в конгресс (проиграл).

– Не смей растягивать верх, – пригрозила она, одалживая мне платье. – Папа сказал, что на следующих выборах все может пройти удачнее, так что мне, возможно, снова придется его надеть.

Так что я задерживаю дыхание и, не моргая, смотрю в камеру. Улыбаюсь, пока не начинают ныть щеки. Фотограф снимает портреты подружек, выстроенных вокруг сияющей невесты в простом бальном платье без бретелек от Веры Вонг. На шее поблескивает бабушкино сапфировое ожерелье, голубое, как кровь пассажиров «Мейфлауэра», текущая в ее венах.

– Роскошно, роскошно, – говорит фотограф, щелкая затвором. – Помните о тонкости рук. Думайте о легких, естественных руках, упирающихся в бедро.

Он выглядывает из-за камеры, хмурится, толкает локтем помощницу и указывает на меня:

– Поправь.

Ассистентка бросается правильно устанавливать мою руку. Она упирается большим пальцем в тыльную сторону моей ладони и бережно один за другим распрямляет пальцы. Меня переставили на правый край, как можно дальше от Мэри-Кейт. Распоряжение Нэнси.

– Давайте ослабим хватку, – мягко произносит она, как будто уговаривает испуганного котенка. – Вот так.

Вспышка еще трижды полыхает белым резким светом, потом фотограф нас отпускает. Я смотрю в синее безоблачное небо, моргая, чтобы вернулось зрение. Опустив глаза, я замечаю Джонатана, который вышел из лифта на крышу. Он потрясающе выглядит, он так красив, что сердце разрывается; ему надо запретить носить смокинг. Черно-белый костюм контрастирует с золотистыми волосами и гладко сидит на широких плечах. Глаза Джонатана – точь-в-точь материнские – встречаются с моими и замирают.

Шифон натягивается на груди, когда я заглатываю воздух. Ощущение такое, будто я лечу с высоты в семнадцать этажей и не за что ухватиться. Я думала о том, как это будет, целых четыре дня, но на деле все ничуть не легче, чем мне представлялось. Джонатан останавливается у лифтов, потом идет ко мне. Я собираюсь с духом, чтобы выслушать, что он скажет, но перед ним возникает фотограф и утаскивает его к Тоби для снимка. Как раз, когда полыхает вспышка, его взгляд падает на меня.

Я не готова. Я не готова с ним встречаться. Какая идиотка бросает парня за пару дней до свадьбы его сестры, где она будет подружкой? Мое присутствие на празднике никого не обманет. Я здесь не как подруга Мэри-Кейт; я здесь, потому что я девушка Джонатана.

Была девушкой Джонатана.

Первую одинокую неделю я начала в плюсе: устроила Эдди свидание и даже в каком-то смысле обеспечила свиданием себя саму. Но потом я несколько дней пролежала в позе эмбриона, задернув шторы, то плача, то читая каждый твит Кэссиди Грир до 2009 года. Я не хотела есть, но смогла заглотить несколько порций водки с тоником и очень много вина. В квартире воняет кошачьим дерьмом, потому что у меня нет сил почистить горшок Орландо. Тонкая кожа вокруг глаз так опухла и воспалилась, что сегодня визажистка попыталась меня утешить еще до того, как я призналась в разрыве. А теперь Джонатан рядом, такой красавчик в смокинге, и всего через час будет стоять напротив меня в проходе, пока его сестра будет клясться в верности до самой смерти своей единственной любви.

Если подружка бросает невесту у алтаря, это ведь не так страшно? Останется еще четыре. Если я сброшу туфли, то смогу пробежать двадцать кварталов до дома и быстренько запереться в квартире, где мне ничего не грозит. Но меня уже заснял фотограф. Черт. Я жалею, что днем отказалась от ксанакса, предложенного Кэролайн.

Остальные друзья жениха – сооснователь Rolodix Чарли, двоюродный брат, двое друзей – присоединяются к Джонатану и Тоби у края крыши, чтобы сделать еще несколько снимков. Каждый из них и сам по себе отличная добыча, но вместе они – просто потрясающий амбициозный, успешный и дорогой букет. Джесси и Виктория перешептываются и хихикают в нескольких метрах, и я могу только гадать, кто из них кого выбрал. Поспорить готова, Джесси предпочтет Чарли: она кажется достаточной пустышкой, чтобы его ценность в Сети перевесила то, что от него так и разит президентом студенческого братства, как от некоторых несет одеколоном. Интересно, Чарли когда-нибудь изменял девушкам? Наверное. А Тоби? Если нет, то изменит? Еще пятьдесят пять минут до того, как он обменяется клятвами с Мэри-Кейт.

Фотограф склоняется, чтобы поменять объектив, и друзья жениха расслабляются, выходя из поз манекенов. Джонатан сует руки в карманы и смотрит на свои черные туфли. Он дергается, словно знает, что я за ним наблюдаю. Внезапно он поднимает голову, но едва наши взгляды встречаются, фотограф призывает его к вниманию.

Когда заканчивается съемка Тоби и друзей жениха, наступает время общей фотографии. Фотограф пролаивает указания: Мэри-Кейт и Тоби в центр, остальные вокруг. Я стараюсь обойти друзей жениха подальше. Чарли делает шаг в сторону. Я огибаю его и втыкаюсь точно в спину Джонатана. Он разворачивается лицом ко мне.

– Привет, – выдыхает он, протягивая руку, чтобы я не навернулась со своих каблуков.

Он прикасается ко мне теплыми пальцами, от этого меня по-прежнему словно бъет током. Что-то ворочается в животе. Тошнота? Или желание? Можно просто сказать, что случившееся – ерунда. Вернуть его. Если я смогу это сделать, моя жизнь снова сложится аккуратным пазлом. Трещины между кусочками никуда не денутся, но картинка совпадет.

Но под кожей все еще горячо пузырится ощущение, что меня предали. Может, я и не хочу, чтобы кусочки собирались воедино. Нам с мамой стало лучше, когда папа ушел. Такие уроки не забываются.

– Привет, – тихо говорю я, и голос у меня дрожит.

– Ты такая красивая, – говорит он.

К нам бросается Джесси.

– Вы двое можете помириться и потом. Вы задерживаете фотографа, – шипит она, хватая меня за руку и таща в конец линии подружек, как можно дальше от Мэри-Кейт.

Десяток фальшивых радостных улыбок спустя фотограф решает, что эту картину он отснял.

– Пары, пары, пожалуйста, пары! – кричит он, щелкая пальцами.

Ассистентка отводит нас к бежевому диванчику в углу, на который она усаживает Тоби и Мэри-Кейт, распределяя огромное облако ее фаты у него на коленях. Их окружают пары друзей жениха с подружками невесты: Джесси бочком придвигается к Чарли. Фей устремляется к своему кузену. Остался только Джонатан, и мысль о том, что он меня обнимет на сколько-то там минут ради удачного снимка, меня нервирует. Я беспомощно оглядываюсь на Мэри-Кейт, которая бросает взгляд на Джонатана.

– Фей, поменяйся с Сашей, – распоряжается Нэнси, вмешиваясь в процесс. – Так брат невесты будет с сестрой жениха. Хороший кадр, ведь правда?

Церемония традиционна, и, будь я в лучшем настроении, она показалась бы мне красивой. Но я хочу сбежать. Джонатан стоически держится рядом с Чарли, шафером Тоби, сосредоточив внимание на счастливой паре. Я кошусь в глубину зала, где остальные одинокие подружки Мэри-Кейт без сомнения тоже ненавидят каждую минуту этого сиропного кошмара. Когда церемония заканчивается, я проскальзываю сквозь толпу и устремляюсь в туалет. Мне просто нужно на секундочку остаться одной, для декомпрессии.

Туалет отделан белым мрамором. Я захожу в первую кабинку, опускаю крышку унитаза, тяжело сажусь и наклоняюсь, обхватывая ладонями щеки. Дыши, говорю я себе. Просто дыши. Мысли бегают по кругу: первый поцелуй в Париже; знакомство с родителями; его легкая уверенная улыбка. А потом картинка меняется: лицо Джонатана в телефоне Джорджи, глянцевые розовые губы Кэссиди, двести пятьдесят тысяч подписчиков, которые каждый день расточают ей лайки и похвалы. Это слишком.

Я слышу, как открывается дверь и по полу стучат еще две пары каблуков; они останавливаются у раковин и зеркала.

– В жизни не угадаешь, что мне сказала Кэрол, – говорит одна, понижая голос ради сплетни.

Кэрол – это тетя Джонатана.

– Про нос Мэри-Кейт?

– Нет, она очень застенчива. Она в этом не сознается.

– А. Тогда о чем?

– Видела ту высокую подружку невесты?

Я включаю внимание. Что?

– Какую?

– Темные волосы, большая грудь?

Меня разрывает между желанием открыть дверь и появиться – и стремлением остаться на месте. Я понимаю, сейчас будет грязь. Упираюсь локтями в коленки и прислушиваюсь изо всех сил, что же будет дальше.

– Это девушка Джонатана. Ее мать, судя по всему, что-то вроде русской невесты по почте. Ее выбрали по каталогу, и все такое…

– Нет…

– Ага. Представляешь?

Какая-то часть меня поверить не может, что моя тайна так разошлась по семейству Колтонов. Но другая часть чувствует себя наивной дурочкой из-за того, что надеялась, будто можно вечно удерживать все в секрете. Конечно, или Джонатан рассказал, или Мэри-Кейт сболтнула, или Тоби. Конечно, такое должно бежать впереди меня – не то, что я матчмейкер, не то, что получила диплом Нью-Йоркского университета с отличием. Конечно, гадости распространяются быстрее всего.

– Какая мерзость, – продолжает одна. – Я и не знала, что Джонатан с кем-то встречается.

– Ну ясно, что они стараются ее особо не светить.

Сплетницы умолкают, наверное, красят губы или взбивают волосы. Теперь все понятно. Мне здесь не место. Я могу стараться изо всех сил – взять платье у дочери будущего конгрессмена, накрасить лицо до неузнаваемости, сидеть сложа руки, пока Джонатан мне изменяет, – но я никогда не стану одной из них. Я не худая, не блондинка, не из хорошей семьи. Так что толку пытаться? Я встаю, отпираю кабинку и подхожу к средней раковине между двумя женщинами.

– Прошу прощения, – говорю я, открывая кран и подставляя руки под струю.

Я смотрю в зеркало и встречаюсь глазами с девушками, растягивая губы в нагловатой улыбке. Обе средних лет, с легким загаром, с пигментными пятнами на груди, а из ушей свисают жемчужины размером с ноготь большого пальца.

– Я невольно услышала, что вы тут говорили про девушку Джонатана.

У них расширяются глаза и раскрываются губы, точно они собираются извиниться. Я наслаждаюсь каждой секундой. Мне совершенно пофиг. Я закрываю кран, беру скатанное рулончиком пушистое белое полотенце с полочки под зеркалом и разворачиваю его, резко дернув запястьем.

– Но, прежде чем говорить о мерзостях, просто поймите, что я не сплю с кем попало, как некоторые ваши родственники.

Та, что поменьше ростом, втягивает воздух, почуяв сплетню.

– Вы о ком?

Я вытираю руки полотенцем и бросаю его в корзину.

– О, о Фрэнке. Нэнси. Джонатане. Вся семья само очарование. Представьте себе, с каким облегчением я поймала Джонатана на измене, бросила – и мне больше не надо быть частью всего этого.

Я перекидываю волосы через плечо и выхожу из туалета, а у них отвисают челюсти. Если эта семья меня чему и научила, так это тому, что, ведя себя хорошо, ничего не добьешься. Меня изумляет собственная смелость. Вообще-то я не из тех, кто разбалтывает секреты, но никаких угрызений совести я не чувствую. Вместо этого я ощущаю только прекрасную безграничную свободу.

Вернувшись в зал, я прохожу мимо официантов в бабочках, разносящих серебряные подносы с фирменным напитком Мэри-Кейт и Тоби – каким-то девчоночьим пойлом из шампанского с лимоном, – и иду к открытому бару за очень холодным грязным мартини с водкой. Я прошу сделать очень, очень, очень сухой, с тремя оливками. Звук льдинок в шейкере успокаивает нервы. Бармен наливает коктейль и протягивает мне; бокал полон до краев и дрожит от поверхностного натяжения. Я отпиваю и обнаруживаю, что напиток достаточно крепок и позволяет прорваться сквозь джазовый квартет и гул голосов, эхом разносящийся по залу. Я благодарю бармена и направляюсь к пустому столику в углу.

– Не возражаете, если я к вам присоединюсь? – спрашивает через пару минут мужчина с британским акцентом, появившийся у моего локтя.

Я отрываюсь от телефона. У незнакомца темные густые волосы, зачесанные спереди вверх, и приятное лицо. На то, чтобы понять, кто он, у меня уходит секунда, но мы встречались в прошлом году на вечеринке по поводу помолвки Мэри-Кейт и Тоби. Они с Тоби выросли вместе; он и есть тот друг, который работает на телевидении, с которым я обещала Кэролайн поговорить.

– О, привет! Гордон, да?

– Верно, Гордон. Саша, да? Девушка Джонатана?

– А, ммм. Да. То есть нет. Мы расстались на прошлой неделе, – говорю я, пытаясь изобразить беспечный смешок.

– Очень жаль это слышать, – он с озабоченным видом опускает свой стакан скотча.

– Все в порядке, все хорошо… – настойчиво повторяю я, отпивая побольше из бокала. – Вы ведь работаете на телевидении, да?

– Да.

– Моя лучшая подруга делает пилот, и я знаю, ей бы очень хотелось поговорить с человеком, который работает в этой сфере. Это нечто вроде «Дневников вампира» пополам с «Холостяком», если вам это о чем-то говорит.

Гордон смеется.

– Я работаю в PBS. Но могу взглянуть.

– Правда? Спасибо! Это было бы замечательно.

– Сколько угодно. Так как у вас дела? Что нового? Кроме, ну, вы понимаете.

– Ха. Что ж. Я окончила университет и начала работать… работа в некотором смысле безумная. Я матчмейкер в службе знакомств.

У Гордона уходит пара секунд на осознание.

– Вы… кто?

Я пускаюсь в обычные объяснения, чем занимаюсь в «Блаженстве». После того как я неделю объясняла это потенциальным парам, снова и снова, каждый день, я заучила все наизусть, вплоть до изменения интонации. Мне нравится, как заинтригован Гордон, как это отражается в его глазах. Так просто вставить в разговор «Блаженство» и поймать человека. Даже в этом зале, где полно колтоновской голубой крови из Уэст-Честера, интернет-воротил Тоби и подружек Мэри-Кейт, которые блистают в глянце или в Твиттере, я самая интересная.

Мне приходит в голову, что Джонатан вполне может за нами наблюдать, и я устраиваю целое представление, касаясь руки Гордона и смеясь. Разговор о «Блаженстве» напоминает: мне же нужно еще одно свидание для Минди. И вот Гордон: милый, успешный мужчина с роскошным выпендрежным акцентом, который впитывает каждое мое слово. Чем он плох для Минди?

– Стойте. Вы случайно не еврей?

– По материнской линии у меня вообще-то есть еврейская кровь.

Уже что-то.

– Знаете, я только что поняла, как вы можете здорово спеться с одной из моих клиенток. Что скажете, дадитесь мне в обработку?

Он задумчиво прихлебывает скотч.

– А что для этого требуется?

– Скажите… чего вы ищете в женщине, с которой встречаетесь?

– В человеческом смысле? – спрашивает он.

Мужчины, желающие выглядеть тонко чувствующими, всегда сразу спрашивают об этом. Не хотят, чтобы сложилось впечатление, будто они западают на внешность. Я киваю.

– Ну, очень важна страсть, – говорит он. – Она должна что-то по-настоящему любить: работу, друзей или путешествия. И еще спонтанность. Тихая, шумная – это мне не важно… но я ищу кого-то с добрым сердцем. Заботливого и предупредительного человека.

Я понятия не имею, считает ли Минди себя спонтанной и что такое «доброе сердце». Я подталкиваю Гордона, пытаясь выяснить то, что сделает их с Минди возможной парой. Он говорит, что через несколько лет вполне видит себя осевшим и что однажды хотел бы завести детей. В прошлом он в основном встречался в брюнетками. Бум, бум, бум. Я закатываю оливку из мартини между зубами, раскусываю и глотаю.

Подбор пар – не такое легкое дело, как я думала. Но по крайней мере пока я знаю, что у Гордона не воняет изо рта, что он не носит обручального кольца и у него нет дефектов речи или лицевых тиков. Уже неплохо. Это мне как матчмейкеру в основном и нужно – отсеивать явные провалы и представлять клиентам тех, с кем они едва ли встретились бы сами по себе. Невозможно на сто процентов предсказать, замкнет двоих или нет, но сразу ясно, если перед тобой мерзкое отстоище. Я прошу у Гордона номер телефона и говорю, что скоро с ним свяжусь. Он лезет в карман пиджака и достает толстую визитку. У меня нет сумочки, поэтому я вместо этого засовываю ее в вырез платья, между лифчиком и кожей. Он поднимает бровь и бросает на меня озадаченный взгляд.

– Рад был увидеться, Саша.

Время коктейлей окончено, и гости тянутся к лифтам, на прием на крыше. Гордон направляется к бару за добавкой, а я иду наверх искать свой столик. В семь вечера небо только начинает отливать пыльной синевой. Розовые и оранжевые полосы висят над западной частью Манхэттена. Золотистый свет бликует на зданиях внизу. Я наблюдаю за первым танцем мистера и миссис Уоррен, потом погружаюсь во второй мартини, пока на танцпол тянутся пары. Телефон сдох, то есть я даже не могу выйти в Интернет.

Джонатан пробирается на свободное место по правую руку от меня. Я встречаю бывшего парня ледяным взглядом, подражая его матушке.

– Потанцуешь со мной? – спрашивает он.

Я издаю короткий смешок.

– Да ты шутишь, что ли?

– Нет.

– Нет.

– Саша, пожалуйста.

Он утыкается лицом в ладони, потом напряженными пальцами разглаживает лоб. На лице у него то же сосредоточенное расстройство, с которым он читает особенно скверные рабочие письма.

– Знаю, я тебя обидел. Просто потанцуй со мной и давай поговорим. Позволь мне объясниться.

Джонатан такой красивый в смокинге, черт, как голливудский актер из прошлого. Не хочу давать ему шанс, но мне любопытно, что он хочет сказать. Мне нравится, что в кои-то веки он меня умоляет.

– Хорошо. Один танец.

– Спасибо.

Песня заканчивается, начинается следующая. Я встаю и иду на танцпол. Он деревянно выставляет руку, словно вспоминает, как его учили правильно стоять месяц назад по настоянию Мэри-Кейт и Нэнси. Я подхожу к нему, и он расслабляется, словно это самое естественное в мире положение. Ощущение, что он держит меня за талию, что его пальцы обнимают мое плечо, заставляет мой мозг нехорошо вибрировать.

– Я хочу извиниться, – говорит он, ведя нас в медленном, раскачивающемся тустепе. – Я облажался. По-крупному. И я знаю, что нельзя загладить то, что я совершил, но я обещаю, это никогда не повторится.

– Почему ты это сделал? – спрашиваю я, помолчав.

Он запрокидывает голову со стоном.

– Не знаю. Лучше бы не делал.

– Но сделал же.

Вокруг нас пары плывут в медленном танце.

– Чувствовал свою никчемность, так понятно? – резко бросает он. – Моя работа подчиняет себе все: что делать, когда делать. Я больше ничего не решаю в собственной жизни. Ты не знаешь, каково это – ощущать себя настолько бессильным.

Я бы оттолкнула его, но фотограф решает, что сейчас самое время пристроиться к нам ради снимка. Я остаюсь на месте, в объятиях Джонатана, пылая яростью. Снимок будет жутким.

– Я не знаю, каково быть бессильной? А как насчет, например, невозможности сделать так, чтобы твой парень не спал с кем попало?

– Саша, тише. Тут моя семья.

– Ты думаешь, мне не пофиг, слышат они или нет?

На нас оборачиваются бабушка и дедушка Джонатана, у них встревоженный вид.

– Ты права. Прости. Мне очень, очень жаль.

Когда я не отвечаю сразу, он оглядывает зал и громко вздыхает.

– Я тебе говорил, какая ты сегодня красивая?

– Да.

– Дух захватывает, так будет вернее.

– Ага.

– Я серьезно.

– Ммм.

– Саша, черт, да поговори со мной. Мне нужно, чтобы ты меня простила.

Он продолжает вести меня в тустепе. Я уверена, мои зубы оставляют неизгладимый отпечаток на губе изнутри. Если я достаточно сильно ее прикушу, то смогу сконцентрироваться на боли, а на не мужчине передо мной, не на свадьбе, не на своей жизни.

– Ладно. Хочешь, чтобы я поговорила? Так и быть.

Я делаю глубокий вдох и велю себе не плакать. Если я зареву, он увидит, какая я слабая, как легко вернуть меня в свои объятия.

– Ты знаешь, папа годами изменял маме. И у нее была нелегкая жизнь – она учила английский, работала, начинала с мизерной зарплаты. Но знаешь, каким моментом своей жизни она больше всего гордилась? Тем, когда ушла от мужа и начала новую жизнь, сама. Вот что она считает своим самым большим достижением.

– Я знаю, что облажался! – взрывается Джонатан и прекращает танцевать. – Но я не такой, как твой отец. И это совсем другое. Ну пожалуйста. Просто прости меня.

К нам направляется Нэнси, ноздри ее раздуваются, руки уперлись в бока.

– Что это вы устроили, – произносит она острым, как бритва, шепотом сквозь стиснутые зубы. – Что за сцена?

Джонатан открывает рот, потом закрывает. Глаза у него тускнеют. Если он думал, что сможет так просто меня вернуть, то сейчас понял, что нет. Я могу оказаться первым, что он захотел и не сумел тут же получить.

– Я как раз собиралась уходить, – говорю я, скрещивая руки на груди.

– Ты не можешь уйти! – вскидывается Джонатан, как раз когда его мать говорит:

– Очень разумное решение.

Я разворачиваюсь, поднимаю голову и иду к своему столику. Поднимаю мартини, подношу бокал к губам, думая, что свадьба – это повод насладиться бесплатным баром. Но потом я вижу, что за мной устремился Джонатан – он обогнул двух танцующих девочек с цветами и пожилую родственницу, которая пытается привлечь его внимание.

– Саша, пожалуйста, просто выслушай меня, – умоляет он, хватая меня за руку.

Я пытаюсь вырваться, но его пальцы сжимаются у меня на запястье.

– Отпусти.

– Если ты только выслушаешь, клянусь…

В одно оглушительное мгновение я взмахиваю бокалом в его сторону. Водка изящной дугой пролетает по воздуху, а потом растекается по моргающему, растерянному лицу Джонатана. Он выпускает мою руку и вскрикивает, а я выбегаю из зала.

Глава 15

Я заряжаю телефон только через час, протащившись двадцать кварталов в лодочках, которые до мяса растирают мне пятки, и во всех дивных подробностях рассказав о свадьбе Кэролайн, которая валяется в истерике («Что ты сделала?»). Вот тогда-то и хлынули потоком пропущенные звонки от Эдди и Дайан. Их свидание было назначено на сегодня? Я в ужасе прослушиваю первое сообщение голосовой почты.

«Саша? Я жду возле парка», – гнусавый голос Эдди едва слышен сквозь болтовню туристов и музыку в парке у Бруклинского моста. «Вы так и не прислали мне описание Д. Здесь так много людей, я не знаю, как мне ее найти».

Потом идет почти идентичное послание от Дайн и, через несколько минут, вторая пара сообщений.

– Черт, черт, черт, – бормочу я, пока в груди булькает паника.

«Я думала, вы мне скажете, как его отыскать», – говорит обвиняюще Дайан.

Потом снова звонит Эдди. «Я даже не знаю, как ее зовут, – жалуется он. – И номера телефона не знаю. Я столько заплатил „Блаженству“, а мне ничего не дают».

Я открываю календарь, посмотреть свои записи. Ну конечно, их свидание было назначено на восемь вечера. Сейчас почти десять. Представляю, как они оба ходят по одному и тому же участку оживленного парка и как обоим не хватает смелости заговорить с незнакомцами. Мне бы не хватило духу спросить у случайного человека, не с ним ли у меня свидание вслепую, а я не затворница и не сорокалетний девственник. Я понимала, что их свидание совпадает со свадьбой Мэри-Кейт и Тоби, но не ожидала, что разыграется сцена и я забуду проследить за их встречей.

Может быть, и невежливо звонить так поздно, но Эдди перся аж из самого Бронкса. Как минимум я должна извиниться. Я надеюсь, что он не возьмет трубку. Но он, разумеется, отвечает после второго гудка.

– Вот и вы, надо же, – говорит он, даже не стараясь скрыть презрение.

– Эдди, здравствуйте! Я так виновата. Не буду врать, я все перепутала. Я знаю, Дайан очень хотела с вами встретиться.

Я почти слышу, как он качает головой.

– Что ж, теперь она не даст мне второй шанс!

Я прикусываю губу. Я не должна ничего обещать. Если я дам слово, что Дайан с ним встретится, а этого не случится, он никогда больше не поверит ни мне, ни «Блаженству». Нужно внушить ему веру в то, что все это безумие еще может – вопреки шансам – сработать в его пользу.

– Я бы не торопилась с выводами. Может, и так. Если она не захочет, я найду вам кого-то еще. Кого-то более понимающего и готового прощать. Вы заслуживаете кого-то потрясающего.

Эдди выдыхает с присвистом:

– Знаете, не обязательно мне врать.

– Но это правда! – возражаю я.

Но он уже повесил трубку.

Два дня спустя я бегу по Первой авеню и легкие у меня горят. Я огибаю няню, катящую двойную прогулочную коляску, и едва не роняю вазон с цветами у закусочной, сворачивая за угол. Я не создана для скорости. Я влетаю в особняк, на пять минут опаздывая на еженедельное совещание матчмейкеров. По тому, как Пенелопа выгибает густую бровь, я понимаю, что это неприемлемо. И это тоже.

– Спасибо, что присоединилась к нам, Саша, – говорит она, сидя во главе стола.

Дайте передохнуть. Я опоздала, потому что в «Данкин Донатс» не приняли мою кредитку. Потому как, видите ли, компания мне почти не платит. Устраивать свидания за 120 долларов штука – это казалось надежным способом платить по счетам, питаться и даже начать понемножку выплачивать студенческую ссуду. А вместо этого я живу на кофе со льдом, бейглах, пицце и дешевом вине. Мне не заплатили за встречу Эдди и Дайан, потому что она так и не состоялась. Я могу уйти из «Блаженства» и, возможно, зарабатывать больше в магазине или в ресторане. Но на эти места в Нью-Йорке удивительно много желающих, и, как бы то ни было, я пока не готова расстаться с карьерой матчмейкера. Я хочу все сделать правильно не только ради собственного эго, но и ради Минди и Эдди.

Я плюхаюсь на свободное место у двери. Одна из матчмейкеров, Джейн, сходит с ума, потому что у ее клиентки, Наоми, свидание через пять часов, а ее пара только что все отменила.

– Мне нужно найти миниатюрную лесбиянку-буддистку в Бруклине, лет тридцати пяти. Она должна любить собак и быть свободна сегодня вечером. Есть идеи?

Фигассе.

Я не могу сосредоточиться. Прошло два дня со свадьбы и шесть с момента разрыва, и я никакая. В зависимости от того, когда меня поймать, я то злюсь на Джонатана, то меня прет от собственной независимости, то убивает перспектива остаться одной, то я в такой депрессии, что вообще ничего не чувствую. В «Дневниках вампира», на которые Кэролайн меня подсадила, хотя я поначалу и брыкалась, вампиры могут отключать эмоции, когда жизнь их совсем не балует. (Вернее, смерть не балует. Вы понимаете, да?) И вот эти сверхъестественные существа с превосходящей человеческую костной структурой просто отключают что-то в головах и ходят как истуканы, ничего не чувствуя. Я им завидую.

В комнате становится тихо. Я вдруг понимаю, что все смотрят на меня.

– Саша? Мы спрашивали, как у тебя дела, – мягко произносит Джорджи, как будто у меня рак или что-то такое.

– Все хорошо, спасибо, – отвечаю я, выдавливая радостную улыбку. – Все хорошо. Просто прекрасно.

– Не хочешь рассказать о своей работе? – спрашивает Пенелопа.

– Ну, у Эдди в эти выходные было свидание.

Погодите. Черт. В итоге не было.

– То есть я хочу сказать, что оно было запланировано. Но он, эээ, попросил перенести.

– Я не видела сообщения об этом, – говорит Пенелопа.

– Ну, там все решилось в последнюю минуту. Поэтому и…

– Надо заранее вносить в систему все изменения, – напоминает она. Мы об этом говорили во время обучения. – Когда у него новая встреча?

Я барабаню пальцами по столу и смотрю в потолок, словно пытаюсь вспомнить.

– Знаете, мы назначили дату, но я не могу вспомнить детали… Эдди очень занят. И Дайан не ответила, когда я пыталась позвонить.

Если честно, я не говорила с Эдди с того звонка в субботу вечером. Я должна связываться с каждым клиентом трижды в неделю, узнавать, как дела, но мне всегда казалось, что это слишком часто. С тех пор как рухнула моя личная жизнь, говорить с кем-то – особенно с клиентами – стало совершенно невозможно.

– Хорошо, – говорит Пенелопа, хотя по ее тону ясно, что все совсем не хорошо. – Проследи, чтобы на этот раз все оказалось в базе. Есть еще новости?

– Эмм, да. Я нашла возможную пару для Минди на… на свадьбе у друзей. Он британец.

Это вызывает дружные аплодисменты и одобрительные выкрики. Я объясняю, кто такой Гордон. Пенелопа, похоже, довольна и просит меня поскорее устроить им с Минди встречу.

– А меня с ним нельзя свести? – спрашивает Джорджи. – Я люблю британцев. Такие шикарные.

– Джорджи, ты знаешь правила. Никаких свиданий с клиентами, – нараспев произносит Пенелопа.

Она это твердит, наверное, в тысячный раз. Свидание с Адамом через пять с половиной часов. Я зачесываю волосы назад и стараюсь не смотреть им обеим в глаза. Я понимаю, технически Адам под запретом, но не вижу, в чем беда. Они с Минди больше не хотят встречаться. Адаму, кажется, всерьез нравлюсь я. А мне отчаянно нужно куда-то выйти, чтобы перестать думать о Джонатане. То, о чем в «Блаженстве» не знают, не может мне повредить, ведь так?

После собрания я, не отходя от стола, звоню Эдди и Дайан, чтобы перенести их свидание на завтрашний вечер; чувство вины от того, что я наврала Пенелопе, заставляет меня побыстрее со всем разобраться. Потом я назначаю на тот же вечер свидание Минди и Гордона. Отвлечься работой удается хуже, чем я надеялась, но надо двигаться вперед. Я сую лэптоп в сумку, выхожу из особняка и бреду по Ист-Виллидж, заходя в любимые независимые книжные магазины. В итоге я оказываюсь на границе парка на Томкинс-сквер. Я выбираю скамью на углу, в тени высоченного медного бука, и сажусь. Мне удается порадоваться густой листве деревьев и игре на гитаре уличного музыканта примерно две с половиной минуты, а потом я проверяю Инстаграм Кэссиди, который не обновлялся с тех пор, как я заглядывала в него четыре часа назад.

Я вытаскиваю ноутбук и открываю текстовый редактор, как делала, когда вела подобие дневника в колледже. Я не писала несколько месяцев. Я изливаю все, что накопилось: про новую работу в «Блаженстве», про то, как обнаружила Джонатана на Тиндере и как порвала с ним, про свадьбу. Слова сыплются сами, и мне становится легче, когда я заканчиваю. Мне не хватало этой писанины. Если бы я могла прожить писательством, я бы им и занялась. Я уже почти заканчиваю изливать душу, когда телефон загорается – пришло сообщение от Адама.

Привет. Просто проверяю, все ли в силе?

Я отсчитываю ровно шестьдесят секунд, прежде чем ответить, чтобы не выдавать моего нетерпения.

Конечно.

Он тут же отзывается, и сердце у меня начинает колотиться.

Я думал, не посоветуешь ли ты какой-нибудь бар, но тебя, наверное, уже тошнит от организации всего этого для миллиона пар.

Я жду еще шестьдесят секунд.

Немного. У тебя есть что-то на примете?

Он присылает адрес бара в Ист-Виллидж. Не «Грамерси Таверн», конечно, но с другой стороны, это место уже ничего для меня не значит.

Я уже на полпути к месту, когда меня начинает трясти. Это первое свидание не с Джонатаном больше, чем за два года. Я ловлю свое отражение в витрине кальянной и долю секунды себя не узнаю. Я не красилась уже неделю, все равно макияж смывается слезами. На мне удобные лоферы с кисточками, которые купила, думая, что стану журналисткой. Теперь, когда я питаюсь не по плану, я стала есть меньше, мои плечи заострились. Так я теперь выгляжу.

На тротуарах не так уж много народу, но я с ужасом думаю, что могу столкнуться с Джонатаном. В этой сверкающей куче мусора под названием Нью-Йорк восемь миллионов человек, и я сомневаюсь, что Джонатан вообще когда-либо заходил так далеко в Ист-Виллидж. Но все равно – а вдруг? Странно, что я собираюсь встретиться с каким-то другим мужиком.

Может, Адам заплатит за выпивку. Может, если все пройдет хорошо, он меня поцелует под конец вечера. И может быть, если все пойдет вот прям очень хорошо, через три свидания я увижу его квартиру и как он выглядит голым. Меня от этого трясет. Джонатан что, тоже ощущал это свербящую, невротическую неловкость, когда встречался с Кэссиди? Ведь не мог же не чувствовать? Я не могу думать почти ни о чем другом.

Может, по отношению к Адаму несправедливо, что я по-прежнему так расстраиваюсь из-за Джонатана. Может, надо было отменить свидание. Черт. Я проверяю телефон. Без четырех восемь. Слишком поздно идти на попятную? Чем больше я думаю о том, чтобы встретиться с кем-то, кто не Джонатан, тем сильнее давит изнутри на глаза. Хочется плакать. Адам мне, может, и нравится, но это не мое, не так, как Джонатан. Как нравился Джонатан. Ладно, проехали. А теперь придется идти и притворяться, что я – нормальный человек, чьи внутренности не пропускают постоянно через шредер уровня ФБР.

Может быть, однажды Адам станет моим. Но до этого еще далеко, и о перспективе ждать все эти недели, или месяцы, или годы, пока у меня опять появятся такие отношения, больно думать.

Я дохожу до середины Восточной Пятой улицы, когда вижу высокую загорелую фигуру, прислонившуюся к кирпичной стене возле бара. Это он.

– Привет, – говорит Адам, склоняясь поцеловать меня в щеку.

Лицо розовеет, и давление воды на глаза начинает слабеть.

– Привет, – выдыхаю я.

А потом я чувствую теплую ладонь у себя на пояснице, и он заводит меня в открытую дверь. В баре вдоль одной стены стоят кабинки из красного кожзама, а с другой стороны – потертая барная стойка. Играет песня, которую я смутно помню по радио альтернативной музыки из 90-х. Бармен, рыжий, в майке Grateful Dead и вытертых джинсах, окликает Адама по имени, и тот машет в ответ. Мы берем напитки – мне водку с содовой, ему пиво – и направляемся к одной из кабинок. Обивка прилипает к бедрам, когда я пытаюсь передвинуться по сиденью, и я жалею, что не надела что-нибудь подлиннее шорт.

Я столько всего хочу сказать, но, наверное, не надо: я недавно рассталась с парнем, и я в руинах; он ходил на свидание с моей клиенткой; он вообще под запретом. Я оглядываюсь, пытаясь найти тему для беседы – в отличие от собеседований с мужчинами в «Блаженстве» этот разговор для меня не расписан. Я благодарна Адаму, что он запросто начинает первый и освобождает меня от этого груза.

– Я раньше входил в барную спортивную лигу, так что мы часто тут играли, – говорит он, показывая в глубь помещения, где светятся игровые автоматы, стоит стол для бильярда и висит мишень дартс. – Каждый вторник, по вечерам.

– Правда?

– Мы заняли второе место в национальном первенстве по ски-боллу. Ездили в Тампу на турнир, все дела.

Наверное, я невольно морщу нос, потому что он спрашивает меня, что не так с Тампой.

– Там живет мой отец, – отвечаю я, опуская стакан на стол и перебирая пальцами его край. – Со своей девушкой. Я там проводила каждое лето, когда была маленькой.

– То есть ты там не росла?

– Нет, я из Джерси. Мои родители расстались много лет назад.

Похоже, он чувствует, что это не самая любимая моя тема, и ему хватает благородства вернуться в более безопасные воды.

– Знаешь, я всего однажды был в Джерси с тех пор, как перебрался на север. Кстати, ради турнира по ски-боллу. Среднеатлантическая конференция. Кучка лузеров, спортсменов из бара, набились в старый развлекательный центр, кидали мячи и пили пиво. В конце дня мы ушли с очень ценными пластмассовыми трофеями.

– Впечатляет, – говорю я, поддерживая шутку. – А почему ты перестал играть?

Он пожимает плечами.

– Я был самым старшим в команде. Решил дать двадцатилетним детишкам шанс проявить себя.

Двадцатилетним детишкам. Я делаю большой глоток из стакана.

– Ты же знаешь, сколько мне лет, правда?

Он щурится, словно пытаясь вспомнить. Лоб проререзает заметная морщина, у парней моего возраста таких просто нет.

– По-моему, в Тиндере было написано двадцать семь?

– Двадцать два.

Я зачесываю волосы пальцами и пытаюсь избежать возможной неловкости. Не могу понять, какое у него выражение лица. Ему весело? Или он думает, что я еще ребенок?

– И отлично, – он пожимает плечами. – По-моему, ты мне нравишься. Я ведь смахнул тебя вправо, правда? Тебя, не Минди.

Взгляд у него какой-то беззащитный, словно он хочет, чтобы я с ним согласилась. О Господи, эти глаза. Я делаю глоток, чтобы не расплыться в идиотской улыбке. Не понимаю, как это могло случиться. Пять минут назад я покрывалась потом из-за мыслей о Джонатане, которые не могла отогнать. У меня не должно быть места в мозгу, чтобы мне нравился Адам, но он мне нравится.

– Что ж, ты мне тоже симпатичен, – слышу я свой голос. Поверить в это не могу. Слова сами срываются с губ. – Ты мне понравился с первой секунды, как я тебя увидела. Я, наверное, даже немножко ревновала, что Минди пошла с тобой на свидание, а не я. Смешно, как все получилось, правда?

В голове это все звучало попроще. Не так ясно и громко. Глаза Адама – точь-в-точь расплавленный шоколад в мерцании барных огней. В другое время я бы чувствовала себя голой, если бы вот так вываливала все, что думаю. Но после событий прошлой недели признаться в том, что тебе вроде как кто-то интересен, до смешного просто.

– А Минди все тебе рассказала про наше свидание, да? Ты не против? – спрашивает он.

Я так понимаю, он про обжимания возле такси или о том, как много они выпили.

– Конечно. Я ведь не дружить вас сводила.

Теперь кажется, что все идет гладко. Я беру стакан и выскальзываю из кабинки.

– Пойдем, научишь меня играть в ски-болл.

Он ведет меня в глубь бара. Автомат ски-болла стоит в дальнем левом углу, он представляет собой низкую наклонную планку, ведущую к нескольким концентрическим деревянным кругами. У каждого круга внизу отверстие, а рядом написан номер: 10, 20, 30, 40, 50. Адам открывает бумажник, вынимает доллар, потом присаживается и скармливает монету автомату. Поверх его джинсов показывается резинка голубых клетчатых боксеров. Машина, зарычав, оживает и зажигается светло-зеленым, потом в трубку сбоку выкатывается несколько шаров размером с ладонь. Адам оборачивается и объясняет правила. Мне нравится, что приходится запрокидывать голову, чтобы посмотреть ему в глаза, – это отпад.

– В общем, закатываешь шар в центр, вот сюда, и пытаешься загнать его в дырку. Восемь шаров, восемь попыток.

– Выглядит не так уж и сложно.

– А, вот как ты считаешь? Хочешь сыграть?

– Конечно, но я же проиграю чемпиону мира.

– Вообще-то всего лишь национальному чемпиону, – он усмехается, опускает доллар в ближайший автомат и берет первый шар. – Готова?

Я беру первый шар и встаю прямо.

– Готова.

Я бросаю шар вдоль средней линии, но он отклоняется, соскальзывает вниз и падает в нулевое отверстие. Шар Адама идет красивой дугой и укладывается точно в отверстие за 50 очков. Я наблюдаю за движением его запястья и делаю еще одну попытку. На этот раз выбиваю сорок. Вскидываю кулак вверх.

– Новичкам везет? – говорит он, глядя на доску с моим счетом.

Я выбиваю тридцать, потом еще раз. Дальше идут нули и десятки. Когда мы оба заканчиваем, я набираю меньше половины его очков.

– Что скажешь? – спрашиваю я, поднимая холодный стакан с пола и кокетливо захватывая губами соломинку.

– Совсем неплохо.

Я приседаю в насмешливом реверансе. Он тянется и в шутку тычет меня кулаком в плечо. От его прикосновения меня переполняет электричество.

– Пойду наменяю мелочи в баре, поиграем еще. Тебе принести еще выпить? – спрашивает он.

– Конечно. Спасибо.

Я почти допила.

Он подходит к стойке. Там теперь очередь, так что, очевидно, это займет время. Я вынимаю телефон и тут же жалею об этом. Пенелопа прислала уйму имейлов. Я просматриваю заголовки: 8.30. Новый клиент! Гретхен Фелпс; 8.07. Новый клиент! Крисси Кодовски; 8.15. Новый клиент! Лили Чанг. Пусть все это исчезнет. Я не хочу сейчас заниматься «Блаженством».

– Все в порядке? – спрашивает Адам, возвращаясь с напитками.

– А, да. Просто рабочие дела, – я сую мобильник обратно в сумку и забираю свою водку с содовой. – Спасибо большое.

Мы играем еще один раунд, и теперь у меня получается набрать почти половину его очков. На другой стороне бара я замечаю мишени для дартс.

– В дартс когда-нибудь играл? – спрашиваю я, ткнув большим пальцем в их сторону.

– Тыщу лет не пробовал. Ты играешь?

– У моего отца такая мишень в подвале. Я целое лето упражнялась, когда была маленькой.

Сидеть внизу всегда было лучше, чем подняться и застукать его с очередной девушкой месяца.

– Тогда пошли, конечно.

Я стираю пометки мелом на доске для счета, беру два набора дротиков и протягиваю Адаму один. Мы входим в простой ритм: моя очередь, его очередь, вынуть дротики, записать счет, поболтать, повторить.

Адам мне нравится, и не только потому, что он под запретом. Он ведет себя по-джентльменски, он привлекателен, внимателен и хорошо слушает. Разговор идет легко – мы не ищем, что сказать, просто ведем незатейливую беседу. Химия чувствуется в воздухе, она висит между нами, такая же реальная, как автомат для ски-болла или дартс.

– Что ты сейчас читаешь? – спрашивает он. – Не обижусь, если не меня.

– Напомни, где ты публикуешься?

Полнейшее вранье. Я знаю – изучала для Минди.

– В Esquire.

– Точно, точно, точно. Ты же говорил. Надо будет посмотреть.

Он поджимает губы и бросает дротик. Тот вообще не попадает в доску. Мой втыкается в дюйме от центра мишени.

– Не, не надо читать. Там сейчас в основном новости о политике, но иногда я делаю большие репортажи.

– Нет, я читала, – говорю я. У меня выходит как-то слишком серьезно. Я вынимаю дротики из мишени. – Брета Истона Эллиса, кстати. Только что закончила «Американского психопата».

– О, это фантастика. Патрик Бейтман почти такой же скользкий гад, как настоящие инвестиционные банкиры в жизни.

Я смеюсь, но хохот выходит лающий.

– Твой бывший ведь работал в финансовой сфере, да? – спрашивает Адам и смотрит на меня, подняв брови.

– У каждой девушки в Нью-Йорке есть бывший из финансовой сферы, – отвечаю я.

Очередь Адама идти за дротиками. Он не торопясь вытаскивает иголки из пробки и только потом поворачивается ко мне.

– Я немножко поразнюхал в Фейсбуке. Это справедливо, я же отвечал на все вопросы, которые ты задавала ради «сватовства», прежде чем позвала меня на встречу, – он с усмешкой ставит пальцами в воздухе кавычки вокруг «сватовства».

Я понимаю, что краснею. И то, что он искал информацию обо мне, мне нравится. Я прикусываю губу и улыбаюсь.

– Ладно. Все это «сватовство» было просто частью сложного плана по заманиванию тебя на свидание, – я передразниваю его кавычки.

– Знаешь, Минди крутая, но ты… Саша, ты – совсем другое дело. Ты потрясающая.

Моя очередь бросать дротик, но Адам стоит прямо передо мной. Я откидываю голову, чтобы посмотреть ему в лицо, и опускаю руки вдоль тела. Между нами потрескивает нервное напряжение. Я так хочу, чтобы он меня поцеловал. Он склоняет голову. Вблизи я вижу, какие мягкие у него губы. А потом раздается громкий голос.

– Вы играете? – спрашивает крепкий парень в бейсболке «Янкиз».

Адам быстро делает шаг назад.

– Да продолжай, чувак.

– Мы как раз…

– Как раз уходим, – заканчивает Адам. Он кладет ладонь мне на плечо. – Эта девочка меня просто убивает. За ней не угнаться.

Он без колебаний берет меня за руку и ведет к столикам. Я проскальзываю в ту же кабинку, где мы сидели раньше, а он опускается рядом со мной. Наши тела так близко, что я чувствую исходящее от Адама тепло. Я лихорадочно ищу слова.

– Эмм… Так. Э, про что мы говорили?

– Что-то про то, как я про тебя разнюхивал. Пожалуйста, пойдем дальше, – он замолкает, медленно кладет руку мне на колено. Смотрит на дверь, потом снова на меня, трет плечо. – Хочешь, уйдем отсюда?

Я снова краснею и смотрю на его пальцы на моей голой ноге. Невероятно, как я здесь оказалась. За полчаса до свидания я стояла перед зеркалом в ванной, промокала следы слез и повторяла: «Со мной все нормально; все будет хорошо», – пока меня не перестало трясти от рыданий. Я раздавлена. И тем не менее с Адамом так просто и правильно. От разговоров с ним у меня все озаряется внутри, я так давно этого не чувствовала – даже когда была с Джонатаном.

– Было бы отлично, – говорю я.

Адам улыбается и пятится назад из кабинки. Он протягивает руку, чтобы я за нее ухватилась, выходя; это совершенно необязательно, но именно из-за таких жестов я чувствую себя млеющей героиней из старого кино. Я поднимаюсь и иду следом за ним из бара в мерцающие сумерки Ист-Виллидж.

Он уводит меня на несколько метров от входа. Я прислоняюсь спиной к кирпичной стене и обхватываю плечи Адама. Я идеально укладываюсь в его руки, словно он был создан, чтобы обнимать меня. Он склоняется, чтобы поцеловать меня, сладко-сладко, но потом поцелуй становится крепче. Я прижимаюсь к нему, выгнувшись дугой. Мне так просто его целовать, тянуться к склоненной шее, к твердой линии челюсти. Я не хочу, чтобы он отстранялся, но ему неизбежно приходится это сделать.

– Не хочу слишком напирать, но мечтаю пригласить тебя к себе, – он оценивающе проводит ладонью по изгибу моей талии и бедра.

Часть меня жаждет застесняться и сказать нет. Пусть добивается меня, чтобы, когда я наконец его получу, он был по-настоящему моим. Хорошие девочки не ходят к парням домой на первом свидании. Но я так долго следовала правилам с Джонатаном, пытаясь быть правильной, и это кончилось очень невесело. Разбалтывать тайны, разливать напитки – вот это весело. И готова поспорить, пойти с Адамом будет еще лучше.

– Показывай дорогу.

– Серьезно?

Кажется, он удивлен. Я чувствую себя горячей штучкой. Ощущение пьянящее. Он подзывает такси и велит ехать на другой конец города, в Челси. Машина не успевает свернуть за угол, когда наши пальцы запутываются в волосах друг друга, а его губы обжигают мне шею. Я выцеловываю дорожку от его уха до воротника, и он стонет. Через десять минут мы выныриваем подышать, ровно на столько, чтобы он расплатился с таксистом. Я не верю, что все это происходит на самом деле. Я прислоняюсь к стене его дома и жду. Он привлекает меня к себе, еще один долгий поцелуй, потом он выуживает из кармана ключ и возится с замком.

– Четвертый этаж, лифта нет, – объясняет он. – Извини.

Пока мы поднимаемся, Адам не отнимает от меня рук. Я в шутку разворачиваю его и толкаю вперед по лестнице. Внутри его квартиры я вижу полки из ИКЕИ и потрепанный диван, очень похожий на мой. На старом черном кожаном чемодане, который служит кофейным столиком, поверх неровной стопки журналов лежит джойстик от игровой приставки. В центре комнаты не телевизор, а консоль, на которой стоят старый проигрыватель и стеллаж древних пластинок.

– Что ты слушаешь? – спрашивает он.

Я замираю, пытаясь угадать, что произведет на него впечатление. Но вместо этого отвечаю честно:

– Всякую попсу. Или что-то вроде Ланы Дель Рей и Адель.

– Давай Лану, – говорит он. Присаживается перед стеллажом, вытаскивает новую пластинку, сделанную так, чтобы походить на старые. – Вот эта мне нравится.

Я смотрю, как он точно ставит иголку на винил. Он выбрал мой любимый альбом.

– Не слишком претенциозно? – спрашивает он, поморщившись.

– Нет, все идеально.

Адам отходит в уголок, где стоит холодильник и два барных стула, такое на Манхэттене считают кухней, и достает две банки крафтового пива. Крышки он поддевает открывашкой, висящей на цепочке для ключей, и протягивает мне одну бутылку. Мы делаем по глотку, но меня куда больше интересует он, чем выпивка. По-моему, он чувствует то же самое, потому что обнимает меня за талию и привлекает к себе. Гладит пальцем по подбородку, поднимая мое лицо к себе. Когда он наконец снова меня целует, это как удар молнии. В итоге мы оказываемся на кровати, целуемся и сдираем друг с друга одежду. Кожа у него золотисто-коричневая, как жареный зефир, и руки бесконечные, от жилистого плеча и крепкого бицепса до сухого запястья. Его пальцы теребят край моих черных кружевных трусиков-бикини и останавливаются там. Я про себя благодарю ту высшую силу, которая сегодня заставила меня надеть не страшные трусы со следами месячных.

В мозгу зудит нехорошее ощущение. Я хочу, чтобы это не кончалось. Хочу по-прежнему так же нравиться Адаму завтра, если не больше, и хочу его снова увидеть. А так не может быть. Я хочу найти способ сказать об этом, чтобы это не выглядело так, будто я за него цепляюсь, но не знаю, как сложить слова, чтобы они вышли точными и легкими. Я просто…

– Все хорошо? – спрашивает он, отстранившись немного.

Возможно, мои губы неосознанно замедлились или я стала не так настойчиво его обнимать.

– Если не хочешь спешить, все в порядке. Можем просто поболтать, или потусить, или лечь спать, – предлагает он.

– Я… – голос замирает у меня в горле. – Ты мне просто нравишься, вот и все. Надеюсь, ты это понимаешь.

Адам искренне улыбается:

– Ты мне тоже нравишься, Саша.

Он гладит меня по руке, и тут все встает на место. Он меня не бросит. Он завтра не перестанет со мной разговаривать. Он хороший.

Я кладу его ладонь обратно себе на бедро и позволяю его пальцам сомкнуться на кружеве.

– Продолжай.

Глава 16

Еще в полусне я перекатываюсь к теплой широкой груди и кладу бедро поверх его ног. Мне уютно и удобно – ровно три секунды. Потом я полностью открываю глаза. Вместо золотистых светлых волос Джонатана я вижу темную кудрявую голову. Твою мать. Я в спальне Адама, голая, прижимаюсь кожей к чужой коже. Я убираю конечности на свою половину кровати и таращусь в потолок, надеясь не потревожить Адама. Мы еще пока не настолько близки для Утреннего Закидывания Ножек. Это начинается после… после по крайней мере пятого свидания? Я недостаточно знакома с ритмом и правилами новых отношений, в чем есть жестокая ирония, если учесть, что платят мне за то, чтобы я давала людям советы как раз по этим вопросам.

Я пытаюсь снова задремать, чтобы проснуться позже, вместе с Адамом, но у меня слишком колотится сердце, чтобы спать. Мне сдавило грудь и не хватает воздуха, но я боюсь, что он услышит каждый вдох и выдох. Я заставляю себя расслабиться, но это невозможно, когда Адам всего в нескольких дюймах. От него жарко, как от печки, – если бы у печек были загорелые конечности и кустики волос на груди.

Время применить стратегию номер два, то есть тихонько выскользнуть из постели. Я подкрадываюсь к двери в спальню, где, судя по всему, прошлой ночью бросила сумочку, и выуживаю из нее телефон. Просматриваю вчерашние имейлы от Пенелопы. Я уже знаю, что быть с Адамом неправильно; поток писем из «Блаженства» только ухудшает дело.

Адам ворочается.

– Доброутро, – говорит он сонным голосом. – Потрясающе выглядишь.

Я стою с голой попой. Солнечный свет падает сквозь окно над кроватью и освещает меня, как прожектор. Я, стесняясь, провожу по волосам рукой и понимаю, что они превратились в спутанную львиную гриву кудрей. Я говорю «доброе утро» и присаживаюсь, чтобы подобрать с пола белье.

– Не одевайся так сразу. Иди сюда.

– Я не могу, у меня… мне надо.

– Надо так рано уходить? Мне на работу только через… – он смотрит в телефон, лежащий на тумбочке. – Только через полтора часа.

Мне никуда не нужно еще несколько часов, и, господи, гравитация, тянущая меня к нему в постель, так сильна. Я выпускаю из рук белье, втягиваю живот и ныряю обратно в кровать. Он тычется мне в шею, целует. Хочется придумать и сказать что-то умное и крутое, но я могу думать только о том, что это первое утро, когда я проснулась и меня не разорвало в клочья то, что Джонатан не написал эсэмэску «с добрым утром».

– Я очень хорошо провела вчерашний вечер, – говорю я, отважившись посмотреть Адаму в глаза. – Спасибо, что позвал.

– Не благодари. Я рад, что ты пришла.

Он привлекает меня к себе и спрашивает, какие планы на сегодня. Хорошие манеры, наверное, предполагают, что я не скажу ему о необходимости устроить Минди еще одно свидание. Но это все равно, как если кто-то потребует не думать о розовом слоне: я размышляю только об этом.

– Устраиваю Минди свидание с приятелем шурина моего бывшего, – выпаливаю я. – Извини, тебе это, наверное, дико слышать.

Но он смеется:

– Да все в порядке. Я не против. Вообще-то это смешно.

Он целует меня в шею и рассказывает о материале, над которым работает.

Если бы каждый день начинался так, я бы, наверное, меньше пила (и курила бы меньше). Разговор сворачивается, когда Адам начинает меня целовать. Поначалу он нежен, но потом его губы становятся настойчивее. Полчаса спустя мы расплетаем объятия. Я одеваюсь, глядя в стену, чтобы скрыть идиотически широкую улыбку, когда он спрашивает, можем ли мы поскорее снова увидеться.

Когда через час звонит Пенелопа, в животе все так и обрывается. На одну жуткую секунду я уверяюсь, что она знает про нас с Адамом. Матчмейкеры знают все. По крайней мере, хорошие. Но она не произносит его имени. Она хочет дать наводку по поводу моей новой клиентки, Гретхен, которая зарегистрировалась два дня назад и почти сразу попросила, чтобы ее перевели к другому матчмейкеру, потому что Элисон не отвечала на первый имейл целых семь часов. И не важно, что Элисон в Вашингтоне на свадьбе бывшего клиента. Гретхен готова терпеть только тех, кто откликается сразу. И Пенелопа передала ее мне. Ох, Гретхен выслала мне инструкцию по встрече в баре возле ее дома в Кэрролл Гарденс сегодня днем.

Я нарочно прихожу на десять минут раньше, чтобы она с порога не начала меня ненавидеть. Она уже там, конечно; сидит, прямая, как палка, на барном табурете у входа. На ней идеально белые брюки, я такие не носила с тех пор, как в школе меня затравили, пролив на них томатный соус. На безымянном пальце красуется тяжелый перстень с рубином, словно она так и хочет, чтобы ее спросили, не обручальное ли это кольцо.

– Как мило, что вы приехали в мой район! – говорит она, твердо пожимая мне руку.

Будто у меня был выбор. Она каждый слог выговаривает мягко, идеально и точно. Мне кажется, она никогда в жизни не мямлила.

– Вы ведь, наверное, живете на Манхэттене? Девушки любят селиться там, когда только переезжают в Нью-Йорк.

– Я здесь вообще-то уже четыре года, – начинаю объяснять я.

Ненавижу ее за то, что она считает меня какой-то деточкой с трастовым фондом, которая только прибыла в город и каждую субботу опрокидывает «Космополитен» в каком-то запредельно дорогом баре. Гретхен открывает скрипучую стеклянную дверь в патио под открытым небом. Официант в мятой рубашке кладет на стол две барные карты, напечатанные старинным шрифтом. Здесь нет достаточно старых вин, чтобы оправдать такой дизайн, но мы в джентрифицированном Бруклине, поэтому Гретхен заказывает бокал розе с юга Франции, и я прошу то же самое.

– Я так понимаю, вы целый день расспрашиваете людей об их жизни. Поэтому, прежде чем мы перейдем ко мне, я хочу услышать что-нибудь о вас, – щебечет она. – Вы матчмейкер – это, должно быть, так увлекательно.

Я вяло улыбаюсь. Я бы столько могла рассказать: что всего месяц назад занялась этой работой; что мои единственные отношения закончились полным крахом в проходе возле деликатесных орешков в «Дине и Де Луке», после того как парень изменил мне со знаменитостью из Инстаграма; что мне всего двадцать два и я понятия не имею, как ходить на свидания сорокалетним; что я вообще-то ни разу не видела вблизи счастливые, устойчивые, моногамные отношения. С чего начать?

– Ох, понимаете… Ну… Меня всегда завораживало, как люди встречаются, поэтому я тут и оказалась. Это лучшая работа на свете. – Подобные слова столько раз слетали с моих губ, что стали частью идеального сценария. Я даже не знаю, правда ли это.

Она расспрашивает дальше. Откуда я? Где училась? Есть ли у меня планы на лето? Официант приносит напитки, и я тяну время между ответами, потягивая вино.

– Я не такая уж интересная, – говорю я, имея в виду вот что: мои ответы вас не впечатлят. – Но давайте поговорим о вас!

Глаза Гретхен вспыхивают. Она вытаскивает из сумки хрустящую папку из бурого картона, вынимает оттуда два пакета и отдает один мне.

– Я проделала кое-какую подготовительную работу для уверенности, что мы не забудем охватить ни одну тему во время разговора, – объясняет она.

В пакете самый педантично составленный документ, какой я видела в жизни. «Руководство по Поискам Идеальной Пары для Гретхен Фелпс» занимает восемь страниц. На размеченной маркером первой странице перечислены главные пункты, они не обсуждаются: мужчины в возрасте от 35 до 50, с хорошим здоровьем, зарегистрированные члены демократической партии, живущие где угодно по пути следования «Capitol coridor» («Я готова путешествовать!» – выпевает она). Отдельно подчеркнуты заголовки разделов со второстепенными качествами, и каждый раздел строже предыдущего: один касается внешности, включая возможное сходство со знаменитостями; другой – личностных характеристик; третий – предпочтений в образе жизни и так далее. Сноска внизу второго листа поясняет, что набранное более крупным шрифтом важнее, чем то, что написано мелким.

Документ усеян восклицательными знаками. «Избегать тех, кто тащит за собой эмоциональный багаж прошлого, идеальным партнером для меня был бы человек, познавший благо терапии!» – указывает Гретхен на третьей странице. «Мой партнер должен быть крайне успешен (250 тысяч в год, хотя больше, конечно, было бы прекрасно), но увлечен не финансовыми целями или достижениями в своей области. Мотивация скорее должна быть внутренней!» – поясняет она на странице четвертой. Подзаголовок на пятой странице представляет «Общественно значимые и благотворительные проекты, поддержка которых меня порадует!».

Гретхен включила приложение (см. раздел А) со списком из тридцати восьми хобби, которыми можно заниматься вместе, включая безглютеновую кулинарию, медитацию, йогу и коллекционирование старинных монет. Раздел Б состоит из профилей троих бывших, включая фотографии и скриншоты их страниц в соцсетях. Последним, как она отметила, был «ветеран с наградами, который служил при трех (3) президентских администрациях и все равно находит время на создание деревянной мебели в качестве творческого отдыха». Венчает подборку раздел В с биографией длиной в страницу, от третьего лица. Добравшись до последней страницы, я напоминаю себе, что надо закрыть рот, который распахнулся от ужаса. Гретхен щелкает ручкой.

– Вам есть чем писать? Возможно, вы захотите сделать заметки, когда мы будем с этим работать.

Надо отдать Гретхен должное, она производит поразительное впечатление. Окончила Принстон экстерном с отличием, основала собственную маркетинговую фирму, была волонтером в «Бездомных Нью-Йорка». У нее устойчивый дружеский круг, ее не слишком интересуют дети, поэтому она не ищет бойфренда, чтобы тот стал племенным родителем – ей нужен «партнер для жизни». Мне приходит в голову, что Гретхен из тех женщин, которые называют развод «осознанным разъединением». Я пишу пометки на полях ее документа и внимательно слушаю – отчасти для того, чтобы не забыть ее особых требований к паре, но больше для рассказа Кэролайн о полном безумии Гретхен за бутылочкой вина. Я не могу не думать о том, что чем больше пунктов, приложений и цифр она включит, тем меньше шансов найти кого-то, удовлетворяющего ее требованиям. Им не отвечали даже ее дико успешные бывшие, иначе они не стали бы бывшими.

Но тщательно составленный список не гарантирует счастья. Джонатан прекрасен, как в кино, с его белыми сверкающими зубами и визитками с острыми уголками – но он все равно меня предал. Так что я не очень верю в требования Гретхен. Я сделаю то же, что и раньше: найду того, кто не вызовет яростных возражений, сведу их, скрещу пальцы и заберу чек.

Гретхен как раз рассказывает мне, насколько она осознанна, когда официант спрашивает, не хотим ли мы повторить. Я колеблюсь; она отказывается. Она ждет, когда парень уйдет, потом проводит рукой по папке и захлопывает ее.

– Я хочу объяснить, почему список для меня так важен.

Ее интонация меняется; она заговорила чуть тише и чуть серьезнее.

– Когда мне было примерно столько же, сколько вам… Вам двадцать два, да? Я киваю, внимательно следя за выражением ее лица. – Я знаю. Посмотрела до нашей встречи. Я уверена, вы сделали то же самое, – говорит она, подмигивая. – Когда мне было столько же, сколько вам, я встречалась с молодым человеком из Принстона. Он хотел, чтобы я поступала с ним в Гарвард, он собирался на юридический. Я думала, это очень лестно, что он зовет меня с собой, и видела его большой потенциал. Поэтому я сказала да, а вскоре он сделал мне предложение.

Итак, Гретхен можно любить. Радостное известие.

– Это было за годы до социальных сетей и до того, как все стали вывешивать фотографии колец, едва обручатся. Тогда все было более личным. Меня тошнило при мысли о том, что придется рассказать друзьям и родным о предстоящем замужестве. Он был не то.

– И что вы сделали? – Я смотрю на крупный рубин на ее безымянном пальце. Она ловит мой взгляд и с любовью покручивает кольцо.

– Я сказала ему, что совершила ошибку. Что не могу выйти за него. И он отправился осенью в Гарвард, а я поехала в Гондурас преподавать английский.

– Ух ты.

Она вздыхает.

– Вот почему список так важен, Саша. Мне не подходит просто мужчина. Мне нужен именно тот самый мужчина. Лучший из возможных. Иначе стоит ли делить с кем-то жизнь.

Мне не по себе из-за того, что я осуждала ее списки. Я не знаю, что сказать.

Она выпрямляется, хотя я не думала, что можно выпрямиться еще сильнее.

– Разорванная помолвка преподала мне один урок.

– Какой?

Гретхен изгибает руку над столиком и любуется на рубин.

– Не стоит полагаться на мужчину в вопросах украшений. Каждая женщина должна баловать себя чем-то прекрасным, если может себе это позволить. – Она дает мне усвоить сказанное, а потом снова открывает папку. – А теперь я хотела бы обратиться к наиболее подробным пунктам раздела Б.

Когда мы через час выходим из бара, Гретхен указывает мне дорогу к метро, а сама идет в противоположную сторону, домой. Я переживала, что встреча затянется до момента, когда мне нужно будет руководить свиданием Эдди и Дайан, но я успеваю как раз вовремя. Я вынимаю телефон из сумочки и собираюсь позвонить Эдди, но на экране горит имя Адама. У меня тут же краснеют щеки. Он оставил голосовое сообщение; не могу вспомнить, когда Джонатан последний раз так делал. Я нажимаю воспроизведение, и его теплый голос наполняет мой слух.

«Привет. Просто очень хотел поблагодарить тебя за прошлую ночь. Может, я как-нибудь могу продлить полосу удач и увидеться с тобой два вечера подряд?»

Первый порыв – пискнуть «да!» и прыгнуть в поезд, чтобы с ним встретиться. Потом я себя останавливаю. Девушки должны изображать недоступность или что-то в этом роде. Но это кажется такой чушью. Я больше не хочу играть по правилам.

«Привет, – печатаю я. – Я чудесно провела с тобой время. А что до сегодня… может, у тебя счастливый день. Я еду из Кэрролл Гарденс, но вернусь на Манхэттен через 45 минут, если тебя это устроит».

Я перечитываю сообщение, потом еще раз, затем отправляю. Меня трясет. Знобит. Я страшно хочу, чтобы он отозвался. Я быстро иду по тротуару, словно, ускорив шаг, как-то приближу его ответ – смешно же. Парни никогда не пишут сразу. Но вот же, через минуту мой телефон звякает, как я хотела. Сердце колотится в горле. Это Адам.

«Бруклин? Тогда встретимся возле станции Нассо-авеню в Гринпойнт. Я хочу тебе кое-что показать».

Конечно, есть проблема. Я обеспечиваю свидание Эдди, так что не могу спуститься в метро, потому что там может пропасть связь и я не смогу ответить на звонок. А идти отсюда до Гринпойтн целую вечность. Так что я беру такси. Потом запишу на счет «Блаженства».

Усевшись на заднее сиденье, я набираю Эдди, и он отвечает насморочным: «Алло?» Даже жаль, что я не могу дать ему платочек.

– Привет, это Саша. Просто проверяю, как дела перед знакомством с Дайан.

Голос мой сам собой звучит радостно; я так, пожалуй, и работать лучше начну.

– Ну, я готов к свиданию. Я всего в квартале от бара. Все в силе?

– Конечно. Она вас ждет не дождется.

Эдди издает звук, похожий на рык. Я не знала, что люди могут издавать такие звуки.

Мы обсуждаем логистику. Я отправляю его в бар «Метс», который, как я посчитала, будет идеальным местом, чтобы Эдди чувствовал себя в своей тарелке. Место, которое «Блаженство» даже близко не одобрило бы: ничего выпендрежного – просто выпивка и никакого изощренного приключения для клиентов (задача приключения, как я узнала, в том, чтобы растопить лед и дать паре тему для разговора, что-то еще, кроме того, почему они так отчаянно одиноки, что им пришлось обратиться в «Блаженство»). Но я знаю, «Метс» им понравится.

Я пишу Дайан, что Эдди возле бара, и она через несколько минут сообщает, что уже почти дошла. Я вздыхаю с облегчением. Потом повторяю процедуру с Минди и Гордоном.

– Привет, куколка, – отвечает Минди. – Как ты сегодня?

Я застываю, сглатываю и сосредотачиваюсь на том, что ей можно рассказать.

– Да так, как всегда. Только что встречалась с новой клиенткой.

– Как ей повезло, что у нее есть ты.

– Ой, Минди, ладно тебе. В общем, я так рада, что вы встретитесь с Гордоном…

Оставшийся путь до Нассо-авеню проходит мирно, и я неприлично много думаю об Адаме: о его вчерашних прикосновениях, о его теле рядом с моим во время сна, о том, как нужно поздороваться (обнять? поцеловать в щеку? в губы? Если бы только я, матчмейкер, знала правила свиданий). Я останавливаюсь на поцелуе в щеку.

Выйдя из такси, я замечаю его: он прислонился к чугунной ограде у входа на станцию. Он в узких джинсах и белой футболке, на руке висит черная кожаная куртка. Будь в уголке его рта еще и сигарета, я бы приняла его за Джеймса Дина.

– Не верится, что я тебя вижу второй раз за день, – говорит он, оглядывая меня с ног до головы. – Повезло мне.

Я так хочу выглядеть крутой и спокойной, но не могу. Я блею в ответ:

– И мне.

Его пальцы бродят по моим бедрам, потом обхватывают меня за талию и привлекают для настоящего поцелуя. Обниматься с ним – все равно что угнездиться в старом уютном свитере. От Адама пахнет чем-то земляным, пряным и мужским. Я могла бы целовать его вечно, но он отстраняется. Берет меня за руку, переплетает пальцы с моими. И мы идем.

– Я хотел сводить тебя на бруклинский Ночной Базар, – говорит он. – Бывала?

– Нет, а что это?

– И ты себя называешь жительницей Нью-Йорка. Видимо, придется переселенцу с юга побыть экскурсоводом.

Мы проходим пару кварталов мимо бейсбольной площадки с вытоптанной травой, мимо двухэтажного бара, мигающего бледно-золотыми огнями на фоне сумрачного фиолетового вечернего неба. Улицы мне смутно знакомы. Наверное, я тут напивалась на втором курсе, когда мы с Кэролайн каждые выходные проводили в новом уголке Бруклина, ища крутые домашние вечеринки, которые устраивали студенты, пишущие дипломы по моде, и чуваки, клявшиеся, что вот-вот выпустят альбом электронной музыки. Но сейчас еще рано – такая публика начнет тут кучковаться только через несколько часов, – так что на улицах, кроме нас, почти никого.

Мы доходим до кирпичного склада, который растянулся на весь квартал. Вышибала у входа просит наши документы, смотрит на мои на полсекунды дольше, потом штампует нам запястья и машет, чтобы проходили. Я привыкла, что меня проверяют, а Адам явно нет. Внутри все заставлено прилавками: я вижу вывески винтажной одежды, самодельных украшений, гурманского попкорна, крафтового пива, мастера тату, пинг-понга, лазер-тэга и тому подобного. Группа в углу играет рокабилли.

– Потрясающе, – говорю я Адаму.

Мне нравится, как моя рука лежит в его, я не хочу расставаться.

– Так и думал, что тебе понравится, – отвечает он и расплывается в довольной улыбке. – Решил, ты знаешь почти все крутые места для свиданий на Манхэттене, так что это может тебя удивить.

Мы обходим прилавки, восхищаемся украшениями, едим попкорн с кунжутом и васаби из одного пакета; у меня пощипывает губы. Адам поднимает аляповатую рубашку для боулинга из 50-х, прикладывает к себе и поворачивается ко мне.

– Роскошно, а?

Вид у него нелепый.

– Нет, но если скучаешь по одежде времен своего детства, то давай покупай.

Шутить над возрастом опасно, но мне кажется, он оценит шутку.

– Ой. Прости, забыл, что ты носила подгузники, когда Клинтон принимал присягу.

Я останавливаюсь у лотка с винтажными джинсами.

– Не совсем.

– Тебе было… сколько…

Он умолкает и считает.

– Меня еще не зачали, – подсказываю я.

Он вешает рубашку с оглушительным принтом обратно на стойку. Стонет.

– Точно же, точно.

Я всматриваюсь в его лицо. Взгляд у него по-мальчишески мягкий, но на лбу едва заметны морщинки. Он, застеснявшись, отводит глаза, и я не могу не думать, что младше меня у него никого не было. У меня-то точно не было старше.

– Сыграем в пинг-понг, – говорю я, подводя его к дальнему углу склада, подальше от предательских разговоров. – Я тебя сделаю.

– Да ладно.

– Это не вопрос.

– На что поспорим, чтобы было поинтереснее?

– Отлично. Победителю поцелуй?

– Я рассчитывала, что ты меня и так поцелуешь, – флиртую я.

Он громко и от души хохочет, и его смех разрывает гул толпы.

– А ты задира, да?

Столы для пинг-понга находятся за углом, в комнате, от пола до потока украшенной яркими граффити. Я недостаточно крута, чтобы тут находиться. Адам достает из бумажника пятерку, чтобы расплатиться, и приносит ведерко шариков и две резиновые ракетки. Я подаю через стол с громким «цок!»; Адам бросается в сторону, чтобы отбить.

– Жду не дождусь своего поцелуя, – бросаю я.

Когда я побеждаю, он кладет ракетку на стол и подходит ко мне, чтобы обнять. Убирает волосы мне за ухо, гладит пальцем по щеке, поднимает мое лицо за подбородок. Адам так близко, что я чувствую жар, исходящий от его кожи. Когда он наконец наклоняется для поцелуя, мне хочется растаять у него в объятиях. В голове звучит настойчивый голос, напоминающий, что это неправильно по многим причинам: он – бывшая пара для моей клиентки; я познакомилась с ним благодаря «Блаженству»; я свободна ровно неделю и три часа; и это не что иное, как компенсация. Но кто сказал, что компенсация должна быть пустой интрижкой?

Мы заплатили за полчаса пинг-понга, так что у нас еще двадцать минут, и мы какое-то время гоняем шарик. Адам начинает лучше отбивать мои подачи – но ненамного. Когда я выигрываю еще одну партию, мы сдаем ракетки и шарики и возвращаемся в основное помещение склада. Мне нравится идти с ним сквозь толпу. С ним так легко и естественно быть частью пары.

Мы обходим оставшихся продавцов. Адам замедляет шаг возле прилавка с подвесками-кристаллами и заводит беседу с мастером, женщиной за сорок в круглых очках в черепаховой оправе. Он спрашивает, сама ли она делает украшения, где она этому научилась, давно ли торгует на Ночном Базаре. Все это время он большим пальцем по кругу гладит мою ладонь. Это так приятно.

В конце концов мы направляемся к выходу. Небо снаружи стало полуночно-синим. Идем мимо кварталов низких кирпичных зданий и складов. Выходим к воде на гринпойнтском пирсе. Напротив, за Ист-Ривер, светится силуэт Манхэттена. Фантастический вид, огни нового Всемирного торгового центра, Эмпайр-Стейт и Крайслера миллион раз отражаются в рябящей воде.

– Роскошь, правда? – говорит Адам, подходя сзади и обвивая меня руками.

Я опираюсь локтями на ограждение и стараюсь запечатлеть этот момент в памяти.

– Дух захватывает.

– Совсем как от тебя.

Когда мы целуемся, он опускает меня, прогибая назад, как в экранизации Николаса Спаркса. У меня кружится голова, и не только от того, что я откинулась назад. От сладкого отмщения, от понимания, что со мной можно обходиться правильно, не просто игнорировать, отодвигать в сторону и предавать. В эту секунду карма разворачивается в мою пользу. Руки Адама гладят мое тело и крепко меня обнимают.

Ученые должны выпускать Адама в таблетках и продавать девушкам, которым недавно разбили сердце. Почему, какого черта Минди его отвергла?

И словно в ответ, в сумочке звонит телефон. Это точно или Эдди, или Минди – кто бы это ни был, я не хочу отвечать.

– Ты не возьмешь? – спрашивает Адам, пропуская мои волосы сквозь пальцы.

– Ммм, нет.

Я снова его целую, но телефон не умолкает. Вызов внезапно обрывается, когда Адам принимается целовать меня в шею. Мобильник оживает снова.

– Ладно, ответь, – говорит Адам, выпрямляясь, но не убирая руку из заднего кармана моих джинсов.

– Хорошо, хорошо. Уверена, это по работе.

И это, разумеется, Минди. Адам бросает взгляд на экран, видит имя и хмыкает:

– Давай, поговори с ней.

Я мешкаю. Кто-кто, а я знаю, каково это, когда тебя бросают ради звонка по работе. Я отхожу от Адама и прекрасного вида на пару шагов.

– Алло?

– Саша! Ты. Просто. Гений.

Я глубоко вздыхаю с облегчением:

– Правда?

– Я провела с Гордоном чудесный вечер. Он такой милый. Такой умный. Такой британец! О, этот акцент, он меня просто сразил наповал.

– Понимаю, он просто чудо, правда?

– Он уже что-нибудь про меня сказал? – судя по голосу, она нервничает.

– Пока нет. Я завтра получу сведения.

– Ох. Так трудно ждать. Я не то что очень хочу ему понравиться, я-то знаю, что я потрясающая и могу уйти, если его не заинтересовала. Но я… – она делает паузу. – Я, пожалуй, думаю, из этого может что-то выйти. Может быть.

– Это же отлично, Минди.

– Но продолжай устраивать мне встречи с другими мужчинами. Я хочу продлить подписку на месяц. Еще два свидания, хорошо?

– Конечно, увеличим шансы.

Адам опирается локтями на ограждение, тихо качает головой и улыбается.

– Фантастика. Доброй ночи, куколка, до связи! Чао.

Я пробую слово на язык:

– Чао.

Кладу телефон обратно в сумку и поворачиваюсь к Адаму; мне неловко, хотя я точно не могу сказать почему.

– Как прошло свидание Минди?

– Голос был довольный. Прости, тебе, наверное, дико про нее слушать?

– Я ее обменял на лучшую.

Он идеален.

У него мы умудряемся не трогать друг друга достаточно долго, чтобы открыть бутылку вина и устроиться на диване. На часах почти полночь. Разговор течет легко, с Джонатаном так никогда не бывало. Оказывается, гораздо проще поддерживать обычную беседу, если не приходится сперва заучить словарик финансовых терминов, – кто бы мог подумать? Адам слушает про всякие глупости, которые парни несут в Тиндере, про поездки по Европе во время стажировки, про то, как я провалилась на отборе в команду чирлидерш, когда только начала учиться в старшей школе. Когда я говорю, что занималась журналистикой, он весь озаряется.

– Ты читала новеллу в последнем New Yorker?

– Эээ… нет.

– Ты что, правда?

Ощущение такое, что его застали врасплох. Он тянется, чтобы найти в журнале, лежащем на кофейном столике, нужную страницу.

– Вот, это правда крутой автор.

Я делаю вид, что просматриваю новеллу. Ощущение как на втором курсе, когда один из преподавателей по анализу текста был молодым и симпатичным и мне хотелось произвести на него впечатление. Мы с Адамом встречаемся глазами, и мне кажется, что я должна быть с ним честной, пока не втянулась еще глубже. Я ковыряю заусенец на пальце, чтобы не смотреть на Адама, пока говорю. Если поделиться тайной, мы будем нести ее уже вдвоем.

– Знаешь, я ведь… технически… не имею права встречаться с тем, с кем познакомилась по работе. Политика компании, все такое. Это, в общем, чушь собачья, но я просто подумала, что ты должен знать.

– Ты просто звезда своей конторы, – отзывается он. – Нет, я правда не хочу, чтобы у тебя из-за меня были неприятности. Но я тоже…

Он запинается. Дальше он говорит медленно и размеренно, словно нервничает и хочет точно формулировать.

– Ты мне нравишься, Саша. Понимаю, прошло всего несколько дней, но ты удивительная.

Я стараюсь не перестать дышать. В квартире вдруг делается очень жарко.

– У меня не будет неприятностей, если в «Блаженстве» не узнают.

– Точно?

Черт, эти большие карие глаза. Как расплавленный шоколад. Мне не по себе от того, что я нарушаю единственное правило, которое четко оговорила Пенелопа. Но когда Адам здесь, передо мной, невозможно серьезно оценивать риски.

– Точно, – слышу я свой голос. – Ты мне тоже нравишься.

Он ставит бокал на столик, потом забирает мой и опускает его на пол. Встает, помогает мне встать с дивана, потом привлекает к себе и целует. Поднимает меня, чтобы я могла обхватить его ногами. Обычно я бы подумала о своем весе, если бы меня вот так подняли на руки, но он просто великан. Он сможет.

– Так ты уверена, что это совершенно запрещено? – спрашивает он, горячо дыша мне в ухо.

– Совершенно.

Адам относит меня в спальню, ногой закрывает дверь и бросает меня на кровать.

Глава 17

Лучшее в отношениях с Адамом – это переписка. Я понимаю, что следует говорить не это – должен ведь быть секс, да? – но через неделю после свидания в Гринпойнт Кэролайн запросила «вечер для девочек», и от разговоров о наших с ним сообщениях у меня голова идет кругом. Мы с Кэролайн сидим по-турецки на диване, едим из пакета холодную нарезанную индейку, пьем из пластиковых стаканчиков белое вино. Мы поставили на паузу серию «Брод Сити», которую уже видели, и Кэролайн рассказывает о своем вчерашнем свидании.

– Все прошло на удивление… здорово? – говорит она. Вид у нее и воодушевленный, и смущенный. – Он расспрашивал про меня, заплатил за напитки, пока я ходила в туалет, а утром прислал сообщение с вопросом, когда мы снова увидимся.

– Шокирующе нормально.

Она яростно кивает, сворачивая рулетиком еще ломтик индейки.

– Прикинь?

– Мне нужно знать, как его зовут?

– Знаешь, может быть. Оуэн.

– Ты думаешь, он тебе нравится? Или просто удивляешься, что он сделал все, как надо?

– Я точно не знаю, – она откидывает голову. – Я об этом как-то не думала.

Подруга выводит на экран профиль Оуэна на Bumble и дает мне телефон – Оуэн и правда выглядит шокирующе нормальным. Учился в Мичигане. Работает в рекламе. Судя по фотографиям, у него множество симпатичных свитеров и набор таких же нормальных, как он, друзей. Когда я возвращаю Кэролайн сотовый, она несколько секунд смотрит на экран с улыбкой. Я пользуюсь минуткой, чтобы взглянуть на собственный мобильник; как я и надеялась, меня ждет сообщение от Адама.

Звучит безумно, да? Девушке нравится парень. Девушка пишет парню. И он тут же откликается. Если Джонатан отвечал меньше, чем через пять часов, я считала это успехом.

«Какие планы на вечер, мисс?» – спросил Адам минуту назад.

Я ничего не могу поделать: сразу улыбаюсь во весь рот, краснею, у меня приятно все обрывается в животе. Я забыла, как это – сходить по кому-то с ума, но это вот такое торнадо всепоглощающих физических ощущений, постоянно. Я не нарадуюсь его сообщениям. Мы виделись неделю назад, и я соскучилась. Вот за этим Кэролайн и гонялась все последние годы – за головокружительной радостью от того, что позволяешь себе влюбиться в того, кто тебя действительно достоин.

– Это Адам? – спрашивает она немного резковато.

Я прижимаю телефон к груди.

– Как ты догадалась?

Она закатывает глаза, потом со вздохом берет мобильник, надувает губы и хлопает ресницами, передразнивая меня.

– Да брось, Саша.

– Он просто… мне нравится. Я ничего не могу с этим поделать.

У нее мрачнеет лицо.

– Я думала… – она отводит глаза, берет стаканчик с вином и отпивает. – Ладно, проехали. Глупо.

– Что?

– Да ладно.

– Нет, что?

Она стискивает зубы.

– Я просто думала, что мы наконец будем одинокими, вместе. Знаешь, будем этим наслаждаться. Как раньше.

Я вспоминаю время до встречи с Джонатаном. Вторник – вечер пива за доллар в «13-м шаге» в Ист-Виллидж, когда бар наводняют толпы студентов Нью-Йоркского университета и выпускников чуть за двадцать, которым еще предстоит найти для выпивки места получше. Весь бар забит народом, который залпом осушает кружки между липкими деревянными столиками. Однажды мы с Кэролайн придумывали с ходу новые имена и истории каждый раз, когда нас пытались клеить заплетающимися языками очередные парни. Мы были Тейлор и Даниэль, танцовщицы у шеста, только что сошедшие с самолета из Индианаполиса; или Офелия и Констанс, девушки из высшего света, зависавшие в дешевом баре а-ля «Простая жизнь»; или Джорджия и Мари, потерянные близнецы, разлученные при рождении и удочеренные разными семьями, и вот впервые встретившиеся в большом городе. Мы это делали, чтобы знакомиться с мужчинами, но, когда я вспоминаю тот вечер, я вообще едва их помню. Помню только, как у меня от подавленного смеха сводило живот, когда я старалась держать лицо, слушая, как Кэролайн выдает эти дикие истории.

Я пересаживаюсь на диване лицом к Кэролайн.

– Я никогда не расхочу быть твоей подругой, – говорю я. – Никогда. Не важно, одна я или с парнем.

– Знаю, знаю, – Кэролайн встает с дивана, чтобы убрать индейку обратно в холодильник и, возможно, чтобы не пришлось смотреть мне в глаза. Когда она отворачивается, я быстро отправляю Адаму сообщение.

«Сегодня девичник, – быстро печатаю я. – Завтра?»

Кэролайн возвращается на диван, помахивая бутылкой вина в одной руке и банкой мороженого в другой.

– Я виделась с Адамом раза три, Кэролайн. Это ничего не меняет в нашей дружбе.

Она пожимает плечами и снимает с паузы сериал.

На следующее утро я случайно оказываюсь на идеальном свидании. Гретхен прислала мне по имейлу список событий и мероприятий, которые ожидаются в городе в августе, они выстроены в хронологическом порядке и размечены разными цветами по темам (рестораны и бары голубым, то, что происходит на открытом воздухе, зеленым, живая музыка красным, театр фиолетовым и т. д.). «Просто хотела прислать кое-какие предложения для планирования моего первого свидания!» – написала она, прибавив не один, а два улыбающихся смайлика.

Сегодня, 5 августа, в списке значится вечеринка по поводу выхода книги моей новой клиентки, Лили Чанг, писательницы, которая живет в Краун-Хайтс, в Бруклине, и встречается как с мужчинами, так и с девушками. Она ведет колонку об отношениях, что, возможно, делает ее единственной в городе женщиной, чья работа отпугивает потенциальные пары сильнее, чем моя. Когда мы на прошлой неделе встречались выпить, она объяснила, что ее вообще-то не заботит ни качество, ни совпадение с предполагаемыми парами – ей просто нужна забавная история для колонки. Задание устрашающее, так что я его все время откладывала. Неделю спустя у меня так и нет никаких наработок для Лили. Но если я приду на вечеринку по поводу выхода книги, то выражу поддержку клиентке, а еще это будет свидание, которое наверняка произведет впечатление на Адама.

«Сегодня вечеринка по поводу выхода книги Лили Чанг – пойдешь?» – пишу я ему.

«Ты с ней знакома?»

Как мне нравится, что он сразу отвечает. Он дает понять, что я желанна.

«Клиентка».

«Ого. Я слышал, она офигенная. Давай сходим».

Вот так мы и оказываемся в подвале ультрамодного книжного магазина «СЛОВО» в Бруклине. Адам ведет меня вниз по лестнице, направляется прямиком к столу с вином и устраивается среди моря складных стульев с такой легкостью, что я начинаю думать, будто он здесь не первый раз. Публика очень бруклинская: мужчины в замшевых ботинках и кожаных пиджаках, несмотря на то что на дворе август, а у девушек парижские челки, и все они с полотняными сумками с логотипом The New Yorker или каким-нибудь слоганом в поддержку веганства (ЕСТЬ, А НЕ УБИВАТЬ). Я замечаю в дальнем конце зала Лили, у нее невыносимо крутой вид в драных джинсах и винтажной мешковатой футболке Rolling Stones. Я хочу поздороваться, но не успеваю – на наш ряд протискивается женщина за тридцать в темной помаде и присаживается на стул рядом с Адамом.

– Я так и думала, что это ты! – восклицает она, распахивая объятия.

– Привет! Как жизнь?

– Да как всегда. Работаю сейчас над большой вещью. Я не знала, что ты знаком с Лили.

Я не знаю, мерещится мне напевная нота близости в ее голосе или нет.

– Лично нет, – говорит Адам и указывает на меня. – Вообще-то с ней работает Саша.

Женщина первый раз удостаивает меня взгляда.

– А вы что пишете?

– Я не пишу. То есть писала. Но сейчас у меня, понимаете, другая работа.

– А.

Если у нее и была ко мне хоть крошка интереса, теперь ее нет.

– Простите, не представил вас друг другу. Саша, это Кейти, Кейти, это Саша, – говорит Адам. Потом объясняет мне: – Кейти фрилансит для Esquire.

– А вы двое?… – она настаивает. – Вместе?

– У нас свидание, – он берет меня за руку.

– Ой! Я не поняла. Вы такая… – Кейти оглядывает мои джинсовые шорты и потертые босоножки с истончившимися ремешками. – Милая. Ну, желаю приятного вечера.

Она, извинившись, отходит и перемещается к столу с вином.

Мы оба не знаем, что сказать.

– Было неловко, – замечаю я.

– Я не знал, как тебя представить, – признается Адам. – Для «моя девушка» пока рановато.

– Определенно, для «девушки» рано, – соглашаюсь я.

Но, с другой стороны, в уме я уже начала воспринимать его как своего следующего парня. У меня в ноябре день рождения, через три месяца; и я надеялась, что он будет рядом. Может, и нездорово так сразу бросаться в отношения с Адамом. Но с ним так легко и правильно. Я счастлива рядом с ним, а этим летом я не так часто была счастлива. Не хочу в конце концов кончить как Минди и Гретхен: одной в сорок, без детей, со списком на пять листов.

Сотрудница магазина стучит по микрофону в передней части зала.

– Эй, народ. Народ? По-моему, мы готовы начать.

Она представляет Лили, примерно полторы минуты нанизывая комплименты, а потом просит ее прочесть главу из книги. У Лили завораживающий голос, ровный и уверенный, особенно когда она произносит грязные шутки, которыми полны все страницы. Она перебрасывает блестящую гриву волос, когда читает. Не знаю, хочу я писать, как она, или просто желаю быть ею. Лили заканчивает и склоняет голову, а публика аплодирует.

Лили и ведущая говорят о книге, потом призывают публику задавать вопросы.

– Представишь меня Лили? – спрашивает Адам, когда все заканчивается.

Она сидит, как на троне, возле горы книг в глубине зала, подписывая каждый экземпляр красной ручкой. Я неуверенно приближаюсь к ней, и когда оказываюсь на расстоянии нескольких футов, она замечает меня в толпе поклонников. Закончив подписывать очередную книгу, она машет, чтобы я подошла поближе.

Внезапно мне приходит в голову: Лили должна встречаться с кем-то вроде Адама. Я так легко могу представить их вместе – они больше подходят друг другу по возрасту, трудятся в одной сфере и знают одних и тех же людей. Я чувствую себя маленькой и юной, чувствую, как глупо думать, будто у меня с Адамом может что-то получиться. Моя работа – выверять совместимость, пока это не превратится из искусства в науку; я должна понимать, когда пара складывается, а когда нет. Но пока я не преуспела ни с клиентами, ни сама по себе.

– Привет, куколка! – Лили оглядывает Адама с ног до головы. – Так это мой нареченный?

– Ха. Я все еще в поиске, – отвечаю я.

– Я просто поклонник, – говорит Адам, протягивая руку. – Большой поклонник. Адам Рубин. Из Esquire.

– Мне так понравилось, как вы читали, – говорю я. – Хотела бы писать, как вы.

– Зай, ты пишешь? Я не знала.

– Ну, раньше да.

– Ты бы могла рассказывать о работе матчмейкера. Публика это проглотит не жуя.

В ее словах есть смысл. Я вижу, что Адам умирает от желания поговорить с Лили, поэтому позволяю перевести разговор на ее книгу. Его большой палец гладит мою ладонь, пока он говорит, – и она это замечает. За нами выстраивается очередь, так что он берет экземпляр и просит подписать. Что она и делает.

Когда мы с Адамом выходим из книжного магазина, он приподнимает мой подбородок и крепко целует.

– Спасибо, что привела меня сюда, – говорит он. – Ты круче всех.

Странное ощущение – понимать, что видишь себя не так, как другие. Я просто девчонка, притворяющаяся, что справляется с первой в жизни работой и что может выплатить студенческие ссуды. Но для Адама я – девушка с умопомрачительной карьерой, связями с одной из самых скандальных писательниц Нью-Йорка и так безгранично уверенная в себе, что смогла выследить его в баре жарким вечером понедельника.

Если он видит меня так, возможно, я и правда такая.

Я не могу не думать о том, что сказала Лили. Я должна писать о работе матчмейкера. Я лежу без сна, мозг гудит, Адам уже час как спит. Я прокручиваю в уме, что именно я могла бы написать, куда отдать тексты и как, возможно – возможно, не больше, – это вернуло бы меня на писательскую дорогу. Мне не понравилось, как у этой Кейти погасли глаза, когда она поняла, что я зарабатываю на жизнь не писательством.

На следующее утро, глядя, как Адам надевает джинсы и наносит на волосы мусс, я излагаю свой план.

– Ты ведь знаешь, что я пишу, да? – спрашиваю я, стараясь говорить обычным тоном.

– Ммм, – он сосредоточен на волосах.

– Я подумала, может, мне завести колонку, – продолжаю я. – С советами для тех, кто собирается на свидание, исходя из своего опыта матчмейкера.

– Ха! – Он оборачивается, вытирая руки о джинсы. – А это было бы здорово.

– Как думаешь, Esquire заинтересует такая тема?

Он смотрит на меня серьезным взглядом.

– У тебя есть вырезки?

Адам имеет в виду примеры текстов.

– За четыре года.

– Ну, я могу связать тебя с моим редактором.

– Ты это сделаешь?

– Конечно.

Я с визгом висну у него на шее.

– Спасибо, спасибо, спасибо!

Он нежно берет меня за талию.

– Я не сказал, что могу это устроить. Редактор еще должен согласиться.

– Понимаю, – отвечаю я, закатывая глаза. И торжествующе падаю обратно на кровать. – Он согласится. Я знаю, что согласится.

– А ты боевая, – говорит Адам, поднимая бровь.

– Да, я такая. Половина моей работы состоит в том, чтобы заставлять мужчин выполнять мои желания.

– Да ладно.

– Я хотела, чтобы ты встретился с Минди, и ты встретился. А потом захотела, чтобы ты встретился со мной, и ты встретился, – я скрещиваю руки на груди. – То-то.

Адам замирает в дверях, где уже надевал ботинки. Вместо этого он ставит их обратно на пол и ныряет в постель, чтобы меня поцеловать.

– А чего ты хочешь сейчас? – мурлычет он мне в ухо.

Позднее, после того как я приняла у Адама душ, забежала домой покормить Орландо и водворилась в «Бейглы Дэвида», я посылаю имейл Пенелопе, узнать, можно ли мне вообще писать о работе матчмейкера. Я объясняю, что надеюсь пристроить колонку в Esquire – не в качестве работы на полную ставку, а просто как фриланс на стороне.

«Esquire? – отвечает Пенелопа. – Да бога ради. Нам нужны любые упоминания в прессе».

Вот так, прихлебывая кофе со льдом, я набрасываю пример колонки. Я хочу послать редактору Адама, Диего Видалу, пример того, что могу сделать. Слова льются легко; я рассказываю о Марке, инвестиционном банкире, с которым я пила кофе в «Старбаксе» и который хотел встречаться только с худыми грудастыми блондинками, – пишу, изменив имя. Начинаю я с обращения к среднему читателю журнала, который, наверное, не против встречаться с целой командой худых грудастых блондинок-чирлидерш, но потом перехожу к тому, чем подход Марка плох. Марк предстает отчаявшимся и грубым. Девушкам, которые ему нравятся, он не нужен. Ему, наверное, и дают-то не так часто. Затем я предлагаю три решения. Во-первых, свидания – это работа на полную ставку (я поясняю, что это в буквальном смысле моя работа), поэтому лучших результатов добиваешься, если активно предлагаешь себя в приложениях для знакомств и в реальной жизни. Во-вторых, искать стоит партнеров, которые равны вам в успешности и привлекательности. И, наконец, если вы никого не можете найти, обратитесь в «Блаженство».

Я заставляю Кэролайн прочесть колонку дважды, и она ее одобряет после пары незначительных правок. Я посылаю текст Адаму, готовясь к тому, что ему не понравится. Но, о чудо, получаю хороший ответ.

«Черт, а ты хороша. Вот контакты Диего».

Спустя три черновика, я наконец прикладываю к письму колонку и отправляю. Я провела столько времени, глядя, как мужчины, с которыми я встречаюсь, занимаются карьерой. Пора заняться своей.

Глава 18

Любой может пойти на свидание. Это не трудно. Вы с кем-то встречаетесь или идете к кому-то домой, не важно. Но, чтобы превратить ряд свиданий в отношения, нужна цепь маленьких побед: познакомиться с друзьями; пофотографировать друг друга; условиться не встречаться ни с кем другим. Если дать парням волю, они и не подумают сделать ни один из этих шагов. Девушкам нужно тщательно рассчитывать, как продвигать едва оперившиеся отношения, не спугнув парня. Так что в субботу днем, когда Адам спрашивает, свободна ли я вечером и хочу ли на концерт, я иду на просчитанный риск.

Мы с Кэролайн устроились на расстеленном в парке на Вашингтон-сквер пляжном полотенце, чтобы позагорать в шортах и верхе от бикини. Она листает Cosmo, а я набрасываю вторую колонку для Esquire, если вдруг Диего понравится первая.

– Эй, – говорю я, тыча в ее руку стаканом кофе со льдом, – у тебя вечер занят?

Она отрывается от статьи о вибраторах.

– Может, вечеринка у Виктории и Грэма по поводу новоселья.

Итак, началась миграция выпускников в Бруклин. Виктория и Грэм – не пара в обычном смысле слова (он был президентом Дельта-Лямбда-Пси, гей-братства), но их никто не видел врозь.

– А как насчет сперва поужинать в «Тортуге»? – спрашиваю я.

– Ты же знаешь, я не хожу на вечеринки, не заправившись.

– Я хочу познакомить тебя с Адамом. Сегодня в «Тортуге».

Она поднимает брови.

– Ого. Конечно, зови его.

С одобрения Кэролайн я осторожно печатаю приглашение, стараясь, чтобы оно прозвучало совершенно обыденно.

Мы с Кэролайн сегодня ужинаем в нашем любимом мексиканском заведении. Присоединишься перед концертом?

И, не давая себе времени передумать, отправляю. Я слишком нервничаю из-за ожидания ответа, чтобы вернуться к колонке. Вместо этого я смотрю на три серые точки, означающие, что Адам набирает сообщение. Они исчезают, меня охватывает паника. Я что, слишком много прошу, желая познакомить Адама и Кэролайн? Через десять секунд точки снова появляются, и слова Адама унимают мое колотящееся сердце.

Не вопрос. Пиши адрес.

Вот так и выходит, что семь часов спустя мы с Кэролайн оказываемся в нашей любимой кабинке в глубине «Тортуги». Я сижу на дальнем диванчике, спиной к стене, чтобы видеть дверь и не пропустить, когда придет Адам. Кэролайн размещается напротив. Щеки у нее розовые от солнца. Понимающий официант с хвостиком приносит нам кувшин «Маргариты» со льдом прежде, чем мы успеваем попросить. Я сосредотачиваюсь на том, чтобы разлить холодный напиток по трем желтым пластиковым стаканчикам, чтобы отвлечься от переживаний.

– Просто расслабься, – шепчет Кэролайн, глядя, как я упорно поднимаю стаканчики к глазам, чтобы убедиться, что налила во все поровну. – Твое дерганье передается и мне.

– Прости, – отвечаю я.

Я ставлю выпивку на стол и начинаю вместо этого ковырять незаживший заусенец.

– Это просто я, немножко бомбической мексиканской еды и горячий чувак, который уже от тебя без ума, – успокаивает меня Кэролайн. – Выдыхай.

– Я просто надеюсь, что вы двое поладите… – начинаю я, но резко смолкаю, когда вижу, что в крошечный ресторан заходит Адам.

Он пробирается в глубину, наклоняется, чтобы целомудренно поцеловать меня в щечку, и протягивает руку Кэролайн.

– Я столько о тебе слышал, – тепло произносит он.

– Я тоже. В смысле это очевидно, – отвечает Кэролайн.

Адам садится на диванчик рядом со мной.

– Спасибо, что пришел, – говорю я.

Он пожимает плечами:

– А как иначе.

Встречаться с парнем, который выполняет обещания, – это так ново.

Адам рассматривает стены, оклеенные карандашными рисунками, пестрые оранжевые столики, желтые висячие светильники. Столы стоят близко друг к другу, в заведении полно людей, которым тут достаточно удобно, чтобы скинуть ботинки и сесть со скрещенными босыми ногами.

– Тут как дома, – объясняю я.

Разговор ненадолго прерывается, пока Адам читает меню. Мы с Кэролайн можем его по памяти рассказать наизусть, поэтому смотрим на Адама, потом друг на друга, пытаясь понять, что говорить. Мне так отчаянно хочется, чтобы все прошло хорошо. Такое ощущение, что на карту поставлено очень много.

– Знаешь, Кэролайн, наверное, полагается премия за находку или что-то такое, – выпаливаю я.

– За что? За меня? – Адам поднимает глаза; ему смешно.

– Она написала тебе первое сообщение на Тиндере, – поясняю я.

– Ты матчмейкер, которая сама себя просватать не может?

– Да ладно тебе. Я могу. Кэролайн просто показывала мне, как пользоваться Тиндером, а там оказался ты, – объясняю я.

– Так я говорил… с ней? – озадаченно спрашивает Адам.

Кажется, что с того вечера прошли годы. Столько всего случилось.

– Ну, затем со мной. А еще с моей коллегой, Джорджи. Но потом со мной, в реале.

– Когда ты меня загнала как зверя, – с улыбкой говорит Адам.

Если бы он знал, сколько я про него разнюхала. Мы с Кэролайн уже посмотрели дом его родителей в Зиллоу (желтое ранчо, три комнаты, три ванные) и нашли на Pinterest доску его девушки из колледжа, там все крутится вокруг оформления детской ее новорожденного сына.

– Не жалуйся. Я тебя привела сюда, к лучшему кувшину «Маргариты» на Манхэттене.

– За это я и выпью, – говорит Адам, поднимая стаканчик.

Мы чокаемся. Потом официант приходит принять заказ, и Адам спрашивает Кэролайн про ее пилотную серию. Говорит, что сам пытался написать подобное много лет назад – я понятия не имела. Разговор переключается на программу для создания сценариев, Final Draft, на писательские группы и вечно задающих вопросы агентов. Я наблюдаю за тем, как они находят общие темы. Я сразу вижу, когда Кэролайн не считает парня за человека; тот, кому она кивает и поддакивает, в жизни этого не распознает, но я слишком хорошо ее знаю, меня не обмануть. Похоже, ей правда интересно то, о чем говорит Адам. Она искренне улыбается, и глазами тоже. Меня штырит от того, что мой любимый человек и новый в моей жизни парень вроде начинают ладить.

Официант ставит на стол тарелки, заваленные закусками, окруженными лужицами гуакамоле и сметаны.

Пока Адам смотрит на свое блюдо, официант беззвучно спрашивает у него за спиной:

– Новый парень?

Я краснею. Я не могу ответить, чтобы Адам не заметил.

Но официант еще не закончил.

– Клевый.

Мы с Кэролайн ходим в «Тортугу» уже четыре года. Не важно, живем мы в общежитии или в собственной квартире. «Торгтуга» всегда была для нас домом вдали от дома. Я не знаю, что они добавляют в «Маргариту», но здесь все всегда хорошо. Иногда сюда заходил и Джонатан – а потом и Мэри-Кейт с Тоби, но не было никаких сомнений, чьим это место останется после разрыва. Странно видеть, как Адам поглощает начос с говядиной там, где когда-то ел кесадильи Джонатан.

Но из этого может что-то получиться. Я вполне вижу, как Адам встраивается в мою жизнь там, где был Джонатан. Он исполняет роль Потенциального Бойфренда легко и очаровательно; парни Кэролайн – вроде Уэсли, художника по расплавленному сыру с той вечеринки на крыше, – обычно не вписываются, и я никак не могу понять, что подруга в них находит. Они ставят ее в неловкое положение. Но Адам поддерживает беседу, задает Кэролайн правильные вопросы и ведет себя как джентльмен. Я горжусь тем, что он здесь. За разговором и едой он закидывает руку мне на плечи и вытягивает под столом ноги – кажется, ему здесь удобно.

После ужина мы стоим у ресторана. Адам обнимает меня за талию; Кэролайн стоит в шаге от нас.

– В Роквудском мюзик-холле сегодня играет группа, – говорит Адам. – В духе The Strokes, но новая. Гитарист просто отличный. Я про них недавно писал, и их пиарщица сказала, что я могу заглянуть с компанией.

– Отлично, – говорю я.

– Кэролайн, пойдешь? Я уверен, третий билет дадут без проблем.

Она колеблется, зачесывает волосы рукой.

– Я зайду к Виктории и Грэму на новоселье. Присоединюсь к вам позже?

– Да, увидимся, – говорю я.

– Увидимся, – Адам отпускает меня, чтобы ее обнять.

Надеюсь, он серьезно.

Кэролайн идет на восток к метро, а мы с Адамом сворачиваем за угол, в Нижний Ист-Сайд. Когда я благодарю за знакомство с Кэролайн, он пожимает плечами:

– Да ладно. Она классная. И я знаю, сколько она для тебя значит.

– Как сестра.

– Я понял.

На секунду повисает тишина. Мне даже неловко, насколько я счастлива, что Адам принял мое приглашение и встретился с Кэролайн. Я хочу видеть в этом подтверждение того, что я действительно ему нравлюсь, но еще я не хочу понадеяться попусту и ошибиться. Нельзя дать сразу двоим мужчинам растоптать меня за одно лето.

Пиарщица, женщина в черном, с планшеткой в руках стоит рядом с вышибалой у двери в заведение. Когда Адам подходит, она окликает его по имени.

– Ты все-таки пришел! – взвизгивает она. Потом объясняет охраннику: – Все в порядке, они со мной.

Я не великий меломан, но даже мне приходится признать, что круто, когда горячий парень проводит тебя на горячую концертную площадку горячим летним Нью-йоркским вечером. Внутри уже толпится народ, на сцене группа из четырех человек на фоне красной стены: три парня в белых, как у Адама, футболках и кожаных куртках и девушка в длинном шифоновом платье, сжимающая микрофон. Я высокая, но не настолько, чтобы наслаждаться видом из задних рядов. Я встаю на цыпочки, чтобы все разглядеть получше.

– Давай посмотрим с балкона, – говорит Адам, указывая на лестницу, ведущую на второй этаж.

Я иду за ним сквозь толпу к паре кресел, выходящих на сцену. Место идеальное. Официантка приносит два пива.

– От Сары, – говорит она.

– Это пиарщица, – объясняет Адам.

Пиво освежающе холодное – и бесплатное.

– Знаешь, я никогда не думал, что у меня будет такая жизнь, – признается Адам, придвигаясь поближе, чтобы я слышала его поверх шума. – Я по-прежнему кажусь себе никем из Атланты, который как-то пробрался в эту жизнь мечты.

– Понимаю, – отвечаю я. – Поверь, понимаю.

Пять лет назад я едва ли могла вообразить, что буду жить в Нью-Йорке. И уж конечно не представляла, как приятно торкает, когда находишь многообещающую пару для клиента «Блаженства», или уютную тишину, какая бывает в спокойный вечер с Кэролайн дома, или радость от того, что кладешь голову на плечо Адама, когда группа внизу оживает и начинает выступление.

Глава 19

Три недели спустя моя первая колонка выходит на Esquire.com. Я не думала, что можно пересилить восторг от моего имени, набранного над колонкой, – не думала, пока не увидела свое имя на чеке. Двести долларов за раз, колонка оказалась прибыльнее, чем устройство целого свидания. И удовлетворения от нее тоже больше. Она даже набрала достаточно просмотров, и Диего попросил написать следующую.

Я придумала псевдонимы для Эдди и Дайан и рассказала их историю, которая с каждым днем становилась все очаровательнее. Я бы не сказала, что их первое свидание прошло гладко – он подавился моцареллой, когда она назвала его «башковитым», и ему пришлось выйти из бара и давиться, пока не удалось откашлять жареный сыр и прийти в себя. Но каким-то чудом они оба захотели увидеться снова и пересекли границы своих округов, чтобы пообедать на Статен-Айленде. И еще раз, когда сели на паром, на метро и на автобус, чтобы попасть на игру «Метс» в Квинсе.

– Невероятно. Дайан… нужен я? – задыхаясь, спросил Эдди как-то вечером по телефону.

Вопреки всему он оказался ей нужен.

Говорил он как шестнадцатилетняя девочка, рассказывающая о свидании. Им было еще далеко до официального объявления себя парой, но они друг другу достаточно понравились, чтобы сходить на несколько свиданий, а это было куда больше моих ожиданий от большинства подобранных пар. Я думала, что Эдди будет самым трудным клиентом, но он оказался самым легким. Самым счастливым. Он пошел на свидание с Дайан без списка требований, ни о чем не мечтая, поэтому смог оценить ее настоящую. Может, в этом ключ ко всему: приспосабливаться к тому, что дает жизнь, а не искать то, чего в ней нет.

Я пока еще думаю, о чем будет третья колонка. Конечно, есть Минди, которая сходила с Гордоном на второе и третье свидания, но все еще хочет встречаться с другими парнями. Есть Крисси, банковская служащая, которая громко попросила свести ее с мужчинами, которых интересует связывание и доминирование (группа мамаш в кардиганах, планировавшая благотворительный аукцион для своих деток за соседним столиком кафе, так и пороняла челюсти). Есть Бретт, гей, политический консультант с улыбкой торговца подержанными машинами и впечатляющим выступлением на последнем заседании национального демократического комитета, которому нужна быстрая, как во вращающейся двери, смена впечатлений, чтобы спустить пар после целого дня кампании. И есть еще Марго, светская львица, которая встречается только с музыкантами, она хвасталась долгой интрижкой с Канье Уэстом и роняла туманные намеки на дружбу с Бейонсе. Я свела ее с любимым диджеем Анны Винтур, мускулистым парнем, работавшим моделью, но она его отвергла, когда тот признался, что его любимая книга всего лишь «Код да Винчи». «Я встречаюсь с интеллектуалами», – процедила Марго.

И есть Горемыка Гретхен, как я ее в последние дни про себя называю, которой нужен умелый теннисист, проведший много времени за границей и которого при этом боженька наделил прекрасной фактурой Джона Хэмма и кучей денег. Я привела ей частного финансового консультанта, который после колледжа вел теннисную секцию в швейцарской школе-интернате и год жил в Буэнос-Айресе. Наутро после свидания она с ноткой извращенного удовольствия в голосе отбарабанила по телефону обо всех его недостатках: да, он играл в теннис, но мало практиковался с 90-х; да, жил за границей и говорит на трех языках, но ей не показалось, что он жаждет съездить в ее любимые страны.

Она прислала дополненную версию списка с пометками, поясняющую, в чем именно мистер Инвестиционный Фонд не удовлетворил ее требованиям. И еще одну с примечаниями, после того как не удалось свидание номер два (ее привели в ужас его манеры и поведение за столом), и другую, когда не удалось свидание номер три (она сказала, что ее «отвлекали» темные круги под его глазами), и потом снова одну, когда плохо прошло свидание номер четыре (ей не понравилась «аура негатива»). В последнее время я отвечаю на ежедневные звонки Горемыки Гретхен помимо крайне подробных писем, на которые надо писать ответы длиной в тысячу слов, чтобы должным образом осветить все пункты в списке ее вопросов. Кэролайн шутки ради подсчитала, сколько я получаю в час, работая с Гретхен, и обнаружила, что я зарабатывала бы в восемь раз больше, переворачивая бургеры в «Макдоналдсе». Какая прелесть.

Не все клиенты у меня настолько запоминающиеся. Большинство тех, кого Адам зовет «женщинами из „Секса в большом городе“». Мы все прекрасно знаем этот типаж: от тридцати до сорока, умницы, куча друзей, хорошая карьера, расписание битком набито обедами с выпивкой, выходными в Хэмптоне и занятиями в модных тренажерных залах. Почти все они еврейки, решившие выйти замуж и обзавестись детьми пять лет назад. Я обнаружила несколько особо блестящих мужских особей на JDate и прогоняла их через «женщин из „Секса в большом городе“», пока не совпала ни одна пара. Я устраивала свидания с Митчеллом, педиатром, который по выходным волонтерит в приюте для бездомных; Ари, графическим дизайнером с безупречной фигурой; Ноем, старшим финансистом, у которого невероятно мимишный терьер и который был бы уже женат, будь он сантиметров на пять повыше.

Адам подошел бы по всем статьям, но я его больше ни с кем не сводила. Я добавила заметку к его профилю в базе «Блаженства», поясняющую, что он «с кем-то встречается» и никто из матчмейкеров не должен к нему обращаться.

Так. Адам. Адам, Адам, Адам. Может, Париж и город любви, но, клянусь, нет ничего более волшебного, чем узнавать кого-то в свете мерцающих огней Нью-Йорка. Уэст-Виллидж создан для долгих прогулок рука в руке, замедлений перед магазинами белья и поцелуев на набережной. Крыша его дома в Челси идеальна для питья вина под звездами. Центральный парк был задуман, чтобы валяться солнечными субботами на траве в купальниках, а весь округ Манхэттен придуман, чтобы заскакивать в кафе с бейглами и заказывать «со всем и посыпкой» горяченькими, прямо из печи.

Мы провели вместе столько времени, краснея и говоря о том, как нам повезло найти друг друга. Когда мы ездили на север города, в «Серендипити», за горячим шоколадом со льдом и снова принялись за эту тему, девушка за соседним столиком закатила глаза и громко кашлянула в нашу сторону. Мы переключились на более земные проблемы, касаясь друг друга ногами под столом. Такое увлечение случается раз в жизни.

Вот как Нью-Йорк проверяет чью-то любовь или хотя бы похоть: если ты готов вынести вонь горячего гниющего мусора, плывущую над Юнион-сквер в тридцатиградусную жару, чтобы поехать на другой конец города и заняться сексом в душной квартире, где нет кондиционера, ты понимаешь, что это все всерьез. Ура, получилось. Поздравляем, следующий ход: накопите двести долларов и отправляйтесь в «Клейнфилд» за большим белым свадебным платьем. Мазальтов.

Так проходит остаток моего лета: днем безумная работа матчмейкера, ночью водоворот романа. К сентябрю я уже не сплю в своей постели. Кэролайн не возражает; она встречается с Оуэном почти в том же темпе. Я практически каждую ночь остаюсь у Адама. Он предлагает спать в одной из его рубашек при условии, что я ничего не буду под нее надевать, но я выбираю спать голышом. Жесткие белые рубашки, как и Финансовый район, и небоскребы Мидтауна, и таблицы по-прежнему болезненно напоминают мне о Джонатане.

Он пытался со мной связаться. Несколько недель после свадьбы нас отмечали на фотографиях в Фейсбуке, и меня от этого чуть не выворачивало. Потом он пробовал звонить. Я не брала трубку, и он писал сообщения, предлагая выпить кофе и все обсудить. На них я тоже не отвечала, и меня штырило от того, как же здорово его отшить. Интересно, он чувствовал то же самое, оставаясь допоздна в офисе, когда у нас были планы?

Чем больше опыта я набираю в качестве матчмейкера, тем хуже думаю о мужчинах в целом. За неделю я говорю с десятками парней, и большей частью это просто кошмар. Финансисты называют встречи сразу с несколькими женщинами «диверсификацией портфолио». Но профессия тут ни при чем, все они одинаково плохи. Присылают сообщения, о смысле которых приходится гадать из-за орфографических ошибок, требуют, чтобы их знакомили с самыми привлекательными особями, несмотря на то, каким мусором выглядят сами, и считают, что, сколько бы я ни упоминала своих клиентов, я сижу в Тиндере для собственного удовольствия.

В сравнении с ними Адам – это мечта. С ним легко, весело, у него куча историй про приключения юности. Он появляется, когда обещает. Он внимателен. Даже если весь день приходится разбираться с депрессивными одиночками на работе, с ним я обо всем забываю.

Пока мои мысли мечутся между Адамом и Джонатаном – как бывает каждый день, – Диего сообщает новости. У него есть вакансия для автора, пишущего об отношениях и свиданиях. Не хочу ли я попробовать? Я тут же высылаю резюме. Когда он отвечает через несколько часов и просит пройти редакторский тест – так называется на профессиональном жаргоне набор идей и примеры текстов, – у меня просто нет слов.

Я корячусь с заданием четыре дня, едва успевая посмотреть Тиндер во время еды, и отсылаю его Диего, прежде чем соображаю, что всерьез претендую на работу.

Глава 20

Лето выдалось суматошным, и я скучаю по тому, как раньше виделась с Кэролайн – как со своим сиамским близнецом, как в колледже. Часы, которые я время от времени провожу в нашей квартире, больше не совпадают с ее графиком, поэтому сегодня, в воскресенье после Дня труда, она прислала сообщение, приглашая пообщаться во время ее смены во «Власти цветов». Я была на ее работе несколько раз, там сроду никого не бывает, только иногда заглянет какая-нибудь гибкая женщина с ковриком для йоги и бутылкой комбучи в сумке, но так ничего и не купит. И точно, когда я приезжаю, в магазине пусто. Он находится в нескольких шагах от тихой, обсаженной деревьями восточной Девятой улицы. Внутри приглушенный свет, деревянные скрипучие полы, а вдоль стен стоят банки с измельченной ерундой, хлопьями и порошком всякой фигни, излечивающими боли и хвори и ублажающими богов. Внутри пахнет как во снах Шейлин Вудли.

Кэролайн сидит на барном стуле за прилавком и смотрит чью-то историю в Snapchat.

– Привет, – говорит она, отрываясь от экрана. – Секунду… ох. Ты сегодня смотрела Snapchat Кайли Дженнер?

– Нет. А надо?

– Не-а, тебе вообще-то будет неинтересно. Садись, расскажи, как неделя прошла. Уже ведь неделя, да? С ума сойти. Я тебя больше совсем не вижу.

Я проскальзываю за прилавок и опускаюсь на барный стул рядом с Кэролайн. Она рассказывает последние новости. Довольно успешный телевизионный сценарист подписался на ее Твиттер, и ее мама думает, что это явный признак того, что Сеть возьмет ее пилот (ага, а то). Ей нравится Оуэн, но он пока не предложил встречаться только друг с другом, поэтому она отвечает на все «хочешь секса?» от мальчиков-трахальщиков в Тиндере: «Нет, я ищу серьезных отношений». Двое написали: «О, круто, удачи». Двое промолчали, еще трое настаивали на сексе, а один попросил голые фотки. Но ей по крайней мере было не скучно. Еще у нее депрессия. Лучший момент за неделю был, когда во вторник парень на кассе забыл пробить ей пинту мороженого.

– Ну, в общем, вот так. Такие дела. А у тебя что?

– Вчера познакомилась с друзьями Адама. Один из них, Райан, пригласил нас поужинать.

– Типа к себе домой?

– Да, на ужин.

– У него типа есть обеденный стол?

– Да. И стулья к нему, одинаковые.

Кэролайн грызет уголок ногтя, обдумывая сказанное. Мы обходимся переносным карточным столиком и двумя складными стульями.

– Ого.

Судя по тону, ей скучно.

Я понимаю, подруге надоело говорить про Адама, но мне нужно выговориться – я ведь не могу про него рассказать матчмейкерам или моим грустным одиноким клиентам.

– В общем, Райан работает в консалтинге, и у него милая однокомнатная квартирка в Ист-Виллидж, он живет с девушкой. Они пригласили несколько пар, и…

Кэролайн фыркает, чтобы не подавиться травяным чаем, который пьет.

– Пар? Вы теперь пара?

– Ну, технически нет. Но у меня такое ощущение, что скоро будем.

Она не улыбается.

– Саша, прошло сколько, три недели, как ты рассталась с Джонатаном?

Я оборонительно скрещиваю руки на груди.

– Почти шесть.

Я вообще-то посчитала.

Кажется, она собирается огрызнуться, но тут дверь открывает покупательница в выцветшем комбинезоне. Кэролайн бросает на меня испепеляющий взгляд, потом поворачивается и приветствует поситительницу сиропно-сладким тоном:

– Здравствуйте, добро пожаловать во «Власть цветов». Ищете что-нибудь особенное?

Женщина качает головой и подходит рассмотреть стеклянные контейнеры с набором трав: репешок, люцерна, корень ашвагандхи – и это только малая часть.

– Хорошо. Дайте знать, если вам что-то понадобится.

Кэролайн снова разворачивается ко мне.

– Детка, я за тебя беспокоюсь, – шепчет она. – У тебя и времени-то не было отойти от Джонатана.

– Все в порядке, – шепчу я в ответ.

– Нет. Ты должна страдать.

– Кэролайн, я же сказала, все хорошо. Я правда счастлива с Адамом, – я сильно прикусываю губу, чтобы не сорваться на нее.

– Нет. Разрыв отношений нужно пережить.

– Ах да, я забыла. У тебя было столько долгих, плодотворных отношений, кому знать, как не тебе, да?

Кэролайн съеживается. Такое ощущение, что я ее ударила, и я хочу извиниться, но она ведь просто не понимает. Самые серьезные отношения у нее были с гитаристом из университетской группы на втором курсе, он никогда не посвящал ей песен и стал ее игнорировать после того, как они спали полгода. Она даже до сих пор о нем иногда говорит, но утверждает, что сейчас считает его музыку «слегка переоцененной».

– Слушай, Кэролайн, прости. Не надо было мне этого говорить.

– Не надо, – резко отвечает она. – Но ты сказала.

Покупательница приближается к прилавку с маленьким темным флаконом, на этикетке которого написано «Радость в бутылке!».

– Просто интересно, можете ли вы мне рассказать, как это действует. В составе только вода и спирт.

Кэролайн берет склянку и читает мелкий шрифт на обратной стороне.

– Ну да. Но еще здесь следовые количества зверобоя и лимонного бальзама, а они улучшают настроение.

Вид у покупательницы скептический.

– Это очень успокаивает, – добавляет Кэролайн, отдавая флакон обратно и едва сдерживая раздражение в голосе.

– Хм, – женщина проводит пальцем по ценнику: 17.95. – Спасибо, – произносит она, разворачиваясь в своих биркенштоках и направляясь на улицу.

В магазине повисает неловкое молчание.

– Я никогда не говорила, как тебе вести себя в отношениях, – тихо произношу я, глядя строго вперед, чтобы не смотреть Кэролайн в лицо. – Поэтому не думай, будто знаешь, что лучше для меня.

Она ахает:

– Ты издеваешься? Ты матчмейкер. Ты на жизнь зарабатываешь, указывая людям, как вести себя в отношениях, что смешно до истерики, потому как у тебя с ними полный бардак.

Я закатываю глаза. Дело в том, что она права.

– Я знаю, знаю. Но с Адамом все в порядке.

– Ты бросила Джонатана и в тот же день переключилась на недоступного мужика, который на одиннадцать лет тебя старше. Знаешь, это не слишком здорово звучит.

– Но он мне правда нравится.

– Еще бы, – вздыхает Кэролайн. – Он мне тоже понравился, когда мы встретились. Но это просто нездорово – сразу бросаться на нового парня, когда с Джонатаном все так чудовищно закончилось. Ты была никакая.

Сейчас не время говорить, что я по-прежнему роюсь в Инстаграме Кэссиди Грир. В углу фотографии, которую она опубликовала в прошлый четверг, явно видна мужская рука – держит чертово домашнее органическое бискотти, из-за чего ее подписчики так и загудели. Она с кем-то встречается? Кто это? Или это просто брат? У нее вообще есть брат? Нет, она точно с кем-то встречается. Фу. Я не понимаю, Джонатана это рука или нет. Думаю, его. Точно его. Я ненавижу Кэссиди.

– Слушай, я не хочу ссориться, – продолжает Кэролайн. – Я просто за тебя беспокоюсь. По-моему, ты цепляешься за Адама, чтобы не быть одной.

– Ммм. Спасибо, – я делаю паузу. – Мне пора. Минди попросила пойти с ней в обеденный перерыв по магазинам. У нее очередное свидание в выходные, и ей нужно что-то надеть. Надеюсь, твоя смена пройдет нормально.

Я беру сумочку и телефон и встаю, собираясь уходить.

– Я тебя люблю! – кричит вслед Кэролайн, когда за мной захлопывается дверь.

Терпеть не могу ссориться с Кэролайн. Я ее люблю больше всех на свете и знаю, что она меня тоже. Но мы прожили вместе несколько лет, мы всем делились, а значит, знаем, как укусить друг друга побольнее. Слово «дружба» не описывает наших отношений, мы больше похожи на сестер, по крайней мере, я считаю, что так бывает с сестрами. Думаю, у нас это навсегда. И из-за этой стабильности, этой безопасности так легко обмениваться злобными репликами. Прощение само собой разумеется.

Я бреду по улицам Ист-Виллидж, среди баров и бутиков, на Юнион-сквер, чтобы сесть на метро и доехать до Блумингдейла, где собираюсь встретиться с Минди в час дня. Поезд подходит к перрону, как только я спускаюсь на станцию. Я прыгаю в вагон и втискиваюсь на сиденье рядом с парой в ярких кроссовках и с рюкзаками, изучающей карту. Туристы.

Зайдя в Блумингдейл, я обнаруживаю непрочитанные сообщения. Первое от Минди.

«Опаздываю на две минуты!!! – пишет она. – Прости-прости, увидимся».

Следующее сообщение от Мэри-Кейт. Она со мной не связывалась после свадьбы – отчасти потому, что они с Тоби уехали в Тулум на медовый месяц, отчасти потому, что я не знаю, как теперь быть с нашей дружбой, раз мы с Джонатаном больше не вместе.

«Зайки, мне нужно выбрать украшения для статьи об аксессуарах, которую мы готовим в журнал. Они мне все нравятся, я не могу выбрать, ха-ха. Выберите на ваш вкус, спс».

Она прислала фотографию в чат подружек невесты. Я так понимаю, это означает, что мы можем по-прежнему дружить, если я захочу.

Все остальные подружки уже ответили. Я открываю снимок. Шесть колец на черном плюше: круглый бриллиант в розовом золоте, продолговатый сапфир в платине, бриллиант-груша с мерцающим ореолом. Большинство слишком вычурные, мне бросается в глаза самое простое. Бриллиант в желтом золоте.

«Желтое золото просто роскошь», – пишу я.

«Классика. Шик. Тиффани. Отличный выбор», – соглашается Мэри-Кейт, добавляя ряд эмодзи-бриллиантов.

Странный способ возобновить дружеские отношения, но такая уж Мэри-Кейт. Она не любит погружаться в неприятные эмоции. Чем вернее она сможет избежать настоящих чувств, тем лучше; они с Джонатаном в этом похожи.

– Привет, куколка!

Голос Минди разносится по магазину. Она спешит ко мне, облаченная в платье цвета розового фламинго и серебристые лодочки.

– Еще раз прости, что заставила тебя ждать, – она целует меня в обе щеки. – На работе просто дурдом. И я чувствую, что заболеваю, а это совершенно недопустимо. Я отказываюсь сейчас болеть. Так что пошли по магазинам! Я хочу к свиданию новое платье, а у меня всего час до следующей встречи.

Я иду за ней, когда она со знанием дела устремляется по женскому этажу, берет фиолетовое платье в пол, маленькое синее с открытыми плечами и ворох черных. На ценники она вообще не смотрит. Вручает платья продавщице, которой чуть за двадцать, и та тащит их в примерочную. Я плетусь за Минди, щупая мягкий кашемир и гладкую кожу, и пытаюсь поддерживать разговор, как будто я ее подруга, а не наемная помощница. Но разговор односторонний: она стрекочет про церемонии на Рош ха-Шана, про подругу, которая по непонятной причине съезжает из квартиры с фиксированной платой в Верхнем Ист-Сайде, про детокс на соке асаи, который хочет попробовать, и так далее. Мы разбираем ее свидания с Гордоном, выжимая все возможное из того, как он обращался с официантом и из продолжительности прощального поцелуя на пороге ее квартиры.

Болтовня ни разу не касается моей жизни. Она знает основное – откуда я, где училась, – но больше я ничего не рассказываю. Так проще. Я прислоняюсь к двери напротив примерочной и смотрю, как Минди выпархивает в каждом наряде по очереди.

– От этого я просто без ума, – объявляет она, выходя в третьем черном платье.

Разрез так открывает ноги, что я волнуюсь, не дефект ли это в одежде.

– Но я думаю, не слишком ли это.

– Немного чересчур, да, – заключаю я. – Это ведь просто ужин.

– Да, но почему не появиться во всей красе?

Она идет к тройному зеркалу в конце ряда примерочных, встает на пьедестал и изгибается, чтобы рассмотреть платье со спины. Потом глядит на меня с ужасом и прикладывает руку к животу.

– О боже. Мне нехорошо. Мне нужно…

Она зажимает рот и мчится по коридору к маленькому черному мусорному баку. Сбрасывает крышку, и ее рвет внутрь. Продавщица отпрыгивает. Я, наверное, должна помочь, но мысль о том, чтобы подбежать к ведру рвоты… фу.

– Простите, простите, ради бога, – в панике говорит Минди, поднимая крышку мусорки, закрывая и возвращая ее на место. Она вытирает рот тыльной стороной руки. – По-моему, я что-то подхватила.

Я робко подхожу к ней и глажу по спине круговыми движениями. Она очень бледна.

– Как неудобно, – шепчет она. – Пойдем отсюда.

Она спешит обратно в примерочную, чтобы переодеться. Продавщица улыбается самой фальшивой улыбкой, какую я видела в жизни, и лживо-радостно говорит:

– Надеюсь, вам станет лучше!

– Прости, – говорит Минди, когда мы выходим на Пятьдесят девятую улицу. Она исчезает за углом, а я сажусь в метро, намереваясь остаток дня провести за звонками и Тиндером.

Я настолько погружена в собственный мир – наушники, музыка на полную громкость, темные очки, – что едва замечаю прислонившуюся ко входной двери моего дома фигуру в синем костюме с жесткими плечами. Я собираюсь пройти мимо, но тут она приходит в движение, сует свой блэкберри в карман и делает два быстрых шага.

– Привет, – говорит Джонатан, и лицо его становится задумчиво-неловким.

Меня бесит то, как он до сих пор на меня действует. В животе все обрывается, кожа на плечах покрывается мурашками. Это животная реакция, бей или беги, и я должна бежать. Но ноги будто приклеены к асфальту. Если я пройду мимо него, не обратив внимания, то никогда не узнаю, чего ему нужно, – а мне невольно любопытно. Я отступаю назад и крепко скрещиваю руки на груди.

– Привет, – отвечаю я.

– Я понимаю, ты, наверное, думаешь, что я тут делаю, – он как-то подозрительно спокоен.

– Учитывая, что днем ты обычно не покидаешь пещеру с летучими мышами в «Голдман Сакс»? Да.

Он делает глубокий вдох, и размеренность его голоса наводит на мысль, что он репетировал речь, которую собирается произнести.

– Я все время думаю о том, как у нас все получилось, и я еще раз хотел тебе сказать, что виноват. Я правда все испортил. Но я порвал с Кэссиди и удалил Тиндер. Я больше не буду глядеть на сторону, обещаю. Это была худшая ошибка в моей жизни.

Мне удается пропищать что-то вроде: «Ох».

Он принимает это за добрый знак. Его глаза вспыхивают голубым огнем.

– Я не должен был относиться к тебе как к чему-то само собой разумеющемуся. Знаю, тому, что я сделал, нет оправдания, но я хочу все исправить, если ты позволишь. Я хочу провести остаток жизни, исправляя то, чем тебя обидел, потому что ты этого стоишь. Я не встречал больше таких, как ты, Саша. Ты заставляешь меня иначе смотреть на мир, ты смеешься над моими ботанскими шутками и поддерживаешь меня, несмотря ни на что.

Я начинаю понимать, что сейчас произойдет, но не знаю, как с этим быть. Это тот роскошный романтический поступок, которого я должна бы хотеть, но не уверена, что хочу. За спиной у Джонатана бездомный без рубашки толкает магазинную тележку со всяким хламом. Я должна высматривать в глазах Джонатана, насколько он искренен, следить за малейшими оттенками его голоса, но я не могу. Меня будто парализовало. Словно все мое будущее – и будущее Джонатана, и, возможно, будущее Адама – сосредоточено в том, что сейчас случится, а я не чувствую себя достаточно уверенной, чтобы прямо сейчас ответить Джонанату. Я не знаю, чего хочу; знаю только, что решение необходимо принимать быстро.

– Понимаю, звучит безумно, но я не мог больше ни дня прожить, не сделав этого. Я должен это сказать, даже если ты меня ненавидишь, даже если скажешь «нет».

Он опускается на колено и вынимает из кармана черную коробочку. Меня одновременно затапливает паника и охватывает полное онемение; я вижу, как дрожат мои руки, но не чувствую своих пальцев. Он открывает коробочку, показывая кольцо, ярко сверкающее на солнце, – бриллиант, который я сегодня выбрала в сообщении Мэри-Кейт, лежит передо мной в бархатном гнезде, зажатый в руке Джонатана.

– Саша Голдберг, ты выйдешь за меня?

Глава 21

Я вваливаюсь в квартиру. У меня трясутся колени. Орландо, испугавшись шума, спрыгивает с дивана и мчится прочь. Я слышу, как в конце коридора шелестит душ.

– Кэролайн? Кэролайн? – я роняю сумку на пол и несусь в ванную. Стучу в дверь кулаком. – Кэролайн? Мне очень нужно с тобой поговорить.

Черт, пофиг, если я увижу ее голой. Я открываю дверь. Кэролайн взвизгивает.

– Господи, Саша, это ты?

Она высовывает голову из-за занавески. Подводка и тушь расплылись под глазами и потекли грязными ручейками, в волосах пена от шампуня.

Хочу держать себя в руках, но не удается. Я достаточно долго пытаюсь унять дрожь в руках, чтобы открыть черную бархатную коробочку. Кэролайн ахает. Я еле дышу и хватаю воздух ртом.

– Джонатан. Две минуты назад. Сделал предложение.

Голос у меня звучит все выше и истеричнее.

– О боже, Саша. Что ты ответила?

– Я не знала, что сказать! Я не могла произнести «да», но и «нет» говорить не хотела.

Я захлопываю коробочку. Не хочу на нее даже смотреть.

– Ты – что?!

– Я не знаю! – или из-за кафельных стен голос звучит скорбно, или мне правда грустно. – Я не знала, что ответить.

Кэролайн заводит голову под воду, чтобы смыть шампунь.

– Дай мне две секунды. Я сразу выйду, обещаю.

Я почти не возмущаюсь, почему она сию же секунду не выпрыгнула из душа. Пытаюсь плюхнуться на диван в гостиной, но чтобы сидеть, нужно не двигаться, а этого я сейчас не могу. Орландо подкрадывается и обнюхивает мои ноги. Когда я его поднимаю, он минуту лежит у меня на руках, но потом замечает на стене муху и вырывается, чтобы за ней погнаться. Глупо чувствовать себя отвергнутой котом. Я хожу по комнате и думаю об этом, стараясь разобраться в дикой мешанине у себя в голове.

Предложение Джонатана – это безумие. Мы не вместе. Не хочу быть девушкой, которая терпит измены, а если приму его назад, это будет сигналом, что об меня можно вытирать ноги. Что случится, если сказать «да»? Я приду домой однажды через десять лет и обнаружу Джонатана в постели с другой? Только тогда все будет хуже. Мы будем вместе жить. Мы будем женаты. У нас будут дети. Я не могу стать миссис Колтон. И к тому же я теперь с Адамом. Всего несколько недель, но у нас все совсем по-другому – и хорошо. С Джонатаном я себя чувствовала надоедливой, мне как будто приходилось выпрашивать кусочки его времени и внимания, а с Адамом я себя ощущаю особенной, желанной, важной – этим нужно наслаждаться. Я не хочу притворяться, скрывать свое путаное и скромное начало, и все такое. Это важно. Мне кажется, из отношений с Адамом – а наши отношения явно скоро станут официальными, так? – может что-то получиться.

Но будет неправильно просто отбрасывать больше двух лет с Джонатаном из-за нескольких недель веселья с Адамом. То, что я полюбила Джонатана, было самым весомым опытом в моей жизни. Он облажался, но он пытается все исправить. И, несмотря на то что я влюбляюсь в Адама, мне не хватает близости, которая была с Джонатаном: когда я понимала, кто из его коллег прислал имейл, по громкости стона; когда заранее знала, что он закажет в ресторане. Наверное, с Адамом тоже может быть так. Но это будет не то же самое. Он не будет Джонатаном.

Когда я звоню маме, я чувствую себя маленькой девочкой, тянущейся за спасительным одеялом. Ей не нравится Джонатан, и она всегда призывала меня наслаждаться тем, что я молода и свободна, поэтому я не предполагаю всерьез обсуждать с ней за и против. Просто пускай она скажет, что в итоге все сложится хорошо, как бы я ни поступила. Я хочу, чтобы она меня обманула. Телефон звонит и звонит, но в итоге переключается на голосовую почту. Раздается сигнал записи, и я впадаю в панику.

– Мама, Джонатан сделал мне предложение, перезвони, – выпаливаю я.

И вешаю трубку.

Я слышу, как стихает душ, и минуту спустя щелкает дверь ванной. Мокрые ноги Кэролайн шлепают по деревянным полам, когда она бредет по коридору. Она завернута в фиолетовое полотенце и не потрудилась оттереть со щек следы подводки.

– Я тут подумала и поняла, что ты не сможешь все рассказать без выпивки, – объявляет она и встает на цыпочки, чтобы достать с верхней полки бара бутылку водки. Она протягивает ее мне – ни бокала, ни тоника.

Мы садимся на диван, я откручиваю крышку и делаю один быстрый глоток, прежде чем объяснить, что произошло.

– Он ждал возле дома, извинился за то, что я чувствовала, за свое пренебрежение и за то, что изменил. Потом встал на колено и вытащил кольцо. И попросил выйти за него замуж.

– Твою мать, – Кэролайн берет у меня бутылку и пьет.

– Я обалдела и не знала, что сказать. Он ведь не мог стоять на коленях дольше, не знаю, десяти секунд? Казалось, вечность прошла. Я попросила его встать.

– Так ты ответила «нет»?

Я отпиваю еще и качаю головой:

– Нет. Я сказала, что мне нужно время, чтобы все обдумать.

– Но ты взяла кольцо. – Кэролайн тянется, берет коробочку и осматривает кольцо. – Ни хрена себе, какая роскошь.

Не буду отрицать. В моей ленте стали попадаться помолвки (уже, твою мать). Я не знаю, сколько стоит обычное помолвочное кольцо, но настолько выдающееся точно недешево.

– Я не хотела его принимать. Я пыталась отдать его назад, но Джонатан буквально отказался забирать. Сунул руки в карманы.

– Ого.

– У меня так тряслись пальцы, что я его чуть не уронила.

– Надень, дай я погляжу, – говорит Кэролайн, протягивая мне коробочку.

– Нет. Не могу. Я не сказала «да».

– И что?

– Если я надену кольцо, все будет слишком взаправду.

– Да ладно. Тебе что, даже не интересно, как оно смотрится?

Она выхватывает у меня коробочку и вытаскивает кольцо из бархатного гнезда. Когда она надевает его на мой вялый палец, у меня по позвоночнику пробегает холодок.

В прошлом году я нашла на полке в спальне Джонатана его университетский перстень. Темный, из полированного золота, покрытый черными надписями. Я надела его на большой палец, единственный, с которого оно не соскальзывало. Джонатан никогда прямо не давал разрешения его взять, но мне нравилось носить это кольцо; я наслаждалась тем, как весомо оно чувствуется на руке. Мне нравилось видеть, как оно мелькает над клавиатурой, когда я печатала на занятиях. Я чувствовала себя крутой, когда девочки, посмотрев на него пару раз, все-таки спрашивали.

– А, это просто университетское кольцо моего парня, – говорила я, стараясь, чтобы это прозвучало будто между прочим, хотя ощущения у меня были куда серьезнее.

То, что я носила его украшение, давало такое сказочное чувство связанности и взрослости. Через три недели я вырубилась на вечеринке, потеряла его и решила, что оно пропало. Джонатан, наверное, разозлился, хотя ничего и не сказал. Пару дней спустя оно обнаружилось у меня в постели, и я тут же его вернула. Мы больше о нем не говорили. Его украшения на мне были слишком символичны.

Но теперь у меня этот бриллиант. Кольцо немножко маловато, нужно повернуть и потянуть, чтобы его снять. Я убираю драгоценность в коробочку.

– Что будешь делать? – интересуется Кэролайн.

Я вываливаю все: что не могу позволить себе вернуться к Джонатану, хотя и скучаю по былому, но и Адам мне нравится. Сложно все это уложить в голове. Я плыла по течению и, когда проснулась сегодня утром, не знала, что принесет этот день.

Кэролайн поджимает губы.

– Ты любишь Джонатана?

Тот же вопрос мне задала на свадьбе миссис Колтон. Со временем ответить на него не стало проще.

– Любила. Правда любила. Может, и сейчас тоже. Не знаю, я…

Лицо у Кэролайн делается осуждающее. Когда Джонатан мной пренебрегал, она всегда говорила, что я заслуживаю лучшего. Хуже всего было в прошлом году, когда у нас с Джонатаном был непростой период. Он опять меня кинул, и Кэролайн его назвала «бойфрендом с семидесятипроцентной скидкой». Как будто я купила его на распродаже, потому что никто не хотел брать за полную цену. Я так и не смогла это забыть.

Я пытаюсь ей это объяснить.

– Я люблю в том смысле, что мы всегда неравнодушны к своей первой любви.

Она обдумывает сказанное.

– Но сейчас ты его не любишь, так?

– Я… – Ох. Ну почему это так сложно? – Я на него зла.

– Так и должно быть.

– Ох, поверь, я понимаю, что он мудак. Он облажался. Ну и что с того? Джонатан живой человек. Он бы не стал делать предложение, если бы не хотел провести со мной всю оставшуюся жизнь.

Кэролайн смотрит на меня в упор.

– Ты за него извиняешься?

Вместо ответа я отпиваю еще из бутылки. Так проще.

– Саша, он у тебя за спиной трахнул другую. Когда ты его пригласила к родителям на выходные, он соврал, не поехал и снова ее трахнул. Как ты вообще можешь думать о том, чтобы выйти за него замуж? Ты правильно сделала, что бросила его. Я так тобой гордилась.

О господи. День был жуткий. Иногда, пытаясь уснуть, я вижу, на сколько градусов опустились углы его рта, когда он понял, что я от него ухожу. Как у него погасли глаза. Как он стиснул зубы. Как повсюду разлетелись орехи. Даже сегодня, возле двери, когда я не приняла его предложение, у Джонатана опять сделалось такое же лицо. Кэролайн все еще разглагольствует обо всех промахах, которые он когда-либо совершал, загибая пальцы с обкусанными ногтями.

– Помнишь, в тот раз, когда он поклялся, что поможет с переездом, а потом в последнюю минуту пошел на попятную из-за работы? Было воскресенье! Помнишь, как он уснул и забыл про нашу вечеринку в честь новоселья? Помнишь, как он просил тебя приехать через весь город к нему, потому что ему захотелось секса, хотя следующим утром у тебя был экзамен?

– Кэролайн! Хватит.

Я знаю, у нее еще десятки проступков наготове, но она останавливается и откидывается на спинку дивана, скрестив руки.

– Он несовершенен, я поняла. Я просто хочу сказать… Нельзя принять решение, не учитывая всех тех лет, когда он был очень, очень хорош.

– Два. Два года ты с ним провела. Это не значит, что ты должна отдать ему всю оставшуюся жизнь.

Я поспешно стираю крупную слезу, прежде чем та сбежит по щеке.

– Ты моя лучшая подруга, и мне сейчас нужна поддержка. Не осуждение. Я понимаю, у тебя свои претензии к Джонатану, и это нормально, но мне сегодня не это требуется услышать. Мне необходим тот, кто на моей стороне.

Она крепко и надолго меня обнимает.

– Я всегда на твоей стороне, – бормочет она.

Мой телефон загорается – сообщение от Мэри-Кейт.

«Так что, сестренка?!?! МЫ БУДЕМ СЕСТРАМИ!!!»

Я читаю его вслух. Кэролайн стонет:

– Забудь о ней. Начнешь отвечать, только расстроишься.

И еще эсэмэс, которое я пропустила час назад, от Адама.

«Привет! Сегодня все в силе?»

Мы собирались поужинать, но от перспективы сидеть напротив него за столом меня бросает в пот.

«Может, отложим? Не обижайся, я просто не очень хорошо себя чувствую, мне, наверное, лучше побыть дома».

В чате всплывают сразу три серых пузыря.

«Хочешь, я приеду? Привезу тебе куриный бульон, если ты заболела».

«Спасибо, но Кэролайн обо мне позаботится. Хорошего вечера!»

«Ты уверена?» – отвечает он.

«Все в порядке, спасибо большое, что предложил». У меня сейчас нет сил с ним взаимодействовать. Один мужчина за раз.

«Можем поиграть в доктора».

«Ха. Но я на самом деле болею. В другой раз».

Все сводится вот к чему: я любила Джонатана. И могу когда-нибудь полюбить Адама. А сейчас я просто потеряна. Но мне необходимо принять самое важное решение в жизни.

– Мне просто нужно время подумать, – говорю я Кэролайн. – Ненавижу мужиков. Мы можем просто пока забыть об этом, напиться и обниматься с Орландо, делая вид, что моя жизнь – не мыльная опера?

– Конечно.

Недавно, подыскивая места для свиданий, я наткнулась на «Профессора Тома», спортивный бар в бостонской тематике на Второй авеню, который любой паре, познакомившейся в Тиндере, предлагает напитки «два по цене одного». Мы с Кэролайн настраиваем свои приложения, чтобы они показывали только девушек в радиусе мили. Включаем гламурные и печальные клипы Ланы Дель Рей (слишком громко), пьем водку с тоником из кофейных кружек и роемся в Тиндере, пока не находим друг друга. На это уходит почти час, но сработало! Я торжествующе визжу и смахиваю Кэролайн вправо. Она отвечает тем же и затевает подложный разговор, чтобы убедить бармена, что мы друг с другом только что познакомились. («Привет, я Кэролайн. Как жизнь?») Пять минут спустя мы выходим. Из-за чего бы мы там ни поссорились утром во «Власти цветов», это было вечность назад.

В этом разница между лучшей подругой и парнем: парень официально не считается семьей, пока не наденет тебе кольцо; подруга никогда не будет связана с тобой законом, но она – часть твоей семьи с первого дня.

Когда мы с Кэролайн вплываем в бар, нет еще и шести. В пабе пусто, только два седых мужика сидят в глубине. По телевизору идет игра «Янки» с «Ред Сокс», одна стена украшена спортивными куртками. Мы садимся на неудобные сиденья у стойки.

– У нас свидание, мы познакомились в Тиндере, – объявляю я бармену, худому парню с бородой, в майке «Ред Сокс». Пододвигаю к нему мобильник, чтобы он прочел разговор в Тиндере. – Видите? Можно нам бесплатную выпивку?

– Мы только познакомились, – говорит Кэролайн, напоказ накрывая рукой мою ладонь на стойке.

Бармен смеется:

– Конечно, как скажете.

Может, и не надо было заморачиваться с подбором.

Мы с Кэролайн принимаемся сплетничать о знакомой паре, которая переезжает в студию в Бушуике, три месяца провстречавшись. Звучит чудовищно. Я даю три месяца, пока она не начнет постить грустные цитаты, а он – писать фейсбучные статусы, спрашивая, не нужен ли кому сосед. Бармен подходит, когда мы почти допили, и предлагает повторить.

– За мой счет, – говорит он. – Хотя вы явно тут не на свидании по Тиндеру.

– Простите, у нас очень романтичное первое свидание, и мы прекрасно проводим время, – настаивает Кэролайн, подчеркнуто беря меня за руку.

– На вас большими буквами написано «натуралки». И вы слишком хорошо друг друга знаете для первой встречи.

Он наливает тоник в наши стаканы.

– Ну, может, она и не самая первая, – заключает Кэролайн.

Я наваливаюсь на стойку.

– Ладно. Вы правы. Мы натуралки. Но это ведь нас не дисквалифицирует? – спрашиваю я. – Нам сегодня правда надо.

– Вот как? – он ставит перед нами стаканы и улыбается. – По какому поводу?

Мы с Кэролайн переглядываемся.

– Мой бывший сегодня сделал мне предложение.

– Она не сказала «да», – поспешно добавляет Кэролайн.

– Но и «нет» я тоже не ответила.

Парень поднимает брови и присвистывает. Бармены, я полагаю, слышат на работе всякое. Как и матчмейкеры.

– Это требует выпивки. Погодите, у меня для вас кое-что есть.

Остаток вечера размыт и головокружителен. Потом я смутно вспомню, как выползала из бара, как отчаянно хотела писать и как решила зайти в забегаловку с картошкой фри, но потом вспомнила, что она сгорела из-за взрыва газа, когда мы учились в колледже. По-моему, мы вызвали такси, чтобы не идти девять кварталов до дома, но я не уверена.

Вот в чем я уверена. Когда я просыпаюсь на следующее утро и сажусь в кровати, ощущение такое, словно кто-то лягнул меня в голову. Я просматриваю восемь отчаянных сообщений и прослушиваю две записи голосовой почты от мамы, все они об одном: «Что?! Немедленно мне позвони!!!» Я слишком вымотана и не могу ответить что-нибудь, кроме короткого сообщения: «Не волнуйся, я еще не согласилась. Скоро позвоню».

В душе, где мне следовало было как следует поорудовать мочалкой, чтобы вывести водочный запах, я пятнадцать минут стою под струями горячей воды, проигрывая в уме, как Джонатан опустился на колено. Я не стала ближе к ответу, чем была вчера; в голове еще худший сумбур, чем раньше. Я одеваюсь и водружаю на палец кольцо, просто посмотреть, как оно выглядит. Руки распухли после горячего душа, и золотой ободок больно царапает костяшку.

Глава 22

Когда я заглатываю в «Бейглах Дэвида» свой обычный заказ, уровень моего похмелья снижается с восьми до шести. Я иду в «Блаженство» на еженедельную поверку. Я наконец-то начала догонять остальных матчмейкеров по компетентности. На прошлом собрании я выдала список возможных пар и не задумываясь вспомнила, в барах каких отелей можно заказать столик заранее, а какие работают по наполняемости. Джорджи поинтересовалась, нельзя ли свести ее клиентку с парнем, которого я в прошлом месяце нарыла на JDat, и я смогла внятно пересказать список того, что он не приемлет: никаких помешанных на работе, никого, кто хочет в ближайшие пять лет детей, и нет тем, у кого проблемы с полиаморией (удачи, Джорджи).

Я вхожу в столовую особняка и сажусь в середине стола. Величие штаб-квартиры «Блаженства» на меня все-таки еще действует; я стараюсь не слишком пялиться на сложную лепнину и высокую стеклянную вазу, в которой стоят белые орхидеи. Мы говорим по очереди, рассказываем о том, насколько продвинулись за неделю. Когда доходят до меня, я упоминаю о грядущем свидании Минди и цитирую последний имейл Горемыки Гретхен. На этой неделе она прислала записку, озаглавленную «Предложения, которые могут помочь!» – список из четырнадцати вопросов, которые я должна задавать мужчинам, чтобы выяснить, насколько они эмоционально освободились от своих бывших.

Пенелопа закатывает глаза.

Элисон качает головой.

– Не могу, – говорит она. – Вот просто не могу с ней.

Я закрываю лицо руками, издаю стон и начинаю объяснять про поиски идеального предмета мечтаний Горемыки Гретхен, но меня перебивает Джорджи:

– О господи, Саша. Стой.

– Что?

О нет. Я роняю руки на колени.

– У тебя есть для нас новости?

Тттвввоою ммать. Я забыла снять кольцо, когда выходила из квартиры. Я решаю играть дурочку.

– Да, Горемыка Гретхен совсем двинулась.

– Да ладно, перестань, ты же знаешь, о чем я.

Голос у нее густой, жадный до сплетни, она сейчас – реальное воплощение той флиртующей болтовни, которой завлекает возможные пары в Тиндере. – Что у тебя на пальце?

Я не хочу вываливать коллегам больше моей личной жизни, чем уже показала, но не могу придумать убедительное объяснение, почему у меня на пальце кольцо.

– Эмм… это семейная реликвия. Бабушкино.

Джорджи, лениво развалившаяся на стуле рядом с Пенелопой, вскакивает и подлетает ко мне. Она пугающе быстро двигается для кого-то настолько маленького. Она хватает мою руку и изучает кольцо.

– Детка. Ничего себе бабушка. Ты разве не рассталась с парнем пару недель назад?

В комнате становится тихо. Никто не пишет сообщений и не печатает – все глаза устремлены на меня, и это жутковато.

– Ну…

Она не дает времени на ответ.

– Это от него?

– Эмм…

Первой взвизгивает Элисон.

– О боже! Точно от него!

Джорджи недоверчиво смотрит на меня.

– От него?

Даже Пенелопа отбрасывает привычную деловую маску и подается вперед, опершись на локти; глаза у нее блестят.

– От него?

Такое ощущение, будто я стою перед расстрельной командой. Врать слишком сложно, поэтому я зажмуриваюсь и говорю правду.

– Я порвала с парнем месяц назад, когда Джорджи нашла его в Тиндере, но он извинился и хочет, чтобы мы снова были вместе. Навсегда.

На мгновение в комнате повисает тишина, а потом взрывается какофония радостных воплей и улюлюканья. Некоторые девушки вскакивают и толпятся вокруг меня, чтобы посмотреть кольцо. Все это волнует и пугает. С каждым «О боже!» и «Поздравляю!» кошмар становится все реальнее. Девушки спрашивают, назначили ли мы день свадьбы, и обвиняют меня, что я утаила помолвку от Инстаграма, а меня тошнит. Всплеск внимания должен вдохновлять, но все это неправильно.

– Я не сказала «да», – признаюсь я, сглотнув. – У нас сейчас все сложно.

Шум стихает. Джорджи со знанием дела кивает.

– Скажи «да» просто ради камня, – советует Зои.

– Серьезно, – вторит ей другая матчмейкер.

– По-моему, это романтично, просто супер, – говорит Элисон. – Хотела бы я, чтобы мой бывший вот так вернулся.

Пенелопу все это, похоже, забавляет:

– Дамы, вернемся к работе. Нам сегодня многое нужно обсудить.

Остаток собрания я молчу. Если бы я действительно была помолвлена, все это повторялось бы снова и снова – в соцсетях, и со школьными подругами, и на семейных встречах. Ко мне относились бы как к девушке, у которой есть все: успешный красавец жених, сверкающее кольцо, сказочная работа, идеальная жизнь – хотя так это выглядело бы лишь на поверхности. Внутри тлел бы страх, что у нас с Джонатаном все продлится недолго. Я понимаю, как чувствовала себя после помолвки Гретхен – а я никогда не думала, что у нас будет что-то общее.

Когда собрание заканчивается, я пытаюсь вырваться за дверь, но Джорджи настигает меня одним прыжком.

– Эй, погоди! – кричит она.

Я разворачиваюсь.

Ее всегдашнюю несносную уверенность как ветром сдуло, и я впервые замечаю, насколько она, такая маленькая, похожа на ребенка. Видимо, ей неловко, что она меня так атаковала.

– Я просто… Ты ведь не помолвлена с ним на самом деле, да?

– Вообще-то нет. Может быть. Я пока пытаюсь выяснить. – Понимаю, звучит глупо, но что еще я могу сказать?

Несколько других матчмейкеров выходят из комнаты и идут мимо нас, изо всех сил стараясь подслушать. Джорджи, благослови ее бог, ждет, пока они отойдут достаточно далеко, чтобы снова заговорить.

– Я понимаю, это не мое дело, но тебе нельзя за него замуж, Саша.

– Ты права, это совершенно не твое дело, – отрезаю я, скрещивая руки на груди.

Ладно, когда Кэролайн судит о моей возможной помолвке, но Джорджи – единственная в мире девушка, кроме Крисси Тайген, которая на самом деле может носить такую прическу, – не знает о моей жизни самого главного.

Она отступает, подняв руки.

– Слушай, я не в курсе всей истории. Но помню, как мы нашли его в Тиндере. Мы матчмейкеры, Саша. Мы знаем, как считывать намерения мужчин.

Я фыркаю.

– Да, конечно.

– В Тиндере полно таких парней, как Джонатан. Скользкие типы. Я была на твоем месте, не забывай. Я знаю, каково это – думать, что тебе не достанется ничего лучше мужика, который перед тобой, хотя он – отстой.

Джорджи печально улыбается. Я прислоняюсь к кованым перилам крыльца.

– Он не отстой. Он просто ошибся.

– Слушай, я никогда его не видела, но, судя по всему, он козел. Если ты сведешь, к примеру, Минди с каким-нибудь мужиком, между ними проскочит искра, они начнут встречаться, а потом, через пару недель, ты обнаружишь его в Тиндере, ты разве ее не предупредишь?

– Это не то же самое.

Джорджи меня бесит.

– Почему?

– Потому что я его люблю, вот почему.

Эти слова вырываются сами и повисают в воздухе. Впервые с тех пор, как мы расстались, я призналась, что люблю Джонатана. Я прячу руки в карманы.

– То, что ты его любишь, не значит, что ты от него не уйдешь.

Джорджи говорит это так, как будто ее двадцать шесть по сравнению с моими двадцатью двумя – просто источник мудрости. На другой стороне улицы молодой парень в темном костюме сбегает по ступенькам особняка к такси. Проверяет телефон и ныряет в машину. Еще один Джонатан. В этом городе их полно.

– Мне нужно идти, – говорю я, обходя крошечную Джорджи. – У меня работа.

– Я знаю, ты примешь правильное решение! – кричит она вслед.

Да, да. Как будто это так вот просто.

Чтобы отвлечься от катастрофы, которую представляет собой моя жизнь, я направляюсь в кофейню в паре кварталов, чтобы заняться нашими парами. У каждого баристы на груди плохая татуировка, клиенты приходят с крошечными милыми собачками, которых привязывают к ножкам столов, а холодный кофе стоит вдвое дороже, чем следовало бы. Я делаю заказ и сажусь за лэптоп проверить почтовые ящики.

Пишу ответные сообщения нескольким парням в Тиндер, Bumble и FetLife.com для Крисси, любительницы БДСМ из банка. Первые два ее свидания прошли далеко не идеально: одного она сочла слишком малорослым и хрупким для себя (она крупная), а второго назвала «самым напыщенным идиотом, с которым имела несчастье встретиться». Третий должен быть идеален.

«Похоже, ты бывал во всяких невероятных местах», – пишу я рекламщику, который хвастается отпусками в Таиланде, Исландии и Марокко. Я гонялась за ним три дня, точно не знаю почему. Не то чтобы в нем было что-то особенное, кроме того, что он свободен и быстро отвечает на сообщения. Каждый пользователь сайта знакомств в нашем гребаном мире сообщает, что «любит путешествовать».

«Куда собираешься в следующий раз?» – спрашиваю я.

«Возраст – это просто цифра. Я вовсе не думаю, что ты для меня слишком стар», – вру я сорокасемилетнему мужику, которого обхаживаю. Я не призналась, что говорю с ним ради Крисси из-за предчувствия: кажется, ему не нравятся дамы плюс-сайз. (Он все время подчеркивает, что ему нравятся «спортивные» девушки, как будто женщина больше двенадцатого размера и зайти в спортзал не может.) Я замечаю, что на всех фотографиях он в плотно сидящей бейсболке. «Лысый?» – вношу я в таблицу, в которой отслеживаю возможные пары.

Я уговариваю парня с Bumble на телефонный звонок, чтобы узнать о нем побольше. Его зовут Винс, ему сорок, он химик, и его не пугает перспектива свидания вслепую. Мне нужно вызнать, заинтересует ли его перспектива связывать Крисси и всякое такое. Как это сделать, избежав неловкости? Никак, так что я задаю вопросы помягче – про то, какие человеческие качества его привлекают и где он бывает в выходные, прежде чем прямо спросить про предпочтения в сексе. Он теряется.

– То есть?

– Ну, тебе нравится жесткий секс, или ты предпочитаешь понежнее, или у тебя какие-то фетиши?

Я краснею, но делаю вид, будто совершенно нормально задавать такие вопросы через десять минут первого разговора по телефону. Если я поведу себя, как будто так и надо, он сделает то же самое. Мужик за соседним столиком перестает печатать на лэптопе и склоняет голову в мою сторону, чтобы послушать. Чувак, остынь.

– Эм, э… Ну, я больше по обычному, наверное, – говорит Винс.

– Обычному. Ясно, – я не тружусь скрывать разочарование в голосе. Перестаю делать пометки в компьютере.

– То есть по большей части, – признается Винс, понижая голос. – Дай мне секунду. Я закрою дверь в кабинет.

И я выслушаваю щедрый рассказ об интересе к ролевым играм, к «стильным черно-белым интимным фото» и, да, к доминированию над женщинами. Чувствую я то же, что, наверное, и гинекологи: я знаю слишком много об интимной жизни окружающих, с которыми не занимаюсь сексом. Кроме того что он подходит требованиям Крисси к поведению в спальне, он кажется достаточно высоким и крепким, чтобы она почувствовала себя хрупкой, и у него обнаруживаются другие хобби, кроме хвастовства отпусками за границей перед девушками в Сети. Потрясающе. Услышав достаточно и поставив галочки по всем пунктам, я говорю, что скоро с ним свяжусь.

Потом я занимаюсь почтой, отбиваясь от Горемыки Гретхен очередным письмом на тысячу слов и уверяя ее, что нет, я точно не пользуюсь сайтами знакомств и приложениями, чтобы найти ей мужчину (точно пользуюсь), и да, я просмотрела самую свежую версию ее списка (я его пролистала; хочу ее убить), и да, я совершенно уверена, что следующий кандидат будет лучше (ыыы), и да, я понимаю, что, если не смогу подобрать ей замечательную пару, она вынуждена будет перейти к другому матчмейкеру (ну пожалуйста!). Я сегодня должна бы полдня искать ей нового мужика, но я уперлась в стену. Иногда матчмейкеры должны помогать клиентам понять, чего именно они хотят. Но здесь дело явно не в этом. Я знаю, чего жаждет Горемыка Гретхен – я просто не знаю, где взять полумарафонца ростом метр семьдесят девять без груза прошлых отношений, со страстью к парасейлингу, или что она там себе намечтала. Нужно поговорить с Пенелопой о новой стратегии для Гретхен, поскольку то, что я делаю, явно не работает.

То, что приходится иметь дело с Горемыкой Гретхен, меня бесит, но в следующем сообщении меня ждет отличное противоядие. Эдди прислал селфи с Дайан. Они склоняются друг к другу головами, чтобы попасть в кадр, и улыбаются одинаково зубасто. «Мы теперь друг друга называем „мой парень“ и „моя девушка“. Большое вам спасибо. Не могли бы вы отменить мою подписку на „Блаженство“?»

Я все еще улыбаюсь добрым вестям от Эдди – ладно – и скорблю об утрате дохода, когда приходит имейл от Диего. Письмо короткое, но сказано в нем столько, что кружится голова.

«Саша, мне понравился ваш тест. Когда вы можете прийти на собеседование?»

Я прижимаю ко рту кулак, чтобы не завопить.

«Твоя работа?» – истерически пишу я Адаму, прикладывая скриншот.

«Не-а. Это все ты», – отвечает он.

Я никогда не была у Адама в офисе, но мне интересно, насколько близко он сидит от Диего. Достаточно близко, чтобы вместе посмеяться над моим сообщением?

«Серьезно?» – пишу я.

«Абсолютно», – отвечает он.

Если Адам не просил Диего позвать меня на собеседование, значит, я сама это заработала. Я писала сюжеты, полностью срисованные с реальной жизни, про свидания по Интернету, измены и разницу в возрасте. Каким-то чудом Диего они понравились. По позвоночнику пробегает холодок. Я пишу ему до смешного серьезное и вежливое письмо, выражая благодарность, что он вообще просмотрел мой редакторский тест, и сообщаю, что расписание у матчмейкеров гибкое. Я могу прийти в любое время.

Я даже не знаю, хочу ли я уходить из «Блаженства». Я подбираю пары всего неполных два месяца; кайф от того, что я держу в руках чью-то личную жизнь, еще не выветрился. Но ежедневный задор в работе начал сходить на нет. Большие пальцы болят от смахивания фотографий; ноги стерты в кровь беготней между округами; шею сводит от того, что я слишком много времени смотрю в телефон. Я начинаю чувствовать себя роботом, который видит в людях череду цифр из базы данных; работа с клиентами слишком тяжела эмоционально, чтобы я могла толком уделить внимание Кэролайн; и я чувствую, что ненавижу мужчин – по-настоящему их презираю – с такой желчностью, какой раньше не бывало. И к тому же заработка по-прежнему едва хватает, чтобы свести концы с концами. Я не то чтобы хочу бросить работу матчмейкера, но я не могу вечно трудиться в «Блаженстве» и оставаться собой.

Диего пишет, что у него есть время завтра днем. Я помечаю это в календаре и пытаюсь расслабиться, но не выходит. Глупое кольцо с брилиантом так и лезет на глаза, как будто подначивает меня принять решение. Я добираюсь на метро до «Тиффани» на Уолл-стрит. Это высоченное гранитное здание с величественным голубым, как яйцо малиновки, флагом над входом и долговязым швейцаром в черном костюме с черным атласным галстуком. Вид у меня отвратительный (немытая голова, грязные джинсы, шлепанцы), но мужчина мне галантно улыбается. Думаю, он видел туристов и похуже. Чутье подсказывает, что именно здесь Джонатан купил кольцо. Я просто зашла внутрь, а у меня уже сводит живот.

Я подхожу к продавцу и спрашиваю, с кем я могу поговорить о бриллиантах. Он направляет меня в отдел бриллиантов на втором этаже. Я пробираюсь через стайку девочек, обмирающих перед витриной с украшениями Эльзы Перетти для бат-мицвы, к лифту. Наверху очень тихо и пусто, если не считать пары, рассматривающей кольца, и двух продавщиц. Одна, блондинка за пятьдесят со стрижкой, как у Фэры Фосетт, и значком «Деб» на лацкане, радостно меня приветствует.

– Я могу вам чем-нибудь помочь? – щебечет она.

– Вообще-то да, я…

Господи, как все это объяснить, как вообще начать?

– Мне… недавно подарили кольцо, которое, как я думаю, могло быть куплено в вашем магазине.

Я неловко выставляю пальцы, как делают помолвленные девочки хвастаясь, и Деб берет меня за руку. Она рассматривает украшение и восклицает:

– О, да, прекрасное! По-моему, я продала его джентльмену только вчера. Вы счастливая девушка!

Я издаю звук, который, наверное, можно счесть смехом. Между мной и Деб витрина с бриллиантами; дюжина колец для дюжины счастливо влюбленных пар, которые, наверное, поженятся без драм, и, возможно, лет через десять-пятнадцать разлюбят друг друга, разведутся со скандалом и навсегда снимут кольца.

У Деб добрые темные глаза, окруженные тонкими морщинками. На шее нитка жемчуга, и выглядит продавщица как мамочка, у которой на кухне всегда есть домашнее печенье. А у меня волосы дыбом от влажности, и я уже сутки на грани панической атаки.

– Я не совсем понимаю, зачем я пришла. – Я даже своего тела не чувствую.

– Хотите обменять обручальное кольцо? Знаете, некоторые девушки делают так после помолвки. Берут камень покрупнее.

Она мне подмигивает.

– Знаете, я даже не уверена, что помолвлена, – бормочу я. – Я не сказала «да». Бывший парень вчера сделал мне предложение.

Глаза Деб расширяются.

– Мы были вместе больше двух лет, но когда я узнала, что он мне изменил, то бросила его, – объясняю я. – И я встречаюсь с другим, в которого правда влюбляюсь, и не могу не думать, не упущу ли самый главный в жизни шанс, если скажу бывшему «нет». Он и правда может быть тем самым, хотя я даже не знаю, верю ли я вообще в «тех самых» или нет, понимаете? Нет, наверное, не понимаете. Вы тут работаете. Я, видимо, надеялась, что вы дадите мне какой-то совет. Ха. Уверена, вам все это кажется глупым.

Я делаю глубокий вдох и убираю руку со стеклянного прилавка. Что я несу, у меня словно крыша поехала.

– О господи, – Деб прикрывает рукой рот и качает головой. – Я не знаю, что вам сказать, милая.

– Так он при вас это кольцо покупал? – спрашиваю я, ища хоть какую-то информацию, которая поможет принять решение.

– При мне. Молодой, блондин, в костюме – это же он? – подтверждает Деб.

– Да. Он что-нибудь обо мне говорил?

Она склоняет голову к плечу, словно старается вспомнить.

– Не знаю, упоминал ли он что-нибудь особо выделяющееся. Вид у него был взволнованный. Может, немножко нервничал. Я решила, это обычный трепет перед предложением.

Мое похмелье возвращается с утроенной силой. Пара на другом конце прилавка теперь примеряет кольца: он в очках, с короткими черными волосами; она похожа на модель из каталога одежды стрижкой боб и платьем трапецией в цветочек. Я смотрю в потолок и пытаюсь дышать, уговаривая сердце вернуться к нормальному ритму. У Деб встревоженный вид.

– К вам когда-нибудь приходят парни возвращать кольца? В смысле, если девушка отказала?

– Думаю, такое возможно.

– Но не бывает. Не на самом деле, да?

– Нет, – соглашается она. – Не бывает.

Я упираюсь локтями в прилавок и прячу лицо в ладони. Если я верну кольцо Джонатана, я сделаю его самым жалким человеком в мире. Я не хочу с ним так поступать. Я пытаюсь объяснить это Деб, и она грустно улыбается.

– Знаете, вы очень добрая, раз заботитесь о его чувствах, – говорит она. – Другие девушки могли бы соблазниться, сдать кольцо в магазин, получить деньги и уйти в отрыв.

– Я не такая.

Она поднимает бровь.

– Он швырнул деньги на ветер. Вы могли бы обменять украшение на несколько симпатичных вещиц.

Я снова смотрю на кольцо.

– Сколько оно стоит?

Она выводит электронный чек на компьютер и пишет сумму на клочке бумаги. Пододвигает его ко мне по прилавку.

К горлу тут же подкатывает тошнота. Вдоль позвоночника выступает холодный пот. Столько я трачу за год на квартиру – а я живу на Манхэттене. Все выливается наружу: я рассказываю Деб о том, как у нас все идеально начиналось в Париже; о работе матчмейкером; об ужасе, который испытала, увидев его в Тиндере; об этой сучке из Инстаграма, Кэссиди; об увлечении Адамом; о том, как уверенно Джонатан вчера выглядел, стоя у моего дома. Когда я заканчиваю, у Деб блестят глаза, и она аккуратно промокает уголок глаза согнутым пальцем.

Что вернее говорит о катастрофе, чем плачущая продавщица из «Тиффани»?

Я зажимаю кольцо средним пальцем и большим и снимаю. Оно оставляет на коже две миллиметровые вмятины.

– У вас найдется коробочка? Я не хочу ехать в нем домой.

– Вы его вернете? – спрашивает она с тревогой в голосе.

Я вздыхаю.

– Не знаю. Может быть. Мне просто неловко его носить, поэтому я его уберу, пока не приму решение.

– У меня есть чувство, что ваша история еще не закончилась, – говорит Деб, сжимая над прилавком мою руку. – Вы оба такие славные.

Я даю ей кольцо. Она укладывает его в черную бархатную коробочку и кладет в голубой пакетик, о котором, предполагается, должна мечтать каждая девушка. Я не знаю, когда моя жизнь сошла с рельсов романтической комедии (или романтическая комедия пошла не туда?), но все теперь кажется неправильным. Три месяца назад моя жизнь была проста. Я не работала матчмейкером. У меня не было тайного романа. Я не бродила по Манхэттену с бриллиантом в десять тысяч долларов от мужика, который трахался с другой. Мне так не хватает полуночных зависаний в пижамах за бутылкой дешевого вина с Кэролайн. Замужние женщины так себя не ведут, да?

Деб выходит из-за прилавка и обнимает меня.

– Я знаю, вы примете правильное решение, – мягко говорит она. – Я только не знаю какое. Только вы знаете.

Если бы.

Я еду на лифте на первый этаж и проскальзываю мимо швейцара, мимо группы туристов в одинаковых футболках и с палками для селфи. Перебегаю улицу. На мгновение мне хочется зайти в квартиру Джонатана, просто проверить, там ли он. Но я еще не готова с ним встретиться.

Я звоню маме, и на этот раз она берет трубку.

– Мам? Мне нужно домой.

Глава 23

Несмотря на час пик и на поезд, который забит возвращающимися домой служащими, потеющими в своих костюмных рубашках, дорога до Нью-Джерси меня успокаивает. Важно иногда выбираться с Манхэттена, чтобы прочистить голову и вспомнить, что существуют такие экзотические явления, как задний двор. А еще Нью-Джерси отдаляет меня от Джонатана на всю ширину грязного Гудзона. При виде маминой серебристой «Киа» на парковке у станции, я едва не начинаю плакать. Иногда девочкам просто нужна мама.

Когда я забираюсь в машину, по радио бормочет Джанет Джексон. Во всех держателях торчат стаканы с кофе. Мама перегибается через консоль и крепко меня обнимает. Я вдыхаю ее духи с ванилью. От нее пахнет домом.

– Выкладывай, – велит она, отпуская меня. – Выкладывай все.

– Для начала, я вообще-то не помолвлена. То есть он попросил. Но я не сказала «да».

Мама выезжает задом с парковки, потом осторожно поворачивает и устремляется вперед. Я рассказываю про непозволительный роман с Адамом, про предложение Джонатана – про то, как я теперь уворачиваюсь от них обоих. Она перебивает меня, задает вопросы, ахает и цокает языком. Я уже сообщала ей про измену Джонатана, но теперь, когда я снова об этом говорю, она вытирает слезы. Она останавливается на красный, когда я вытаскиваю из сумочки голубой пакет от «Тиффани» и показываю кольцо. Мама равнодушно на него смотрит. В сравнении с ним осколок бриллианта, который она носит на пальце, ничто.

– Ну, он богатый, – говорит она, пожав плечами. – Ничего нового мы не узнали.

Хотя Джонатан ей никогда и не нравился, она внимательно слушает, когда я объясняю, почему могла бы сказать «да». Я благодарна за то, что она по крайней мере позволяет мне говорить про Джонатана так, как будто это и впрямь возможно. Ей решение может казаться ясным, но она разрешает мне вслух проговорить собственные соображения.

Мы подъезжаем. Фары освещают маленький белый дом. Я вылезаю из машины и направляюсь к крыльцу в четыре ступеньки, но мама ловит меня в объятия. Я уже много лет назад ее переросла, но у нее в руках мне хочется растаять и снова сделаться маленькой девочкой. Она надолго прижимает меня к себе и гладит по голове. Мы вместе заходим в кухню, она включает свет. Я осторожно заглядываю в гостиную, но непохоже, что дома кто-то есть.

– Стив сегодня играет в покер. Только мы, – поясняет мама, словно почувствовав мое напряжение. Указывает на кухонный стол. – Садись.

Я не хочу скрывать все от Стива. Я просто не в силах объяснять все снова. Мама вынимает из морозилки банку мороженого с карамелью, потом берет две миски и ложки и садится рядом. Она накладывает нам обеим мороженого, отдавая мне все лучшие кусочки карамели. Я тут же начинаю есть, наслаждаясь холодной кремовой сладостью и роскошью еды, за которую не надо платить.

– Я просто еще слишком молода для этого, мам. Я не могу выйти замуж.

– Я в твоем возрасте уже год была в браке.

Терпеть не могу, когда она вот так заходит с козырей. Я строю рожу.

– Не потому, что ты так захотела.

– Я мечтала о лучшей жизни. Мне это было необходимо. А тебе – совсем нет.

– Знаю.

Она смотрит на меня долгим взглядом, ее рука останавливается над миской.

– Точно?

– Ты о чем?

Мама медленно облизывает ложку, словно старается точнее сформулировать мысли.

– У тебя есть свобода быть с кем хочешь, принцесса. Зачем быть с кем-то, кто не дает тебе того внимания, которого ты заслуживаешь? Кто не принимает тебя такой, какая ты есть?

– Я знаю, Джонатан меня любит. Он просто ошибся. И потом, если я откажу Джонатану, нет гарантий, что с Адамом все срастется. А если потом окажется, что он ничем не лучше?

– Не надо об этом беспокоиться. Веселись. Подумай, сколько всего можно сделать, если ты свободна! Сколько всего, о чем я сейчас жалею…

Вот что такое быть дочерью невесты по каталогу: все мамины желания тяжело ложатся на мои плечи. Она хочет, чтобы я сосредоточилась на прибыльной карьере, чтобы смогла купить хороший дом и поездить по миру. Замужество не должно быть главной целью. Когда она читала мне сказки, то всегда придумывала другой финал. Золушка не выходила за принца; Белоснежка просыпалась от того, что ее обнял друг.

Теоретически я с ней согласна – мужчина мне не нужен. Но что делать, если я его хочу. Или их.

– Побудь свободной. Повеселись.

– Мам, никто не думает, что одной быть весело. У меня вся работа на этом строится.

Она качает головой:

– Ты не знаешь, что упускаешь.

– Ты понимаешь, сколько клиентов кожу бы с меня живьем содрали, только бы оказаться помолвленными? Они так одиноки, что на все готовы.

– А тебе не было одиноко, когда была с Джонатаном?

В этом есть здравое зерно. Я отодвигаю мороженое, утыкаюсь лбом в стол и закрываю глаза. Когда я думаю о будущем с Джонатаном, я никак не могу увидеть его. Я вижу только себя, одну в его квартире. Себя, заказывающую доставку еды на одного. Себя, в одиночестве носящую на руках вопящего ребенка с голубыми глазами. Раньше было не так – когда мы только влюбились друг в друга и сворачивались калачиком в наших студенческих квартирках в Париже той необычно холодной весной. Но уже давно я не чувствую ничего, кроме одиночества.

– Замужество – это не обязательно навсегда, – говорит мама. – Но нельзя выходить замуж, если уже видишь, какой у брака срок годности.

Я смотрю на нее и замечаю у нее в глазах слезы. Я всегда думала, что понимаю, через какие испытания прошла мама, когда познакомилась с отцом и вышла за него замуж. Она рискнула, поставив на то, что сможет полюбить отца, желая избежать нищеты в России. Она бросила семью, друзей, родной город… все, что знала. Выучила английский и переехала за полмира в поисках лучшей жизни. Она была не такой, как женщины, которые нанимают матчмейкера в «Блаженстве». Для нее замужество не имело отношения к любви – оно было возможностью.

Я провела годы, пытаясь не быть как мама, но сейчас у меня такое чувство, словно я загнала себя в тот же угол: положилась на богатого парня, которому нельзя доверять, надеясь стать счастливой.

Я ложусь в своей прежней спальне в пижаме времен школы и шлюховатых красных трусах, которые утром надела в обреченной попытке почувствовать себя лучше. Бо€льшую часть ночи я таращусь на светящийся в темноте будильник, который показывает все больше и больше времени. Уже почти светает, когда я принимаю решение. И его окончательность жжет мне грудь изнутри.

Глава 24

Если твой парень постоянно тебя бросает, чтобы пососать своему боссу – или чем там весь день занимаются инвестиционные банкиры, – удачно им манипулировать, чтобы он сразу отвечал на твои сообщения, можно, если на тридцать шесть часов оставить его в подвешенном состоянии после того, как он сделал тебе предложение. Поэтому, когда я пишу Джонатану, что готова поговорить, ответ приходит через пару секунд.

«Отлично. Сегодня вечером? Я смогу закончить пораньше», – пишет он.

Я валяюсь на диване и чешу Орландо за ушами. Выжидаю добрые три минуты, наслаждаясь каждой секундой, которую Джонатан, наверное, проводит в панике. Как приятно, когда ты в сильной позиции. Неудивительно, что патриархат так не хочет ее уступать.

«Встретимся у тебя в 7», – пишу я.

Я знаю, что это для него слишком рано. Мне наплевать.

«А нельзя в 8?»

Потом выскакивает второе сообщение.

«Нет, знаешь, это важно. Я все устрою. Увидимся в 7. Люблю тебя».

Я не отвечаю. Кто последним пишет, тот больше любит, а все знают, что любить – вернейший способ потерять власть в отношениях. И потом, я занята. В три часа охранник указывает мне на турникет в просторном вестибюле «Esquire» и направляет по эскалатору к лифтам. Диего ждет наверху, прислонившись к серой стене и печатая что-то в телефоне. Увидев меня, он выпрямляется.

– Вы, наверное, Саша, – говорит он, протягивая мне руку. – Диего. Так здорово наконец увидеть ваше лицо.

– Спасибо, что позвали меня.

Он прокатывает карточку, чтобы открыть дверь, и мы идем мимо ряда письменных столов в комнату для совещаний за стеклянной перегородкой, откуда открывается потрясающий вид на Центральный парк. Садясь во главе стола, Диего расстегивает серый твидовый пиджак и указывает мне на стул справа от себя. Оттуда я вижу поверх плеча Диего, что происходит в офисе; Адам тянет шею. По-дурацки показывает два больших пальца, а я чувствую, что у меня сейчас взорвется сердце. Я вынимаю из сумочки папку с тремя экземплярами резюме и протягиваю один Диего.

Я подготовилась к собеседованию, прочитав все об отношениях на Esquire.com за последний год, отрепетировав ответы на возможные вопросы и мучая Адама сообщениями о том, что мне следует знать. (Его совет «лучше не называй мужчин ужасными» принят во внимание.)

Я не могу не оценить Диего, как теперь делаю с каждым новым человеком. Чистая кожа, густые волосы (хотя и седеют на висках), а самое главное – нет кольца. Он приветлив, но держит профессиональную дистанцию. Скорее всего, он не зарабатывает достаточно для Гретхен, а для Крисси маловат ростом. Может, он понравится Лили? Я не знаю, не слишком ли он для нее официальный.

– Знаете, я буду с вами откровенен, – говорит он. – Обычно я не рассматриваю кандидатов, если у них нет серьезного рабочего портфолио – даже на младшие должности. Мы можем себе позволить дух состязания. Но ваши колонки творят с трафиком что-то немыслимое. Если вам удастся и дальше держаться на таком уровне, это стоит больше, чем опыт.

– Спасибо. Но у меня вообще-то есть портфолио, со студенческих времен, – я тычу в свое резюме. – Я была стажером на People.com и писала для университетского блога.

У него почти извиняющийся вид.

– Да. Но университет и стажерство – это совсем другая игра. В любом случае хорошие новости в том, что мне нравится ваша работа. И нашим читателям, судя по всему, тоже. Плохие новости: если вы хотите тут работать, вам придется писать о чем-то большем, чем ваш опыт матчмейкера. Вы сможете?

Я знаю, как держаться с мужчинами, которые считают себя круче гор. Опыт матчмейкера меня этому научил. Я улыбаюсь и бросаюсь вперед с ответом:

– Конечно. Писать для такого большого сайта – это чем-то похоже на работу матчмейкера, правда? Сводится к пониманию, что нужно людям: вашим читателям или моим клиентам. На основании трафика можно судить, что им интересны советы об отношениях с точки зрения женщины. Так что необходимо лишь применить ту же схему и к остальному контенту: вирусные сюжеты, советы о сексе, смешные списки и все в таком духе.

Диего кивает и что-то пишет на экземпляре резюме, который я ему дала.

– Я не пони, которого обучили одному трюку, если вы этого опасаетесь, – добавляю я.

Я не то чтобы нервничаю. В худшем случае я не получу должность, но продолжу работать в «Блаженстве». Но во мне снова разгорелась мечта о писательстве; несладко придется, если я подойду к этому так близко и не сумею добиться своего. Дальше собеседование идет просто. Диего, кажется, впечатлен тем, что я по памяти цитирую заголовки, появлявшиеся на Esquire.com, и, по-моему, я смогла ответить, как можно улучшить работу сайта. Он говорит, что обдумает и другие кандидатуры, но скоро свяжется со мной и сообщит о своем решении.

Он провожает меня к лифту и останавливается на пороге.

– Кстати, как вы познакомились с Адамом? – спрашивает он.

Может быть, я надумываю, но Диего очень старается говорить как бы между прочим.

– А он не говорил? – Хочется обернуться и взглянуть на Адама для большей уверенности.

– Нет.

Мозг мечется в поисках подходящего ответа. Я не могу сказать Диего всю правду.

– Я устроила ему свидание с моей клиенткой. У них не срослось.

– Ха. Жаль. Он хороший парень.

– Да, мне тоже так кажется.

В 7.10 я дважды стучу в дверь Джонатана и выпрямляюсь во весь рост. Швейцар меня узнал и пропустил в вестибюль.

– Иду! – кричит Джонатан.

Я опоздала на десять минут для демонстрации силы. Я нарочно смотрю на темно-серый ковер в красную и синюю крапинку и сосредоточиваюсь на том, чтобы не волноваться. Дверь открывается, и я поднимаю голову, чтобы взглянуть на Джонатана.

– Привет, – выдыхает он. – Проходи.

Он вытягивает руку, чтобы меня обнять. Я шагаю к нему, и он склоняется к моей шее. Поспорить готова, он чувствует, как колотится мое сердце, даже сквозь всю нашу одежду. В квартире беспорядок, стопка костюмов в мешках из химчистки брошена на один подлокотник кремового дивана, открытая и наполовину пустая бутылка скотча стоит на кофейном столике. Рядом с коробками от китайской еды, покрытыми жирными пятнами, лежит пачка запечатанных писем.

– Прости, – извиняется он, поднимая сумку и относя ее на кухню. – Я все собирался позвать кого-то, чтобы тут убрали. Я просто… Я, эммм, здесь в последнее время было сурово.

Он растерян, чешет ногу сзади носком ботинка другой, ерошит волосы на затылке. Я держу сумочку на локте, словно защитный барьер между нами. Слова, которые я готовила весь день, застревают в горле; я не знаю, с чего начать.

– Я хотел тут все привести в приличный вид, – говорит он, – но я буквально только что зашел – ты помнишь сделку, над которой я работал, с нефтяной компанией? С ними в последнюю минуту случился жуткий кризис. Офис был несколько дней в панике, спешил к дедлайну, и…

Он замолкает посреди предложения, видя, что мне неинтересно, потом пробует другую тактику.

– Ты не представляешь, как я рад, что ты здесь. Я не был уверен, что ты придешь.

– Ну, я тут.

– И у тебя все хорошо? Как вообще жизнь?

– Прекрасно. Отлично. Все просто прекрасно и отлично.

Он кивает и перекатывается с пятки на носок. Сует руки в карманы, потом опять перескакивает на пятку. Между нами лишние полметра вежливости.

– Я, в общем, понимаю, что застал тебя тогда врасплох.

Я смеюсь – впервые за два дня.

– Да, можно и так сказать.

– Все это всерьез, понимаешь. Я люблю тебя и хочу провести с тобой всю оставшуюся жизнь. Мы вместе построим прекрасное будущее. Я ненавижу себя за то, что обидел тебя, но я хочу все исправить.

Он пересекает разделяющее нас пространство и заправляет мне за ухо прядь волос, нежно проведя пальцем по щеке. Я слишком напряжена, чтобы выдохнуть. Он порывисто наклоняется вперед, потом целует меня, крепко прижимает к себе, твердо держа за бедра. Так легко растаять, отпустить себя, сказать, что я его люблю.

Но я не могу.

Вместо этого я снимаю его левую руку со своего бедра и делаю неуверенный шаг назад.

– Джонатан, перестань. Я не могу за тебя выйти.

Лицо у него вытягивается, глаза темнеют. Если он думал, что я скажу «да», то, значит, он меня совсем не знает. Два месяца назад я боялась, что никто не полюбит меня так, как Джонатан. А проведя лето за устройством личной жизни одиноких ньюйоркцев, я должна бы бояться отвергнуть его предложение. Я достаточно хорошо себя знаю, чтобы понять – даже после предложения, кольца и обещания измениться мы с Джонатаном несовместимы.

Я вынимаю из сумки блестящий голубой пакетик «Тиффани», но Джонатан его не берет.

– Оставь себе, – тихо говорит он.

– Не могу. Все кончено, Джонатан.

– Саша, нет, ну не надо. Ты же не серьезно. Я хочу быть с тобой.

Каждая капля злости, которую я испытывала за последние два года, сразу бьет меня изнутри: вечера, когда он отменял наши планы, чтобы поприсутствовать в офисе, бесчисленные ужины, которые я провела, сидя напротив него в молчании, пока он писал боссам, его тошнотворное предательство. Я не знаю, как не видела этого раньше: он не тот самый.

– Я не серьезно? – повторяю я. – Ты издеваешься? У меня, знаешь ли, есть собственное мнение.

– Нет, я не… Просто… пожалуйста, просто останься.

– Мне нужно идти.

Тон у меня, возможно, и неубедительный, но по крайней мере я не унижаюсь, как он.

– Останься на ночь, – тихо просит он. – В последний раз. Ради меня.

Я колеблюсь. Было бы так хорошо свернуться рядом с ним в постели. Он был бы большой подушкой, а его рука обнимала бы меня за талию. Я бы, засыпая, слушала ровное тик-так его сердца, как было уже тысячу раз. Меня тянет это сделать, но я не могу. Я кладу пакетик «Тиффани» на кофейный столик. Мы столько времени провели вместе, а теперь – вот.

– Прощай.

Я поворачиваюсь и ухожу. Открываю дверь, заставляю себя не оглядываться и позволяю ей захлопнуться за моей спиной с тяжелым стуком. Быстро иду к лифту и жму на кнопку, пока та не звякает и передо мной не раздвигаются его створки. Он, слава богу, пуст. Когда я спускаюсь в вестибюль, швейцар машет мне на прощание. Он не знает, что это в последний раз.

Только выйдя наружу, я позволяю себе прислониться к кирпичной стене и расслабиться. Я готова к тому, что разрыдаюсь. Но слез нет. Мне не грустно – я просто ошеломлена. И я горжусь тем, что сделала. Если при мысли о замужестве вас тошнит, значит, это не тот человек.

А потом мне приходит сообщение от того человека.

Привет, конфетка. Я только что начал готовить. Не хочешь присоединиться ко мне за ужином?

Глава 25

Адам стоит в дверях, прислонившись к косяку, один коричневый мокасин заведен за другой, и дожидается меня. Из квартиры доносится музыка.

– Привет, красавица, – говорит он, целуя меня.

Я пытаюсь забыть, что час назад Джонатан тоже целовал меня. Это уже не имеет значения; он уже не имеет значения. Есть вещи поважнее, вроде запаха чеснока, идущего от плиты, и пальца Адама, прихватившего меня за шлевку.

Я наклоняюсь, чтобы разуться и заодно не смотреть ему в глаза. Я не могу рассказать ему про Джонатана – слишком рано. Не хочу отпугнуть. Я ставлю обувь на привычное место, напротив кирпичной стены гостиной (для ньюйоркцев вроде меня это чистое порно), и выпрямляюсь.

– Так, выкладывай про собеседование.

Я не могу не улыбнуться.

– Все прошло хорошо! То есть Диего что-нибудь упоминал?

– Он думает, что ты умная и энергичная. Я сказал, что не стал бы присылать к нему дурочку.

– Если я получу место, мы что, будем работать вместе?

Он колеблется.

– Ну, все довольно независимо. Я буду писать свое, ты – свое.

– Но мы будем работать на одну компанию, в одном офисе.

Он морщит нос.

– Это стремно? Стремно, да?

– Я так не говорила.

Я обнимаю Адама за плечи и поднимаю голову, чтобы поцеловать его и прекратить этот разговор. Я совсем спятила – я же знаю, как рискованно работать с тем, с кем встречаешься. (Или встречаться с тем, с кем познакомился на работе, если на то пошло. Это очевидно.) И возможно, звучит наивно, но у меня такое ощущение, что нас с Адамом эти правила не касаются. Мои клиенты рассуждают о том, как трудно и страшно с кем-то встречаться, но с Адамом все так легко. Я не могу это объяснить, например, Кэролайн, потому что она никогда подобного не испытывала; тут или понимаешь, или нет.

– Так я могу привлечь тебя к работе на кухне? – спрашивает он.

– Я согласна разморозить пиццу в микроволновке, если у тебя такая найдется.

– Да ладно, это не еда. Ты ведь сумеешь овощи нарезать?

– Овощи… это такие, которые из земли растут? Да, наверное, справлюсь.

Он закатывает глаза.

– Ладно, возьми сыр. Это тебе ближе.

– Спасибо.

Он протягивает шар моцареллы, деревянную разделочную доску и нож.

– Пожалуйста, на один укус.

– Сию секунду, шеф.

Адам поворачивается к плите, чтобы помешать чеснок деревянной лопаткой и сбрызнуть его оливковым маслом. Мне нравится смотреть, как он возится на кухне, особенно в такие вечера, как сегодня, когда он закатывает рукава, показывая мускулистые предплечья и сексуальные ловкие руки. Я секунду смотрю на него с восхищением, потом занимаюсь сыром.

– Ты ведь не из тех безумных ньюйоркцев, которые используют духовку как шкаф? – спрашивает он.

– Адам, да ни в жизни. Это глупо.

Я мысленно делаю пометку: убрать старые учебники из духовки до нашей следующей встречи. Будет нехорошо, если они загорятся.

Я нарезаю моцареллу, и он одобряет работу. Дальше задание классом повыше: нарезать сладкую итальянскую колбасу. А когда я заканчиваю, Адам просит, чтобы я сделала то, что у меня получается лучше всего, – открыла вино. Я наливаю нам по бокалу каберне-совиньон, сажусь на стойку и продолжаю восхищаться уверенностью, с которой он действует на кухне.

Адам заканчивает готовить, ставит на стол две тарелки пасты, приправленной ветчиной, грибами, луком и расплавленным сыром. Мы едим, сидя на барных стульях лицом к кухне, и он кратко пересказывает мне главные сюжеты дня – одно из многих преимуществ отношений с автором. Он весь озаряется, размахивает вилкой и жестикулирует. Так здорово наблюдать за тем, кто действительно любит то, чем занимается, а не следить за деталями сделок и финансовыми рынками, просто чтобы… чтобы что, заработать больше денег? Я прогоняю мысли о Джонатане и рассказываю Адаму о том, как вчера звонила Винсу, пытаясь выпытать, каковы его пристрастия в постели. Адам хохочет и качает головой.

– Не верится, что тебе за это платят, – говорит он. – У тебя невероятная работа. И никто из твоих клиентов не знает, сколько тебе лет?

– Ну, вроде нет.

Он умолкает, не донеся вилку до рта, и строит рожу.

– Да ладно. Должны знать.

Я выпрямляюсь на стуле.

– Я могу сойти за более взрослую. Ты думал, что мне сколько, двадцать семь, когда мы познакомились?

– Ты даже не знала, что такое JNCO, пока я не рассказал… ты узнала о деле О. Дж. Симпсона на курсе истории… твои телефонные счета до сих пор оплачивает мама. Саша, извини, но ты никого не обманешь.

И он смеется, отчего мне становится еще хуже.

Я терпеть не могу, когда он заговаривает о возрасте. Это лишает меня уверенности.

– Ладно, хорошо. Но взгляни на это с другой стороны, есть и преимущества: я сразу смогла выследить тебя по Инстаграму, я достаточно хорошенькая, чтобы стремные старые чуваки смахивали меня вправо, у меня куча энергии для круглосуточной работы. Это ведь чего-то да стоит?

– Как скажешь, детка.

После ужина мы валяемся на диване в оцепенении, как бывает у недавних пар, он забрасывает ноги на стол, а я сворачиваюсь рядом и кладу голову ему на грудь. Адам гладит меня по голове левой рукой и делает вид, что правой ищет что-нибудь посмотреть по телеку, но нам не важно, что на экране, если можно вот так лежать. В конце концов он включает какую-то независимую драму, которая никого из нас не увлекает, так что мы отвлекаемся, целуясь, без потери сюжетной нити. Мы десятки вечеров провели вот так – готовили и смотрели кино, – и это начинает казаться обычным делом. Мне нравится, насколько это уютно.

Когда кино кончается, я проверяю телефон: два сообщения от Минди. Я молюсь, чтобы она не отменила завтрашнее свидание, потому что тогда его придется переносить.

«Можем завтра встретиться за кофе?» – написала она час назад, а еще через час: «???»

«Конечно. Во сколько?» – отвечаю я.

Она немедленно реагирует, назначая мне встречу в 11.00 в «Старбаксе» возле своего офиса, и заканчивает истерическим: «Спасибо!!!!»

– Работа? – спрашивает Адам.

– Да. Это Минди.

– Передавай ей привет.

Я закатываю глаза и разворачиваюсь у него в объятиях, чтобы посмотреть ему в лицо.

– Не хочу, чтобы меня уволили.

– Ладно, ладно. Т-т-т-т-так. Давай тогда сочиним историю. Скажем, что мы встретились случайно.

– Интригует, но нет.

– Почему?

– Мы живем в противоположных концах города, ходим в разные бары, у нас нет общих друзей, мы не работаем в одной сфере…

Я загибаю пальцы.

– Мы вообще-то познакомились в Тиндере, если помнишь.

– Знаешь, люди обычно врут о том, как познакомились, чтобы не говорить о встрече в Тиндере.

Он пожимает плечами.

– Лишь бы для нас сработало.

Нас. У меня от этого слова мурашки по спине. Оно мне нравится.

У Адама голодный взгляд, и я знаю, что означать это может только одно. Разговор о том, где мы познакомились, уходит в сторону, когда Адам начинает покрывать горячей дорожкой поцелуев мою шею и расстегивать рубашку. Я стаскиваю свитер.

– Боже, только глянь, какая ты, – говорит он, проводя ладонями по моей груди и обнимая меня за талию. – Ты самая роскошная девушка на свете.

Я рассчитываю, что мне хватит времени принять душ между уходом от Адама и кофе с Минди. Как-то некрасиво не смыть с себя смесь запахов секса, пота и одеколона Адама, прежде чем встречаться с ней. Минди приходит раньше, смахивает крошки со столика коричневой бумажной салфеткой, когда вхожу я. Она спрыгивает со стула, чтобы меня обнять.

– Привет! – она тянется изобразить поцелуй в обе щеки, вовремя останавливаясь, чтобы не размазать по моему лицу алую помаду.

– Помада просто супер, – говорю я, отчасти потому, что она мне нравится, но больше потому, что знаю, от комплимента Минди разулыбается. Я права.

– Будешь что-нибудь? – спрашивает она.

Выглядит она лучше, чем в последний раз, когда мы встречались, но лишь потому, что сидит с прямой спиной, а не корчится над мусорным баком в Блумингдейле. Я, наверное, могла бы записать напитки на счет «Блаженства», но я решаю этого не делать – очередь тянется почти до двери. То, как Минди впивается ногтями в кофейный стакан, говорит, что она нервничает; я не хочу заставлять ее и дальше ждать, она уже достаточно терпела.

– Нет, не буду. Не хочу стоять в очереди, – отвечаю я, отодвигая стул. – Как ты себя чувствуешь? Лучше?

– Со мной все хорошо, – кивает она, покручивая картонный держатель. – Я попросила тебя встретиться, потому что нам надо серьезно поговорить.

– Конечно, – осторожничаю я.

У меня дурное предчувствие, что она попросит перевести ее к другому матчмейкеру.

– Знаешь, это смешно, но я пришла в «Блаженство», потому что хотела замуж и семью. Я не молодею, понимаешь. Я повеселилась, построила карьеру, и я уже давным-давно готова к тому, чтобы кого-то встретить и осесть. Это единственное, чего я хочу, Саша. Единственное.

Черт. Знаю, к чему она клонит. Она расстроена из-за того, что я еще не нашла ее будущего мужа.

– Я была так одержима этой картинкой: вот, у меня парень, большая свадьба на Манхэттене, мы с мужем ходим на занятия для будущих родителей. Так мило, да? Он будет со мной во время родов, и мы заведем кучу прелестных еврейских детей. Я думала, что знаю, как должна идти моя жизнь. Но все случится немного иначе благодаря тебе.

Ее обычная головокружительно быстрая речь вдруг замирает, и она уже не дергается. Минди сидит очень тихо и вся светится. По-моему, меня похвалили, но я не уверена, за что именно. Я чего-то не понимаю.

– В смысле, благодаря мне?

– Ну, я была с тобой не совсем честна. Наверное, мне просто было неловко. То есть мы только познакомились, и я не хотела, чтобы ты думала, будто я прыгаю к мужику в постель, едва представится шанс, понимаешь? Я не хотела, чтобы это повлияло на твое отношение ко мне, если уж ты на меня работаешь. Я такого почти никогда не делала.

– Какого?

– Саша, – говорит Минди, пригибаясь к столу и сжимая мою руку, точно мы лучшие подружки и она делится со мной сокровенной тайной. – Помнишь первого парня, с которым ты мне устроила свидание? Адама? Мы с ним переспали. И я беременна.

– О господи, – я не могу скрыть ужас в голосе.

– Не волнуйся! Это хорошая новость. Я в восторге, – уверяет она.

– Ты спала с Адамом?

– Понимаю. Безумие, да? Всего один раз, после свидания.

– Невероятно, – сиплю я.

– Слушай, детка, незачем так пугаться, – говорит она со смешком. – Я понимаю, ты молода. Когда подружки залетают, ты, наверное, присылаешь им открытку с сочувствием и спрашиваешь об аборте. Но тут все иначе. Я радуюсь.

– Нет, дело не в этом. Я рада, – я выжимаю из себя улыбку. – Просто…

Я зажмуриваюсь и пытаюсь вспомнить первое свидание с Адамом через неделю после того, как он встречался с Минди. Что он сказал? «Минди все тебе рассказала, да?» Я даже не подумала спросить, что значит «все». Я не знала, что нужно.

– Что? – радость сходит с ее лица. – Ты не думаешь, что я буду хорошей матерью?

– Нет! Честно, я завидую твоему ребенку. Ты будешь потрясающей мамой, – я говорю от души. – Просто… Адам знает?

– Пока нет, – признается Минди. – У меня же нет его телефона. Вот поэтому я и попросила тебя о встрече. Ты можешь дать его номер?

– Да, конечно.

Я вывожу цифры на экран мобильника и протягиваю ей, чтобы она могла его скопировать. В «Старбаксе» играет сладенькая песня Эда Ширана, что совершенно не подходит к случаю. Сколько, два месяца прошло с их встречи? Наверное, они пошли к нему, раз она так подчеркивала, что ей не понравился его диван. Значит, она была у него дома. Значит, я занималась сексом на той же кровати, на которой Минди и Адам зачали ребенка. Все это отвратительно.

– Мне ничего от него не нужно ни в эмоциональном плане, ни даже в финансовом, – говорит она, убирая телефон в сумочку. – Он кто, писатель?

– Технически он редактор, – я не хотела этого говорить. Просто вырвалось.

– Что?

– В «Esquire». Так называется его должность. Редактор.

– Да, хорошо, пусть так. Редактор. В любом случае мне ничего не нужно – я просто хочу ему сказать, ради него самого, вдруг он захочет установить какие-то отношения с ребенком.

– Да. Минди, тебе нужно кое-что знать, – напряженно произношу я.

– Да?

Меня разрывает от того, что я должна ей признаться, но так будет правильно. Если она не узнает от меня, ей скажет Адам. По крайней мере, так все случится на моих условиях. Я делаю глубокий вдох. Вот оно.

– Одна из причин, по которой мне так нравится с тобой работать, это то, что у нас очень похожий вкус в отношении мужчин. Адам мне понравился с первой встречи, и я посчитала, что он и тебе приглянется, – я сглатываю и опускаю глаза. – После того как ты сказала, что тебя не интересует Адам, я позвонила ему, чтобы он рассказал, как все прошло, это стандартная процедура: выслушать обе стороны. Он ответил, что пошел бы на второе свидание, если бы ты захотела, но не упоминал, что у вас что-то было. Я не знала, насколько эээ… далеко все зашло. Я не думала, что вы с ним еще когда-нибудь встретитесь, поэтому, когда я рассталась с парнем, то позвала Адама встретиться.

– На свидание? – резко спрашивает она.

– Можно и так сказать.

– Для себя?

– Да.

Она щурится.

– ТЫ с ним спала?

– Ты должна поверить, я понятия не имела, что у вас что-то было.

– Саша, ты с ним спала?

К своему ужасу я чувствую, что к глазам подступают слезы.

– Да.

– Не один раз?

Я какое-то время обдумываю ответ, но неправильно будет говорить что-либо, кроме правды.

– Да. Мы встречаемся, – признаюсь я.

– Поверить не могу, – Минди медленно качает головой.

– Я знаю. Вероятность того, что…

– Я не о вероятности, – отрезает она с горящими глазами. – Я не могу поверить, что ты бросаешься на тех, кто не подошел твоим клиентам.

Ярость Минди меня пугает. Я понимаю, что не права; знаю, что заслужила все упреки и колкие замечания, которые она сочтет нужным высказать. Я не хотела ее обидеть.

– Я никогда бы ни на что не пошла, если бы знала, что у вас что-то случилось. Откуда мне было знать?

– Не важно, сколько ты знала! Ты понимаешь, как это непрофессионально?

Я начинаю возражать, но мне нечем защищаться. Я смотрю в стол.

– Знаю. Прости.

– Я не понимаю, как ты могла подумать, что можно с кем-то меня сводить, если влюбилась сама, а потом выхватывать парня из-под меня, как только я скажу, что не заинтересована, – говорит она, прижимая руку ко лбу и морщась так, словно и в самом деле не может этого понять.

Вслух она не называет меня шлюхой, но это слово так и норовит сорваться у нее с губ.

– Минди, прости. Мне очень, очень жаль.

Она скрещивает руки на груди, поджимает губы и смотрит на меня.

– Заканчивай, – приказывает она.

– Что, прости?

– Если тебе жаль, ты порвешь с Адамом.

У меня такое чувство, будто меня лупили несколько месяцев, и от того, чтобы рассыпаться в пыль, меня отделяет всего-то разбитое сердце. О возможности потерять Адама, который принес в мою жизнь столько радости, когда та была мне так необходима, больно даже думать.

– Я не могу этого сделать.

Две ночи назад в Нью-Джерси я рассуждала, нужен ли мне на самом деле Адам, – теперь, когда появился риск его потерять, я понимаю, что нужен.

Минди шумно выдыхает:

– Я не буду с этим сейчас разбираться. Отмени мою подписку.

– Конечно. Мне очень жаль, я просто…

Она отодвигает стул. Тот громко скрипит по полу. Все смотрят, как она встает из-за стола, сдергивает сумку со спинки стула и шагает к двери. Минди бросает на меня злобный взгляд через плечо:

– И, Саша, я звоню твоему боссу.

Глава 26

Минди не просто так сыпала угрозами. Я в полном раздрае прохожу сорок кварталов из «Старбакса» до дома, надеясь, что в голове прояснится, но в итоге исполняюсь еще большей жалостью к себе и одновременно злостью. Когда я открываю входную дверь, меня уже ждет имейл от Пенелопы. Я подвываю, потом бреду в свою комнату и падаю на кровать. Подняв телефон над лицом, я открываю письмо. Пенелопа пишет еще короче и суше, чем обычно.

ОТ: penelope@bliss.com

ТЕМА: Нужно поговорить

Жду тебя завтра в особняке ровно в два.

Черт.

– Кэролайн, ты дома? – зову я.

Ответа нет. Орландо запрыгивает на кровать, издав «мрроу», и обнюхивает мое лицо. Я чешу мягчайшие впадинки за его ушами, и он громко мурлычет. По крайней мере с ним я могу вести себя нормально, даже если ни с кем больше не могу. Я думаю, не объяснить ли Пенелопе письмом, что на самом деле произошло, но для этого требуется больше наглости, чем у меня сейчас есть. Я вымоталась.

ОТ: sasha@bliss.com

ТЕМА: Re: Нужно поговорить

Конечно. Увидимся завтра.

Я знаю, у меня есть основания злиться на Адама за то, что он не сказал о сексе с Минди, но я не могу себя заставить почувствовать злость. Я не хочу на него сердиться. У меня нет сил гневаться на еще одного мужчину за то, что он спал с другой женщиной. Если я призову Адама к ответу, это будет означать, что я его отталкиваю. Я уже вот-вот потеряю работу. Я не могу потерять еще и его.

Я не понимаю, почему Адам не сказал, что произошло. И не знаю, как сохранить работу. Я на грани слез, но слишком устала, чтобы плакать. Вместо этого я валяюсь, таращась в телек, пока мне не приходится дважды нажать кнопку «Вы продолжаете просмотр?». Адам звонит на середине серии «Закона и порядка», как раз, когда Оливия Бенсон допрашивает плохого парня. Он так и не ответил на сообщение, которое я послала за кофе с Минди – что-то бессмысленное про тайскую кухню, которую нужно заказать на вечер. Телефон орет четыре раза, практически вечность, прежде чем я набираюсь смелости ответить.

– Привет, – говорю я.

Он мнется на другом конце линии.

– Нам надо поговорить.

– Ты общался с Минди.

Это не вопрос.

– Да, она мне позвонила. Это… вау.

Я выдыхаю и сосредотачиваюсь на вытаскивании кошачьей шерсти из покрывала.

– Я приеду вечером, – говорю я. – Возьму еду навынос. И вина. Ты белого хочешь или красного?

– Не заморачивайся.

– Нет, правда, я не против что-нибудь захватить по пути.

– Правда, не заморачивайся, – тихо говорит Адам. Я не могу понять, какой у него голос. – Увидимся в семь.

Что-то в щелчке, с которым он отключается, вызывает у меня слезы.

Два часа спустя я стою перед его дверью с двумя коробочками дымящегося пад-тай и бутылкой красного за девять долларов – я шиканула. Зайдя, я привстаю на цыпочки, чтобы поцеловать его, но он не отвечает как раньше.

Я пытаюсь исполнить весь ритуал вежливого разговора: как ты, как прошел день, что на работе? Он отвечает односложно. Я не знаю, что сказать. Раскладываю лапшу по двум тарелкам и открываю вино – молча.

– Саша, нам нужно поговорить о Минди, – объявляет он.

Я протягиваю ему еду и бокал и сажусь рядом с ним на барный стул. Качаю фужер с вином.

– Почему ты не сказал, что спал с ней? – тихо спрашиваю я.

– Я думал, ты в курсе.

– Минди мне не говорила. Сколько мы про нее ни заговаривали – ты ни разу об этом не упомянул.

Адам смотрит на меня, открывает рот, потом закрывает.

– Прости. Я не знал, что ты не слышала. Как-то не всплывало. Для меня это ничего не значило. Просто секс.

Я слышала это раньше. До сих пор больно, второй раз подряд.

Он качает головой, накручивает на вилку немного лапши, отправляет в рот. Я рассказываю, что сегодня утром было в «Старбаксе». Я не хочу закапывать Минди этой историей, но мне нужно поделиться, как ужасно она отреагировала.

– Адам, я могу потерять работу. Минди в ярости.

Как ни странно, его это, похоже, не тревожит. Он отпивает вина и качает головой:

– Да нет, все в порядке. Она даже радуется.

– Она меня ненавидит. Она уже настучала в «Блаженство», и теперь меня вызывает Пенелопа.

– Когда она сегодня заходила ко мне на работу рассказать про ребенка, настроение у нее было хорошее, – говорит Адам.

Он улыбается. Погодите, он что, рад?

– Знаешь, странно, – продолжает он. – Я злился. Ну, Минди для меня ничего не значит. Хорошая девушка, но, понимаешь, никакой химии. И время не идеальное, и человек не тот. Но все мои знакомые осели и обзаводятся детьми. Я тоже этого хотел когда-нибудь. Просто все получилось не так, как я думал.

– Я не могу тебя представить с ребенком.

– Почему нет?

Он пожимает плечами.

Я оглядываю скудную мебель, маленькую кухню, две пустые коробки от пива, которые ждут, когда их отправят в переработку.

– Ты живешь на четвертом этаже без лифта. Представь, каково затаскивать сюда коляску.

– Я могу переехать, – просто отвечает он.

Я смотрю на кирпичную стену в поисках ответа, который поможет мне все это как-то осмыслить. Адам с юга. Там рано заводят детей. И тридцать три не так уж рано для отцовства. Но просто он… Адам. Он мой. И ребенок в это не вписывается.

– Это безумие, – говорю я, отпивая вина. Оно слишком сухое, и вкус слишком древесный, чтобы глушить залпом, как мне хочется. Я даже не умею выбирать алкоголь. Еще одно, чему Адам научился до тридцати, а я пока нет.

– Поэтому я и хотел с тобой поговорить. О том, куда это все идет.

– Прямиком в ситком, – отшучиваюсь я. – Вроде тех шоу, которые рекламируют на больших щитах, а потом отменяют после первого сезона. Типа безумная жизнь матчмейкера, которая наблюдает, как ее парень пытается растить ребенка с ее любимой клиенткой.

Он молчит. Не отвечает на мой игривый взгляд.

– Я имел в виду, куда все идет у нас. Нам нужно поговорить о нас.

– А.

Я кладу вилку.

Адам склоняется ко мне со своего барного стула. Кладет руку на мое колено. Прочищает горло.

– Саша, ты чудесная девушка, – начинает он.

У меня кружится голова. Я знаю, к чему все движется, потому что десятки раз произносила эту речь по телефону, обращаясь к тем, кем не заинтересовались мои клиенты. Адам перечисляет мои многочисленные достоинства: я вроде как такая «горячая», а еще энергичная и харизматичная. Знаю, что следующее слово в предложении будет «но», а за ним последует тщательно сконструированный предлог, призванный смягчить удар по моему эго и одновременно снять вину с Адама.

– Но мне сейчас нужно сосредоточиться на том, что происходит с Минди и ребенком, – объясняет он, гладя мое колено. – Я не в том положении, чтобы быть тебе хорошим парнем.

Я чувствую себя идиоткой. Я решила, что между нами все останется по-прежнему – Минди будет растить ребенка сама. Разве она утром не говорила, что ей ничего не нужно от Адама? Я прикусываю губу и смотрю в сторону. Слезы, которые я весь день сдерживала, катятся у меня из левого глаза, и я смахиваю их со щеки.

– Неправда, – говорю я. – Ты потрясающий.

Адам ведет меня к дивану, где я прижимаюсь спиной к его груди, как мы делали, когда смотрели кино. Он гладит меня по голове и целует в макушку, как будто я его домашняя зверушка.

– Прости, – шепчет он мне на ухо. – Но я должен дать Минди шанс. Я буду всю жизнь жалеть, если этого не сделаю.

Я зажмуриваюсь, благодаря бога за то, что Адам не видит, как у меня наполняются слезами глаза. Не знаю, как я здесь оказалась: однажды бросила возможного жениха, а потом бросили меня. Я все еще не пришла в себя от того, что случилось с Джонатаном; теперь и Адам меня оставляет, это слишком тяжело. Такое чувство, что мне на грудь упали «Титаник», Эверест и Эмпайр-стейт-билдинг. Я поворачиваюсь лицом к Адаму.

– Я не прошу ради меня отказываться от ребенка, – говорю я медленно, чтобы голос не дрожал. – Но это не значит, что ты должен отказаться от нас. Ты не хотел отношений с Минди. Ты сам сказал после вашего свидания.

Он обдумывает это, глядя в глупый потертый студенческий диван, который Минди терпеть не может. Прикусывает губу, хмурит темные брови.

– Я не знаю, что сказать, Саша. Не пойми меня неправильно, с тобой было хорошо.

Понимаю, мы не много времени провели вместе, но оно для меня важно. Я чувствовала, что с Адамом могу быть собой, как никогда прежде с другими – с Джонатаном, с мальчиками, с которыми встречалась в университете, с сотнями мужчин, которых я обманывала в разговорах, будучи матчмейкером. Это настоящее.

Как-то воскресным утром солнце, светившее в окно его спальни, разбудило меня до того, как Адам пошевелился. У нас не было никаких дел, мы бы просто валялись в постели, на белых простынях, и обнимались, и он бы держал меня за попу, пока рассказывал что-нибудь, и я бы смеялась. Я знала, впереди счастливый день, но пока просто смотрела на него спящего. Губы были слегка приоткрыты, и он посапывал, как младенец. Его тело было таким теплым, и между бицепсом и грудью было место, куда мне природой предназначено было уткнуться, что я и сделала. Я положила голову ему на грудь и слушала, как стучит его сердце. Был момент, когда я поняла, что могла бы так лежать вечность. Я заглянула в будущее, и оно не было пугающим, как с Джонатаном. Оно было спокойным. Уютным. Счастливым. Я понимаю, еще слишком рано его любить, но, по-моему, все равно люблю.

Я с надеждой тянусь рукой к его бедру.

– Но это ведь не должно кончаться, – тихо прошу я.

Он так нежно смотрит, что меня сейчас разорвет.

– Ты знала, что так будет. Разве нет?

Я не могу ничего сказать, только в отчаянии всхлипываю.

– Ты такая юная, Саша. Ты пока не знаешь, чего хочешь. Не меня, поверь.

– Так нечестно. Ты не можешь говорить, чего я хочу, а чего не хочу.

Он обращается со мной как с ребенком. Я понимаю, что в отношениях с ним будут сложности – конечно, будут. Я с самого начала догадывалась, что охота за Адамом будет непростой. Но это не значит, что я не хочу попытаться. Он стоил того, чтобы за ним гоняться, и стоит того, чтобы держаться за него.

– Может быть, когда-нибудь все изменится, – говорю я, вытирая нос. – И мы сможем продолжить там, где остановились.

Адам преодолевает расстояние между нами, смотрит мне в глаза и поддевает мой подбородок пальцем. Мягкий поцелуй.

– Прости, – повторяет он. – Мне так жаль.

Когда он снова меня целует, на этот раз глубже, в груди разливается обжигающая боль. Я крепко вплетаю пальцы в его волосы. Плевать, что я слишком сильно тяну. Он гладит меня по щеке одной рукой, а второй привлекает к себе, все настойчивее. Его губы касаются моих горячо и страстно. Он целует меня в шею, и я задыхаюсь от удовольствия. Я провожу ладонями по его плечам, потом по спине, ощущая напряженные мышцы. Я поверить не могу, что это в последний раз.

Я чувствую его крепкую теплую ладонь на своей груди. Пальцы Адама проходят вдоль края лифчика сквозь тонкий хлопок бесформенного черного платья, потом проскальзывают под ткань, к коже. Он отстраняется, только чтобы задрать платье на бедрах и снять его через голову. Я позволяю это сделать, а потом набрасываюсь на пуговицы его рубашки. Я хочу быть с ним всегда, но если этого нельзя, то хочу быть с ним сейчас. Этого недостаточно, но придется этим удовлетвориться. И может быть, ну может быть, это напомнит ему, что мы друг для друга – то, что нужно.

Потом он меня обнимает. Его ноги свисают с подлокотника дивана.

– По-моему, я тебя люблю, – бормочу я ему в плечо.

– Я знаю, – выдыхает он мне в волосы.

Это ничего не меняет. Впитав все утешение, какое могла дать его теплая голая кожа, я встаю, одеваюсь и начинаю собирать себя по кусочкам. Он натягивает пижамные штаны и завязывает их пояс низко на бедрах. Я оставляю ужин на стойке. Адам протягивает мою сумочку. В дверях он снова начинает меня целовать, но я отстраняюсь первой. Если я сейчас от него не оторвусь, то не оторвусь никогда.

– Прощай, – говорю я.

Он эхом повторяет мои слова, потом закрывает дверь и позволяет мне исчезнуть в глубине коридора. Я распахиваю скрипучую дверь на лестницу и быстро спускаюсь на три этажа.

Когда я выхожу на Двадцать шестую улицу, меня еще трясет. Я бреду на восток по Манхэттену, останавливаясь по дороге у каждой пиццерии. Я целый день почти ничего не ела, и живот сводит от голода. Почти добравшись до дома, я покупаю не кусок пиццы, а всю коробку.

Вернувшись в квартиру, я зову Кэролайн, но ответа не получаю. Ее нет ни в гостиной, ни на кухне. В ванной в конце коридора пусто. Из-под двери спальни Кэролайн не пробивается свет. Даже Орландо не выходит меня встречать, а он всегда заглядывает в комнату, когда слышит, что я пришла. Всегда. Телефон, вечно гудящий, когда приходят письма из «Блаженства» и сообщения с сайтов знакомств, подозрительно тих.

Я одна.

Я кладу коробку с пиццей на банкетку перед диваном и съедаю кусок, с которого капают сыр и масло. Пицца сочная и такая жирная, что пальцы делаются скользкими, а кожа будто покрывается слизью, но я не останавливаюсь. На втором куске является Орландо, начинает обнюхивать коробку. Я щелкаю языком и с надеждой стучу рядом с собой по дивану, но он смотрит на меня с тихим презрением и проходит мимо.

На третьем куске я понимаю, в чем проблема с работой матчмейкера: никто толком не знает, чего хочет. Адам говорил, что не хочет встречаться с еврейской принцессой. И вот, пожалуйста, два месяца спустя он меня бросает, чтобы завести ребенка с королевой еврейских принцесс, Минди Каплан, которая как-то призналась, что до сих пор иногда надевает на ночь футболку из лагеря за 1997 год. Минди говорила, что хочет финансиста в костюме. Ничего дальше от этого, чем Адам, не придумаешь. Я целый день могу расспрашивать людей о том, чего они ищут в партнере, но люди ни фига не надежны.

Беда Горемыки Гретхен в конце концов в том, что она пытается сконструировать себе мужа одной силой мысли. Она думает, что, если может вычислить и рассчитать свою идеальную пару, этот мужчина придет в ее жизнь. А на деле длинные списки охватывают все возможные черты, кроме непредсказуемого волшебства – того, что заставляет нас влюбляться. Люди больше суммы своих частей.

Или Кэролайн, которая точно знает, чего хочет – парня, да? – скажет она, закатив глаза. Она отчаянно жаждет отдать кому-нибудь свою любовь, но ей не приходит в голову, что не все, кого она встречает, этого достойны. Она учится, я так понимаю. Мы все учимся.

Я думала, что мне нужен Джонатан: нормальный, успешный, весь такой американский Джонатан. А выяснилось, что мне просто нравилась идея Джонатана, упаковка, в которой его подали, а не ум и сердце, не душа, которая делает его настоящим. И в этом вся беда. Джонатан был парнем мечты, который меня подвел. Он не знал, что я ему нужна, пока не стало слишком поздно. Адам не должен быть моим, но в итоге он нужен мне больше всех. И возможно, хотя я никогда не признаюсь в этом, мне опять нравится только идея Адама.

«Блаженство» научило меня верить, что трудно найти партнера мечты – достаточно трудно, чтобы отдавать больше семисот долларов в месяц команде так называемых специалистов. Но тяжело, как я выяснила, примирить своего мужчину мечты с жестокой реальностью вокруг. Они не всегда совпадают. Возможно, они не совпадают никогда.

На следующий день я плетусь по Первой авеню мимо массажного салона, китайской забегаловки и стойки с фалафелем в «Блаженство» – и тут звонит телефон. Определяется незнакомый номер с кодом Нью-Йорка, но я все равно отвечаю.

– Саша? Это Диего. Как вы?

Я – ужасно. Но ему не нужно об этом знать. Я перешагиваю кучку собачьего дерьма на тротуаре (по крайней мере, я надеюсь, что оно собачье) и пытаюсь говорить радостно:

– Отлично, а вы?

– Прекрасно, спасибо. Я звоню, потому что хочу предложить вам место в Esquire.com. Могу обещать тридцать пять тысяч в год плюс премиальные.

Он шутит. Он точно шутит. Он серьезно? Я получила работу?! Зарплата не запредельная, но это больше, чем мне когда-либо предлагали. Я сомневаюсь, что заработаю столько в «Блаженстве». Ощущение такое, словно я выиграла в лотерею.

– Спасибо! Ух ты. Просто потрясающе.

– Уверен, вам понадобится время, чтобы все обдумать, – начинает Диего.

– Нет, вовсе нет. Я хочу у вас работать. Когда можно приступать?

Уверенность в моем голосе пугает меня саму. Я чувствую себя исключительно везучей – за несколько минут до того, как меня, скорее всего, уволят из «Блаженства», мне внезапно предлагают работу, о которой я даже и мечтать-то не смела. Я боюсь, что сейчас проснусь в холодном поту и обнаружу, что Диего мне не звонил.

– Ой! – голос у него растерянный, но наконец-то настоящий. Реальный. Мне не привиделось. – Отлично. Я рад, что вы к нам присоединитесь. Можете начать через неделю-две?

– Без проблем.

Как я завершу дела на нынешнем месте, это уже другая история. Но думаю, произойдет это достаточно быстро.

– Конечно, конечно. Свяжемся по поводу конкретной даты.

Только после того, как я нажимаю отбой и плыву в солнечном, головокружительном тумане, меня ударяет осознание: я буду работать с Адамом. Который будет растить ребенка с Минди. Которая думает, что я – поганая потаскуха. Далеко не идеальный вариант. Но это лето меня закалило. Я справлюсь.

Я страшилась встречи с Пенелопой, но теперь не боюсь. Теперь, что бы она ни сказала, все будет хорошо; я уйду из «Блаженства» в Esquire. Я почти взлетаю по пяти ступенькам особняка и выстукиваю веселую дробь во входную дверь. Пенелопа не улыбается, открывая мне.

– Саша, – она строит гримасу. – Заходи.

Пенелопа не тратит время попусту. Она слишком занята; даже во время нашего десятиминутного разговора на бархатном диване в кабинете особняка лежит ее телефон, дважды в минуту вспыхивающий новыми сообщениями. Она не предлагает мне трюфели со стеклянного блюда на кофейном столике. Пускай она заставляет меня нервничать, чтобы я не думала о том, что обсуждала по телефону с Диего; иначе я буду сиять на весь особняк.

– Мне придется с тобой расстаться, – говорит она, впиваясь в меня взглядом, словно проверяет, смогу ли я не скорчиться. – Натворила ты дел с Минди Каплан.

И тишина. Длится она так долго, что становится не по себе. Мне стыдно рассказывать; если я пущусь в объяснения, то, что произошло между Адамом и мной, утратит волшебство.

– Я знаю, что совершила ошибку, – признаюсь я. – Но мы с Адамом больше не встречаемся. Понимаю, то, что я сделала, чудовищно непрофессионально и дурно сказывается на компании. Я не хотела навредить «Блаженству» или обидеть Минди. Мне очень жаль, Пенелопа.

– Ты знала о нашей политике: никаких свиданий с клиентами или подобранными парами.

– Знала.

Она качает головой:

– На самом деле, очень жаль. У тебя такая уникальная история. И ты на самом деле была перспективной. Ты неплохой матчмейкер, знаешь ли.

– Правда?

– Правда. До сих пор. Сегодня тебе будет отключен доступ к базе, а твоих клиентов передадут другим матчмейкерам.

Пенелопа поднимается с дивана и разглаживает фиолетовую юбку-карандаш. Встреча, судя по всему, окончена. Она берет одной рукой телефон и кофе и протягивает мне другую. Я встаю и пожимаю ее ладонь.

– Спасибо, что дали мне шанс, – говорю я.

Я выхожу из отделанного деревянными панелями кабинета и иду мимо столовой со сверкающей люстрой в вестибюль. Кажется, что на собеседование сюда я приходила очень давно.

Пенелопа открывает входную дверь. Снаружи я невольно начинаю смеяться. За последние три дня я отвергла предложение о помолвке, меня бросили, я потеряла работу и нашла другую. Я больше ни в чем не уверена.

Я медленно схожу с крыльца в последний раз, проводя рукой по красивым кованым перилам. Мне никуда не надо спешить, никаких клиентов, никаких парней, которых нужно повидать. На мгновение я теряюсь, не зная, куда идти и что делать. Но потом приходит решение. Ноги несут меня во «Власть цветов», где сейчас смена у Кэролайн. По дороге я просматриваю приложения знакомств в телефоне и удаляю одно за другим. Они мне больше не нужны.

Примечания

1

Сайт электронных объявлений, популярный у американских пользователей Интернета.

2

Белые англосаксонские протестанты – термин, обозначающий привилегированное происхождение.

Content

Ханна Оренстейн
Игра с огнем

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Примечания