Макс Фрай

Вселенная Ехо. Том 2

Власть несбывшегося

Возвращение Угурбадо

– С тех пор как меня угораздило побывать в этой грешной Черхавле, мне ежедневно снится какая-то дичь, – сердито сказал я Джуффину. – Сглазили они меня, что ли?

– Я даже не стану тратить драгоценное время на то, чтобы тебя успокаивать. Ты и сам отлично понимаешь, что метешь чушь, – улыбнулся шеф, заботливо пододвигая ко мне кружку с горячей камрой. – Просто ты не любишь, когда тебя будят на рассвете, и первые полчаса готов ворчать по любому поводу, как старый хрыч, предчувствующий приближение очередного приступа ревматизма. Никто тебя не сглазил, и так называемая дичь снится тебе отнюдь не ежедневно. Ну разве что сегодня, если не врешь. И поделом! Нечего так беззастенчиво дрыхнуть на рабочем месте.

– Все претензии к внезапно угомонившимся друзьям вашей бурной юности, – проворчал я. – Я же не виноват, что они больше не хотят совершать всякие ужасные преступления. Чем только не приходится заниматься, чтобы не рехнуться от безделья. Стыдно сказать, вчера вечером мы с Нумминорихом и леди Кекки опустились до работы на Городскую полицию. Помогли им арестовать несколько дюжин активных членов какого-то дурацкого тайного общества. Все бы ничего, ребята они вполне безобидные, но их обряд посвящения включает в себя ритуальную кражу какой-нибудь древней реликвии. И чем дороже она стоит, тем лучше. Представляете, сколькими нераскрытыми делами им обязано Бубутино ведомство?

– Представляю. А с какой стати вы вообще в это ввязались? Дело хорошее, но не совсем по нашей части.

– Кекки случайно вышла на эту милую компанию во время своих ежедневных рейдов по забегаловкам Ехо. Ну вы же знаете, какая она дотошная, – я сказал это с такой гордостью, словно леди Кекки Туотли была моей собственной ученицей, а не воспитанницей сэра Кофы. – А потом мы решили, что следует довести дело до конца, если уж все так сложилось. Было бы обидно, если бы заканчивать нашу работу поручили кому-нибудь вроде Чекты Жаха.

– Как вы все его любите, этого беднягу, – усмехнулся Джуффин. – Почти как я сам генерала Бубуту Боха. Приятно наблюдать такую преемственность поколений.

– Я только что уснул, а вы так шумите. Я всегда знал, что люди – шумные существа, но сегодня вы как-то особенно громко разговариваете, – укоризненно сказал Куруш, перебираясь с моего плеча на плечо Джуффина. – Дайте, что ли, орехов, если уж разбудили.

Я тут же полез в ящик стола, где мы с Джуффином держим орехи для нашего прожорливого умника. В Тайном Сыске принято считать, что все пожелания буривуха должны исполняться безотлагательно. Покормив птицу, я вернулся к прерванной беседе.

– На мой вкус, от Бубуты все-таки больше пользы. По крайней мере, он смешной.

– Лейтенант Чекта Жах тоже вполне смешной, – авторитетно возразил Джуффин. Он говорил так серьезно, словно бы мы вдруг завели спор об истинных причинах возникновения Вселенной.

– Ладно, смешной так смешной, вам виднее, – великодушно согласился я. – Словом, мы полночи бегали за этими романтическими воришками и наши энергичные юные сотрудники совсем меня загоняли. Кстати, они-то, в отличие от меня, уже давным-давно дрыхнут дома. А вы возмущаетесь, что я сплю на работе. Такая жестокая несправедливость.

– Ну что ты, я не возмущаюсь, я, можно сказать, радуюсь. А с чего ты вообще начал жаловаться на жизнь, сэр Макс? Тебе действительно снилось что-то пакостное?

Несмотря на легкомысленный тон, вопрос Джуффина прозвучал встревоженно. Неудивительно, нам уже не раз доводилось расхлебывать серьезные неприятности, которые начинались с плохих снов вообще, и с моих плохих снов в частности.

– Да нет, ничего выдающегося. Просто я весь вечер автоматически пихал в рот всякую дрянь. При этом мы носились по каким-то дешевым забегаловкам на окраине Старого Города. Можете себе представить, чем там кормят случайных посетителей вроде нас. В результате я довел желудок до исступления, набегался, устал и в довершение всего уснул в неудобной позе. Вот и приснилась какая-то ерунда: будто за мной гоняется диковинная парочка злодеев, великан и карлик. А иногда я вспоминал, что я – Тайный сыщик, и сам начинал за ними гоняться. Невелика разница!

– Великан и карлик? Действительно ерунда какая-то, – согласился Джуффин. На его лице быстро сменялись выражения задумчивости, нетерпения и даже легкой досады. – Ладно, Магистры с ними, с твоими чудными видениями. Отправляйся домой и попробуй отдохнуть. Сегодня мне придется покинуть эти стены сразу после полудня, и мне бы очень хотелось, чтобы в мое отсутствие здесь околачивался не кто-нибудь, а именно ты.

– Неужели я такой незаменимый? – скорбно спросил я.

– Да нет, откровенно говоря. Просто все так складывается, что сегодня у всех намечаются какие-то неотложные дела, и только у тебя их нет. И еще у Куруша, да, милый?

Джуффин нежно погладил растрепанные перышки задремавшей было птицы. Буривух открыл один круглый желтый глаз, быстро понял, что ничего особенно интересного не происходит, закрыл его и окончательно нахохлился.

– Не знаю, как у Куруша, а у меня уже давным-давно имеется совершенно неотложное дело, – вздохнул я. – Мне просто необходимо посидеть дома. Хотя бы дня три – о большем и мечтать не смею. Выспаться, немного поскучать, зайти в свой царский дворец и вежливо осведомиться у его обитателей, все ли у них в порядке, почесать за ухом собаку… Впрочем, Магистры с ней, с собакой. У меня же есть девушка, Джуффин! Теххи очень нравится подолгу находиться в моем обществе. Если не верите, можете спросить у нее самой. Правда, она уже забыла, как это бывает.

– Как я ее понимаю! – воскликнул Джуффин. – Мне тоже очень нравится подолгу находиться в твоем обществе. С утра до ночи так развлекался бы. Ладно, сэр Макс, считай, что ты меня разжалобил. Какие же все-таки печальные рожи ты умудряешься корчить – я сейчас расплачусь! Кто тебя научил?

– Ваш старый друг Лойсо Пондохва, – ехидно сказал я. – Снится мне чуть ли не каждую ночь и все нашептывает: «Пойди к Кеттарийцу и скорчи ему во-о-от такую рожу!» Это и есть его страшная месть, я полагаю.

– Похоже на то, – вздохнул мой многострадальный шеф. – Ладно уж, несчастье. Будет тебе завтра День Свободы от забот.

– Вообще-то я говорил о трех.

– Давай сойдемся на двух, – предложил Джуффин. – Зачем тебе три? Все равно ты понятия не имеешь, что следует делать в свободное от работы время.

– У вас устаревшая информация, – улыбнулся я. – Меня уже неоднократно инструктировали, как следует вести себя в этот тяжелый период жизни.

– Надеюсь, хоть эти инструкции ты получил не от Лойсо?

– Да нет, он-то как раз очень плохо разбирается в вопросах культурного досуга. Еще хуже, чем мы с вами. Моим мудрым наставником был сэр Нумминорих. Парню удалось даже научить меня танцевать, представляете?

– Нет, – твердо сказал Джуффин. – У меня богатое воображение, но, хвала Магистрам, не настолько… А почему, собственно, ты не уезжаешь домой? Я же тебя давным-давно отпустил.

– Потому что мы с вами еще не закончили торговаться. Я хочу получить три Дня Свободы от забот, а вы пока согласились только на два.

– Не бери в голову, мальчик, – Джуффин отмахнулся от меня, как от надоедливой мухи. – Три так три. Да хоть дюжину, если ты уверен, что не сойдешь с ума от безделья. Собственно говоря, я пекусь только о твоем душевном здоровье.

– За дюжину, пожалуй, действительно сойду, – согласился я. – А вот три – очень хорошее число.

– Ладно, как скажешь.

С Джуффином время от времени случаются припадки совершенно необъяснимой уступчивости. Насколько я успел его изучить, обычно это означает: шеф хочет, чтобы его срочно оставили в покое.

– Все, уже иду на фиг, – объявил я, закутываясь в Мантию Смерти.

– Очень мило с твоей стороны, – меланхолично отозвался Джуффин. – Только не забудь, я жду тебя в полдень.

– Такое разве забудешь, – вздохнул я.

Дома я быстро забрался под одеяло. В моем распоряжении имелось еще целых пять часов. Мои ноги были просто в восторге от перспективы провести все это время в вытянутом состоянии да еще и на целой стопке подушек. Я так расслабился от этого неземного удовольствия, что сам не заметил, как заснул. А думал, уже не получится.

– Что с тобой, Макс? – Я проснулся от встревоженного голоса Теххи. Она трясла меня за плечо. – Кто такой этот Угабудо? Или все-таки Убагордо – я не расслышала.

– Понятия не имею. В жизни не интересовался подобными глупостями. Это надо же – Убагордо какое-то… Подожди, а что вообще случилось?

– Ты напугал меня, Макс. Орешь во сне Магистры знают что, – с облегчением улыбнулась она. – Я проснулась, когда ты громогласно поведал Миру, что этот самый Убагордо – или как там его? – вернулся и теперь, дескать, «все пропало». Именно так ты и выразился. А что тебе, собственно говоря, снилось?

– Не помню. Чушь какая-то, – отмахнулся я, обнимая ее. – Это даже к лучшему, что ты меня разбудила. Я и так спал чуть ли не всю ночь. А есть вещи, которыми можно заниматься только в бодрствующем состоянии.

– Макс, ты бы все-таки спросил сэра Джуффина. Может быть, он знает, кто такой этот тип, Убагордо? – нерешительно сказала Теххи. – Не нравится мне все это. А вдруг тебе приснился вещий сон?

– Разумеется, вещий. Мне только такие и снятся, – Я вовсю кривлялся, изображая вдохновенного пророка – как я это себе представляю.

– Но ты у него спросишь? – она была настойчива.

– Спрошу, разумеется. Я и сам уже умираю от любопытства. Можно подумать, ты меня не знаешь.

Я появился в Доме у Моста минут через десять после полудня. Джуффин уже нетерпеливо барабанил пальцами по столешнице.

– По твоей милости у меня теперь все шансы опоздать на свидание с Его Величеством, – проворчал он. – Такого откровенного хамства я себе до сих пор не позволял.

– Да, пожалуй, мне не следовало так долго умываться, – повинился я.

– Тебе вообще не следовало покидать чрево своей матери, сэр Макс. И всем было бы хорошо, особенно мне.

Джуффин старательно играл роль разгневанного начальника, из сил выбивался. Получалось не слишком убедительно, но я счел своим долгом воздержаться от критики. Вместо этого я решил спасти репутацию шефа.

– Хотите, я вас подвезу? – предложил я. – Через две минуты будете в замке Рулх, какие проблемы?

– А мне нужно в замок Анмокари. Гуриг назначил встречу в летней резиденции. И он совершенно прав, вчера как раз наступило лето, с чем тебя, к слову сказать, и поздравляю.

– Ну, в замке Анмокари вы будете через пять минут. Годится?

– Ты не спрашивай, а садись за рычаг. Если мы с тобой угрохаем еще полчаса на обсуждение, я точно опоздаю, и даже твоя лихая езда не поможет.

Я старался на совесть, так что мы добрались до замка Анмокари не просто вовремя, а даже раньше, чем требовалось. Репутация сэра Джуффина Халли была спасена.

В самом конце поездки я вспомнил обстоятельства своего последнего пробуждения.

– Джуффин, а вам ничего не говорит такое слово: «Угабудо»? Или все-таки «Убагордо»? Скорее всего, это имя, поскольку…

– Угурбадо?!

Джуффин посмотрел на меня с яростью и изумлением, словно я только что признался в зверском убийстве всех его лучших друзей одновременно. Признаться, я был близок к тому, чтобы испугаться своего шефа – впервые со времени нашего знакомства.

– Да, наверное. Джуффин, если вы твердо решили откусить мне голову, дайте хоть завещание написать.

– Обойдешься! – Ярость в его глазах уже успела смениться гремучей смесью веселья и любопытства. – А собственно, из каких источников знания ты почерпнул это грешное имечко?

– Его почерпнул не я, а Теххи. Она утверждает, будто я выкрикивал эту глупость во сне. Перепугал ее до смерти, сообщив, что этот… как, вы сказали, его зовут?

– Угурбадо, – повторил Джуффин.

Он больше не выглядел ни веселым, ни сердитым – скорее просто печальным.

– Ага. В общем, я кричал во сне, что Угурбадо вернулся и теперь все пропало. Не берите в голову, вы же знаете, какой я паникер.

– К сожалению, такие новости просто невозможно не брать в голову, – вздохнул Джуффин. – Ладно, жизнь продолжается. Поэтому сейчас я все-таки отправлюсь на свидание с Его Величеством, но сделаю все возможное, чтобы оно закончилось как можно раньше. А потом вернусь в Дом у Моста, и мы попробуем как-то разобраться с твоими вещими снами.

Я озадаченно вздохнул, развернул амобилер и поехал в Управление, не обращая внимания ни на солнечные зайчики, посеребрившие темную гладь Хурона, ни на величественные стены древнего замка Рулх, ни на резные перила моста Лоухи, через который пролегал мой путь. Какое там, меня грызло любопытство. И, что гораздо хуже, тревожные предчувствия, больше похожие на обыкновенное физическое недомогание.

Зато в Доме у Моста меня ждал совершенно бесплатный сеанс радикальной терапии. Сэр Нумминорих Кута, наш, с позволения сказать, штатный нюхач, решил воспользоваться отсутствием Джуффина и явился на службу в сопровождении своего младшего сына. Если бы в Зале Общей Работы ошивался Лонли-Локли, это событие не потянуло бы даже на мелкую неприятность. Сэр Шурф обладает совершенно особым даром одним своим видом пресекать не только «ненужные жизни», но и разрушительную деятельность детей и домашних животных. Увидев его, эти наемники энтропии обычно тихо прячутся в самом дальнем углу.

Но Шурфа нигде не было. Поэтому юный сэр Фило разрушительным ураганом прошелся по Залу Общей Работы – счастье, что у Нумминориха хватило ума больше никуда его не пустить. Дело не ограничилось перевернутой и частично расчлененной мебелью и несколькими огромными сладкими кляксами в самых неподходящих местах. В довершение всех бед Фило прихватил с собой игрушечную рогатку бабум, которая стреляет не взрывающимися, а красящими снарядами – и какой идиот изобретатель до этого додумался?! – так что воспоминание о наших белоснежных стенах было навеки погребено под свежими лиловыми пятнами.

Когда я вошел, Нумминорих как раз пытался снять своего наследника с потолочной балки. Не знаю уж, как тот на нее забрался, но, на мой вкус, следовало оставить все как есть – по крайней мере, мы бы получили передышку.

– Что, произошел государственный переворот? – строго спросил я. – По-моему, с нашим учреждением покончено раз и навсегда.

– Макс, ты что, умеешь сердиться? Пожалуй, тебе не очень идет такой стиль общения, – ангельским тоном ответствовал Нумминорих. – Понимаешь, я решил, что сегодня днем здесь никого не будет и я могу показать Фило, где я работаю. Он так давно об этом просил.

– Ну и как, тебе понравилось? – мрачно осведомился я у самого Фило.

Маленькое чудовище смущенно зарделось и кивнуло.

– Ну, хвала Магистрам, а я-то переживал, – проворчал я. И повернулся к Нумминориху: – А кто-нибудь еще здесь есть, или вы уже всех распугали?

– Не знаю. По-моему, никого. Я застал только Мелифаро, и они с Фило очень подружились. Но потом Мелифаро вспомнил, что у него какие-то дела.

– Ясно. А стены они вместе разукрашивали, эти братья по разуму?

– Мы с Мелифаро отвлеклись всего на минуту… – виновато начал Нумминорих.

– Следствию все ясно, можешь не продолжать, – рассмеялся я. – Ладно, все это хорошо, но на твоем месте я бы все-таки эвакуировал Фило в какое-нибудь безопасное место, желательно за пределами Соединенного Королевства. И сам бы там спрятался на ближайшую тысячу лет. Представляешь, что будет с Джуффином, когда он все это увидит?

– Я уже вызвал младших служащих, они сейчас все уберут. Они как раз отправились за краской для стен, поэтому ничего не будет заметно, – пообещал Нумминорих.

Его оптимизм оказался заразительным. Я махнул на все рукой и уселся в ближайшее кресло, каким-то чудом сохранившее все свои ножки.

– Вообще-то тебе следовало отвести свое чадо на половину Городской полиции, – добродушно проворчал я. – В свое время леди Меламори любила пугать наших доблестных полицейских своим арварохским хубом. Знаешь, что это за зверь?

– Еще бы! – обиженно фыркнул Нумминорих.

Ну да, я-то и забыл, что имею дело с человеком, умудрившимся получить чуть ли не дюжину дипломов о высшем образовании.

– Так вот, на мой взгляд, твой сын ничем не хуже хуба, – завершил я.

– Так я и начал нашу экскурсию на половине Городской полиции, – отрапортовал Нумминорих. – Фило ужасно хотел посмотреть на настоящих полицейских. Видел бы ты, как он вцепился в бороду генерала Бубуты – он понравился Фило больше всех.

– А самому Бубуте понравилось? – ехидно осведомился я.

– Знаешь, по-моему, не очень, – признался Нумминорих. – Но он почти не ругался. Он же знает, что мы с тобой дружим.

– Бедный Бубута, – вздохнул я. – Придется подарить ему еще одну коробку сигар, может, это его успокоит. Все-таки нам предстоит и дальше как-то сосуществовать в стенах одного учреждения… Вечно я за вас отдуваюсь! Слушай, а куда опять подевался твой невероятный сын?

– Не знаю, – растерялся Нумминорих. – Ох, опять я отвлекся, и вот…

Мы с ним понимающе переглянулись и с ужасом уставились на приоткрытую дверь, ведущую в наш с Джуффином кабинет. Потом мы одновременно вскочили и устремились вслед за этим маленьким стихийным бедствием.

Но мы немного опоздали. Из-за двери раздался отчаянный вопль Куруша и не менее отчаянный вопль Фило. Я ворвался в кабинет первым. К счастью, у меня хватило хладнокровия оценить ситуацию и понять, что наша мудрая птица жива и здорова, просто ужасно рассержена. Их с Фило поединок закончился вничью: в руках у мальчишки было перо из хвоста буривуха, а на щеке – здоровенная царапина. Оказывается, клюв буривуха годится не только на то, чтобы слипаться от кремовых пирожных.

– Папа, он меня укусил! – наябедничал Фило.

– И правильно сделал, – невозмутимо сказал Нумминорих. – Если бы у меня был хвост и кто-нибудь захотел бы выдернуть оттуда перо, я бы тоже непременно постарался укусить этого нехорошего человека.

Его железная логика заставила меня улыбнуться.

– Как ты мог допустить, чтобы этот неразумный маленький человек зашел в наш кабинет, Макс? – сердито осведомился Куруш.

– Я виноват, милый, – сокрушенно признался я. – Но меньше, чем ты думаешь. Сын сэра Нумминориха – это что-то вроде землетрясения. Никто не в силах контролировать его действия.

Договорить мне не дали. Дверь со стуком распахнулась, и на пороге появился сэр Луукфи Пэнц. Нашего симпатичного Мастера Хранителя Знаний было невозможно узнать. Глаза гневно сверкали, ноздри угрожающе раздулись, пальцы рук хищно изогнулись, словно парень собирался немедленно впиться в горло жертвы. Я и вообразить не мог, что этот хрупкий стеснительный парень может оказаться столь опасным существом! Впрочем, Тайный сыщик – он и есть Тайный сыщик, даже если в его обязанности входит исключительно общение с буривухами из Большого Архива. Просто до меня все довольно медленно доходит.

– Здесь кричал буривух, – незнакомым хриплым голосом сказал Луукфи. – Кто обидел буривуха?

– Успокойся, парень. Уже все в порядке, – примирительно улыбнулся я.

Злодей Фило тем временем испуганно спрятался под лоохи своего счастливого родителя. Луукфи посмотрел на меня невидящими неподвижными глазами и снова спросил:

– Кто обидел буривуха?

– Куруш, скажи ему, что все уже в порядке. Может, он хоть тебя послушает, – попросил я.

– Я уже сам рассчитался со своим обидчиком, Луукфи. И вообще ничего страшного не произошло, – объявила великодушная птица.

Луукфи растерянно моргнул и тут же начал превращаться в моего хорошего знакомого – симпатичного застенчивого парня.

– Так у вас все в порядке? – с облегчением спросил он.

– Все в полном порядке, Луукфи, – улыбнулся я. И благодарно посмотрел на Куруша: – Спасибо, милый. Я куплю тебе дюжину пирожных, честное слово.

– Шести будет вполне достаточно. Но их должен купить не ты, а отец этого глупого маленького человека, – решил Куруш. – Так будет справедливо.

– Ясно, сэр Нумминорих? Кроме того, с тебя причитается как минимум кувшин камры в мою пользу, – объявил я. – Вообще-то мои потрепанные нервы стоят гораздо дороже, но сегодня я такой добрый – самому противно.

– Совершенно согласен, – кивнул Нумминорих. – Сейчас пошлю зов в «Обжору» и все закажу.

– Ну уж нет. Мне будет гораздо спокойнее, если вы оба немедленно туда отправитесь, – я чувствовал себя усталым главой большого семейства. – Пусть теперь Фило ломает мебель мадам Жижинды, пришла ее очередь.

Фило сообразил, что ему больше ничего не угрожает, и выскользнул из-под отцовского лоохи. Извлек из-за пазухи курительную трубку и гордо засунул ее в рот. В этом сувенире я с ужасом опознал одну из любимых курительных трубок Джуффина – мальчишка как-то успел стащить ее со стола. Нумминорих тоже заметил трубку и поспешно конфисковал ее у своего сокровища.

– Трубку обычно курят после еды, Фило, а ты еще не обедал, – строго сказал он.

Фило был вынужден согласиться с отцовской логикой. Во всяком случае, он не стал спорить, и эти двое наконец-то удалились.

– Не забудьте про пирожные, – напутствовал их Куруш.

Я опустился в свое кресло и вытер взмокший лоб. Все это было как-то слишком. Если бы Дом у Моста внезапно подвергся нападению каких-нибудь мятежных Магистров, с этим я еще мог бы смириться. Но визит Фило превосходил мои представления об общественной угрозе.

– Посиди с нами, Луукфи, – предложил я. – Думаю, твои пернатые приятели не обидятся, если ты немного поболтаешь со мной и с Курушем. И заодно выпьешь кружку камры.

– Спасибо, сэр Макс, – смущенно улыбнулся тот.

Я глазам своим не верил – неужели этот тихоня только что выглядел последним героем древних времен?

– А что у вас все-таки случилось? И кто был этот славный мальчик? – спросил он.

– Славный мальчик?!

Я быстренько пересказал Луукфи историю головокружительных похождений маленького Фило, завершившихся злодейским покушением на хвост Куруша. На самой середине мой рассказ был прерван стуком в дверь: курьер из «Обжоры Бунбы» принес камру для нас и обещанные пирожные для Куруша. Нумминорих – не из тех, кто забывает о своих обещаниях, надо отдать ему должное.

– Дети – такие непредсказуемые существа, – философски заметил Луукфи.

– И не только дети, – вздохнул я. – Ты хоть сам-то имеешь представление, с каким зверским лицом сюда вломился? Честное слово, Луукфи, не хотел бы я когда-нибудь оказаться на твоем пути.

– А что, разве я плохо держался? – смущенно спросил этот потрясающий тип.

– Наоборот, слишком хорошо. Так хорошо, что я сам чуть не спрятался за спину Нумминориха вслед за этим маленьким негодяем Фило, можешь мне поверить.

– Правда? – польщенно улыбнулся Луукфи. И тут же снова отчаянно смутился: – Я не хотел никого пугать, честное слово. Просто когда я услышал крик Куруша, я на какое-то время совершенно перестал размышлять над своими поступками. Если кто-то обижает буривуха, я обязан вмешаться. Я же за них отвечаю.

– Не нужно оправдываться, Луукфи. На самом деле я вовсе не собирался тебя упрекат. Скорее уж хотел выразить свое искреннее восхищение. Слушай, а если бы это был не малыш Фило? Я имею в виду, если бы Куруша обижал какой-нибудь настоящий, могущественный злодей из древнего Ордена, ты вступил бы с ним в схватку?

– Собственно говоря, для этого я и пришел, – пожал плечами Луукфи. – Я же не знал, что это шалит сын сэра Нумминориха.

– Знаешь что? Ты бы наверняка вышел победителем в этой схватке, – искренне сказал я. – Если бы мне самому был нужен хороший защитник, после сегодняшнего происшествия я бы еще долго думал, выбирая между тобой и сэром Лонли-Локли.

– Для того чтобы оказаться под моей защитой, тебе пришлось бы превратиться в буривуха, сэр Макс. Я не могу защитить никого из людей. Перед вами у меня нет никаких обязательств.

Через несколько минут он смущенно поблагодарил меня за камру, долго прощался, уронил на пол все пустые кружки и еще одну полную – чтобы жизнь сахаром не казалась – катастрофически покраснел и наконец исчез на лестнице, ведущей наверх, в Большой Архив. Я мрачно покосился на испорченный ковер и подумал, что нашим младшим служащим будет чем заняться после того, как они покончат с погромом в Зале Общей Работы.

Я так углубился в печальные размышления, что сам не заметил, как толкнул локтем единственную кружку, все еще стоявшую на столе. Это событие сопровождалось глухим стуком и брызгами теплой камры.

– Не Тайный Сыск, а какой-то санаторий для неизлечимо больных с нарушенной координацией движений, – сердито сказал я потолку.

Вызвал уборщика, молча указал ему на погибающий пол под своими ногами и поспешно забрался с ногами в кресло Джуффина. Прикрылся вчерашним выпуском «Суеты Ехо», чтобы моя перекошенная рожа не мешала нормальному ходу уборки. Это ведь только мне кажется, будто я имею полное право на простые человеческие чувства, а наших младших служащих мое дурное настроение совершенно выбивает из колеи.

Через час газета мне надоела, зато настроение исправилось. Я покинул свое убежище и обнаружил, что в кабинете уже царит идеальный порядок, а реставрация Зала Общей Работы благополучно близится к завершению. Ребята покончили с побелкой стен и теперь поспешно заменяли искалеченную мебель новой.

– Хорошо-то как, – одобрительно сказал я. – Даже лучше, чем раньше… Надо будет сказать сэру Донди Мелихаису, пусть выдаст вам какую-нибудь премию за особые заслуги перед Соединенным Королевством.

– И мне тоже, – с энтузиазмом подхватил Мелифаро, просовывая в дверь ослепительно улыбающуюся физиономию.

– А тебе-то за что?

– Просто так, чтобы поднять мне настроение, – объяснил он. – Не хочешь зайти ко мне в кабинет, чудовище?

– Что я, кабинета твоего не видел? – гордо ответствовал я. – Впрочем, чего только не сделаешь, чтобы немного разнообразить жизнь.

Первым делом Мелифаро взгромоздился на свой письменный стол, немного поболтал ногами и выжидающе уставился на меня.

– Ну и чем завершилось вторжение юного сэра Куты?

– Сам видел – капитальным ремонтом, – фыркнул я. – А ты-то куда сбежал? Решил снять с себя всю ответственность за происходящее?

– Не без того, – улыбнулся он. – Но вообще-то я ходил похлопотать насчет подраться, как всегда.

– Что-то случилось?

– Да так, сущие пустяки, недостойные твоего царственного внимания.

– Между прочим, рекомендую постепенно отвыкать от мысли, что я у нас царь. А то в один прекрасный день твои шутки, и без того неуместные, окончательно утратят актуальность. Надеюсь, уже этой зимой в столицу заявится официальная делегация моих подданных, и я торжественно передам их под крылышко Его Величества Гурига, как и было задумано с самого начала. Честно говоря, даже не верится.

– А ведь ты только-только начал входить во вкус, бедняга, – ехидно посочувствовал Мелифаро. – Ну признайся, чудовище, ты же наверняка вынашиваешь планы очередного государственного переворота. И правильно, за свой престол надо бороться!

– Фиг я буду за него бороться. Ты лучше расскажи, с кем дрался? И с какой стати тебе вообще приспичило так некультурно проводить время?

– Да нет, правда ничего особенного. Один безумец собирался отравить воду в Хуроне, представляешь? Впрочем, почему «собирался»? Он ее уже несколько раз травил. Правда, его адская смесь способна причинить вред разве что идиоту, который станет жрать ее ложками. В общем, не преступление, а смех один. Но когда-то парень был младшим Магистром Ордена Дырявой Чаши, коллегой нашего Лонки-Ломки. Поэтому ребята из Приюта Безумных не решались отправиться за ним самостоятельно. Собственно говоря, правильно делали. Мы с Шурфом им помогли: я ценой невероятных усилий сгреб этого беднягу в охапку, а блистательный Лонки-Ломки стоял в сторонке и зевал. «Контролировал ситуацию», по его собственному выражению. Это занятие его так утомило, что парень решил срочно посетить дюжину библиотек, дабы забыться. Сам видишь, ничего интересного!

– Действительно, – согласился я. – Могущественный безумец кидает в Хурон какую-то отраву – сущая ерунда! Особенно по сравнению с официальным визитом юного Фило, финал которого мне пришлось пережить. Это событие состарило меня на миллион лет.

– Не ной, Ночной Кошмар. Миллион лет – подумаешь! В твоем преклонном возрасте это уже не имеет принципиального значения. Ты мне лучше вот что скажи: ты будешь сидеть здесь до прихода Джуффина?

– Ага. Собираешься смыться домой, я правильно понял? За добрых три часа до заката?

– Собственно говоря, это в твоих интересах. У меня дома, если помнишь, живет одна из твоих многочисленных жен. Ты же хочешь, чтобы она была счастлива?

– Ничего не имею против, – усмехнулся я.

– Ну вот. А она бывает счастлива только в моем присутствии, так уж все удивительно устроено.

– Какая все же странная женщина эта леди Кенлех, – искренне удивился я. – Ладно, делай что хочешь. Кто я такой, чтобы разрушать ваше семейное счастье. Но все-таки я до сих пор не могу понять, чем вы занимаетесь по вечерам? По моим наблюдениям, эти загадочные действия отнимают у тебя кучу времени.

– Ты еще слишком юн, чтобы узнать страшную правду о человеческих взаимоотношениях, дитя мое.

– А только что мой возраст казался тебе преклонным. Я всегда подозревал, что семейная жизнь пагубно влияет на умственные способности, но даже не предполагал, что все настолько ужасно.

– Можешь выпендриваться сколько влезет, бедняга, я даже отвечать не буду. Грешные Магистры, неужели я действительно иду домой?!

У Мелифаро было такое счастливое лицо, что я окончательно растрогался и решил: Магистры с ним, пусть катится.

Этот счастливчик исчез со скоростью панической мысли, а я вернулся к себе. Тихо, чтобы не разбудить задремавшего после тяжелого дня Куруша, прикрыл за собой дверь и уткнулся в свежий, еще тепленький выпуск «Суеты Ехо», который только что принесли в наш кабинет.

А час спустя наконец-то вернулся Джуффин. Молча уселся напротив, положил руки на стол, оперся о них подбородком и внимательно на меня уставился.

– Вы так и будете молчать? – спросил я минуты через две.

Шеф пожал плечами.

– Откровенно говоря, даже не знаю, с чего начать. Не хочется зря тебя пугать. И себя заодно. Но придется, наверное. Ты помнишь, что тебе снилось перед тем, как ты проснулся от собственных воплей?

– Ничего я не помню. Я же не сам проснулся. Теххи меня разбудила, а в таких случаях хрен что-то припомнишь.

– Ладно, это не страшно. Тут я как раз могу тебе помочь. Ты у меня вспомнишь не только свой сегодняшний сон. Если мне здорово приспичит, ты припомнишь даже ту чушь, которая снилась твоей мамочке за дюжину дней до твоего рождения.

– А что, и такое возможно?

– Теоретически – да. Но без этой ценной информации мы, пожалуй, как-нибудь обойдемся. Вспомнишь, что тебе снилось сегодня утром, и хватит. Собственно, с этого и начнем.

– И каким образом вы собираетесь надо мной измываться на этот раз? – обреченно спросил я.

– Да ничего особенного. Отрежу тебе голову и посмотрю, что в ней творится.

– А, всего-то. Ну тогда ладно, – с облегчением вздохнул я.

– Да, с тобой по-прежнему легко договориться, – усмехнулся шеф. – Все это хорошо, но теперь тебе придется немного помолчать и просто спокойно посидеть в этом кресле, не отвлекаясь на всякую ерунду вроде твоих знаменитых перекуров. Выдержишь?

– Нет, так мы не договаривались, – возмутился я. – Только что вы сказали, что просто отрежете мне голову, и тут же выясняется, что я при этом еще и отвлекаться не должен. Так не пойдет!

– Считай, что я уже оценил твое остроумие, сэр Макс. А теперь просто заткнись, – устало попросил Джуффин.

Я посмотрел на его озабоченную физиономию и понял, что лучше не выпендриваться. Послушно заткнулся и выжидающе уставился на Джуффина. Он одобрительно кивнул, а потом протянул руку и просто щелкнул меня по лбу. Довольно сильно и, надо сказать, не без некоторого злорадного удовольствия, словно нам было лет по восемь и я только что проиграл ему какое-нибудь дурацкое школьное пари.

Но в тот момент мне было не до сравнений. Голова стала звеняще пустой и горячей, как это иногда бывает после какого-нибудь экстраординарного чиха. Я ошеломленно моргнул, и в этот момент на меня нахлынул поток воспоминаний такой сокрушительной силы, словно щелчок Джуффина разрушил плотину, до сих пор перегораживавшую узкую, но бурную речку. Какую только чушь я не вспомнил в это мгновение! Байковую рубашечку в мелкую черно-белую клетку, с красным воротником и манжетами – оказывается, я очень любил ее, когда мне было три года. Какой-то дурацкий сон о том, как я стал рыбой из породы лососевых и всю ночь пытался понять, с кем можно договориться, чтобы не идти на нерест. Желтоватые кружевные манжеты на платье девочки, рядом с которой я сидел на уроках химии в восьмом классе. Начало совершенно идиотского анекдота, который мне полчаса пытался рассказать один мой приятель – в тот вечер он был так безнадежно пьян, что не смог добормотаться до финала, а когда на следующее утро я спросил, чем же все-таки закончилась эта история, парень ужасно удивился и сказал, что впервые в жизни ее слышит.

Одним словом, я вспомнил невероятное количество информации, которая, честно говоря, не представлялась мне полезной.

– А теперь сосредоточься, – сказал Джуффин. – Тебе нужно вспомнить, как ты проснулся. Все подробности. Что тебе сказала Теххи, что ты сделал потом: вскочил или просто открыл глаза? Что ты увидел, какого цвета было одеяло и так далее. Остальное получится само собой.

Я кивнул, закрыл глаза, чтобы не отвлекаться, и честно постарался припомнить, какими обстоятельствами сопровождалось мое пробуждение. По крайней мере, я не подскакивал, это точно. Просто открыл глаза и увидел пушистый краешек рыжего мехового одеяла и встревоженное лицо Теххи, ее серебристые кудряшки на фоне темных потолочных балок, а потом почувствовал, что она осторожно, но настойчиво трясет меня за плечо и спрашивает: «Кто такой этот Угабудо?»

Этого оказалось совершенно достаточно. Я уже знал, почему так орал во сне, и кто такой «этот Угабудо», я тоже вспомнил. Вообще-то его звали не Угабудо и не Убагордо, а Угурбадо. И жуткий сон, в котором фигурировало его замысловатое имечко, напугал меня так, как я уже и не чаял когда-нибудь испугаться.

– А теперь рассказывай, – потребовал Джуффин. – И не вздумай говорить, что еще ничего не вспомнил. У тебя все на лице написано вот такими буквами!

Он широко развел руки, дабы поразить мое воображение головокружительными размерами этих самых гипотетических букв.

– Именно такими? – удивился я. – И когда вы успели их измерить?

Но, честно говоря, мне было не до смеха. Я полез в карман за сигаретой, выяснил, что там пусто, и спрятал руку под стол, чтобы порыться в Щели между Мирами. Сейчас мое дурацкое пристрастие к сигаретам, которые шеф называет не иначе как «эти смешные курительные палочки», было не просто данью отлаженной системе условных рефлексов, а единственным надежным способом попросить землю вернуться под мои ноги – если, конечно, это не очень ее затруднит.

Джуффин с видом мученика закатил глаза к потолку, но у него все-таки хватило великодушия подождать, пока я окутаю себя сизым облачком спасительного дыма.

– Ну теперь-то ты что-нибудь скажешь, или мне следует прибегнуть к пыткам? – весело спросил он, дождавшись этого знаменательного момента.

– Вообще-то жестокость при допросах запрещена Кодексом Хрембера, – заметил я. Опасливо покосился на шефа – все-таки он не святой! – и поспешно приступил к рассказу о своем замечательном кошмаре.

– Мне приснилось, что я иду по опустевшему городу, который здорово похож на Ехо. Знаете, как это бывает во сне: иногда совершенно невозможно разобраться, где именно происходит дело. Но я совершенно уверен, что шел именно по Ехо, хотя… Было довольно темно, но фонари не горели, и окна домов оставались темными. Где-то далеко горели костры, и ветер доносил слабую вонь, словно там жарили давным-давно протухшее мясо. Я знал, что это жгут трупы, но старался об этом не думать.

Я почти машинально испепелил остатки сигареты, сдул пепел с ладони и продолжил:

– Я бродил там, где, по моим представлениям, должен был находиться Дом у Моста, но его почему-то не было. Я искал вас или еще кого-нибудь из наших, но никого не нашел. И вообще я не встретил ни одного живого человека, вокруг были только мертвецы. Но все это не слишком меня пугало. Во сне многие вещи воспринимаешь совершенно иначе, так что я думал только об одном: мне нужно найти хоть кого-нибудь знакомого. Но вместо Дома у Моста я попал в некое закрытое помещение, где было очень много мертвецов. И вот тут начался настоящий кошмар. Трупы уставились на меня – одновременно, как по команде! – а потом решили со мной побеседовать. Ребята воспользовались Безмолвной речью. Получилось, надо сказать, жутковато. Мертвецы считали, будто именно я виноват в том, что они умерли. Я спросил, почему они так думают. Трупы понесли какую-то околесицу: оказывается, я никого не предупредил о том, что этот самый Угурбадо вернулся. А должен был предупредить, потому что он мне, дескать, уже не раз снился. Сначала я ничего не мог понять – какой такой Угурбадо? Когда он мне снился? Но потом во мне что-то щелкнуло, и я вспомнил, что этот диалог с мертвецами снился мне уже не раз, а я все забыл и ничего не стал вам рассказывать. А теперь – так я тогда решил – поздно, потому что это уже не сон, все происходит на самом деле. В тот момент я был совершенно уверен, что все происходит именно на самом деле, представляете? Я понял, что уже ничего не смогу исправить, потому что этот самый Угурбадо, кем бы он ни был, вернулся и теперь все пропало. Но тут меня разбудила Теххи. Я ухватился за дивную возможность забыть этот кошмар и благополучно его забыл. К счастью, Теххи настаивала, что я должен спросить вас, кто такой этот тип, чье имя я выкрикивал. А у вас есть хорошая таблетка от склероза, сэр.

Я перевел дыхание и вопросительно уставился на Джуффина.

– И кто же он такой, этот Угурбадо? Насколько я понимаю, мне привиделся чуть ли не конец Мира. Неужели он такой серьезный мужик?

– Вот именно, серьезный, можешь мне поверить, – невесело усмехнулся Джуффин. – Ну и сны тебе снятся, сэр Макс! На твоем месте я бы старался спать как можно реже, честное слово. А ты почему-то заваливаешься дрыхнуть при первой возможности, глупый мальчик.

– Не клевещите на мои сновидения. По большей части они прекрасны и удивительны. Между прочим, это первый кошмар за… А вот даже не помню! В общем, за очень большой период времени. Лучше расскажите про этого Угурбадо. Имею же я право знать, чье имечко так напугало мою девушку. И нас с вами заодно.

– Вообще-то на эту тему тебе следует поговорить с нашим общим приятелем Лойсо, – ехидно заметил Джуффин. – Призови его сияющий облик в свои «прекрасные и удивительные» сновидения.

– А при чем тут Лойсо? – нахмурился я. – Если это шутка, то мне явно не хватает образования, чтобы ее понять.

– Сам мог бы сообразить. Угурбадо – один из его ребят. Бывший Старший Магистр Ордена Водяной Вороны. Единственный уцелевший, не считая все того же счастливчика Лойсо, который, впрочем, не так уж и уцелел. Да, имей в виду, мое предложение дружески поболтать с Лойсо о его бывшем коллеге – не шутка, а ответственное задание. Сделай это как можно скорее, ладно? Может быть, он сможет рассказать тебе что-то такое, чего не знаю я. В конце концов, должен же я извлекать хоть какую-то выгоду из твоей нежной дружбы с моим злейшим врагом.

– А вы мне так ничего и не расскажете? – удивился я.

– Обязательно расскажу. Потом. После того как ты пообщаешься с Лойсо. Не думаю, что ты сможешь его обмануть, поэтому лучше, если ты будешь говорить ему правду. По крайней мере, какую-то часть правды. Расскажешь ему о своих кошмарах, пожалуешься, что я ничего не хочу тебе объяснять, скорчишь несчастную рожу, как ты умеешь, чтобы каменное сердце легендарного злодея Лойсо Пондохвы дрогнуло от сочувствия. Одним словом, будешь вести себя так, словно Лойсо – твой последний шанс узнать правду. Конечно, если реально смотреть на вещи, фиг он тебе поверит, но… – Джуффин комично поднял брови. – Не могу же я сам открыто обратиться к нему за помощью после всего, что я с ним сделал.

– Да уж, это было бы довольно цинично, – усмехнулся я. – Ладно, попробую. Я тоже уверен, что Лойсо сразу же поймет, кто заказал мне это интервью. Но будем надеяться, что он все равно не сможет устоять перед моим обаянием.

– Куда ему! – фыркнул Джуффин.

Впрочем, его попытки сделать вид, будто нам тут чертовски весело, выглядели не слишком убедительно. Честно говоря, настроение шефа пугало меня гораздо больше, чем все кошмарные сны, вместе взятые. Таким я его, пожалуй, еще не видел.

Джуффин сочувственно на меня покосился.

– Ну да, – проворчал он, – эта история нравится мне несколько меньше, чем хотелось бы. Так бывает время от времени. Ничего, сэр Макс, будем надеяться, что вещий сон посетил тебя заблаговременно и мы еще можем перекроить события на иной манер. И когда-нибудь мы с тобой решим, что этот грешный сон был не таким уж вещим.

– Вы меня пугаете – чем дальше, тем больше, – вздохнул я.

– Нет, не пугаю. Я тебя обнадеживаю. И себя самого заодно. Ладно, на сегодня все. Здесь пока подежурит Кофа. Думаю, небольшое разнообразие ему не помешает. У меня в связи с твоими апокалиптическими видениями теперь найдутся другие дела. И ведь ни на кого их не свалишь, в нашей организации я пока что один такой могущественный. А ты иди домой, сэр Макс. Наслаждайся жизнью и постарайся зверски устать как можно скорее, ладно? Я рассчитываю выслушать твой отчет о беседе с Лойсо уже завтра утром. Заметь, не вечером, и не после обеда, и даже не в полдень, а именно утром.

– Даже не в полдень? – удивился я. – Ну если вы требуете, чтобы я явился в Дом у Моста еще до полудня, значит, Мир уже вполне готов рухнуть.

– Не накаркай, – буркнул шеф. – И вообще, я не вижу никакого повода для паники. Тебе вовсе не обязательно являться в Дом у Моста на рассвете. Не уверен, что ты меня здесь застанешь. Просто пришли мне зов, как только проснешься, вот и все.

– Ну если так, значит, жизнь продолжается, – обрадовался я.

– Еще как продолжается. И кстати, насчет продолжающейся жизни. Не надо пока никому рассказывать про Угурбадо. И вообще не говори на эту тему, ладно? Я понимаю, что ты не собираешься бежать в редакцию «Королевского голоса», но мое «никому» включает в себя всех наших коллег и даже леди Теххи. Разумеется, ей интересно узнать, почему ты так вопил во сне, но…

– В любом случае мне нечего ей рассказать. Скажу, что вы так и не объяснили мне, кто такой этот Угурбадо. Между прочим, это чистая правда.

– Почти.

– Почти, – согласился я. – А что касается предстоящей мне беседы с ее папочкой… Да я сам живу в постоянном страхе, что она когда-нибудь пронюхает о наших свиданиях. Думаю, меньше всего на свете ей хотелось бы узнать, что Лойсо жив и бурно общается со мной на правах нового родственника.

– Да, Теххи очень не любит Лойсо, – подтвердил Джуффин. – И не только потому, что ей довелось влипнуть в неприятности из-за сомнительного удовольствия быть дочкой Лойсо Пондохвы. Смешная девочка! Теххи до сих пор кажется, что, если бы ей позволили родиться обыкновенным человеческим существом, ее жизнь была бы куда приятней. Впрочем, это не только ее проблема. Почти каждый жаден до чужой судьбы и недоволен собственной. В этом леди Теххи вполне солидарна со всем родом человеческим.

– Я-то, дурак, изо всех сил стараюсь доказать, что ее жизнь тоже неплохая штука, – печально улыбнулся я.

– Уверен, у тебя отлично получается, – успокоил меня Джуффин. – Но вы знакомы всего пару лет, верно? А леди Теххи родилась несколько раньше этой знаменательной даты.

Я не стал уточнять, насколько раньше, потому что уже давным-давно твердо решил: ее тайны должны оставаться при ней, даже если они и не тайны вовсе. Так, наверное, почему-то лучше.

Я отправился домой и с энтузиазмом принялся исполнять задание шефа.

С первой его частью – наслаждаться жизнью и зверски устать от этого приятного процесса – никаких проблем не возникло. Мне давно хотелось провести в обществе своей девушки целый вечер и ночь заодно, а тут такая оказия.

Но в какой-то момент обнаружилось, что этот замечательный вечер все-таки остался позади. Теххи с бесцеремонностью спящего человека уперлась в мой бок острой коленкой и тихонько сопела, а ноги приятно ныли от долгой прогулки и жалких попыток продемонстрировать окружающим все, чему меня научил непревзойденный танцор Нумминорих Кута. Самое время приступить к выполнению второй части задания.

Я доверительно шепнул своей подушке: «Я хочу повидаться с Лойсо», а потом закрыл глаза и стал ждать, когда придет сон и все случится само собой.

Мне приснилось, что я поднимаюсь по пологому склону холма – сколько раз я уже поднимался по этому грешному склону! У меня под ногами сухо похрустывала выгоревшая на солнце колючая трава. Было жарко, как всегда в этом негостеприимном местечке. Наконец я вскарабкался на вершину, кое-как вытер заливавший глаза пот и огляделся – оно того стоило. Отсюда открывался прекрасный вид на поросшую золотистой травой долину между пологими холмами. Сухие стебли тихо шелестели на горячем ветру. Больше здесь ничего не было – только неподвижный океан выжженной травы под ослепительно белым небом, на котором я никогда не видел ни одного солнца.

– Ого, сегодня сэр Макс пожаловал ко мне не просто так, а по делу.

Насмешливый голос Лойсо раздался откуда-то из-за моей спины. Я обернулся и уставился на единственного обитателя этого пустынного Мира, его хозяина и по совместительству вечного пленника.

Он неподвижно сидел на плоском камне, переливающемся всеми оттенками меда. В облике Лойсо не произошло никаких изменений. Все те же просторные белые штаны и рубаха без ворота, мягкие угуландские сапожки из рыжеватой кожи, худые длинные руки аккуратно сложены на коленях, очень жесткие светлые пряди выгоревших волос почти закрывают лицо. Он выглядел точно так же, как в тот раз, когда я попал сюда впервые.

– Я действительно пришел по делу, – честно сказал я. – Но я рад вас видеть, Лойсо.

– Я знаю, – улыбнулся он. – Я тоже рад тебя видеть. Ты давно здесь не появлялся.

– Ваша правда. И будь моя воля, я бы еще какое-то время не показывался. После того как меня чуть не сграбастала Черхавла, мне хотелось на какое-то время вообще забыть о чудесах. А вы – одно из самых странных чудес в моей нескучной жизни.

– Надеюсь, что так, – подтвердил Лойсо. – А что там у тебя вышло с Черхавлой? Мне действительно интересно. В свое время я совершил туда настоящее паломничество, знаешь ли. Я был очень молод, и у меня имелись более чем романтические представления об этом легендарном месте. Можешь себе представить, меня туда не пустили. То есть я все-таки нашел этот грешный городок, но мне так и не дали перебраться через стену.

– Может, оно и к лучшему, – мрачно сказал я.

– Ну да! К лучшему, скажешь тоже… Ладно, если не хочешь говорить на эту тему – не надо.

– Я действительно не очень хочу, но все-таки расскажу вам эту историю. Только не слишком подробно. Вы же знаете, как я люблю ваш замечательный климат. А мне еще хочется расспросить вас про Угурбадо – это и есть то самое дело, по которому я сюда заявился.

– Да знаю, знаю. Ты себе представить не можешь, как легко читать твои мысли. Ты так громко думаешь, хоть уши затыкай… Честно говоря, я не совсем понимаю, на кой он вам сдался. Угурбадо – птица не того полета, чтобы лишить сна и аппетита твоего драгоценного Кеттарийца. Только не трать время и силы, доказывая, будто Угурбадо интересует тебя лично и больше никого. Честно говоря, мне абсолютно все равно, кому вдруг потребовались подробности его биографии. Если ты просишь – мне не жалко. Но сначала расскажи про Черхавлу, ладно?

Мое выступление было не таким уж кратким. По правде говоря, мне давным-давно требовалось подробно рассказать о своем путешествии в зачарованный город. Джуффин на сей раз забастовал. Он упорно отказывался меня выслушать, поскольку ему вдруг показалось, что мне пора обзавестись парой-тройкой так называемых личных тайн. Рассказывать о Черхавле коллегам или той же Теххи я почему-то не решался, а психоаналитиков в Ехо отродясь не было. Так что любопытство Лойсо оказалось мне очень даже на руку.

– А ты сам-то можешь объяснить, почему тебе так не понравилось это приключение? – спросил он после того, как я наконец-то умолк и с горем пополам перевел дыхание. – Ты понравился этому зачарованному городу – ну и что с того? Ты же любишь всем нравиться. И закончилось все так, как ты хотел: ты решил удрать, и тебе это удалось. Не вижу никакого повода для дальнейшей скорби. А может быть, ты теперь сожалеешь, что не принял это заманчивое предложение?

– Нет. – Я решительно помотал головой. – Меня до сих пор несказанно радует, что я оттуда смылся. Не нужны мне никакие чудеса, если их мне пытаются всучить насильно.

– Извини, Макс, но все чудеса, которые случались с тобой до сих пор, тоже не были результатом твоего обдуманного выбора, – насмешливо сказал Лойсо. – То же самое можно сказать о любом из нас. Неужели ты полагаешь, что, когда я был ребенком, я подолгу засиживался на горшке и думал: «Вот когда вырасту, непременно стану таким ужасным колдуном, что люди будут содрогаться при одном звуке моего имени!»

– Да нет, конечно, – рассмеялся я. Обрисованная Лойсо картина стояла у меня перед глазами. – Вообще-то я и сам знаю, что ни у кого с самого начала нет никакого выбора, но… Все равно в этой истории с Черхавлой есть что-то неописуемо неприятное.

– Хочешь, скажу, что именно? – спросил Лойсо. Выдержал драматическую паузу и наконец продолжил: – Ты чувствуешь, что проиграл эту битву, вот и все. Могу тебя понять, проигрывать никто не любит, в том числе и я сам.

– Почему – проиграл? Не понимаю. Я же все-таки вернулся домой, как и хотел.

– Да, вернулся. Но выход из положения нашел не ты сам, а твой приятель. Твои идеи, в лучшем случае, тянули на весьма оригинальный способ самоубийства. Кроме того, тебе пришлось дорого заплатить за свою свободу. Ты отдал Черхавле одного из своих спутников. Этот человек не был твоим другом и не вызывал твоих симпатий; собственно, он вообще являлся главным виновником ваших неприятностей. Но у тебя имеется свое мнение насчет того, как следует поступать с людьми. Ты ненавидишь принуждение, и прежде тебе в голову не приходило, что однажды ты сам так легко согласишься заплатить чужой свободой за свою собственную. В тот момент у тебя не было времени, чтобы думать о таких пустяках, и ты решил, что еще дешево отделался, – между прочим, так оно и есть. Но когда все осталось позади, ты спохватился, понял, что натворил, и результат налицо: теперь тебе ужасно не нравится признаваться себе, что путешествие в Черхавлу – такая же часть твоей жизни, как и все остальное. Пока я тебя слушал, мне показалось, что ты уже начал забывать некоторые подробности. И я совершенно уверен, что ты намеренно стараешься их забыть. Разве не так?

– Наверное, – растерянно согласился я.

Странно – вроде бы слова Лойсо должны были меня разозлить, но я испытал ни с чем не сравнимое облегчение. Он наконец-то сказал вслух то, в чем я уже несколько дюжин дней не решался себе признаться. Констатации малоприятного факта оказалось достаточно, чтобы я осознал его заурядность. Ну проиграл я одну-единственную схватку с непостижимым противником, как не раз проигрывал в карты, особенно садясь за стол с новым партнером, – с кем не бывает. Ну отдал я Черхавле Кумухара Манулу – очень может быть, что о такой счастливой судьбе бедняга и мечтать не смел. Одним словом, вполне можно жить дальше.

– Ну вот, – усмехнулся Лойсо, – до чего я докатился. Сижу тут с тобой, снимаю многочисленные камни с твоих многочисленных сердец. Можешь рассказать об этом своему ненаглядному Кеттарийцу. Он сразу поймет, что я давно перестал быть злодеем, заплачет от умиления, выпустит меня отсюда и похлопочет у нынешнего короля, чтобы меня назначили господином Почтеннейшим Начальником какого-нибудь сиротского приюта. Впрочем, нет. Это, пожалуй, было бы слишком ужасно!

Он еще немного позубоскалил на эту тему, а потом решительно потребовал:

– А теперь потрудись объяснить, с какой стати тебе и твоему шефу приспичило изучить биографию Угурбадо?

– Все-таки приспичило в первую очередь мне самому. В последнее время мне регулярно снятся какие-то дикие кошмары с его участием, – вздохнул я. – Спать совсем невозможно стало. А Джуффин заявил, что не обязан давать мне разъяснения по этому поводу. И посоветовал мне обратиться к вам, поскольку, дескать, этот Угурбадо – ваш бывший коллега. Наверное, это просто мелкая месть – ему не слишком нравится, что мы с вами подружились.

Все-таки я умею врать, когда здорово приспичит. Это довольно просто – если уж собираешься обмануть такого проницательного собеседника, как сэр Лойсо Пондохва, нужно свято верить каждому своему слову. А с этим у меня никогда в жизни проблем не было. Стоит только открыть рот, и меня несет так, что я сам перестаю контролировать ситуацию. А уж этот монолог оказался просто шедевром, поскольку был не абсолютной ложью, а вариациями на тему правды. Закончив говорить, я с изумлением понял, что уже по-настоящему рассердился на злодея Джуффина. Мне, бедняжечке, каждую ночь кошмары снятся, а ему плевать с крыши Холоми на мое душевное равновесие.

Лойсо окончательно растаял. Он даже решил, что я нуждаюсь в некотором утешении.

– Не думаю, что это месть, – мягко сказал он. – Просто этот хитрец, твой шеф, решил дать мне возможность немного на вас поработать. И какие же именно кошмары тебе снятся?

Я пересказал Лойсо свой последний сон: про опустевший Ехо и укоризненные глаза мертвецов.

– То есть сам Угурбадо в твоем сне не фигурировал? Только его имя, я правильно понимаю?

– Совершенно верно. И что вы мне на это скажете?

– Даже не знаю, – Лойсо выглядел озадаченным. – Вообще-то твой сон вполне похож на пророческий. Но все эти ужасающие видения совершенно не вяжутся с моими представлениями об Угурбадо. Он всегда был хорошим колдуном, но не настолько, чтобы…

– Но люди меняются, – нерешительно вставил я.

– Меняются, конечно. Но не до такой же степени.

– Может быть, вы просто расскажете мне, кто он такой? А то из Джуффина я выдавил только одну-единственную фразу – глубокомысленное замечание, что этот Угурбадо, дескать, серьезный мужик. А вы говорите нечто прямо противоположное. Так что я окончательно перестал что-либо понимать. Да еще и жарко так, что сил моих нет!

– Ну, знаешь ли… Климат этого славного местечка действительно не является делом моих рук. Я бы тоже предпочел встретиться с тобой в более приятном месте, можешь мне поверить, – огрызнулся Лойсо.

– Верю. И все-таки…

– Ладно, если тебе так уж приспичило – пожалуйста.

Лойсо немного помолчал, собираясь с мыслями, потом улыбнулся каким-то своим воспоминаниям и приступил к рассказу.

– Самое замечательное в биографии Угурбадо, что за свою долгую жизнь он успел побывать Старшим Магистром нескольких Орденов. Факт совершенно исключительный. Он начал свою карьеру – где бы ты думал? – в Ордене Семилистника!

– Ничего себе.

– Можешь себе представить, – кивнул Лойсо. – Он очень быстро стал младшим Магистром и почти так же быстро – Старшим. Но на этом его головокружительная карьера и закончилась. Угурбадо был самым честолюбивым из людей, имеющих дело с чудесами, и при этом его могущества никогда не хватало, чтобы стать первым. Когда умер последний из семи Основателей Ордена и Великим Магистром стал молодой Нуфлин Мони Мах, Угурбадо впал в такую ярость, что от одной из загородных резиденций Ордена камня на камне не осталось. Насколько я знаю, сначала он собирался вызвать Нуфлина на поединок – в то время это считалось вполне законным способом окончательно выяснить, кто достоин мантии Великого Магистра. Но в последний момент Угурбадо передумал. Между прочим, правильно сделал. Я терпеть не могу старого параноика Нуфлина, но следует признать, что в то время ему не было равных. Угурбадо тоже это понимал, а посему решил просто уйти. Правда, он нашел неплохой способ хлопнуть дверью.

– Какой? – спросил я, поскольку Лойсо умолк.

– Не понукай меня, сейчас все узнаешь. Какое-то время после этого об Угурбадо ничего не было слышно. Но через пару дюжин лет он объявился в резиденции Великого Магистра Ордена Стола на Пустоши. Насколько мне известно, он пришел туда не с пустыми руками. Несколько священных тайн Ордена Семилистника благополучно перекочевали в распоряжение Великого Магистра Тотты Хлуса. Угурбадо, разумеется, тут же стал Старшим Магистром Ордена и зажил припеваючи. Эта идиллия продолжалась лет шестьдесят, пока старик Тотта не решил навестить Темных Магистров. После его смерти Угурбадо с удивлением обнаружил, что мантия Великого Магистра достанется другому парню. История повторилась – Угурбадо не решился вызвать своего соперника на поединок, немного побузил и гордо удалился. В конце того же года Угурбадо навестил резиденцию Ордена Зеленых Лун, но Великий Магистр Менер Гюсот предложил ему только пост младшего Магистра – «для начала». Говорят, Угурбадо вышел от него, не сказав ни слова, иссиня-белый от злости. Все это так его потрясло, что он решил покинуть Соединенное Королевство – подлечить нервы, я полагаю.

Лойсо недобро ухмыльнулся и продолжил:

– Почти через сто лет он объявился в Ордене Решеток и Зеркал, где действовал по уже знакомой схеме. Обменял несколько дюжин чужих тайн на место Старшего Магистра и принялся терпеливо ждать смерти Великого Магистра Тундуки Мандгебуха. Насколько мне известно, это была самая серьезная из его попыток: парень так увяз в интригах, пытаясь подружиться с остальными Старшими Магистрами и перессорить их между собой заодно, что Великий Магистр Тундуки заподозрил неладное и благоразумно отослал Угурбадо в одну из провинциальных резиденций Ордена. Тот соблазнился предстоящей полнотой власти – пусть всего лишь в отдельно взятой резиденции – и согласился. Ужасная ошибка! Через несколько лет после его отъезда старик благополучно умер, и Угурбадо получил официальное приглашение вернуться в столицу для участия в церемонии возведения в сан Великого Магистра одного из его приятелей. Новый Великий Магистр, сэр Эшла Рохх, наивно полагал, что старому другу будет приятно лично принести ему поздравления. В общем, Угурбадо вернулся в столицу и немного испортил им праздник, после чего, сам понимаешь, с треском вылетел из Ордена.

Я уже улыбался до ушей, несмотря на жару. Мои страшные сны все меньше походили на вещие.

– После всех этих приключений Угурбадо заявился ко мне, – продолжил Лойсо. – Признаться, я с интересом следил за его метаниями, поскольку с самого начала подозревал, что рано или поздно этот шустрый парень доберется и до моего кабинета. Поэтому я сразу сказал ему, что чужие тайны меня очень даже интересуют, но умирать я не собираюсь – ни завтра, ни через тысячу лет. Так что мантия Великого Магистра ему здесь не светит. А Угурбадо заявил, что уже смирился с тем, что быть первым – не его судьба. И добавил, что если уж быть вторым, так только после самого Лойсо Пондохвы. В те времена меня можно было купить даже на куда более грубую лесть. Теперь-то я понимаю, что был совершенным безумцем. Одним словом, я провел в его обществе несколько дней, узнал кучу небесполезных фокусов, которые другие Ордена считали своими страшными тайнами, а потом сделал Угурбадо одним из своих Старших Магистров, как и обещал. Единственный случай, когда Старшим Магистром Ордена Водяной Вороны стал чужак, человек, который не прошел обряд посвящения еще в детском возрасте. Впрочем, парень вполне тянул на то, чтобы стать одним из наших. Угурбадо действительно был очень могущественным колдуном, к тому же пребывание на нескольких разных Тайных Путях пошло ему на пользу. Если бы не маниакальная идея напялить на себя мантию Великого Магистра, ему бы и вовсе цены не было. Но людям, знаешь ли, свойственно несовершенство.

Лойсо замолчал. Очевидно, давал мне возможность по достоинству оценить его глубокомысленное замечание.

– И что было дальше? – спросил я.

Честно говоря, я держался из последних сил. Мне еще никогда не удавалось провести так много времени в раскаленном воздухе этого невыносимо жаркого места, которое я уже давно окрестил личным адом сэра Лойсо Пондохвы.

– Дальше? Дальше много чего было, – насмешливо протянул Лойсо. – Но если я начну рассказывать тебе, каким образом мы с сэром Угурбадо заполняли свой бесконечный досуг, ты изжаришься даже раньше, чем как следует ужаснешься. И откровенно говоря, я не думаю, что наша общая биография имеет какое-то отношение к твоим страшным снам. Угурбадо был мне хорошим помощником, но когда он сам брался за дело, ничего путного у него не получалось.

– А как он умудрился остаться в живых во время Войны за Кодекс? Насколько я знаю, это не удалось никому из вашего Ордена.

– Да, моему Ордену была оказана особая честь, – усмехнулся Лойсо. – Охота шла не только на Старших и младших Магистров, но даже на послушников. Оно и правильно, с моими послушниками не всегда справлялись Старшие Магистры других Орденов. Угурбадо – единственный, кому удалось выжить – не считая меня, конечно. Но причиной стала скорее его удача, чем могущество. Среди нескольких дюжин посланных за ним Магистров Ордена Семилистника оказались друзья его юности. Угурбадо удалось сыграть на их сентиментальности и склонить этих бедняг к переговорам: он начал обещать, что навсегда покинет Угуланд и принесет дюжину священных клятв, которые никогда не позволят ему вернуться. Не думаю, что ему удалось бы их уговорить, но это и не требовалось. Разговорами он отвлек их от схватки – всего на мгновение, но этого оказалось достаточно. Пока ребята обдумывали его слова и открывали рты, чтобы ответить отказом, Угурбадо успел нанести удар. От его противников не осталось и пепла, а Угурбадо хватило сообразительности понять, что ему действительно следует уносить ноги из Угуланда и вообще с Хонхоны – от греха подальше… Откровенно говоря, сэр Макс, я здорово сомневаюсь, что хоть чем-то тебе помог. А ты-то сам как считаешь?

– Не знаю, – вздохнул я. – Но мне пора возвращаться. Я уже даже вас не вижу – так, туман какой-то.

– Своевременное решение. Если тебе нужен хороший пинок, чтобы скатиться вниз по склону холма, – я всегда к твоим услугам, ты знаешь.

– Вы не очень обидитесь, если я все-таки попробую обойтись своими силами?

Я выдал ему бледную тень пародии на улыбку. Думаю, именно это жуткое зрелище и растопило его сердце.

– Хорошо, обойдемся без пинков, – рассмеялся Лойсо. – Но прежде чем ты начнешь отползать… Ладно, такое мужество требует награды. Можешь передать своему распрекрасному Джуффину, что у Угурбадо была одна безумная мечта. Он все собирался как-нибудь добраться до обратной стороны Сердца Мира. И мне кажется, что после окончания Войны за Кодекс у него образовалась целая куча свободного времени, чтобы осуществить свою безумную идею – почему бы и нет? Пусть твой Кеттариец поразмыслит об этом на досуге.

– Я ничего не понял, – удрученно признался я.

– Это как раз нормально, – успокоил меня Лойсо. – Тебе совершенно не обязательно что-либо понимать. Просто передай мои слова Джуффину. Надеюсь, он объяснит тебе, какой подарок я сделал вам обоим. И кстати, если ты вернешься специально для того, чтобы сказать мне спасибо, я решу, что ты очень хорошо воспитан.

Я не помню, как спускался по склону холма, и не очень-то верю, что нашел в себе силы передвигаться не на четвереньках. Но по всему выходит, что как-то я это сделал – узкая тропинка была единственным путем назад, туда, где под уютным меховым одеялом лежало неподвижное тело, которое вздрогнуло, открыло глаза, проснулось – и оказалось моим.

Я ошалело огляделся по сторонам, обнаружил, что небо за окном только-только начало светлеть, а Теххи сладко спит, положив руку на пушистый загривок одного из котят – и как эти зверюги умудряются пробраться в запертую спальню, вот чего я никогда не пойму!

Немного покрутив головой и похлопав глазами, я пришел в себя настолько, что решил немедленно связаться с Джуффином и выложить ему результаты своих изысканий в сфере высокого шпионажа. Я уставился в потолок, кое-как сосредоточился и послал ему зов. Шеф откликнулся сразу же.

«Что, уже не спите?» – сочувственно поинтересовался я.

«Не уже, а еще. Давай, рассказывай».

«Думаю, что краткую биографию этого горе-карьериста Угурбадо вы и без меня знаете?»

«Знаю, разумеется».

«Тогда мне следует начать не с начала, а с конца. Когда я уже собирался уходить – вернее, просыпаться, – Лойсо вдруг велел мне передать вам, что у Угурбадо была некая, по его словам, безумная мечта – попробовать добраться до какой-то обратной стороны Сердца Мира. Он уверен, что вы знаете, что это такое…»

«Еще бы я не знал!»

Мне показалось, что Джуффин взволнован, хотя Безмолвная речь не слишком хорошо передает эмоции собеседника.

«Еще что-то он тебе сказал? Я имею в виду – на эту тему. Бурная биография Угурбадо, в том числе и его знаменитая победа над дюжиной Старших Магистров Семилистника меня не интересует».

«Тем не менее именно это мне и пришлось выслушивать всю ночь, – проворчал я. – Впрочем, мне было вполне интересно. А что касается этой загадочной обратной стороны Сердца Мира, Лойсо ничего не стал объяснять, только добавил, что, по его расчетам, в распоряжении Угурбадо была куча свободного времени, чтобы осуществить свою мечту. И еще он сказал, что вы наверняка объясните мне, какую грандиозную услугу он нам оказывает. Кстати, это действительно так?»

«Он ни капельки не преувеличил. Скорее уж поскромничал, – сухо согласился Джуффин. – Его информация в корне меняет дело. Соответственно, твой сон все больше походит на дрянное пророчество. При встрече объясню подробнее».

«Ладно, – согласился я. – А когда она состоится, эта самая встреча?»

«Чем скорее, тем лучше. Я, конечно, обещал тебе три дня отдыха, но… В общем, забудь. Все неземные удовольствия пока отменяются, к моему величайшему сожалению. Приводи себя в порядок и приезжай в Управление».

«Ладно, – вздохнул я. – Вообще-то я ни на секунду не сомневался, что этим все и закончится».

«Если честно, я тоже, – признался шеф. – Ладно уж, иди умывайся, пей свой бальзам Кахара и вообще становись полноценным членом общества, только в темпе. Отбой!»

Я невольно улыбнулся: я-то сам уже давно перестал употреблять это дурацкое словечко, но мои коллеги все еще время от времени его вспоминают.

Умылся я очень быстро, бальзам Кахара мне так и не понадобился: почему-то я и без него чувствовал себя вполне прилично, хотя, теоретически говоря, не выспался. Если разобраться, я вообще не спал, меньше всего на свете мои визиты к Лойсо Пондохве похожи на нормальный сон.

Через четверть часа я спустился в темное помещение закрытого трактира «Армстронг и Элла» и бесцеремонно полез за стойку. Я надеялся обнаружить там остатки вчерашней камры. Теххи готовит ее так вкусно, что мой избалованный организм наотрез отказывался допустить проникновение в свои недра какого-нибудь другого напитка.

Поиски увенчались успехом. Я водрузил кувшин с камрой на крошечную жаровенку и задумчиво уставился в сиреневые сумерки за окном. Меня охватила глубокая печаль – странное чувство, не похожее на обыкновенную грусть или дурное предчувствие, но совершенно затопившее все мое существо, не оставив места для других чувств. Наверное, что-то подобное испытывают перед смертью те, кто уже давно перестал ее бояться.

Кувшинчик весело подпрыгнул на жаровне, я решительно тряхнул головой, пытаясь избавиться от опасного, почти сладкого оцепенения, и потянулся за своей любимой кружкой.

Через несколько минут я покончил с этим неземным наслаждением. Можно было ехать в Управление. В последний момент я решил оставить записку для Теххи. Вообще-то в Мире, где существует Безмолвная речь, нет обычая писать друг другу записки, но и Кодексом Хрембера они, хвала Магистрам, не запрещены.

После непродолжительных раздумий я старательно изобразил на квадратике плотной бумаги совершенно круглое мохнатое существо: подразумевалось, что это кто-то из наших котят – Армстронг или Элла, невелика разница. Чуть ниже я написал: «Душа моя, сегодня на рассвете я с ужасом обнаружил у тебя в постели вот это. Ты с ним обнималась. Так что я пошел рыдать на плече у Джуффина. Боюсь, что рыдать буду долго, ты же знаешь, какой я обстоятельный!»

Я перечитал эту чушь, остался очень доволен и даже не поленился подняться наверх, чтобы положить записку на свою опустевшую подушку. До сих пор мне не приходилось уходить от Теххи на рассвете. В это время суток я обычно как раз прихожу. Может быть, именно поэтому мне не хотелось, чтобы она проснулась в одиночестве, не получив немедленного объяснения моего загадочного исчезновения, пусть даже такого идиотского.

В Доме у Моста было почти пусто, как всегда по утрам. Но Джуффин успел не только прочно обосноваться в своем кресле, но и обложиться многочисленными подносами из «Обжоры». Напротив – как всегда, в моем любимом кресле! – восседал сэр Кофа. Выражение лица у него было самое мечтательное: Кофа как раз дегустировал какое-то новое печенье, последнее изобретение блистательной мадам Жижинды.

Эта идиллическая сценка оказала на меня самое благотворное воздействие. Жующие физиономии старших коллег совершенно не сочетались с мрачной апокалиптической тематикой последних суток.

– А ведь не так уж ты и задержался, сэр Макс, кто бы мог подумать! – одобрительно сказал Джуффин. – Честно говоря, я предполагал, что ты появишься часа через два и с порога начнешь ворчать, что не успел позавтракать.

– Даже не думал, что у меня такая зловещая репутация! – хмыкнул я. – Впрочем, я действительно не успел позавтракать, тут вы угадали.

– Да я и не сомневался, – усмехнулся шеф. – Ты же готов на любой бессмертный подвиг, чтобы лишний раз пожрать за казенный счет.

Я уже улыбался до ушей. Эта шуточка из коллекции сэра Джуффина Халли была самой бородатой и как ничто другое способствовала восстановлению моего душевного равновесия.

– Ты очень вовремя пришел, мальчик. Еще немного, и я бы доел это изумительное печенье, – приветливо сказал Кофа. – Попробуй, пока не поздно.

– Разумеется, попробую, – согласился я, извлекая из его тарелки поджаристое печеньице. – Затем, собственно, и пришел.

Джуффин терпеливо подождал, пока я закончу хрустеть, наполню кружку камрой и жестом фокусника извлеку сигарету из-за шиворота сэра Кофы – в последнее время у меня обнаружилась патологическая склонность к дешевым эффектам.

– Ты уже закончил шебуршить? – наконец спросил он. – А теперь слушай меня внимательно. Главный герой твоих предрассветных грез действительно вернулся в Ехо. До него я пока не добрался, что само по себе довольно странно. Но Кофа умудрился задержать его слугу, представляешь?

– Не представляю, – честно сказал я. – Откуда вы его выцарапали, Кофа?

– Из темноты ночи, – лаконично объяснил Кофа. Потом рассмеялся и добавил: – Вообще-то я обнаружил этого парня на пороге «Джубатыкского фонтана». У него не нашлось дюжины горстей, чтобы заплатить за вход, и он пытался показывать фокусы почтеннейшей публике. Засовывал себе в рот два кулака сразу и обещал местным выпивохам, что, если они скинутся и проведут его внутрь, он покажет им кое-что поинтереснее.

– Лихо! – уважительно отозвался я. – По крайней мере, теперь я могу представить, как протекают суровые будни нашей Городской полиции. Полагаю, им ежедневно приходится сталкиваться с такого рода чудесами. Честно говоря, я им не завидую… А откуда известно, что этот тип действительно слуга Угурбадо? С его слов – так, что ли?

– Вот именно, с его слов. Парень почему-то решил, что, когда мы узнаем, у какого могущественного человека он служит, мы его тут же отпустим да еще и извинимся на всякий случай. – Джуффин неожиданно рассмеялся. – Сейчас он дрыхнет в одном из Бубутиных подвалов – не у себя же его держать! Так что сможешь полюбоваться. Бедняга так перепугался, когда понял, что мы не собираемся его отпускать! Впрочем, мне кажется, что страх – его естественное состояние. Угурбадо совсем запугал своего верного раба… Кстати, парень действительно раб, Угурбадо купил его лет семьдесят назад на окраине Куманского Халифата. Там, на границе обитаемых земель и Хмиро, до сих пор существуют невольничьи рынки. Разумеется, не совсем легально, но власти предпочитают закрывать глаза на это безобразие. Оно и правильно, наверное. Если Стражам Красной Пустыни будет негде продавать своих многочисленных пленников, охрана границы быстро перестанет казаться им увлекательным заятием. Так что наш арестованный когда-то принадлежал к одному из кочевых племен Красной Пустыни.

– Он утверждает, что его народ называется энго, – вставил Кофа. – Помнишь, кто такие энго, Макс?

– Грешные Магистры, так он еще и людоед, – фыркнул я.

– Этот бедняга говорит о своем хозяине только во множественном числе: «они будут недовольны», «они мне приказали» и так далее – можешь себе представить, какие у них чудесные отношения. Боюсь, Угурбадо утратил последние остатки разума, если ему действительно нравится держать при себе этого запуганного дурачка.

– А как вы на него наткнулись? – полюбопытствовал я. – Мало ли в Ехо безденежных пьянчуг. Особенно у входа в «Джубатыкский фонтан».

– Как, как, – передразнил меня Джуффин. – Как всегда – стоило только захотеть. Мы с Кофой всю ночь рыскали по Ехо в поисках Угурбадо. В результате я только заработал головную боль. Думаю, парень каким-то образом учуял, что я ищу его след, и у него нашлось что мне противопоставить. Зато Кофе досталось хоть что-то.

– Ну, если уж я действительно хочу кого-то разыскать, мои ноги послушно несут меня в нужном направлении, – вздохнул Кофа. – Так что, откровенно говоря, я рассчитывал на большее. Мне бы полагалось привести вам самого Угурбадо, если уж его действительно занесло в Ехо.

– Может статься, что Угурбадо уже совсем не тот, что прежде. Ладно, там видно будет, – задумчиво сказал Джуффин.

Он красноречиво посмотрел на меня, и я понял, что развивать эту тему пока не стоит. Очевидно, моя дружба с Лойсо по-прежнему должна была оставаться самой страшной тайной Соединенного Королевства.

– Но если уж к нам попал этот нетрезвый раб, мы могли бы послать по его следу Нумминориха, – нерешительно предложил я. – По его запаху Нумминорих легко найдет дом, где…

– Ну спасибо, сэр Макс! Хорошего же ты мнения о наших умственных способностях, – проворчал Кофа. – Как только я выяснил, что этот парень – слуга Угурбадо, я разбудил Нумминориха и сэра Шурфа. Так что они встретили рассвет в совершенно пустом доме возле кладбища Скауба. Нумминорих уже прислал мне зов и сообщил, что в последнее время в этом доме околачивались два человека. Полагаю, одним из них был наш пленник, а второй – сам Угурбадо, кто же еще? Но обитатель дома благоразумно ушел оттуда Темным Путем, так что волшебный нос Нумминориха дела не решит. Одного запаха недостаточно, чтобы провести по Темному Пути желторотого новичка.

– А сэр Шурф? – удивленно спросил я. – Уж он-то не новичок.

– Да, но он не смог обнаружить конец следа. А без этого никто не может встать на чужой Темный Путь.

– Значит, туда должен поехать я? Поищу там след героя нашего романа. Мастером Преследования я в свое время уже прикидывался, да и с Темным Путем, хвала Магистрам, до сих пор с горем пополам справлялся.

– Да, я тоже так подумал, – кивнул Джуффин. – Пожалуй, составлю тебе компанию – мало ли что. Едем? Или сначала допросим нашего свидетеля? У меня большие надежды на твой Смертный шар. На этот раз нам нужно не разговорить арестованного, он и без того согласен отвечать на все вопросы. Задача – заставить его высказываться более осмысленно, чем до сих пор. Честно говоря, уже после третьего ответа я понял, что больше не могу слушать это дебильное лопотание.

– Попробуем, – улыбнулся я. – Если выяснится, что мои Смертные шары действительно могут сделать кого-нибудь умнее, я, пожалуй, примусь за обработку прочего человечества. Действовать буду инкогнито, в свободное от работы время. Даже не стану настаивать на том, что мой труд должен быть оплачен. В глубине души я добрый и бескорыстный. Представляете, в каком прекрасном мире мы будем жить через несколько тысяч лет?

– Заманчивая перспектива, – задумчиво согласился Джуффин. – Ладно, я все взвесил и решил: едем. Допросить этого беднягу мы всегда успеем. Кроме того, я все-таки не верю, что он действительно радикально поумнеет – ты уж извини, сэр Макс, но даже твои Смертные шары тут не помогут!.. Кофа, вы пока покараульте наше увеселительное заведение, ладно?

– Жалко мне, что ли? – благодушно отозвался Кофа. – К тому же с минуты на минуту сюда заявятся сэр Шурф и Нумминорих. Я просто обязан угостить их чем-нибудь вкусненьким после того, как разбудил за час до рассвета.

– Тоже верно. Сэр Макс, отклеивайся от своего кресла или я тебя вытряхну, – грозно пообещал Джуффин.

Я скорчил перепуганную рожу и вскочил на ноги.

– Господа Почтеннейшие Начальники приказывают мне поторопиться, – пожаловался я Кофе. – Они не велят мне сидеть в кресле. А я всегда повинуюсь их приказам!

– Из тебя получился бы просто отличный раб, мальчик. Куда уж ему, этому большеротому энго, – одобрительно отозвался Кофа.

– Вы мне льстите! – И я пулей вылетел в коридор вслед за скрывшимся там Джуффином.

– Ну так что это за обратная сторона Сердца Мира? – нетерпеливо спросил я, берясь за рычаг амобилера. – И чего нам следует ожидать, если этот горе-карьерист Угурбадо действительно ее нашел?

– Если Угурбадо побывал на обратной стороне Сердца Мира, нам следует готовиться к худшему, – мрачно сказал Джуффин. – Поэтому, собственно, я и решил с тобой поехать.

– Рассказывайте, – попросил я. – У нас есть минут десять, если не больше. Все-таки кладбище Скауба – это уже почти другой континент.

– Твоя правда. Что касается обратной стороны Сердца Мира… Ох, Макс, я даже не знаю, с чего начать. Ну, есть такая общеизвестная древняя формула, которая гласит, что Сердце Мира дарит могущество всем, а его обратная сторона – каждому. Довольно красивый способ подпустить туману, верно? Кроме того, существуют совершенно реальные факты. Во-первых, наше Сердце Мира, которое находится в середине острова Холоми и наделяет всех жителей Угуланда магической силой, представляет собой не точку и не пятно, а…

– Стержень, – кивнул я. – Будете смеяться, но я это знаю. Обитатели Черхавлы прочитали нам с Кофой лекцию на сию интригующую тему. Так что я теперь такой умный, что мне следует ночевать в сейфе.

– Да, действительно, я и забыл, что ты успел получить хорошее образование, – улыбнулся Джуффин. – Тем лучше, тебе будет легче понять мои объяснения. Представь себе: если наша планета насажена на этот невидимый стержень, один конец которого соприкасается с островом Холоми, то…

– Должен быть и другой конец! – подхватил я.

– Молодец, соображаешь. Только не забывай следить за дорогой, ладно?

– А я слежу за дорогой. Когда я действительно перестану за ней следить, вы поймете это, пересчитав трупы раздавленных прохожих. Лучше скажите, в каком месте выходит на поверхность второй конец стержня? Что там творится?

– А этого никто толком не знает, поскольку там ничего нет, кроме океанского дна под несколькими милями воды. За свою долгую жизнь я слышал великое множество совершенно диких концепций, гипотез и просто откровенного вранья. Не буду утруждать себя кратким пересказом этого метафизического бреда, поскольку я-то совершенно точно знаю, что там находится на самом деле.

– Знаете?!

– Ага, – равнодушно подтвердил Джуффин. – Там обитает некая неописуемая тварь, возможно, дальняя родственница чудовища из залива Ишма, которое этой зимой объявилось в Хуроне. Она готова сожрать каждого, кто заявится на ее территорию. Но некоторых она выплевывает. Или как-то иначе извергает из своего организма, кто ее знает.

По злокозненной улыбке шефа я сразу догадался, какого рода версия у него была на сей счет.

– Какая гадость, – искренне сказал я. – И что за коврижки полагаются героям, отважно отдавшим себя на ужин голодающей зверушке?

– А вот коврижки-то как раз полагаются самые соблазнительные. Из пасти чудовища возвращается совершенно другой человек. Или даже не человек – кому как повезет. Считается, что, побывав в утробе этой твари, любой человек обретает невиданное могущество. Максимально возможное, но не вообще, а для него лично. У всякого, знаешь ли, есть собственные пределы. Но даже самый разнесчастный гугландский фермер после такого приключения вполне сможет потягаться чуть ли не с Лойсо Пондохвой, поскольку тайные возможности человека, как правило, почти безграничны.

– Ничего себе! – ужаснулся я. – Еще немного и эта непоседа земля окончательно уйдет из-под моих ног.

– Верю. Я и сам стараюсь пореже об этом вспоминать. Счастье еще, что добраться туда довольно затруднительно. Кроме того, в нашем Мире не так уж много безумцев, готовых сунуться в пасть неведомого чудовища ради какого-то там гипотетического могущества. И самое главное – уши, до которых доползла эта тайна, можно пересчитать по пальцам.

– Да, это неплохо, – вздохнул я. – Странно, кстати, что Лойсо туда не сунулся. По-моему, приключение вполне в его вкусе.

– О, ты его еще плохо знаешь, – усмехнулся Джуффин. – Приключение действительно вполне в его вкусе, тут ты не ошибся. Но гордец Лойсо всегда полагал, что способен сам взять все, что ему требуется, без помощи всяких там экзотических чудовищ. И вообще без чьей бы то ни было помощи.

– Слушайте, но если этот Угурбадо действительно там побывал, нам предстоит иметь дело с очень серьезным противником, да?

– Да, – сухо подтвердил Джуффин. И неожиданно улыбнулся: – Не переживай, сэр Макс. Меня, конечно, еще ни разу никто не ел. Тем не менее у меня не так уж мало могущества. И богатый опыт общения с серьезными противниками, можешь мне поверить. Да ты и сам не подарок. Так что сэр Угурбадо может начинать жевать свою скабу. Быть того не может, чтобы мы – и вдруг с кем-то не справились!.. Между прочим, мы уже почти приехали. Поворачивай налево и останавливайся возле серого одноэтажного дома, похожего на заброшенный сортир. Уж не знаю, как дом может быть похож на заброшенный сортир, но наш Нумминорих описал его именно таким образом.

Удивительное дело, но серый одноэтажный дом, неприветливо возвышающийся в конце узенького безымянного переулка, действительно чем-то напоминал именно заброшенный сортир. Полагаю, это было самое уродливое здание в Ехо. Я так и не смог представить, что в этом унылом, обшарпанном сооружении когда-то обитали настоящие живые люди.

– Добро пожаловать, – объявил Джуффин, распахивая передо мной расшатанную деревянную дверь.

– Да уж, стоит отправиться на обратную сторону Сердца Мира и скормить себя какой-то неведомой зверюге, чтобы в финале получить в свое распоряжение такую роскошную резиденцию! Надо бы и мне похлопотать, – проворчал я, брезгливо оглядывая пустой пыльный холл. – А вы, часом, не планируете стать могущественной какашкой этой глубоководной твари, Джуффин?

– Я еще слишком молод для столь ответственного шага, – фыркнул шеф. – Мне бы еще порезвиться пару тысячелетий, а уж потом можно записываться в могущественные какашки… Надо же, теперь у нас наконец-то есть каноническое определение для всех, кто погостил на обратной стороне Сердца Мира. Так мило с твоей стороны, сэр Макс.

– Мне здесь очень не нравится, – признался я. – Мелифаро на моем месте непременно спросил бы у вас, где музыка и девочки. Я готов обойтись без этих приятных излишеств, но мне здесь ужасно не нравится.

– Можешь сформулировать почему? – оживился Джуффин.

– Не могу, наверное. Или все-таки могу? Знаете, в юности у меня были довольно странные приятели. Среди них попадались самые натуральные психи. И пару раз мне доводилось навещать их в таких специальных заведениях, где делают вид, будто лечат сумасшедших. На мой взгляд, их там только дополнительно мучают, ну да это к делу не относится. На моей родине это более чем паскудные места, Джуффин. На здешние Приюты Безумных они совершенно не похожи. И дело не только в том, что беднягам там не слишком комфортно живется. Хуже всего гнетущая атмосфера, которая там царит. Воздух безнадежно отравлен присутствием большого количества страдающих людей в сравнительно тесном замкнутом пространстве, так что его неприятно вдыхать. Впрочем, в других больницах это тоже ощущается, но не так остро. Я понятно объясняю?

– Не слишком. Но ты так увлекся воспоминаниями, что ощущения, которые ты безуспешно пытался описать словами, на какое-то мгновение снова вернулись к тебе, – кивнул Джуффин. – Так что я примерно представил, о чем речь. Но с чего ты вдруг решил устроить мне эту экскурсию?

– Здесь такая же тягостная атмосфера. Мне и в голову не приходило, что в этом прекрасном Мире может существовать что-то в таком роде. Даже в спальне вашего соседа Маклука было повеселее, несмотря на всякую запредельную пакость, которая поселилась в его недоброй памяти зеркале.

– Правда? – удивился Джуффин. – Странно. Запаха безумия я тут пока не учуял. Впрочем, мне тоже не слишком нравится воздух этого места… Что ж, пошли прогуляемся по дворцу сэра Угурбадо.

Прогулка была недолгой. Из холла мы попали в огромную гостиную, убого обставленную, но почти стерильно чистую. В дальней стене мы обнаружили дверь, которая вела в спальню. Больше комнат в доме не было.

– Похоже, в этой постели спали двое, – заметил Джуффин. – Неужели Угурбадо вернулся в Ехо только для того, чтобы на старости лет наконец-то завести роман? Было бы забавно.

– Наверное, сэр Угурбадо предпочитает спать в обнимку со своим верным рабом, – усмехнулся я. – Представляете, как это трогательно?

– Представляю. Но его раб, скорее всего, спал на этой подстилке, – Джуффин ткнул пальцем в сторону тонкого коврика у порога.

– Честно говоря, даже в свои худшие времена я бы не позволил такой тряпке поганить свое жилище, – брезгливо сказал я.

– Ты у нас такой избалованный. Сразу видно царственную особу, – усмехнулся шеф. – Ладно, мне не слишком интересно, с кем спал Угурбадо. Я предпочел бы просто найти его самого, и чем быстрее, тем лучше. Прогуляйся по дому, сэр Макс. Если Угурбадо еще не научился летать, здесь должны быть его следы.

Я послушно прошелся по спальне, потом вернулся в гостиную, стараясь сосредоточиться на ощущениях в своих пятках. Признаться, я уже начал забывать, как это делается. С тех пор как Тайный Сыск обзавелся штатным нюхачом, мне ни разу не пришлось пробовать свои силы в качестве Мастера Преследования.

В конце концов мне кое-как удалось сосредоточиться на процессе вдумчивой ходьбы по гостиной. Внезапно мои ноги обрели самостоятельность – я больше не решал, куда следует повернуть, загадочные нижние конечности сами выбирали, какой участок тщательно вымытого обшарпанного пола им следует попирать. Степень самоуверенности моих ног свидетельствовала о том, что я напоролся на след самого сэра Угурбадо, а не его горемычного раба: идти по следу могущественного колдуна всегда гораздо легче, чем по следу обыкновенного человека.

– Есть! – сообщил я Джуффину. – Вот он, след, только…

Я ошеломленно заткнулся и постарался разобраться в своих ощущениях. Что-то было не так с этим грешным следом. Наконец я понял, что именно не так – мне не хватало ног, чтобы по нему идти. В моем распоряжении было всего две ноги – в этом отношении я ничем не отличаюсь от прочих представителей рода человеческого. А для того, чтобы идти по следу Угурбадо, их требовалось четыре. Это было, надо сказать, неприятно – любой Мастер Преследования во время погони становится почти одержимым, поэтому конфликт между насущной потребностью организма и его реальными возможностями вполне мог свести меня с ума.

– На четвереньках он бегал, что ли? А может, и мне стоит попробовать? – растерянно спросил я.

– Что случилось, Макс? – нетерпеливо спросил Джуффин.

– Сам не знаю. След один, а ноги четыре. А может быть, это какой-нибудь специальный способ защиты от преследователей? Вы не знаете, Джуффин?

– У меня сегодня просто праздник, сбываются все наихудшие опасения, одно за другим, – проворчал шеф. – Сойди со следа, Макс. Эта задачка тебе пока не по зубам.

Я совершил дикий прыжок в сторону – самый простой и эффективный способ потерять след. Впрочем, мне известно еще одно средство, куда более эффективное: сэр Шурф Лонли-Локли в количестве одной штуки, который просто берет Мастера Преследования за шиворот и уносит куда-нибудь от греха подальше.

– Так что, Угурбадо действительно передвигался по дому на четвереньках? – спросил я.

– Если бы! – Джуффин еще секунду пытался хмуриться, потом махнул рукой и рассмеялся. – Нет, Макс, тогда у тебя не возникло бы никаких проблем. Все гораздо хуже. Судя по всему, сэр Угурбадо призвал своего Второго, и у него это, как ни странно, получилось.

– Какого второго?

– Ох, Макс, это так сложно, – вздохнул шеф. – Я, знаешь ли, скорее практик, чем теоретик. Просто все устроено так, что у каждого человека есть Второй – необъяснимая, но вполне реальная часть нашего существа, которая обитает… Если честно, я не взялся бы описать тебе место, где она обитает. Но добраться туда вроде бы невозможно, и это к лучшему.

– Еще одна Тень? – растерянно уточнил я.

– Можно сказать и так, хотя я не уверен, что это поможет тебе понять природу подобных существ. Совершенно точно известно, что Второй приходит на помощь Стражу. Ты и сам видел двойника нашего Мелифаро, когда мы уходили на Темную Сторону. Но призвать Второго в мир повседневной жизни – дело совершенно небывалое.

– Ладно. И что мы будем делать?

– То, что собирались с самого начала, – улыбнулся Джуффин. – Сейчас мы с тобой попробуем последовать за Угурбадо его Темным Путем. Просто на его след встану я сам. Ты знаешь, как я люблю над тобой издеваться, но двойной след – это пока чересчур. Я, видишь ли, не готов к мысли, что ты сойдешь с ума прямо сегодня. Мне делом надо заниматься, а не навещать тебя в Приюте Безумных.

– Спасибо, сэр, – вежливо сказал я. – Приятно знать, что вы собираетесь меня там навещать в случае чего.

– Всегда к твоим услугам, – Джуффин отвесил мне церемонный поклон. – А теперь соберись. Сейчас я нащупаю след Угурбадо, а ты должен встать на мой след. Он сам протащит тебя по Темному Пути, ты и пискнуть не успеешь.

– А у вас не будет проблем?.. – я замялся, пытаясь сформулировать свои опасения.

– Так мило с твоей стороны беспокоиться обо мне, сэр Макс. Но никаких проблем не будет. Чего ты действительно не можешь, так это причинить мне какой-нибудь вред. И не потому, что я такой могущественный старый хрен – хотя не без того, конечно, – а потому… Нет, пожалуй, об этом мы с тобой поговорим позже.

– Лет через двести?

– Через двести – вряд ли. Вот через триста – вполне может быть. А теперь быстренько приводи себя в порядок и начинай поиски моего следа. И если можно, без всех этих твоих знаменитых получасовых перекуров, хорошо?

– Можно и без перекуров, – великодушно согласился я. – Вы из меня веревки вьете.

Джуффин тем временем внимательно разглядывал пол у себя под ногами. Наконец он удовлетворенно кивнул и сделал шаг в сторону. Немного потоптался на месте и обернулся ко мне.

– Давай, нашаривай мой след, Макс. Если ты сделаешь это достаточно быстро, считай, что с меня причитается. Не такое уж неземное удовольствие – болтаться на конце раздвоенного следа этого безумца Угурбадо.

– Безумец – это диагноз или ругательство? – спросил я, пытаясь обнаружить след шефа там, где он только что стоял. Это оказалось так просто – я и надеяться не смел. След Джуффина притягивал меня с такой бесцеремонной силой, словно он был магнитом, а я – невесомым кусочком металлической стружки.

– В данном случае – диагноз. Ты же сам заметил, что воздух в его доме пахнет так же, как в ваших ужасных Приютах Безумных. Ну что, если я правильно оцениваю свои ощущения, ты уже нашел мой след, верно?

– Верно.

– Тогда пошли, сколько можно топтаться на месте? Только закрой глаза, так нам обоим будет проще.

Я послушно закрыл глаза. Это мало что изменило – в любом случае мои ноги повиновались только настойчивому зову следов Джуффина. Можно было подумать, что неугомонный шеф тащит меня за шиворот. А через несколько секунд я окончательно потерял уверенность, что у меня все еще есть глаза, ноги и вообще что бы то ни было. Мир задрожал и исчез в звенящей густой темноте, а вместе с ним исчез и я сам.

– Эй, парень, куда ты собрался?

Джуффин тряс меня за плечи, словно хотел разбудить. Впрочем, меня действительно следовало разбудить: я довольно слабо понимал, кто я такой, и совершенно не соображал, где нахожусь.

– Куда мы попали? Вернее, так: мы попали хоть куда-то? – спросил я, оглядываясь по сторонам.

Мы стояли на ступеньках лестницы в помещении, напоминающем обыкновенный подъезд, но без дверей с номерами квартир. Оно показалось мне довольно неприбранным, хотя было слишком темно, чтобы по-настоящему оценить обстановку. Откуда-то сверху на нас падал слабый лучик тусклого желтоватого света, этим иллюминация и ограничивалась. Что я знал совершенно точно – в Ехо никогда не было и быть не могло таких помещений, абсолютно другой стиль. Да и все остальное здесь было совсем иным, оставалось только удивляться, что затхлый воздух этого места с грехом пополам годился для дыхания. Вот на моей «исторической родине» таких замызганных пустых подъездов пруд пруди! Но не может же быть, что…

– Могу тебя поздравить, сэр Макс. До сих пор считалось, что Темным Путем можно уйти разве что на несколько миль от дома. А мы с тобой только что выяснили, что Темный Путь может провести и через Коридор между Мирами. Мои мудрые наставники, знаешь ли, полагали, что это совершенно невозможно. Надо будет сказать спасибо Угурбадо. За такое открытие не жалко!

– Хотите сказать, что мы попали в какой-то другой Мир? – испугался я.

– Ага, – весело подтвердил Джуффин.

Его глаза сияли в полумраке, как два серебристых фонаря, лицо стало одновременно хищным, бесшабашным и удивительно молодым. Одно удовольствие иметь дело с сэром Джуффином Халли, окончательно превратившимся в знаменитого Кеттарийского Охотника.

– Не вешай нос, сэр Макс, – сказал он. – Так даже лучше. На чужой территории я всегда становлюсь более опасным игроком, так уж я устроен. Кстати, ты и сам так устроен, просто для тебя улицы Ехо – чужая территория. Так что мы сейчас поиграем, получишь удовольствие!

– Ну вот и поднимайтесь сюда, если так. Может, действительно в картишки перекинемся, – неожиданно предложил чей-то насмешливый тоненький голосок. Он раздавался откуда-то сверху, из бледно-желтого туманного полумрака.

Я чуть не полетел с лестницы, но Джуффин, кажется, только обрадовался такому обороту дела.

– Молод ты еще в карты со мной играть, паренек, – заорал он, подняв голову.

– А вы поднимайтесь, там разберемся, – ответил голос.

– Нет уж, лучше сам к нам спускайся.

Джуффин расхохотался – кажется, просто от переизбытка энергии – и неожиданно сделал резкое движение правой рукой, словно бросил вверх невидимый камень, потом еще раз и еще.

– Ага, попал! – торжествующе сообщил он мне.

Сверху раздалось тихое шипение, словно шеф растревожил целое полчище задремавших было гадюк.

– Ну что, спускаешься или продолжим? – осведомился он.

Ответа не последовало. Джуффин нетерпеливо нахмурился и повернулся ко мне.

– А ты не хочешь развлечься, сэр Макс? Для начала можешь испытать свой Смертный шар. Лишний эксперимент в полевых условиях тебе не помешает.

– Как скажете, – я равнодушно пожал плечами.

– Нет, так не пойдет. Сначала ты должен как следует развеселиться. – Джуффин укоризненно покачал головой. – Это же охота, балда! От нее следует получать удовольствие. Смотри!

Он поднял обе руки, и в темном помещении стало светло. Замызганные стены вспыхнули ослепительно белым огнем, потом по ним пробежали тонкие трещины. Джуффин опустил руки, и все вернулось на свои места. Нас опять окружал полумрак, неопрятно разбавленный брызгами желтого света.

– Это просто разминка, Угурбадо, – сообщил Джуффин нашему невидимому оппоненту. – У меня очень хорошее настроение, поэтому твое драгоценное убежище пока не рухнуло. Зачем без крайней нужды портить чужие вещи? Давай спускайся, радость моя. Считай, что я просто пришел поболтать. Если мы найдем общий язык, я не стану отдавать тебя на съедение сэру Максу, хотя у него уже слюнки текут.

Я ошалело покосился на шефа, но промолчал: пусть себе метет что хочет.

Джуффин тем временем решил, что ему следует переменить настроение.

– Ладно, как угодно. Но теперь будет больно.

С этими словами Джуффин сделал невероятно красивый, стремительный жест, словно бы натянул тетиву невидимого лука. В темноте над нашими головами вспыхнула белая молния. Джуффин опустил руки и расслабился, а к нашим ногам откуда-то сверху с грохотом рухнуло маленькое коренастое тело. Оно бы, пожалуй, покатилось вниз по ступенькам, но Джуффин ловко ухватил его за шиворот, легко поднял в воздух и некоторое время с интересом рассматривал.

– Во что ты превратился, Угурбадо? От тебя же почти ничего не осталось, – вздохнул он, опуская карлика на ступеньку.

Тот попытался вырваться, но Джуффин мертвой хваткой сжимал его шею. Малыш был вынужден утихомириться – еще немного, и Джуффин вполне мог бы его придушить.

– На себя посмотри, – огрызнулся Угурбадо. – Во что ты сам превратился, Джуффин? Ты стал глубоким стариком за какие-то сто лет. Дружба с Нуфлином не пошла тебе на пользу, это следовало предвидеть. И теперь ты такой же старый, как он сам. Небось и свидание с Темными Магистрами не за горами?

– Ну что ты, дружок. Просто я решил, что солидная внешность пожилого джентльмена больше соответствует моей нынешней должности, – усмехнулся Джуффин. – А ты думал, что я сейчас обижусь и горько заплачу? Прелестная наивность. Вот если ты не позовешь своего Второго, я, пожалуй, действительно обижусь. Ужасно хочу с ним познакомиться.

– Зачем звать? Он сейчас сам придет, – буркнул карлик.

– Догадываюсь. Вы же теперь привязаны друг к другу, верно? Где один, там и другой – как трогательно! – усмехнулся Джуффин.

– Ты пытаешься говорить о вещах, которых не понимаешь, – прошипел карлик.

– Можешь поверить, уже понимаю. Стоило только на тебя посмотреть. Ты – конченый человек, Угурбадо. Твой Второй пожирает тебя, это же очевидно. Сэр Макс, возьми себе на заметку: вот что случается с нехорошими мальчиками, которые нарушают одно из Великих Правил.

– Что за великие правила такие? – встрепенулся я.

– Да ничего особенного. Просто краткий перечень основополагающих законов Вселенной, с которыми лучше смириться еще до рождения. Одно из Великих Правил гласит, что никто не должен соединяться со своим Вторым в обыденной реальности. Вот на Пороге между Миром и его Темной Стороной – на здоровье.

От его лекции меня отвлек шум. Тяжелые ритмичные шаги раздавались где-то над нами. Судя по всему, они приближались. Думаю, знаменитая статуя ревнивого Командора производила куда меньше грохота.

– Не переживай, мальчик. Это всего лишь второе тело сэра Угурбадо, – успокоил меня Джуффин. – Ага, вот теперь все в сборе.

Я ошеломленно смотрел на приближающийся силуэт. Это был настоящий трехметровый великан. Я-то полагал, что двойник сэра Угурбадо должен быть точной копией его самого. Однако сам Угурбадо был ростом с семи-восьмилетнего ребенка, а этот монстр – в два раза выше взрослого человека. Впрочем, в их лицах было некоторое сходство. Так бывают похожи братья – не близнецы, а просто дети одних родителей.

– Ты творишь тут страшные вещи, Джуффин. – В голосе великана было столько великолепной иронии – хоть погибай от зависти. – Пришел в гости и сразу начал обижать малыша Угурбадо. Нет чтобы подняться ко мне, познакомить меня со своим спутником, выпить по кружечке камры и обсудить наши маленькие разногласия. А ты бузишь, как мальчишка, которому ужасно хочется выдержать экзамен на звание младшего Магистра какого-нибудь задрипанного Ордена.

– Это ты мне говоришь как крупный специалист по задрипанным Орденам? – обрадовался Джуффин. – Эх ты, чучело! Надо было сразу спуститься сюда. Я, знаешь ли, стараюсь не ходить туда, куда меня настойчиво зовут. По крайней мере, если приглашение исходит от старинных друзей вроде тебя.

– Так вот какой ты стал, Джуффин – мудрый и осторожный! Лойсо был прав, когда говорил, что дружба с Нуфлином не доведет тебя до добра.

– Ты ужасно напоминаешь мою мамочку. Она тоже все время пыталась решить, с кем из мальчиков мне можно играть, а с кем нельзя. Осталось только напялить на тебя ее кухонный передник. Вернее, на каждого по переднику, – фыркнул шеф. Он поднял за шиворот в воздух тщедушное тело карлика. – Видишь, что у меня есть, Угурбадо? Так что поостынь, не выпендривайся, а просто иди сюда. Будь умницей.

– Престарелый сэр Халли пытается доказать всей Вселенной, что он все еще лихой Кеттарийский Охотник, – язвительно пискнул малыш.

– Ты у меня побубни еще, – пригрозил Джуффин, встряхивая тщедушное тельце.

– Он рассердился! – обрадовался великан. – Молодец, мумуся, он действительно рассердился.

Мы с Джуффином переглянулись и расхохотались. Казалось бы, мы были готовы ко всему. Но услышать, как одна часть сэра Угурбадо называет вторую «мумуся», – это как-то слишком.

Угурбадо непонимающе уставился на нас двумя парами зеленоватых глаз. Похоже, наше внезапное веселье его удивило.

Джуффин воспользовался общим замешательством и проворно ухватил великана за ступню, обутую в невероятных размеров сапог. Сколько раз я уже убеждался в удивительной силе своего начальника, но когда он без видимых усилий подтащил к себе эту громадину, я только рот распахнул.

– Вот так, – удовлетворенно сказал Джуффин. – Теперь у меня в каждой руке по сэру Угурбадо, можно возвращаться домой.

– Мася, этот ужасный человек приглашает нас прогуляться в Ехо, как тебе это нравится? – невозмутимо спросил великан.

– Да, он такой грозный – завидки берут, – отозвался карлик.

Сладкая парочка утробно захихикала.

Я мертвой хваткой впился в перила. Мне очень не нравилось их хихиканье. Что-то тут было не так. Вернее, вообще все было не так, с самого начала! Вопреки нашим ожиданиям, эти двое оказались неправдоподобно беспомощными противниками. Джуффин делал с ними что хотел, а они даже не пытались сопротивляться, только язвили. А ведь предполагалось, что Угурбадо проделал какую-то запредельную процедуру, в результате которой сделался чуть ли не самым могущественным колдуном нашего Мира.

Я заглянул в зеленоватые глаза карлика, благо его лицо было сейчас совсем рядом. Меня испугало полное отсутствие какого-либо выражения. Никаких эмоций, никаких опасений, только равнодушная уверенность в своих силах и абсолютное безразличие к собственной судьбе.

– А мальчик-то нас боится, мумуся, – удовлетворенно заметил карлик.

– Очень осторожный мальчик, – одобрительно кивнул великан. – Джуффин, а это не внучок Нуфлина часом?

Шеф внимательно посмотрел на меня. Кажется, он не мог понять, с какой стати Угурбадо вдруг заинтересовался моей персоной.

«Что-то здесь не так, Джуффин», – беспомощно объяснил я.

Мне пришлось воспользоваться Безмолвной речью. Не хотелось, чтобы оба экземпляра Угурбадо приняли активное участие в обсуждении этой проблемы. Честно говоря, их дурацкое хихиканье здорово действовало мне на нервы.

«Что именно, можешь сформулировать?» – спросил Джуффин.

«Они ведут себя так, словно не могут с вами сражаться. Но боюсь, это не так, – я немного помедлил и решительно закончил: – Джуффин, мне кажется, они почему-то очень хотят, чтобы вы их убили. Они только этого и ждут, по-моему».

«А попросить стесняются, так что ли? – с убийственной иронией отозвался Джуффин. – Ладно, не бери в голову. Сейчас мы доставим сэра Угурбадо в Ехо, посадим под замок, допросим как следует, и все будет в порядке!»

«Вы уверены?» – с надеждой спросил я.

«Вообще-то я никогда ни в чем не уверен, так спокойнее живется. Все следует выяснять опытным путем».

С этими словами Джуффин начал спускаться по лестнице, волоча за собой тела Угурбадо. Карлика он нес за шиворот, а великана просто тащил за ногу. Его голова глухо стукалась о ступеньки, но парень почему-то не возражал против такого способа передвижения.

Шеф обернулся ко мне.

– Становись на мой след, Макс. Я собираюсь возвращаться домой. Надеюсь, ты составишь мне компанию.

– Подождите. Давайте так – сначала я спрячу этих красавчиков в пригоршню, а уж потом мы пойдем домой, – предложил я. – Вдруг они начнут вырываться в самый неподходящий момент?

– А это мысль, – обрадовался Джуффин. – А еще лучше так: ты возьмешь себе одного Угурбадо, а я – другого. Мне будет спокойнее, если мы разлучим этих голубков.

Конец его фразы утонул в ужасающем грохоте. Теперь в руках шефа бились не нелепые тела Угурбадо, а два сгустка иссиня-черной темноты. Мгновение спустя я увидел, как темнота, окружившая Джуффина, вспыхнула лазурным огнем. Он старательно комкал это пламя, словно бы собирался слепить здоровенный снежок из обжигающей руки ледяной кашицы. Мне оставалось только молча наблюдать за его действиями. Вряд ли я мог чем-то помочь.

– Вот такие дела, – объявил шеф несколько секунд спустя. Он показал мне маленький темный комок, который был у него в руках. – Все, что осталось от грозного сэра Угурбадо. Не такой уж он оказался и грозный, вот что удивительно.

Джуффин с силой швырнул комок темноты себе под ноги. Еще не достигнув лестницы, он исчез, вместо него на ступеньки грохнулись безжизненные тела Угурбадо. Я едва успел отпрыгнуть в сторону. Еще немного, и меня бы примяла здоровенная ножища великана.

– Прости, Макс, я немного не рассчитал, – лучезарно улыбнулся Джуффин. – Какой он все-таки огромный, этот сэр Угурбадо, с ума сойти можно.

– А что у вас с ним случилось? – поинтересовался я.

– А разве непонятно? Стоило нам с тобой завести разговор о предстоящей разлуке двух половинок великолепного сэра Угурбадо, и его нервы не выдержали. Парень решил побороться за свободу, пока мы не приступили к осуществлению своего плана. Результат, как видишь, налицо, – Джуффин указал на два тела на ступеньках.

– Может быть, вы их еще и испепелите? – предложил я. – Мне так будет спокойнее.

– Ну, если это доставит тебе удовольствие – пожалуйста, мне не жалко, – Джуффин повернулся к этой странной парочке и внимательно на них уставился.

– Что, не можете налюбоваться напоследок? – ехидно спросил я.

Джуффин ничего не ответил, он все еще смотрел на Угурбадо. Наконец оба тела вспыхнули ослепительно белым огнем и исчезли.

– И даже никакого пепла, – гордо сказал шеф. – Все хорошо, что хорошо кончается. Пошли домой, сэр Макс. Ты не поверишь, но у меня нет ни малейшего желания исследовать это местечко. Честно говоря, оно мне с самого начала не понравилось.

– Мне тоже, – согласился я.

Потом мне пришлось снова встать на след Джуффина и закрыть глаза. Никогда бы не подумал, что смогу спускаться по лестнице, не глядя на ступеньки, но следы шефа оказались даже более надежными проводниками, чем мои глаза.

Вскоре я понял, что никаких ступенек больше нет. Впрочем, земля, ушедшая было из-под моих ног, сразу же вернулась обратно. Только теперь она стала мягкой и податливой. Я открыл глаза и с изумлением обнаружил, что стою на янтарно-желтом ковре в гостиной Джуффина. Вот это, я понимаю, чудо.

– Брысь с моего следа! – потребовал шеф. – Ты уж извини, сэр Макс, но я понял, что мне хочется попасть именно домой, а не куда-нибудь еще. В конце концов я не спал всю ночь. Неудивительно, что старым приятелям кажется, будто я постарел. Чего еще ожидать при таком-то режиме.

– Тогда вам придется одолжить мне свой амобилер, – улыбнулся я. – Не думаете же вы, что я буду добираться на Правый Берег пешком.

– Не думаю. Но фиг ты получишь мой амобилер. Лучше пошли зов в Управление, пусть отправят за тобой служебный транспорт. А пока возница будет сюда добираться, мы с тобой выпьем по кружке камры. В конце концов, нам есть что отпраздновать.

– В таком случае я попрошу, чтобы за мной прислали самого медлительного возницу, – кивнул я. – Кстати, если я правильно понял, наш договор снова вступает в силу?

– Какой договор?

– О трех Днях Свободы от забот.

– Да пожалуйста, – великодушно заявил шеф. – Жалко мне, что ли?

– Бедный, бедный сэр Макс. Не будет тебе отдыха, и не надейся, – печально сказал старый дворецкий Джуффина, опуская на стол поднос с многочисленными кувшинами и блюдцами.

Я вздрогнул и ошеломленно уставился на него, пытаясь понять, с какой стати старик Кимпа вмешивается в нашу беседу. Такого за ним отродясь не водилось.

Разумеется, никакой это был не Кимпа, я мог бы и сразу догадаться.

– Маба, что ты тут делаешь? – изумленно спросил Джуффин. – Нет, я, разумеется, рад тебя видеть, но…

– Немного неожиданно, я понимаю. В последний раз я заходил к тебе в гости лет триста назад, – согласился сэр Маба Калох, бывший Великий Магистр Ордена Часов Попятного Времени и, на мой вкус, самое непостижимое из существ, которым нравится обитать под светлым небом нашего прекрасного Мира.

Он придирчиво осмотрел поднос и немного его передвинул. Теперь поднос стоял точно в самом центре стола. Маба удовлетворенно кивнул и приветливо уставился на нас темными глазами, круглыми, как у буривуха.

– С другой стороны, мой визит – это совершенно нормально, Джуффин, – сказал он. – Когда тебе нужно со мной поговорить, ты приходишь ко мне домой. А сегодня мне самому позарез приспичило повидаться с вами обоими, и я пришел к тебе. Заодно помог по хозяйству сэру Кимпе – хоть какая-то от меня польза.

– Как правило, если ты хочешь со мной повидаться, ты мне просто снишься, и все, – заметил Джуффин.

– Ну, так это когда хочу. А сегодня мне именно позарез приспичило – есть разница?

– Есть, – устало согласился Джуффин. – Что-то я плохо соображаю после всего этого веселья.

– Не только после. Во время веселья ты тоже соображал неважно, – заметил Маба. – Впрочем, это не твоя вина. Просто ты еще никогда не имел дела с существами вроде Угурбадо.

Все это время я молча смотрел на них обоих. Внезапное появление сэра Мабы Калоха само по себе могло выбить из колеи кого угодно, а уж меня – и подавно. А его слова заставили мои сердца забиться в таком бешеном ритме, что я был вынужден вспомнить все дыхательные упражнения, пропагандой которых занимается сэр Шурф Лонли-Локли. Единственное, о чем я в тот момент жалел – что не могу проделать их все одновременно. В настоящий момент мне требовалось принять радикальные меры.

Я уже знал, что произошло нечто катастрофически неправильное. Впрочем, какая-то часть моего существа с самого начала знала, что мы с Джуффином допустили чудовищную ошибку, и теперь мой дурацкий сон вполне может стать вещим. Но что это была за ошибка, я по-прежнему не понимал.

– Что случилось-то? – наконец спросил я. Но из горла вырвались какие-то жуткие, каркающие звуки, я сам содрогнулся.

Они повернулись ко мне. Джуффин смотрел на меня удивленно, а на лице Мабы я увидел неподдельное сочувствие.

– Попробуй эту камру, Макс, – посоветовал он. – Она очень хорошо получилась, честное слово. И не нужно так нервничать, я сейчас все расскажу. Затем, собственно говоря, и пришел.

Я кивнул, послушно придвинул к себе кружку. Запретил своей руке дрожать, аккуратно налил себе камры, так же аккуратно поставил кувшин на место, порылся в карманах, нашел сигарету. Все эти простенькие действия помогли мне более-менее успокоиться.

Джуффин тоже потянулся за своей кружкой. Он с любопытством поглядывал то на меня, то на Мабу.

– Не тяни, – наконец попросил он. – Я все пытаюсь сообразить, что такое должно было случиться, чтобы ты вдруг среди бела дня появился в моей гостиной? И у меня пока нет ни одной стоящей версии.

– Ты знаешь, что не в моих привычках вмешиваться в твои служебные дела, но на этот раз приходится. Ты зря попытался убить Угурбадо, – сказал Маба Калох. Потом он снова умолк и задумчиво уставился в окно.

– Ничего себе – «попытался», – фыркнул Джуффин. – Обижаешь, Маба. Я его очень качественно убил.

– Знаю. Но в случае с Угурбадо такие фокусы не работают. Хуже того, ты оказал ему неоценимую услугу.

Джуффин нахмурился и забарабанил пальцами по столу.

– Ты хочешь сказать, что Угурбадо все еще жив? – наконец спросил он.

– И не просто жив. Теперь его могущество не уступает твоему. А это означает, что Угурбадо стал одним из самых крутых ребят на нашей улице.

– Я же чувствовал, он хочет, чтобы мы его убили! – с отчаянием сказал я.

– Да, – согласился Джуффин. – А я счел твое заявление забавным. Ну, значит, так мне и надо.

– А ты тоже хорош, сэр Макс, – неожиданно сурово сказал Маба Калох. – Вместо того чтобы действовать, ты почему-то топтался в стороне и вяло пытался что-то втолковать Джуффину, да и то без особого энтузиазма. Почему ты не опробовал на Угурбадо свой Смертный шар? Почему ты не сделал хоть что-то? Обычно ты сначала делаешь какую-нибудь глупость, а уже потом думаешь. И это твоя самая сильная сторона.

– Ничего удивительного, Максу до сих пор кажется, будто я никогда не ошибаюсь, – вздохнул Джуффин. – Поэтому мое присутствие действует на него как лошадиная доза успокоительного. Не надо на него ворчать, Маба. Лучше уж на меня. Хотя прежде чем начинать кусать локти, я бы предпочел понять: как могло получиться, что Угурбадо остался жив?

– Угурбадо, как ты и предположил, добрался до обратной стороны Сердца Мира – такой шустрый паренек, – усмехнулся Маба. – Я знал об этом, но помалкивал. Теперь понимаю, что зря. Мне следовало сразу предупредить тебя, Джуффин. Так что я и сам сел в лужу, хоть и не с таким звонким плеском, как вы оба. Видишь ли, этот рискованный эксперимент принес нашему приятелю Угурбадо совершенно особую разновидность могущества, своего рода бессмертие. Забавно, всю жизнь он боялся схваток с серьезными противниками, а теперь всякое поражение становится его очередной победой. Когда кто-то убивает Угурбадо, он тут же появляется в каком-нибудь другом месте, еще более живой и здоровый, чем прежде. При этом Угурбадо сравнивается в силе со своим убийцей. Так что теперь сэр Угурбадо обладает всеми достоинствами Кеттарийского Охотника. Если бы его убил кто-то другой, я с удовольствием прибавил бы, что он обладает и всеми его слабостями. К сожалению, у тебя не так уж много слабостей, Джуффин, так что теперь вам предстоит иметь дело с куда более опасным противником, чем прежде.

– Плохо дело, – спокойно согласился Джуффин. – Кстати, может быть, ты подскажешь, откуда взялся его Второй? Это тоже подарок обратной стороны?

– Да. Побывав там, Угурбадо получил неограниченную возможность нарушать любые правила. Кстати, будешь смеяться, но я уверен, что Угурбадо призвал своего Второго не потому, что рассчитывал разжиться какой-то дополнительной силой. Бедняга всю жизнь страдал от одиночества и непонимания, а тут такой шанс обзавестись идеальным другом. Забавно, правда?

– Этот Второй скоро его сожрет, так что проблема грозного сэра Угурбадо сама собой перестанет быть актуальной, – ухмыльнулся Джуффин.

– На твоем месте я бы не очень на это рассчитывал, – возразил Маба. – Парень постепенно учится искусству равновесия. И это самое «скоро», на которое ты так рассчитываешь, вполне может наступить лет через триста, если не позже. Представляешь, что он успеет натворить за это время? А может быть, Угурбадо повезет, и в один прекрасный день его убьет какой-нибудь сердитый Вершитель. Вот тогда он точно уладит маленькую проблему со своим пошатнувшимся здоровьем. И вообще все свои многочисленные проблемы. – Маба пристально посмотрел на меня. – Это я говорю специально для твоих ушей, Макс. Ни при каких обстоятельствах не убивай Угурбадо. Если он разживется могуществом Вершителя, я первый начну поиски новой квартиры на дальней окраине какого-нибудь иного Мира и вам посоветую заняться тем же.

– Ладно, не буду его убивать, – согласился я. – Впрочем, если я вас правильно понял, это теперь непросто, верно?

– Еще бы, – поморщился Джуффин. – Если уж я действительно умудрился подарить ему свое могущество… Ладно, насколько я понимаю, ни у кого нет желания созерцать, как я в отчаянии бьюсь головой о стенку, поэтому отложим это удовольствие до лучших времен.

– Положим, я бы не отказался поприсутствовать при столь чудесном событии, – рассмеялся Маба Калох. – Ну да ладно, не стану настаивать.

– Ты мне лучше вот что скажи: сам-то собираешься участвовать в охоте на Угурбадо? – осведомился Джуффин.

– Знаешь, на этот раз я бы с удовольствием поступился своими принципами, но… Как ни крути, а я, при всем желании, не смогу составить вам компанию.

– Да, я так и думал, – кивнул Джуффин.

– Но почему?.. – начал было я.

– Есть вещи, которые почти невозможно объяснить, мальчик, – мягко сказал Маба. – Ну, скажем так, если я начну активно вмешиваться в происходящее, нарушится равновесие Мира, и без того довольно хрупкое. От могущественных стариков вроде меня, как правило, никакой практической пользы, одно беспокойство.

– Маба тактично дает тебе понять, что он слишком хорош, чтобы марать свои всемогущие конечности грязной работой, – фыркнул Джуффин. – И, к сожалению, это чистая правда. Счастье, что я сам еще не успел стать таким совершенством, а то и мне пришлось бы отправляться на пенсию.

– Ну, еще пару сотен лет ты точно можешь порезвиться, – успокоил его Маба. – А то и больше. Только не забывай время от времени так же красиво садиться в лужу, как это случилось сегодня, и у нашего Мира еще долго не будет возражений против твоего участия в его делах.

– Ладно тебе, – вздохнул Джуффин. – Ты бы хоть подсказал, где нам теперь искать Угурбадо. И что с ним, собственно говоря, делать после того, как мы его найдем?

– Не думаю, что тебе придется его искать, – пожал плечами сэр Маба. – Угурбадо сам объявится в Ехо, если еще не объявился. А вот что вам с ним делать, сам подумай. Главное, больше не пытайтесь его убивать. Просто смирись с мыслью, что он бессмертен, и подумай, как ты можешь обезвредить бессмертного. Собственно говоря, ты прекрасно выкрутился в подобной ситуации, когда гонялся за Лойсо Пондохвой, – зачем тебе чужие советы? На мой вкус, Лойсо был куда более опасным противником, чем Угурбадо – даже тот Угурбадо, каким он стал теперь.

– На мой тоже, – кивнул Джуффин. – Но в ту пору мне отчаянно везло.

– Тебе до сих пор отчаянно везет, просто ты успел к этому привыкнуть.

– А если мы попытаемся заманить его на Темную Сторону? Как ты думаешь, это имеет смысл? – с надеждой спросил шеф.

– Можешь попробовать. Но на твоем месте я бы не слишком обольщался. Не забывай, теперь Угурбадо будет чувствовать себя на Темной Стороне так же уютно, как ты сам.

– Да, но я все-таки пойду туда не один.

– Он тоже. Угурбадо теперь двое. Хвала Магистрам, хоть не трое. Это было бы слишком!

– Подождите секундочку, – попросил я. – Вы мне вот что скажите: если я правильно понял, этого Угурбадо не должны убивать могущественные люди, потому что он станет таким же могущественным, как его убийца, верно?

– Верно, – насмешливо кивнул Джуффин. – Ты хочешь сказать, что все это время мучительно пытался переварить сию немудреную информацию?

– Считайте, что так, – отмахнулся я. – Скажите лучше, что будет, если его убьет какое-нибудь совсем слабое существо? Ну, если мы только сгребем Угурбадов охапку, а убивать его будет какой-нибудь немощный старик?

– А ты лихо соображаешь, – одобрительно сказал сэр Маба. – Да, в этом случае Угурбадо все равно оживет, но прыти у него поубавится.

– Здорово! – обрадовался я. – А что, если его убьет мертвец? Может быть, сэр Угурбадо позаимствует основное свойство своего убийцы – быть мертвым?

– Мертвец?! – восхищенно переспросил Джуффин. – Слушай, Маба, тебе не кажется, что этот мальчик только что нашел гениальный выход из положения?

– Да, идея заманчивая. Но где вы возьмете мертвеца, который выйдет на охоту за Угурбадо?

– Обыкновенный временно оживший мертвец, – я пожал плечами. – Я же могу шарахнуть любого покойничка своим Смертным шаром и приказать ему все, что взбредет в голову, в том числе и убить Угурбадо – почему нет?

– Ну вот видишь, Джуффин. Зачем тебе мои советы? – улыбнулся сэр Маба.

Он покинул кресло, с удовольствием потянулся, взял со стола поднос с пустой посудой и медленно пошел в направлении кухни. На пороге он остановился и обернулся к нам.

– Что-нибудь еще, господа?

Я ошеломленно уставился на человека в дверном проеме. Никакой это был не Маба Калох. На нас вопросительно смотрело морщинистое лицо старика Кимпы.

– Спасибо, Кимпа. Больше ничего не надо, – отозвался Джуффин. Он внимательно посмотрел на мою озадаченную физиономию и понимающе кивнул. – Ничего удивительного, Макс. Если уж Маба и приходит в гости, это куда больше похоже на хорошее наваждение, чем на дружеские посиделки со старым приятелем. Он у нас с причудами.

– Полностью с вами согласен, – вздохнул я. – А наш с вами заслуженный отдых только что накрылся совершенно неприличной частью человеческого тела, я правильно понял?

– Ты все правильно понял, – кивнул Джуффин. – Ну что, сэр Вершитель, прогуляемся на Темную Сторону и обратно?

– Да, ничего себе мероприятие.

– Вот и я так думаю. На Темной Стороне гораздо легче сражаться, особенно тебе. Кроме того, если мы начнем гоняться за Угурбадо по Ехо, дело вполне может кончиться тем, что мы совместными усилиями разнесем в прах весь город. Но такие вещи следует проделывать в хорошей компании. К сожалению, мы можем пригласить с собой только сэра Шурфа. Ну и Мелифаро, конечно, но он останется на границе, как всегда. До сих пор у меня ни разу не было повода пожалеть, что среди наших коллег так мало избранников Темной Стороны, но сегодня я предпочел бы, чтобы нас было несколько больше. С другой стороны, мне не очень хочется просить помощи у Нуфлина. Он тут же решит, что имеет полное право узнать все подробности этого дела, в том числе и те, которые я не готов ему поведать. Да и времени на это нет. За последние сто лет ребята из Ордена Семилистника напрочь забыли значение слова «быстро». Ладно, будем надеяться, что мы справимся своими силами. – Джуффин отчаянно зевнул и поднялся на ноги. – Поехали в Управление, Макс. Благо возница служебного амобилера уже битый час околачивается у моих ворот…

– А леди Сотофа? – нерешительно спросил я. – Вы же как-то мне говорили, что любая женщина на Темной Стороне чувствует себя как дома. А уж такая, как наша леди Сотофа – могу себе представить! И я совершенно уверен, что уж она-то отлично знает значение слова «быстро».

– Странно, что я сам о ней не вспомнил, – удивленно согласился Джуффин. – Я сейчас же пошлю ей зов и приглашу на прогулку. Знаешь, Макс, по-моему, общение с Угурбадо не пошло мне на пользу. Сглазил он меня, что ли? Что сталось с моим могучим интеллектом?!

Джуффин сердито умолк и уставился в одну точку. Но через несколько секунд по его лицу уже блуждала самая лирическая улыбка: шеф беседовал со своей старинной подружкой. На мой вкус, сие неземное удовольствие продолжалось несколько дольше, чем этого требовали наши форсмажорные обстоятельства, но я великодушно отказался от своего неотъемлемого гражданского права на ехидные комментарии.

– Все, вот теперь можем ехать в Управление, – наконец сказал Джуффин. – Сотофа пообещала, что будет ждать нас в конце пути. Какой ты все-таки молодец, что вспомнил о ней, Макс!

– Комплиментами вы от меня не отделаетесь. Требую повышения жалованья. Хотя, с другой стороны, на кой оно мне, это повышение? Нам и без того чуть ли не ежедневно выплачивают какие-то катастрофические суммы. Ладно, считайте, что с вас просто причитается целая дюжина Дней Свободы от забот, когда вся эта свистопляска благополучно закончится.

– Да хоть год, – вздохнул шеф. – Но ты же первый не выдержишь и запросишься на службу.

– Запрошусь, – согласился я. – А потом еще лет двести буду вспоминать, как мне не дали спокойно дожить до конца отпуска, и публично заявлять, что вы меня беспощадно эксплуатируете.

– Как ты хорошо распланировал свою жизнь, мальчик, – печально улыбнулся Джуффин. – На двести лет вперед, это надо же… Слушай, а тебе не кажется странным, что мы все еще топчемся в гостиной, вместо того чтобы сидеть в амобилере и ехать в направлении улицы Медных Горшков?

– Кажется, – согласился я, направляясь к выходу. – Но я уже смирился с тем, что со мной ежедневно случаются чудеса.

Разумеется, я сам вцепился в рычаг амобилера. Вознице пришлось устроиться на заднем сиденье и обеими руками впиться в его мягкую кожаную обивку: я твердо вознамерился побить все собственные рекорды.

Джуффин всю дорогу молча сидел рядом со мной. Мне ужасно хотелось услышать от него какую-нибудь успокоительную чепуху: дескать, мы такие крутые ребята, что всякие там «угурбанды» нам нипочем. Но я так и не дождался ничего в таком роде.

Воспользовавшись паузой, я послал зов Теххи.

«Я собираюсь уйти в загул, милая. В компании шефа и еще пары-тройки коллег. Боюсь, тебе придется отдыхать от моего утомительного общества еще несколько часов, или дней, или… А вот даже не могу сказать сколько».

«Кутить небось будете на Темной Стороне?»

«Я такой предсказуемый зануда, да?» – огорчился я.

«Нет, ты совершенно непредсказуемый зануда. Когда я нашла на подушке твою записку, меня чуть удар не хватил. Вообще-то считается, что близкие люди пишут друг другу письма только в тех случаях, когда собираются попрощаться навсегда. Но потом я ее прочитала и поняла, что все не так страшно».

«Ох! Я не знал, что здесь так серьезно относятся к письмам. Просто мне не хотелось, чтобы ты почувствовала себя одиноко, когда проснешься и увидишь, что меня нет. А вышло только хуже».

«Вышло просто замечательно, – успокоила меня Теххи. – Представляешь, как я обрадовалась после того, как поняла, что ты всего-навсего решил меня развлечь!»

Мы еще немного поболтали. Это удовольствие продолжалось, пока я не остановил амобилер у служебного входа в Управление Полного Порядка.

«Я здорово надеюсь, что наша прогулка по Темной Стороне не растянется на годы, – сказал я. – Если честно, я уже хочу к тебе вернуться».

«Да, было бы неплохо», – отозвалась она.

На этой оптимистической ноте мы и попрощались.

– Идем, Макс, – мягко сказал Джуффин. – Вот уж не думал, что твои лицевые мускулы способны произвести на свет столь лирическое выражение.

– А оно именно лирическое? Да это никуда не годится. Я покрою позором свою Мантию Смерти, и горожане перестанут грохаться в обморок при звуке моего имени.

Я скорчил зверскую рожу и дико завращал глазами.

– Ну вот, теперь с твоей физиономией все в порядке, – одобрил шеф. – Примерно так и должен выглядеть государственный служащий высокого ранга.

– Надеюсь. Я же так старался!

Джуффин легонько стукнул по двери кабинета Мелифаро.

– Прекращай заниматься глупостями и присоединяйся к нашему обществу.

– Ну разве что на минутку, – проворчал Мелифаро.

Он выглядел, как мать-героиня с дюжиной младенцев на руках, которую легкомысленные подруги молодости пригласили на партию в бридж.

– Я тебя надолго не задержу, – миролюбиво согласился шеф. – Просто прогуляемся на Темную Сторону, и все. Насколько я знаю, это редко отнимает больше нескольких часов. Или нескольких лет – как повезет.

– А, всего-то, – легкомысленно согласился Мелифаро.

Потом до него дошел смысл сказанного, и с его физиономией произошел ряд существенных изменений. В результате она превратилась в строгое и внимательное человеческое лицо, каковое, очевидно, и полагается иметь при себе всякому путешественнику в неведомое.

– Что-то случилось? – осведомился он.

– Еще как случилось. По дороге расскажу, сколько успею, – пообещал Джуффин. – Хороший день, сэр Шурф.

– Мы идем на Темную Сторону, я правильно понимаю? – спросил сэр Лонли-Локли. – Я как раз хотел узнать, есть ли у меня полчаса, чтобы…

– Не знаю, зачем тебе требуются эти самые полчаса, но их у тебя нет, – объявил Джуффин. – Идем прямо сейчас.

– Ладно, – флегматично кивнул Лонли-Локли. – Я, собственно, только хотел передать сэру Кофе несколько служебных дел, которые требуют немедленного завершения. А он обещал приехать через дюжину минут.

– Кофе я успел послать зов, пока мы с Максом давили зазевавшихся прохожих на Левобережье. Так что он уже в курсе, что ему придется доводить до ума твои дела. И мои заодно, – успокоил его Джуффин. – Кому я не завидую, так это Кекки и Нумминориху. Кофа намерен серьезно их припахать. Надеюсь, ребята без нас справятся.

– А куда они денутся, – оптимистически заявил Мелифаро.

– Вот и я так думаю, – кивнул Джуффин, направляясь к лестнице.

Мы торопливо спустились в подвальный этаж Дома у Моста, а потом еще ниже, туда, где начинаются настоящие подземные лабиринты.

По дороге Джуффин развлекал Лонли-Локли и Мелифаро увлекательной историей нашей встречи с Угурбадо. Разумеется, версия Джуффина была предельно краткой, что-то вроде школьного сочинения на тему «Как я провел лето», где события целых трех месяцев человеческой жизни каким-то образом упихиваются на одну страничку, да и то крупным почерком.

Джуффин вприпрыжку добрался до финала наших давешних похождений и умолк. Некоторое время мы кружили по коридорам, таким темным, что даже наша хваленая угуландская способность ориентироваться в темноте тут не слишком-то помогала. Мне, во всяком случае.

– Макс, ты еще не забыл, какую силу имеют твои слова на Темной Стороне? – неожиданно спросил Джуффин.

– Я ничего не брякну, не переживайте, – успокоил его я. – Если хотите, я вообще рта не открою, так всем будет спокойнее.

– Наоборот. На этот раз вся надежда именно на твои речи. Во-первых, я предполагаю, что если ты призовешь Угурбадо на Темную Сторону, он просто не сможет отказаться от такого заманчивого предложения, как не смог бы отказаться я сам. А во-вторых… Знаешь, Макс, если Маба прав и Угурбадо действительно разжился моим могуществом, твой болтливый язык может оказаться нашим единственным стоящим оружием.

– Даже так?

– Ага. Судя по всему, я сегодня нахожусь не в лучшей форме, что, к сожалению, уже не раз доказал на деле. Сэр Шурф знает о Темной Стороне только то, чему я сам его научил, поэтому Угурбадо имеет перед ним солидное преимущество. Возможно, Сотофа сможет удивить нашего противника какой-нибудь элегантной неожиданностью, но я пока не уверен. В чем я действительно уверен, так это в том, что на Темной Стороне никто, в том числе и я сам, не может противостоять воле Вершителя. А это значит, что и Угурбадо не сможет. Только не забудь, ты не должен убивать Угурбадо ни при каких обстоятельствах. Даже если тебе покажется, что это необходимо для спасения наших жизней.

– Да помню я, помню. Вечно вы так. В кои-то веки у меня появился шанс кого-нибудь убить, а вы сразу – «нельзя, нельзя»! Это же все равно, что у сироты леденец отнять. Экий вы все-таки тиран и деспот, сэр.

– Я останусь здесь, – неожиданно сказал Мелифаро.

Он резко затормозил, сделал несколько шагов куда-то в сторону и решительно кивнул.

– Да, именно здесь.

– Хорошее место для Стража, – согласился Джуффин. – Я бы и сам лучше не выбрал. Осталось только попрощаться.

Мы подошли к Мелифаро, и он обнял нас, всех троих сразу. Его руки были невероятно тяжелыми и теплыми, а еще через мгновение я почувствовал, что точно такая же тяжелая теплая рука опустилась на мое плечо откуда-то сзади. Я уже давно перестал быть новичком на Темной Стороне, но прикосновение таинственного двойника нашего Мелифаро до сих пор заставляет меня холодеть от невыразимого ужаса – сам не знаю почему.

– Я запомню вас, – хором сказали два одинаковых голоса.

Теперь можно было идти дальше. Предполагается, что после вышеописанной процедуры наш Страж сможет забрать нас с Темной Стороны, если вдруг окажется, что мы должны срочно уносить оттуда ноги.

Сделав несколько шагов, я обернулся туда, где неподвижно стояли два совершенно одинаковых Мелифаро, спина к спине, – два четких сияющих профиля на фоне непроницаемой черноты. Я даже немного притормозил, зачарованно пялясь на это невероятное зрелище. Шурф Лонли-Локли положил на мое плечо руку в здоровенной защитной рукавице.

– Ты забавно устроен, Макс, – заметил он. – Твои глаза уже не раз видели это зрелище. И множество других куда более удивительных вещей видели твои глаза. И все равно мне всякий раз приходится чуть ли не силой оттаскивать тебя от нашего Стража.

– Он того стоит, – вздохнул я. – Кроме того, сегодня у меня есть особый повод его разглядывать. Этот загадочный Второй, который приходит на помощь Мелифаро, ничем не отличается от него самого. А господа Угурбадо такие разные!

– Разумеется, – согласился Джуффин. – Вот если бы наш Мелифаро сошел с ума и решил пригласить своего Второго немного пожить в Ехо, через некоторое время ты не узнал бы их обоих. Второй может выжить в нашем Мире, только если ему будет позволено питаться силой своего двойника. Впрочем, не только силой. Ты же сам видел, каким малышом стал Угурбадо. А когда-то он был довольно высоким. Может быть, немного пониже нас с тобой, но совсем чуть-чуть. Но Второй постепенно поедает его тело, поэтому сам стал таким громадным. Самое печальное в этой истории, что, покончив со своим безрассудным двойником, Второй и сам быстро умрет, как бы ни разъелся.

– Страсти какие, – поежился я. – Но знаете, я не думаю, что нашему Мелифаро когда-нибудь захочется сделать такую глупость. Если бы рядом с ним околачивался его симпатичный двойник, ребята тут же начали бы бурно выяснять, кто из них больше нравится девушкам вообще и леди Кенлех в частности. Представляете?

– Да уж! – рассмеялся шеф.

Его смех вылетал изо рта маленькими комочками разноцветного тумана. Они дрожа замирали в воздухе, стараясь держаться поближе к голове Джуффина, и медленно таяли, как хлопья весеннего снега. Непроницаемая темнота успела смениться зеленоватыми сумерками – я и не заметил, когда это произошло.

Я вдруг понял, что стена, вдоль которой мы шли, давно перестала быть стеной узкого подземного коридора под зданием Управления Полного Порядка. Теперь это был невысокий забор, окружавший какой-то пустынный сад – неподвижный, сияющий, что-то смутно бормочущий. Был здесь и ветер, но он не шевелил ни полупрозрачные ветви деревьев, ни полы моей Мантии Смерти, внезапно окрасившейся в изумрудный цвет. Ветер Темной Стороны легче увидеть, чем почувствовать, и теперь его серебристые потоки медленно надвигались на меня, а потом ускользали куда-то в сторону, так и не прикоснувшись к лицу.

– Мы уже на Темной Стороне, да? – спросил я.

Не то чтобы мне действительно требовалось подтверждение, просто сказалась дурацкая привычка комментировать очевидные факты. Джуффин молча кивнул.

– А где ж еще? – отозвался Лонли-Локли.

Улыбка на его лице неопровержимо свидетельствовала, что мы действительно забрались на Темную Сторону Ехо. В Мире этот серьезный парень просто не способен проделывать такие штучки со своей каменной физиономией.

– Я вас уже заждалась, господа. Знаешь, Джуффин, мне даже пришло в голову, что ты решил меня разыграть. Еще немного, и я бы начала подумывать о достойном ответе, – Смех леди Сотофы звучал как серебряный колокольчик.

Я обернулся и ошалело уставился на свою старинную приятельницу. Однажды – три года или целую вечность назад – мне довелось увидеть, как маленькая седая старушка превращается в головокружительную красавицу. И все же я был совершенно ошеломлен, снова увидев перед собой юную брюнетку с огромными, приподнятыми к вискам глазами и сногсшибательной фигурой.

– Ох! – вздохнул я. – Леди Сотофа, это, пожалуй, перебор. Лично я сейчас способен только смиренно лежать у ваших ног и тихо поскуливать от восторга. Неужели вы думаете, что мы будем с энтузиазмом гоняться за каким-то там Угурбадо вместо того, чтобы просто пялиться на вас?

– Будете, куда вы денетесь. Ты уж извини, милый, но на Темной Стороне я всегда непростительно хорошо выгляжу, с этим ничего не поделаешь.

– Сэр Макс, немедленно прекращай приставать к девушке, – весело потребовал Джуффин.

– Да я еще и не начинал.

– Идемте поищем хорошее место, – нетерпеливо сказала неузнаваемая леди Сотофа. – Чего я действительно не люблю, так это топтаться на месте и ждать, когда кто-нибудь скажет, что пора заняться делом.

– Пора заняться делом! – тут же заявил Джуффин, и эти двое неудержимо расхохотались.

Наконец мы снова зашагали вперед. Некоторое время я молча смотрел по сторонам. Оставалось только сожалеть, что у меня всего два глаза. Сейчас я бы не отказался еще от нескольких пар – пейзажи Темной Стороны Ехо того стоят. Когда я был здесь в прошлый раз, улицы призрачного города казались мне сотканными из немыслимых оттенков черного цвета, потому что Темная Сторона предстает перед каждым пришельцем такой, какой он готов ее увидеть, а меня во время первого путешествия совершенно сбило с толку романтическое, но более чем условное название этого непостижимого места. С тех пор прошло не так много времени, но я худо-бедно научился раскрашивать свой сон о Темной Стороне всеми цветами радуги и теперь пожинал прекрасные плоды.

Наконец Джуффин свернул в смутно знакомый мне маленький дворик и остановился в самом центре круглой площадки, вымощенной мелкими неотшлифованными камешками.

– Мы здесь уже были, когда охотились за Одинокими Тенями, помнишь, Макс? Этот участок Темной Стороны соответствует твоему дому на улице Старых Монеток. Здесь тебе будет гораздо легче сражаться. Да и нам тоже, пожалуй.

– Очень хорошее место, – одобрительно сказала леди Сотофа.

Она неспешно обошла двор по периметру, придирчиво оглядела один из камешков у себя под ногами и снова вернулась к нам.

– Рад, что тебе нравится, – улыбнулся Джуффин. – У тебя неплохой вкус, особенно когда требуется выбрать новое лоохи или будущее поле боя. А ты, Макс, не хлопай глазами, а позови Угурбадо. По своей воле он сюда не заявится.

– Может быть, от меня сегодня не так много толку, как обычно, но я все-таки попробую прикрыть твой драгоценный тыл. Все лучше, чем бездельничать, – Лонли-Локли заговорщически мне подмигнул. Выражение лица у него при этом было самое легкомысленное.

– Еще бы. Мой тыл – достояние всего Соединенного Королевства, – важно согласился я.

А потом задрал голову к лиловому небу и заорал:

– Угурбадо! А ну иди сюда немедленно!

Поначалу ничего особенного не случилось. Гром не грянул, небеса не разверзлись, и комичная парочка не свалилась на наши головы. Угурбадо просто зашел во двор с улицы, без всяких дешевых спецэффектов.

Впрочем, спецэффекты были без надобности. Появление карлика и великана в темном проеме ворот и без того совершенно меня потрясло. Я почему-то был уверен, что мое бесцеремонное требование, обращенное к равнодушному небу, вообще не сработает и нам придется спешно искать выход из этой дурацкой ситуации. Откровенно говоря, мне даже немного хотелось, чтобы именно так все и вышло. Я вообще обожаю откладывать на потом любые неприятности, если уж их невозможно вовсе избежать.

– Что, уже соскучился? – насмешливо спросил великан. – Мы же совсем недавно виделись, маленький сэр Вершитель. Какой ты, однако, бестолковый.

– А мы его очаровали, – ехидно вставил карлик. – И не только его. Ты только посмотри, мумуся, тут собралось так много могущественных колдунов. Им кажется, что дело того стоит. Думаю, это твой рост внушает им такое уважение.

Еще не договорив эту фразу, карлик присел на корточки, проворно обхватил руками свои колени, великан повторил его движение с точностью зеркального отражения, и я обнаружил, что на меня катятся два шара синеватого огня, маленький и большой. «Все, – подумал я, – вот мы и допрыгались».

Я так растерялся, что угробил на раздумья целую секунду – роскошь, которую вряд ли мог себе позволить. К счастью, я был не один. Леди Сотофа стремительным прыжком вскочила на маленький шар, грациозно покачнулась и начала перебирать ногами, словно всю жизнь была циркачкой. Опасный сияющий шар укатился в сторону от нашей компании, второй мгновение помедлил и послушно последовал за ним. Похоже, прыткая леди Сотофа оказала всем нам совершенно неоценимую услугу.

Но теперь дело было за мной. Иной вариант – жалобно орать в пустоту, умоляя всемогущего Стража Мелифаро забрать меня подальше от этого ужасного колдуна Угурбадо – не представлялся мне приемлемым.

– Ты не должен причинять нам вред, Угурбадо, – повелительно сказал я.

Это заявление прозвучало столь нелепо, что я покраснел от стыда. Тем не менее в проеме ворот тут же снова появился силуэт великана. Он морщился, как от зубной боли, но стоял смирно. А сияющий шар под ногами леди Сотофы померк и снова стал тем, чем был с самого начала, – маленьким человеческим телом. Сотофа рассмеялась от неожиданности, проворно спрыгнула на землю и отошла в сторону.

– А что мне еще с вами делать, если не причинять вред? – передразнил меня карлик. Он повернулся к своему огромному двойнику: – Пошли отсюда, мумуся.

Великан кивнул и начал было разворачиваться в сторону улицы.

– Ты не должен уходить отсюда без моего разрешения! – рявкнул я.

Теперь я был просто в восторге от происходящего. Уж сколько раз мне приходилось убеждаться, что на Темной Стороне мои слова приобретают силу самых могущественных заклинаний, а все же каждое очередное подтверждение этого удивительного факта становится для меня приятным сюрпризом.

Великан застыл на месте, карлик посмотрел на меня с неописуемой ненавистью – что ж, я вполне мог понять его чувства.

– Ну и чего ты от меня хочешь, маленький глупый Вершитель? Убивать меня ты не станешь. Теперь вы с Джуффином такие умные, что хоть памятник вам ставь напротив Королевского Университета. Что, будем просто сидеть на Темной Стороне и смотреть друг на друга? Не самое худшее, что может случиться. Свое дело я уже сделал, времени у меня много. У кого действительно нет времени здесь околачиваться, так это у вас, господа.

– Какое это дело ты сделал? – спросил Джуффин.

Сначала я даже не узнал голос шефа. У меня волосы на голове дыбом встали от его хриплого, свистящего шепота. Наверное, именно так говорит сама смерть – причем только с теми, кто каким-то образом умудрился довести ее до белого каления.

– А я не обязан отвечать на твои вопросы, – осклабился карлик.

– Немедленно ответь на его вопрос, – приказал я.

– Можно и ответить, – ухмыльнулся великан. – Думаю, вам будет приятно узнать, что, пока вы гуляете по Темной Стороне и теряете время на болтовню, Ехо, этот ваш драгоценный гадюшник, становится пустым городом. Оно и к лучшему, мне никогда не нравились места, в которых околачивается чуть ли не сотня тысяч человек одновременно.

– Что ты сделал с Ехо?

Я не услышал ни собственного вопроса, ни даже ответа Угурбадо. В ушах раздавался пронзительный звон – очевидно, это сработала сигнализация, свидетельствовавшая о какой-то роковой неисправности в моем организме. Перед глазами мелькали жуткие сценки из давешнего пророческого сна. Мне уже не был нужен ответ Угурбадо, я и сам понял, что с Ехо, восхитительным городом из моих снов, который однажды великодушно согласился стать великолепной явью, случилось что-то непоправимое. Сейчас мне хотелось только одного: собственноручно разорвать оба тела Угурбадо на мелкие кусочки, подождать, пока он оживет, и повторять эту процедуру, пока я сам не умру от изнеможения.

– Успокойся, Макс, – Лонли-Локли осторожно потряс меня за плечо. – Слушай его. Пока просто слушай.

– Ваши драгоценные горожане будут вынуждены немного полежать в постельках. Они теперь хворают, – кривляясь, докладывал карлик. – Ничего страшного, анавуайна – не слишком большая неприятность. Никому не будет больно, они даже не утратят свой знаменитый аппетит. Просто чуть-чуть полежат в уютных кроватках, а потом благополучно переберутся в не менее уютные гробики. С некоторыми случаются вещи и похуже.

Угурбадо говорил приторным, писклявым голоском, сюсюкал, словно я был маленьким ребенком и он считал своим долгом убедить меня в том, что разбитая коленка – это еще не конец света.

– Анавуайна? – растерянно переспросил я. – Джуффин, что это еще за дрянь такая?..

Я не договорил, потому что увидел лицо шефа. Оно было бледно-серым, словно какой-то невидимый оператор убрал цветное изображение перед тем, как выключить всякое изображение вообще.

– Мне надо возвращаться, – сказал он. – Макс, ты уж сам разбирайся с этой историей. Ребята тебе помогут, а я должен быть в Ехо. Может быть, еще не поздно…

Я еще не успел осознать смысл его слов, а Джуффин уже исчез. Теперь нас осталось только трое – если, конечно, не считать двух экземпляров Угурбадо. На лице леди Сотофы был написан откровенный ужас. Сэр Шурф выглядел ненамного лучше. Я понял, что самое страшное уже случилось, и не имеет значения, как называется настигшая нас беда. Пусть будет красивое слово «анавуайна», похожее на имя какой-нибудь удивительной женщины эльфийских кровей, – какая, к чертям собачьим, разница.

Земля уходила из-под ног, мир вокруг меня дрожал и таял, рассыпаясь на миллионы мелких ярких огоньков. Все становилось сияющим и тусклым одновременно, и мне даже нравился этот неожиданный дар судьбы – ничего не понимать, ничего не чувствовать, почти не быть. Меня вполне устраивала столь радикальная анестезия.

Но потом я ощутил острую боль в груди – там, где с недавних пор был погребен невидимый и неосязаемый Меч Короля Мёнина, и с изумлением обнаружил, что это невероятное оружие снова принадлежит миру материальных объектов. Резная рукоять меча нахально торчала из моей груди.

– Ох, какой сердитый маленький Вершитель, – с деланым испугом промурлыкал великан.

Карлик одобрительно хихикнул, но проворно отступил назад и спрятался за спину своего странного двойника – кажется, он сделал это почти машинально. В принципе парня можно было понять – думаю, со стороны я сейчас выглядел как предводитель какой-нибудь шайки живых мертвецов. Это предположение показалось мне и жутким и глупым одновременно, тем не менее, оно заставило меня улыбнуться. А когда я улыбаюсь, это означает, что жизнь продолжается. Самый полезный из моих условных рефлексов, что бы я без него делал?

Моя рука невольно потянулась к рукояти меча, и в этот момент меня сбила с ног невероятной силы затрещина. Откуда-то издалека раздался восторженный визг карлика: «Они дерутся, мумуся, они уже дерутся!» – а потом я временно утратил способность вникать в смысл его высказываний. На сей раз у меня был куда более веский повод распрощаться с реальностью, чем несколько секунд назад, но я не позволил себе эту роскошь. Вместо того чтобы отрубиться, я изумленно уставился на Лонли-Локли. Он присел на корточки рядом со мной. Лицо у моего друга было чрезвычайно виноватое.

– Извини, Макс. Мне показалось, что ты собираешься убить своего пленника, – объяснил он. – А сэр Джуффин говорил, что это совершенно недопустимо. Честно говоря, у меня не было времени обдумать свои действия, поэтому я просто постарался сбить тебя с ног, пока не стало слишком поздно.

– Ты не очень расстроишься, если узнаешь, что я не собирался убивать эту сладкую парочку? – ехидно спросил я, обеими руками обнимая голову. Я был почти уверен, что она вот-вот развалится на кусочки.

– Ты не собирался его убивать? – изумился Шурф. – А зачем ты взялся за меч?

– Понятия не имею. Может быть, просто потому, что он каким-то образом является частью моего тела? Хватаются же некоторые за сердце.

С этими словами я невольно покосился на собственную грудь и с облегчением обнаружил, что Меч Короля Мёнина снова стал невидимым и неосязаемым, как ему и положено. Кажется, затрещина сэра Шурфа не только сбила меня с ног, но и помогла мне справиться с собственным могуществом, совершенно вышедшим из-под контроля.

– Может быть, ты сам и не собирался убивать Угурбадо, мальчик, но Меч Мёнина очень хотел попробовать вкус его крови, – неожиданно вмешалась леди Сотофа. – Это оружие привыкло принимать самостоятельные решения, и плевать оно хотело на твои благие намерения. Имей это в виду на будущее. Так что сэр Шурф оказал неоценимую услугу всем обитателям нашего Мира. Хотя ты-то сейчас вряд ли готов со мной согласиться.

– Во всяком случае, не раньше, чем у меня перестанет болеть голова, – проворчал я. – Между прочим, я как раз собирался ею думать, а тут такой конфуз.

– Ну, это как раз можно устроить.

Она подошла ко мне, небрежно провела рукой по волосам – от затылка ко лбу. Я хотел было заявить, что тут требуются более радикальные меры, чем обычное поглаживание, но с изумлением понял, что чувствую себя так хорошо, словно только что получил в подарок новенькое тело.

– Ну вот, теперь с твоей головой все в порядке, – улыбнулась моя спасительница. – Можешь использовать ее по назначению. Только решай скорее, ладно? Если в Ехо действительно пришла анавуайна, нам всем следует вернуться в Мир как можно раньше. Там сейчас каждый мало-мальски смыслящий колдун на вес золота.

– Вот-вот! – насмешливо поддакнул великан.

Обе ипостаси Угурбадо смотрели на нас с видом победителей. Странно – он стоял здесь совершенно беспомощный, связанный по рукам и ногам моими приказами, но при этом лица Угурбадо лучились нескрываемым торжеством.

– На твоем месте я бы просто приказала ему оставаться здесь и ничего не делать, – предложила леди Сотофа. – У нас еще будет время подумать, как с ним поступить. А сейчас…

– Ты слышишь? Эти господа ужасно заняты. Так что сегодня нас не будут убивать, мумуся, – усмехнулся карлик. – Они хотят, чтобы мы немного отдохнули в этом дивном местечке. Ты рад?

– О, они такие гуманные, нынешние столичные колдуны! – согласился великан. – Скорее уж они опять передерутся, защищая друг от друга нашу жизнь. Мне ужасно понравилась оплеуха, которую получил наш маленький Вершитель!

– Мне тоже! – с энтузиазмом подхватил карлик.

Я вдруг понял, что эти нелепые ребята действительно искренне верят, будто их ехидные замечания могут меня разозлить. Уж не знаю, как там у сэра Угурбадо обстояли дела с могуществом, – ему так толком и не удалось продемонстрировать нам свои достижения в области прикладной магии, – но умения разбираться в людях ему явно недоставало. Знал бы этот нелепый колдун, что мне ежедневно приходится выслушивать от великолепного сэра Мелифаро – куда уж ему, бедняге!

– Вы уверены, что, оставшись здесь, он не сможет ничего натворить? – спросил я у леди Сотофы.

– Да, если ты правильно сформулируешь свой приказ.

Я усмехнулся. Смешок получился вполне зловещий, сам от себя не ожидал. Но моя идея вполне того стоила.

– Я хочу, чтобы ты остался на Темной Стороне, Угурбадо, – сказал я. – Хочу, чтобы ты стал каменным изваянием, неподвижным и бессильным. Я хочу, чтобы ты ничего не мог сделать – ни здесь, ни в Мире. Но ты должен оставаться живым и осознавать все, что с тобой происходит. А я на досуге навещу тебя, чтобы узнать, как тебе это понравилось.

Тело великана свела судорога. Он застыл в нелепой и довольно неудобной позе: немного наклонившись в сторону, ноги широко расставлены, ступни развернуты внутрь, одну руку он зачем-то поднял к лицу, другая бессильно свисала вдоль тела. Карлик сопротивлялся дольше, его маленькая тушка корчилась еще несколько секунд. Его агония отозвалось самой настоящей физической болью в моем собственном желудке.

– Однажды ты подавишься своим могуществом, дурак! – с ненавистью прохрипел он. – Ты будешь корчиться от боли, как дикарь, посаженный на кол, и тогда…

На этом месте маленький сэр Угурбадо прервал свое выступление и неподвижно замер рядом со своим огромным двойником.

– Какое красивое проклятие, – усмехнулся я. – Даже жаль, что тебе не удалось договорить до конца. Ужасно интересно, какие еще гадости может сказать столь малопривлекательная садовая скульптура своему гениальному создателю.

Я подошел к окаменевшей парочке и не отказал себе в удовольствии небрежно щелкнуть их по носу – поочередно. Во-первых, дешевый выпендреж – мой излюбленный стиль, а во-вторых, мне, чего греха таить, хотелось убедиться, что Угурбадо действительно окаменел.

– Как вы думаете, ребята, это была хорошая идея? – на всякий случай спросил я у своих спутников. – Если у вас есть предложения получше, я могу все переиграть.

– Это была просто шикарная идея, – успокоил меня Лонли-Локли. – Ты его не убил, а результат примерно тот же.

– Мне тоже кажется, что это неплохой выход. Во всяком случае, на какое-то время, – согласилась леди Сотофа. – Мне надо возвращаться в Ехо, Макс. Вам тоже, но вас заберет ваш Страж, а мне придется выбираться самостоятельно. Увидимся в Мире, мальчики. Я молю Темных Магистров, чтобы обстоятельства нашей встречи были не такими печальными, как обещает мое сердце.

Она резко развернулась, торопливо пересекла двор, вышла на улицу, на миг замерла в темном проеме ворот, обернулась, помахала нам на прощание и растворилась в густых зеленоватых сумерках. Я молча смотрел ей вслед. На мое плечо легла тяжелая рука Лонли-Локли.

– Эй, Мелифаро! – негромко, но настойчиво позвал он.

– Ну наконец-то хоть кто-то понял, что кричать не обязательно. Обычно вы все орете так, что уши закладывает, – усмехнулся Мелифаро.

Я и опомниться не успел, как все встало на свои места. Чудеса закончились, зеленоватые сумерки Темной Стороны сменились знакомой темнотой подземного коридора, да и наш Мелифаро снова был в единственном экземпляре, как и положено всякому нормальному человеку.

– Сколько нас не было? – озабоченно осведомился я.

– Спроси чего-нибудь полегче. Неужели ты думаешь, что мое время течет так же, как время тех, кто остался в Мире? Могу сказать одно, вас не было довольно долго. Я уже с ног валился, когда здесь появился наш шеф. Он спешил наверх, словно ему срочно припекло в уборную, но все-таки выбрал время, чтобы немного меня растормошить – самое доброе дело, которое этот злодей совершил за свою долгую жизнь!

– А вы не можете поговорить на ходу, господа? – сухо осведомился Лонли-Локли. – Боюсь, что нам тоже следует поспешить. Если Угурбадо говорил правду, у нас не каждая минута, а каждая секунда на счету.

Мы поднимались наверх почти бегом. Выяснилось, что говорить нам особо не о чем. Мелифаро отлично знал, что происходило на Темной Стороне, поскольку следил за каждым нашим шагом, как и положено Стражу. А о том, что в это время творилось в Мире, он не имел никакого представления, как и мы сами. Что же касается нормальной человеческой болтовни – боюсь, что у нас, в кои-то веки, было немного не то настроение.

Коридор Управления Полного Порядка показался мне огромным и слишком пустым. Что-то было не так с этим замечательным заведением, запах стен которого всегда заставлял меня невольно улыбнуться, потому что именно здесь я был по-настоящему дома – насколько я вообще мог считать своим домом хоть какое-то место.

– Здесь стало скверно, – сказал сэр Шурф. – Вы чувствуете? В воздухе пахнет тревогой – совсем как в Смутные Времена. Мне это не нравится.

– Да уж, музыки, цветов и красивых полураздетых девушек мы здесь определенно не обнаружим, – буркнул Мелифаро. Его лицо показалось мне ужасно усталым. Впервые в жизни я подумал, что сэр Мелифаро не так уж молод, да и я сам… Грешные Магистры, только мыслей о старости и смерти мне сейчас не хватало.

На нашей половине Управления никого не было – даже младших служащих, каковых здесь, как правило, в переизбытке. Мы с Мелифаро застыли на пороге и молча переглянулись: больше всего на свете нам обоим сейчас хотелось удариться в панику, но эту роскошь мы как раз не могли себе позволить ни при каких обстоятельствах.

– Подождите, сейчас я пошлю зов сэру Джуффину, или еще кому-нибудь, если понадобится, – решил Лонли-Локли.

Он уселся в кресло и уставился в одну точку. Мы с Мелифаро как по команде вытаращились на его лицо. Вообще-то каменная физиономия сэра Шурфа – не та книга, в которой можно прочитать о чувствах, обуревающих ее владельца, но мы здорово надеялись на свою проницательность и могучий интеллект. Теоретически считается, что у нас должно наличествовать и то, и другое.

Через несколько секунд мы оба немного расслабились: поняли, что Лонли-Локли действительно связался с шефом и теперь старательно запоминает инструкции. У него были спокойные и сосредоточенные глаза отлично вышколенного референта, а не отчаянный взгляд человека, только что окончательно уяснившего, что все пропало.

– Я пошлю зов Кенлех, узнаю, что делается дома, – шепнул мне Мелифаро. Отошел к окну, присел на подоконник. Секунду спустя он улыбался с таким облегчением, что я мог не сомневаться: какие бы там ужасы ни творились в Ехо, а с леди Кенлех все в полном порядке.

Я зашел в наш с Джуффином кабинет и замер на пороге: там не было Куруша! Сначала мне ужасно захотелось броситься на поиски буривуха, но потом я сообразил, что Куруш вполне может находиться там же, где и сам Джуффин. Следовало просто подождать, пока Лонли-Локли закончит свою Безмолвную беседу и введет нас в курс дела.

Поэтому я просто уселся в кресло, машинально открыл ящик письменного стола, нашарил там бутылку с бальзамом Кахара, сделал небольшой глоток изумительно вкусного напитка, способного творить настоящие чудеса с усталыми людьми, и бережно спрятал бутылку за пазуху: я подозревал, что поспать мне удастся еще не скоро. Потом порылся в карманах своей Мантии Смерти, достал сигарету, закурил, почти не ощущая ни вкуса, ни аромата табака. Тем не менее этот привычный процесс заставил мои сердца биться в более сдержанном ритме. Через несколько секунд я успокоился настолько, что решился послать зов Теххи. Больше всего на свете я боялся этого момента, поскольку понимал, что ответа может и не последовать. Но она отозвалась почти мгновенно, и я чуть не умер от восхищения.

«У меня все в порядке, Макс. Все хорошо, насколько это сейчас возможно, – сразу сказала она. – Ты только что вернулся с Темной Стороны?»

«Да. Меня долго не было?»

«Всего три дня, но… Ты еще не знаешь, что происходит, да?»

«Я ничего не знаю. Сижу в совершенно пустом Доме у Моста и жду, когда Шурф закончит выяснять обстановку и объяснит нам с Мелифаро, как мы будем жить дальше. А что происходит в Ехо?»

«Эпидемия, – коротко ответила она. Немного помолчала и добавила: – Анавуайна. Самая пакостная пакость, какая вообще может произойти. Даже если бы Мир рухнул… Знаешь, это было бы как-то гигиеничнее!»

«Гигиеничнее?! – ошеломленно переспросил я. – Ну ты даешь!»

«Ты сам все увидишь, – мягко сказала Теххи. – Вообще-то я предпочла бы знать, что ты все еще шляешься по Темной Стороне и не собираешься возвращаться. Но наверное, ты не сможешь последовать моему совету. Считается, будто Тайный Сыск существует для того, чтобы всех спасать. А сейчас самое время заняться спасением всех желающих, так что и тебя припашут».

«А это значит, что я не смогу вернуться к тебе сегодня вечером, – печально добавил я. – И завтра утром, и, чего доброго, послезавтра. Не самая хорошая новость».

«Ты в любом случае не сможешь вернуться ко мне. Во всяком случае, пока все это не закончится. В городе эпидемия, Макс. А это значит, что каждый спасается как может. Большинство горожан заперлись в своих подвалах, и я в их числе. В маленьком закрытом помещении легче противостоять болезни. Во всяком случае, у некоторых это получается. Надеюсь, что и моего могущества хватит, чтобы не пустить в свой дом эту заразу!»

– Извини, Макс, но нам следует поторопиться, – сэр Шурф осторожно потряс меня за плечо. – Заканчивай свой разговор, ладно? Ты уже выяснил, что леди Теххи жива – по нынешним временам только это и важно.

– Да, конечно, – покорно согласился я. – Сейчас, Шурф. Мне нужно попрощаться.

Он кивнул и тактично вышел из кабинета.

«Ты больше не можешь со мной разговаривать? – спросила Теххи. – Это не страшно. Теперь я знаю, что ты жив, все остальное не имеет значения».

«Я буду часто говорить с тобой, пока все это не закончится, ладно?» – почему-то спросил я. Можно подумать, Теххи когда-нибудь отказывалась со мной поболтать.

«Часто не обязательно, – откликнулась она. – Не думаю, что у тебя будут время и силы. Но делай это хотя бы изредка, ладно?»

«Ладно», – эхом отозвался я.

– Рассказывай, Шурф, – попросил я, выходя в Зал Общей Работы. – Ты уже знаешь, что творится в городе и куда все подевались? Потому что я почти ничего не успел выяснить.

– В Ехо пришла анавуайна, как и обещал Угурбадо. Паршивая история. Да ты и сам это поймешь, стоит только выйти на улицу. Есть и хорошие новости: все наши коллеги живы, Его Величество Гуриг тоже в полном порядке. Оно и неудивительно, по-настоящему могущественные люди могут выстроить стену между собой и болезнью.

– К нам это тоже относится? – осторожно уточнил я. – Вообще-то я не знаю, что следует делать для того, чтобы выстроить эту самую стену.

– А тебе вообще не нужно ничего делать, – сказал Лонли-Локли. – Меч Короля Мёнина, который каким-то образом прижился в твоей груди, защитит тебя еще и не от таких бед. Что касается нас с Мелифаро, будь спокоен, наши тела отлично знают, что нужно делать, чтобы справиться с болезнью. А сил у нас хватит еще и не на такие чудеса. К сожалению, с большинством горожан дело обстоит совсем иначе: им недостает могущества, чтобы бороться с проклятием анавуайны. Шанс есть только у тех, кто успел спрятаться в каком-нибудь чулане в самом начале эпидемии. Остальные обречены.

– Неужели их нельзя вылечить? – изумился я. – Эти ребята из Ордена Семилистника – они же могут чуть ли не все на свете, если уж в свое время им удалось завалить все остальные Ордена, разве не так?

– Для того чтобы вылечить одного больного, требуется применить Белую магию сто сорок первой ступени, – сухо сказал Лонли-Локли. – Любой младший Магистр Ордена Семилистника справится с этой задачей, но они не могут позволить себе роскошь вылечить всех заболевших. Наш хрупкий Мир попросту рухнет, если в Ехо будет совершаться так много магических обрядов одновременно. Ты сам знаешь, что Кодекс Хрембера, который запрещает гражданам Соединенного Королевства колдовать, не личная прихоть Магистра Нуфлина, а суровая необходимость, что бы ни думали по этому поводу многочисленные бывшие Магистры распущенных Орденов. Впрочем, я уверен, что сэр Джуффин сам тебе все объяснит. Он просил нас присоединиться к ним как можно скорее: Тайный Сыск временно переехал в дом сэра Джуффина, так что поехали.

– Ладно, поехали.

Уже на ходу я спросил Мелифаро:

– Как дела у Кенлех и сестричек?

– Они живы и совершенно здоровы, – Мелифаро невольно заулыбался. Немного подумал и с удовольствием добавил: – Эти твои девчонки – куда более могущественные ведьмы, чем я смел надеяться. Кен весело сообщила мне, что она чуть-чуть расхворалась – можешь себе представить, как меня порадовала эта чудесная новость?! Но потом приехали Хейлах и Хелви, напоили ее какой-то «вонючей водой», и через полчаса все было в порядке. Теперь они втроем сидят в твоем мохнатом дворце и ужасно удивляются, что все слуги куда-то подевались. Такая милая наивность, вполне в их духе.

– А как себя чувствует сэр Манга? – поинтересовался я.

– Ну, за мое семейство можно не переживать, – отмахнулся Мелифаро. – Во-первых, поместье довольно далеко от Ехо, а во-вторых… Знаешь, в свое время Манга был далеко не последним человеком в Ордене Потаенной Травы. Говорят, он был даже круче собственного отца, моего знаменитого дедушки Фило. Другое дело, что ему довольно быстро все это надоело. Одним словом, мои старики чувствуют себя куда лучше, чем кто бы то ни было.

– Хорошая новость, – улыбнулся я. – Ох, ребята, а на чем же мы поедем?

Я настолько привык к тому, что на улице перед входом в Управление Полного Порядка всегда стоит несколько пустых служебных амобилеров, что их отсутствие показалось мне чуть ли не самым страшным свидетельством постигшей нас беды.

– Боюсь, нам придется идти пешком, – пожал плечами Лонли-Локли. – Не так уж близко, но часа через полтора будем на месте.

– Возле Мохнатого Дома стоят два амобилера – мой и тот, что я отдал сестричкам, – вспомнил я. – Не думаю, что в Ехо вдруг нашелся такой великий герой, который решился угнать мой амобилер. Туда можно добраться всего за четверть часа, если резво перебирать ногами.

– Да, это гораздо лучше, чем идти пешком к дому сэра Джуффина, – согласился Шурф.

– Лучше, – эхом подтвердил Мелифаро.

При дневном свете его лицо показалось мне еще более усталым, чем в кабинете. Я молча достал из-за пазухи бутылку с бальзамом Кахара и протянул ему. После второго глотка бледная тень, к моей несказанной радости, снова превратилась в сэра Мелифаро, слегка потрепанного, но вполне пригодного для повседневного использования.

– Что, ты вообще никогда не расстаешься с этим пойлом? – спросил он. В его голосе была гремучая смесь ехидства и благодарности.

– Иногда расстаюсь. Вот только что расстался, например. Отдавай назад мое имущество, ты уже такой бодрый, что смотреть противно. А ведь только что был тихий, интеллигентный молодой человек… А тебе не требуется глоток волшебного зелья, сэр Шурф? Я знаю, что ты железный, но сегодня какой-то особенно дурацкий день.

– Спасибо, не надо, – отказался Лонли-Локли. – День действительно вполне дурацкий. Но мне-то не с чего уставать. Строго говоря, единственное, что я сегодня сделал, – дал тебе затрещину. А это было не слишком утомительно.

Пешая прогулка по пустынным улицам Ехо оказалась не самым приятным способом скоротать время. Одного только вида заколоченных досками дверей «Обжоры Бунбы» хватило, чтобы уложить хороших размеров камень на мои сердца. Впрочем, на них уже и без того покоилась весьма солидная пирамида, аккуратно выложенная из этих проклятых камней, которых хлебом не корми – дай полежать на человеческом сердце. Теплый ветер доносил до нас едва ощутимый сладковатый запах. Он не был похож на запах разлагающейся плоти, скорее уж на тонкий аромат каких-то незнакомых духов, но действовал на меня угнетающе. Может быть, просто потому, что на моей памяти в Ехо никогда так не пахло.

Одним словом, было совершенно ясно, что того Ехо, который я знал и любил, больше нет и, наверное, уже никогда не будет. Что нам придется идти по пустынным улицам совсем другого города – все еще прекрасного, но умирающего.

Но действительность оказалась куда хуже. Когда мы повернули за угол и я увидел человеческий скелет, лежащий в луже темной тягучей жидкости, я застыл столбом, бормоча: «Этого не может быть!»

– Это анавуайна, Макс, – сказал Лонли-Локли, сочувственно уставившись на мою ошалевшую физиономию. – Пошли отсюда, у тебя еще будет возможность насмотреться на такие вещи.

– Но почему скелет? – с ужасом спросил я, невольно ускоряя шаг. – Если бы просто мертвое тело, это я бы еще как-то понял. И почему он валяется на улице, в какой-то луже?

– А ты думаешь, в Ехо сейчас есть желающие покинуть спасительные подвалы и заняться уборкой улиц? – мрачно хмыкнул Мелифаро. – Хорошо же ты все себе представляешь.

– Еще один скелет! – с отчаянием сообщил я, поспешно отворачиваясь от нового натюрморта. – И опять в луже. Но почему скелеты? Что, их кто-то обгладывает?

Я сам содрогнулся от этого нелепого предположения – но что еще я должен был думать?

– Это анавуайна, – повторил Лонли-Локли. – Тело больного становится жидким. Оно постепенно утекает, как дождевая вода с тротуара. С некоторыми людьми это случается очень быстро, а некоторые живут довольно долго, утекая капля по капле. Это может продолжаться дюжину дней и даже дольше. Но конец всегда один, – он кивнул в сторону еще одного белоснежного остова. – Только кости остаются твердыми. Но одних костей недостаточно, чтобы выжить. Моему отцу в юности довелось пережить такую же эпидемию. Правда, это произошло еще до Смутных Времен, когда наш Мир еще не был таким хрупким, как сейчас. Вернее, никто не догадывался, что равновесие уже пошатнулось. Так что в тот раз на заклинания не скупились, и выжили почти все. По крайней мере, те, у кого хватило денег, чтобы заплатить хорошим знахарям, и сообразительности, чтобы обратиться за помощью в самом начале. После того, как у больного начинает течь сердце, любые заклинания бессильны.

– Так эти лужи…

Я не договорил. Все и без того было яснее некуда.

Лонли-Локли молча кивнул и пожал плечами, словно хотел сказать, что не отвечает за необдуманные поступки каких-то непостижимых высших сил, которые сперва сотворили этот восхитительный Мир, а после не поленились сочинить для его жителей пару-тройку смертельных болезней и прочих пакостей, чтобы никто не заскучал.

– А здесь собралась целая компания, – угрюмо констатировал Мелифаро, показывая нам большую лужу напротив трактира «Пьяный дождь». В луже плавала добрая дюжина остовов.

– Наверное, это была их любимая забегаловка, – вздохнул я.

– Наверное, – согласился Лонли-Локли. – У каждого свой способ прощаться с жизнью. Когда человек видит, что его тело начало течь, он может быть совершенно уверен, что скоро умрет. При этом у умирающего ничего не болит, он может передвигаться – по крайней мере, пока у него есть хоть какое-то подобие ног – и даже не теряет сознание до последнего мгновения своей угасающей жизни. Многие люди в таких случаях просто отправляются на последнюю прогулку, чтобы еще раз посмотреть на мир, который им предстоит покинуть, заглянуть в те места, где им нравилось бывать. Думаю, это правильно.

– Я бы просто сразу сошел с ума, если бы…

Я суеверно запнулся, но потом снова заговорил. Мне позарез требовалось выплеснуть наружу хоть какую-то часть страха и отвращения, заполнивших мое тело, словно я был пустой кружкой, в которую можно налить все, что угодно.

– Видеть, как твое собственное тело утекает по капле, превращается в вонючую жижу, и знать, что смерть неотвратима… – меня передернуло. – Ужас какой!

– Не так-то просто сойти с ума, душа моя. Особенно если очень хочется, – с неожиданной горечью сказал Мелифаро. – Так что и не мечтай. Обычно человек даже представить себе не может, как много он способен выдержать.

– Это как раз не повод для сожалений, – возразил сэр Шурф. – Лучше держаться до последнего. Не знаю уж зачем, но так действительно лучше.

– Это ты говоришь как крупный специалист в данном вопросе? – понимающе спросил я.

– Вот именно, – спокойно согласился он. – В свое время мне довелось лично попробовать оба варианта. Так что я знаю, о чем говорю. А что это там происходит?

Я уставился туда, куда показывал Лонли-Локли. У парадного подъезда невысокого жилого дома на углу улицы Хмурых Туч и улицы Фонарей стоял новенький амобилер. Вокруг амобилера околачивались несколько дюжин человек. Их внешний вид, пожалуй, мог повергнуть в глубокий шок не только меня, но и ребят покрепче. У одного из прохожих почти не было лица, растрепанные волосы кое-как прикрывали комок желеобразного месива – все, что осталось от его головы. Среди его спутников попадались самые ужасающие экземпляры: оголенные кости вместо кистей рук, пустые глазницы на лицах, все еще сохранивших человеческие черты. У одного из бедняг была неправдоподобно тонкая, студенистая шея, которая уже не могла удерживать голову в нормальном положении. Голова беспомощно болталась, свисая на грудь, как некий чудовищный кулон. Несколько человек выглядели пока вполне нормально, но мокрые пятна на нарядных лоохи и темные густые лужицы под ногами не оставляли места сомнениям: их дела были настолько плохи, насколько это вообще возможно.

– Старинные приятели выбрались на свою последнюю прогулку, чтобы умереть в хорошей компании – так, что ли? – с ужасом спросил я.

– Не думаю, – возразил Мелифаро. – Они не похожи на людей, которые собрались навсегда попрощаться с улицами, где прошла их жизнь. Тут что-то другое. Ага, теперь мне все понятно!

– Что тебе понятно?

– Это засада. И теперь я знаю, на кого собрались поохотиться эти кандидаты в покойники. Видишь?

Из подъезда вышел человек в бело-голубом лоохи Ордена Семилистника. Толпа умирающих угрожающе надвинулась на него. Парень нерешительно замер на месте, но заходить обратно в дом почему-то не стал.

– Надо выручать коллегу, – мрачно сказал Мелифаро. – Они не дадут ему уехать.

Лонли-Локли молча кивнул и начал осторожно снимать защитные рукавицы со своих смертоносных рук. Сияющие ледяные кисти сверкнули в тусклых лучах послеполуденного солнца. Длинные когти рассекли воздух и сверкнули ослепительно белым огнем – я и забыл, как это бывает красиво! Один из горожан на мгновение замер в неестественной позе, потом его искалеченное тело вспыхнуло и исчезло, от него не осталось даже пригоршни пепла.

Толпа обернулась к нам. Краем глаза я заметил, что Мелифаро приподнялся на цыпочки, сделал несколько танцующих шажков, с силой размахнулся, и целая стайка маленьких шаровых молний полетела в сторону этой кошмарной компании. Три изуродованных тела рухнули на землю, но остальные поспешно приближались к нам и не собирались останавливаться.

– Действуй, Макс! – рявкнул Лонли-Локли. – Это уже не наши безобидные горожане, а люди, которым по-настоящему нечего терять. В случае чего они просто вопьются зубами в твое горло. Некоторым, знаешь ли, кажется, что умирать веселее в большой компании.

Я кивнул и поспешно прищелкнул пальцами левой руки. Крошечный шарик пронзительно-зеленого света стремительно преодолел расстояние между нами и нападающими и ударился в беспомощно болтающуюся голову того самого парня, чья разложившаяся шея произвела на меня совершенно неизгладимое впечатление.

– Я с тобой, хозяин! – глухим утробным голосом сообщил тот, оседая на землю. Толпа на мгновение замерла. Ребятам действительно было нечего терять, но у большинства жителей столицы страх перед моей Мантией Смерти давным-давно стал чем-то вроде условного рефлекса, а условные рефлексы редко умирают раньше своих хозяев.

– И все-таки ты не захотел его убивать, да? – укоризненно спросил Шурф, занося свою смертоносную руку для нового удара. – Разве ты не понимаешь? Для несчастного это было бы хорошим подарком.

– Я сам не знаю, чего хотел, – буркнул я.

Удрученно посмотрел на своего новоиспеченного раба, пытаясь сообразить, какой полезный для всех нас приказ я мог бы ему отдать. И тут меня осенило: жертвы моих Смертных шаров уже не раз дисциплинированно выполняли самые невероятные просьбы. Мертвецы начинали отвечать на вопросы, законченные безумцы обретали разум, бодрствующие засыпали непробудным сном, преступники самостоятельно добирались до своих тюремных камер – одним словом, чего только не было.

– Подожди секундочку, Шурф, – попросил я. – Есть идея.

Лонли-Локли неохотно опустил занесенную для удара руку. Хвала Магистрам, у него уже не раз была возможность убедиться, что некоторые мои требования из разряда особо идиотских следует выполнять беспрекословно.

– Я хочу, чтобы ты выздоровел, – взволнованно сказал я, обращаясь к жуткому искалеченному существу.

Парень тут же поднял голову и ошеломленно уставился на меня светлыми серыми глазами, бессмысленными, как у новорожденного. Да он в каком-то смысле и был новорожденным. Его шея снова стала нормальной человеческой шеей – если уж ему удалось поднять голову. А это значило, что и все его тело…

Вот именно.

– Молодец. Теперь просто оставайся живым и здоровым – так, словно с тобой вообще ничего не случилось, – сказал я.

На мой вкус, фраза прозвучала довольно глупо, зато ее содержание полностью соответствовало нашим злободневным потребностям.

– Я буду живым и здоровым, хозяин, – покорно согласился мой верный раб.

– Вот и славно. А теперь я приказываю тебе освободиться от моей власти и стать нормальным человеком. Таким, каким ты был до того, как заболел.

Я вытер вспотевший лоб полой Мантии Смерти и с облегчением улыбнулся: на лице моего пациента появилось вполне осмысленное выражение. Парень явно пытался разобраться, что с ним случилось, но пока он понимал только одно: смерть, которая казалась неотвратимой, отменяется, откладывается на неопределенный срок. Грешные Магистры, что еще надо тому, кто только что был уверен, будто делает свои последние шаги по этой прекрасной земле?!

Его товарищи по несчастью вышли из ступора и снова медленно двинулись по направлению к нам. Но теперь ими руководило не безумие смертников, а отчаянная надежда.

– Ты его вылечил, чудовище! – От полноты чувств Мелифаро повис у меня на шее. – И никаких заклинаний, никакой Запретной магии – все оказалось так просто!

– Так просто, что самому не верится, – согласился я. – Только, если можно, разомкни объятия, любовь моя. Они меня, пожалуй, погубят, больно уж ты тяжел.

Мелифаро, хвала Магистрам, внял моим мольбам. Освободившись от тяжкого груза, я повернулся к нашим недавним противникам.

– Ну что, будем лечиться, ребята? Можете не отвечать, сам знаю, что будем.

С этими словами я поднял левую руку и защелкал пальцами. Решил, что будет разумнее сначала превратить всех этих бедняг в моих «верных рабов», а уж потом устроить им групповой сеанс радикальной терапии, один на всех.

– Спасибо, господа! – крикнул нам парень в бело-голубом лоохи. – Я уверен, что вы спасли мне жизнь. Шансы пробиться через эту толпу были самые ничтожные. Вам нужна моя помощь, или я могу ехать?

– Можете ехать, только подвезите меня до Мохнатого Дома, вам это по дороге, – сказал Мелифаро. Вопросительно посмотрел на меня и объяснил: – Пока ты чудотворствуешь, я могу доставить сюда наш амобилер.

– Между прочим, амобилер не «наш», а мой, – огрызнулся я. – Тоже мне нашелся сторонник коллективной собственности.

– Надо отдать тебе должное, сэр Мелифаро, это весьма практичная идея. – Лонли-Локли на радостях расщедрился на комплимент.

Мелифаро гордо кивнул и пулей полетел к амобилеру нашего потенциального вечного должника. Я подумал, что парень наверняка выкроит время, чтобы на несколько минут заскочить в мой дворец и обнять леди Кенлех. Мне такое удовольствие в ближайшее время не светило, это уж точно. Так что я завистливо вздохнул и снова защелкал пальцами. Мои пациенты один задругим оседали на землю, не забывая о дежурной фразе: «Я с тобой, хозяин». Но сегодня покорное бормотание жертв моих Смертных шаров раздражало меня куда меньше, чем обычно – дело того стоило.

– Макс, тебе пора остановиться, – вдруг сказал Лонли-Локли.

– Но я еще не закончил. Видишь, остались еще люди.

– Вижу. Но ты забыл, что никто не может позволить себе роскошь выпустить больше трех дюжин Смертных шаров без ущерба для собственного здоровья. А ты уже успел немного превысить эту норму. Лучше спасти столько людей, сколько можешь, и остаться в живых самому, чем надорваться, пытаясь совершить невозможное.

– Спасибо, что напомнил. То-то я смотрю, у меня энтузиазма поубавилось, – усмехнулся я, извлекая из-за пазухи керамическую бутылочку с бальзамом Кахара.

Сделал небольшой глоток тонизирующего средства и снова прищелкнул пальцами.

– Вот теперь другое дело! – громко объявил я, ощущая себя великим героем, настоящим мужчиной и практически эскизом прижизненного памятника. Глупо, конечно, но я обожаю выпендриваться.

– Да, я мог догадаться, что ты все равно поступишь так, как считаешь нужным, – вздохнул сэр Шурф. – Ну не драться же мне с тобой.

– Вот-вот. Драться мы сегодня уже пробовали. Честно говоря, мне совершенно не понравилось, – огрызнулся я.

– Макс, ты твердо уверен, что тебе необходимо в очередной раз подразнить свою смерть? – резко спросил Лонли-Локли.

Я понял, что он по-настоящему рассердился. Пришлось объясниться.

– Шурф, мой личный рекорд – четыре с половиной дюжины этих самых грешных шаров. Честное слово. Не веришь, спроси у Кофы, он при этом присутствовал.

– Это было, когда вы пытались истребить оживающих мертвецов на Зеленом Кладбище Петтов?

– Ну да.

– Говоришь, четыре с половиной дюжины?

– Вот именно. А здесь их примерно столько же, – примирительно сказал я. – Может быть, даже немного меньше. И спасибо, что ты за мной присматриваешь, Шурф. Как правило, это действительно необходимо.

– Тебе не следует меня благодарить. Это – не дружеская услуга. Я должен за тобой присматривать, поскольку несу ответственность за твою жизнь, пока мы оба находимся в этом Мире, – объяснил он.

– Правда? Но почему?..

– Птому что в свое время ты взял на себя ответственность за мою жизнь в других Мирах, – сказал он. – Я знаю, что ты не принимал сознательного решения, все случилось само собой. Тем не менее, так вышло. Сначала во время нашей миссии в Кеттари ты провел меня по удивительным местам и позаботился о том, чтобы я смог вернуться домой. И потом еще не раз делал мне подобные подарки. Я обязан ответить тем же – просто потому, что так правильно. Этого совершенно достаточно.

– Ладно, – вздохнул я. – Будем считать, что я все понял, хотя на самом деле я не понял абсолютно ничего.

– Если ты захочешь вернуться к этому разговору в более подходящее время, я с удовольствием дам тебе все необходимые разъяснения, – пообещал Лонли-Локли.

– Ну, насчет удовольствия ты преувеличиваешь. До меня все довольно медленно доходит, так что тебе предстоит тяжелая работа, – усмехнулся я. И снова защелкал пальцами левой руки.

Вскоре можно было приступать ко второй части операции. Я откашлялся, собрался с мыслями и объявил своим пациентам, что теперь они обязаны: во-первых, немедленно выздороветь, а во-вторых, освободиться от моей власти и стать нормальными людьми. Эта формулировка по-прежнему казалась мне совершенно идиотской, но она сработала – что, собственно, и требовалось.

Горожане поднимались на ноги, растерянно оглядывались по сторонам. Кажется, они совершенно не понимали, что произошло.

– Что вы с нами сделали, сэр Макс? – испуганно спросила какая-то пожилая женщина в ярком цветастом лоохи. – Мы должны были умереть. У меня утекло не только сердце, а почти все тело, так что мне уже никто не мог помочь. Но теперь я почему-то в полном порядке.

– А вы и должны быть в полном порядке, поскольку я вас только что вылечил, – вздохнул я, с удовольствием усаживаясь на край тротуара.

Немного посидел, тупо уставившись в одну точку, и снова полез за пазуху за своими запасами бальзама Кахара. Иногда мое хваленое могущество действительно не знает границ, но если мне необходимо привести в порядок собственное тело, тут же непременно выясняется, что у меня нет никаких талантов в этой области.

Лонли-Локли тем временем что-то втолковывал ошалевшим от счастья людям. Наверное, объяснял, как им теперь жить дальше. Оно и к лучшему – лично у меня пока не было дельных соображений на сей счет.

– Как ты себя чувствуешь, Макс? – сэр Шурф покончил с просветительской деятельностью, уселся рядом со мной и внимательно уставился на мою физиономию.

– Похвастаться особенно нечем, – виновато улыбнулся я. – Впрочем, жаловаться тоже не на что. Просто ужасно хочу спать, хотя с тех пор, как мы вернулись с Темной Стороны, выдул чуть ли не полбутылки бальзама… Впрочем, после того грешного рекорда на Зеленом Кладбище Петтов я точно так же клевал носом.

– Твой амобилер уже выворачивает из-за угла. Ты можешь поспать, пока мы будем ехать, – предложил Шурф.

– Могу, – вяло согласился я. – Но этот великий гонщик, сэр Мелифаро, будет добираться до Левобережья полчаса, если не больше. Да и ты тоже, пожалуй. А мы и так здорово задержались. Лучше уж я попробую сесть за рычаг и быстренько доехать до дома Джуффина. Надеюсь, мне удастся отрубиться, томно опустив голову на плечо нашего шефа. Пусть собственноручно укладывает меня спать на коврике в дальнем конце коридора. Это будет так романтично!

– Ладно, тебе виднее, – согласился Лонли-Локли. – Но если так, постарайся проснуться. Я не уверен, что ты сможешь управлять амобилером с закрытыми глазами.

– Ты не поверишь, но однажды я попробовал, и у меня получилось, – улыбнулся я. – Ладно, не хмурься, дружище, сегодня я не стану повторять эксперимент, обещаю.

– Ну и чем закончилось великое исцеление всех желающих? – спросил Мелифаро, уступая мне место за рычагом.

– А чем оно могло закончиться? – я пожал плечами. – Все живы и здоровы… Кстати, о чем ты с ними так долго беседовал, Шурф?

– Я объяснил этим людям, что им следует вернуться домой и постараться не выходить на улицу, пока не закончится эпидемия. На улицах Ехо сейчас опасно. На них могут напасть такие же одержимые умирающие, какими были они сами.

– А собственно говоря, почему они хотели убить парня из Семилистника? Просто за то, что он не заболел?

– Вообще-то указанной тобой причины вполне достаточно, – заметил Лонли-Локли. – Но в данном случае у толпы было гораздо больше поводов для недовольства. Знахарь приехал в этот дом, чтобы вылечить больного – счастливчика, на которого выпал жребий. Приехал и вылечил кого-то другого, а не их, представляешь? Вполне достаточно, чтобы рассудок умирающих помутился от гнева и отчаяния.

– Так все-таки кого-то лечат? – обрадовался я.

– Разумеется, – кивнул Мелифаро. – Мир рухнет, если лечить всех заболевших, но спасти некоторых можно. Этот парень сказал мне, что обычно анавуайна поражает примерно восемьдесят процентов населения. В нашем случае это почти восемьдесят тысяч человек. По расчетам Магистра Нуфлина оказалось, что без ущерба для равновесия Мира можно вылечить каждого десятого горожанина, а по расчетам сэра Джуффина – каждого пятого. Очень на них похоже, да? Они серьезно поругались, но потом немного поостыли, смирились с необходимостью компромисса и решили лечить каждого шестого. То есть наш шеф победил с разгромным счетом. Разумеется, в первую очередь лечат тех, чьи имена попали в особый список Его Величества Гурига, а судьбу остальных решает жребий. Между прочим, Король включил в список не только своих придворных бездельников, но и всех преподавателей и студентов Королевской Высокой Школы и Университета, редакции «Королевского голоса» и «Суеты Ехо» и еще кучу разного интересного народа, включая некоторых поэтов.

– Надеюсь, за судьбу Кибы Кимара я могу быть спокоен, – усмехнулся я. – Какой он, однако, молодец, наш Король!

– Ну, было бы довольно странно, если бы во главе Соединенного Королевства стоял какой-нибудь законченный болван, – рассудительно заметил Мелифаро. – Все-таки считается, что мы живем в самом просвещенном государстве Мира. Хотя, конечно, время от времени в это довольно трудно поверить.

– Не трудно, – зевнул я. – Надо будет послать зов нашему Андэ Пу – вы его еще помните? Бедняга все время ныл, что в Ехо не любят живых поэтов. А только тех, чьи гениальные кости истлели несколько тысячелетий назад.

– Ну, сэр Андэ всегда любил преувеличивать, – снисходительно сказал Шурф. – Он все еще живет в Ташере?

– Ага. Издает там комиксы – что-то вроде газеты в картинках, как раз для малограмотных ташерцев. У меня даже есть экземпляр. Я конфисковал его у одного неудачливого ташерского капитана, когда мы с братцем этого типа, – я кивнул в сторону ехидно заулыбавшегося Мелифаро, – решили немного поразмяться по дороге в Кумон. Одним словом, Андэ процветает. Время от времени он присылает мне зов, чтобы пожаловаться, как его все достало, но возвращаться наотрез отказывается. Вполне в его стиле.

Я немного помолчал, изо всех сил пытаясь уделять должное внимание дороге, потом понял, что засыпаю с открытыми глазами, и снова распахнул рот – единственный известный мне способ оставаться в бодрствующем состоянии.

– Я вот чего не понимаю: а почему этот тип из Семилистника, которого мы так вовремя выручили, вообще вышел на улицу? – спросил я. – Он же видел, что там творится. Мог бы уйти Темным Путем или еще что-нибудь придумать.

– Да ничего он не мог, – пожал плечами Мелифаро. – Он же только что вылечил больного. Этот фокус со сто сорок первой ступенью Белой магии вывел его из строя на несколько часов, если не больше. Если бы это был какой-нибудь опытный Старший Магистр, ему понадобилось бы всего несколько минут, чтобы восстановить силы. Но парень всего пару дней назад был произведен из послушников в младшие Магистры – да и то ввиду особых обстоятельств, я полагаю. Его быстренько научили исцелять больных и впрягли в работу, а больше его могущества пока ни на что не хватает.

– Ладно, но почему он сунулся на улицу? Мог бы подождать, пока его силы вернутся, или послать зов в Иафах, попросить, чтобы прислали подмогу.

– Я его тоже об этом спросил, – согласился Мелифаро. – На мой взгляд, совершенно идиотский поступок. Но парень сказал, толпа собиралась высаживать дверь, чтобы добраться до него самого и до этого счастливчика, его пациента. А дверь в доме, дескать, не слишком крепкая, и он испугался, что попытка увенчается успехом. Решил выйти на улицу, а там – по обстоятельствам… Но по-моему, у бедняги просто сдали нервы.

– И это тоже, – неожиданно вмешался Лонли-Локли. – Мальчик еще слишком молод и вряд ли был готов к тому, чтобы найти верное решение в сложившихся обстоятельствах. Но по большому счету он действовал правильно.

– Как это? – я так удивился, что окончательно проснулся.

– Я не говорю, что его поступок был разумным, – вздохнул Шурф. – Но этот мальчик только что спас человеческую жизнь, и должен был сделать все, чтобы его пациент не пострадал. Это вопрос профессиональной этики: пока знахарь находится в доме пациента, на нем лежит ответственность за все, что там происходит. Он был обязан не только вылечить своего подопечного, но и защитить от любого несчастья, случившегося в его присутствии. В том числе и от обезумевшей толпы. Поэтому я и говорю, что по большому счету он действовал правильно. Ужасно глупо, но правильно.

– Вот так? – озадаченно протянул я.

– Вот так, – невозмутимо кивнул Шурф. – Между прочим, мы уже приехали. Будет очень мило с твоей стороны, если ты не промахнешься мимо калитки.

– Попробую.

Я немного сбавил скорость, свернул на подъездную дорожку, ведущую к дому сэра Джуффина Халли, и затормозил возле парадного входа.

– Ну наконец-то!

Шеф не поленился выйти нам навстречу. Наверное, действительно заждался.

Я попытался выдавить из себя что-то вроде улыбки. Получилось не очень-то, но лучше, чем ничего.

– С тобой все ясно, сэр Макс, – вздохнул Джуффин. – Сейчас ты завалишься спать примерно на трое суток, даже если я буду решительно возражать.

– Теперь я просто обязан так поступить, чтобы не подрывать ваш авторитет, – обрадовался я.

– Да, вот о чем я постоянно беспокоюсь, так это о своем авторитете. Особенно в последние дни, – хмыкнул Джуффин. – Ты еще помнишь, где находится спальня, которая считалась твоей в те славные времена, когда ты сидел у меня на шее, герой?

– Помню.

– Ну вот, отправляйся туда и отключайся, если уж тебе так приспичило. Твое неподвижное тело вряд ли украсит мое крыльцо, и без того довольно неприбранное.

– Вот и правильно. Его величество будет почивать, а мы – за него отдуваться, все как всегда.

Ехидное заявление Мелифаро было последним, что я услышал, поскольку заснул на ходу еще по дороге в спальню.

Когда я проснулся, вокруг было довольно темно. Сначала я мучительно пытался сообразить, где, собственно говоря, нахожусь. Потом я все вспомнил. Не могу сказать, что сей факт поднял мне настроение. Но в этот момент рядом что-то зашевелилось, раздалось счастливое сопение, после чего мой нос подвергся процедуре принудительного вылизывания.

– Хуф! – обрадовался я. – Это ты, дружок?

Я мог и не спрашивать – разумеется, это был Хуф, маленький пушистый песик с забавной бульдожьей мордашкой. В свое время он оказался первым живым существом, встретившим меня в этом Мире, и с тех пор я был его любимчиком.

– Извини, милый, но мне придется разлучить тебя с моим носом. Боюсь, у меня куча дел, – сказал я, аккуратно снимая собачку со своей груди.

Усадил его на подушку, нежно потрепал мохнатый загривок и отправился умываться.

«Ну, хвала Магистрам, наконец-то ты проснулся!» – Неугомонный Джуффин не поленился воспользоваться Безмолвной речью, чтобы не оставить мне ни единого шанса спокойно принять ванну.

«А что, я долго спал?»

«Да нет, не очень. По правде сказать, скорее уж мало. Просто жизнь у нас сейчас такая паршивая, что даже эти несчастные четыре часа – совершенно непозволительная роскошь. Так что кончай плескаться и поднимайся в гостиную. Я там сижу, поскольку всем нравится думать, будто теперь это и есть мой кабинет».

«Ладно, – вздохнул я, хватаясь за полотенце. – А пожрать у вас что-нибудь найдется? Или в связи с этой грешной эпидемией мы сидим на строгой диете?»

«Найдется, – пообещал Джуффин. – Куда я от тебя денусь».

«Тогда можете считать, что я уже сижу рядом с вами».

Через две минуты я действительно был в гостиной. Стать сухим мне так и не удалось. Впрочем, из Мантии Смерти получился неплохой банный халат.

– Вообще-то после такой разминки со Смертными шарами мне положено находиться в глубоком обмороке приблизительно полгода, – проворчал я, усаживаясь напротив Джуффина. – Вы уже знаете эту историю?

– А как ты думаешь? Это было отлично, Макс. Почти пять дюжин совершенно здоровых горожан, которым не улыбнулась удача при жеребьевке! Хороший подарок.

– Сейчас выпью камры, что-нибудь съем, отправлюсь на Правый Берег и сделаю вам еще один такой подарок, – вздохнул я. – Все-таки лучше, чем ничего, верно?

– Лучше, чем ничего? – удивленно переспросил Джуффин. – Ну ты даешь! Что это – приступ патологической скромности на почве хронического переутомления?

– Да нет, я понимаю, что здорово получилось. Но все равно маловато будет, – Я сделал хороший глоток камры и печально уставился на Джуффина. – Мелифаро сказал мне, что анавуайна способна убить восемьдесят процентов населения. Это восемьдесят тысяч человек, да?

– Примерно, – кивнул Джуффин. – В Ехо живет больше семидесяти тысяч человек, и еще тысяч двадцать пять в пригороде.

– Ну вот. Вы с магистром Нуфлином договорились лечить каждого шестого – по списку Его Величества и по жребию. Это значит, что можно спасти около тринадцати тысяч горожан – всего-то!

– Грешные Магистры, да ты еще и считать умеешь, – восхитился Джуффин.

Его мужественные попытки поднять мне настроение заслуживали награды, так что я заставил свои лицевые мышцы потрудиться. Я очень надеялся, что результат этой разминки был хоть немного похож на улыбку.

– Ладно, считай, я поверил, будто тебе страсть как весело. – Джуффин по-прежнему был в курсе моих внутренних дел, словно подробный отчет о моих мыслях и чувствах бегущей строкой высвечивался на лбу.

– Ну вот, – подытожил я. – Значит, ребята из Семилистника вылечат тринадцать тысяч человек. Остается еще шестьдесят семь тысяч. Ну ладно, шестьдесят две.

Огромные числа парализовали мой разум, поэтому я умолк, машинально сунул в рот маленький поджаристый пирожок, механически его прожевал и проглотил, так и не разобравшись, что там была за начинка.

– Теперь у нас есть еще мои Смертные шары, – продолжил я. – Практика показывает, что я могу вылечить четыре-пять дюжин человек за один присест. Потом я буду на какое-то время отрубаться, и все можно начинать сначала. Надеюсь, что меня хватит на два таких сеанса в сутки. Значит, за один день я могу поставить на ноги не больше десяти дюжин человек. Не так плохо, но… Сколько у нас времени?

– В прошлый раз эпидемия анавуайны продолжалась что-то около дюжины дней. Потом все закончилось так же внезапно, как и началось. А мы развлекаемся уже трое суток. В общем, давай считать, что у нас есть десять дней.

– За десять дней я могу вылечить тысячу двести человек – в лучшем случае. Это капля в море.

– Это капля в море, которой могло бы и не быть, – жестко сказал Джуффин. – Спасти еще тысячу двести обреченных – не так уж мало!

– И не так уж много, – упрямо возразил я. – Джуффин, я не просто так ною. Я хочу, чтобы вы подумали: может быть, мои способности можно использовать более рационально?

– Может быть. Но я уже думал об этом, Макс. И, увы, пока ничего путного не придумал.

– А сэр Маба? – спросил я.

– Он не принимает участия в происходящем, – сухо сообщил шеф. – Мабе кажется, что он уже и так переусердствовал со своими мудрыми советами. Впрочем, он прав, все вещи, которые могут нарушить это грешное равновесие Мира, следует строго дозировать.

– А что вообще означает этот странный термин? – спросил я. – Вообще-то он меня уже здорово раздражает. Только и слышу: «нарушится равновесие Мира», «нарушится равновесие Мира…» Честно говоря, мне это ничего не объясняет.

– В нашем прекрасном Мире испокон века творилось слишком много чудес, – объяснил Джуффин. – И это почти так же плохо, как если бы их творилось слишком мало. Я уже когда-то читал тебе подробную лекцию о том, ради чего затевалась вся эта тягомотина с Кодексом Хрембера: помимо личных амбиций Магистра Нуфлина, были и куда более серьезные причины запретить гражданам Соединенного Королевства использование Очевидной магии. Иногда лучше перегнуть палку, чем…

– Это как раз понятно, – нетерпеливо сказал я. – Чего я по-прежнему не понимаю: почему Мир может рухнуть от наших чудес? И почему ребята, которые живут в Арварохе или в том же Куманском Халифате, прекрасно обходятся без Кодекса Хрембера и вообще без всяких там запретов?

– Просто потому, что в отличие от нас они живут слишком далеко от Сердца Мира. Понимаешь, Макс, Сердце Мира дает нам особую силу. Поэтому в Ехо любой задрипанный горожанин способен творить чудеса, которые и не снились какому-нибудь великому шаману при дворе Завоевателя Арвароха. Впрочем, это ты и сам знаешь. Но когда мы занимаемся традиционной угуландской магией, мы используем не свою собственную силу, а силу этого удивительного места. Слишком много чудес истощат Сердце Мира, а без сердца никто не может остаться в живых – это печальное правило касается не только людей. В конце Смутных Времен наш Мир уже постоял на последнем пороге, так что теперь ему нужен совершенно особый, щадящий режим, как человеку, медленно выздоравливающему после тяжелой болезни. Вот Истинная магия не причиняет Миру никакого вреда, поскольку для нее мы пользуемся совсем другой силой. Но это я тебе уже тоже не раз говорил.

– Говорили, – согласился я. – А…

– Догадываюсь, о чем ты меня хочешь спросить, – Джуффин покачал головой. – Нет, Макс, Истинная магия вряд ли поможет нам покончить с эпидемией. По крайней мере, в моем распоряжении нет никаких таинственных лекарств от этой поганой болячки. У тебя есть твои Смертные шары, а у меня – ничего в таком роде. И ни у кого из моих знакомых. Боюсь, что ты у нас один с такими полезными причудами.

– А мои девочки? – осенило меня. – Мелифаро сказал, что сестрички вылечили леди Кенлех. Дали ей выпить какую-то горькую воду, и все как рукой сняло.

– Ну да. Но Хейлах и Хелви теперь любимые ученицы нашей Сотофы – с твоей легкой руки, насколько я понимаю. А Кенлех и без всякого там обучения – та еще штучка! В общем, любой по-настоящему могущественный человек легко может победить анавуайну. Леди Кенлех не хватало только некоторых специальных навыков, поэтому ей пришлось пить какое-то лекарство, силы-то у нее хоть отбавляй. Короче говоря, снадобья нашей Сотофы помогают только таким же ведьмам, как она сама. А таковых весьма и весьма немного, к моему величайшему сожалению.

– Ладно, – кивнул я. – Еще один глупый вопрос, думаю, что последний. А у сэра Махи Аинти не может быть какой-нибудь мистической пилюли от нашей головной боли?

– А я как раз хотел, чтобы ты задал этот вопрос самому Махи. Потому, собственно, и не дал тебе спокойно умыться. Со мной он по-прежнему не желает разговаривать. Может быть, это его личный вклад в наши усилия по сохранению равновесия Мира, не знаю, – Джуффин неожиданно рассмеялся. – Да уж, все мы с причудами, но Махи – это нечто особенное!

– Хорошо, тогда я сейчас пошлю ему зов.

– Чуть-чуть попозже. Если вы будете общаться в моем присутствии, у меня разболится голова, – совершенно серьезно сказал Джуффин. – У меня уже есть горький опыт в делах такого рода, так что я предпочитаю оставаться в стороне. Допивай свою камру и отправляйся в сад. Поговоришь с Махи, вернешься сюда, и мы хорошенько подумаем, что нам делать дальше.

– Ладно. Кстати, а где все остальные? И как они себя чувствуют?

– А что им сделается? – пожал плечами Джуффин. – Мелифаро еще спит. После похода на Темную Сторону от него еще меньше толку, чем от тебя. Остальные мотаются по городу, помогают ребятам из Семилистника, сейчас каждый хороший колдун на счету. Кофа с ребятами из Городской полиции патрулирует город на этом вашем куманском летающем пузыре – вовремя же он у нас появился!

– А в городе что-то происходит?

– И ты еще спрашиваешь. Эти бедняги, которых тебе удалось вылечить по дороге, – полагаешь, они вели себя хорошо?

– Да уж, хорошим поведением там и не пахло. Ох, вы хотите сказать, что кроме них есть и другие?

– А ты как думал? В Ехо сейчас полным-полно умирающих людей, которые совершенно точно знают, что их никто не будет лечить. Гнев помогает забыть о страхе смерти. Поэтому многие больные с удовольствием дают волю своему гневу – на Магистра Нуфлина, который обрек их на отвратительное умирание во имя какого-то там абстрактного равновесия Мира; на его ребят из Семилистника, которые могут вылечить всех, но лечат только некоторых; на Короля, который не включил их имена в свой «особый список». И заодно на непостижимые силы, управляющие человеческой жизнью, – поскольку судьба отвернулась от них при жеребьевке. И у каждого такого обиженного есть совсем немного времени – несколько часов или несколько дней, – чтобы выплеснуть свой гнев. Кроме всего, им просто не хочется покорно лежать дома, смотреть, как тело превращается в бессмысленную тухлую массу, а потом становится грязной лужей на полу, и ждать смерти. В общем, наши горожане развлекаются как могут. Вам еще повезло, вы нарвались на сравнительно маленькую компанию. Поэтому я распорядился, чтобы полицейские патрулировали город на пузыре Буурахри под чутким руководством Кофы. Время от времени им удается спасти от расправы ребят из Семилистника, и это тоже лучше, чем ничего. Одного новоиспеченного младшего Магистра они привезли ко мне в ужасном состоянии, парня уже начали рвать на клочки. Еще немного, и даже я ничего не смог бы исправить. К счастью, они успели вовремя.

– Ужас какой! – искренне сказал я. А потом спросил: – Джуффин, а все еще может стать таким, как раньше? Я имею в виду – не завтра и не через дюжину дней, но хоть когда-нибудь потом?

– Разумеется нет. Остается надеяться, что ты сможешь полюбить тот город, где нам придется жить после того, как эпидемия закончится. Ты и сам это прекрасно понимаешь.

– Я прилагаю совершенно титанические усилия, чтобы ничего не понимать, – вздохнул я. – Ладно, страдания лучше отложить на потом. Пойду в сад, поболтаю с Махи – вдруг узнаю что-нибудь путное?

– Почему бы и нет? Ты у нас везучий, – устало улыбнулся Джуффин.

Я вышел в темноту сада, подставил лицо теплому летнему ветру и снова почувствовал едва ощутимый сладковатый запах, который достал меня еще днем, во время нашей безрадостной прогулки по пустынным улицам Старого Города. Я подумал, что, если этот запах станет неотъемлемой частью нового Ехо, где нам всем теперь придется жить, мне будет очень трудно с этим смириться. Лучше уж начать «поиски новой квартиры на дальней окраине какого-нибудь другого Мира», как сказал сэр Маба Калох.

Впрочем, я отлично понимал, что меньше всего на свете мне сейчас хочется радикально менять место жительства. Я слишком сильно полюбил этот город и отлично знал, что у меня не хватит сил вырвать его из своего сердца – проще умереть, как говорят в таких случаях наши экстравагантные арварохские приятели. Обитатели Черхавлы, совсем недавно напугавшие меня до полусмерти, несомненно, сказали бы, что я сам сплел паутину, намертво привязавшую меня к мозаичным мостовым Ехо, и были бы совершенно правы.

Я уселся на влажную от вечерней росы траву, прислонился спиной к толстому стволу старого вахари и послал зов сэру Махи Аинти. Почти сразу же на меня обрушилась непереносимая тяжесть, словно меня уговорили временно подменить одного из Атлантов, удерживающих небесную твердь. Такая же безжалостная тяжесть размазывала меня по земле, когда я говорил с Махи по дороге из Кеттари в Ехо. И потом, гораздо позже, на крошечной кухне в одном из безликих многоэтажных домов, каковых пруд пруди на моей «исторической родине». И еще минувшей зимой, перед тем как я сунулся в пасть невидимого чудовища из залива Ишма. Всякий раз ощущения были примерно те же, такое не забывается.

«Соскучился, коллега? Тебя трудно узнать, поначалу я даже решил, что меня ищешь не ты сам, а твоя Тень. Что у вас там происходит, хотел бы я знать?»

«У нас происходит эпидемия анавуайны, – лаконично ответил я. Немного подумал и добавил: – Кажется, это очень паршиво».

«Еще бы не паршиво, – согласился Махи. – Тебе, как я понимаю, требуется моя консультация?»

«Разумеется. Джуффин сказал, что с ним вы говорить не будете – хотел бы я знать почему?»

«Я действительно не могу говорить с Джуффином, – согласился Махи. – Видишь ли, в свое время я учил его Истинной магии – впрочем, это ты и сам знаешь. А когда мне показалось, что с нас обоих хватит, я отпустил Джуффина на свободу. “Отпустить на свободу” – это не красивые слова, а необходимый в таких случаях ритуал. Его следует совершать, чтобы разорвать связь между учеником и учителем. Сейчас не время объяснять почему, но так действительно гораздо лучше для обоих, уж поверь мне на слово. С тех пор мы с Джуффином должны вести себя так, словно вообще никогда не встречались. Правильнее будет сказать, что мы просто не можем вести себя иначе. Вопрос не в том, хочу ли я с ним говорить. Я не могу этого сделать, и он не может. То есть мы, конечно, все можем, если приспичит, но за такое удовольствие придется слишком дорого платить. А это не входит в наши планы на ближайшую тысячу лет. Ладно, с этим разобрались. А теперь выкладывай, что тебе от меня нужно».

«Сегодня днем я обнаружил, что мои Смертные шары могут лечить больных, даже самых безнадежных, – сказал я. – Но моего могущества хватает на четыре дюжины Смертных шаров за один присест. Ну, чуть больше, не суть. Потом я временно превращаюсь в мешок бесполезного навоза. Все это хорошо, но слишком мало».

«Совершенно с тобой согласен. Глупо заниматься пустяками. Сперва следует покончить с самим злом, а уже потом разбираться с его последствиями».

«Но как? – спросил я. – Мне тоже кажется, что я могу кардинально изменить ситуацию, но не знаю, с чего начать. Я вообще ничего не знаю, если честно».

«Не сомневаюсь, – согласился Махи. – Есть один очень простой выход, коллега. Странно, что Джуффину это не пришло в голову. Хотя, возможно, он тоже не знает, как король Халла Махун Мохнатый собственноручно придушил леди Анавуайну. Все-таки дело было пару дюжин тысячелетий назад».

«Анавуайна – имя какой-то леди?»

«Можешь себе представить. Красивая леди из древнейшего рода, одна из многочисленных внучек Ульвиара Безликого, старого эльфа, владевшего всей Хонхоной в начале времен. Она была хозяйкой земли, на которой теперь построен Ехо. Легенды гласят, что Мохнатый пришел в гости к леди Анавуайне, сел играть с ней в карты и выиграл эту землю: он давно хотел основать город поближе к Сердцу Мира, а тут такой случай! Леди умела достойно проигрывать, в тот вечер она и бровью не повела, тут же собрала вещички и уехала из Угуланда. А Халла Махун начал строить город, который тебе так нравится. Все было бы хорошо, но, покинув окрестности Сердца Мира, леди Анавуайна быстро стала безумной старухой, у которой не осталось ничего, кроме сожалений о былом. Думаю, это худшее, что может случиться с существом, подвластным разрушительному действию времени. Но могущество все еще оставалось при ней, так что в один прекрасный день Анавуайна призвала к себе Тень Халлы Махуна. Сам-то он к тому времени был совершенно неуязвим, но его Тень не могла противостоять древним эльфийским заклятиям и призналась, что Мохнатый сплутовал во время игры – то ли из озорства, то ли ему действительно позарез приспичило выиграть. Покончив с допросом, леди Анавуйана отправилась к Халле Махуну и потребовала, чтобы ей вернули ее земли. Разумеется, король и не подумал исполнять требование старухи – а кто бы на его месте стал? Леди Анавуайна обиделась, всплакнула, а потом прокляла жителей Ехо. Тогда горожанам пришлось даже хуже, чем сейчас. В те времена почти не было опытных знахарей, которые умели лечить эту заразу. Разве только сам Мохнатый, его старшая дочь и несколько заезжих эльфов. Люди в страхе бежали из новой столицы, но смерть находила их и по дороге. На третий день Халла Махун появился на пороге убежища леди Анавуайны и собственноручно пресек ее земное существование. Ему пришлось придушить старуху, поскольку никакое оружие не могло причинить ей вред, а руки Мохнатого оказались вполне подходящим инструментом. На следующий день в Ехо все еще умирали люди – но только те, кто заболел раньше. Новых больных не было. Через несколько дней стало ясно, что беда миновала. Горожане похоронили мертвых, вписали еще одну страницу в объемистую летопись подвигов своего короля и постарались как можно скорее забыть о леди Анавуайне и ее проклятии. Правда, впоследствии им еще не раз приходилось о ней вспоминать. Любое проклятие можно разбудить, было бы желание. Это гораздо практичней, чем создавать новое. Но если умрет тот, кто его разбудил, проклятие опять уснет. Ты все уяснил, коллега?»

«Думаю, да. Получается, если мы кокнем Угурбадо…»

«Что вы с ним сделаете?» – заинтересованно переспросил Махи.

«Кокнем, – повторил я. – То есть убьем. Правда, сэр Маба Калох давеча прочитал нам с Джуффином лекцию, смысл которой сводился к тому, что Угурбадо почти бессмертен. Но с этим мы, наверное, справимся».

«Не сомневаюсь, – согласился Махи. – Тебе очень хочется оказаться в прежнем Ехо, правда?»

«Именно этого мне хочется больше всего на свете».

«Могу тебя понять. Со мной было то же самое, когда я оказался на развалинах Кеттари. И я очень дорого заплатил, чтобы вернуть хоть что-то. Впрочем, я ни разу не пожалел об этом решении. Смешно мы все же устроены. Некоторые привязываются к собственной личности, некоторые – к другим людям, некоторые – к вещам, а некоторые – к местам своего обитания. Судя по всему, мы с тобой принадлежим к последней категории».

«Боюсь, что я одинаково легко привязываюсь ко всему вышеперечисленному», – сокрушенно признался я.

«Ты еще ничего о себе не знаешь, коллега, – мягко возразил Махи. – Впрочем, в данный момент это не слишком актуально. Ладно, можешь сказать мне спасибо и попрощаться. Как я понимаю, у тебя куча дел».

«Ваша правда, – согласился я. – У меня действительно куча дел, и я действительно должен сказать вам спасибо. Честно говоря, хотелось бы сделать больше».

«Успеется. Жизнь – штука длинная», – заметил Махи.

На этом наша беседа и завершилась. Я чуть не умер от облегчения. Все-таки невыносимая тяжесть, которая наваливается на безумца, решившего перекинуться парой-тройкой Безмолвных словечек с сэром Махи Аинти, – не самое приятное переживание.

Я с наслаждением потерся затылком о шероховатый ствол дерева вахари – это каким-то образом помогло мне почувствовать себя живым. Потом я поднялся и пошел в дом. У меня были хорошие новости специально для ушей сэра Джуффина Халли.

– Вот теперь твое лицо опять похоже на человеческое, – одобрительно сказал Джуффин. – Махи как-то ухитрился поднять тебе настроение.

– Надеюсь, сейчас я сделаю то же самое для вас. Махи совершенно уверен, что, если мы убьем Угурбадо, эпидемия тут же закончится.

– Почему он так считает? – брови шефа удивленно поползли вверх.

– Ну, если я правильно понял, это что-то вроде закона природы, с которым не поспоришь. Во всяком случае, Махи рассказал мне о том, как король Халла Махун Мохнатый доказал сию теорему во время самой первой эпидемии, собственноручно придушив леди Анавуайну. Вы знаете эту историю?

– Впервые слышу. Это же было Магистры знают когда. О событиях, происходивших в те времена, нет почти никаких сведений, только невнятные легенды, больше похожие на сказки. Но раз Махи говорит, значит, так оно и есть. Ему виднее. Если однажды выяснится, что он лично присутствовал на коронации Халлы Мохнатого, я даже не стану делать вид, будто мне трудно в это поверить.

– Ладно, в любом случае нам следует взять пример с Халлы Мохнатого и проверить теорию на практике. Кстати, а почему этот самый он был именно Мохнатым, а не каким-нибудь еще?

– Понятия не имею. Наверное, у него были такие же проблемы с прической, как у тебя.

– А что, у меня проблемы с прической?

Я провел рукой по волосам, внутренне содрогнулся и попытался связать непослушные патлы в какое-то подобие хвоста. Джуффин с нескрываемым интересом наблюдал за моими мучениями.

– Ладно уж, красавчик, можешь считать, что теперь на тебя можно смотреть без особого отвращения, – великодушно заявил он, когда хвост был сооружен. – Лучше съешь что-нибудь. И заодно расскажи мне, как ты себе представляешь процесс убиения сэра Угурбадо? Давеча у тебя была отличная идея – послать за его головой мертвеца.

– Вот именно. По крайней мере, в городе полным-полно кандидатов на должность палача, – усмехнулся я. – Даже несколько больше, чем хотелось бы.

– Ты имеешь в виду умирающих? – поморщился Джуффин. – Сомневаюсь, что этого будет достаточно. Все-таки они еще живы.

– Нет, я имею в виду тех, кто уже умер. Эти жуткие скелеты, которые валяются на улицах.

– Скелеты? Ну ты даешь!

Шеф смотрел на меня с нескрываемым восхищением. Это вполне стоило публичного вручения дюжины каких-нибудь дурацких Нобелевских премий, но в данный момент у меня было несколько не то настроение, чтобы наслаждаться триумфом. Я давно заметил, что всякие замечательные события, на сладкие мечты о которых было угроблено немало драгоценных часов моей единственной и неповторимой жизни, предпочитают происходить со мной именно в тот момент, когда я совершенно неспособен их оценить.

– Вы сможете их оживить? – спросил я. – Ну хотя бы так, как оживляли мертвецов для допроса?

– Смогу. Правда, на это придется убить кучу времени. Дюжину часов как минимум. Но дело того стоит. Подожди, Макс, а что потом? Ты собираешься провести их на Темную Сторону?

– Собираюсь. Нет ничего лучше, чем приятная прогулка в хорошей компании. Ну а что еще делать?

– Собственно говоря, почему бы нет? – задумчиво согласился шеф. – На Темной Стороне тебе все удается. Ладно, сейчас пошлю зов лейтенанту Апурре, пусть отправит кого-нибудь из своих подчиненных проехаться по городу и собрать для нас дюжину-другую крепких скелетов.

– О, кстати о Городской полиции. Как поживает генерал Бубута? – спросил я.

– Бубута заболел в первый же день, – вздохнул Джуффин. – Такие здоровенные дядьки почему-то всегда сдаются первыми. Разумеется, его тут же вылечили – как-никак генерал полиции, большая шишка! – но страху он натерпелся на всю оставшуюся жизнь. Теперь сидит дома, приходит в себя, на улицу не высовывается. Честно говоря, ему можно только позавидовать!

– Можно. Но поскольку нам с вами такой кайф все равно не светит… Может быть, пока вы будете воскрешть мертвых, мне стоит прогуляться по городу, вылечить еще несколько дюжин их товарищей по несчастью? Хоть какая-то польза.

– А что, прогуляйся, – согласился Джуффин. – Только не переусердствуй. Завтра ты должен быть в очень хорошей форме. По моим расчетам, где-то в полдень у меня все будет готово. Получится довольно глупо, если мы потеряем еще полдня по причине твоего временного отсутствия в мире живых.

– Вы меня убедили. Не буду увлекаться добрыми делами, – пообещал я.

Спрятал растрепанные волосы под тюрбан, закутался в Мантию Смерти, залпом допил остывшую камру и направился к выходу.

– Смотри, не больше трех дюжин, сэр Макс, – строго сказал мой шеф. – И не забывай о своей дурацкой привычке спать несколько часов кряду. Надеюсь, на рассвете ты уже будешь украшать этот дом своим присутствием.

– Из вас мог бы получиться просто отличный отец семейства, – рассмеялся я. – Такое впечатление, что, если я вернусь на полчаса позже, вы непременно поставите меня в угол.

– Могу и поставить, – гордо сказал Джуффин. – Особенно, если ты объяснишь, какой в этом смысл. Это какой-то магический ритуал твоей родины?

– Что-то в таком роде. Считается, что с помощью этого ритуала любое непокорное человеческое существо дошкольного возраста становится более сговорчивым. Только он не работает, я сам не раз проверял.

– Может быть, этот ритуал снова обретет силу вблизи от Сердца Мира? Ты же знаешь, так часто бывает, – совершенно серьезно заметил Джуффин.

На этой оптимистической ноте я и покинул его гостиную.

Поездка на амобилере по ночному городу оказалась похожей на сон – довольно тягостный, но все же не кошмарный. Я не узнавал улицы Ехо. На моей памяти они всегда были озарены оранжевым светом фонарей и разноцветными прямоугольниками сияющих окон, а сейчас крошечные камешки мозаичных мостовых тускло мерцали в зеленоватом свете полной луны. А когда я поднял голову и увидел фантасмагорические очертания пузыря Буурахри, медленно проплывающего над остроконечными крышами Старого Города, происходящее окончательно перестало быть похожим на реальность. Потом я вспомнил, что на борту этого диковинного летательного аппарата должен находиться сэр Кофа Йох, и послал ему зов.

«Это вы маячите у меня над головой, Кофа?»

«Маячу понемножку, есть такое дело. А я-то думаю – что за безумец решил покататься на амобилере по ночному городу? Вроде бы обстоятельства не способствуют столь романтическому времяпрепровождению».

«Ну почему же. Моему романтическому времяпрепровождению они очень даже способствуют, – усмехнулся я. – Кофа, Джуффин сказал, что вы не просто на пузыре Буурахри вышиваете, а патрулируете город. Может быть подскажете, где ошиваются мои потенциальные пациенты?»

«Поезжай к Воротам Трех Мостов, мы как раз оттуда. Прямо напротив ворот стоит новый двухэтажный дом – знаешь, с такой смешной красной остроконечной крышей под старину. В этот дом недавно зашел парень из Семилистника, чтобы вылечить очередного счастливчика. А на углу топчется около дюжины больных – на ребят смотреть тошно. Они, как мы с тобой понимаем, не просто так там стоят. Я уже вызвал туда ребят из полиции, но ты наверняка доберешься раньше».

«Ладно, тогда я поехал. До встречи, Кофа».

«До встречи, мальчик, – он немного помолчал и добавил: – Хотел бы я, чтобы эта встреча состоялась в “Обжоре” и чтобы старушка Жижинда суетилась за стойкой…»

«А кстати, она жива, наша мадам Жижинда, вы не в курсе?»

«Во всяком случае, она еще не присылала зов в Иафах. А если не просила о помощи, значит, пока не заболела. Так что у нас с тобой есть шанс еще когда-нибудь попробовать ее знаменитый горячий паштет».

Через несколько минут я уже был у Ворот Трех Мостов, где и правда толпились обреченные на смерть горожане. Я не стал предварять свои действия вступительной речью, а просто проворно защелкал пальцами. Маленькие шаровые молнии с едва слышным потрескиванием растворялись в изуродованных телах. Мои пациенты один за другим усаживались на тротуар, что-то покорно бормотали – я не очень-то вслушивался, какая разница.

Через несколько минут я приказал своим новоиспеченным «верным рабам» немедленно выздороветь. Убедившись, что это опять сработало, я с облегчением отдал им последний приказ: освободиться от моей власти. А потом посоветовал совершенно ошеломленным, но счастливым людям отправляться по домам и постараться спокойно дожить до конца этого кошмара.

Потом я взялся за рычаг амобилера и пулей сорвался с места: меньше всего на свете мне сейчас хотелось услышать дюжину благодарностей. Что я мог им ответить? «На здоровье, приходите еще» – так, что ли?

«Кофа, у вас есть еще что-нибудь на примете?» – Я решил, что гораздо разумнее снова воспользоваться информацией нашего воздушного патруля, чем сломя голову носиться по темным улицам в поисках очередного пациента.

«На Гребне Ехо, как раз напротив моего дома, собралась довольно большая толпа, – сообщил Кофа. – Они стоят там уже несколько часов, но это не засада. Время от времени кто-нибудь из них прыгает в воду, остальные смотрят. Кажется, ребята просто пытаются умереть как-то иначе».

«Их можно понять, – мрачно отозвался я. – Ладно, я туда еду».

Толпа на мосту была куда больше, чем хотелось бы. Там собралось около пяти дюжин человек. Я уже потрудился у Ворот Трех Мостов, так что моего скромного могущества теперь могло хватить лишь на то, чтобы вылечить еще две дюжины больных. В крайнем случае три – это если махнуть рукой на прощальное напутствие Джуффина.

«Ладно, сначала зафиндилячу пару дюжин Смертных шаров на кого бог пошлет, а там видно будет», – решил я и проворно защелкал пальцами.

В конце концов я пошел на компромисс, выпустил в ошалевшую от неожиданности толпу умирающих не две и не три, а ровно две с половиной дюжины Смертных шаров. Очень на меня похоже. Даже моя мама в таких случаях неодобрительно качала головой и говорила: «Ни вашим, ни нашим». В глубине души я и сам разделял ее неодобрение, но против природы не попрешь.

– Я хочу, чтобы вы выздоровели, – устало сказал я своим случайным пациентам. – И еще я хочу, чтобы вы освободились от моей власти.

После этих слов я в изнеможении уселся на тротуар. Кажется, я все-таки немного переборщил с этими грешными Смертными шарами. Оставалось надеяться, что несколько часов сна и очередная порция бальзама Кахара приведут меня в порядок.

Но дело было сделано. Мои пациенты уже поднимались на ноги и растерянно оглядывались по сторонам.

– Что с нами случилось? – наконец спросил один из них.

– Случилось так, что я вас вылечил.

Я едва ворочал языком, впору было рухнуть в объятия собственных пациентов. Тоже мне великий знахарь.

– А нас? – требовательно спросил еще один голос из темноты.

Только тут до меня дошло, что я совершил ужасную ошибку. Мне с самого начала следовало подумать о том, что будут чувствовать остальные умирающие, когда поймут, что спасение было совсем рядом, но обошло их стороной. И самое главное, что эти невезучие ребята предпримут, узнав, что я не могу их вылечить.

Я судорожно соображал, как буду выкручиваться. В первую очередь следовало позаботиться о том, чтобы люди, которых я только что вернул к жизни, спокойно разошлись по домам. Сэр Шурф Лонли-Локли дело говорил – если уж знахарь спас чью-то жизнь, на нем лежит ответственность за этого человека. Я по-прежнему не видел в его утверждении никакой логики, но есть вещи, с которыми просто сразу соглашаешься, не требуя доказательств – не знаю уж почему.

– А за вас я примусь через несколько минут. Мне нужно немного отдохнуть и покурить.

Я приложил максимальные усилия, чтобы мой голос звучал уверенно и невозмутимо. Демонстративно извлек из кармана Мантии Смерти сигарету. Что-что, а идея насчет перекура показалась мне как нельзя более своевременной.

– Между прочим, господа, всем, кто уже в порядке, лучше отправиться домой, – небрежно заметил я. – Вам опасно находиться поблизости, когда я буду лечить остальных. Впрочем, гулять по Ехо сейчас тоже довольно опасно. Пожалуй, я вызову сюда наряд полиции, пусть развезут вас по домам.

Несколько человек заверили меня, что живут поблизости и доберутся домой самостоятельно. Я кивнул, и они растворились в темноте. Остальные подошли поближе и столпились вокруг моего амобилера.

Я послал зов Кофе и вкратце описал ему ситуацию. Он понял все с полуслова.

«Полицейские будут у вас через пару минут. Наряд из трех амобилеров как раз ошивается возле твоей старой квартиры. Это совсем рядом, так что жди, – отозвался он. – Они заберут твоих пациентов и развезут их по домам, никаких проблем. А что ты собираешься делать с остальными?»

«Вылечить их я сейчас не могу, это точно. Я и так едва жив… Наверное, всем будет лучше, если они поскорее умрут, да?»

«Да, – согласился Кофа. – Погоди, но в таком случае тебе понадобится помощь?»

«Вот именно. Я же, в сущности, довольно дерьмовый убийца. Разве что ядом могу плюнуть. Но их здесь больше двух дюжин. Может быть, мне следовало вызвать на подмогу сэра Шурфа?»

«Сэр Шурф в настоящий момент находится дома и пытается вылечить собственную жену. Хочу надеяться, что он не опоздал. Можешь себе представить, он честно угробил полдня, чтобы добиться аудиенции у Магистра Нуфлина и получить официальное разрешение на применение Недозволенной магии. Я даже не знаю, плакать по этому поводу или смеяться. Все, кто способен лечить анавуайну, начали со своих родных и друзей, не потрудившись поинтересоваться, что думает по этому поводу Великий Магистр Нуфлин Мони Мах. И только наш сэр Шурф почему-то не счел себя вправе преступить закон… Ладно, сейчас я сам к тебе присоединюсь. Ты же знаешь, я тоже могу быть неплохим убийцей, если очень припечет. Только тебе придется немного затянуть паузу. Мы как раз пролетаем над Воротами Кагги Ламуха, а это не ближний свет».

«Ладно, постараюсь», – пообещал я.

Из темноты вынырнул первый из четырех обещанных Кофой полицейских амобилеров. Через несколько минут я с облегчением смотрел вслед своим недавним пациентам. Они ехали домой под надежной охраной ребят из Городской полиции. Я надеялся, что они никогда не узнают, чем закончилась эта история. А то ведь будут терзаться до гробовой доски, полагая себя не то избранниками, не то мерзавцами – даже не знаю, что хуже.

Кто-то осторожно взял меня за локоть, я вздрогнул и обернулся. На меня смотрели отчаянные глаза невысокой темноволосой леди. Ее лицо все еще оставалось нормальным человеческим лицом, на мой вкус весьма привлекательным. С рукой, вцепившейся в мой локоть, тоже все было в порядке. Но неопрятные мокрые пятна на белом лоохи не оставляли сомнений: эта женщина больна так же, как и все остальные, доверчиво ожидающие, пока я докурю и займусь их исцелением, как обещал.

– Сэр Макс, – шепотом сказала она, отпуская мой локоть, – прошу вас, скажите правду. Вы ведь не собираетесь нас лечить?

Окурок вывалился из моей руки. Я изумленно уставилсяна свою собеседницу. Грешные Магистры, откуда она узнала?!

– Почему вы так решили? – наконец спросил я.

– Я немножко ясновидящая. Совсем чуть-чуть, – объяснила женщина. – Я никогда не умела предвидеть будущее, или предсказать судьбу, ничего в таком роде. Но моего таланта обычно хватало, чтобы понять, когда меня пытаются обмануть. Моих детей это ужасно злило. Но их больше нет, да и меня, наверное, скоро не будет, так что их неудавшиеся попытки меня провести и моя хваленая проницательность кажутся мне теперь одинаково бессмысленными. Я вам сразу не поверила, сэр Макс. И не могу понять, почему вы не хотите нас вылечить? Мы что-то сделали не так?

Я схватился за голову. Эта милая леди даже не думала на меня сердиться! Она доверчиво смотрела на меня большими темными глазами и искренне пыталась понять, что они «сделали не так»? Господи, придет же такое на ум.

Но она ждала моего ответа, и мне пришлось сказать правду. А что еще оставалось?

– Просто у меня не так уж много сил, леди. Совсем хреновый из меня колдун. Немножко поработал, и все – ни на что больше не гожусь.

Я помолчал, собираясь с мыслями, и добавил:

– Я не выбирал, кого лечить. Метал свои молнии куда попало. Решил, будто судьба мудрее меня. Но она, вероятно, такая же дура. Вышло, что моего могущества не хватило именно на вас. Я не хотел говорить правду, пока те, кого я смог спасти, оставались здесь. Мне показалось, что будет лучше, если они не узнают.

– Да, так лучше, – неожиданно согласилась женщина. – А еще вы подумали, что мы заставим их разделить нашу судьбу. Вы не хотите об этом говорить, но все и так понятно. По городу действительно бродят безумцы, одержимые гневом, но среди нас таких нет. Вы не поверите, но я даже рада, что вы смогли спасти хоть кого-то. Когда стоишь так близко от смерти, жизнь кажется по-настоящему великой драгоценностью. Даже чужая жизнь. Поэтому вы напрасно боялись сказать нам правду.

Я смотрел ей в глаза, потрясенный, безъязыкий – да и что тут можно было сказать? «Запомни это, – твердил я про себя, – просто запомни, болван безмозглый. Может быть, хоть чему-то научишься».

– Сэр Макс, если уж все так получилось, я собираюсь попросить вас об услуге, – теперь женщина говорила совсем тихо, но я слышал каждое слово. – Мы ведь пришли сюда не просто так, а специально для того, чтобы найти другую смерть. Говорят, те, чью жизнь унесла анавуайна, умирают полностью – вы понимаете, что это значит?

– Наверное, понимаю, – кивнул я. – Но не верю, что это может быть правдой. Слишком уж ужасно. И слишком несправедливо!

– Да, но человеческая жизнь вообще не очень-то соответствует нашим представлениям о справедливости. Зря мне не верите, сэр Макс. Эта проклятая зараза заставляет утекать не только тело, утекает даже Тень, капля по капле. А мертвец без Тени – ничто. Поэтому мы хотели попробовать умереть, захлебнувшись в водах Хурона. На такое нелегко решиться. Если у тебя в запасе есть хотя бы час жизни, очень трудно заставить себя умереть раньше. Но это оставляет нам хоть какую-то тень надежды на продолжение бытия. Сэр Макс, я уже поняла, что вылечить нас вы не в силах. Но может быть, вы все еще можете убивать?

– Наверное, могу, – ответил я и уставился на нее, с ужасом ожидая продолжения.

– Тогда убейте нас, пожалуйста, – вежливо попросила эта милая леди. – В Ехо о вас ходили самые разные слухи. Думаю, больше половины из них не имели никакого отношения к истинному положению вещей, но… Одним словом, я не раз слышала, что люди, которых вы убили, продолжают свою жизнь в других Мирах. Для нас это хоть какой-то шанс. По крайней мере, гораздо лучше, чем ничего.

– И вы верите в это? – с отчаянием спросил я.

– Разумеется, верю, – серьезно кивнула она. – Я же сказала вам, сэр Макс: когда я слышу неправду, я знаю, что это неправда. А этим слухам я почему-то сразу поверила. Поэтому если вы не можете нас вылечить, постарайтесь нас убить, ладно? Может быть окажется, что по большому счету это – одно и то же.

– Неужели вы действительно хотите, чтобы я вас убил?

До меня почти не доходил смысл происходящего. Наверное, я действительно чересчур увлекся своими Смертными шарами, которых все равно не хватило на всех.

– Лучше вы, чем кто-то другой, – твердо сказала темноглазая леди. – Вы же наверняка вызвали подмогу. И я думаю, отнюдь не для того, чтобы нас напоследок накормили пирожными.

– Все-то вы обо мне знаете, – вздохнул я.

– Сейчас – да, – согласилась она. – Давайте больше не будем разговаривать, хорошо? Действуйте, сэр Макс, пока у нас еще есть Тени. И пока у меня есть мужество. Мне ведь очень страшно!

– Догадываюсь. Ладно, если так действительно нужно, я сам вас убью.

Я в последний раз заглянул в ее глаза. Ни в одном из языков нет слов, чтобы рассказать о том, что смотрело на меня из их темноты.

А потом я плюнул в эту изумительную умирающую женщину. Ужасно глупо получилось, но она просила, чтобы я ее убил, а ядовитая слюна была единственным оружием, оставшимся в моем распоряжении. Наверное, именно потрясающий идиотизм ситуации помог мне сохранить остатки рассудка – меньше всего на свете мой поступок был похож на убийство.

Тем не менее она тут же упала как подкошенная. По счастью, этот яд убивает вне зависимости от моего настроения. Он действует даже тогда, когда я сам не верю, что он вообще существует.

А потом я пошел к людям, замершим у перил моста. Они совсем не сопротивлялись. Никто не попытался отсрочить смерть, пустившись в какие-нибудь душеспасительные разговоры. Окажись я сам на их месте, я бы наверняка вцепился в руку своего убийцы, умоляюще бормоча: «Только не сейчас, пожалуйста, только не сейчас!»

Меня потрясло доверчивое мужество этих людей. Они смотрели на меня с надеждой – а я-то думал, что в их глазах должна быть ненависть к человеку, который мог бы подарить им жизнь, но так и не сделал этого по каким-то малоубедительным, никому толком не понятным причинам.

Через несколько минут все было кончено. Две дюжины изуродованных болезнью тел неподвижно лежали на мозаичном настиле Гребня Ехо, а я сидел рядом, тупо уставившись в одну точку. От меня к этому моменту осталось не так уж много – только усталое тело, временно утратившее способность осознавать происходящее, и это было величайшим подарком судьбы.

– Ты и сам справился, да? – сочувственно спросил сэр Кофа.

Его голос вывел меня из спасительного оцепенения. Я поднял голову, посмотрел на его усталое лицо и понял, что просто обязан улыбнуться. Неприятных впечатлений сейчас и так всем хватает, какого черта он должен еще и рожу мою созерцать?

– Вы же знаете, какой я кровожадный. Вызвал вас зачем-то, а потом оставил без работы. Но все равно хорошо, что вы здесь. Я уже полчаса не могу заставить себя отвести глаза от этого чудесного зрелища. Что может быть лучше, чем очень много мертвых тел на мосту. Возможно, вашего могущества хватит, чтобы взять меня за шиворот и запихнуть в амобилер?

– Лучше уж я доставлю тебя к Джуффину, – вздохнул Кофа. – Не думаю, что из тебя сейчас получится хороший возница.

– Мне тоже так не кажется, – согласился я. – Кофа, а вы переживете, если я буду ныть всю дорогу? Мне позарез приспичило отвести душу и…

– И в финале услышать от меня, что ты все правильно сделал? Ну так это я могу сказать тебе прямо сейчас, зачем откладывать? – усмехнулся Кофа. – Впрочем, можешь ныть, сколько влезет, если тебе хочется. Жалко мне, что ли? Полезай в корзину.

– В корзину? – растерялся я. – А амобилер?

– Кто-нибудь из ребят доставит его на место, – отмахнулся Кофа. – А вот пузырь без меня не взлетит. Нехорошо оставлять его здесь надолго.

– Ваша правда, – согласился я.

Кофа помог мне забраться в корзину летающего пузыря. Меня хватило на то, чтобы вежливо поздороваться с четырьмя молоденькими полицейскими, зато выполнить давешнее обещание насчет нытья я так и не собрался. Вместо этого прислонился спиной к мягкой обивке и заснул так крепко, что Кофе стоило большого труда избавиться от моего тела после того, как наш диковинный летательный аппарат аккуратно приземлился у калитки, ведущей в сад Джуффина.

– Ты до спальни-то доберешься? – с сомнением спросил Кофа.

– Доберусь. Больше всего на свете мне сейчас хочется, чтобы вы посидели со мной и рассказали мне какую-нибудь сказку, но поскольку такое удовольствие мне все равно не светит… Словом, я сам себя как-нибудь доставлю в спальню. И убаюкаю заодно.

– Между прочим, я не знаю ни одной сказки, – усмехнулся Кофа.

– Правда? – удивился я. – Ну, вы могли бы просто рассказать мне о тех легендарных временах, когда вы были генералом полиции Правого Берега и гонялись за Джуффином. На мой вкус, это куда лучше, чем какие-то сказки.

– На мой вкус тоже, – согласился Кофа. – Сегодня действительно ничего не получится, но как-нибудь обязательно расскажу, обещаю.

– Ладно. А я постараюсь дожить до этого самого «как-нибудь».

– Непременно постарайся, – серьезно сказал он. – Хорошей ночи, Макс… Нет, погоди, один вопрос. Джуффин озадачил лейтенанта Апурру Блакки просьбой срочно доставить в его кабинет несколько крепких скелетов. У нас что-то затевается?

– У нас что-то затевается, – эхом откликнулся я.

– Это может вернуть Ехо к жизни?

– Посмотрим. Во всяком случае, мне очень нравится жить с мыслью, что так оно и будет.

– Знаешь, мальчик, мне тоже очень нравится жить с этой мыслью.

Кофа мечтательно улыбнулся и скрылся в корзине летающего пузыря. Я стоял на густой серебристой траве и смотрел, как пузырь Буурахри поднимается в небо. Это фантасмагорическое зрелище оказало на меня самое благотворное воздействие: я временно перестал верить в реальность происходящего. А мало ли какие сны иногда снятся людям. Особенно таким психам, как я.

Потом я отправился в спальню, не раздеваясь рухнул на мягкий ворс кровати и наконец отрубился, на сей раз капитально.

Меня разбудили лучи солнца, пробившиеся сквозь неплотно задернутые шторы. Солнечные зайчики нахально сновали по моему лицу, так что мне поневоле пришлось проснуться и уставиться в окно.

Там было замечательное солнечное утро, что совершенно не соответствовало печальным обстоятельствам нашей жизни. До сих пор мне почему-то казалось, что в городе, почти все жители которого обречены на смерть, должны воцариться бесконечные пасмурные сумерки, время от времени сменяющиеся совсем уж мрачной темнотой безлунных ночей. На своем веку я прочитал кучу книг, где именно так все и было.

Через несколько секунд я с удивлением понял, что солнечная щекотка подняла мне настроение, и пошел умываться. Больше всего на свете мне хотелось поскорее заняться делами. Отправиться на Темную Сторону, быстренько убить поганца Угурбадо, вернуться домой и обнаружить, что прекрасная столица Соединенного Королевства снова стала похожа на дивный город из моих снов. Чудесное утро за окном наглядно свидетельствовало, что это вполне возможно.

Окунувшись в ароматную воду бассейна, я вспомнил о Теххи. Самое время с ней поболтать. Через час-другой мне, скорее всего, будет не до того. А потом – Магистры знают сколько времени пройдет здесь, пока я буду бродить по Темной Стороне.

Она отозвалась не сразу, так что я успел пережить несколько неописуемо кошмарных мгновений. Наконец я почувствовал, что она меня слышит.

«Я тебя разбудил?» – виновато спросил я.

«Ничего, услышать твой зов – не худший способ проснуться. А что, сейчас утро?»

«Да, причем вполне симпатичное солнечное утро. Разве сама не видишь?»

«Я же сижу в подвале, – напомнила Теххи. – А здесь одно время суток – подземное».

Ее ответы показались мне какими-то подозрительно вялыми. Я снова замер от жуткого предчувствия. Меньше всего на свете мне хотелось формулировать причину своей тревоги, но пришлось.

«Теххи, ты здорова? – спросил я. – Имей в виду, вчера я успел вылечить чуть ли не десять дюжин совершенно посторонних людей. Оказалось, что мои Смертные шары способны и на это. Так что теперь у тебя есть знакомый знахарь».

«Я совершенно здорова, хвала Магистрам. Эта зараза теперь вряд ли сможет что-то со мной сделать!»

Мне показалось, что она улыбается. Это было здорово, но тревога меня не покидала.

«Почему именно теперь?» – спросил я.

«Просто потому что я успела принять меры, – туманно объяснила Теххи. – У каждого из нас есть свои маленькие секреты, которые помогают справляться с неприятностями, правда?»

«Ну, если ты говоришь, значит, так оно и есть, – согласился я. – Я скоро уйду на Темную Сторону, милая. Сама знаешь, как течет там время. Трудно сказать, когда я снова пришлю тебе зов. Поэтому не беспокойся, если я надолго замолчу, ладно?»

«Ладно, – эхом откликнулась Теххи. – Ты тоже не беспокойся. У меня действительно все хорошо. Просто я ужасно устала сидеть в этом грешном подвале».

«Могу себе представить!» – посочувствовал я.

Мы еще немного поболтали, потом мне показалось, что Теххи больше всего на свете хочется еще немного поспать. Поэтому я решил сделать доброе дело и избавить ее от необходимости выслушивать мои пространные лирические монологи. Безмолвная речь – чертовски удобная штука, но некоторые вещи следует говорить только вслух, шепотом, касаясь губами теплого, живого ушка.

Мы попрощались. Потом я проанализировал свои ощущения и понял, что после нашего разговора камень на моем сердце не только не исчез, но даже немного потяжелел.

– А что ты, собственно говоря, хочешь? – вслух сказал я себе. – В Ехо сейчас вряд ли найдется хоть один человек, который может похвастаться приподнятым настроением. С какой стати она должна быть исключением из этого правила? Главное, что мы живы, все остальные удовольствия откладываются на потом. В отличие от многих других, у нас хотя бы есть это самое «потом» – по нынешним временам просто бесстыдная роскошь!

Собственная болтовня всегда оказывала на меня благотворное воздействие. Так что я быстренько добрался до финала водных процедур, кое-как связал в хвост свои патлы, в очередной раз дал себе слово при первом же удобном случае покончить с дурацким изобилием растительности – недавно этому обещанию как раз исполнилось два года – и отправился в гостиную. Я здорово надеялся обнаружить там хоть какое-то подобие завтрака.

К моему величайшему удивлению, дверь, ведущая в гостиную, была заперта. На моей памяти это случилось впервые. До сих пор я вообще думал, что между широким коридором и гостиной сэра Джуффина отродясь не существовало никакой преграды. Тем не менее она была – хрупкая изящная конструкция, скорее символически изображающая дверь, чем действительно выполняющая ее функции.

Я так растерялся, что постучал.

– Кто там?

Я мог не сомневаться, это был голос сэра Шурфа Лонли-Локли.

– Кто, кто. Нуфлин в кожаном пальто! – сдуру брякнул я и сам рассмеялся от неожиданности. Время от времени мой язык преподносит совершенно невообразимые сюрпризы.

Все еще смеясь, я вошел в гостиную. Лонли-Локли в полном одиночестве восседал за столом, на котором, вопреки моим ожиданиям, не было и намека на что-нибудь съестное. Он встретил меня столь укоризненным взглядом, словно я только что отобрал конфету у голодного сироты.

– Между прочим, за такие шутки тебе грозит от трех до полудюжины лет в Холоми, Макс, – заметил он. – Именно такое наказание предусматривает девяносто первая статья Кодекса Хрембера за попытку выдать себя за высокопоставленное лицо без применения недозволенной магии. А вот если бы ты при этом придал себе облик Магистра Нуфлина, это грозило бы тебе не меньше чем двумя дюжинами лет заключения.

– Между прочим, я сам тоже вполне высокопоставленное лицо, – надменно сказал я. – Я, хвала Магистрам, не только скромный Тайный сыщик, а еще и царь народа Хенха, ты не забыл? Вернее, не царь, а владыка – моим подданным так больше нравится. Если одно высокопоставленное лицо выдает себя за другое, это уже не преступление, а просто высочайшая монаршья шалость, своего рода шутка. Возможно, действительно глупая, но статьи о наказании за глупые шутки в Кодексе Хрембера отродясь не было, разве не так?

– Да, действительно, – серьезно согласился Шурф. – И все же в менее экстремальных обстоятельствах я был бы обязан как минимум официально доложить о твоем поступке сэру Джуффину.

– Я ему и сам могу доложить обо всех своих поступках, сначала официально, а потом еще раз – в интимной обстановке, благо шеф уже давно коллекционирует мои выходки. Не сходи с ума, ладно? – попросил я. – Не так уж это и смешно.

– А я и не собирался тебя смешить. Девяносто первая статья Кодекса Хрембера действительно существует, и сей факт касается всех граждан Соединенного Королевства, в том числе и тебя, – сухо сказал Лонли-Локли. Немного подумал и спросил: – А что такое кожаное пальто?

– Что-то вроде очень узкого кожаного лоохи с рукавами, – объяснил я. – Словом, ничего интересного. Ты мне лучше вот что скажи: ты успел вылечить свою жену?

– Успел. – Он помолчал и вежливо добавил: – Спасибо, Макс.

Можно было подумать, что меня заботили сущие пустяки. Например, успел ли он позавтракать. Впрочем, это меня тоже весьма занимало. С каждой минутой все больше и больше.

– Я уже послал зов господину Кимпе, он обещал, что через несколько минут принесет нам камру и еще что-нибудь, – сказал Шурф.

Судя по всему, он заметил голодный блеск в моих глазах и поспешил меня успокоить.

– Это славно. Слушай, сэр Шурф, наш штатный сплетник, сэр Кофа, рассказывал про тебя жуткие вещи. Будто бы ты полдня добивался аудиенции у Магистра Нуфлина, чтобы получить разрешение…

– Чтобы получить разрешение применить Белую магию сто сорок первой ступени и вылечить свою жену. Это правда, – подтвердил он. – А что тебя, собственно говоря, удивляет?

– Все! – ошеломленно признался я. – Шурф, я совершенно уверен, что ты – единственный колдун, который поперся получать это дурацкое разрешение в столь экстремальной ситуации.

– Можешь не продолжать, я понял.

Лонли-Локли отвернулся и задумчиво уставился в окно. Некоторое время мы оба молчали. Наконец он заговорил:

– Если тебе действительно интересно, Макс, я могу объяснить. Помнишь, я рассказывал тебе, каким образом появилась на свет моя нынешняя личность?

– Помню.

– Тогда же я сказал тебе, что вполне доволен своей новой личиной, поскольку она не мешает сосредоточиться на по-настоящему важных вещах и вообще не мешает. Думаю, в тот раз я несколько исказил истину. Иногда она очень мешает – как, впрочем, и любая другая. Но расстаться с этой личностью почти так же затруднительно, как с собственной кожей – по крайней мере сейчас. Когда я попаду на Темную Сторону, я первый посмеюсь над чудачествами странного существа, которым мне приходится быть. Но сейчас мы с тобой находимся в Мире, и я считаю, что поступил так, как должен был поступить. Еще вопросы есть?

– Нет, – вздохнул я. – Не буду прикидываться, будто я тебя действительно понял, но вопросов у меня больше нет. Кроме одного: где обещанный завтрак?

– Бедные мои кладовые, сэр Макс уже требует еду! А я-то, старый дурак, считал, что запасся продуктами чуть ли не на тысячу лет вперед. Когда все это безобразие закончится, казна будет расплачиваться со мной до полного истощения, – весело сказал сэр Джуффин.

Он стоял на пороге и выглядел ужасно усталым, но почти счастливым, так что я тут же заулыбался. Я же, в сущности, человек настроения. Более того, я – человек чужого настроения. Стоит мне увидеть чью-нибудь довольную физиономию, и мои собственные претензии к действительности тут же благополучно испаряются. Правда, случается и наоборот; иногда это совсем некстати.

– У вас уже все готово? – спросил я.

– А как ты думал? Такие замечательные ребята получились, будешь доволен. Пожалуй, мне тоже следует что-нибудь съесть, раз уж все к тому идет. Только учти, сэр Макс, жрать надо в темпе! Сэр Угурбадо тебя уже заждался, я полагаю.

– А вы со мной пойдете?

Я спрашивал скорее для того, чтобы поддержать беседу. Совершенно не сомневался, что получу утвердительный ответ. Но вышло иначе.

– Не думаю, что это хорошая идея, – сказал Джуффин. – По чести говоря, там мне делать нечего. Я уже убивал Угурбадо, получилось не слишком убедительно. А в Ехо без меня станет совсем хреново. Даже если тебе действительно удастся быстро покончить с эпидемией, мы еще долго будем расхлебывать последствия.

– Тоже верно, – удрученно признал я.

Но тут на пороге наконец-то появился Кимпа с таким огромным подносом, что у меня тут же прошло желание сетовать на судьбу. Первые несколько минут меня вообще не занимали никакие проблемы, кроме содержимого моей тарелки. Я и не подозревал, что человек может быть настолько голодным.

– Знаешь, Макс, я сам не раз говорил тебе, что в одиночестве хорошо ходить только в сортир, но… Думаю, на этот раз тебе придется справляться с Угурбадо в одиночку. – Джуффин заботливо подлил мне камры, словно хотел разбавить неприятное сообщение сладким напитком. – Разумеется, с тобой пойдет Мелифаро, без Стража я тебя на Темную Сторону не отпущу. Но это – все. Я остаюсь в Ехо, а сэр Шурф нужен мне здесь больше, чем кто бы то ни было. Я хочу как можно скорее покончить с трупами на улицах, а он так славно испепеляет все, что следует испепелить! А если сэр Шурф уйдет с тобой, мы рискуем захлебнуться в мертвечине. Сам знаешь, как может затянуться путешествие на Темную Сторону.

– Какая досада. А я-то рассчитывал на хороший пикничок в большой компании, – усмехнулся я. – Ну да ладно, в следующий раз.

– Ну, большая компания у тебя как раз будет, – злорадно пообещал Джуффин. – Не знаю, правда, захочешь ли ты устраивать этот самый пикничок для своих спутников.

– Если вы имеете в виду скелеты, могу сказать вам заранее, что пикник отменяется, – буркнул я. – Вряд ли они едят бутерброды. И вряд ли я сам их ем, когда рядом ошиваются такие малоаппетитные ребята.

– Дело хозяйское, – миролюбиво согласился шеф. – Ну что, ты уже съел все, что считал нужным?

– Вообще-то нет. Но время не стоит на месте, да?

Я поднялся из-за стола и улыбнулся Шурфу.

– Все-таки жаль, что ты не составишь мне компанию, – искренне сказал я. – И, сам понимаешь, не только потому, что ты – лучший в мире прикрыватель моей задницы от мирового зла.

– Мне тоже жаль, – согласился он. – Впрочем, сэр Джуффин совершенно прав. На этот раз моя помощь тебе не понадобится. Если я правильно понимаю, это будет только твоя битва.

– Да, только моя.

Джуффин уже ждал меня, стоя в дверном проеме, поэтому я не стал тратить время на прощальный спич. Вообще-то с меня вполне сталось бы закатить прочувствованную речь часа на полтора, но как-то обошлось.

– Забавно, мне даже нечего тебе посоветовать напоследок. В конце концов, это мероприятие – твоя собственная затея, от начала и до конца, – говорил шеф, поднимаясь по лестнице. – Какой ты стал мудрый – страшно делается.

– Мне и самому страшно делается, – мрачно согласился я.

Это была чистая правда. У меня дрожали коленки и противно ныл живот. Я чувствовал себя в точности так, как если бы Джуффин собрался отвести меня к стоматологу.

– Нет, не такой уж ты и мудрый. Так мило с твоей стороны! – рассмеялся шеф. – Узнаю старого доброго Макса, готового спрятаться под стол от собственного могущества… Ну, как тебе нравится твое войско?

Я замер на пороге его кабинета. Разумеется, я прекрасно понимаю, что скелет – это просто неотъемлемая составляющая любого человеческого тела, даже у меня самого внутри имеется точно такая же штуковина. Но когда я увидел добрую дюжину белоснежных остовов, смирно сидящих на корточках в центре огромной комнаты и выжидающе уставившихся на нас пустыми глазницами, мне захотелось немедленно оказаться на другом краю Вселенной. И Магистры с ней, с моей великой миссией на Темной Стороне.

– Макс, ты совершенно напрасно так на них смотришь. Между прочим, ты отличаешься от этих ребят только наличием кожи и некоторого количества мяса под ней. На мой взгляд, довольно жалкого количества, – ехидно сказал шеф.

– Ничего, мне вполне хватает. Не всем же быть передвижными мясными лавками вроде генерала Бубуты, – машинально огрызнулся я.

А потом окончательно понял, что отступать мне некуда. Лучше уж сразу смириться с тем, что эти кошмарные существа являются не персонажами какого-нибудь задрипанного фильма ужасов, а армией, во главе которой мне придется вступить в битву с безумным и почти бессмертным чародеем Угурбадо. И заодно с судьбой – эта стерва лихо крутанула перед моим носом своей жирной задницей, превратив восхитительный город из моих снов наяву в огромное кладбище. Я всерьез намеревался навсегда отбить у нее охоту к подобным выходкам.

Так что я взял себя в руки и строго велел впечатлительному бедняге Максу убираться куда-нибудь подальше, в самый темный закоулок моего существа. И не высовываться, пока я не покончу с делами.

– Ну что, ребята, прогуляемся на Темную Сторону? – спросил я, поднимая левую руку.

Ответа, разумеется, не последовало. Но мне и не требовался ответ. Я защелкал пальцами, выпуская на волю могущественные сгустки пронзительно-зеленого света. Мне понадобилось ровно шестнадцать Смертных шаров – именно столько мертвецов оживил для меня Джуффин. Теперь я собирался привести их к присяге.

Скелеты не могли говорить, у них попросту не было соответствующих органов – ни языка, ни нёба, ни гортани, ни легких. Но эти существа владели каким-то подобием Безмолвной речи, так что мне пришлось выслушать нестройный хор, поспешивший сообщить: «Я с тобой, хозяин», – как и следовало ожидать.

– Очень хорошо, – я сказал это вслух и сам удивился спокойствию собственного голоса. – Теперь вам следует встать на ноги и подойти поближе друг к другу. Вот так, молодцы. Возьмитесь за руки. Джуффин, у вас есть какой-нибудь большой кусок ткани?

– Занавеска тебя устроит? – деловито осведомился шеф.

Я критически оглядел тонкую серебристую ткань, скрывавшую окно, решил, что ее размеры вполне соответствуют необходимости, и кивнул. Джуффин стремительным движением сорвал занавеску и протянул мне один конец.

– Ты хочешь их упаковать, да?

– Ну да. Не думаю, что у меня получится провести это грозное воинство на Темную Сторону. Вот пронести – пожалуйста.

– Ты такой хозяйственный, с ума сойти можно, – ухмыльнулся Джуффин.

– Есть такое дело, – гордо согласился я.

Вдвоем мы быстро укутали скелеты занавеской, потом я провел рукой снизу вверх – совершенно особое, неуловимое движение, до сих пор удивляюсь, что мне в свое время так легко удалось разучить этот фокус! – и очаровательная композиция исчезла. Вернее, благополучно разместилась между большим и указательным пальцами моей загадочной лапы.

– Ну вот, теперь можно отправляться хоть на край света, – удовлетворенно сказал я. – А где, собственно говоря, ошивается наш грозный Страж?

– Ждет нас в Доме у Моста, поскольку именно там начинается самый короткий путь на Темную Сторону. Так что поехали.

Поездка в Дом у Моста была короткой, но неприятной. Яркие солнечные лучи, которые так радовали меня утром, пока я ограничивался видом на уютный сад сэра Джуффина, оказались не самым лучшим вариантом освещения умирающего города. В темноте пустынные улицы Ехо выглядели зловеще, но вполне романтично, зато веселенький солнечный свет превращал их в совершенно безнадежное зрелище.

Выражение лица Мелифаро, слонявшегося по коридору Управления, вполне соответствовало ситуации. Честно говоря, его узнать было трудно.

– Ну что, идем? – с облегчением спросил он.

– Идем, идем, – кивнул я. И обернулся к Джуффину: – Ничего, если я скажу вам до свидания? Немного чересчур самонадеянно, но слово «прощайте» в данный момент кажется мне отвратительным.

– Неважно, что ты скажешь, важно, что почувствуешь. – Шеф был серьезен как никогда. – И брысь отсюда, а то сэр Мелифаро тебя на руках унесет. Видишь, как он подпрыгивает?

Я демонстративно оглядел Мелифаро, нетерпеливо переминающегося с ноги на ногу.

– Да, действительно подпрыгивает. Ладно уж, пошли.

– Наконец-то! – проворчал он, и его малиновое лоохи исчезло за дверью, ведущей в подвал.

Джуффин мягко подтолкнул меня в том же направлении. На пороге я остановился, обернулся, понял, что у меня все равно нет слов, каковые, наверное, положено говорить в подобных случаях, и молча развел руками. Джуффин понимающе улыбнулся, я тоже выдавил из себя плохонькое подобие улыбки и вприпрыжку понесся по лестнице, чтобы догнать своего шустрого Стража.

– Ну, где ты там ползаешь, чудовище? – насмешливо спросил он откуда-то снизу.

– Ты так рванул вперед – я даже решил, что тебе приспичило завернуть в уборную, – огрызнулся я. – Решил притормозить, чтобы не лишать тебя этого невинного плотского наслаждения напоследок.

– Да уж, плотские наслаждения мне в ближайшее время не светят. Надеюсь, тебе тоже, – отозвался Мелифаро.

Хвала Магистрам, его настроение стремительно пошло на поправку – стоило только взяться за дело.

– Откуда ты знаешь? – ухмыльнулся я. – Может быть, существа вроде меня способны испытывать плотские наслаждения исключительно на Темной Стороне?

– А я бы не удивился, – фыркнул Мелифаро.

Мы довольно долго кружили по коридору, обмениваясь более или менее удачными колкостями. Наконец Мелифаро резко затормозил, оборвав на полуслове очередную сомнительную остроту.

– Я останусь здесь, Макс, – сказал он. – Хорошее место для Стража. Может быть, самое лучшее, какое у меня когда-нибудь было.

– А как ты это определяешь? – спросил я.

– А как ты определяешь, что хочешь посетить уборную? – рассмеялся он. Потом добавил немного серьезнее: – Это действительно похоже. Чувствуешь, что тебе приспичило остаться на этом месте – и все. Ошибиться невозможно, как и в случае с уборной.

Мелифаро снова рассмеялся: видимо, он был в восторге от собственного сравнения. Все еще смеясь, он опустил мне на плечи неправдоподобно тяжелые теплые руки. Точно такая же пара рук уже лежала на моих плечах – позади стоял загадочный двойник Мелифаро, я чувствовал на своей шее его горячее дыхание.

– Я запомню тебя, – хором сказали два голоса.

– Да уж куда ты денешься, – фыркнул я.

Повернулся и быстро зашагал в темноту, легкомысленно радуясь тому, что последнее слово все-таки осталось за мной. Я чувствовал себя спокойным и почти счастливым – так всегда бывает, когда я наконец соглашаюсь с тем фактом, что окончательно влип в очередную историю, а значит, отступать некуда.

Я довольно долго шел по темному коридору, не разбирая дороги. В какой-то момент мне захотелось свернуть влево, и я так и сделал.

За поворотом все еще было темно, но это была другая темнота: непроницаемая тьма необитаемого пространства. А еще несколько мгновений спустя темнота сменилась такими изумительными переливами прозрачного света, что голова кругом пошла. Темная Сторона Ехо предстала передо мной во всем великолепии. Всякий раз, когда я прихожу в это таинственное место, оно кажется мне совершенно иным, не похожим на то, что я уже видел прежде, но сегодня – это было нечто особенное.

– Спасибо, – сказал я вслух.

Я говорил совершенно искренне, голос срывался от восхищения, как голос ребенка, внезапно получившего именно те подарки ко дню рождения, о которых долго мечтал, но не решался попросить.

Я еще немного полюбовался окрестностями и быстро зашагал по сияющим улицам Темной Стороны Ехо. Мне следовало поторопиться, а наслаждаться пейзажами можно будет потом – разумеется, при условии, что оно у меня будет. Но в тот момент я твердо знал, что иду убивать Угурбадо, а не просто мериться с ним силами. Каким бы там могуществом он ни разжился на загадочной обратной стороне Сердца Мира, но в тот момент исход нашего поединка был для меня давно решенным вопросом. Под этим диковинным изумрудно-зеленым небом я вполне мог позволить себе роскошь знать без тени сомнения, что все будет так, как я хочу. Сэр Шурф был совершенно прав, когда говорил мне, что только на Темной Стороне люди вроде нас могут чувствовать себя дома. Именно здесь нам и положено находиться, а в любом из Миров мы всего лишь гости, странные незнакомцы, которых кое-как носит великодушная земля.

Мои ноги сами выбирали путь. Нельзя сказать, что в прошлый раз мне удалось запомнить дорогу, но я ни разу не задумался о том, как буду разыскивать окаменевшего Угурбадо. Я знал, что все получится – как-нибудь, само собой.

Наконец я свернул в тот самый дворик, который по моей милости теперь украшала скульптурная композиция. Ее художественная ценность представлялась мне весьма сомнительной: трехметровый великан, застывший в нелепой позе, и вызывающе подбоченившийся карлик. Я одобрительно ухмыльнулся – вот и сэр Угурбадо нашелся! – и встряхнул кистью. Пора было выпускать на волю мою «зондеркоманду».

Скелеты беспомощно барахтались на земле, запутавшись в складках Джуффиновой занавески. Отличный эпизод для какой-нибудь черной комедии.

– Эх вы, вояки, – сочувственно сказал я, помогая мертвецам выкарабкаться из-под упаковки.

Потом критически оглядел эту жутковатую компанию. Да уж, если забыть, что людям почему-то свойственно считать скелет довольно пугающей штукой, эти ребята не выглядели грозными вояками. Они равнодушно топтались на месте, на время возвращенные к жизни заклинаниями сэра Джуффина Халли. Все, что осталось от шестнадцати человеческих существ, у которых не хватило могущества выстроить стену между собой и болезнью.

Я достал из кармана сигарету, уселся на землю, подтянул колени к подбородку. Мне следовало хорошенько подумать, прежде чем мы возьмемся за дело. Составить план, написать сценарий грядущей битвы – лучше поздно, чем никогда.

Через несколько минут я решительно отбросил в сторону окурок и оглядел свое сюрреалистическое войско. Мне пришло в голову, что для начала мне следует просто объяснить им, зачем мы сюда пришли. Лучше, если я буду обращаться с этими ребятами так, словно они все еще живые люди, – раз уж я решил втравить их останки в эту историю.

– Я хочу, чтобы вы очень внимательно меня выслушали. – После этого вступления я снова умолк, собираясь с мыслями.

Скелеты тем временем подошли поближе.

– Эти двое, – я указал на окаменевшее изваяние Угурбадо, – виноваты в том, что случилось с вами и со всеми остальными. Они разбудили проклятие анавуайны – полагаю, просто для того, чтобы немного развлечься. Я привел вас сюда потому, что только мертвые могут убить эту парочку. Если их убью я сам, они вскоре оживут где-нибудь в другом месте. Если их убьете вы, они умрут навсегда.

Я поднял глаза на свой «батальон смерти». Мне показалось, что ребятам понравилась возможность расквитаться с Угурбадо. Разумеется, у скелета нет лица, по выражению которого можно как-то судить о чувствах, охвативших его владельца, но я каким-то образом ощутил перемену в их настроении.

– Вот и славно, – кивнул я. – А теперь я хочу, чтобы вы стали очень сильными. Достаточно сильными, чтобы убить эту тварь.

Хрупкие тела скелетов засияли изнутри холодным синеватым светом. Теперь они показались мне по-настоящему страшными существами. Мое последнее пожелание превратило оживших мертвецов во что-то совсем иное. Честно говоря, я представления не имел, во что именно.

– Сейчас я верну этим статуям их нормальные человеческие тела, мягкие и податливые. Думаю, будет неплохо, если вы просто разорвете их на кусочки. Я бы и сам к вам присоединился, да нельзя, – сказал я, поднимаясь на ноги.

Мой рот совершенно самостоятельно расплывался в кривой, почти сладострастной усмешке. Я подошел к окаменевшему Угурбадо и прищелкнул пальцами левой руки, презентовав ему два своих Смертных шара в качестве прощального подарка. Когда прозрачный зеленоватый туман укутал два нелепых тела, я удовлетворенно кивнул и принялся командовать:

– Ты должен снова стать человеком из плоти и крови, Угурбадо. Но совершенно неподвижным. Ты не можешь шевелиться, не можешь колдовать и вообще ничего не можешь. Ясно тебе, мумуся?

По телу великана пробежала судорога, потом оно как-то сразу обмякло. Карлик отчаянно дернулся и тут же снова замер на месте. Я обернулся к своему воинству, ослепительно улыбнулся и тоном гостеприимного хозяина предложил:

– Приступайте, мальчики. Убейте его. И имейте в виду, я хочу, чтобы вы не просто послушно выполнили мой приказ. Я хочу, чтобы вы получили от этого удовольствие. Вы его честно заслужили.

Мгновение спустя я понял, что мне лучше отойти в сторону. Еще через несколько секунд мне пришлось отвернуться. Если бы я мог отказаться от своей дурацкой затеи и изобрести для сладкой парочки какую-то иную смерть, я бы непременно это сделал, уж очень неприглядно выглядит процесс разрывания человеческого тела на куски. Но теперь мне оставалось только взять себя в руки и терпеливо ждать, когда разделка Магистра Угурбадо благополучно завершится.

Надо отдать должное моей гвардии, ребята управились с этой грязной работой всего за несколько минут. От двух тел осталось отвратительное месиво и целое озеро крови. На Темной Стороне кровь Угурбадо казалась не красной, а темно-лиловой, как ночное небо над Ехо.

– Спасибо, ребята, – сказал я своему ужасному войску.

Я чувствовал себя усталым и разбитым, словно весь день полол сорняки на каком-нибудь гигантском огороде под палящими лучами летнего солнца. Но расслабляться пока было рано. Мне следовало как-то разобраться со своими волонтерами. Не оставлять же их бродить по Темной Стороне. Я не знал, к чему может привести подобное разгильдяйство, но решил, что лучше не экспериментировать. С другой стороны, что с ними теперь делать? Не волочь же обратно в Ехо. Там и без них найдется кого хоронить.

Я вдруг вспомнил, о чем говорила мне красивая темноглазая смертница на Гребне Ехо. Ее вера, будто убитые мною люди обретают новую жизнь в каком-то ином прекрасном мире, казалась мне более чем дурацкой, но чрезвычайно соблазнительной. Следовало попытаться организовать что-то в таком роде для этих мертвых ребят. В любом случае терять-то им было нечего.

– Я хочу подарить вам какую-нибудь другую жизнь вместо той, которую унесла анавуайна, – сказал я этим жутким существам, словно специально созданным для победы на конкурсе ночных кошмаров. – Какую-нибудь другую жизнь, которая могла бы вам понравиться.

Я поднял глаза к восхитительному сияющему небу над своей головой. Ничего не могу поделать с глупой потребностью апеллировать к небу во всех мало-мальски серьезных ситуациях.

– Пусть с этими ребятами случится что-нибудь хорошее, – попросил я. Немного подумал и добавил: – Что-нибудь, что покажется хорошим им самим, ладно?

Закончив беседовать с небом, я обнаружил, что остался совершенно один. Скелеты исчезли. Очевидно, мое пожелание касательно «чего-нибудь хорошего» было принято к рассмотрению и уже начало исполняться. Оставалось надеяться, что ребятам действительно придется по вкусу неизвестность, которую я им почти нечаянно подарил.

Я отвернулся от кошмарных останков Угурбадо, поднялся на ноги и вышел на улицу. «Вот и все, – думал я, – вот и все… Или еще нет?»

Я шел куда глаза глядят. Вернее, вообще черт знает куда: вышеупомянутые глаза тупо созерцали носки сапог. Я же тем временем силился убедить себя, что дело сделано, и мне можно возвращаться домой. Эта соблазнительная идея почему-то не вызывала у меня должного энтузиазма.

И вдруг я остановился как вкопанный. Ну да, разумеется, мои великолепные мертвые мальчики очень качественно убили Угурбадо, но я еще не убедился в том, что Угурбадо действительно мертв. «Когда кто-то убивает Угурбадо, он тут же появляется в каком-нибудь другом месте еще более живой и здоровый, чем прежде», – именно так обрисовал ситуацию сэр Маба Калох. Я надеялся, что на сей раз эта парочка не будет такой уж живой и здоровой. Но кроме жутких ошметков его нелепых тел где-то должен был существовать еще один мертвый Угурбадо, и мне следовало убедиться, что там находится именно труп, а не живой и здоровый человек.

Я был совершенно уверен, что должен это сделать. Похоже, я успел научиться доводить до конца – если не все свои дела, то, по крайней мере, некоторые.

– Я хочу оказаться там, где пытается вернуться к жизни Угурбадо, – сказал я вслух.

Моего желания оказалось вполне достаточно, как это всегда бывает на Темной Стороне. Мгновение спустя мне в лицо ударил порыв ветра, такого горячего, словно я неосмотрительно засунул голову в духовку.

Кто бы мог подумать. Я стоял под ослепительным белоснежным небом на вершине холма, поросшего выгоревшей колючей травой. Вокруг простирался бессмысленный, пустой, жаркий, но неописуемо прекрасный мир, которому однажды пришлось стать личной преисподней сэра Лойсо Пондохвы. Сам хозяин и пленник этого места уже шел мне навстречу.

– Ага, вот и сэр Макс пожаловал. У меня становится очень людно.

– Угурбадо здесь? – спросил я.

– Разумеется, – подтвердил Лойсо. – Не могу сказать, что меня это радует. Он так неопрятно выглядит.

– Неопрятно? – изумленно спросил я.

А потом до меня дошло. Разумеется, ведь Угурбадо убили не просто мертвецы, а люди, жизнь которых забрала анавуайна. Так что теперь ему предстояло пережить их печальный опыт. Мой рот непроизвольно дернулся и расплылся в кривой ухмылке, одной из тех, от которых мне самому становится не по себе.

Лойсо понимающе усмехнулся.

– Ты доволен, да? Хочешь на него посмотреть?

– Да, не откажусь. Собственно говоря, за этим я сюда и пришел. Вернее, я не знал, что попаду именно сюда. Я просто пожелал отправиться за Угурбадо, и убедиться, что он умер.

– Еще нет, но очень скоро ты сможешь насладиться этим зрелищем, – пообещал Лойсо. – А тебе очень нужно, чтобы он умер?

– Да.

– Так я и подумал, – кивнул он. – Подожди минутку, ладно? Сейчас я отведу тебя полюбоваться на останки Угурбадо, они мирно валяются у подножия холма. Но сперва мне хотелось бы выяснить, в какую историю вы оба меня втравили. Только не трудись излагать дурацкую летопись вашей великой битвы с самого начала. Я уже знаю и про анавуайну, и про ваши нежные свидания на Темной Стороне. Угурбадо мне все рассказал по старой дружбе. Кстати, я был приятно удивлен, узнав, что ты успел стать законченным злодеем. Такой хороший мальчик – приказал своим зловещим мертвецам не просто убить беднягу Угурбадо, а разорвать на кусочки. Это надо же было додуматься!.. Ладно, все это замечательно, но не так уж интересно. Ты лучше мне вот что скажи: почему, собственно, ты так хочешь, чтобы Угурбадо умер?

– Потому что я очень люблю Ехо, – Я беспомощно пожал плечами. – Я привязался к нему, Лойсо. Я знаю, что вы никогда не любили Ехо, но для меня этот город стал славным началом пути в абсолютную неизвестность. И еще местом, куда мне позарез требуется возвращаться, хоть иногда – убедиться, что ветер с Хурона по-прежнему пахнет так же, как он пах в моих снах.

– Ладно, это я уже понял, – нетерпеливо кивнул Лойсо. – Но ты сказал мне не все. И себе – тоже.

– Да нет, пожалуй, все. Конечно, я мог бы трепаться еще часа два, если бы вы не попросили меня заткнуться, но это были бы вариации на ту же тему.

– Догадываюсь, – усмехнулся он. – Впрочем, достаточно и этой причины. Я с самого начала подозревал, что сделал тебе очень хороший подарок, теперь знаю это наверняка.

– Какой подарок? – насторожился я.

– Я же говорю – хороший. Скоро поймешь. Но сначала я хочу, чтобы ты признался – не мне, а себе самому! – дело не только в том, что ты обожаешь этот задрипанный городок. Разумеется, ты его любишь, но это не самое главное. По всему выходит, что еще больше ты любишь побеждать. И терпеть не можешь проигрывать – с чем тебя и поздравляю. Если бы ты просто хотел защитить свой ненаглядный Ехо, тебе не пришло бы в голову, что Угурбадо нужно не просто быстро и качественно убить, а именно разорвать на кусочки. Это была очень личная месть, Макс, ты не находишь?

– Вы знаете меня лучше, чем я сам. Наверное, вы правы. Теперь я понимаю, что это была даже не «личная месть» – скорее уж чистой воды выпендреж. Кажется, я решил показать всему миру, что никто не смеет отнимать у меня то, что я, такой грозный и прекрасный, хочу оставить при себе. Наверное, могущество понемногу начинает кружить мне голову. Раньше мне скорее захотелось бы забиться в темный угол и горько заплакать, чем рвать кого-то на кусочки, а теперь… В какой-то момент я жалел только об одном: что не могу позволить себе роскошь сделать это собственноручно.

– Ого, сэр Вершитель показывает зубки, – ехидно протянул Лойсо.

Впрочем, мне показалось, что в его глазах было сочувствие.

– Ладно, пошли, поплачем над телом Угурбадо, – наконец сказал он. – Кстати, Макс, ты еще не догадываешься, почему он предпочел ожить именно в этом месте?

Я покачал головой и начал спускаться по пологому склону холма. Внезапно меня осенило.

– Он хотел, чтобы вы его убили прежде, чем он сам умрет от этой заразы, так? И тогда Угурбадо снова смог бы вернуться к жизни, да еще и обзавелся бы могуществом самого Лойсо Пондохвы! Потом он объявился бы в Ехо, и нам всем тут же приснился бы полный конец обеда, как любил выражаться один мой старый приятель. Ох, ничего себе!

– Он умница, правда? – усмехнулся Лойсо. – Наш Угурбадо тоже очень не любит проигрывать. Хотя, казалось бы, мог привыкнуть. В конце концов, он только этим всю жизнь и занимался. Но печальный опыт не укротил его дух. Мне нравятся неукротимые люди, Макс. Ну, скажем так, они в моем вкусе.

– И все же вы не выполнили его просьбу.

– Ага. Я подумал, что если уж мне приходится выбирать, кому из вас оказать услугу, лучше уж оказать ее тебе, сэр Вершитель. Я, знаешь ли, очень расчетлив.

– По всему выходит, что так, – согласился я. – Вы сделали мне роскошный подарок, Лойсо. И одним спасибо тут не обойдешься.

– Вот именно. Между прочим, Угурбадо обещал мне устроить у вас хороший апокалипсис, совершенно в моем вкусе. Впрочем, он и так собирался это сделать – скорее для собственного удовольствия, чем ради моей улыбки… А вот и мой несчастный друг. Кажется, мы с тобой еще успеем с ним попрощаться.

Дела Угурбадо были так плохи – дальше некуда. Огромный изжелта-белый скелет – все, что осталось от великана, – неподвижно лежал в луже темной слизистой жидкости, быстро густеющей в невыносимо горячем воздухе. Останки карлика – почти целая голова, беспомощно болтающаяся на истаявшем туловище, – корчились на земле. Парень предпринимал бессмысленные попытки подняться на ноги, которых у него уже не было. Впрочем, его страдания не вызвали у меня ни малейшего сожаления. Откровенно говоря, я был совершенно счастлив, когда заглянул в его искаженное от ужаса лицо.

– Ну и как тебе нравится такая смерть, «мумуся»? – я выплюнул эти слова с упоительным восторгом победителя.

– Твоя жизнь понравится тебе не больше, – почти беззвучно пообещал Угурбадо. – Я уже не одну дюжину раз проклял тебя, гаденыш, а мои проклятия не умрут вместе со мной. Уж на это-то у меня хватит…

Рот Угурбадо искривился, потом его губы стали сгустком мокрой слизи, которая тонкой струйкой стекла на землю. Больше он ничего не сказал – у него уже не было возможности произносить слова.

– Да уж, прощальная речь могла бы быть и поцветистее. Еще минуты две-три, и все, – тоном опытного врача сказал Лойсо. Он положил руку мне на плечо. – Пошли отсюда, сэр Макс. Надеюсь, ты не собираешься мочиться на его могилу? И не переживай насчет проклятий. Это пекло принадлежит только мне, чужие слова тут не имеют силы. Ничего с тобой не случится. Конечно, ни одна человеческая жизнь не обходится без неприятностей, думаю, что и твоя не исключение, но…

– Хорошо, если так, – улыбнулся я. – А то в последний момент мне показалось, что он все-таки нашел способ оставить за собой последнее слово.

– Ну, разве что слово, – пожал плечами Лойсо. – Впрочем, последнее слово всегда за тем, кому удалось остаться в живых. Да, и кстати о живых. Я думаю, ты должен отправиться домой. Угурбадо умер – что тебе еще здесь делать?

– Говорить вам спасибо, например. Часа три кряду. Впрочем, эта грешная жара уложит меня на лопатки гораздо раньше.

– Вот именно. Кроме того, мы уже договорились, что простым спасибо ты от меня не отделаешься.

– Да не собираюсь я от вас отделываться, – я беспомощно посмотрел на Лойсо. – Вы сами прекрасно знаете, что я уже давным-давно хочу отпустить вас на свободу. Не в качестве платы за давешнюю услугу – за такое вообще невозможно расплатиться! – а просто потому, что ненавижу, когда бабочек насаживают на булавки. Бабочки должны летать. Это одна из немногих дурацких правд, за которые я готов драться до последнего с кем угодно – хоть с сэром Джуффином Халли, хоть с собственной тенью.

– Я знаю, Макс, – мягко сказал Лойсо. – Именно поэтому в свое время и решил с тобой подружиться. Когда-нибудь ты отпустишь меня на свободу. Не сегодня, так через сотню лет. Я, знаешь ли, уже научился ждать.

– Зато я этому до сих пор не научился, – яростно прошептал я и почти бегом рванул наверх.

Сделал последние несколько шагов, которые отделяли меня от вершины. Кое-как перевел дыхание и уселся на землю, уставившись на унылую долину между нежноочерченными пологими холмами. Меня завораживало это царство золотисто-желтого цвета. Сухая трава тихо шелестела на горячем ветру, кроме нее здесь не было ничего – ни деревьев, ни кустов, ни воды, ни жилых строений. Только неподвижный океан выжженной травы под ослепительно белым небом, на котором я никогда не видел солнца.

– Сейчас я попробую спуститься с холма по своей тропинке, как всегда делаю, когда хочу проснуться, и посмотрю, что будет, – наконец сказал я. – Правда, на этот раз я забрел к вам не во сне, но… Не думаю, что это действительно имеет значение.

– Для тебя, возможно, и не имеет, – согласился Лойсо. – А, собственно, с какой стати ты мне докладываешься?

– Хочу, чтобы вы составили мне компанию. Понятия не имею, чем это все закончится, но вы же любите всякие дурацкие эксперименты?

– Жить без них не могу, – усмехнулся он. – Но разве я не говорил тебе, что могу спускаться с этого холма только по тому склону? – Он кивнул в ту сторону, откуда мы только что пришли, потом мрачно добавил: – И в конце моего пути никогда нет ничего новенького.

– Что-то в этом роде вы мне действительно когда-то говорили, – согласился я. – Но вы же еще ни разу не пробовали прогуляться в моем обществе. Знаете, у меня сейчас такое странное настроение, мне уже ничего не хочется, даже возвращаться домой – какая разница, где находиться? И что будет с вами, мне тоже до лампочки. По-моему, самое время совершать невозможное. Сейчас у меня все получится.

В его глазах мелькнуло восхищенное понимание, он подал мне руку и легко, словно я ничего не весил, помог подняться с земли.

– Ну, если уж ты приглашаешь, сэр Вершитель, почему бы не прогуляться. Пошли.

– Держитесь у меня за спиной, ладно? И постарайтесь наступать на мои следы, – попросил я. – Не знаю уж зачем, но так надо.

– Ишь, раскомандовался, – фыркнул Лойсо. Но тут же послушно отступил за мою спину. Вот и молодец.

Стоило нам сделать несколько шагов по едва различимой тропинке, вытоптанной моими собственными ногами среди сухой рыжеватой травы, и мне в лицо ударил первый порыв ураганного ветра. Точно такой же ветер однажды уже свалил меня с ног – в тот раз я тоже попытался вывести Лойсо из этого местечка. Впрочем, довольно вяло попытался.

– Вот видишь, – безмятежно сказал Лойсо. – Тебе придется придумать что-нибудь более экстравагантное, Макс. Самое простое решение не всегда самое верное.

Я повернулся было к нему, чтобы обсудить сложившуюся ситуацию, и вдруг расхохотался – меня осенила совершенно дикая идея. Вопреки рассуждениям Лойсо, она была еще более примитивной, чем предыдущая. Я решил не тратить время на объяснения, а просто провел левой рукой вдоль его тела, снизу вверх, как учил меня в незапамятные времена великолепный Шурф Лонли-Локли. Сэр Лойсо Пондохва исчез, как ему и было положено. Теперь его тело, такое крошечное, что при случае парень вполне мог бы получить по морде от какого-нибудь разбушевавшегося микроба, помещалось между большим и указательным пальцами моей верхней конечности.

Ветер тут же утих, словно его никогда не было. Все правильно, когда человек становится настолько маленьким, он больше не принимается в расчет. В противном случае я бы не смог пронести на Темную Сторону своих мертвых ассистентов – туда и большинство живых не может пройти.

– Извините, Лойсо, – весело сказал я, глядя на свой кулак. – Оказывается, я с самого начала мог это сделать. Но мне и в голову не приходило, что все может оказаться настолько просто.

А потом я почти вприпрыжку понесся вниз по склону холма. Через несколько секунд понял, что мне следует закрыть глаза, чтобы видимый мир не мешал проявиться невидимому. А еще миг спустя почувствовал, что земля стремительно уходит из-под ног, и с удивлением услышал собственный голос: я нахально орал, что хочу оказаться хоть где-нибудь, лишь бы не было больно падать. Судя по всему, я совсем рехнулся.

Но дело было сделано. Меня принял Хумгат – Коридор между Мирами – невероятное, совершенно пустое место, где нет абсолютно ничего, даже меня самого в каком-то смысле там не было. Вот уж где мне действительно не светило разбить коленку – падать здесь тоже абсолютно некуда.

Невозможно объяснить, что такое Коридор между Мирами, – личный опыт тут не помощник, скорее наоборот. Чем чаще оказываешься в этом непостижимом местечке, тем лучше понимаешь, что никогда не сможешь рассказать о нем людям, которые там не бывали. Я все еще сам поражаюсь тому, что какая-то часть меня способна ориентироваться в этом иррациональном пространстве. С самого начала я знал, какому из Миров могу позволить забрать себя, какой из сияющих точек, мельтешащих перед моими глазами, должен помочь вырасти и заслонить все остальное, чтобы мои ноги утонули в пушистых одеялах, которых до сих пор полно в моей спальне на улице Старых Монеток, хотя там уже давным-давно никто не спит.

Я перевел дух и огляделся. В спальне было темно и безлюдно. Тусклый экран телевизора, вдумчивому созерцанию которого обычно посвящал свой досуг очарованный чудесами кинематографа сэр Джуффин Халли, в настоящий момент мог предъявить миру лишь мое искаженное отражение и ничего больше.

Я устало опустился на одеяло, достал из кармана Мантии Смерти очередную сигарету, закурил и попытался осознать, что оказался дома. Через несколько секунд я кое-как поверил в реальность происходящего и задумался, что следует сделать раньше: встретиться с Джуффином или разобраться со своей контрабандой. Все-таки у меня в пригоршне был спрятан сам Лойсо Пондохва, чье имя до сих пор заставляет содрогаться не только впечатлительных горожаночек младшего школьного возраста, но и ребят покруче – того же Великого Магистра Нуфлина например. Кто бы мог подумать, что в один прекрасный день я сам доставлю в Ехо это сокровище.

Я не был уверен, что Джуффин придет в восторг от моей выходки. С другой стороны, я вовсе не намеревался торжественно вытряхивать Лойсо на письменный стол шефа.

Вообще-то я с самого начала должен был подумать о том, что собираюсь сделать со своим другом Лойсо, только что благополучно совершившим побег из своего личного, тщательно скроенного, по размеру пригнанного ада, куда его в свое время надежно упрятал удачливый Кеттарийский Охотник. Мне, конечно, следовало отпустить его на свободу, но в каком-нибудь другом Мире. Где угодно, только не в Ехо! И ведь подумать только, всего несколько минут назад у меня был роскошный выбор. Странствуя через Хумгат, я мог открыть любую Дверь, ведущую в незнакомый Мир, но почему-то сразу поперся домой. Наверное, просто слишком устал.

Дело кончилось тем, что я изобрел очередной компромисс: решил, что сначала должен послать зов Джуффину, узнать, что творится в Ехо, а уже потом думать о том, как мы с Лойсо будем жить дальше. Я здорово надеялся, что шеф не свалится мне на голову для того, чтобы провести тщательный таможенный досмотр моего опасного багажа.

«Я вернулся, Джуффин, – сообщил я. – Скажите сразу, что с Ехо? Эпидемия закончилась?»

«Что касается эпидемии, она закончилась еще в начале лета. Точнее, на следующий день после того, как ты ушел на Темную Сторону. Так что с Ехо уже давным-давно все в порядке, – ответил Джуффин. Немного помолчал и спросил: – Макс, ты знаешь, что уже конец осени? Где тебя все это время носило?»

«Везде понемножку. Вообще-то по моим внутренним часам прошло гораздо меньше суток. Ну да ладно, хорошо хоть не выяснилось, что я вернулся через тысячу лет».

«Да, неплохо».

Джуффин снова замолчал, а через несколько секунд я услышал его легкие шаги на лестнице, ведущей в спальню.

У меня душа ушла в пятки. Можно было подумать, что снизу поднимается моя мамочка, а я тут курю, да еще и сижу в сапогах на кровати.

– Только не падай в обморок, – улыбнулся шеф, останавливаясь на пороге. – Мне нет дела до ваших… скажем так, до твоих тайн. Я воспользовался Темным Путем не для того, чтобы ловить тебя на горячем, а чтобы поскорее поздороваться. Человек, который спас столицу Соединенного Королевства, имеет право на торжественную встречу.

– А я ее действительно спас?

– Действительно, – подтвердил Джуффин. – Идем вниз, поболтаем. Потому что здесь мне хочется смотреть кино, а не разговаривать с тобой.

– Кино гораздо интереснее, – согласился я. – Боюсь, я сейчас тот еще собеседник.

– Ничего, меня вполне устраивает.

В гостиной он усадил меня в кресло напротив окна и жестом фокусника отдернул занавеску. За окном был пасмурный день, немного туманный, как это часто бывает в Ехо в конце осени. Мимо неторопливо прошли две женщины в ярких цветастых лоохи. Одна что-то возмущенно доказывала, размахивая руками, другая насмешливо улыбалась и качала головой.

– Смотри, Макс, – с улыбкой сказал Джуффин. – Тебе понравились эти леди? И никаких трупов на тротуарах, никаких обезумевших калек. Все лавки и трактиры открыты, газеты выходят, блистательный господин Екки Балбалао каждый вечер поет в Королевском театре. А если на закате ты захочешь проехаться по Старому Городу до площади Зрелищ и Увеселений, непременно угодишь в затор – словом, все как раньше.

– Совсем как раньше? – недоверчиво переспросил я.

– Можешь себе представить. За первые четыре дня эпидемии умерло около двадцати тысяч человек. Потом ты взялся за дело, убил Угурбадо, и проклятие анавуайны уснуло. Надеюсь, навсегда. Мы смогли вылечить почти всех, кто успел заболеть, но еще не умер – их было не так уж много. Конечно, двадцать тысяч мертвых – большая беда, но в таком огромном городе, как Ехо, это не слишком заметно. Ох, Макс, я и не надеялся, что мы выйдем из этой передряги с такими ничтожными потерями!

Джуффин внезапно умолк, помрачнел, подошел ко мне и уселся на подлокотник моего кресла. Положил руку мне на плечо, хотел что-то сказать, потом передумал и отвернулся.

– Что-то не так? – насторожился я.

– Все не так, – яростно сказал шеф. – Сижу тут с тобой, рассказываю, как все замечательно… Извини, мальчик, я просто не знал, с каких новостей следует начинать – с хороших или с плохих. И почему-то решил, что следует начать с хороших.

Мир вокруг меня стремительно расползался на клочки цветного тумана. Откуда-то издалека донесся голос – только потом я понял, что он принадлежал мне самому.

– А что, есть и плохие новости? – спрашивал этот странный чужой голос. Можно подумать, требовались какие-то дополнительные уточнения.

– Есть. Правда, только одна, но… В общем, леди Теххи больше нет в Ехо.

– Она умерла от этой дряни?

Джуффин покачал головой.

– Нет, Макс. Она просто уехала.

– Но Теххи не может удаляться от Сердца Мира, – возразил я. – Она говорила мне, что умрет, если уедет достаточно далеко.

– «Умрет» – не совсем то слово, которое уместно в данном случае. Ты же видел ее братьев? Дети твоего приятеля Лойсо Пондохвы не умирают, как обычные люди, – мягко сказал Джуффин.

– Но… Это уже случилось, да?

Сам не знаю, каким образом мне удавалось выговорить хоть что-то. Я уже не чувствовал своего лица, губы не повиновались приказам, словно бы мне впрыснули несколько лошадиных доз новокаина.

– Да, – эхом откликнулся Джуффин. Немного помолчал и добавил: – Теххи действительно не умерла, Макс. Просто стала чем-то другим. Легким, как ветер, призрачным существом, открытым для всех чудес Вселенной.

– Но для меня ее уже нет.

– Да, для тебя ее уже нет. Но могло быть и хуже. Помнишь, когда-то я тебе уже говорил: «не моя девушка» – это звучит довольно неприятно, но все же гораздо лучше, чем «мертвая девушка». А Теххи не умерла. Во всяком случае, не так, как умирают люди.

– Да, – равнодушно согласился я. Немного посидел, тупо уставившись в одну точку, потом понял, что так не годится, и попросил: – Джуффин, вы не могли бы немножко привести меня в порядок? Что-то я совсем не соображаю.

– Так даже лучше. Ну зачем тебе сейчас соображать, скажи на милость?

– Мне нужно соображать. Я хочу ее увидеть. Просто убедиться, что она еще хоть каким-то образом есть. Да, я видел ее братишек-призраков и не раз слышал от Теххи, что с ней когда-нибудь случится то же самое, но этого недостаточно. Я слишком устал, и у меня нет сил верить и надеяться. Мне нужно знать наверняка.

– Хорошо, если ты так решил – пожалуйста. Мне не жалко.

Джуффин спрыгнул с подлокотника моего кресла, положил руку мне на затылок – я содрогнулся от ледяного прикосновения его ладони – и внезапно сжал пальцы с такой чудовищной силой, словно собирался раскрошить в пыль мой бедный череп.

У меня в глазах окончательно потемнело, жалкие остатки ощущений, худо-бедно связывавших меня с реальностью, померкли, а потом мир вернулся ко мне – такой сокрушительно великолепный и яркий, словно до сих пор я смотрел на него через несколько слоев полупрозрачной марли и только сейчас мне разрешили узнать, каков он на самом деле.

– Спасибо, Джуффин, – изумленно сказал я. – Вообще-то вам следовало бы ежедневно проделывать со мной эту процедуру.

– Нельзя, – вздохнул он. – Во-первых, это Белая магия семьдесят четвертой ступени – самое радикальное средство для того, кому позарез приспичило прийти в себя. Если бы здесь был наш сэр Шурф, он бы непременно рассказал мне, что за такие штучки полагается провести пару дюжин лет в Холоми. И потом, этот фокус заставляет человеческое тело стареть. Один-то раз можно, не такая уж великая потеря, если ты станешь на несколько лет старше. Но больше нельзя.

– Нельзя так нельзя.

Я обхватил голову руками, силясь понять, что мне теперь следует делать. Какие-то дикие идеи сменяли одна другую с такой скоростью, что я не успевал ухватиться за их вертлявые хвостики.

– Знаешь, сэр Макс, тебе, конечно, совсем не до того. Но, по-моему, для начала тебе следует что-нибудь съесть, – сочувственно сказал Джуффин.

– Следует, наверное. Но мне пока не хочется выходить на улицу.

– А это и не требуется. Неужели ты действительно до сих пор думаешь, что фокусы с извлечением еды из ниоткуда доступны только тебе и этому зануде Мабе? – улыбнулся шеф.

Он немного пошарил под столом и извлек оттуда поднос, уставленный многочисленными кувшинчиками и горшочками.

Нельзя сказать, что я действительно ел – скорее уж просто механически погружал в себя пищу, не чувствуя ни вкуса, ни насыщения.

– Как вы думаете, уже достаточно? – спросил я Джуффина, когда понял, что устал пережевывать.

– Тебе виднее.

Я равнодушно пожал плечами.

– Ну, будем считать, что достаточно. Джуффин, это ничего, если я еще ненадолго уйду? Я понимаю, что меня и так не было Магистры знают сколько, но толку от меня сейчас все равно никакого.

– Ты можешь поступать, как считаешь нужным. Мне не слишком хочется, чтобы ты снова исчезал неизвестно куда, но если тебе кажется, что так надо…

– Я и сам не хочу исчезать неизвестно куда, – вздохнул я. – Но мне нужно найти Теххи. Если я ее увижу, я смогу жить дальше и думать, что она просто куда-то уехала. И самое главное, я знаю, где ее искать.

– Правда? – удивился Джуффин.

– Надеюсь, что так. В свое время я сделал ей один странный подарок. Когда я был в Кеттари, Махи дал мне камень – так называемый ключ, который должен был помочь в любой момент добраться в новорожденный Мир, центром которого стал Кеттари. Но потом я с вашей легкой руки научился ориентироваться в Коридоре между Мирами и решил, что ключ мне уже без надобности. Я и без амулетов могу попасть, куда захочу. Так что я отдал камешек Теххи. Мне хотелось, чтобы она хоть когда-нибудь увидела чудесный городок из моих детских снов, который появился в горах возле Кеттари после того, как я там прогулялся. Помню, что толкнул какую-то безумную, лирическую речь – дескать, делаю этот подарок не ей, а облачку серебристого тумана, в которое она рано или поздно превратится. Тогда мне было приятно думать, что когда-нибудь очаровательное привидение неторопливо прогуляется по улицам приснившегося мне городка и его серебристые губы сложатся в улыбку, похожую на мою собственную. Только мне и в голову не приходило, что это может случиться так скоро.

– Ну, если так, у тебя действительно неплохие шансы найти ее именно там, – согласился Джуффин. – Теххи была очень привязана к тебе, а возможность продолжить свое существование в Мире, который ты сам помогал создавать – это не просто лучше, чем ничего, это гораздо лучше, чем все остальное. Ладно, сэр Макс, если собираешься уходить, делай это сейчас, пока ты в хорошей форме. И имей в виду, я очень хочу, чтобы ты поскорее вернулся.

– Я тоже. Наверное.

Я поднялся, подошел к лестнице, с равнодушным удивлением отметил, что в комнате уже почти совсем темно. Остановился на первой ступеньке и повернулся к шефу.

– Я вернусь, Джуффин, – твердо пообещал я.

– Я знаю. Ехо – твое любимое наваждение, мальчик. Без него ты не можешь обходиться. По крайней мере, пока не можешь.

– Наваждение?

Джуффин кивнул, посмотрел на меня с лукавой, недоброй улыбкой, скрестил руки над головой и с силой развел их в стороны. Моя гостиная исчезла, исчезла и улица за окном. Сам Джуффин стремительно растаял, как сосулька, опущенная в кипяток. Ступенька под моими ногами все еще существовала, но ее край был таким неровным, словно внезапно окружившей меня пустоте удалось ее надкусить. Я судорожно хватал ртом воздух, которого, кажется, тоже больше не было… А потом все вернулось – так внезапно, словно меня разбудил бесцеремонный грохот будильника.

– Есть разные потери, Макс.

Голос Джуффина в тишине сумерек показался мне громом небесным. Шеф снова был здесь. Сидел на подлокотнике кресла и внимательно смотрел на меня.

– Ты ведь понял меня, сэр Вершитель? – спросил он. – Я не ошибся?

– Наверное я вас понял. Но эта мудрость мне пока не по зубам, Джуффин. Вряд ли я смогу применить ее на практике. Не сейчас.

– Поживем – увидим.

Он ослепительно улыбнулся, встал и вышел на улицу.

Я остался один. Закрыл глаза, на ощупь поднялся наверх и распахнул дверь в спальню. Только теперь за этой дверью меня ожидала пустота Коридора между Мирами. Я нырнул туда, как ныряют в холодную воду – не потому, что хочется, а потому, что пляжный сезон уже открыт.

Впрочем, по сравнению с показательным сеансом внезапного исчезновения всего на свете, который только что устроил для меня Джуффин, неописуемая пустота Хумгата была почти уютной.

А потом я вдруг понял, что уже иду по широкой дороге. Вне всяких сомнений, это была та самая дорога, по которой мы с Шурфом Лонли-Локли когда-то уезжали из Кеттари.

Здесь была ночь. Зеленый диск луны, почти идеально круглый, услужливо поливал землю под моими ногами холодным мятным сиропом. В нескольких метрах от меня маячила посадочная площадка канатной дороги, а впереди… Город в горах, дивный, почти безлюдный город из моих снов, по узким улочкам которого я так хотел прогуляться с Теххи. Это были силуэты его массивных домов и хрупких, почти игрушечных башенок и белый кирпичный дом на окраине, на крыше которого даже в безветренную погоду крутится флюгер в форме попугая. Этот фантастический безымянный город был уже близко, и мне следовало воспользоваться канатной дорогой, единственным транспортным средством, которое могло меня туда доставить.

Я забрался в медленно проплывающую мимо кабинку и только тут вспомнил, что еще так и не выпустил Лойсо – очень мило с моей стороны, конечно. Я поспешно встряхнул кистью, и сэр Лойсо Пондохва мертвой хваткой вцепился в хрупкий поручень, чтобы удержаться на ногах. А потом он изумленно уставился на меня.

– Куда это ты меня затащил, Макс?

– В одно замечательное место. Когда-то оно мне снилось, а теперь это – кусочек почти настоящего Мира. Кстати, недалеко отсюда находится Кеттари.

– Который я когда-то собственноручно стер с лица земли, – усмехнулся Лойсо. – Разумеется, хитрец Махи тут же нашел способ вернуть себе свою любимую игрушку. Впрочем, все к лучшему… Слушай, так тебе все-таки удалось вытащить меня из той грешной дыры?! До меня даже не сразу дошло.

– Удалось, как видите, – равнодушно согласился я. А потом вежливо спросил: – Надеюсь, это было не слишком неприятно?

– Неприятно? О чем ты говоришь, Макс? Честно говоря, я до сих пор не понимаю, что ты со мной проделал и как тебе это удалось. Но никаких неприятных ощущений я при этом не испытывал.

– Вы будете смеяться, Лойсо. Или даже сердиться, – вздохнул я. – Вообще-то на вашем месте я сам вполне мог бы рассердиться – не знаю уж на кого! Я вытащил вас оттуда самым примитивным способом – уменьшил и спрятал в кулаке. Всего-то четвертая ступень Белой магии, элементарный фокус, которым пользуются при переноске тяжестей. Мне следовало бы выпустить вас раньше, но дома на меня обрушились такие новости… Наверное, наш приятель Угурбадо очень старался, когда меня проклинал. Вопреки вашим прогнозам, у него все-таки получилось.

– Может быть, я могу помочь? – неожиданно предложил Лойсо.

– Помочь?

В этот момент я на собственном опыте убедился, что надежда может причинить куда большую боль, чем ее отсутствие. Может быть, именно поэтому старый шериф Кеттари Махи Аинти именовал ее глупым чувством?

– Почему бы и нет? Скажи, что случилось, а там посмотрим.

– Теххи удрала из Ехо во время эпидемии. И, разумеется, умерла. Или не умерла – я так толком и не знаю, что происходит с вашими детьми после того, как они перестают быть живыми.

– Думаю, после этого они наконец-то становятся живыми, – задумчиво сказал Лойсо. – Так вот в чем дело… Ну да, у вас же был роман.

– Это был не просто роман. Скорее уж что-то вроде отношений вашего приятеля Угурбадо с его чудовищным Вторым. Я не мог без нее обходиться. И до сих пор не могу.

– Можешь, – мягко сказал Лойсо. – Конечно, тебе очень не хочется, но ты можешь. По большому счету, ты способен обходиться без чего и кого угодно.

– Вы – пас, да? – упавшим голосом спросил я. – Не будет никаких чудес и никакого хеппи-энда?

– Извини, но тут я действительно ничем не могу помочь. Я и сам не очень-то знаю, что это за существа – мои так называемые дети. Они не рождались, как положено рождаться людям, а просто каким-то образом появлялись в домах женщин, в чьем обществе мне случалось провести ночь. И, можешь мне поверить, вовсе не благодаря каким-то моим усилиям. Может быть, прекрасные леди слишком сильно хотели обзавестись моими наследниками – в качестве сувенира на память? Внешне наши дети всегда выглядели как самые обыкновенные младенцы, но этим их сходство с нормальными людьми, пожалуй, и ограничивается. Знаешь, некоторые чудеса гораздо легче совершить, чем понять. Долгое время я думал, что мои так называемые дети – просто наваждения. Впрочем, я до сих пор так думаю, только теперь не стал бы употреблять слово «просто».

– Почему именно наваждения? – спросил я.

Кажется, сегодня все сговорились свести меня с ума этим проклятым словечком.

– Потому, что они не похожи ни на людей, ни на другие известные мне существа. И еще потому, что они всегда соответствуют ожиданиям. Поэтому ты так привязался к Теххи – девочка полностью соответствовала твоим ожиданиям. Ни одна живая женщина не смогла бы так точно вписаться в рамки твоих представлений о единственном и неповторимом существе, рядом с которым ты можешь чувствовать себя счастливым и спокойным. Но по большому счету, ее никогда не было, Макс.

– Она была, – упрямо возразил я. – Человек или наваждение – неважно. Вы же сами неоднократно пытались выбить из меня глупую привычку выяснять, что происходит на самом деле, а что понарошку… Ладно, я с самого начала не рассчитывал, что вы действительно сможете мне помочь. Попытки оживить мертвого никогда не заканчиваются добром.

– Твоя правда. Вот если у тебя появятся какие-нибудь другие проблемы, имей в виду, я к твоим услугам. Ты действительно сделал для меня гораздо больше, чем один человек может сделать для другого.

– А я – не человек, я – Вершитель, – мрачно сказал я. – И кажется, постепенно начинаю понимать, в чем состоит разница. Да и вы сами… Не думаю, что вы имеете хоть какое-то отношение к тому мальчику, который когда-то родился у вашей мамы.

– Тоже верно, – ухмыльнулся Лойсо.

– Знаете, пожалуй, я вряд ли когда-нибудь стану просить у вас о какой-то услуге – просто потому, что у меня дырявая голова. Лучше давайте договоримся: если у вас еще не прошло желание организовать апокалипсис, вы не станете проделывать это на моей территории, ладно?

Я выдавил из себя улыбку, поскольку по законам жанра теперь полагалось улыбнуться – на прощание. Я не был уверен, что мы еще когда-нибудь увидимся. А если и увидимся, что с того? Я – величина непостоянная, поэтому еще вопрос, кто будет участвовать в этой гипотетической встрече.

– Как мило с твоей стороны столь своевременно напомнить мне о моем могуществе, – рассмеялся Лойсо. – Никаких проблем, сэр Вершитель. Даже если ты заведешь дурную привычку привязываться ко всякому Миру, куда тебя занесет твоя взбалмошная судьба, все равно во Вселенной вполне хватит места не только нам обоим, а еще нескольким дюжинам таких же психов.

– Всего нескольким дюжинам? – невольно удивился я.

– Ну да. Но на самом деле ребят вроде нас с тобой не так уж много. И вряд ли все они озабочены тем, чтобы поделить Вселенную, – утешил меня Лойсо.

Он открыл дверцу замершей над пропастью кабинки, сделал шаг в пустоту и взмыл в небо призрачным белым вихрем, а потом исчез, словно и не было никогда никакого Лойсо Пондохвы, Великого Магистра Ордена Водяной Вороны. Я вяло подумал, что упустил свой последний шанс выяснить, почему все-таки у его грозного Ордена было такое дурацкое название. А ведь когда-то мне действительно ужасно хотелось это узнать.

Через несколько минут и мне пришлось покинуть кабинку канатной дороги. Не бросаться очертя голову в пустоту, как это только что сделал великолепный Лойсо Пондохва, а просто сделать шаг и оказаться на вымощенном мелкими неровными камешками тротуаре.

Кабинка тихо скрипнула и медленно уплыла куда-то в темноту, а я нерешительно замер в начале узенькой кривой улочки, отлично знакомой мне с детства, с тех пор, когда редкие сны о блужданиях по этому волшебному месту были моей самой большой радостью. Впрочем, я гулял здесь и наяву. Тогда я еще не был знаком с Теххи. Кто бы мог подумать, что однажды я приду сюда, чтобы отыскать ее призрак – я уже и сам перестал понимать зачем.

Я еще немного потоптался на месте, пытаясь сообразить, как я буду ее искать, а потом решил, что мне надо пройтись. Нормальные люди думают головой, а я, судя по всему, ногами. По крайней мере, если меня и посещают порой удачные мысли, они предпочитают делать это на ходу.

Я не слишком хорошо помнил головокружительные подробности моей последней прогулки по этому удивительному городу, но все же сразу заметил, что с тех пор многое изменилось. В прошлый раз город показался мне почти пустым. Лишь изредка навстречу попадались одинокие прохожие. Они здоровались со мной странными гортанными голосами; я не был уверен, что понимаю их язык, и вряд ли решился бы протянуть руки навстречу их сияющим, легким ладоням.

Теперь город не был безлюдным, и его обитатели больше не казались задумчивыми привидениями. Нормальные живые люди. В их лицах мне то и дело мерещились знакомые черты – наверное, просто потому, что мне были очевидны и понятны вполне общечеловеческие эмоции, радости и заботы, наложившие на них отпечаток. Даже их просторные плащи были здорово похожи на наши угуландские лоохи, а капюшоны явно позаимствованы из гардероба шимарских горцев.

Чего я по-прежнему не понимал – как я буду искать невидимую тень Теххи? Среди этих людей, таких живых и бесстыдно настоящих, ей явно не было места.

Не то час, не то вечность спустя я устало присел за столик уличного кафе. Высокая, фантастически тоненькая девушка тут же поставила передо мной крошечную чашечку крепкого турецкого кофе, в нескольких сантиметрах над которой парило пушистое облачко сливок. Я вспомнил, что уже был в этой симпатичной забегаловке вместе с Шурфом Лонли-Локли. Мы пили здесь такой же густой, ароматный кофе, и эта очаровательная юная леди даже чмокнула меня в щеку на прощание.

Она была немного похожа на мою Теххи, поэтому оба сердца одновременно сжались от дополнительной порции боли.

– Что с вами? – встревожилась девушка.

– Ничего, милая, – я покачал головой. – Ничего.

Она с некоторым сомнением кивнула, но ушла. А на мое плечо опустилась легкая теплая рука. Прикоснулась и тут же поспешно отдернулась, словно обожглась.

Я обернулся, и земля ушла из-под ног: это была Теххи. Не облачко серебристого тумана, как я это себе представлял, а совершенно настоящая Теххи. По крайней мере, она выглядела точно так же, как прежде. Только что я ощущал ее прикосновение, а теперь – лишь тонкий аромат знакомых духов и теплого тела. Вполне достаточно, чтобы потерять голову.

– Не знаешь, как разыскать меня? Эх ты, Тайный сыщик!.. – с нежной усмешкой сказала она. Немного помолчала и добавила: – Плохо, что тебе так больно.

– Плохо, – согласился я. – Но выходит, ты действительно не умерла?

– Я – нет. Умерла только та девочка, хозяйка трактира «Армстронг и Элла». – Она немного помолчала, потом предложила: – Давай прогуляемся, Макс. Ты ведь всегда хотел погулять со мной по своему городу, я знаю. У нас не слишком много времени, но это лучше, чем ничего.

– Почему у нас нет времени?

– Потому что мне довольно трудно выглядеть таким образом, – улыбнулась она, проводя руками вдоль своего тела, укутанного в просторный плащ.

– А как ты выглядишь на самом деле?

Я почти не слышал своего голоса. Больше всего на свете мне хотелось заткнуться, обнять ее, зарыться лицом в мягкие серебристые кудряшки, но что-то заставляло меня оставаться неподвижным.

– Почти никак не выгляжу, – Теххи пожала плечами. – Во всяком случае, не думаю, что тебе удалось бы меня разглядеть. Разве что в темноте. И я вряд ли смогла бы поговорить с тобой. А ты, наверное, хочешь узнать, почему я сбежала из Ехо.

Я отчаянно помотал головой. Мне действительно было абсолютно все равно, почему она это сделала – какая разница! Совсем иные вопросы волновали меня сейчас.

– Неважно, я сама хочу, чтобы ты об этом узнал, – упрямо сказала Теххи.

– Ладно. Тогда давай действительно пройдемся, если ты не передумала. – Я поднялся со стула и вопросительно посмотрел на нее: – Можно я возьму тебя за руку?

– Можно. Только не очень долго, ладно? – Она беспомощно поморщилась. – Мне трудно объяснить, Макс. Просто мы теперь сотканы из совсем разных материй.

– Тогда не буду брать тебя за руку, – решил я и неторопливо зашагал по узенькой извилистой улочке.

Теххи шла рядом, но, судя по всему, я не мог позволить себе роскошь обнять ее хрупкие плечи, укутанные тонкой тканью плаща, – о большем я уже и не мечтал.

– Макс, я очень хочу, чтобы ты знал, почему я сломя голову удрала из Ехо, даже не дождавшись тебя, – наконец сказала она. – Откровенно говоря, у меня просто сдали нервы. Анавуайна – это, пожалуй, единственное, чего я по-настоящему боюсь. Вернее, боялась. Очень грязная, отвратительная болезнь. И она вполне могла убить меня по-настоящему. Я имею в виду, что умерла бы от нее, как умирают обыкновенные люди – навсегда. Ты ведь уже знаешь, что я не очень-то похожа на человеческое существо?

– Какая разница, – отмахнулся я.

– Для тебя – никакой, я знаю, – улыбнулась она. Потом нахмурилась и опустила голову. – Макс, я смогла выдержать всего два дня. Я сидела в своем подвале, ждала тебя, пыталась убедить себя, что ты вернешься и все будет хорошо. Но в конце второго дня я почувствовала, что эта дрянь скоро до меня доберется. В последние годы я была слишком счастлива, и это не пошло мне на пользу. От моего прежнего могущества почти ничего не осталось.

– Жаль, – вздохнул я. – Если бы я знал, я бы постарался сделать тебя несчастной. С другими девушками мне это в свое время пару раз удавалось.

– Ну, положим, со мной у тебя ничего не вышло бы. Чтобы сделать меня несчастной, тебе пришлось бы умереть. Иные способы недостаточно эффективны, – Теххи тихо рассмеялась и покачала головой. – Словом, на рассвете третьего дня этой грешной эпидемии я покинула подвал, оделась и положила в карман лоохи волшебный камешек, твой подарок. Я решила разыскать город, который родился из твоих снов, – если уж у меня не хватало мужества остаться в Ехо и дождаться тебя самого. Я взяла твой амобилер, отвезла в Мохнатый Дом Эллу и Армстронга. Сказала девочкам, что собираюсь запереться в подвале, а котят надо кормить, так что они ничего не заподозрили. А потом я села в амобилер и поехала дальше, в направлении ворот Кагги Ламуха.

– А когда я вернулся и прислал тебе зов, тебя уже не было в Ехо? Ну да, меня легко провести, я не так силен в Безмолвной речи, чтобы определить, где находится мой собеседник. То-то мне становилось так муторно после наших разговоров! Но почему ты сразу не сказала, что происходит?

– Я не хотела говорить тебе правду. К тому моменту ты уже ничем не мог мне помочь. Даже если бы ты отправился за мной и попробовал что-то исправить, вышло бы только хуже. После того как ты прислал мне зов и сказал, что вернулся, мне пришлось остановиться в какой-то дрянной гостинице на границе Угуланда и графства Шимара, чтобы ты мог поговорить со мной, если захочешь. Мои дела к тому времени были совсем плохи – в том смысле, что тело не желало сохранять человеческую форму. Если бы я поехала дальше, уже через несколько часов окончательно стала бы существом, с которым невозможно поддерживать Безмолвную связь, – таким, как сейчас. Я сидела в этой грешной гостинице и старалась сохранить в себе остатки прежней человеческой жизни, пока ты не сказал, что снова уходишь на Темную Сторону. Я не хотела, чтобы ты знал, что меня больше нет. Зачем? Тебе было бы еще хуже, чем сейчас, потому что тогда ты думал, что Ехо больше никогда не станет тем городом, который ты любил. Теперь у тебя нет только меня, а тогда ты бы мог решить, что у тебя вообще ничего не осталось.

– Мог бы, – согласился я. – Если честно, я и сейчас так думаю.

– Но это быстро пройдет, – мягко сказала она. – Гораздо быстрее, чем ты думаешь. Можешь мне поверить, Макс, я знаю тебя гораздо лучше, чем ты сам. Особенно теперь.

– Может быть.

Я вдруг понял, что у меня уже не осталось сил еще куда-то идти, и уселся прямо на краю тротуара. Теххи устроилась рядом. Мимо прошла какая-то симпатичная парочка. Я проводил их удивленным взглядом: эти ребята были такие настоящие! Наверное, куда более настоящие, чем я сам.

– Когда я был здесь в последний раз, этот город напоминал смутный сон, – сказал я Теххи. – А теперь он, кажется, совсем ожил. Или мне мерещится?

– Нет, все так и есть. Еще недавно этот город был только тенью, а скоро ничем не будет отличаться от множества других населенных мест. Хотя все-таки будет. Твой город – самое лучшее место во Вселенной! Ты был абсолютно прав, здесь всегда царит твое настроение. Бродить по этим улицам – даже лучше, чем просто находиться рядом с тобой. А парк за городом – самое волшебное место, какое мне когда-нибудь доводилось видеть. Там притаились невероятные чудеса – и не только твои…

– Выходит, я действительно сделал тебе хороший подарок? – печально улыбнулся я.

– Это правда. Самый лучший из возможных и невозможных даров. Знаешь, меня теперь ничто не привязывает ни к этому месту, ни к какому-то еще. Я могу оказаться, где пожелаю. Даже самым опытным путешественникам через Хумгат не снились те чудеса, которые видели мои глаза за это короткое время. И все же я всегда возвращаюсь на эти узкие улицы. Я не знаю слов, чтобы описать, как мне тут хорошо. И мне пока не хватает могущества, чтобы позволить тебе это почувствовать. Как несправедливо!

– Что несправедливо? – удивленно переспросил я.

– Мне теперь очень хорошо, Макс. Мне хорошо, а тебе плохо. И я ничего не могу исправить. Я даже не могу оставаться рядом с тобой. Еще немного, и я исчезну, а тебе опять будет больно. Все это ужасно несправедливо!

– Не так давно мне пришлось убить одну милую леди – только потому, что у меня не хватило могущества ее вылечить, – сказал я. – И перед тем как умереть, она пыталась меня утешить, можешь себе такое представить? Так вот, она успела довести до моего сведения, что человеческая жизнь совершенно не соответствует нашим представлениям о справедливости. Она вовремя позаботилась о моем образовании, теперь я знаю, что такого экзотического блюда, как справедливость, попросту нет в дежурном меню… Впрочем, меня вполне устраивает тот факт, что тебе хорошо. Я, конечно, чрезвычайно завистлив, но с такой новостью уж как-нибудь смирюсь.

Теххи тихонько рассмеялась. Я посмотрел на нее и заметил, что ее тело стало почти прозрачным. Она уже исчезала, медленно таяла, как утренний туман.

– Можно я еще когда-нибудь приду тебя навестить? – спросил я.

– Может быть, я и сама когда-нибудь приду тебя навестить, – эхом откликнулась она.

Придвинулась поближе и вдруг обняла меня. Теперь ее прикосновение было похоже на дуновение теплого ветра. Неописуемо сладкая волна прошла по моему телу снизу вверх, а потом все закончилось – так быстро, что я не успел осознать: это было прощание.

Наконец я понял, что остался один. Поставил себя на ноги и велел идти – хоть куда-нибудь. Какая-то часть меня настойчиво твердила, что так надо.

Я до сих пор не помню подробностей моего возвращения. Просто в какой-то момент обнаружил себя возле посадочной площадки канатной дороги, сел в одну из кабинок, с облегчением прислонился затылком к холодному дереву обшивки и закрыл глаза.

Когда я их открыл, вокруг была безлунная ночь. Бархатно-черное небо искрилось какими-то незнакомыми созвездиями. Странно – когда я гулял по городу, там вовсю светило неяркое осеннее солнце, дело даже не шло к закату. Впрочем, может быть, эта канатная дорога была проложена вовсе не сквозь горные ущелья, а сквозь темноту вечной ночи?.. Я немного подумал об этом, а потом равнодушно пожал плечами – какая, к черту, разница? От меня не осталось почти ничего, даже мое знаменитое любопытство тихонько положило на стол прошение об отставке – я и не заметил, когда оно успело.

Я снова закрыл глаза и задремал. Мне снилось что-то бесконечно сладкое – в качестве компенсации за все, что случилось наяву, я полагаю.

– Э, нет, так не пойдет, коллега. Сколько можно болтаться между небом и землей?

Бодрый голос Махи Аинти прозвучал не в моем сознании, а наяву. Я открыл глаза и увидел, что он сидит напротив на узеньком жестком сиденье кабинки, которая действительно болталась между небом и землей – неподвижно замерла над пропастью, дна которой, вполне возможно, вовсе не существовало.

– Откуда вы здесь взялись? – сонно спросил я.

Махи лениво улыбнулся в рыжеватые усы и пожал плечами.

– Странный вопрос. А откуда ты сам здесь взялся, можешь мне объяснить?

– Не очень, – растерянно согласился я. – Нет, вообще-то могу, наверное, но это такая длинная и путаная история.

– Ну вот, у меня, считай, тот же случай. А если учесть, что на этот раз я решил встретиться с тобой вовсе не для чтения лекций…

– А для чего? – насторожился я.

– Представь себе, только для того, чтобы тебя разбудить, – усмехнулся Махи. – Ты выбрал не самое подходящее место для послеобеденного отдыха, коллега. Уснуть на границе двух Миров, еще толком не родившихся… Да уж, такое, пожалуй, способен учудить только ты! Вообще-то я мог не суетиться, благо шутник Мёнин упаковал в твою грудь очень хороший будильник. Еще немного, и тебе бы пришлось проснуться от куда менее приятных ощущений, чем мой голос.

– А мне очень понравилось здесь спать, – вздохнул я. – Не помню, что мне снилось, но так хорошо мне давно уже не было. Может быть, вообще никогда.

– Охотно верю, – кивнул он. – Но не все приятное полезно. И наоборот.

– Вы говорите как доктор, – улыбнулся я.

– Ты хочешь сказать – как знахарь? Ну, считай, что я – он и есть. Тем более что с тобой теперь возни не оберешься. Боюсь, мне придется еще и домой тебя провожать, как юную барышню после танцев. Вот ты уже проснулся, а эта грешная коробка все равно стоит на месте!

С этими словами Махи легонько похлопал по тонкой стенке нашего транспортного средства. Кабинка вздрогнула и медленно поползла куда-то вперед, в густую темноту ночи.

– Что, у меня неприятности? – равнодушно поинтересовался я.

– Ага, – подтвердил Махи. – Сон в таком месте никому даром не проходит, даже такому счастливчику, как ты. Могущества у тебя сейчас не больше, чем у какой-нибудь пожилой домохозяйки, которая даже камру толком сварить не может. О своих Смертных шарах, прогулках по Темной Стороне, странствиях через Хумгат и прочей ерунде в таком роде можешь забыть – на пару дюжин дней или даже лет. Я пока не знаю, с какой скоростью ты способен восстанавливать силы.

– Вообще-то я все делаю быстро.

Честно говоря, эта новость не произвела на меня никакого впечатления. Ну потерял я свое драгоценное могущество на какое-то время или даже навсегда – что с того?.. Совсем недавно мне пришлось выяснить, что бывают куда более серьезные потери.

Махи укоризненно покачал головой.

– При таком легкомыслии – и еще живой. Вот это, я понимаю, чудо!.. Ладно уж, давай руку, мы уже приехали.

– Руку-то зачем давать? Кажется, вы окончательно вошли в роль галантного кавалера, – усмехнулся я.

– А ты попробуй подняться самостоятельно, – предложил Махи.

Я попробовал и с удивлением обнаружил, что мои ноги превратились в два пакета студня, совершенно непригодного для передвижения в пространстве. Тем не менее, я стиснул зубы, мертвой хваткой вцепился в поручень и извлек из кабинки свое ополоумевшее тело, кое-как уговорил его твердо стоять на земле и торжествующе посмотрел на Махи – дескать, вот такие мы крутые!

– А ты упрямый, – отметил он. – Что ж, это неплохо, хоть и хлопотно. Ладно уж, полезай в амобилер. Подброшу тебя до границы. Не предполагал, что в ближайшее время буду заниматься такой ерундой, но с кем поведешься…

– А где амобилер? – растерянно спросил я.

– Где, где – сказал бы я тебе… Ладно уж, рифму можешь подобрать самостоятельно. У тебя за спиной, коллега, где же еще?

Как бы я ни выпендривался, а Махи все-таки пришлось собственноручно запихнуть меня в амобилер. Он уселся за рычаг, и мы поехали в сторону горизонта, туда, где сиял бледный зазор между ночью и утром.

Я свернулся клубочком на заднем сиденье. Спать мне не хотелось – только неподвижно лежать, вдыхая умиротворяющий запах старой кожаной обивки, и наблюдать, как небо над нами становится все светлее.

Примерно через час ко мне вернулась способность соображать. По крайней мере, я подумал, что сэр Махи, наверное, спас мне жизнь, или даже больше, чем жизнь. Так что следует немедленно сказать ему спасибо – как минимум.

– Дошло наконец? – весело спросил он. – Можешь не трудиться открывать рот, коллега, я и так знаю, что наконец-то собрался меня благодарить.

– Собрался, – слабо улыбнулся я.

– И это правильно. Впрочем, если ты действительно хочешь меня отблагодарить, лучше просто постарайся довести до конца начатое мною дело.

– Какое дело?

– Великое, – рассмеялся Махи. – Можно сказать, величайшее из моих дел. Доставь свою жалкую тушку в Ехо в целости и сохранности, приведи себя в порядок, не делай глупостей – просто спокойно подожди, пока к тебе вернутся силы и твое фирменное хорошее настроение, ладно? Да, и еще непременно причешись, это главное.

– Причесаться? Ну, для этого мне сперва потребуется обрести былое могущество.

Я невольно рассмеялся и сам удивился этому событию. Мне-то казалось, что я навсегда утратил способность так весело ржать по столь пустяковому поводу.

– Уже гораздо лучше, – одобрительно кивнул Махи. – Теперь я вполне могу доверить тебе рычаг этого ненадежного транспортного средства и попрощаться. Дальше ты и сам доберешься – мы уже в графстве Шимара, а не в каком-нибудь потустороннем местечке из тех, где ты любишь шляться в свободное от посещения трактиров время.

Он свернул к обочине дороги, поросшей жесткой синеватой травой, затормозил и вышел из амобилера.

– Спасибо, Махи, – смущенно пробормотал я.

– Да, кстати. Со мной не обязательно прощаться навсегда, – неожиданно рассмеялся Махи. – И вообще в этом вопросе наши с Джуффином мнения расходятся. Он всегда был такой суровый молодой человек. И такой мрачный!

– Ну уж мрачным-то он точно перестал быть, – возразил я.

– Не перестал, можешь мне поверить. Просто наконец-то научился это скрывать. И правильно сделал. Перебирайся за рычаг, коллега. Надеюсь, ты и сам понимаешь, что тебя ждут дома?

Я кивнул и перебрался на переднее сиденье. Тело, к счастью, вело себя вполне прилично. Я положил руку на рычаг, обернулся к Махи, но его уже не было.

– В последнее время все мои собеседники ни с того ни с сего куда-то исчезают, – вслух пожаловался я. – Может быть, это просто модно, а я не в курсе?

А потом я сосредоточился на дороге. У меня еще никогда не было столь веских причин ехать с максимально возможной скоростью и даже еще быстрее. Езда глушила боль, отвлекала меня от тоскливых размышлений и даже от необходимости помнить о самом себе. И потом, меня действительно ждали в Ехо. Этого было достаточно, чтобы оставаться живым, несмотря ни на что.

Поздним вечером я въехал под арку Ворот Кагги Ламуха. Вскоре пришлось сбавить скорость – в Ехо по-прежнему было полным-полно желающих неторопливо разъезжать по широким мостовым улиц Старого Города. Совсем недавно это вызвало бы у меня вполне объяснимое раздражение, но теперь я только радовался. По пустым улицам я уже накатался во время эпидемии, и мне не понравилось.

Я всей грудью вдохнул запах свежего ветра с Хурона, почувствовал на своих щеках мокрую пакость и решил: черт с ней, пусть будет. Небось высохнет по дороге.

А четверть часа спустя я шел по коридору Управления Полного Порядка. Я был совершенно уверен, что застану Джуффина в нашем кабинете.

Шеф действительно сидел в своем кресле, на его плече дремал нахохлившийся Куруш.

– Я вернулся, – лаконично сообщил я.

– Вижу, – кивнул Джуффин. Улыбнулся и гостеприимно похлопал по сиденью соседнего кресла: – Устраивай свою задницу, сэр Макс. Эта несчастная мебель совсем без нее истосковалась.

Я послушно уселся в кресло, открыл было рот и тут же снова его захлопнул. Мой болтливый язык внезапно объявил забастовку – а ведь стоило хотя бы поинтересоваться, сколько я отсутствовал на этот раз.

– Тебя не было всего трое суток. Так мило с твоей стороны, – Джуффин не стал дожидаться расспросов. – Не могу сказать, что прогулка пошла тебе на пользу, хотя… Пожалуй, без нее было бы гораздо хуже.

– Да, наверное, – согласился я. И удивленно сообщил: – Знаете, кажется, я наконец-то хочу жрать. Все-таки я на редкость примитивно устроен.

– И это – твое лучшее качество, – одобрительно заметил шеф.

Вскоре я с жадностью впился зубами в здоровенный кусок еще теплого пирога. Его божественный аромат свидетельствовал, что мадам Жижинда благополучно пережила эпидемию. Пожалуй, эта новость относилась к числу тех, которые должны были помочь мне наконец-то оценить тот удивительный факт, что я сам все еще жив.

– Кстати, очень может быть, что вы зря меня кормите. Махи считает, что от моего хваленого могущества ничего не осталось, – с набитым ртом сообщил я.

– Да я и сам вижу, – пожал плечами Джуффин. – На твоем месте я бы не слишком этому радовался. Через дюжину дней будешь в такой прекрасной форме, что никому мало не покажется.

– Всего через дюжину дней? – удивился я. – А Махи говорил…

– Считай, что он просто тебя припугнул, чтобы в будущем ты был осторожнее, – усмехнулся Джуффин. – Бедняга почему-то решил, будто тебя это проймет, – вот уж не ожидал от него такой наивности!

– Наверное, дело в том, что мы не так уж долго знакомы.

Я и сам не заметил, как начал улыбаться.

– Наверное, – согласился Джуффин.

Он поднялся с кресла, обстоятельно потянулся до хруста в суставах и вопросительно посмотрел на меня.

– Хочешь еще немного посидеть на моей шее, сэр Вершитель? Я вполне могу позволить тебе немного поспать на коврике у входа в мой дом.

– Это здорово, – обрадовался я. – Просплю там трое суток, а потом проснусь и попробую поверить, что попал в Ехо всего пару часов назад.

– Только не очень увлекайся, – рассмеялся шеф. – Сэр Лонли-Локли не переживет, если завтра выяснится, что ты понятия не имеешь, кто он такой.

– Главное, чтобы в Кодексе Хрембера не было статьи о наказании за утрату способности узнавать сэра Лонли-Локли. А то моя новая жизнь в этом прекрасном Мире начнется с отсидки в Холоми. – Я отчаянно зевнул: – Ну, где он, этот ваш коврик?

– У входа, – невозмутимо напомнил Джуффин. – Правда, туда еще нужно доехать.

По дороге я целеустремленно клевал носом, а оказавшись в хорошо знакомой спальне на первом этаже огромного особняка, отрубился как миленький, даже не успев поздороваться с Хуфом. Песик заблаговременно устроил засаду на моей подушке – судя по всему, он был ясновидящим.

Я так и не выполнил свою угрозу проспать трое суток, но сделал все, что мог – честно дрых почти до заката.

Когда я наконец-то проснулся, в спальне было почти темно: лучи заходящего солнца не могли пробиться сквозь густую листву вечнозеленых деревьев под окном.

«Ну наконец-то свершилось! – Джуффин прислал мне зов столь оперативно, словно подглядывал в замочную скважину. – Приводи себя в порядок и приезжай в Дом у Моста, – велел он. – Тут уже полно желающих ощупать твое бренное тело. Не знаю уж почему, но ребятам кажется, что они испытают неземное наслаждение от прикосновения к твоим священным мощам».

«А что, глядишь – действительно испытают, – согласился я. – Ладно, я сейчас умоюсь и приеду. Только имейте в виду, меня опять надо будет кормить».

«Вчера кормить, сегодня опять кормить. Все-таки ты жуткий зануда!»

Через полчаса я открыл тяжелую дверь, ведущую на нашу половину Дома у Моста. Оказалось, что этот незамысловатый факт вполне способен осчастливить как минимум шесть человек. Означенные счастливые люди решили, что меня необходимо заключить в дружеские объятия. На мой взгляд, они проделывали это не просто с энтузиазмом, но с некоторым остервенением. Джуффин не принимал участия в ритуальных издевательствах над моим телом, но и на помощь не спешил. Он созерцал зверства сидя в своем кресле. Кажется, это зрелище нравилось ему почти так же, как мультфильмы про Тома и Джерри.

Через несколько дней я с удивлением понял, что отсутствие Теххи не превратило мою жизнь в ад. Боль оставалась при мне, конечно. Мне не раз хотелось завыть, уставившись на зеленоватый ломоть ущербной луны, размозжить собственную башку о первую попавшуюся стену, вспороть себе брюхо, чтобы телесная мука хоть на миг заглушила душевную. Но, по счастью, между мной и рехнувшимся от горя беднягой Максом возник призрачный, но непроницаемый барьер. Каким-то образом у меня хватало отрешенности, чтобы ни на минуту не забывать, что его боль не имеет ко мне никакого отношения. Ну, скажем так, почти никакого.

Видимо Лойсо был прав, я действительно могу обходиться без чего угодно. И без кого угодно, если уж на то пошло.

Еще пару дней я прожил у Джуффина, который нянчился со мною, как опытный психиатр. Но однажды я обнаружил, что вполне способен уснуть в своих «царских покоях» – просторной спальне на третьем этаже Мохнатого Дома. Мои котята обрадовались этой перемене, во всяком случае, они тут же завели себе привычку забираться в мою постель. От их мурлыканья сотрясались стены, а моя боль уходила куда-то далеко – так далеко, что я не обнаруживал ее в своих сновидениях, и это было лучше, чем ничего.

Сестричек мой внезапный переезд тоже обрадовал. Я-то опасался, что мое присутствие их стеснит, но Хейлах и Хелви были довольны. Во всяком случае, они трогательно старались как-то согласовать свое расписание с моим ритмом жизни, чтобы хоть раз в день составить мне компанию за кружкой камры.

Впрочем, в нашей гостиной все время кто-нибудь околачивался. Как я понимаю, мои коллеги только и дожидались момента, когда я наконец-то переберусь в свой дворец, и там можно будет устроить что-то вроде комфортабельного филиала Тайного Сыска. Их постоянное присутствие помогало мне не забывать, что моя жизнь – самая невероятная и восхитительная штука, какие бы новые главы ни появлялись в списке невосполнимых потерь.

У меня завелись новые традиции. Когда выдавался свободный вечер – а в те дни это случалось с обнадеживающей регулярностью – я непременно выводил Друппи на прогулку по ближайшим кварталам. Сперва пес никак не мог поверить, что жизнь может быть настолько прекрасной, но я прилагал все усилия, чтобы последние сомнения вылетели из его лохматой головы. Коллеги с удовольствием составляли мне компанию – похоже, самолюбию господ Тайных сыщиков весьма льстила возможность пройтись по городу в обществе самой огромной псины в Соединенном Королевстве.

Особенно усердствовал Нумминорих. Он старался не пропускать ни одной прогулки и вообще не отходил от меня ни на шаг. Это оказалось очень кстати: у парня обнаружился настоящий талант выжимать из меня рекордное количество улыбок. Этот гений умудрился обставить даже Мелифаро, что, теоретически говоря, немыслимо.

Наш обычный вечерний маршрут пролегал мимо узкого двухэтажного дома, выложенного из крошечных рыжих кирпичиков. Можно было подумать, что его строили гномы. Когда я высказал это предположение, Нумминорих кивнул с самым серьезным видом.

– Очень может быть. Видишь это окно наверху? Людям такие ни к чему.

Я уставился вверх и обнаружил крошечное окошечко под самой крышей. Его размеры действительно наводили на мысль, что над планировкой дома потрудились гномы. Вряд ли в это окно можно было просунуть нормальную человеческую голову.

– Наверное, там сидит надутый, недовольный всем на свете гном и пьет камру, – предположил Нумминорих. – А почему бы и нет? В Ехо ежедневно обнаруживается какое-нибудь новенькое чудо.

– Он ест варенье, – подхватил я. – Маленький, недовольный всем на свете человечек просто обязан лопать варенье – банками!

– Но почему именно варенье? – поинтересовался Нумминорих.

– Не знаю. Просто мне так почему-то кажется.

В этот момент Друппи решил приветливо поздороваться с каким-то невезучим прохожим, и нам с Нумминорихом пришлось временно отвлечься от увлекательной беседы о гастрономических пристрастиях выдуманного гнома. Мы были вынуждены силой оттаскивать наше не в меру дружелюбное чудовище от его очередной симпатии и заодно приводить в чувство пострадавшего. Парень уже почти смирился с мыслью о неотвратимой гибели в пасти моего чудовища.

Еще несколько вечеров мы с Нумминорихом пялились на крошечное окошко и с удовольствием развивали свою дурацкую гипотезу.

– Нет, все-таки, почему именно варенье? – спрашивал он, когда мы в очередной раз проходили мимо полюбившегося нам дома.

– Гномы любят варенье, – я изрекал эту чушь безапелляционным тоном признанного специалиста в столь малоизученной области. – Ну а что ему еще жрать, сам посуди?

Этот очаровательный маразм продолжался до тех пор, пока в один замечательный вечер я не застыл на пороге нашей половины Дома у Моста, с удивлением прислушиваясь к неудержимому хохоту, доносившемуся из кабинета Джуффина.

– К вам можно? – вежливо спросил я, приоткрыв дверь. – А то вы так ржете, что мне завидно.

– Можно, можно, – гостеприимно сказал шеф. – Тут сэр Мелифаро рассказывает удивительные вещи.

– Небось что-нибудь про голых женщин. Верно, душа моя? – спросил я, бесцеремонно усаживаясь на подлокотник его кресла.

Мелифаро счел своим долгом изобразить на лице выражение оскорбленной невинности. Получилось не слишком правдоподобно, но я великодушно отказался от комментариев.

– Ко мне сегодня пришла одна милая леди, – начал он.

– Ну вот, я и говорю. Голая небось?

– Сам ты голый, – Мелифаро немного подумал и серьезно добавил: – На улице уже довольно холодно. Осень – не лучшее время для прогулок в голом виде, тебе так не кажется?

– Ладно, не голая так не голая, – миролюбиво согласился я. – И что у нее стряслось?

– Можешь себе представить, в ее доме завелось самое странное привидение, о каком мне когда-либо доводилось слышать. Уже несколько дней оно хозяйничает в кладовой, под самой крышей: поедает варенье, которое там хранится, и никого туда не пускает. Ругает хозяев дома почище, чем господин Мохи Фаа своих клиентов. Она его сама видела. Маленький такой человечек.

– Ой! – тихо сказал я. – А где живет твоя посетительница?

– По соседству с твоим непричесанным дворцом, на улице Маленьких Мельниц. У нее очень старый дом, сложенный из совсем крошечных кирпичиков. Так строили во времена Короля Мёнина или еще раньше. Да ты его тысячу раз видел…

– Тогда точно «ой», – удрученно признал я. – Зовите сэра Шурфа, ребята, пусть ведет меня в Холоми. Надеюсь, это доставит ему удовольствие, он уже давно собирался.

– Хочешь сказать, что это твои проделки? – восхитился Мелифаро.

Джуффин ржал так, что стекла в окне звенели.

– Зачем тебе это понадобилось, мальчик? Ты можешь объяснить? – наконец спросил он.

– Да ничего мне не понадобилось, – вздохнул я. – Просто мы с Нумминорихом каждый вечер ходим мимо этого дома. Пасем мое домашнее чудовище. Мы просто шутили. Увидели крошечное окошечко под самой крышей и решили, что там непременно должен жить сердитый гном.

– С тобой все ясно, сэр Вершитель, – заключил Джуффин. – Я же говорил, что через дюжину дней твое могущество будет на месте. Боюсь, теперь его у тебя даже несколько больше, чем требуется. Зная нелюбовь твоего языка к пребыванию за зубами, я, пожалуй, просто подам в отставку. Скоро Ехо превратится в какой-нибудь идиотский паноптикум – оно мне надо?

– А может быть, это Нумминорих у нас такой могущественный? – с надеждой спросил я. – Чего только не бывает.

– Не пытайся переложить ответственность за случившееся на бедного мальчика. И учти, сэр Макс, теперь ты просто обязан купить у этих несчастных людей их дом по очень хорошей цене.

– Чтобы возместить им расходы за съеденное варенье? – упавшим голосом спросил я. – Вообще-то я никогда не планировал коллекционировать недвижимость.

– А домик-то недешевый, между прочим… Ладно уж, я, пожалуй, спасу тебя от лишних расходов, – великодушно пообещал Мелифаро. – Тебе повезло, когда-то я начинал свою карьеру в нашем Приюте Безумных именно в качестве охотника за всякими дурацкими привидениями.

– Мое привидение не дурацкое, – возмутился я. – Мое привидение… Одним словом, это самое прекрасное привидение во Вселенной.

– Страсти какие. Воистину ты великий человек, о Фангахра! Тем не менее я попробую спасти остатки варенья этой бедной леди.

Мелифаро пулей вылетел из кресла, чуть не опрокинув его вместе со мной, и стремительно исчез в коридоре.

– Я бы не отказался еще несколько лет иметь только такие проблемы, – мечтательно сказал Джуффин, неохотно поднимаясь с места и кутаясь в теплое зимнее лоохи. Он посмотрел на меня и снова рассмеялся. – Привидение жрет варенье – это надо же было додуматься!..

Примерно за час до рассвета появился сэр Кофа и великодушно отпустил меня домой. Думаю, ему просто захотелось подремать в своем любимом кресле. Я, понятно, не возражал.

Проходя мимо многострадального дома на улице Маленьких Мельниц, я посмотрел наверх. На сей раз в крошечном окошке было темно. Наверное, этот герой Мелифаро уже успел разобраться с моим сердитым гномом.

В моей гостиной горел свет. За столом сидел Шурф Лонли-Локли. Он уткнулся в какой-то старинный фолиант. В последнее время парень увлекся раскопками залежей старых книг, которые загромождают подвальное помещение Мохнатого Дома еще с тех незапамятных времен, когда он был не моим жилищем, а Университетской библиотекой. В связи с этим сэр Шурф уже не раз покидал мой дом далеко за полночь, но сегодня он, пожалуй, чересчур увлекся.

– Это кто? – не оборачиваясь, спросил он.

– Сам не знаю, – ответил я. И замер, ошеломленный собственным ответом.

Шурф обернулся и внимательно посмотрел на меня.

– Что-то не так, Макс?

– Да нет, все так, – вздохнул я. – Просто ты спросил, кто это, а я вдруг понял, что уже давно не знаю, кто я такой.

– Я понимаю, – серьезно кивнул он.

– Зато я не понимаю, – беспомощно улыбнулся я. – Но наверное, это и не обязательно?

Гугландские топи

Незадолго до рассвета дверь моего кабинета тихо скрипнула, и на пороге возник взъерошенный Мелифаро – не то злой, не то просто ужасно невыспавшийся. Вообще-то его появление на службе в это время суток было делом немыслимым. Теоретически Дневному Лицу господина Почтеннейшего Начальника положено переступать порог Дома у Моста часа за три до полудня, но на самом деле это, как правило, случается гораздо позже, и все уже давно поняли, что парня легче убить, чем переделать. Но решили пока не убивать: сэр Мелифаро – существо полезное.

– Если ты сейчас сообщишь мне, что стряслось нечто непоправимое, я сначала немного побьюсь головой о стенку, потом подам в отставку и убегу на край света. В финале я, скорее всего, окажусь в каком-нибудь арварохском Приюте Безумных.

Я очень старался сделать вид, будто мне чертовски весело, но мои запуганные печальным опытом сердца уже замерли, приготовившись отчаянно бухнуться о ребра в случае чего.

– Не паникуй, чудовище. У меня в доме действительно творится Магистры знают что, но все не так страшно, чтобы убегать на край света. Вот если бы ты немного побился головой о стенку, меня бы это здорово утешило. Так что будь любезен, доставь мне удовольствие.

– Успеется, – с облегчением сказал я. – Лучше рассказывай, что у тебя случилось. Леди Кенлех наконец разглядела твою потрепанную физиономию при дневном свете, поняла, что ты не в ее вкусе, и выставила тебя за дверь? Вот и умница.

– Размечтался! – гордо фыркнул Мелифаро. – Хорошо же ты себе представляешь нашу совместную жизнь… И вообще, хватит трепаться. Угости меня камрой, изобрази на своей жуткой роже какое-нибудь подобие сочувствия, и тогда я уткнусь носом в подол твоей линялой скабы и поведаю тебе о своих многочисленных бедах. И не трудись делать вид, что мои откровения тебе до одного места. Ты же от любопытства лопаешься!

– Лопаюсь, – покаялся я.

Водрузил на жаровню почти полный кувшин камры из «Обжоры», заказанной там еще вчера вечером на так называемый всякий случай – время от времени моя запасливость поражает меня самого.

– Ты помнишь Джубу Чебобарго? – внезапно спросил Мелифаро.

Я наморщил лоб, потом улыбнулся и энергично закивал.

– Ну да, Джуба Чебобарго, был такой гений. И его шустрые куколки, которые ловко выносили ценные мелочи из домов своих несчастных владельцев. Но ведь ему положено еще несколько лет сидеть в Нунде за все эти художества, если я ничего не путаю. Что, он оттуда сбежал?

– В каком-то смысле, – хмыкнул Мелифаро.

Он потянулся за кувшином, обжегся о раскаленный край жаровни, пробурчал себе под нос что-то умеренно непристойное и обиженно отвернулся. Я сочувственно покачал головой, сам налил камру в его кружку, немного подумал и потянулся за своей.

– Хватит дуться, душа моя, – я слегка пихнул его локтем в бок. – Лучше рассказывай, что там учудил этот несчастный каторжник. Нет, мне действительно интересно, что нужно сделать, чтобы ты проснулся до рассвета и приперся на службу с таким озверевшим лицом?

– А оно у меня действительно озверевшее? – недоверчиво переспросил Мелифаро.

– Можешь не сомневаться. Ну, давай рассказывай.

– Он заявился ко мне домой, – мрачно сообщил Мелифаро.

– Как это?

– А вот так. – Мелифаро пожал плечами и снова замолчал. У него было лицо человека, который не знает, плакать ему или смеяться.

– Слушай, тут что-то не так, – вздохнул я. – Ну и что с того, что этот смешной тип приперся к тебе домой? Ты же у нас Тайный сыщик, величайший герой всех времен и народов, о тебе легенды впору слагать. А Джуба Чебобарго, насколько мне известно, никогда не ходил даже в послушниках какого-нибудь задрипанного Ордена. Этот парень – просто очень хороший кукольник с криминальными наклонностями, ничего больше. Ты мог бы сделать его одной левой, повернуться на другой бок и дрыхнуть до полудня – разве нет?

– Ох, Макс, я и так сделал его одной левой, как ты выражаешься. А теперь думаю, что немного погорячился, – Мелифаро отчаянно зевнул.

Я порылся в ящике стола, нашел бутылку с бальзамом Кахара и протянул ему. Надо было сразу сообразить, что для начала бедняге требуется окончательно проснуться.

– Спасибо, – голос Мелифаро сразу зазвучал так бодро, что сердце радовалось. – Да, я же не сказал тебе самого главного: ко мне приходил не сам Джуба, а его призрак.

– Призрак? – удивился я. – Так что, получается, он умер?

– По всему выходит, что так. Призраков живых людей, насколько мне известно, не существует… Ох, Макс, знал бы ты, что он творил, этот мертвый засранец!

– И что же он творил?

– Тебе бы понравилось, – буркнул Мелифаро.

Мне показалось, что он чертовски смущен. Вот уж не думал, что такое возможно.

– Ты сейчас похож на юную леди, которая не решается рассказать мамочке о своем первом свидании, – ехидно сказал я.

– Можешь себе представить, ты попал почти в точку, – неожиданно рассмеялся он. – Ладно уж, поскольку мне, вероятно, предстоит поведать об этом кошмаре всему Тайному Сыску, лучше начать с тебя. После твоих комментариев мне уже все будет нипочем. Видишь ли, этот грешный призрак появился в моей спальне, когда я как раз вспомнил о том, что должен проделать настоящий мужчина, обнаружив в постели свою любимую жену.

– И что же он должен проделать? – я старательно изобразил на лице заинтересованное выражение. Потом не выдержал, махнул рукой и рассмеялся. – Да уж, не совсем подходящий момент, чтобы бороться с привидениями! Могу тебе только посочувствовать, дружище.

– Если бы он просто появился… Не думаю, что мы бы его заметили, – сухо сказал Мелифаро. – Этот сволочной призрак принялся комментировать происходящее.

Я не выдержал и рассмеялся. Мелифаро попробовал обидеться, но вскоре понял, что его таланты в этой области весьма ограниченны, и криво улыбнулся.

– Ну да, сейчас мне и самому смешно. Но слышал бы ты, что он молол!

– И что же?

– Знаешь, если я начну его цитировать, я, наверное, покраснею. Да и ты, пожалуй, тоже, – вздохнул Мелифаро.

– Ну, на твоем месте я бы не очень на это рассчитывал.

Мелифаро смерил меня скорбным взором. В его очах были сокрыты многие знания и, надо понимать, многие печали. Сейчас он был похож на мудрого старца, который пытается объяснить своему малолетнему правнуку, что жизнь – вовсе не такая простая и приятная штука, как это представляется в нежном возрасте.

– Давай, мужик, стукни ее головой о стенку, и по самые помидоры! – гнусаво произнес он. – Были и другие высказывания. Это еще самое приличное из всего набора. Полагаю, что заниматься любовью в присутствии дюжины пьяных матросов было бы гораздо приятнее и спокойнее. Ты не очень обидишься, если я не стану продолжать?

– Не очень, – я сочувственно покачал головой. – Надеюсь, ты его быстро заткнул?

– Да, довольно быстро. Если не считать, что в течение первых двух минут я тупо смотрел на эту полупрозрачную дрянь и хватал ртом воздух.

– Ты имел на это полное право, – признал я. – А Кенлех? Если уж ты до сих пор в шоке, могу себе представить, что с ней творится!

– Ничего подобного, – Мелифаро неожиданно рассмеялся. – Сначала она просто испугалась. Она же еще никогда в жизни не видела привидений. Но потом, когда я очухался и кое-как испепелил эту сволочь, девочка тут же успокоилась и принялась успокаивать меня. Кажется, Кен просто не придала его болтовне никакого значения.

– Могу ее понять, – улыбнулся я. – Когда я сам впервые в жизни увидел привидение, мне тоже было абсолютно все равно, что оно говорит. Сам факт его существования так меня потряс, что все остальное уже не имело значения.

– Вообще-то ты прав, – согласился Мелифаро. – А я-то удивлялся, что у девочки такие железные нервы. Знаешь, наверное, я просто слишком привык постоянно иметь дело со всякими потусторонними тварями.

– Ну да. И тебе не пришло в голову, что для Кенлех это была просто встреча с призраком. Какая, к Темным Магистрам, разница, что он там говорил? Думаю, она вообще не очень-то прислушивалась.

– Надеюсь, – вздохнул Мелифаро. – В противном случае у девочки могут появиться самые идиотские представления об отношениях между мужчиной и женщиной.

– Думаю, они у нее уже давно вполне идиотские, – ехидно заметил я. – После совместной жизни с тобой… Даже не решаюсь вообразить!

– Что, ты решил продолжить дело Джубы Чебобарго? – устало спросил он. – Имей в виду, чудовище, мне пока не смешно.

– Ничего, зато мне вполне смешно.

Все это действительно выглядело довольно весело и чертовски нелепо, но в глубине души я был совершенно уверен, что на самом деле история о распоясавшемся призраке Джубы Чебобарго не относится к разряду служебных анекдотов, над которыми можно несколько дней смеяться, а потом забыть. Мелифаро оглядел мою озабоченную рожу и понимающе кивнул.

– Сейчас я ужасно жалею, что так разозлился. То есть злиться я мог сколько угодно, а вот испепелять эту сволочь не следовало. Сначала я должен был его допросить. В этой истории много странного. Начать с того, что в Нунде не так уж часто умирают заключенные. Это при первых Гуригах там была настоящая каторга, а теперь Нунда – вполне приличное местечко. И потом, все люди рано или поздно умирают, но отнюдь не каждый покойник становится привидением. Особенно таким экстравагантным.

– Так, а теперь все сначала и по порядку, – потребовал Джуффин. Он уже несколько секунд стоял на пороге и с нескрываемым интересом прислушивался к задумчивому монологу Мелифаро.

– Рано вы сегодня, – удивился я.

– Во-первых, не так уж рано. Уже давным-давно рассвело, а зимой это происходит довольно поздно, ты в курсе?

– Зато зимой особенно приятно быть кем-нибудь самым главным и валяться под одеялом сколько заблагорассудится, – мечтательно сказал я. – До сих пор мне казалось, что вы тоже так считаете.

– Иногда считаю, иногда нет, – Джуффин пожал плечами. – Знаешь, я не очень-то люблю валяться под одеялом, когда с моими сотрудниками происходят такие интересные вещи. Давай, сэр Мелифаро, доставь мне удовольствие.

Мелифаро скорбно вздохнул и снова принялся за изложение душещипательной истории о загробных похождениях бедняги Джубы Чебобарго. Джуффин веселился даже больше, чем я. Его настроение оказалось заразительным, под конец сам Мелифаро тоже ржал как сумасшедший.

– Ладно, читать тебе лекцию о том, что ты поступил как последний идиот, я, пожалуй, не буду. Ты и сам это понимаешь, надеюсь, – вздохнул шеф, когда Мелифаро добрался до финала этой леденящей душу истории о привидениях. – Теперь призрак Джубы Чебобарго уже никогда не сможет поведать нам о том, что с ним произошло. Что ж, смиримся и не будем падать духом. С некоторыми людьми случаются вещи и похуже.

– Но мы можем попытаться собрать информацию и без его помощи, – оптимистически заметил Мелифаро.

– Только не попытаться, а именно собрать. И не мы, а ты, – уточнил Джуффин. – Сам навалял кучу, сам в ней и копошись. Начнешь с канцелярии Багуды Малдахана.

– Согласен, у вас действительно есть некоторые основания полагать, что мои умственные способности переживают период угасания. Но не настолько же, – обиженно сказал Мелифаро. – А с чего, по-вашему, я мог бы начать?

– Ну извини, – легко согласился шеф. – Только быстро, ладно? Мне ужасно интересно…

– Мне и самому интересно!

Эта фраза долетела до нас уже откуда-то из коридора. Когда наш великий сыщик берется за дело, он начинает перемещаться в пространстве со сверхзвуковой скоростью.

Я с любопытством посмотрел на Джуффина.

– Поскольку моим умственным способностям даже не требуется переживать период угасания – они у меня и без того практически отсутствуют! – я собираюсь позволить себе роскошь спросить у вас: какой кусок дерьма наш Мелифаро забыл в Канцелярии Скорой Расправы?

– Макс, ты что, всю ночь общался с Бубутой? Где ты нахватался таких словечек?

– Если честно, всю ночь я просто спал, – признался я. – Может быть, генерал Бубута мне действительно снился, не помню.

– А, вот как ты развлекаешься в рабочее время. Мало того что дрыхнешь на службе, так еще и смотришь сны про всякие глупости. То-то ты не спешишь домой.

– Какое там – домой. С тех пор как я поселился в своей царской резиденции, у меня вовсе нет дома. Просто кочую с одной службы на другую, утешаясь тем, что и там, и там можно поспать, – пожаловался я. – Нет, ну правда, при чем тут ведомство Багуды Малдахана?

– Тут нет никакой страшной тайны. Просто именно к ним поступают все отчеты от коменданта Нунды, в том числе о сбежавших заключенных, о заболевших и умерших, ну и так далее. Даже странно, что ты до сих пор не знаешь.

– Теперь знаю, – зевнул я. – Да, между прочим, неужели вам действительно хочется, чтобы я убирался домой или еще куда подальше?

– Наоборот. Мало ли какие новости принесет Мелифаро. Может быть, жизнь в разлуке с тобой покажется нам настолько невыносимой, что уже через час тебе придется волочь свою царственную задницу в обратном направлении.

– Вот и я так думаю. В любом случае мне ужасно интересно все, что хоть как-то касается посмертного бенефиса Джубы Чебобарго.

– Выметайся из моего кабинета, Макс, – улыбнулся Джуффин. – Мне надо подумать, а ты меня смешишь. Лучше прогуляй Нумминориха до «Обжоры» и обратно. Что-то он сегодня тоже рано заявился.

Идея шефа не блистала оригинальностью. Тем не менее я с удовольствием приступил к выполнению этой ответственной миссии.

Нумминорих Кута действительно слонялся по Залу Общей Работы. Судя по всему, парень сам не очень-то понимал, как его угораздило появиться в Доме у Моста в такую рань.

– Только не вздумай говорить, что ты уже завтракал, – грозно сказал я. – Впрочем, это не имеет значения. В любом случае ты идешь со мной в «Обжору». Считай, что это приказ.

– А я действительно не завтракал, – улыбнулся Нумминорих. – Когда я встал, Хенна как раз пыталась накормить Фило какой-то полезной для здоровья дрянью. Ей почему-то пришло в голову, что я могу подать сыну положительный пример: сожрать полную миску этой пакости на глазах у несчастного ребенка. Так что я трусливо сбежал из дома, сославшись на неотложные дела. Кстати, в случае чего тебе придется подтвердить, что я говорил чистую правду.

– Разумеется, – кивнул я. – Этим утром тебе предстоит следить, чтобы я не подавился камрой. Столь ответственного дела у тебя еще никогда в жизни не было. Справишься?

– Я буду очень стараться, – пообещал Нумминорих.

За завтраком я обстоятельно изложил ему историю о призраке Джубы Чебобарго, рассудив, что это скорее служебная тайна, чем интимный секрет Мелифаро, а значит, ее можно разглашать, не терзаясь угрызениями совести.

Нумминорих веселился довольно сдержанно, но я слишком увлекся собственным монологом и не сразу заметил, что моего слушателя распирает от желания высказаться. Наконец я все-таки обратил внимание на его нетерпение.

– Если ты хочешь узнать, что еще говорил этот дурно воспитанный призрак, тебе придется подвергнуть Мелифаро каким-нибудь изощренным пыткам, – улыбнулся я. – Для нас с Джуффином он раскололся только на одну цитату, да и то самую пристойную, по его собственному выражению.

– Нет, Макс. Я хочу спросить, как он выглядел, этот Джуба?

– Не знаю, как он выглядел этой ночью, а при жизни он был невысоким мускулистым парнем и…

– У него были отросшие почти до плеч светлые волосы? – нетерпеливо уточнил Нумминорих.

– Ага. Такой смешной лохматый белобрысый дядя… Хочешь сказать, что он наведывался и в твою спальню?

– Хвала Магистрам, не в мою. Но у Хенны есть одна старинная подружка. Так вот в ее спальню недавно забрел призрак невысокого, коренастого светловолосого мужчины. «Маленькая мертвая белобрысая скотина», по ее собственному выражению. И устроил он ей примерно то же самое. Только ей пришлось гораздо хуже: эта леди живет одна, а в ту ночь привела к себе незнакомца, которого подцепила в Квартале Свиданий, представляешь?

– Да уж, такое дерьмо лучше хлебать в обществе близкого человека, чем с каким-то чужим дядей, – я удрученно покачал головой, а потом удивленно уставился на Нумминориха: – Подожди, ты говоришь – недавно? И когда это было?

– Дюжины две дней назад или чуть больше. Я могу спросить у Хенны, если это важно.

– Непременно спроси. Надо рассказать твою историю Джуффину. Я-то думал, что это грешное привидение только появилось в Ехо и сразу же отправилось к Мелифаро – по старой дружбе, так сказать. Все-таки он принимал личное участие в аресте Джубы и сам вел допрос. А выходит, что призрак уже давным-давно пугает наших горожан. Странно, что еще никто не приходил к нам с жалобами. Кстати, а эта ваша подружка – почему она не обратилась в Тайный Сыск?

– А как ты думаешь? Она просто не хотела рассказывать об этом неприятном происшествии чужим людям, – объяснил Нумминорих. – Она пришла к нам рано утром, испуганная, злая и заплаканная, и они с Хенной часа три шептались в столовой. Хенна даже мне не хотела ничего рассказывать, но потом я сделал вид, что мне неинтересно, и она не выдержала – сам знаешь, это проверенная тактика.

– Но ты-то почему никому ничего не сказал, сэр Тайный сыщик? – сердито спросил я. – Привидения, как бы неприлично они себя ни вели, проходят как раз по нашему ведомству.

– А что, разве надо было рассказывать? – удивился Нумминорих. – Я не знал, что мы занимаемся такими пустяками.

– Хороши пустяки. По городу уже как минимум две дюжины дней бродит призрак, пугает людей, а мы до сих пор ничего о нем не знали. И не узнали бы, если бы Джуба не нарвался на нашего Мелифаро.

– Ладно, – лучезарно улыбнулся Нумминорих, – в следующий раз я учту.

– Выразить не могу, как меня это окрыляет, – невольно рассмеялся я. – Ладно, дожевывай, и пойдем порадуем Джуффина. И все-таки пошли зов Хенне, уточни, когда это было, ладно?

Нумминорих кивнул и с удвоенной энергией принялся опустошать свою тарелку.

– Это было почти три дюжины дней назад, – с набитым ртом сказал он через несколько минут. – Хенна посчитала и говорит, что с тех пор прошло то ли тридцать дней, то ли тридцать один.

– Ровно месяц, – улыбнулся я.

– Ровно – что? – переспросил Нумминорих.

– Месяц, – повторил я. – Это как раз и есть тридцать дней, или тридцать один – как получится. Мне довелось провести некоторую часть своей жизни в одном странном месте, где время считают именно таким замысловатым образом.

– Здорово! – одобрительно сказал Нумминорих.

– Ну не знаю. Дело вкуса. – Я залпом допил свою камру. – Ну что, пошли?

Нам как раз удалось стать свидетелями торжественного взлета пузыря Буурахри: так называемый утренний патруль, состоящий из трех бравых полицейских, только что сменили их коллеги из полуденного патруля.

Городской полиции весьма понравилась опробованная во время эпидемии возможность патрулировать улицы с высоты. Так что генерал Бубута Бох все лето бомбардировал нашего многострадального короля скорбными посланиями, где пространно рассуждал о том, как прекрасно могло бы функционировать его ведомство, если бы единственный в Соединенном Королевстве летательный аппарат принадлежал полиции, а не Тайному Сыску. В конце концов бедняга Гуриг не выдержал и принялся уламывать Джуффина поделиться с соседним учреждением этой куманской игрушкой. В начале осени Джуффин сдался. На мой вкус, он мог бы сдаться гораздо раньше: этот экзотический летательный аппарат нам еще ни разу толком не понадобился. Разве что неугомонный Нумминорих неоднократно порывался прокатить на нем свое буйнопомешанное потомство. Разумеется, мы не отдали пузырь в вечное пользование, а просто сдали в аренду до того неопределенного момента, когда Тайному Сыску вдруг приспичит немного полетать.

Не могу сказать, что появление воздушного патруля сделало работу Городской полиции лучше или хуже – оно просто ничего не изменило. Зато горожане ежедневно получают море удовольствия, любуясь на контуры этого чуда уандукской техники, одинаково фантастические на бледном фоне утреннего неба или при зеленоватом свете луны.

Говорят, что сам генерал Бубута однажды рискнул совершить пробный полет. К сожалению, меня в те дни не было в Ехо, но я неоднократно выслушивал леденящие душу истории о том, как этот смешной дядя с высоты нескольких дюжин метров грозил всем гипотетическим преступникам, что теперь-то они у него «в собственном дерьме захлебнутся». Очевидцы утверждают, что на земле было слышно каждое его слово. С тех пор горемычный летательный аппарат был раз и навсегда назван Бубутиным пузырем, и я подозреваю, что возможность получить какое-нибудь более почтенное прозвище ему уже не светит ни при каких обстоятельствах.

Мы с Нумминорихом с удовольствием проводили глазами поднимающийся в небо Бубутин пузырь и почти бегом отправились к Джуффину.

Мелифаро еще не было. Очевидно, ребята из Канцелярии Скорой Расправы рассказывали ему что-то чрезвычайно увлекательное. Поэтому я живо водрузил Нумминориха в кресло, сам устроился на подлокотнике, и мы наперебой выложили Джуффину очередную сагу о призраке Джубы Чебобарго.

– Да, дела, – шеф удивленно покачал головой. – И за все это время ни одного заявления от потерпевших.

– Наверное, все эти люди испытывали те же самые чувства, что и подружка Хенны, – сказал Нумминорих. – Никому не хочется рассказывать посторонним такие вещи. С другой стороны, призрак не причинил никакого вреда ни этой леди, ни ее любовнику. Я имею в виду, что он не стал ни покушаться на их жизнь, ни даже просто задерживаться в доме. Просто наговорил гадостей и исчез. Поэтому никто и не пошел в Тайный Сыск. Вот если бы призрак повадился навещать их каждую ночь, тогда бы все к нам побежали. Я же и сам не стал вам ничего рассказывать. Подумал, что это какая-то не заслуживающая внимания ерунда.

– Да, это, конечно, был гениальный поступок, сэр Нумминорих, – усмехнулся Джуффин. – Но ты правильно рассуждаешь. Люди приходят к нам только в случае крайней нужды, когда кто-то уже умер или, наоборот, воскрес. А уж прийти в Тайный Сыск с историей о призраке, который решил высказать неодобрительное мнение о твоей манере вести себя в постели… Бедняги небось думали, что мы будем вытягивать из них все подробности.

– И правильно думали, – ухмыльнулся я. – Если бы такой пострадавший попался в мои лапы…

– Могу себе представить, – вздохнул Джуффин.

Потом шеф нахмурился и уставился в одну точку. Я понял, что он перешел на Безмолвную речь.

– Мелифаро скоро вернется, я с ним только что говорил, – наконец сообщил Джуффин. – Но я уже узнал главное. Джуба Чебобарго числится в Багудиной конторе как совершивший побег. И вот что интересно: в донесении коменданта Нунды сказано, что Джуба сбежал всего дюжину дней назад. А с тех пор, как ваша подружка видела его призрак прошло тридцать дней, верно, Нумминорих?

– Ну да, тридцать. Или тридцать один, но ведь это не очень важно?

– В давнном случае не очень. Интересно получается, да? – Джуффин восхищенно покачал головой. – Если верить коменданту Нунды, тридцать дней назад Джуба Чебобарго был жив, здоров и находился под надежным присмотром. Получается, что ваша подружка видела совсем другого ппокойника, который был очень похож на Джубу и, самое главное, вел себя точно так же. На мой вкус, никуда не годная версия. Остаются еще две: или мы должны думать, что ее посетил призрак живого человека – а такие чудеса даже в Эпоху Орденов случались нечасто! – или же господин комендант почему-то снабжает ребят Багуды Малдахана заведомо ложной информацией. Последний вывод кажется мне наиболее правдоподобным. И это было бы неприятно.

– Обыкновенное служебное преступление, с кем не бывает! – я легкомысленно пожал плечами.

– Комендант Королевской тюрьмы не может совершить так называемое обыкновенное служебное преступление. Только необыкновенное, – возразил Джуффин. – Слишком уж велика ответственность.

– Да? – удивился я. И призадумался: на моей «исторической родине» и начальники тюрем, и их начальники обычно имеют на сей счет иное мнение.

Мои размышления были прерваны явлением сэра Мелифаро.

– У меня очень странные новости, господа, – объявил он с порога.

– Догадываюсь, – кивнул Джуффин. – Одна только дата смерти Джубы Чебобарго чего стоит. Есть еще что-нибудь?

– Еще бы! С начала этого года из Нунды убежали двадцать семь заключенных. А в прошлом году у них было одиннадцать побегов – тоже ничего себе цифра. По-моему, такого количества побегов не набирается за всю предыдущую историю этого гиблого места. И еще восемнадцать человек умерло за этот период.

– Ничего себе! – изумился Джуффин. – Но ведь там служат очень хорошие знахари. Некоторых я отлично знаю, а двоим даже сам помог получить это место. Ребята решили угробить двадцать лет своей жизни в гугландских болотах и вернуться в столицу богачами: жалованье-то у них там ненамного меньше нашего. И от чего умирали заключенные?

– Какие-то невнятные несчастные случаи. – Мелифаро недовольно поморщился. – Еще есть пара-тройка якобы неизлечимых заболеваний и одно самоубийство. Кроме того, среди умерших были три глубоких старика. Когда читаешь отчеты, все выглядит вполне достоверно – до тех пор, пока не начинаешь задумываться о цифрах.

– Ты привез копии отчетов? – нетерпеливо спросил Джуффин.

– А то как же, – Мелифаро достал из-за пазухи несколько маленьких самопишущих табличек. – Здесь все, но я бы посоветовал вам начать вот с этой. Там как раз подробно описывается побег Джубы и еще шестерых заключенных. Автор этого гениального сочинения очень красочно все излагает. Ему бы статьи для «Суеты Ехо» писать, этому господину Капуку Андагуме.

– Капук Андагума? – переспросил я. – А это еще кто такой?

– Как – кто? Комендант Нунды, конечно, – рассеянно ответил Джуффин. – Ладно, мальчики, можете расползаться по щелям. Я собираюсь внимательно прочитать сию занимательную литературу и как следует поразмыслить. Увидимся на закате. Надеюсь, к тому времени я уже пойму, что нам делать дальше. Будет очень мило с вашей стороны, если вы явитесь вовремя и сделаете вид, будто вам интересно меня слушать.

Мы оставили шефа наслаждаться шедеврами бюрократической литературы и вышли в Зал Общей Работы. Мелифаро вопросительно уставился на меня. Как я понимаю, он искал в моем взоре сострадание. Я понимающе улыбнулся.

– Иди уж, чудо.

– Куда? – не веря в свою удачу, спросил он.

– В задницу, разумеется. А по дороге можешь заглянуть домой и выяснить, какое настроение у твоей многострадальной жены после всего этого мистического свинства. Но учти, я свяжусь с задницей. И если выяснится, что тебя там не было, тебе кирдык.

– Иногда ты становишься почти похож на человека, чудовище.

Мелифаро был так счастлив, что даже не потрудился выяснить значение слова «кирдык».

– А как же служба? – на всякий случай спросил он, пятясь к выходу.

– А что ей сделается? Я вполне могу послоняться по нашему учреждению вместо тебя. Какая разница, где слоняться. А если вдруг выяснится, что кому-то жизнь не мила без твоей рожи, пришлю тебе зов. Только не опаздывай на веселую вечеринку, которую господин «пачетнейший начальник» обычно именует совещанием, и все будет путем.

– И с чего это ты такой хороший? Сглазили тебя, что ли? – ласково спросил Мелифаро.

Да уж, у каждого свой способ говорить спасибо.

– Может, и сглазили, – флегматично откликнулся я. – Передай Кенлех, что ты – это мой подарок. Должен же я хоть иногда делать подарки красивым девушкам. И беги отсюда, пока я не начал выздоравливать!

Мелифаро восхищенно покивал и исчез. Его ярко-голубое лоохи мелькнуло где-то в дальнем конце коридора Управления Полного Порядка и скрылось за поворотом, ведущим к выходу.

– Не хочешь идти домой, Макс? – сочувственно спросил Нумминорих. Замялся и нерешительно добавил: – Но у тебя же там хорошо, разве нет?

Он смущенно покосился на меня, пытаясь определить, не сморозил ли бестактность. Обычное дело, в последнее время друзья-приятели то и дело предпринимают в меру неуклюжие попытки убедить себя – и меня самого заодно – в том, что моя жизнь по-прежнему прекрасна и удивительна. По законам жанра мне полагается делать вид, будто я принимаю их осторожные расспросы за обычную светскую болтовню вроде разговоров о погоде. Впрочем, мне почти нравится эта игра. Я до сих пор люблю, когда со мной носятся, как с ребенком, подцепившим ангину. Ужасно глупо, но против природы не попрешь.

Поэтому я лучезарно улыбнулся Нумминориху.

– Никаких возражений. После того как я сократил количество слуг до объективно необходимого минимума, в Мохнатом Доме действительно стало вполне неплохо. И с каждым днем становится все лучше и лучше. Но здесь мне тоже вполне хорошо, поэтому – какая разница, где находиться? А вот Мелифаро сейчас необходимо проведать Кенлех. Ребята честно заслужили такое удовольствие после веселой ночки. К тому же он все равно ничем толком не сможет заниматься, пока окончательно не убедится, что эта глупая история с призраком – просто самое идиотское приключение в его жизни, а не катастрофа вселенского масштаба.

Нумминорих понимающе покивал. Судя по выражению его лица, парень твердо решил с этого момента считать меня кем-то вроде доброго ангела.

Я и сам не заметил, как пролетели несколько часов, оставшиеся до заката. Нельзя сказать, что я занимался делом – просто слонялся по Управлению. В конце концов даже забрел на территорию Городской полиции, нанес визит лейтенанту Апурре Блакки и еще нескольким ребятам, с которыми у меня уже давно сложились вполне приятельские отношения.

Потом меня поймал сэр Шурф Лонли-Локли. Увел в свой кабинет и довольно долго делился со мной глубокомысленными соображениями по поводу очередной книжки, которую я недавно извлек для него из Щели между Мирами. Дескать, он наконец-то понял, почему мои соотечественники так мало живут. Наш мудрый сэр Шурф объявил, что я родился в слишком предсказуемом Мире, обитателям которого быстро становится скучно, и они устремляются к единственной настоящей неизвестности, имеющейся в их распоряжении, – к смерти.

– Выходит, мы умираем от скуки? – обрадовался я.

– Можно сказать и так, – кивнул Лонли-Локли. – Я до сих пор толком не знаю, как устроен ваш Мир; к тому же, если я все правильно понял, эта книга наверняка относится к разряду выдуманных историй, которые даже не стремятся казаться достоверными.

Он выразительно помахал в воздухе толстеньким томиком карманного издания «Властелина Колец». Несколько дней назад, случайно добыв для него эту книгу, я ржал как сумасшедший, поскольку заранее предвкушал его комментарии. Впрочем, действительность, как всегда, превзошла мои ожидания.

– Ты все правильно понял, – наконец сказал я. – Эта книга действительно относится к разряду выдуманных историй, которые даже не стремятся казаться достоверными, лучше и не скажешь. Но почему ты именно сейчас решил, что мои соотечественники живут слишком скучно? Как говорил наш общий приятель сэр Андэ Пу, я не впиливаю.

– Очень просто. Я еще не дочитал до середины, а уже знал, чем все закончится, – объяснил Шурф. – Представляешь, если уж мне было так легко угадать конец выдуманной истории, да еще такой заковыристой!.. А ведь человеческая жизнь, как правило, еще более предсказуема, чем литература.

– Ну, смотря чья жизнь, – усмехнулся я. – Но по большому счету ты прав. Когда я сам читал эту книжку, я был совершенно очарован, но тоже заранее угадал, как будут развиваться события. Не все, конечно, но почти все.

– Ну вот видишь, – торжествующе заключил Лонли-Локли.

За разговорами я засиделся в его кабинете до заката и ужасно удивился, когда обнаружил, что шустрое зимнее солнце так рано собралось на покой. Так что я с сожалением покинул согретый моим собственным задом подоконник и поскребся в дверь нашего с Джуффином кабинета.

– Уже пора сползаться к вашим ногам, сэр? – вежливо осведомился я.

– Сползайся, сэр Макс, чего же не сползтись, ежели сползается, – улыбнулся Джуффин. – Вот сэр Мелифаро, например, до меня уже дополз. А толку-то? Сидя в моем кабинете, проблему не решишь.

– Хотите сказать, что мы в очередной раз влипли? – встревожился я. – Скоро по Ехо будут бегать толпы дурно воспитанных призраков, вгонять в краску несчастных влюбленных и творить прочие мерзости?

– Что? – удивленно переспросил Джуффин. Потом понял и рассмеялся: – Да нет, Макс, не думаю. И влипли, по большому счету, не мы и не наши драгоценные горожане, а заключенные каторжной тюрьмы Нунда. Возможно, персонал тоже влип. Я посылал зов своим знакомцам, ребята утверждают, что у них все в полном порядке, но в их интонациях мне примерещилась некоторая неуверенность. Одним словом, не нравится мне эта история.

– И как вы думаете, что у них случилось? – с любопытством спросил я.

– Можешь себе представить, не знаю. Моей проницательности хватает лишь на то, чтобы не сомневаться: там действительно что-то случилось. Сами по себе отчеты коменданта производят впечатление достоверных. Но как еще утром справедливо заметил сэр Мелифаро – до тех пор, пока не задумаешься о цифрах. Такое множество удавшихся побегов, столько несчастных случаев со смертельным исходом – и все за последние два года. Жаль, что у меня нет возможности побеседовать с Джубой Чебобарго и выяснить, как он дошел до жизни такой. Честно говоря, мальчики, я рискую лопнуть от любопытства.

– Не нужно так укоризненно на меня смотреть, а то я разрыдаюсь, – вздохнул Мелифаро. – Я знаю, что сделал жуткую глупость, когда испепелил этот грешный призрак, но исправить уже ничего не могу.

– Выходит, кто-то должен смотаться в Гугланд и пытливо заглянуть в ясные глаза господина коменданта, да? – спросил я. – Вот и славно. Я еще никогда не был в Гугланде, а тут такой случай.

– Хочешь проветриться? – Джуффин пытливо заглянул мне в глаза и кивнул: – Хорошее дело.

– Проветриться? Ну да, пожалуй.

– А я как раз думал, кого из вас туда отправить, – признался шеф. – Вообще-то, подобные дела у нас обычно расхлебывает сэр Мелифаро, но…

– Надо же мне когда-то и этому учиться, правда? – усмехнулся я. – Впрочем, мы можем просто отправиться вдвоем, разве нет?

– Обойдетесь, – фыркнул Джуффин. – Вы будете вовсю наслаждаться жизнью, мотаясь по Гугланду, а я – сгорать на работе, отдуваясь за вас обоих, – так, что ли? И потом, это не мой стиль – взять да и отправить всех своих немногочисленных заместителей на охоту за какими-то занюханными тайнами каторжной тюрьмы. А жирно им не будет?

– По правде сказать, меня не очень тянет в Гугланд, – вздохнул Мелифаро. – Но наверное, будет лучше, если туда поеду именно я. Извини, чудовище, но когда я думаю, что тебе предстоит не скакать между Мирами, а вести самое заурядное следствие… – Он смущенно умолк и покачал головой.

– О моем слабоумии уже ходят легенды, да? – обрадовался я. – Ничего страшного, не надо так виновато вращать глазами, дружище. Неужели ты думаешь, что я научился обижаться? Просто мне кажется, что в этом деле вполне можно обойтись без твоей умной головы. Лучше уж я с порога шарахну беднягу коменданта своим Смертным шаром и буду до конца года задавать ему глупые вопросы. Рано или поздно я все-таки сочиню правильный вопрос и узнаю все, что нас интересует.

– Хорошая идея, – рассмеялся Джуффин. – Но ничего не выйдет. Видишь ли, Макс, сэр Капук Андагума является одним из немногочисленных государственных служащих высшего ранга. А значит, согласно Кодексу Хрембера, никто не имеет права насылать на него какие бы то ни было чары без особой санкции Магистра Нуфлина. Даже мыс тобой. Честно говоря, меньше всего на свете мне сейчас хочется увязнуть в очередном раунде дурацких межведомственных интриг! А чтобы получить официальное согласие Нуфлина, мне придется предъявить ему какое-нибудь впечатляющее наглядное пособие. Так сказать, иллюстрацию к нашим смутным подозрениям. Призрак Джубы был бы чудо как хорош в этом качестве, но поскольку его больше нет… В общем, мне очень жаль, но прежде чем приступать к допросу господина коменданта, тебе придется обзавестись парой-тройкой убедительных доказательств его вины.

– Да? – огорчился я. И вдруг меня осенило: – Слушайте, но ведь нос нашего Нумминориха просто создан для сбора вещественных доказательств! А если сэр Кофа согласится ненадолго расстаться со своим укумбийским плащом – тогда вообще никаких проблем.

– Согласится, согласится – куда он денется, – отмахнулся Джуффин.

– Ты хочешь сделать Нумминориха невидимкой и пустить его по следам беглых каторжников? – Мелифаро понял меня с полуслова. – Можешь дать мне по морде, чудовище, я был не прав. Все-таки ты неплохо соображаешь. По крайней мере, иногда.

– Мне тоже нравится ход твоих мыслей, – отметил Джуффин. – Нумминориха я бы с тобой, пожалуй, отпустил. Дюжину дней мы без его носа как-нибудь проживем. А познавательная экскурсия в Нунду, да еще в твоей сомнительной компании, пойдет ему на пользу. Так что придется вам обоим хлебнуть гугландского тумана, мой бедный сэр Макс.

– И болотной жижи заодно, – добавил Мелифаро. – Как все-таки славно, что у нас теперь есть такой специальный полезный парень, словно нарочно рожденный для путешествия в Гугланд! Я уже четыре раза приобщался к этому неземному наслаждению и что-то пока больше не хочется.

– Мне уже тоже не хочется – стоит только посмотреть на твою счастливую рожу, – усмехнулся я. – Впрочем, я люблю туманы. Насчет болот я не так уверен, зато туман – именно то явление природы, которое я готов выносить в любом количестве.

– Ты тоже именно то явление природы, которое я готов выносить в любом количестве, – признался Мелифаро. – Ты уже второй раз за этот дурацкий день спасаешь мою личную жизнь от полного краха.

– С каких это пор твоя личная жизнь стала такой хрупкой?

– Ай, чего только не наплетешь, когда впервые в жизни по-настоящему хочешь сказать спасибо! – рассмеялся Мелифаро.

– Ладно, счастливчик, можешь убираться с глаз моих долой, – вздохнул Джуффин. – Когда мне понадобится новый сотрудник, я заставлю его дать клятву, что он никогда не женится.

– А через несколько дней выяснится, что на досуге он склеивает макеты кораблей и сразу после полудня начинает нервно топтаться на пороге, поскольку ему кто-то сказал, что на пыльной витрине лавки Апуты Мукарана появились новые наборы такелажа для его укумбийской шикки, – подхватил Мелифаро.

– Что это за лавка такая? – заинтересовался я.

– О, это почти священное место, – мечтательно сказал Джуффин. – Там целыми днями толкутся счастливчики, которые могут позволить себе роскошь угробить несколько лет жизни на изготовление крошечной копии какого-нибудь экзотического корабля или старинного амобилера – кому что нравится. Иногда я им смертельно завидую. Если бы моя жизнь сложилась немного иначе…

– Я всегда подозревал, что у вас есть какая-то страшная тайна, сэр. Но мне и в голову не приходило, что она такого свойства, – Мелифаро озадаченно покачал головой.

Потом он исчез – пока мы не передумали.

– А вот я смертельно завидую этому парню, – сказал я Джуффину. – Даже в самые лучшие дни я не несся домой с таким счастливым лицом, наплевав на все тайны Вселенной. А ведь надо было, наверное.

– Просто ты не умеешь сосредоточиться на чем-то одном, – объяснил шеф. – Тебе всегда хотелось превратить свою жизнь в густой компот, в котором плавают страшные тайны, прекрасные леди, несбывшиеся судьбы, служебные дела, рукотворные миры, ну и мы все, разумеется, в полном составе. Довольно дурацкое свойство, но в твоем случае это даже неплохо. Легкомыслие делает тебя не таким опасным, сэр Вершитель. Кроме того, меня ты вполне устраиваешь, а что подходит господину Почтеннейшему Начальнику, сойдет и для его заместителя. Поэтому заканчивай копаться в своей непростой душе. Прими и полюби себя таким, каков есть. Это приказ.

– Иногда из вас получается такой шикарный тиран, что я начинаю трепетать, – восхитился я.

– Ну хоть на что-то я еще гожусь, – рассмеялся Джуффин. – Ладно, все это хорошо, но мне бы хотелось, чтобы вы с Нумминорихом не слишком долго паковали свои дорожные сумки. Если вы уедете прямо сегодня вечером, я буду просто счастлив.

– Я обожаю делать людей счастливыми, а посему мы сегодня же уберемся как можно дальше. Вам кажется, что лучше поторопиться?

– Еще бы. Хотя бы потому, что сэр Капук Андагума уже знает, что к нему едет инспекция из Тайного Сыска. Служащие Канцелярии Скорой Расправы сообщили ему, что мы всерьез заинтересовались неприятностями в его ведомстве. Ребята были обязаны это сделать, в полном соответствии со своими грешными служебными инструкциями, будь они четырежды неладны. Впрочем, все к лучшему. Меня даже радует, что в Нунде будут готовиться к вашему визиту: комендант совершенно уверен, что инспекция появится не раньше чем через семь-восемь дней. Они же не знают, как лихо ты управляешься с амобилером. Даже если до их краев и доползали какие-то слухи, все равно никто не способен представить, насколько быстро ты ездишь, пока сам не переживет несколько ужасных минут на заднем сиденье твоего амобилера.

Я надулся, как породистый индюк на пороге фермы. Я до сих пор горжусь быстрой ездой на амобилере куда больше, чем всеми прочими достоинствами, вместе взятыми. Джуффин насмешливо покачал головой и продолжил:

– По моим самым скромным расчетам, вы с Нумминорихом свалитесь на господина коменданта не позже чем через два дня и застанете его в разгар подготовки к вашему визиту.

– Ага, с веником в руках.

– Почему именно с веником?

– Ну надо же ему как-то заметать следы, – объяснил я.

– Да, действительно, – совершенно серьезно согласился шеф. – В общем, так, сэр Макс. Не стану сейчас загромождать твою бедную голову инструкциями. Лучше посылай мне зов, как только выяснится, что тебе требуется мой совет. Вообще-то мне кажется, что ты уже давно прекрасно без них обходишься.

– Ну да! – я ошеломленно покачал головой. – Скажете тоже.

– Не кокетничай. Лучше возьми эти отчеты, – Джуффин протянул мне стопку самопишущих табличек. – Я совершенно уверен, что тут нет ни слова правды, но хоть развлечешься на досуге, заодно и в курс дела войдешь. Ты же любишь сказки?

– Думаете, у меня будет время, чтобы читать это вранье? – вздохнул я. – Если я вас правильно понял, мне лучше вообще не отрываться от рычага амобилера, пока мы не окажемся за воротами Нунды.

– Это верно, – согласился Джуффин. – Ничего, пусть Нумминорих тебе вслух почитает.

– Гениально! – обрадовался я. – Вот уж до чего бы я никогда не додумался. А кстати, что за ребята эти ваши приятели?

– Какие приятели?

– Знахари, которым вы помогли получить работу в Нунде. Они могут нам помочь?

– Кирола Тахх и Гленке Муана? Да нет, не думаю, – пожал плечами Джуффин. – Они хорошие знахари, но не слишком могущественные колдуны. Да и не такие уж мы приятели. Отца Киролы я сам убил в начале Смутных Времен: он состоял в личной охране Великого Магистра Эшлы Рохха, за головой которого меня, собственно, и отправили. Предполагалось, что без Эшлы Орден Решеток и Зеркал не сможет долго сопротивляться войскам Королевской Гвардии, хотя на самом деле… Ну да Магистры с ней, с этой страницей моей биографии, не до того сейчас. Сам Кирола Тахх в те времена был еще совсем мальчишкой. После того как вышел знаменитый указ Гурига VII о специальных Королевских льготах для родственников погибших в Смутные Времена, ему удалось поступить в Школу Врачевателей Угуланда. Со временем Кирола стал неплохим знахарем; мне несколько раз доводилось отправлять к нему горожан, пострадавших от руки кого-нибудь из наших клиентов. Поэтому, собственно, Кирола и обратился ко мне за протекцией, когда они с приятелем решили подзаработать денег на Королевской службе. Ты, конечно, попробуй найти общий язык с этой парочкой, но на твоем месте я бы не очень рассчитывал на их помощь.

– Ладно, не буду.

– Да, и еще. Ты помнишь, что по соседству с Нундой живут наши добрые друзья? – неожиданно спросил Джуффин. – Ты бы их навестил на обратной дороге. Интересно, как у них дела?

– Какие добрые друзья? – удивился я.

– Как это – какие? Великий Магистр Нанка Ёк и его ребята. Ты же сам так долго и нудно пытался их убить, после того как они воскресли. А потом заботливо провожал этих бессмертных до Ворот Кагги Ламуха.

– А, остатки Ордена Долгого Пути. Да, такое действительно не забывается. Просто я не сообразил, что они живут по соседству с Нундой.

– Северная окраина владений Гугландской резиденции Ордена Семилистника, которые Магистр Нуфлин с перепугу пожаловал Нанке и его ребятам, граничит с территорией Нунды. Вообще-то, какие уж там владения! К северу от резиденции начинаются бесконечные болота.

– Болота, говорите? – переспросил я. – Спасибо, что напомнили. Хорошо все-таки, что мы с Мелифаро не стали приводить в порядок мой изуродованный амобилер. Теперь-то он мне и пригодится.

– Ты имеешь в виду чудовище, в которое превратился твой несчастный амобилер после поездки в Ландаланд? – с отвращением спросил Джуффин.

– Ну да. Мы же специально приспособили его для езды по болотам. И почему он вам так не нравится? По-моему, ему даже идут эти смешные танковые гусеницы.

Шеф только поморщился.

– Только, пожалуйста, не надо колесить на этом кошмаре по окрестностям столицы, ладно? – попросил он. – Если с твоей легкой руки он войдет в моду, я брошу вас на произвол судьбы и сбегу в Ташер, вслед за твоим толстым приятелем. Лучше возьми свой ужас с собой – спрячь в пригоршню, и дело с концом.

– Я так и собирался. Во-первых, с гусеницами амобилер ездит медленнее, чем с колесами. А во-вторых, всегда лучше иметь в своем распоряжении запасной амобилер – мало ли что.

– Вот и славно, – кивнул шеф. – Ну что, вроде бы все обсудили?

– Почти. Может быть, у вас хватит великодушия подарить мне на память об этом чудесном вечере какую-нибудь географическую карту? В противном случае мы с Нумминорихом будем годами кружить по живописным окраинам Угуланда и никогда не доберемся до этих грешных гугландских болот.

– Ужас какой. Хорошо, что ты вспомнил об этом сейчас, а не завтра утром, – рассмеялся Джуффин. – Разумеется, я дам тебе самую подробную карту да еще и дорогу покажу. И все это, заметь, совершенно бесплатно. Сейчас.

Он порылся в нижнем ящике своего письменного стола и извлек оттуда крошечный квадратик бумаги.

– Если это и есть «самая подробная карта»… Не думаю, что она нам поможет, – разочарованно протянул я.

– Не говори ерунду, – отмахнулся шеф. – Смотри.

Он аккуратно развернул квадратик, потом еще раз и еще. В конце концов выяснилось, что карта Соединенного Королевства была нарисована на огромном листе тончайшей бумаги. Я зачарованно уставился на нее: все-таки местная картография – это отдельная область искусства.

Коротко остриженный узкий ноготь шефа требовательно царапнул маленький белый кружочек, приютившийся на северо-западе, безнадежно далеко от Ехо, возле самого края листа.

– Вот она, Нунда.

– Действительно далековато, – уважительно сказал я. – Да еще и за заливом. А там есть какой-нибудь паром?

– Есть, конечно. И не один. Но будет лучше, если вы обогнете Гугландский залив по суше и проедете в Нунду с севера, через Пустые Земли и Авалати. Не слишком большая проблема для такого лихого ездока, как ты. Я где-то слышал смешную присказку: дескать, для бешеной собаки лишняя дюжина миль не крюк, особенно если она сидит в амобилере, – как будто нарочно про тебя придумано. А пользы от такого пируэта много: паромщики непременно предупредят коменданта Нунды о вашем приближении, зато в Авалати живут мудрые люди, глубоко равнодушные к судьбе своих соседей и вообще ко всему на свете.

– Очень мило с их стороны. А как мы будем добираться туда из Ехо? Подскажите.

– В Гугланд обычно ездят по Большому Северному Пути, вдоль Хурона, до Ахо. Но вам лучше сразу отправиться в Авалу, а оттуда в Богни – вот по этой дороге, видишь? – Джуффин царапнул ногтем по едва заметной тоненькой линии. – Дорога старая, но вполне ухоженная. Правда, там нет никаких трактиров – ничего, обойдетесь! – зато и оборотней вроде бы нет.

– Ландаландские оборотни мне даже понравились, – улыбнулся я. – Славные такие.

– Ну-ну, – вздохнул Джуффин. – Что я действительно в тебе ценю, так это умение заводить хорошие знакомства. Ладно, смотри сюда: из Богни вы будете ехать на северо-запад, пока не попадете на побережье. А там все просто. Видишь, здесь начинается дорога на Авалати, а оттуда вы по проторенному пути попадете в Нунду. Впрочем, заблудиться при всем желании невозможно: в той части Гугланда всего одна дорога, по которой можно проехать в это время года.

– Передать не могу, какой оптимизм мне внушают ваши слова, – усмехнулся я. – Ладно уж, надеюсь, моя занимательная биография не завершится неудавшейся попыткой вытащить себя из болота за волосы.

– Я тоже на это надеюсь, – совершенно серьезно кивнул Джуффин. Он аккуратно свернул карту и протянул ее мне. – И еще я надеюсь, что ты не проиграешь в «крак» это сокровище. Имей в виду: это не подарок, а казенное имущество, собственность Тайного Сыска.

– Какая жалость. А я-то как раз хожу, думаю: что бы мне такое ненужное в «крак» проиграть, – печально улыбнулся я. – Ладно, раз нельзя, значит, не буду. Со мной по-прежнему очень легко договориться.

Через несколько минут я вышел в Зал Общей Работы и подмигнул Нумминориху.

– Ты ведь, кажется, любишь путешествовать, я ничего не перепутал?

– Не перепутал. А почему ты…

Я не дал ему договорить. Торжественно вытащил из-за пазухи карту Соединенного Королевства и эффектно развернул перед ним.

– Скоро эта прекрасная земля будет комьями лететь из-под колес нашего амобилера. Дуй домой, собирай вещи и скажи своим домашним, что этот ужасный сэр Макс решил увезти тебя в Нунду.

– Мы с тобой едем в Нунду? – У Нумминориха было такое счастливое лицо, словно я пригласил его не прокатиться в каторжную тюрьму, а отправиться на прижизненную экскурсию в райские кущи.

– Еще как едем! – подтвердил я. – Подробности расскажу по дороге. Передай леди Хенне, что я постараюсь вернуть тебя на место через дюжину-другую дней. Впрочем, это всего лишь предположение, основанное исключительно на моих смутных представлениях о жизни вообще и о нашей с тобой жизни в частности. А жизни-то я, если верить авторитетным экспертам, как раз и не знаю.

– Когда я должен быть готов? – деловито осведомился Нумминорих.

– Если в полночь ты появишься на пороге Мохнатого Дома, я буду совершенно счастлив. Раньше не обязательно. Даже нежелательно: я планирую немного поспать. Когда еще доведется.

– Ладно, я буду у тебя в полночь, – согласился Нумминорих.

Уверен, что, если бы я сказал ему, будто у нас нет ни минуты на сборы и прощание с домашними, этот изумительный тип и бровью не повел бы. Я и сам легок на подъем, но рядом с ним кажусь себе настоящим тяжеловесом.

Мы вместе вышли на улицу. Нумминорих сел в новенький амобилер, я занял место за своим рычагом, и мы разъехались по домам собираться.

В моей гостиной сегодня оказалось на удивление пусто, только леди Хейлах склонилась над какой-то книжкой. Я сунул туда свой любопытный нос и ошеломленно покачал головой: эта потрясающая барышня читала «Маятник вечности», зануднейшую из книг Соединенного Королевства, которую на моей памяти смог одолеть только всемогущий сэр Шурф Лонли-Локли. Впрочем, даже он сумел добить этот грешный «Маятник» лишь тогда, когда ему пришлось больше суток просидеть взаперти в совершенно пустой комнате.

– Ты уезжаешь, да? – спросила Хейлах, отрываясь от книги.

– Самая настоящая ясновидящая, – улыбнулся я.

– Я еще не очень ясновидящая, – смутилась она. – Просто успела поболтать с Кенлех.

– Ну да, сэр Мелифаро – не самое молчаливое существо во Вселенной, – согласился я. – Хочу попросить тебя о дружеской услуге. Я уезжаю в полночь, и мне позарез требуется немного поспать. Ты можешь сунуть в мою дорожную сумку какую-нибудь теплую одежду? Если тебе удастся найти хоть одно из моих туланских лоохи, это будет настоящее чудо. И еще брось на заднее сиденье моего амобилера несколько одеял. Там же, наверное, холодно и сыро, в этом грешном Гугланде. И самое главное, положи туда вот это, – я протянул ей сверток с укумбийским плащом. К счастью, я не забыл взять его с собой, когда покидал Дом у Моста.

– Конечно, я соберу твои вещи.

Хейлах так обрадовалась, словно я предложил ей бросить все дела и хорошенько повеселиться этим вечером.

– Хорошо, что ты меня об этом попросил, – добавила она. – Ты бы непременно что-нибудь забыл, если бы стал собираться сам.

Сделав это заявление, Хейлах отчаянно покраснела. До сих пор ей ни разу не удавались критические высказывания в мой адрес. Я решил, что такое мужество заслуживает награды.

– Ну, хвала Магистрам. Наконец-то ты начала понимать, что я не грозный Владыка Фангахра, а обыкновенный великовозрастный оболтус.

– Одно другому не мешает, – рассудительно заметила Хейлах.

– Разбудишь меня за полчаса до полуночи, ладно? – попросил я. – Хотелось бы успеть выпить кружку камры в хорошей компании, перед тем как куда-то ехать.

– Разбужу, – пообещала она. – А хорошая компания – это кто? Хочешь, чтобы я кого-нибудь пригласила?

– Хорошая компания – это ты. И еще Хелви, если она вдруг здесь объявится. А специально приглашать никого не надо. Впрочем, если кто-то забредет сюда по собственной инициативе, пусть остается, мне не жалко.

– Ясно, – улыбнулась Хейлах. Немного замялась и добавила: – В этом доме стало так хорошо, с тех пор как ты здесь поселился!

– Надеюсь, – зевнул я. – Должна же быть хоть какая-то польза от моего утомительного присутствия.

Я поднялся в спальню и нырнул под теплое одеяло. Тут же выяснилось, что там и без меня тесно: пушистые Армстронг и Элла комфортно разместились на моих подушках. Но нахальным захватчикам пришлось подвинуться, я был настроен весьма решительно. Впрочем, возмущенное мяуканье быстро превратилось в сонное мурлыканье – на мой вкус, это самая лучшая из колыбельных.

Мысль о том, что мне вряд ли удастся поспать в течение ближайших двух суток, подействовала как лошадиная доза снотворного: я отключился прежде, чем успел закрыть глаза.

– Макс, ты просил разбудить тебя за полчаса до полуночи. Значит, уже пора.

Леди Хейлах говорила почти неслышным шепотом и прикасалась к моему плечу так осторожно, словно пыталась причесать невидимые волоски на лапках бабочки. Удивительно, что я все-таки проснулся.

– Что, до этой грешной полуночи осталось всего полчаса? – жалобно спросил я.

Хейлах кивнула с таким виноватым видом, словно я поручил ей задержать стремительный бег времени, но у нее ничего не получилось.

– Значит, ничего не поделаешь, – вздохнул я. – Придется вставать.

Впрочем, через несколько минут я понял, что жизнь вовсе не столь ужасна, как мне это обычно кажется при пробуждении. К этому моменту я успел пробежаться до ванной, умыться, завернуться в теплое лоохи, подняться в гостиную, грохнуться в кресло, скорчить жалобную рожу и с удивлением обнаружить, что ее скорбное выражение совершенно не соответствует моему прекрасному самочувствию. Даже бальзам Кахара не понадобился.

Поразмыслив, я заменил кислую физиономию лучезарной улыбкой и наконец-то огляделся. Обнаружилось, что по бокам от меня сидят Хейлах и Хелви, такие одинаковые, что хоть желание загадывай. Впрочем, разница все-таки была: лицо Хейлах сохраняло серьезное выражение, а Хелви уже приготовилась улыбнуться – на всякий случай. Я открыл было рот, чтобы в очередной раз сообщить этим леди, что их прекрасные мордашки повергают меня в состояние глубокого шока, но вовремя остановился. В последнее время бедняжкам и без того приходилось выслушивать мои многоэтажные комплименты по нескольку раз на дню. Еще, чего доброго, решат, будто мне больше не о чем с ними говорить.

– Я все хотел узнать, как продвигается ваше ученичество у леди Сотофы? – спросил я.

– Пока что оно продвигается только у нашей умницы. А я оказалась редкостной тупицей, – сообщила Хелви. – Но леди Сотофа говорит, что это нормально и когда-нибудь пройдет, раз – и все! Представляешь, она сказала, что у нее самой поначалу тоже ничего не получалось. Ее, дескать, даже не хотели принимать в Орден, а потом еще несколько лет очень жалели, что все-таки приняли. Зато потом все вдруг стало получаться само собой, она даже не заметила, как это случилось. Может быть, она просто меня утешает?

– Сомневаюсь, – улыбнулся я. – Чего леди Сотофа точно не станет делать, так это обманывать ради утешения. Сама мысль об этом вызывает у нее глубокое отвращение.

– Правда? – обрадовалась Хелви.

– Я всегда говорю правду, – строго сказал я. Немного подумал и добавил: – За исключением тех случаев, когда безбожно вру для собственного удовольствия. Но сегодня у меня не то настроение. А чему она вас успела научить?

– Извини, Макс, но… – Хейлах отчаянно покраснела. Кажется, она была готова расплакаться. – Леди Сотофа запретила нам разговаривать о том, чем мы занимаемся. Даже с тобой! Не потому, что это какая-то тайна. Просто когда у человека не очень много могущества, о нем нельзя говорить вслух. Чудеса так боятся слов, что могут уйти навсегда.

– Правильно, – согласился я. – Извините, девочки. Я мог бы и сам сообразить. Но мне было так интересно!

– Тебе было интересно? – удивилась Хейлах.

– Ну да. Ваша жизнь кажется мне такой таинственной, – мечтательно протянул я. – Иногда я думаю, что на вашу долю достались самые увлекательные приключения. Хотел бы я сам пойти в ученичество к леди Сотофе, да она мальчиков не берет.

Вот теперь обе сестрички расцвели счастливыми улыбками. Наконец-то я научился делать им комплименты.

– Ты уже готов, Макс? – в дверях показалась улыбка Нумминориха, а секунду спустя появился и он сам.

– Не знаю, – честно сказал я и вопросительно посмотрел на Хейлах: – Я готов, милая?

– Твоя дорожная сумка и несколько одеял лежат в амобилере, – отрапортовала она. – Думаю, я ничего не забыла.

– Ты не могла ничего забыть. Такое просто невозможно.

– Значит, можно ехать? – нетерпеливо спросил Нумминорих.

– Нельзя, – возразил я. – Пока я не допью свою камру, я из кресла не вылезу, так и знай. Так что присоединяйся – все лучше, чем топтаться на пороге.

– Лучше, – согласился он. – А где Друппи?

– Спит, наверное, – я пожал плечами. – То-то я смотрю, в доме так тихо.

– Может быть, возьмем его с собой? – предложил Нумминорих.

– Ну да, конечно. А еще мы возьмем с собой моих кошек, дюжину красивых девушек, небольшой оркестрик… И твоего сына заодно, чтобы скучно не было.

Нумминорих рассмеялся – вероятно, представил себе, как все это будет выглядеть, – но упрямо продолжил:

– Я сам за ним буду присматривать, Макс. Ты забываешь, что твой Друппи – очень большая собака. И очень страшная – для тех, кто не знаком с ним лично. А мы собираемся путешествовать через самые глухие места в Соединенном Королевстве. Я знаю, что ты можешь справиться с любым противником, но иногда это – лишние хлопоты, поверь уж опытному путешественнику. Ребят, которые любят охотиться на одиноких путников в гугландских лесах, обычно достаточно просто хорошенько напугать, а Друппи годится для этого как нельзя лучше.

– Пожалуй, ты прав, – удивленно согласился я. – А ты уверен, что будешь за ним присматривать? Потому что у меня, знаешь ли, несколько другие планы.

– Догадываюсь, – кивнул он. – Не переживай, я справлюсь. У меня богатый опыт общения с непоседливыми существами. Ты же знаком с моим сыном. Если уж я время от времени справляюсь даже с Фило, значит, справлюсь и с Друппи. Он куда более понятливое и ответственное существо.

– Ну как знаешь.

Меньше всего на свете я сейчас хотел спорить. Проще было согласиться. В конце концов, Друппи – не самое ужасное существо во Вселенной. Скорее уж наоборот.

– Вы-то переживете его отсутствие? – спросил я у сестричек.

– Переживем, – вздохнула Хелви. – Знал бы ты, как я ему завидую!

– Ну и напрасно, – улыбнулся я. – Мы же едем не развлекаться, а инспектировать каторжную тюрьму. Не самое захватывающее приключение.

– Все равно, – упрямо сказала она. – С вами будут происходить всякие чудеса.

– Надеюсь, что не будут, – рассмеялся я. – О чем я сейчас мечтаю, так это о нескольких днях смертной скуки, которая, впрочем, мне все равно не светит – ни при каких обстоятельствах. А что касается чудес, они и до вас скоро доберутся. Леди Сотофа об этом позаботится.

– Они уже до нас добрались. Еще в тот день, когда мы переступили порог этого дома, – неожиданно вмешалась Хелви.

– Может быть, и так, – согласился я. – Хотя… Ладно, тебе действительно виднее.

На этой оптимистической ноте я поднялся из-за стола – рано или поздно это должно было случиться. Сестрички дружно уставились на меня. Известно почему: у них имеется один замечательный дежурный вопрос на все случаи жизни.

– Меня можно поцеловать на прощанье, – сказал я. – Даже нужно.

Они пулей сорвались с мест и одновременно чмокнули меня в обе щеки.

– Вот теперь другое дело, – объявил я. – Можно ехать хоть на край света – что я, собственно, и собираюсь сделать. Сэр Нумминорих, разыскивай своего протеже, если ты еще не передумал. Жду вас в амобилере.

Я вышел на улицу, с удовольствием принюхался к свежему аромату ночного зимнего воздуха и одобрительно кивнул, как бы уведомляя реальность, что вполне доволен ее поведением. Потом отправился во внутренний дворик, где хранился амобилер с танковыми гусеницами вместо колес, успешно выдержавший полевые испытания в болотистых окрестностях озера Мунто. Уменьшить это полезное чудовище и спрятать его в пригоршне было делом нескольких секунд.

Я вернулся на улицу, сел за рычаг нормального человеческого амобилера, снабженного колесами, с удовольствием закурил и принялся ждать своих спутников.

– Хорошая ночь, Макс. Говорят, ты уезжаешь? Хорошо, что я тебя застал.

Шурф Лонли-Локли бесшумно возник откуда-то из темноты. В своем белом лоохи он здорово походил на привидение – хвала Магистрам, хоть не на призрак Джубы Чебобарго!

– Хорошо, что ты меня застал, – согласился я. – Ради такого гостя я могу даже вернуться в дом, чтобы выпить еще кружку камры. Ну, уедем на четверть часа позже – подумаешь, тоже мне трагедия.

– Не стоит, – он покачал головой и взобрался на переднее сиденье амобилера. – Нет ничего хуже, чем куда-то возвращаться в самом начале пути.

– Что, плохая примета?

– Да нет, не то чтобы примета. Просто можно потерять правильное настроение. Не знаю, как выразиться точнее.

– Наверное, я понимаю. «Правильное настроение» – да, в этом что-то есть.

– Есть, ты уж поверь мне на слово. Ничего, Макс, кружку камры я могу получить где угодно, в том числе и дома. Я, собственно, зашел только для того, чтобы пожелать тебе хорошей дороги. Безмолвная речь – удобная штука, но я подумал, что вполне могу позволить себе удовольствие проводить вас до Ворот Кагги Ламуха.

– Спасибо, – улыбнулся я. – Только мы поедем через Ворота Побед Гурига VII. Это не очень противоречит твоим планам?

– Хорошо, что предупредил. Я велел вознице Управления ждать меня у Ворот Кагги Ламуха. Сейчас пошлю ему зов, скажу, что в моих планах произошли некоторые изменения.

Он на несколько секунд умолк, потом удовлетворенно кивнул и спросил:

– Значит, ты решил прокатиться через Богни, по Старой Гугландской Дороге?

– Ну, решил-то, положим, не я. Еще нынче вечером я даже не знал о существовании города Богни и этой грешной дороги заодно. Джуффин присоветовал.

– Догадываюсь. Твое знание географии Соединенного Королевства трудно назвать фундаментальным. Ого, да ты решил взять с собой собаку?

– Представь себе, это решение тоже не является моим, – усмехнулся я, наблюдая за Нумминорихом, который прилагал героические усилия, чтобы удержать Друппи на месте. – Этот парень решил, что пес будет охранять нас от гугландских разбойников, – как тебе это нравится?

– Очень нравится. Не думаю, что вам действительно придется иметь дело с разбойниками – разве что уж очень не повезет. Зато в Нунде у вас будет хороший сторож. Никто не решится зайти в твою спальню, если там будет находиться эта собака. Овчарки Пустых Земель считаются очень опасными противниками.

Тем временем Нумминорих кое-как уговорил «опасного противника» устроиться на заднем сиденье и сам уселся рядом. Я взялся за рычаг, и мы поехали.

– А ты действительно думаешь, что в Нунде нам понадобится какая-то охрана? – спросил я умолкшего было Шурфа.

– Не просто думаю. Я в этом совершенно уверен. Так что будьте настороже. Вас, конечно, примут по-королевски, предоставят самые лучшие покои, все как положено… Но мой тебе совет, Макс: если будет возможность, откажитесь от этой роскоши и подыщите себе жилье самостоятельно. Лучше всего на некотором расстоянии от ограды. И спать вам следует в одном помещении. Желательно – по очереди.

– Вы даете такие странные советы, сэр Шурф! Можно подумать, что мы отправляемся в логово разбойников, а не в государственное учреждение, – удивился Нумминорих.

– Да, разумеется, вы отправляетесь с инспекцией в государственное учреждение, – сухо согласился Лонли-Локли. – Но мне бы очень хотелось, чтобы за время пути вы постарались убедить себя в том, что едете, как минимум, в логово разбойников. Хотя боюсь, на самом деле все может оказаться гораздо хуже.

– А ты не перегибаешь палку? – с сомнением спросил я. – Мне тоже не очень нравятся все эти загадочные побеги. И еще меньше – высокая смертность среди заключенных. Но неужели ты думаешь, будто нам угрожает серьезная опасность? Я битый час обсуждал эту поездку с шефом, и он вовсе не выглядел встревоженным.

– Сэр Джуффин имеет на сей счет свое мнение, а я – свое. Так часто бывает, – пожал плечами Лонли-Локли. – Ему, знаешь ли, кажется, ты уже такой мудрый, что и сам, в случае чего, разберешься. А мне так не кажется. Я по своему опыту отлично знаю, что нет ничего более обманчивого, чем уверенность в собственной неуязвимости. Поэтому я решил вас напугать. У меня очень нехорошее предчувствие – не относительно вашей судьбы, а касательно дела, которым вам предстоит заниматься.

– Иногда нет информации более достоверной, чем твое дурное предчувствие, – вздохнул я. – Ладно, будь спокоен, дружище, ты меня вполне напугал. Хлопаться в обморок я, пожалуй, все-таки не буду, но считать Нунду вражеской территорией – согласен. Если даже в конце концов окажется, что все эти дурацкие предосторожности были ни к чему. Лучше быть живым идиотом, чем мертвым героем, правда?

– Нечто в этом роде я и хотел тебе сказать, – согласился Лонли-Локли.

– Здорово! – неожиданно рассмеялся Нумминорих. – Я-то думал, это действительно самая обыкновенная инспекция.

– Она и есть обыкновенная, сэр Нумминорих, – флегматично заметил Лонли-Локли. – По сравнению с теми делами, которыми нам время от времени приходится заниматься, конечно. Притормози, Макс. К сожалению, я не могу позволить себе роскошь продолжить беседу. Мы уже у Ворот Побед Гурига VII. И из-за угла выворачивает служебный амобилер. Мне достался расторопный возница. Повезло.

– Спасибо, что проводил, – сказал я. – Без тебя наш поспешный отъезд смахивал бы на паническое бегство из города.

– Кофа и Кекки тоже хотели вас проводить, – сообщил Шурф, спрыгивая на землю. – Но Кофе пришлось дежурить в Управлении, а Кекки отправилась бродить по городу.

– Поскольку жизнь в Ехо продолжается, несмотря на наш отъезд, – завершил я. – Знаешь, Шурф, передать тебе не могу, как меня это радует! Иногда у меня появляется глупое опасение, что, когда я откуда-то ухожу, в этом месте все останавливается. Или еще хуже – гаснет, как экран выключенного телевизора.

– Телевизор – это аппарат, который стоит у тебя на улице Старых Монеток? – уточнил Шурф.

Я кивнул.

– Могу тебя успокоить, Макс. После твоего ухода ничего не останавливается и не гаснет. Я неоднократно проверял это утверждение на собственном опыте.

– Ну, если ты так говоришь, значит, я действительно могу быть спокоен, – улыбнулся я. – Осталось только убедиться, что экран не гаснет после того, как уходишь ты сам.

– Ты подарил мне хорошую тему для размышлений, – Лонли-Локли выглядел озадаченным. Иногда он слишком серьезно относится к тому вздору, который я легкомысленно вываливаю на его бедную голову.

– Хорошей ночи, Шурф, – крикнул я ему вслед.

– А вам хорошей дороги, – отозвался он.

Я бесшабашно пожал плечами – дескать, это уж как получится! – взялся за рычаг амобилера и медленно въехал под арку Ворот Побед Гурига VII.

Первые несколько минут Нумминорих молчал. Ему еще никогда не доводилось кататься со мной по загородным дорогам, поэтому мои представления о скорости, с которой следует ехать, когда вознице не мешает уличное движение, оказались для него настоящим сюрпризом.

– Макс, а тебя можно отвлекать во время поездки? – наконец спросил он.

– Даже нужно. В противном случае я скоро начну клевать носом.

– На такой скорости? – изумился он. – Ну ладно, если уж тебя действительно можно отвлекать… Расскажи мне, зачем, собственно, мы едем в Нунду? Что-то я уже ничего не понимаю. Особенно после всех этих предостережений, которыми нас проводил сэр Шурф…

– Ну, положим, когда сэр Шурф принимается меня опекать, его предостережения следует делить на восемнадцать, – улыбнулся я. – Ибо уж кто-кто, а он понимает, с кем говорит. Но рассказать тебе, зачем мы едем в Нунду, пожалуй, и правда надо.

Следующие два часа моей жизни протекли быстро и весьма приятно. Я дал волю своему болтливому языку и вывалил на Нумминориха не только всю информацию касательно нашей миссии в Нунде, но и все свои незамысловатые соображения по этому вопросу. Среди моих немногочисленных достоинств никогда не было привычки изъясняться коротко и ясно.

– Понятно, – вежливо сказал Нумминорих, терпеливо дождавшись конца моего выступления.

У него был такой сонный голос – дальше некуда. Думаю, за свою почти бесконечно долгую студенческую жизнь парень успел выработать полезную привычку мирно засыпать под чужое бормотание – в противном случае как бы он пережил лекции университетских профессоров?

– Ну что ж, я рад, что хоть кому-то из нас все понятно, – рассмеялся я. – Кстати, если ты хочешь спать, имей в виду, что вполне можешь позволить себе это неземное наслаждение. Это даже желательно. Утром я наверняка начну клевать носом, и мне хотелось бы, чтобы наш амобилер при этом продолжал передвигаться – хоть с какой-то скоростью.

– Да, действительно, – обрадовался Нумминорих. – Тогда я, пожалуй…

И он замолчал. Я оглянулся и убедился, что парень отрубился на полуслове – мне и в голову не приходило, что нормальный, незаколдованный человек может заснуть так быстро.

Что касается Друппи, он уже давно сладко спал, устроившись под задним сиденьем. Я завистливо зевнул, подумав, что мне такое удовольствие пока не светит, и ненадолго притормозил, чтобы добыть чашку крепкого кофе из Щели между Мирами. Не то чтобы мне действительно так уж требовался кофе, но было чертовски приятно держать в одной руке рычаг амобилера, а в другой эту самую чашку. Я вообще обожаю выпендриваться, даже когда меня никто не видит.

А потом я даже выпендриваться перестал, просто несся сквозь ночь по узкой дороге, освещенной только зеленоватым светом луны. Мой амобилер призрачной птицей пролетел по темным улицам какого-то маленького городка – я даже не успел восхититься изумительными очертаниями остроконечных крыш старинных домов. Судя по всему, это была Авала. Крошечная цветная точка на карте решила доказать мне, что она действительно существует, и оказалась скоплением изящных кирпичных домов, робко жмущихся друг к другу, чтобы выстоять перед лицом сокрушительной ночной темноты, в омут которой я сам погрузился несколько минут спустя.

Еще один город мне довелось увидеть при сером свете утренних сумерек. Он показался мне куда менее реальным, чем Авала: приземистые деревянные дома не слишком соответствовали моим представлениям о человеческом жилье. И мостовые здесь были не каменные, а деревянные, можно сказать паркетные. Впрочем, я так стремительно пролетел через этот городок, что даже не успел как следует удивиться.

Ночь пролетела удивительно быстро. Впрочем, солнце так и не появилось на небе, зато туч там было даже несколько больше, чем требуется. Но меня такими штучками не проймешь, пасмурная погода тоже вполне в моем вкусе. К тому же она удачно гармонировала с пейзажем. Довольно узкую, но ровную дорогу, по которой я несся сломя голову, обступала столь угрюмая лесная чаща, что веселенький солнечный свет был бы совершенно неуместен. Толстые кривые стволы деревьев утопали в густых клубах утреннего тумана, и это зрелище казалось мне совершенно великолепным.

От созерцания всех этих чудес меня отвлекла возня Друппи, который наконец-то проснулся и попытался перебраться на переднее сиденье: ему приспичило пообщаться.

– Нет уж, душа моя, все вопросы к сэру Нумминориху, – злорадно сказал я. – Пока не вернемся домой, можешь считать себя его собакой: это он тебя пригласил. А я – просто чужой дядя, сердитый возница, который пытается проложить курс через этот кисель. Так что со мной не стоит связываться.

Друппи мне не поверил, зато Нумминорих тут же проснулся, порадовал меня дежурным сообщением о «хорошем утре» и как-то уговорил Друппи вернуться на место. Удивительно, но его слова для этой псины значили куда больше, чем мои собственные.

– Хочешь получить на завтрак что-нибудь экзотическое, дружище? – осведомился я.

– Экзотическое? Конечно, хочу! – обрадовался Нумминорих.

Так что мне снова пришлось притормозить и повозиться со Щелью между Мирами. Я до сих пор в восторге от такого способа экономить на питании – вот это, я понимаю, настоящие чудеса! В результате моих манипуляций мы с Нумминорихом стали счастливыми обладателями классических континентальных завтраков, а Друппи получил здоровенный кусок окорока, изумился и принялся его исследовать. До сих пор мне еще не приходилось кормить свою собаку пищей из иного Мира.

– Ого, похоже, мы уже в Гугланде! – уважительно сказал Нумминорих, расправившись с огромной порцией горячего шоколада.

– Думаю, что так, – гордо подтвердил я. – Не знаю, по каким приметам ты отличаешь леса Угуланда от лесов Гугланда, но по моим подсчетам, мы уже проехали около тысячи миль.

– Сколько?

– Сколько слышал. А чему ты, собственно, удивляешься? Мы покинули Ехо сразу после полуночи, и я всю ночь несся как сумасшедший. А дело уже идет к полудню.

– Значит, мы уже проскочили Богни? – недоверчиво спросил Нумминорих.

– Это такой городок с деревянными мостовыми? Его мы проскочили часа три назад, было дело. А с какой стати они так смешно мостят дороги?

– А что им еще делать? – пожал плечами Нумминорих. – Ребята стараются все мастерить из дерева. Когда тебя окружают сотни миль непроходимого леса, поневоле станешь пользоваться тем материалом, который есть под рукой. Каменные тротуары обошлись бы слишком дорого, поскольку за камнем пришлось бы ехать аж в графство Шимара. А в Богни живут отнюдь не богачи.

– Бедняги, – посочувствовал я. – А ты хорошо знаешь эти места?

– Какое там хорошо. Я действительно однажды был в Богни, довольно давно. Но вот дальше не забирался.

– Да? Ну, значит, тебе должно быть так же интересно, как и мне. Знаешь, Нумминорих, я хотел тебя попросить… Ты любишь читать вслух?

– Не люблю, – честно сказал он. – Но у меня большой опыт. Время от времени Хенна ловит меня за шиворот, усаживает в гостиной и заставляет читать сказки нашим детям.

– Значит, тебе придется меня усыновить. У меня с собой как раз имеется сборник сказок. Шеф решил, что однообразие гугландских пейзажей не пойдет нам на пользу, и позаботился о том, чтобы у нас с тобой был хоть какой-то культурный досуг.

Я достал из кармана самопишущие таблички с писаниной коменданта Нунды.

– К сожалению, Джуффину кажется, что мы должны ознакомиться не с древними манускриптами, оставшимися в наследство от какого-нибудь Короля Мёнина, а всего лишь с отчетами сэра Капука Андагумы. Почитай мне их, ладно?

– Ладно, – вздохнул Нумминорих. – Надеюсь, что в отличие от моего Фило ты не будешь восторженно взвизгивать после каждого слова.

– После каждого точно не буду, – пообещал я. – Разве что изредка.

– Изредка можно, – великодушно согласился он.

Впрочем, ни единого повода для восторженно визга я так и не нашел. Отчеты коменданта Нунды оказались не столь захватывающей литературой, как я это себе представлял. Так что я начал потихоньку клевать носом. В интерпретации сэра Капука Андагумы тридцать восемь побегов заключенных из каторжной тюрьмы выглядели банальнейшими фактами. Скучнее этого были только отчеты о смертях.

Мелифаро оказался совершенно прав, отчеты коменданта Нунды производили впечатление абсолютно достоверных. В какой-то момент меня даже одолели сомнения: а не зря ли мы вообще затеяли эту грешную инспекцию?

В общем, я так и не извлек никакой пользы из этого изобилия информации, скорее уж наоборот. Наверное, я просто устал. Можно было влить в себя очередную порцию бальзама Кахара, но мне не хотелось ставить столь жестокие эксперименты над своим организмом – и все это лишь для того, чтобы приехать в Нунду на несколько часов раньше.

Я все взвесил и решил, что вполне могу позволить себе роскошь немного поспать.

– Я собираюсь ненадолго покинуть этот чудесный Мир, – сообщил я Нумминориху.

– Ты хочешь уйти на Темную Сторону? – восхитился он. – Прямо сейчас? А зачем?

– Да ну тебя к Магистрам! Я просто собираюсь поменяться с тобой местами и посмотреть парочку снов, вот и все. А ты пока поработай возницей.

– С удовольствием. По крайней мере, это приятнее, чем читать вслух. Но я езжу гораздо медленнее, чем ты, – честно предупредил он.

– Все люди ездят гораздо медленнее, чем я. А ведь все так просто! В свое время сэр Шурф сказал мне, что любой амобилер способен ехать с той скоростью, о которой втайне мечтает возница. Я ему поверил, и результат налицо. А потом этот принцип проверила леди Меламори. Через несколько дней она носилась по Ехо так, что булыжники из-под колес летели. Но других таких безумцев больше не нашлось, к сожалению. А ведь ты не был с ней знаком?

– Не был, – вздохнул Нумминорих. – И судя по всему, что мне довелось о ней услышать, я много потерял.

– Да, немало, – печально усмехнулся я.

Опасная волна неуместных сентиментальных воспоминаний собралась было накрыть меня с головой, но я вовремя увернулся: только их мне сейчас не хватало.

Я перебрался на заднее сиденье, укутался в теплое одеяло, опустил руку на мохнатый загривок Друппи, закрыл глаза и сам не заметил, как задремал.

Когда я проснулся, уже сгущались предвечерние сумерки. Впрочем, в конце зимы смеркается очень рано. Несколько секунд я ошалело хлопал глазами, пытаясь понять, что именно не так, а потом понял и восхищенно покачал головой: амобилер несся по узкой лесной дороге на такой хорошей скорости, словно за рычагом по-прежнему сидел я сам.

– У тебя получилось! – заорал я. – Грешные Магистры, кто бы мог подумать! Тебе кто-нибудь говорил, что ты гений?

– Ты первый, – смущенно улыбнулся Нумминорих. – Зато ты делаешь это довольно часто. Но у меня не сразу получилось. Первые два часа мне что-то мешало разогнаться. Страшно было, что ли?

– Всего два часа? – рассмеялся я. – Ну ты даешь. Вот здорово! Наконец-то! Надеюсь, что нам достанутся соседние комнаты в Приюте Безумных, душа моя. Слушай, а ведь тебе это пригодится как никому: ты живешь очень далеко от Управления, а теперь будешь добираться домой всего за четверть часа.

– У меня правда получается? – уточнил Нумминорих. – Я все не мог понять: то ли я действительно еду так же быстро, как ты, то ли мне только кажется.

– Можешь себе представить, ты действительно едешь почти так же быстро, как я. Чуть медленнее, чем я обычно ношусь по загородным дорогам, но через несколько дней ты меня еще перегонишь, – заверил его я.

Нумминорих восхищенно покачал головой. Уж кто-кто, а я мог его понять. Я еще очень хорошо помнил свои первые головокружительные победы над средствами передвижения.

В результате поездка стала для меня в высшей степени приятным отдыхом: я мог со спокойной совестью валяться на заднем сиденье и методично извлекать странные произведения кулинарного искусства из Щели между Мирами. В последнее время мне все чаще приходится удивляться, разглядывая свой очередной трофей: порой я нечаянно извлекаю из небытия не только ностальгические сувениры с «исторической родины», но и какие-то совершенно невероятные штуки, чье происхождение представляется мне полной загадкой. Иные оказываются вполне съедобными, а некоторые даже нюхать не следует.

Ближе к ночи я все-таки взял рычаг в свои руки: вдруг понял, что смертельно устал отдыхать. А еще через два часа нам открылась удивительная панорама.

Пустынное побережье Гугландского Залива показалось бы мне невероятным зрелищем даже во сне. А уж наяву я и вовсе поверить не мог в существование такой неземной красоты. Песчаные дюны мерцали в темноте призрачным голубым светом; в безлунную ночь это выглядело особенно эффектно. Ни деревьев, ни тем более каких-нибудь строений тут не было – только плавные очертания низких холмов да прихотливые письмена ветра, исчертившего сыпучую, податливую твердь волнистыми линиями и концентрическими кругами. Вдалеке шумно дышала бархатная, густая чернота воды. То есть разумом я понимал, что это именно вода, но мои сердца панически колотились о ребра, словно бы вознамерившись выломать хрупкую эту ограду и убежать прочь. Им сдуру показалось, что мы нечаянно забрели туда, где кончается этот прекрасный Мир и, увы, больше ничего не начинается.

Даже Друппи окончательно притих и безуспешно попытался целиком спрятаться под задним сиденьем.

– Я много слышал о светящихся песках Гугландского Залива, и все равно… Знаешь, Макс, у меня такое ощущение, что ты завез меня в какой-нибудь другой Мир, – вздохнул Нумминорих.

– У меня самого такое ощущение, – признался я. – Тем не менее, сверимся с картой. Нет, кажется, это все-таки просто побережье Гугландского Залива.

– Хотелось бы, чтобы твой голос звучал более уверенно, – мой спутник зябко ежился, озираясь по сторонам. – Ну да ладно. Будем считать, что это действительно побережье Гугландского Залива и ничего больше.

Примерно через час мы кое-как привыкли к новому облику реальности. Немного успокоившись, Нумминорих завернулся в одеяло и уснул так крепко, словно его выключили из розетки. Ничего удивительного, у парня выдался тот еще денек. Одно только укрощение амобилера чего стоило.

Он спал, а я знай себе ехал вперед. Лучшего способа с пользой провести время, чем ночные гонки с препятствиями, мне, пожалуй, не выдумать.

Утро нового дня застало на моем месте совсем другого человека. Он был мне чрезвычайно симпатичен – хотя бы потому, что не слишком напоминал поднадоевший мне вариант сэра Макса из Ехо, чью ошалевшую от собственного могущества рожу я в последнее время все чаще обнаруживал в собственном зеркале. Несколько часов лихой езды среди сияющих дюн наперегонки с ледяным морским ветром пошли мне на пользу. Кажется, теперь я понял, что чувствует заколоченный дом после того, как новый владелец открывает все окна, чтобы как следует проветрить помещение.

– О, да мы уже в Пустых Землях! – восхитился Нумминорих.

У этого потрясающего парня имеется совершенно особенный талант просыпаться в хорошем настроении – можно только позавидовать.

– А как ты определяешь, где мы? – спросил я.

– Ну, во-первых, мы уже едем не на север, а на юг, а это значит, что мы обогнули залив. А во-вторых – видишь эти кривые деревца справа от дороги? Это знаменитые Голые деревья Пустых Земель. Вообще-то, у них есть и другое название – кукирайта, но все зовут их «голыми», и правильно: у этих деревьев никогда не появляются листья. Правда, иногда они приносят плоды – раз в дюжину лет или еще реже. Кукирайта растет только в Пустых Землях, ни в Гугланде, ни в графстве Вук их нет, даже на самой границе, так что ошибиться невозможно.

– Какой ты умный, с ума сойти можно, – одобрительно хмыкнул я. – Все-таки образование – великая вещь!

Потом я забрался на заднее сиденье и благополучно проспал до самого Авалати. Я бы и дальше спал, но Нумминориху почему-то показалось, что я буду в отчаянии, если упущу счастливую возможность осмотреть этот очаровательный сонный городок, безнадежно утонувший в клубах густого тумана.

Несмотря на то что мы попали туда сразу после полудня, улицы Авалати были такими же пустынными, как улицы Ехо во время недавней эпидемии. Только у входа в безымянный трактир на центральной улице переминалась с ноги на ногу теплая компания седобородых старцев в коротких, до колена, клетчатых лоохи и просторных штанах. Кажется, эти почтенные господа спали стоя. Во всяком случае они не обратили никакого внимания ни на наш амобилер, ни на звонкий лай Друппи, искренне восхищенного тем фактом, что кроме нас с Нумминорихом в Мире по-прежнему существуют какие-то другие люди.

Через полчаса после того как мы выехали за пределы Авалати, нам пришлось сделать остановку и пересесть на мое любимое чудовище, оснащенное танковыми гусеницами: раскисшая от зимней сырости дорога стала совершенно непроезжей. Наш усталый товарищ по путешествию удалился на отдых в мою загребущую пригоршню.

– Научишь? – завистливо спросил Нумминорих, ставший свидетелем моего скромного чудотворства.

– Запросто.

Я вернул амобилер на место и снова сделал неуловимое, совершенно особенное движение кистью левой руки, которое позволяет уменьшить до микроскопических размеров все, что по какой-то причине необходимо уменьшить. Я проделывал его снова и снова, пока Нумминорих не почувствовал, что вполне способен повторить этот подвиг.

Поначалу у него ничего не выходило, но примерно час спустя наш амобилер все-таки оказался в пригоршне самого Нумминориха, взмокшего от напряжения, но неописуемо гордого и счастливого. Парень вполне мог задирать нос: он научился этому фокусу куда быстрее, чем я. В свое время героический сэр Шурф Лонли-Локли мучился со мною гораздо дольше. Труднее всего мне было поверить, что с того дня, когда этот величайший педагог всех времен предпринял первую попытку посвятить меня в основы «бытовой магии», прошло чуть больше четырех лет – всего-то.

– Ну что, поехали? – весело предложил я.

– А амобилер? – растерялся Нумминорих.

– Пусть остается у тебя. Если уж получилось его спрятать, значит, сможешь и удержать. Что может быть лучше хорошей практики?

– А если он вывалится? – осторожно спросил Нумминорих.

– Небось не вывалится, – отмахнулся я.

Честно говоря, я был совершенно счастлив: Нумминорих оказался таким талантливым парнем, что мне удавалось постепенно перекладывать на него собственные обязанности, одну за другой.

Остаток пути Нумминорих пребывал в самом задумчивом настроении: он неподвижно сидел рядом со мной, изумленно уставившись на свою левую руку. Я уже в который раз поймал себя на мысли, что мне знакомы его переживания. В свое время я тоже нервно поглаживал собственную непостижимую конечность, словно бы пытался уговорить ее вести себя хорошо и не ронять на землю огромный, тяжелый предмет, каким-то чудом притаившийся между пальцами.

Под конец дорога стала такой топкой, что даже танковые гусеницы начали увязать в ненадежном густом коктейле, смешанном из приблизительно равных частей земли и воды. Я воспользовался случаем, чтобы извлечь из пыльных сундуков пассивной лексики несколько особо замысловатых ругательств – просто для поднятия тонуса. Нумминорих даже не стал спрашивать меня о значении этих загадочных словечек. Думаю, он просто наслаждался их звучанием.

Мой обширный словарный запас был на грани полного истощения, когда на сумрачном горизонте обозначились четкие контуры непривлекательного, но величественного сооружения. Башни крепостной стены вокруг каторжной тюрьмы Нунда были словно специально созданы для того, чтобы вызывать приступы тяжелой депрессии у новых жильцов этого приюта беспокойных сердец. Если бы мне сказали, что за этими стенами мне придется провести несколько лет своей единственной и неповторимой жизни, я бы, пожалуй, забился в какой-нибудь укромный угол, чтобы хорошенько поплакать.

– Приехали, – вздохнул Нумминорих. – Надо же! Вообще-то считается, что в Нунду можно добраться за полдюжины дней – да и то по короткой дороге и если очень припечет. Но до сих пор даже этот срок казался мне фантастическим. Лихо ты все-таки ездишь, сэр Макс!

– Не я, а мы. Ты провел за рычагом почти половину дороги, забыл?

– Я еще не успел привыкнуть к мысли, что научился, – улыбнулся Нумминорих.

У него было такое счастливое лицо, что даже угрюмые приземистые башни на горизонте начали казаться мне вполне симпатичным дополнением к пейзажу.

Наш приезд действительно оказался полнейшим сюрпризом для служащих Нунды. Дежурный Мастер Охраняющий Врата хватал ртом воздух, как насильственно извлеченная из воды рыбина.

– Канцелярия Скорой Расправы известила нас о вашем приезде только позавчера, – промямлил он вместо приветствия.

– Совершенно верно, – подтвердил я. – Мы покинули Ехо в тот же день, сразу после полуночи. Вы мне вот что скажите: у вас принято предлагать усталым путникам принять ванну или нам следует прополоскать свои запылившиеся тела в ближайшем болоте? И еще мне интересно, в котором часу у вас принято ужинать?

– Сейчас я вызову кого-нибудь из служащих, вас проводят в покои для гостей, – пообещал стражник. Он нерешительно помялся и осторожно уточнил: – Сэр, вы хотите сказать, что уехали из столицы позавчера вечером?

– Не вечером, а ночью. – Я не удержался и совершенно серьезно добавил: – Да, я понимаю, что мы задержались. Ваш начальник наверняка уже начал беспокоиться. Но нас почему-то понесло в объезд – решили устроить себе бесплатную экскурсию по Гугланду. Долгонько добирались, согласен. Ну да когда нам, горожанам, еще доведется лесным воздухом подышать?

От такого наглого хвастовства несчастный страж ворот окончательно сник, зато Нумминорих тихонько рассмеялся.

– Хороший день, господа, – вежливо сказал невысокий молодой человек в зимнем лоохи невнятного буро-коричневого цвета.

Он, как я понимаю, и был тем специальным полезным парнем, который должен был заняться нашим обустройством.

– Ничего себе денек, – дружелюбно согласился я.

Нумминорих поспешно придал своему лицу серьезное выражение и вежливо поздоровался. И правильно, должен же хоть кто-то из нас вести себя по-человечески.

– Меня зовут Мени Халлус, я личный помощник сэра Андагумы, – сообщил наш потенциальный опекун. – Вы, наверное, и сами понимаете, что ваш приезд является для нас сюрпризом, поскольку обычно путешествие из столицы в Нунду отнимает гораздо больше времени. Так что мы ждали вас дней через пять-шесть. Тем не менее мы постараемся сделать все возможное, чтобы вы могли хорошо отдохнуть после дороги.

– Вот и славно, – откликнулся я. – Откровенно говоря, я совершенно уверен, что мы приехали сюда исключительно для того, чтобы хорошо отдохнуть. Во всяком случае ни на что иное я в настоящий момент не способен. А ты, сэр Нумминорих?

– Ну, на что-то я, вероятно, все-таки способен, – с некоторым сомнением сказал он.

– Где мы можем оставить амобилер? – спросил я.

– Лучше всего, если вы поставите его сразу за воротами. Для прогулок по внутренней территории Нунды он вам не понадобится, у нас все близко. Иногда мне кажется, что слишком близко, – невесело усмехнулся Мени Халлус.

Он наконец опустил глаза и с любопытством уставился на танковые гусеницы нашего транспортного средства.

– Новейшая конструкция, специально для деловых поездок по Гугланду, – объяснил я. – Чего только люди не придумают, правда?

– Да уж, – озадаченно протянул он.

Тяжелые ворота наконец-то распахнулись, и мы въехали во двор каторжной тюрьмы.

– …Ваши комнаты будут готовы через полчаса. А уже через час, я надеюсь, мы сможем пригласить вас на торжественный ужин, – сообщил помощник коменданта.

– Я тоже на это надеюсь, – зевнул я. – Но торжественный – это не обязательно. Обычный человеческий ужин, в ходе которого мы будем тщательно пережевывать продукты питания, – этого вполне достаточно. Надеюсь, мне удастся не заснуть раньше, чем он начнется.

Нумминорих косился на меня с понятным удивлением: я должен был по потолку бегать от избытка энергии, благо полдня дрых на заднем сиденье амобилера. Но я демонстративно зевал, да так, что стены дрожали. Мне хотелось, чтобы комендант Нунды был совершенно уверен: сегодня ночью господа Тайные сыщики будут дрыхнуть без задних ног.

Хвала Магистрам, Нумминорих не стал высказывать свое удивление вслух. Вместо этого он принялся теребить Друппи. Вот уж кто действительно спал непробудным сном.

Наконец пес согласился открыть один глаз, увидел господина Мени Халлуса, ужасно обрадовался новому знакомству и приветливо гавкнул. Помощник коменданта покосился на него с откровенным ужасом, но быстро взял себя в руки и придал лицу вполне бесстрастное выражение.

– Хорошая собака, – вежливо сказал он. – Сэр Капук Андагума просил передать, что будет счастлив, если вы согласитесь выпить что-нибудь в его обществе, пока ваши комнаты приводят в порядок.

– Согласимся, куда мы денемся, – рассмеялся я. – Не топтаться же во дворе. Надеюсь, что в наших стаканах будет не слишком много яда и дело не кончится расстройством желудка.

Бедняга Мени Халлус одарил меня изумленным взглядом. Его можно понять: я бы и сам оторопел, если бы королевские посланцы вдруг стали так глупо шутить в моем присутствии.

Наконец он выдавил вежливую улыбку, развернулся и зашагал через мощеный двор по направлению к самому монументальному из доброй дюжины приземистых зданий.

«Что-то ты сегодня разошелся, Макс», – Нумминорих не преминул возможностью воспользоваться Безмолвной речью.

«Ага. Дальше будет еще хуже, приготовься. Мне, видишь ли, очень хочется, чтобы нас как можно дольше считали идиотами. Наглыми столичными идиотами. Пусть делают дикие глаза и шепчутся за спиной, лишь бы как можно дольше не принимали нас всерьез».

«Надо было сразу мне сказать, я бы тоже побузил», – огорчился Нумминорих.

«Побузишь еще, – утешил его я. – Нас ждет веселенькая вечеринка в обществе господина коменданта. Вот там и оторвемся как следует».

«А ты не зря стараешься? – спросил он. – Наверняка у здешнего коменданта куча знакомых в столице и он потрудился послать им зов и получить о нас подробную информацию».

«Скорее уж подробное изложение городских сплетен, да и то только обо мне, ты-то у нас новенький. Подумаешь, тоже мне трагедия! Во-первых, ни один человек в здравом уме не станет серьезно относиться ко всему вздору, который обо мне рассказывают. А во-вторых, насколько мне известно, по Ехо никогда не ходили сплетни о моем могучем интеллекте. Только о ядовитой слюне, Смертных шарах, царской короне, гонкам на амобилерах и прочих вредных привычках. А уж легенда о моей жизни в Пустых Землях и вовсе не оставляет возможности предположить, будто я хоть что-то соображаю. Господин комендант вполне может прийти к выводу, что ему крупно повезло: вместо настоящих проверяющих в Нунду прислали недавно отмытого дикаря и вечного студента».

«Вообще-то ты прав, – обрадовался Нумминорих. – А сонным ты тоже нарочно прикинулся?»

«Совершенно верно. Имей в виду, я еще и за ужином засну, упав мордой в салат. И тебе советую вовсю клевать носом. Пусть наши гостеприимные хозяева думают, что мы совершенно вымотались и уже ни на что не годимся. У меня большие творческие планы на предстоящую ночь».

За разговорами мы вошли в просторный холл угрюмого четырехэтажного дома, преодолели несколько дюжин ступенек и переступили порог кабинета коменданта Нунды.

Сэр Капук Андагума вежливо поднялся нам навстречу. Высокий седой человек с некрасивым, но породистым лицом, он показался мне образцом элегантности – возможно, просто потому, что в отличие от своих подчиненных, облаченных в бурую униформу, одевался в строгом соответствии со столичной модой. Я заметил, что комендант уже успел разжиться зимним лоохи из тонкой, но очень теплой туланской шерсти. А ведь они появились в модных лавках Старого Города только прошлой зимой и стоили страшных, нечеловеческих денег. Уж на что я сам мот, транжир и вообще великий герой, но даже мне цена на туланские лоохи показалась чрезмерной.

– Сэр Макс и сэр Нумминорих Кута? Меня предупредили о вашем приезде, но, сами понимаете, я не рассчитывал увидеть вас уже сегодня, – приветливо говорил комендант. – Вы удивительно быстро добрались. Насколько я знаю, даже в Эпоху Орденов не случалось ничего подобного. Единственное, о чем я сожалею, – мы не успели как следует подготовиться к вашему приезду. Тем не менее я бесконечно счастлив приветствовать вас, господа. Это – не пустые слова, не обязательная формула гостеприимства. Вы представить себе не можете, как мы здесь радуемся всякому новому человеческому лицу!

В тоне коменданта звучала непринужденная вежливость опытного дипломата. Можно было подумать, что он всю жизнь подвизался при Королевском дворе, а не командовал толпой каторжников и горсткой государственных служащих, сидя чуть ли не по горло в болоте. Даже Друппи сразу понял, что ему в кои-то веки приходится иметь дело с важной персоной, поэтому он не полез к нашему новому знакомому обниматься и обнюхиваться, а смирно присел в углу.

Мне и самому, признаться, захотелось не ударить в грязь лицом, стать на время таким же обаятельным, светским господином, раскланяться, расшаркаться, наговорить ничего не значащих любезностей и приступить к обстоятельной дискуссии о погоде. Но я решил не поддаваться искушению. Специально заготовленный для нашей встречи образ великовозрастного столичного балбеса по-прежнему казался мне чрезвычайно полезной личиной. Поэтому я лучезарно улыбнулся коменданту:

– Вообще-то приветствовать нас – удовольствие весьма сомнительное. Считается, знаете ли, что мы будем целыми днями бродить по вашим владениям. Бродить и вынюхивать, выспрашивать, высматривать – представляете? На вашем месте я бы непременно попытался нас отравить.

С этими словами я прошествовал к окну, уселся на подоконник и отчаянно зевнул, даже не потрудившись прикрыть рот рукой. Нумминорих придал своей обаятельной роже максимально наглое выражение и тоже взгромоздился на подоконник, благо в кабинете коменданта было два окна и, соответственно, два подоконника.

Сэр Капук Андагума, надо отдать ему должное, и бровью не повел. Можно было подумать, что за годы своей жизни в Гугланде он успел смириться с мыслью, что из столицы до его владений добираются только законченные хамы и, если очень повезет, просто легкомысленные дураки. Он невозмутимо развернул свое кресло таким образом, чтобы не сидеть к нам спиной, и принялся наглядно демонстрировать свое гостеприимство.

– Жаль, что вы не послали мне зов за пару часов до приезда. В этом случае вы смогли бы принять ванну и переодеться, не изнуряя себя томительным ожиданием.

– Да уж, этот поступок, пожалуй, не свидетельствует о нашей сообразительности, – согласился я. – Что ж, значит, теперь немного поизнуряем себя, сами виноваты! Скажите только, принято ли у вас совмещать это самое томительное ожидание с приемом внутрь разнообразных напитков?

– Разумеется.

В кабинете тут же появилась шустрая леди неопределенной наружности и засуетилась возле стола. Через несколько секунд на столе стояло такое количество подносов, словно у этой непостижимой дамы была как минимум дюжина рук. Она отошла на несколько шагов, критически оглядела новорожденный натюрморт, удовлетворенно кивнула и исчезла за дверью.

– Сэр Макс, сэр Кута, прошу вас.

Сэр Капук Андагума не поленился привстать, чтобы пригласить нас подвинуться поближе. Мы спрыгнули с подоконников и наконец устроились в креслах.

– Наше начальство полагает, будто мы можем выяснить, что за фигня творится с вашими подопечными, сэр Андагума, – дружески сообщил я коменданту, придвигая к себе кружку с камрой. Сделал глоток и скорчил недовольную рожу.

Надо сказать, у меня получилось довольно неискренне: напиток был вполне хорош. Немного хуже, чем в «Обжоре Бунбе», но значительно лучше, чем сомнительная субстанция, приготовленная по так называемому классическому дворцовому рецепту, которой вынуждено ежедневно давиться наше многострадальное Величество в своем замке Рулх. Как я понимаю, династии Гуригов с самого начала катастрофически не повезло с поваром, а со временем это успело стать традицией.

– Вам не понравилось? – огорчился комендант.

– Да нет, ничего. Жить можно, – снисходительно отмахнулся я. – Магистры с ней, с вашей камрой! Вы мне лучше вот что скажите: вы-то сами догадываетесь, почему ваши заключенные внезапно стали такими шустрыми и повадились шастать по болотам вместо того, чтобы спокойно ждать конца своего срока? У вас же здесь нет осужденных пожизненно. И вообще в Нунду попадают сравнительно ненадолго: на пару дюжин лет, не больше. Я не ошибаюсь?

– Вы не ошибаетесь, – подтвердил комендант.

– Может быть, вы стали их плохо кормить? – насмешливо предположил я. – Или в камерах завелись привидения? Честно говоря, я буду рад любой версии, которая покажется моему начальству мало-мальски логичной. Меньше всего на свете мне сейчас хочется сидеть в ваших болотах до Последнего Дня года.

– Вас можно понять, – согласился комендант.

Ни одна черточка не дрогнула в его лице, но мое чуткое сердце сладко замерло. Я почувствовал, что сэра Андагуму охватило неописуемое облегчение. Выходит, я был достаточно убедителен, разыгрывая роль одуревшего от собственной важности столичного чиновника, которому необходимость инспектировать какую-то провинциальную каторжную тюрьму кажется не только противной работой вроде мытья посуды, но и почти смертельным оскорблением.

Я постарался продолжать в том же духе, дабы не испортить впечатление. Нумминорих косился на меня с искренним восхищением, время от времени переходящим в легкий испуг – а ну как это и есть мое истинное лицо? Сам-то он все больше помалкивал и правильно делал. Парню вряд ли удалось бы мало-мальски правдоподобно изобразить самодовольного идиота – совершенно не его амплуа.

Наконец нам сообщили, что наши комнаты готовы, и мы можем почистить перышки, пока готовят ужин.

Я с удовольствием повторил свою глупую шутку касательно яда, который, дескать, непременно попадет в наши тарелки, бедняга комендант сделал вид, что ему смешно, я ухватил задремавшего в углу Друппи за мохнатое ухо, и мы с Нумминорихом отправились приводить себя в порядок.

Сначала нам пришлось довольно долго кружить по коридорам, потом подниматься по лестнице, потом – снова спускаться, так что вскоре я окончательно перестал ориентироваться в пространстве. На всякий случай я послал зов Нумминориху:

«Ты запоминаешь дорогу?»

«Разумеется, – невозмутимо откликнулся он. – Было бы что запоминать».

«Ну, значит, моя жизнь в твоих руках, дружище. В случае чего тебе придется взять меня за ручку и проводить к выходу. И учти, на сей раз я не шучу. Я действительно вполне способен заблудиться в этом грешном лабиринте».

– Это потому, что ты пытаешься запомнить дорогу, как все, – глазами. А я запоминаю ее носом, – смущенно объяснил Нумминорих после того, как очередной младший служащий распахнул перед нами тяжеленную, обитую каким-то красноватым металлом парадную дверь гостевых покоев и ушел.

– Каждый участок обитаемого пространства имеет свой особенный аромат, – добавил он. – Жаль, что ты не можешь различать эти запахи. Иногда они бывают чудо как хороши.

– Действительно жаль, – согласился я. – Но еще хуже, что я чувствую себя совершенно беспомощным в этих грешных коридорах. Убить пару дюжин человек – это запросто, а вот выйти во двор – только если очень повезет.

– Ничего, Макс, я тебя не брошу, – пообещал Нумминорих. – Слушай, а ничего себе комнаты, правда?

Я пожал плечами, снисходительно оглядывая просторный, уставленный громоздкой старинной мебелью зал, в дальних углах которого обнаружились две двери, ведущие в спальни.

– Не совсем в моем вкусе, слишком уж пафосно. Ну да ладно, переживу. Лишь бы не выяснилось, что в Нунде всего одна ванная, да и та находится при кабинете господина коменданта.

– Ужас какой, – содрогнулся Нумминорих, оглядываясь по сторонам. – Да нет, не думаю, что все так плохо. Теоретически, двери в ванную должны быть в спальнях.

– Ну тогда пошли поищем. Ты же у нас нюхач, тебе и карты в руки. Кстати, а вода пахнет?

– Разумеется. Все в Мире как-нибудь пахнет, Макс. Я бы с удовольствием одолжил тебе свой нос, честное слово.

– Спасибо, пока не нужно, – вежливо отказался я. – Представляешь, как я буду выглядеть с двумя носами? Все девушки мои.

Потом мы разбрелись по своим ванным комнатам. Я решил, что мы вполне можем пренебречь интересами безопасности и ненадолго расстаться, поскольку был совершенно уверен, что нас никто не собирается убивать – ни прямо сейчас, ни завтра, ни даже в финале нашего визита. В конце концов, если в Нунде действительно творится что-то неладное, виновники происходящего безобразия должны сделать все, чтобы два столичных придурка благополучно вернулись домой и рассказали своему начальству какую-нибудь успокоительную чушь. А вот на смену убиенным болванам непременно приедут новые. И нет никаких гарантий, что они не окажутся гораздо сообразительнее.

За ужином я так старательно клевал носом, что понемногу вошел в роль и захотел спать по-настоящему. Нумминорих тоже позевывал. Впрочем, он делал это совершенно искренне: парень проснулся еще на рассвете, и вообще у него был длинный, интересный и чертовски нелегкий день.

– Можешь немного вздремнуть, – великодушно сказал я Нумминориху, когда мы вернулись в свои апартаменты. – Все равно еще слишком рано шастать по этому замечательному заведению.

– А какая разница – рано или поздно? У нас же есть Кофин плащ.

– Есть-то он есть, но… – я пожал плечами. – Все равно мне хочется, чтобы во время нашей прогулки как можно больше народу смирно лежало под одеялами. И потом, согласись, отправляться куда-то в полночь гораздо романтичнее, чем сразу после заката.

– Ну если так, я, пожалуй, действительно посплю, – улыбнулся Нумминорих. – А ты меня точно разбудишь?

– Разбужу, конечно. Я же не варенье жрать собираюсь, а работать. А такими вещами лучше заниматься в хорошей компании.

С этим доводом Нумминорих согласился и наконец скрылся в спальне. А я уселся в уютное старое кресло и задумался.

Честно говоря, до этого момента я ни разу не дал себе труда как следует продумать наши дальнейшие действия. Я вообще предпочитаю полагаться на импровизацию. Но на сей раз мне предстояло руководить действиями Нумминориха – ох, не хотел бы я оказаться на его месте!

Для начала я перебрал самопишущие таблички с отчетами, чтобы вспомнить, в каких именно камерах обитали сбежавшие и умершие заключенные. В частности, выяснил, что Джуба Чебобарго сидел в камере номер восемнадцать восьмой линии третьего подземного этажа. «Ну что ж, оттуда и начнем, – решил я. – В конце концов, именно с визита дурно воспитанного призрака Джубы и пошла вся эта канитель. Парень исчез совсем недавно, к тому же он – почти мой знакомый. Выясним, какой дорогой он отсюда уходил, а там будет видно».

«Там будет видно» – это вообще моя любимая формулировка.

Помаявшись бездельем еще часок, я решил, что, пока Нумминорих дрыхнет, я вполне мог бы поболтать с местным знахарем, тем самым молодым человеком, которому Джуффин в свое время помог получить хорошо оплачиваемую работу в Нунде. В конце концов, он-то уж точно не являлся государственным служащим высшего ранга, а посему я вполне мог позволить себе роскошь запустить в беднягу свой Смертный шар и посмотреть, что будет.

На всякий случай я решил проконсультироваться с шефом. Послал ему зов и изложил свои планы на вечер.

«Разговорить Киролу Тахха? Да, это можно, – отозвался Джуффин. – Сомневаюсь, что ваша беседа будет поучительной, если в Нунде творятся лихие дела, вряд ли об этом сообщают каждому любопытствующему. Но ты действительно попробуй, чем только Темные Магистры не шутят. А как тебе сэр Андагума?»

«Скорее понравился, чем нет, – признался я. – Серьезный дядя. Ему бы при Королевском дворе кормиться – что он забыл в этой грешной Нунде?»

«Одиночество, – лаконично объяснил Джуффин. Немного помолчал и добавил: – И еще деньги, конечно. Он принадлежит к весьма почтенной аристократической семье, разорившейся еще в Эпоху Орденов. Для таких людей отсутствие денег означает скорее утрату достоинства, чем житейского комфорта, без которого они вполне готовы обходиться. Но в первую очередь он отправился в Гугланд за одиночеством. В молодости сэр Андагума действительно состоял при дворе покойного Гурига VII. Сначала был Старшим Мастером Тонких Высказываний, потом стал Мастером Возвышенных Мыслей… А потом вдруг решил заделаться кем-то вроде отшельника – так бывает».

«Бывает, – согласился я. – Ладно, отправлюсь-ка я в гости к господину Кироле Тахху. А если он расскажет мне что-нибудь интересное, пришлю вам зов».

Сэр Джуффин Халли великодушно согласился с моим предложением.

Я с облегчением вздохнул и покинул кресло. Главное – начать действовать, остальное как-нибудь приложится.

Я порылся в дорожной сумке, умиленно покачал головой, обнаружив, что леди Хейлах заботливо спрятала под моими шмотками сверток со сластями. По правде говоря, я не слишком люблю эти медовые коржики, но девчонки никак не могут поверить, что в этом Мире действительно встречаются люди, которым сладкое не всегда кажется вкусным.

Наконец я нашел то, что искал – старый, латаный-перелатаный плащ, могущественный талисман укумбийских пиратов, который способен сделать своего обладателя самым незаметным существом во Вселенной.

Разбудив задремавшего под моим креслом Друппи, я отвел его в спальню Нумминориха и шепнул: «Охраняй!» А сам закутался в волшебное рубище и вышел в коридор.

Там не было ни единой живой души. Обидно – мне-то как раз позарез требовалось встретиться с каким-нибудь разумным существом, способным проводить меня в покои Киролы Тахха, местного знахаря и потенциального источника информации.

Некоторое время я слонялся по пустым полутемным коридорам. Путь назад был отрезан уже после второго поворота: дорогу я смог бы найти разве что случайно. Наконец я увидел вдалеке яркий свет и с энтузиазмом ринулся туда, как бабочка к настольной лампе. Но в отличие от бабочки я поступил правильно – свет горел в просторном холле, где меланхолично слонялся местный стражник, облаченный в теплое форменное лоохи невнятного буро-коричневого цвета. Меня он, разумеется, в упор не замечал, спасибо полезной волшбе укумбийских пиратов.

Я прищелкнул пальцами левой руки, а потом зачарованно глядел, как яркая шаровая молния с нежным потрескиванием впивается в его лоб.

– Я с тобой, хозяин! – объявила нечаянная жертва моего Смертного шара. У паренька был такой жалкий вид, что мне стало не по себе.

– Хорошо, дружище, – мягко сказал я. – Сейчас с тобой все снова будет в порядке. Только проводи меня к вашему знахарю, Кироле Тахху, и все.

– Я провожу тебя, хозяин, – покорно согласился стражник. – Сегодня вечером в больнице дежурит сэр Муана. Значит, сэр Тахх должен быть в своей комнате. Иди за мной.

Идти пришлось совсем недолго. Мы покинули холл, немного прошли по коридору, свернули налево, еще раз налево и оказались в коротком коридорчике, в конце которого была одна-единственная дверь.

– Это комната господина Тахха, хозяин.

– Отлично, – кивнул я. – А теперь пошли ему зов. Придумай что-нибудь такое, чтобы он открыл нам дверь.

– Хорошо, хозяин, я придумаю.

Очевидно, он действительно придумал нечто правдоподобное, поскольку через несколько секунд дверь бесшумно открылась. На нас удивленно уставился молодой человек с аккуратно подстриженной бородой, в потрепанном пестром лоохи, все еще сохранившем остатки былого шика. Очевидно, эта одежда была куплена еще в Ехо, до того как беднягу за каким-то чертом понесло на заработки на самую окраину Гугланда.

– А кто этот господин, Гино? – испуганно спросил бородач.

Больше он ничего не успел спросить, поскольку новый Смертный шар уже сорвался с кончиков моих пальцев.

– Я с тобой, хозяин, – флегматично сообщил Кирола Тахх.

– Со мной, со мной, с кем же еще, – вздохнул я. И повернулся к стражнику: – Молодец, дружок, ты все правильно сделал. А теперь возвращайся туда, где тебе положено находиться. Когда окажешься в холле, ты должен забыть о нашей встрече – так, словно ее никогда не было. А потом ты должен освободиться от моей власти. Сделай это, и я буду доволен.

– Хорошо, хозяин, – вяло согласился бедняга Гино.

Он повернулся и медленно пошел прочь. Я мог быть вполне спокоен: до сих пор приказы освободиться от моей власти, хвала Магистрам, срабатывали без сбоев.

– Ну вот, одной заботой меньше, – вслух сказал я. И повернулся к своей новой жертве: – Ты один дома, сэр Кирола?

– Я один дома, хозяин.

– Вот и славно. Давай зайдем в твою комнату, – предложил я.

Бородатый Кирола Тахх посторонился, вежливо пропуская меня в крошечный холл. Дверь из холла вела в почти такую же маленькую гостиную. По сравнению с роскошными покоями для гостей скромное жилище знахаря казалось почти конурой.

Хозяин дома выжидающе уставился на меня. Он жаждал приказаний.

– Всего несколько вопросов, сэр Кирола, и ты будешь свободен, – пообещал я. – Просто расскажи мне, что ты знаешь о побегах ваших заключенных?

– Я вообще ничего о них не знаю, хозяин, – сказал знахарь. – Знаю только, что они имели место. Но об этом знают все.

– В отчете, который ваш комендант прислал в Канцелярию Скорой Расправы, сказано, что два из тридцати восьми побегов, случившихся за последние два года, были совершены из тюремной больницы, – напомнил я. – О них ты тоже ничего не знаешь?

– Оба раза в больнице дежурил мой коллега, Гленке Муана.

– Но ты должен хоть что-то знать с его слов.

– Я не хотел ничего знать, – возразил знахарь. – Мне с самого начала показалось, что так будет лучше.

– Почему? – насторожился я. – Объясни.

– Я попробую объяснить, хозяин. Два года назад, как раз на следующий день после первого побега из больницы, я решил обсудить это происшествие с Гленке. Оно показалось мне довольно забавным, словно бы списанным из каких-нибудь старинных полицейских хроник. Но Гленке не захотел говорить на эту тему. Он только посмотрел на меня, и это выглядело так, словно у него в семье кто-то умер, а я позволил себе пошутить по этому поводу. Он смотрел так долго-долго, а потом отвернулся. Мне стало по-настоящему страшно, я встал и вышел из его комнаты. До этого дня я считал Гленке своим хорошим приятелем. В моем случае это очень много, поскольку друзей у меня нет вовсе. Но с тех пор мы больше никогда не беседовали по вечерам за кружкой гугландского пива, только говорили о работе. И это была не моя инициатива, а его. Гленке очень изменился за последние два года.

– Как именно он изменился?

– Ну вот, например, Гленке был немного младше меня, а выглядел и вовсе как мальчишка. А теперь можно подумать, будто из нас двоих он старше, хотя у него не появилось ни морщин, ни седых волос. И мне стало тяжело подолгу находиться рядом с Гленке в одном помещении. Не знаю почему. Неуютно – и все тут.

– Ты кому-нибудь говорил о своих наблюдениях? – спросил я.

– Нет. Я боялся, – ответил он. – В последнее время я живу в постоянном страхе. Я даже начал к нему привыкать. Я знаю, что такое иногда происходит с людьми, оказавшимися вдали от дома. Но я все-таки знахарь и могу распознать приближение безумия. Поэтому не думаю, что дело во мне самом.

– Ясно, – кивнул я. И задумался.

По крайней мере, теперь было ясно, что мне следует побеседовать с другим знахарем. Похоже, тот вполне мог оказаться счастливым обладателем совершенно эксклюзивной информации.

– Ладно, – наконец решил я. – Теперь скажи мне вот что: твой коллега дежурит в больнице один или рядом с ним крутится много народу?

– Когда как. Конечно, у нас там всегда находятся два дежурных младших знахаря, несколько помощников из числа заключенных и еще несколько стражников, чтобы присматривать за нашими пациентами. Но у нас с Гленке есть свой кабинет, туда обычно никто не заходит без спроса.

– Отлично. Тогда сделаем так: сейчас ты отведешь меня в больницу, проводишь в этот кабинет, а если твоего коллеги там нет, найдешь его и скажешь, что тебе нужно поговорить с ним наедине. Одним словом, придумаешь что-нибудь. И ничего не бойся. Предполагается, что я могу справиться с чем угодно.

– Хорошо, хозяин, я не буду бояться, – пообещал Кирола Тахх.

Он вышел в коридор, а я поплотнее закутался в плащ-невидимку и последовал за ним.

На сей раз мы долго плутали по коридорам Нунды. В конце концов спустились по лестнице в подвальное помещение и снова принялись кружить по лабиринтам переходов. Я с ужасом понял, что, если останусь без проводника, мне придется несколько дней скитаться по этим безликим коридорам, дико озираясь по сторонам, пока не решусь плюнуть на конспирацию, снять укумбийский плащ и заорать дурным голосом: «На помощь, люди добрые!»

Наконец мы остановились перед маленькой зарешеченной дверью.

– Эта дверь ведет в приемную, а оттуда можно попасть в наш кабинет, – пояснил Кирола.

– Ну давай, заходи, – вздохнул я.

– Хорошо, хозяин.

Он озабоченно порылся в карманах. Раздался мелодичный звон многочисленных ключей. Наконец обнаружился нужный. Еще несколько секунд Кирола Тахх угробил на торопливые попытки попасть ключом в замочную скважину. Но непослушная дверь все-таки открылась, и мы вошли в небольшую полутемную комнату. В дальнем углу слабо мерцал крошечный стеклянный шарик, наполненный светящимся газом.

Мой «верный раб» пересек приемную и распахнул передо мной тяжелую, обитую темным металлом дверь. За дверью оказалось гораздо светлее, чем в приемной, так что я невольно зажмурился. А потом осторожно приоткрыл глаза и уставился на человека, сидящего за громоздким письменным столом. Думаю, эта обшарпанная мебель могла считаться новой разве что в веселую эпоху правления Короля Мёнина, да и то с натяжкой.

– Это наш кабинет, – сообщил мой проводник.

– С кем это ты разговариваешь, Кир? Что-то случилось? – У незнакомца оказался высокий, ломкий, как у подростка, голос.

Я торопливо прищелкнул пальцами левой руки. Очередной Смертный шар послушно сорвался с кончиков пальцев. Мгновение спустя маленькая, опасная, пронзительно-зеленая шаровая молния с неприятным чавкающим звуком впилась в лоб Гленке Муаны. Он глухо охнул, схватившись руками за голову, привстал со стула, а потом начались сюрпризы, один другого слаще.

Кисть его правой руки стремительно опухала: пальцы стали толстыми, как сардельки, ладонь напоминала боксерскую перчатку, а спустя всего несколько мгновений это уже совсем не было похоже на верхнюю конечность человеческого существа. Потом чудовищная рука с треском лопнула.

Кирола Тахх тоненько, по-детски взвизгнул и отступил за мою спину. Я бы и сам с удовольствием за кого-нибудь спрятался, если честно. А скромный тюремный знахарь, сэр Гленке Муана, хрипло рассмеялся и погрозил мне пальцем левой руки, с которой пока не произошло никаких изменений.

– Не будет тебе сегодня никаких тайн, Вершитель! – злорадно сообщил он.

Сразу после этого заявления его голова тоже начала увеличиваться в размерах. Я быстро сообразил, чем это закончится, успел выскочить в приемную, прихватив с собой Киролу Тахха, и захлопнуть дверь. Секунду спустя из кабинета раздался негромкий взрыв, и я содрогнулся от отвращения: мое воображение услужливо нарисовало соответствующую картинку.

– Ты же знахарь, сэр Кирола, – сказал я, чувствуя себя законченной скотиной. – Вот и зайди туда – посмотри, что случилось. Хотя догадаться, конечно, нетрудно.

– Хорошо, хозяин, – флегматично отозвался тот.

Кирола Тахх открыл дверь, я покосился на перепачканный кровью пол и поспешно отвернулся.

– У Гленке почему-то лопнула голова, – доложил Кирола.

– Что и следовало доказать, – вздохнул я. – Ладно, пошли отсюда. Проводи меня в мою комнату. Ты ведь знаешь, где находятся покои для приезжих?

– Знаю, хозяин.

Мы снова отправились в странствие по пустынным коридорам и лестницам. За все это время мы так никого и не встретили. Каторжная тюрьма Нунда казалась почти необитаемым местом, и я не был уверен, что мне это нравится.

Через несколько минут я с облегчением обнаружил, что стою перед знакомой дверью.

– Теперь слушай меня внимательно, сэр Кирола, – сказал я, берясь за ручку двери. – Сейчас ты пойдешь к себе в комнату, ляжешь в постель и будешь спать, пока тебя не разбудят. А когда проснешься, ты забудешь обо мне и обо всем, что случилось в моем присутствии. И самое главное, в момент пробуждения ты освободишься от моей власти, ясно?

– Ясно, хозяин.

Бородач развернулся и медленно зашагал по коридору. Я посмотрел ему вслед, потом сурово сказал себе, что с парнем все будет в порядке, а у меня нет времени на пустые размышления, и толкнул свою дверь.

Оказавшись в гостиной, я первым делом полез в свою дорожную сумку за бутылкой с бальзамом Кахара. Давешние неземные переживания подействовали на меня самым незамысловатым образом: я просто смертельно захотел спать. Обычная реакция моего организма – когда мне перестают нравиться текущие события, он требует, чтобы ему дали пожить какой-нибудь иной жизнью – к примеру, посмотреть интересный сон.

Но после небольшого глотка бальзама я понял, что можно жить дальше.

Первым делом я послал зов Джуффину. Шеф слушал меня, не перебивая и не переспрашивая. Кажется, он даже затаил дыхание – событие совершенно небывалое.

«Я начинаю жалеть, что сам не поехал в Нунду, – наконец признался он. – Мне уже так интересно, дальше некуда!»

«А мне, честно говоря, не очень. Еще никогда не случалось, чтобы мой Смертный шар превращал живого человека в такую пакость. Этот парень лопнул, как гроздь мыльных пузырей: сначала рука, потом голова… Вспомнить страшно!»

«Не преувеличивай, Макс, – осадил меня шеф. – Ну лопнула у человека голова, с кем не бывает. Но твой Смертный шар тут ни при чем. Вернее, почти ни при чем. Просто на этого беднягу кто-то наложил очень хорошее заклятие. Думаю, парень действительно кое-что знал о последних событиях в Нунде. Я и сам имею в своем арсенале парочку подобных заклятий: они срабатывают не после того, как человек нарушит обет молчания, а заблаговременно. В тот момент, когда Гленке поразил твой Смертный шар и он поневоле приготовился сделать все, что ты пожелаешь, в том числе, если понадобится, ответить на все твои вопросы, заклятие показало себя во всей красе. Не бери в голову, Макс. И вообще, не отвлекайся на глупости. Вы с Нумминорихом влипли в довольно опасную переделку. Дело куда хуже, чем я полагал, отправляя вас в путь. Знаешь, у меня есть очень хорошая идея. Не надо вам сидеть в Нунде и коллекционировать доказательства того, что в этом гиблом месте творится неладное. На мой вкус, теперь это совершенно очевидно. Лучше, если ты просто спрячешь господина коменданта в пригоршню, и вы быстренько смоетесь из Нунды, прямо сегодня ночью. Будете ехать так быстро, как только возможно, и даже еще быстрее. Привезешь мне этот подарок, а уж я его как следует допрошу. Подозреваю, что на нем вполне может лежать такое же заклятие, как на этом бедняге знахаре. Но я, смею надеяться, справлюсь».

«Ладно, – с облегчением согласился я. – А вам не придется скандалить по этому поводу с Магистром Нуфлином?»

«Можешь не переживать. Как только Нуфлин узнает подробности смерти Гленке Муаны, он с удовольствием подпишет приказ об аресте всех служащих Нунды поголовно – так, на всякий случай!»

«Тогда нет проблем. Честно говоря, я с удовольствием переложу это дельце на ваши могучие плечи, а сам пойду смотреть кино: с меня, пожалуй, пока хватит».

«Ну, на твоем месте я бы, пожалуй, не расслаблялся, – хмыкнул Джуффин. – Кино он, видите ли, собрался смотреть… Но в Нунде вам с Нумминорихом пока делать нечего, это точно. Да, и не забудь отправить мне зов, после того как вы окажетесь за воротами. Услышав сию утешительную новость, я лягу спать с легким сердцем».

«Хорошо, не забуду», – пообещал я. И отправился будить Нумминориха.

Когда мне приходится вытаскивать из постели ни в чем не повинного живого человека, я чувствую себя законченной сволочью. Ненавижу это занятие. Но будить сэра Нумминориха Куту я бы согласился хоть по дюжине раз на дню. Этот замечательный тип начал улыбаться еще до того, как открыл глаза.

– Никогда не видел, чтобы человек просыпался с таким удовольствием, – сказал я.

– Почему? – удивился он. – Все-таки пробуждение – это возвращение к жизни.

– Твоя правда. А мне, дураку, и в голову не приходило… Все-таки хорошая формулировка – великая сила! Ладно, идем выпьем какой-нибудь обворожительной дряни из иного Мира. После всего, что случилось, пока ты спал, я не рискну вызывать местную обслугу и требовать камры. Чего доброго, мои давешние глупые шутки насчет яда окажутся самым что ни на есть зловещим пророчеством.

– Ого!

Глаза Нумминориха стали совсем круглыми от любопытства. Он пулей вылетел из-под одеяла и поспешил за мной, на ходу кутаясь в теплое темно-вишневое лоохи.

В гостиной я извлек из Щели между Мирами здоровенную кружку горячего шоколада для Нумминориха и чашку кофе для себя, с удовольствием закурил и принялся подробно излагать ему историю своей первой самостоятельной прогулки по Нунде. Парень был в таком восторге, словно я рассказал ему страшную сказку.

– И что мы теперь будем делать? – бодро спросил он, когда я умолк и отставил в сторону опустевшую чашку.

– Брать в плен господина коменданта и уносить отсюда ноги, – вздохнул я. – Собственно, поэтому я тебя и разбудил. Ты же сможешь найти дорогу туда, где мы с ним ужинали, а потом пойти по его запаху?

– Легко! – гордо подтвердил Нумминорих.

– Тогда пошли.

Я неохотно покинул свое кресло. Дай мне волю, я бы все дела на свете отложил на потом. Друппи поднял сонную морду и вопросительно посмотрел на меня одним глазом. Второй глаз был закрыт и наверняка смотрел какой-нибудь замечательный собачий сон.

– Тебя это приглашение не касается, счастливчик, можешь дрыхнуть дальше, – улыбнулся я.

Друппи удовлетворенно закрыл глаз и сладко засопел, а я повернулся к Нумминориху.

– В свое время сэр Кофа и леди Кекки опытным путем обнаружили, что эта могущественная тряпочка вполне может спрятать от любопытных глаз двух человек одновременно, – сообщил я, потрясая перед носом Нумминориха старым укумбийским плащом. – Так что будем гулять в обнимку.

– Как скажешь, – согласился он. – Если начальство велит с собой обниматься, значит, надо слушаться. Ты же у нас начальник, сэр Макс?

– Ага, – хмыкнул я. – Еще какой. Самому страшно.

Шутки шутками, а бродить по коридорам, закутавшись в один плащ на двоих, оказалось весьма сомнительным удовольствием. Хорошо еще, что мы с Нумминорихом почти одного роста. Впрочем, после того как группа мускулистых ребят в форменных бурых лоохи мирно протопала мимо, не обращая на нас никакого внимания, я смирился с временными неудобствами. Что бы мы делали без этого замечательного укумбийского талисмана?

– Ну вот, за этой дверью и находится зал, где мы ужинали, – наконец шепнул Нумминорих.

Я осторожно взялся за ручку двери, она поддалась, и мы вошли в парадную столовую. Теперь помещение было пустым, темным и, как положено по законам жанра, жутковатым.

– Наверное, сэр Андагума вышел отсюда через какую-то другую дверь, – предположил Нумминорих. – Во всяком случае, здесь его запах очень слабый. Идем к тому месту, где он сидел… Ага, совсем другое дело! Он пошел куда-то туда.

Мы пересекли просторный зал, потом попали в маленькое помещение, уставленное столами, на которых громоздились пустые подносы. Небольшая стеклянная дверь бесшумно отодвинулась в сторону при нашем приближении, и мы оказались на кухне. Впрочем, я тут же понял, что это не настоящая кухня, а что-то вроде промежуточной станции между собственно кухней и обеденным залом. Судя по всему, именно здесь еду аккуратно раскладывали по тарелкам, прежде чем она попадала на стол.

– Подожди минутку, Макс, – попросил Нумминорих, нерешительно оглядываясь по сторонам. – Я хочу как следует разобраться. Кухонные запахи очень сильные, они мешают сосредоточиться.

– Охотно верю, – усмехнулся я. – Они даже мне мешают сосредоточиться, хотя я вроде бы не нюхач. И не такой уж голодный.

– Все, идем, – сказал Нумминорих через несколько секунд. – Я уже разобрался.

Мы отправились в дальний конец кухни, где обнаружилась совсем уж крошечная дверь, ведущая на лестницу.

– Да, здесь в одном плаще на двоих не попрыгаешь, – вздохнул я. – Ладно, пусть он будет на тебе. А я, в случае чего, как-нибудь выкручусь.

– Спасибо, – вежливо поблагодарил Нумминорих. Можно было подумать, что я отдал ему свою последнюю конфету.

Он закутался в плащ и зашагал вниз, а я отправился за ним, бурча себе под нос, что, дескать, мальчика нашли по ступенькам скакать. Собственное ворчание, как всегда, улучшило мое настроение, порядком подпорченное давешним взрывом в тюремной больнице.

Мы спускались все ниже и ниже. Когда я начал подозревать, что нам довелось случайно обнаружить лестницу, ведущую к центру планеты, Нумминорих внезапно остановился, так что я на полном ходу врезался в его спину – этот грешный плащ сделал парня настоящим невидимкой! – и мы оба чуть не грохнулись на земляной пол.

– Смотри, Макс, что здесь творится, – изумленно сказал Нумминорих, оглядывая темный тоннель, озаренный слабым сиянием одного-единственного стеклянного шара со светящимся газом. – Ты знаешь, что это такое?

– Можешь себе представить, кажется, знаю.

Я нервно ухмыльнулся. Меньше всего на свете я ожидал обнаружить на глубине нескольких дюжин метров под землей рельсы. Это было здорово похоже на самое настоящее метро.

– Там, где я родился, люди нередко пользуются подземным транспортом, – сказал я. – Прокладывают под землей в точности такие вот дорожки – это называется «рельсы», а по ним ездят поезда. Они похожи на… Впрочем, нет, они не похожи ни на что из того, что тебе доводилось видеть.

– Ну, если они ездят, они должны быть хоть немного похожи на амобилеры, – рассудительно предположил Нумминорих.

– Боюсь, что нет, – улыбнулся я. – Скорее уж они напоминают узкие коридоры, в которых стоит много-много кресел. Только у этих коридоров есть колеса, и они передвигаются по рельсам с довольно большой скоростью.

– Странно, – пожал плечами Нумминорих. – Зачем нужны коридоры на колесах?.. Ладно, все это пустяки, а вот куда подевался господин комендант? Сначала я подумал, что его спальня находится в подземелье, но здесь нет ничего похожего на спальню. И его запах очень сильный в том месте, где мы с тобой сейчас стоим. Очевидно, комендант топтался здесь не меньше полудюжины минут. А потом он отсюда исчез. Его след обрывается, и все.

– Наверное, он просто уехал, – вздохнул я. – Сэр Капук Андагума уехал от нас на метро. Уехал. На. Метро. С ума сойти можно.

Но я не стал сходить с ума, а просто послал зов Джуффину. Коротко изложил ему суть проблемы и выжидающе умолк.

«Вот оно как. А я-то, наивный человек, надеялся, что по ночам Андагуму можно застать в спальне. Говоришь, все это похоже на подземные пути твоего Мира, которые я видел в кино? А знаешь, кажется, я догадываюсь, чье это наследство, – задумчиво сказал шеф. – Еще задолго до начала Смутных Времен неподалеку от Нунды была построена самая роскошная из провинциальных резиденций Ордена Семилистника. Кто-то из Гуригов, то ли Пятый, то ли Шестой, даровал им чуть ли не половину земель за Гугландским Заливом, с условием, что Орден возьмет на себя дополнительную обязанность – будет присматривать за Королевской Каторжной тюрьмой. Думаю, Старшие Магистры Семилистника вполне могли построить подземную дорогу между своей резиденцией и Нундой. Сочетание практического удобства и романтической таинственности, вполне в их стиле. А потом дела Ордена пошли настолько хорошо, что ребята понемногу забросили эту, самую удаленную от столицы, резиденцию. Так что о подземном пути могли попросту забыть, за ненадобностью… И, между прочим, именно эти земли Магистр Нуфлин великодушно пожаловал нашим с тобой старым приятелям».

«Ордену Долгого Пути? Нашим “зловещим мертвецам”, будь они неладны? Ох, Джуффин, кажется, я начинаю понимать, чем тут может пахнуть!»

«Только сейчас?» – удивился шеф.

«Между прочим, я с первого дня нашего знакомства пытаюсь вам объяснить, что я идиот, а вы не верите».

«Ну, считай, ты меня наконец убедил», – отозвался Джуффин.

«Хорошо, если так. А вы можете подсказать мне, как пользоваться подземной дорогой?»

«Не могу, – невозмутимо ответствовал Джуффин. И великодушно добавил: – Но я знаю одного парня, который может дать тебе самую квалифицированную консультацию. Сейчас пошлю зов Нуфлину. Кому и быть в курсе всех тайн этого грешного подземелья, как не ему. Подождите несколько минут, ладно?»

«Куда мы денемся».

«И еще один вопрос, напоследок. Как обстоят дела с твоими мудрыми сердцами, сэр Макс? Тебя, случайно, не терзают скверные предчувствия?»

Я провел краткую ревизию своих потаенных ощущений и с удивлением обнаружил, что ничего меня не терзает. Даже странно, учитывая сложившиеся обстоятельства.

«Никаких предчувствий, – честно сказал я. – Но вообще-то не такие уж они мудрые, мои сердца. По крайней мере, не всегда».

«Не всегда, – согласился шеф. – Только в случае смертельной опасности. Ну что ж, будем считать, что она вам пока не угрожает. В таком случае я, откровенно говоря, вообще ничего не понимаю… Ладно, ждите, сейчас я разберусь с Магистром Нуфлином и его подземным чудом».

Я присел на корточки и с удовольствием закурил. Нумминорих устроился рядом и вопросительно посмотрел на меня.

– Ждем, – лаконично объяснил я.

– Ага, – согласился он.

Через несколько минут я обнаружил, что среди моих немногочисленных мыслей появилась одна чужая. Безмолвная речь Великого Магистра Нуфлина Мони Маха оказалась настолько вкрадчивой, что я чуть было не пропустил начало нашей беседы.

«Хочешь сказать, что ты добрался-таки до моей Глупой Темной Тропы, мальчик?» – спросил он.

«Глупая Темная Тропа? Это так называется?» – изумился я.

«Можешь себе представить. Когда старый Нуфлин еще не был таким старым, он тоже любил чуть-чуть пошутить», – туманно объяснил Великий Магистр Ордена Семилистника.

Я уже давно заметил, что за стариком водится привычка говорить о себе в третьем лице, но в сочетании с Безмолвной речью его манера выражаться окончательно сбивала меня с толку. Мне то и дело казалось, что никакого диалога между нами нет, просто мне в голову лезут какие-то странные мысли о Магистре Нуфлине.

«А ты уже видел такие дороги раньше?» – спросил он.

«Да, – ответил я. Немного помялся и нерешительно добавил: – Такие подземные дороги есть там, откуда я родом. Вы же знаете историю моего появления в Ехо?»

«Ну, как тебе сказать. Считается, что таки знаю. То есть я знаю ту версию, которую счел подходящей для ушей старого Нуфлина этот хитрющий Кеттариец, твой непосредственный начальник. Впрочем, старику Нуфлину вполне достаточно выслушать все те глупости, которые наспех выдумал Джуффин, чтобы понять, как все было на самом деле… Ладно, мальчик, не бери в голову. Все суета, а уж наши с Джуффином попытки обвести друг друга вокруг пальца – и вовсе балаган. Знаешь, а ведь я увидел эту Глупую Темную Тропу во сне. Когда-то, очень давно, мне тоже снились сны, и это было ничего себе развлечение. Думаю, в тот раз мне таки приснился твой Мир или еще какой-нибудь похожий. А когда в моем распоряжении оказались все подземелья, прорытые под Гугландскими болотами, я вспомнил свой сон про подземную дорогу и решил пошутить. Правда, никто кроме меня не имел-таки счастливой возможности посмеяться над этой шуткой. Но я, знаешь, не огорчался».

«Еще бы. Самые лучшие шутки всегда предназначены только для двоих. Для того, кто шутит, и еще для некоего гипотетического невидимого, вездесущего и всепонимающего собеседника, которого, скорее всего, попросту не существует, – отозвался я. – В общем, я наверное знаю, что вы имеете в виду».

«Пожалуй, таки да, знаешь, – удивленно согласился он. – Ладно, теперь тебе надо послушать про дело. Посмотри внимательно: где-то на рельсах должны быть колеса. Встань на четвереньки, приладь эти колеса к своим конечностям и громко крикни: “Я готов”. Тут же позади появится черный человек, даст тебе хорошего пинка, и ты опомниться не успеешь, как будешь на месте».

Я не мог поверить: неужели Великий Магистр Нуфлин Мони Мах действительно соизволил сказать именно то, что я услышал?! Я не решался даже переспросить, только тупо смотрел в темноту перед собой, поскольку не мог уставиться на своего далекого собеседника. В данный момент меня интересовало только одно: кто из нас сошел с ума – я, Магистр Нуфлин или мы оба?

«Не бери в голову, мальчик, – внезапно рассмеялся Нуфлин. – Если ты таки очень не хочешь становиться на четвереньки, есть и другой способ».

До сих пор я думал, что Безмолвная речь не годится для того, чтобы смеяться. Оказалось, я ошибался. Безмолвный смех моего собеседника был похож на сильную щекотку, притаившуюся где-то в глубине моего тела. Я с облегчением вздохнул. Ну, хвала Магистрам, кажется, ничего страшного не случилось. Просто самая важная персона в Соединенном Королевстве шутить изволит, а я-то, дурак, переполошился.

«Это была моя любимая шутка лет четыреста назад, – объяснил Нуфлин. – В то время такого рода инструкцию получал от меня всякий новичок, которому нужно было отправиться в Нунду по моей подземной дороге. Они говорили “ой” и хватались за голову, но шли вниз, приказ есть приказ! А я сидел и ждал, когда очередной бедняга пришлет мне зов, скажет, что на рельсах нет никаких колес, и испуганно спросит, что ему теперь делать… Ладно, повеселились, и хватит. На самом деле все гораздо проще. Нужно топнуть ногой и сказать: “Я жду”. Через несколько минут приедет такая забавная тележка. Она быстро довезет тебя до нижнего этажа моей бывшей резиденции. И заметь, тебе даже не придется платить за билет, так что можешь сказать мне спасибо».

«Тем лучше для Королевской казны, – отозвался я. – Я же здесь по служебным делам, а не для собственного удовольствия. Так что сэру Донди Мелихаису пришлось бы возмещать мне дорожные расходы. А с меня вполне сталось бы несколько исказить цифры».

«Ой, что ты творишь, мальчик? На твоем месте я бы не стал неосмотрительно признаваться старику Нуфлину, что ты способен так зло подшутить над бедным, наивным Дондиком, – обрадовался Великий Магистр. – И учти, сэр Макс, смех смехом, а теперь я не поленюсь время от времени лично перечитывать твои отчеты о расходах».

«И горе мне, если они покажутся вам фантастическими, – вздохнул я. – Но вообще-то я просто пошутил, сэр. Хотел еще немного поднять ваше и без того приподнятое настроение».

«Ну, можешь считать, что у тебя это, таки да, получилось».

Потом Нуфлин куда-то подевался, не прощаясь. Его голос просто перестал звучать в моем сознании, так что я еще несколько минут настороженно прислушивался к своему внутреннему пространству: а вдруг Магистр Нуфлин продолжает рассказывать что-то интересное, а мое рассеянное внимание как-то само собой успело переключиться на другой предмет.

Наконец я понял, что наша беседа действительно закончилась. Топнул ногой и нахально заявил: «Я жду!» – в соответствии с полученной инструкцией.

– Чего ты ждешь? – встрепенулся Нумминорих.

– Чего надо, того и жду, – усмехнулся я. – Сейчас дождусь, и увидим.

Через несколько минут тишина подземелья была нарушена веселым перестуком колес. Нумминорих опасливо уставился в темноту, да я и сам чувствовал себя не совсем в своей тарелке. У меня просто в голове не укладывалось, что сейчас мы прокатимся на метро.

Тем не менее из темноты вынырнул маленький поезд – симпатичный, почти игрушечный паровозик и два таких же игрушечных вагончика.

– Что это, Макс? – прошептал Нумминорих.

– Глупая Темная Тропа, если пользоваться терминологией Магистра Нуфлина.

– Глупая Темная Тропа? – прыснул Нумминорих. – Да, в этом что-то есть!

Вагончики тем временем остановились, дверь бесшумно открылась. Я вошел в салон и огляделся. К нашим услугам было несколько аккуратных кресел; узоры на их ветхой обивке освещал слабый голубоватый свет крошечных светильников, закрепленных под потолком.

– Давай, заходи, – обернулся я к Нумминориху. – А то сейчас отстанешь от поезда – и что тогда прикажешь делать?

Он торопливо вошел, дверь закрылась за ним беззвучно и быстро, как захлопывается пасть хищной рыбы – мое воображение всегда готово подсунуть подходящее к случаю сравнение, от которого мороз по коже. Пока я утихомиривал незапланированную адреналиновую бурю в своем глупом организме, а Нумминорих растерянно озирался по сторонам, маленький поезд уверенно набирал скорость. За пыльными стеклами окон смутно мерцали белые стены тоннеля.

– А куда мы едем? – наконец спросил Нумминорих.

– В бывшую резиденцию Ордена Семилистника, Благостного и Единственного, – вздохнул я. – Думаю, в финале мы попадем в гости к Нанке Ёку, Великому Магистру Ордена Долгого Пути, поскольку теперь в Гугландской резиденции хозяйничают именно они.

– Как это – хозяйничают? – удивился Нумминорих. – И вообще, что это за Орден Долгого Пути? Никаких Орденов, кроме Ордена Семилистника, после Битвы за Кодекс вроде бы не осталось.

– Вот то-то и оно, что «вроде бы», – ухмыльнулся я. – Магистр Нанка и его ребята – самые древние существа в этом Мире. Несколько дюжин тысячелетий назад они похоронили себя заживо – зарылись в землю, чтобы обрести бессмертие, скитаясь по Тропам Мертвых, – учти, я просто цитирую туманные объяснения самого Магистра Нанки, из которых я сам в свое время не понял почти ни слова. А пару лет назад эти красавчики объявились на Зеленом Кладбище Петтов. Сначала мы приняли их за оживших мертвецов и начали с ними бороться по мере своих скромных возможностей. Причем Джуффин и сэр Шурф в это время, как назло, удалились от Мира, чтобы утихомирить Дух Холоми, который собрался поплясать. И этому злодею Джуффину пришло в голову, что меня вполне можно оставить за старшего, так что можешь себе представить… Мне до сих пор даже вспоминать не хочется это удовольствие.

– А ты никогда не рассказывал мне эту историю, – Нумминорих скорчил обиженную рожу.

– Потому и не рассказывал, что вспоминать не хочется. Все было довольно скучно: мы старательно убивали этих оживших мертвецов, а они упорно оживали, снова и снова. В то время я был очень наивным. И очень, очень старательным. А посему честно пытался найти хорошее средство, чтобы покончить с этими ожившими мертвецами раз и навсегда. Поскольку под рукой его не оказалось, я решил пошарить по другим Мирам. В конце концов меня занесло Магистры знают куда. Как еще умудрился вернуться, сам не понимаю! А когда все-таки вернулся, выяснилось, что никакие это были не мертвецы. Просто самые настоящие древние колдуны во всей красе. Магистр Нуфлин решил, что с ними не следует ссориться, лучше просто сделать им хороший подарок. Роскошная резиденция и огромный участок земли подальше от Ехо – именно то, что требуется. Они не возражали, так что все вроде бы остались довольны… С тех пор я ни разу не слышал, чтобы кто-нибудь вспоминал о Магистре Нанке и его людях. Все как-то не сговариваясь решили, что о них лучше забыть. И они сами, наверное, тоже решили, что о нас лучше забыть. Так что, можно сказать, мы с Орденом Долгого Пути поняли друг друга с полуслова и отлично поладили.

– А что эти ребята столько времени делали под землей? – с любопытством спросил Нумминорих. – И чем они занимаются теперь?

– Я же сказал: скитались по Тропам Мертвых и искали бессмертие. Только не спрашивай, как именно они это делали. Меня с ними не было, можешь мне поверить! А чем они занимаются сейчас – боюсь, именно это нам с тобой и предстоит выяснить, дружище.

– У тебя такой мрачный вид… – осторожно начал Нумминорих.

– Да? – удивился я. – Ну извини, больше не буду.

Я оскалился самой чудовищной из своего богатого арсенала фальшивых улыбок.

– Так лучше?

Нумминорих немного поразмыслил и кивнул: дескать, и правда, лучше уж так. Я замолчал и задумчиво уставился в окно. Мне следовало хорошенько вспомнить все, что я знал об этом грешном Магистре Нанке и его легендарном Ордене Долгого Пути.

Я был вынужден признать, что не знаю о них почти ничего. Только те общеизвестные факты, которые только что сообщил Нумминориху. И еще я помнил неправдоподобно юное лицо сэра Нанки, его холодные глаза, синие, как у моих котят, нашу непродолжительную светскую беседу в кабинете Джуффина и более чем официальное прощание у Ворот Кагги Ламуха. Джуффин велел мне проконтролировать отъезд этих непостижимых существ из Ехо. Меня они, кажется, боялись. Магистр Нанка, помнится, говорил, что мои Смертные шары вполне могли положить конец их почти бесконечному существованию – а я-то, дурак, за святой водой мотался! Так или иначе, но адепты Ордена Долгого Пути искренне считали меня самым опасным существом в Ехо.

Магистр Нанка Ёк вообще не скупился на сомнительные комплименты. В частности, сказал нам с Джуффином, что Тайный Сыск гораздо больше смахивает на какой-то зловещий Орден древних времен, чем на полицию. Мне, откровенно говоря, показалось, что шеф был приятно польщен столь высокой оценкой нашей странной деятельности.

А в финале той исторической беседы Магистр Нанка Ёк заверил нас, что он и его люди не представляют никакой опасности для Соединенного Королевства. «Неужели вы думаете, что можно вернуться из путешествия, подобного нашему, и по-прежнему интересоваться такой ерундой, как номинальная власть?» – насмешливо спрашивал он. Мне показалось, что сэр Нанка говорил совершенно искренне, да и Джуффину, судя по всему, тоже так показалось. По крайней мере, шеф довольно равнодушно расспрашивал меня об их отъезде и с тех пор ни разу не вспомнил о существовании Ордена Долгого Пути – пока не выяснилось, что мне нужно отправляться в Гугланд.

От размышлений меня оторвал Нумминорих.

– Макс, мы уже никуда не едем, – сообщил он.

– Да? Ну, если не едем, значит, уже приехали.

Я рассеянно огляделся, встал и подошел к двери. Она послушно открылась.

– Действительно приехали, – резюмировал я. – Ну что, пошли посмотрим, где мы очутились. Только закутайся в укумбийский плащ, ладно?

– А ты?

– А я перебьюсь, – улыбнулся я. – Думаю, у меня нет причин прятаться. Скорее уж я должен громко топать ногами и стучать кулаком по всем окрестным столам, чтобы поддержать свою грозную репутацию. Меня здесь, кажется, побаиваются. Впрочем, с этими ребятами трудно что-то сказать наверняка. В любом случае пусть думают, что я приехал один. А ты просто ходи за мной, смотри, слушай. И не вмешивайся, ладно? Только наблюдай.

– Как скажешь, – кивнул Нумминорих. – Ты начальник, я дурак, и такое положение дел меня вполне устраивает.

– Да, и вот еще что. Ты понял, как следует обращаться с этим транспортным средством? – спросил я, поднимаясь с места. – Нужно просто топнуть ногой и сказать: «Я жду».

– Да, я понял. Но почему?.. – Он замялся, пытаясь сформулировать вполне закономерный вопрос.

– Почему я тебе это объясняю? Просто потому, что у меня нет справки с дюжиной печатей, где написано, будто со мной непременно все будет в порядке.

Я поймал себя на том, что отвечаю ему почти точной цитатой из устного творчества сэра Джуффина Халли. Совсем недавно подобные высказывания шефа заставляли меня холодеть от ужаса, а теперь я повторил его жутковатую сентенцию с равнодушной усмешкой. И когда это я успел стать таким великим героем?

– Если со мной вдруг случится какая-нибудь роковая гадость, это вовсе не означает, что ты должен немедленно лечь на землю и умереть, – мягко добавил я. – Надеюсь, эта подземная дорога без проблем доставит тебя в Нунду, а оттуда ты уж как-нибудь выберешься.

– Выберусь, – вздохнул Нумминорих.

Мы вышли из вагончика и огляделись. Тусклое оранжевое сияние в глубине подземного коридора подсказывало, что обитаемые места находятся где-то в той стороне. И мы пошли на свет, как два огромных, но не слишком сообразительных ночных мотылька. Впрочем, о присутствии Нумминориха я знал только теоретически, укумбийский плащ сделал свое дело, парень стал невидимкой. Оставалось надеяться, что у ребят из Ордена Долгого Пути нет каких-нибудь специальных домашних рецептов от этого простенького наваждения.

– Ну разумеется, сэр Макс не мог просто взять и отправиться спать, в такую-то ночь. Сегодня новолуние, ты об этом знаешь? – весело спросил кто-то из оранжевой мглы у меня за спиной.

Я вздрогнул, пальцы моей смертоносной руки сами сложились для щелчка, но я не дал волю дремучему инстинкту самосохранения, а просто обернулся. Позади обнаружился сэр Нанка Ёк собственной персоной.

Ну а чего я еще ожидал? Для Великого Магистра Ордена Долгого Пути не составило особого труда предугадать мои незамысловатые действия и выйти мне навстречу.

Я хотел было прищелкнуть пальцами, спустить на него свой Смертный шар, а уже потом разбираться, что к чему, но рука наотрез отказалась повиноваться моим приказам. Я не мог даже пошевелить пальцами. Вместо того чтобы испугаться, я чуть не зарычал от злости: что меня по-настоящему бесит, так это собственная беспомощность.

– Не надо так сердиться. Каждый защищает свою жизнь как может, правда? Не нужно со мной сражаться, сэр Макс. Я тебе не враг – по крайней мере, я на это надеюсь.

Нанка Ёк подошел совсем близко. Его синие глаза на мгновение встретились с моими, потом он отвернулся. Великий Магистр Ордена Долгого Пути по-прежнему казался совсем юным, но его взгляд был мертвым, как у старой черепахи, чью спину уже давно истоптали слоны, поддерживающие земную твердь.

– Что касается твоего визита, – мягко сказал он. – Видишь ли, уже в тот день, когда мы прощались у Ворот Кагги Ламуха, я знал, в какую из ночей ты придешь ко мне в гости. Я многое знаю заранее, тут ничего не поделаешь.

– А господин комендант все-таки рванул к вам за подмогой, да? – хмуро спросил я.

– Не совсем так. Он пришел сюда не за подмогой, а потому, что я его позвал. Андагума не считает, будто ему нужна наша помощь. После встречи с тобой и твоим спутником он решил, что вы не опасны. Возможно, на его месте я бы тоже так подумал. Ты действительно не кажешься опасным при первом знакомстве, сэр Макс. Ты очень хитрый.

– Да уж, нашли самого великого хитреца всех времен. Я и ребенка-то перехитрить не смогу. Вот, разве что, господина Капука Андагуму… Ладно, Магистры с ними, с моими умственными способностями, лучше скажите, что за дела у вас с господином комендантом?

– Тебе интересно? – равнодушно спросил он. – Хорошо, расскажу. Думаю, ты будешь не слишком доволен, но тут уж ничего не изменишь. Может быть, ты согласишься подняться наверх? Там удобнее разговаривать. Мне будет приятно считать тебя своим гостем. И потом, с тех пор как мне и моим ребятам удалось выбраться из могил, я недолюбливаю подземелья. Они имеют надо мной странную власть, и мне приходится прилагать усилия, чтобы снова не отправиться в бесконечное путешествие по Тропе Мертвецов.

– Можем подняться, – согласился я. – Только если вы действительно хотите считать меня своим гостем… Имейте в виду, пока я не могу пошевелить пальцами, я чувствую себя не гостем, а пленником. Может быть, вы оставите в покое мою конечность? Я могу дать слово, что не стану нападать первым.

– Ну, если это так важно, – с сомнением протянул Магистр Нанка.

Он говорил таким тоном, словно нам было по десять лет и я хотел покататься на его велосипеде. С одной стороны, понимал, что хорошему человеку грех отказывать, а с другой – ужасно не хотел выполнять мою просьбу.

– Важно, – твердо сказал я.

– А твоему слову можно верить? – осторожно спросил он. – Знаешь, сэр Макс, самым большим сюрпризом для меня стал тот факт, что теперь люди часто и очень легко говорят неправду. В наше время это было невозможно. Тогда слова обладали столь сокрушительной силой, что сказанная вслух ложь тут же пыталась стать правдой. Иногда это получалось, и такое событие считалось чудом. Но чаще солгавший просто умирал на месте, поскольку его личной силы не хватало, чтобы превратить лживое утверждение в правдивое.

– Да уж, ребятам с богатым воображением наверняка приходилось нелегко в те времена, – невольно улыбнулся я. – Я-то, конечно, не умру, если навру вам с три короба. Тем не менее моему слову вполне можно верить. Дайте мне возможность самостоятельно распоряжаться собственной рукой, так будет лучше для всех.

– Почему? – насторожился он.

– На это есть несколько причин. Во-первых, я действительно не собираюсь бузить – по крайней мере, пока не разберусь в этой истории, а разбираюсь я, как правило, долго. Во-вторых, я обычно стараюсь выполнять свои обещания – просто потому, что это, скажем так, помогает от насморка. А в-третьих… – я усмехнулся и распахнул свою Мантию Смерти.

Это был, надо полагать, эффектный жест. Тупая боль в груди вот уже несколько минут оповещала меня о том, что Меч Короля Мёнина, обычно невидимый и неосязаемый, внимательно прислушивается к нашей беседе. Я опустил глаза и убедился, что ощущения меня не обманули: меч снова стал видимым, его резная рукоять нахально торчала из моей груди, придавая мне нелепый вид непонятно зачем ожившего покойника.

– Вот он, мой главный аргумент, – объявил я. – Это оружие старается по мере своих сил заботиться о моей безопасности – когда я сам не могу о ней позаботиться. Мне-то еще можно доверять, а вот ему – нет. Я сам никогда не знаю, что он может учудить. Однажды эта безумная железяка в один присест извела всех эльфов Шимурэдского леса, против которых я вообще ничего не имел. Если мы уладим проблему с моей рукой и я получу возможность действовать по обстоятельствам, меч, скорее всего, успокоится и вернется на место. Надеюсь, что так он и сделает, потому что мне, знаете ли, больно.

– Эффектный способ хранения оружия. Никогда такого не видел, – уважительно отозвался Магистр Нанка. – Хорошо, я освобожу твою руку. Но постарайся не пускать ее в дело, ладно? Мы – не враги, скорее уж союзники, можешь мне поверить.

– Теперь верю, – я с удовольствием пошевелил пальцами левой руки, наконец-то поступившей в мое распоряжение. – Видите, сэр Нанка, я веду себя прилично, как и обещал. Теперь можете повторить свое приглашение, я с удовольствием его приму.

– Добро пожаловать на мою территорию, Вершитель, – церемонно поклонился он.

Карабкаться по лестницам, хвала Магистрам, не пришлось. Мало того что нам только что довелось прокатиться на миниатюрной версии метро, здесь еще и лифт имелся.

– Это ваше изобретение или осталось от прежних владельцев? – полюбопытствовал я.

– Осталось. Но нам пришлось поломать голову, а потом хорошо потрудиться, чтобы заставить эту штуку работать.

Он приложил ладонь к низкому потолку кабины, и она послушно поплыла наверх.

В этом тесном темном сооружении я чувствовал себя, мягко говоря, неуютно. Но тут в мой локоть вцепилась невидимая лапа перепуганного Нумминориха – а я-то совершенно о нем забыл! Наверное, парень совсем потерял голову. В отличие от меня, он еще никогда в жизни не имел дела с лифтами. Его испуганное прикосновение подействовало на меня самым благотворным образом. Я тихонько, чтобы не заметил Нанка, пожал руку Нумминориха – дескать, все путем! – и сразу же почувствовал себя старым, мудрым, опытным, ответственным за все происходящее. Сам не заметил, как успокоился.

Лифт тем временем доставил нас наверх и остановился. Было бы из-за чего в обморок падать.

Мы вышли из кабины, и я изумленно огляделся по сторонам. Мы стояли в восхитительном саду, чуть ли не по колено в сочной, сырой красноватой траве. В отдалении белели тонкие стволы каких-то незнакомых деревьев. Почему-то было светло, хотя, по моим расчетам, до утра оставалось еще несколько часов.

– Мы не на улице, а в холле второго этажа, – улыбнулся Нанка Ёк. – Сейчас принято отгораживаться от растений каменными стенами – так, словно у людей нет с ними ничего общего. В наше время люди были умнее. Мы от всего сердца предлагали некоторым растениям поселиться вместе с нами. Недостаточно просто посадить растение в своем доме – в этом случае оно будет чувствовать себя пленником. Его нужно именно пригласить.

– И растения принимают приглашение?

– Иногда. Смотря кто попросит. Имей в виду, сэр Макс, этот сад – наше главное алиби.

– Почему именно алиби?

– Если в ходе нашей беседы ты вдруг решишь, будто я и мои люди – законченные злодеи и нам нет места под твоим прекрасным небом, вернись сюда и еще немного подумай. Не так уж мы ужасны, если эти великолепные неподвижные существа с радостью согласились жить рядом с нами.

– Именно с радостью?

– Спроси у них, – пожал плечами сэр Нанка. – Думаю, ты сможешь поговорить с деревьями, если очень захочешь. Может быть, даже с травой, не знаю.

Я недоверчиво покачал головой, но решил воздержаться от комментариев.

– Если ты не против, я хотел бы показать тебе, как мы живем, а уже потом давать объяснения, – вежливо сказал он. – Ты не откажешься от небольшой прогулки?

– Не откажусь. Здесь у вас так хорошо, что я бы и от большой прогулки не отказался.

– Наши владения не так уж велики, – вздохнул Нанка Ёк. – Вернее, сами-то владения велики, даже слишком, но пока нам удалось переделать по своему вкусу лишь сравнительно небольшую часть этой огромной резиденции. Остальные помещения мы просто заперли до тех времен, когда нашей силы хватит на то, чтобы обжить и их. Так что там нет ничего. И никого – кроме разве что летучих мышей и лягушек.

– Лягушек и летучих мышей? – рассеянно переспросил я. – Что ж, им тоже надо где-то жить.

– Всем надо где-то жить, – подтвердил мой спутник.

Потом он зашагал в глубину сада, а я отправился следом. Нумминорих держался где-то рядом. Теперь-то я все время ощущал его присутствие, мое чуткое второе сердце то вздрагивало от его тревоги, то сладко замирало от его веселого любопытства. Собственных же эмоций у меня пока почему-то не обнаруживалось. Тонкая ветка неизвестного дерева мягко пощекотала мой затылок, когда я проходил мимо, из травы вылетела большая краснокрылая стрекоза – все это казалось восхитительным сном, который и снился-то не мне, а моему спутнику, а я был просто одним из персонажей этого очаровательного видения.

Наконец трава под моими ногами незаметно превратилась в такой же красноватый ворс ковра. Теперь мы шли по широкому коридору.

– Если не возражаешь, давай зайдем в Большую Гостиную, – предложил Нанка Ёк. – Моим людям будет приятно с тобой поздороваться. Они волновались по поводу твоего визита. Если ты согласишься выпить кружку камры в нашем обществе, это всех успокоит. В наше время враги никогда не собирались вместе за кружкой камры. Думаю, сейчас в Большой Гостиной сидят все наши. Или почти все.

– А ведь ночь на дворе, – удивился я.

– Мы, знаешь ли, ночные птицы – как и ты сам.

– Был.

– Почему – был?

– Когда-то я был «ночной птицей», а теперь мне все равно, когда бодрствовать. Ночью, днем или вообще все время – как получится.

– Понимаю, – он кивнул и с силой ударил ладонью по стене.

Часть стены тут же исчезла – не отъехала куда-то в сторону, а именно исчезла, – и мы шагнули в гущу темноты, открывшуюся в проеме. Впрочем, оказалось, что тонкий слой тьмы был чем-то вроде занавески. Миг спустя я невольно сощурился от мягкого янтарно-желтого света, заливавшего огромную комнату.

– Это сэр Макс. Думаю, вы его хорошо помните, – объявил Магистр Нанка. Потом повернулся ко мне и просто сказал: – А это мы, Вершитель.

– Вижу, – кивнул я, невольно поежившись под неподвижными взглядами нескольких дюжин пар глаз, таких же непроницаемо равнодушных, как глаза самого Нанки.

Чуткое сердце, когда-то бесцеремонно изъятое Джуффином у моей загадочной Тени, сжалось от восхищения, изрядно приправленного почти необъяснимым ужасом. В тот бесконечно долгий миг я наконец понял, что эти ребята – не люди. Они могут быть кем угодно, только не человеческими существами – мало ли как они выглядят. Их ледяные глаза были не мертвыми, как мне казалось прежде. Из них на меня взирала неизвестность.

Самое удивительное, что мне очень понравились эти странные чужаки. Более того, когда шок прошел, я почувствовал себя вполне своим в их не слишком уютной компании.

– Ты действительно все понимаешь, – одобрительно заметил Магистр Нанка. – Мы не похожи на людей, среди которых протекает твоя нынешняя жизнь. И тем более – на тех, среди кого ты родился и вырос. Но мы немного похожи на тебя самого. Иногда ты испуганно отшатываешься от зеркала, потому что из его глубины на тебя смотрит незнакомец, которым ты все еще боишься быть – разве не так?

– Может быть, и так, – честно сказал я. – Но вы, помнится, что-то говорили насчет кружки камры, сэр? Я бы не отказался.

– Разумеется.

Он поднял руки к потолку и что-то пробормотал. В комнате на мгновение стало холодно, словно кто-то открыл форточку навстречу ледяному зимнему ветру. Огромный темный силуэт бесшумно выскользнул откуда-то из-за спин собравшихся. Нечто, заменяющее ему руки, опустило на пол огромный поднос, уставленный кувшинами и кружками. Потом темная тень исчезла, а поднос остался.

– Кто это был? – спросил я.

– Один из наших приятелей, – усмехнулся Нанка. – Несколько теней увязались за нами, когда мы покидали Тропу Мертвецов. Мы и сами не знаем, что они такое. Ясно только, что они почему-то не могут вернуться туда, откуда ушли. Они очень привязаны к нам. Вернее будет сказать, что они питаются теплом наших тел, так что без нас им не выжить. Нас это вполне устраивает. Эти загадочные тени – хорошие слуги. Могущественные, нетребовательные и покорные.

– А это не опасно? – осторожно уточнил я. – Я имею в виду, что они забирают тепло ваших тел?

– Ничего страшного, не так уж много им надо.

– Во всяком случае, у вас удивительно вкусная камра, – улыбнулся я, доставая из кармана сигарету. – Если ее готовят эти призрачные типы, я бы не отказался завести парочку таких полезных ребят у себя дома.

– Я бы с удовольствием подарил тебе одну такую тень, но боюсь, что никто из них не сможет с нами расстаться.

– Это не просьба, – смутился я. – Просто комплимент вашему угощению.

– Все равно нам было бы приятно сделать тебе полезный подарок, – вежливо возразил Нанка Ёк.

Остальные тоже потянулись за кружками. Они по-прежнему молчали и изучающе сверлили меня своими странными неподвижными глазами. Забавно, но меня совершенно не смущали их пристальные взгляды. Наверное, стесняться можно только людей, а людей здесь не было.

– Так кто вы, сэр Нанка? – наконец спросил я. – Кем вы стали? Вообще-то вы вполне можете сказать, что это не мое собачье дело, и будете правы, но… С другой стороны, не я начинал разговор на эту тему. А теперь мне интересно.

– А чего ты, собственно говоря, хочешь? – усмехнулся он. – Чтобы мы сказали тебе, как мы называемся? Могу тебя огорчить, мы никак не называемся. Специального термина не существует и не предвидится, поскольку у нас нет желания сочинять себе название. Разве что ты сам что-нибудь придумаешь.

– При чем тут название, – отмахнулся я. – Я просто хочу понять, что с вами произошло. Вы же сами сказали, что мы похожи. Да и говорить было не обязательно, я это сам почувствовал.

– Хочешь, чтобы я поставил тебе диагноз? Ничего не выйдет, Вершитель. Мы с тобой действительно похожи, но только в одном: мы перестали быть людьми, поскольку выяснили, что человек вовсе не обязан умирать, оставаясь тем же самым существом, которым однажды родился. Впрочем, что касается тебя, ты никогда не был настоящим человеком.

– Как это? – ошеломленно спросил я.

– А так, – он равнодушно пожал плечами. – Знаешь, сэр Макс, разглашать чужие тайны – не моя стезя. Да и ни к чему тебе эти тайны. Когда-нибудь ты узнаешь о себе все без посторонней помощи, и это удивительное открытие оставит тебя совершенно равнодушным, уж поверь мне на слово.

– Ладно, – вздохнул я. – Умеете вы, однако, интриговать ни в чем не повинных людей..

– Людей? Ну уж нет. Разве что ни в чем не повинных Вершителей. Не вешай нос, сэр Макс. Считай, что тебе повезло. Я – старый человек и прожил долгую жизнь… – на этом месте Нанка ухмыльнулся, видимо, вспомнил, каким юным кажется его лицо. – И знаешь, что я тебе скажу? Чем дольше живешь среди людей и чем лучше их узнаешь, тем больше хочется превратиться во что-нибудь иное. Нам это в конце концов удалось, а тебе даже стараться не надо. Так что все преимущества на твоей стороне.

– Считайте, что вы меня убедили, – покорно согласился я.

Честно говоря, мне не очень нравилось, что Нумминорих получил счастливую возможность присутствовать при этом бредовом диалоге. Мне бы хотелось и дальше считать его своим хорошим приятелем, но я не был уверен, что у парня хватит великодушия смириться с рабочей гипотезой о моей «нечеловеческой сущности». Все-таки ксенофобия – могучая штука. И вообще я здорово за него беспокоился. Хотя бы потому, что у меня не было никаких гарантий, что древняя магия Укумбийских островов действительно способна отвести глаза этим странным ребятам. Может быть, они отлично знают о присутствии Нумминориха? Знают, но помалкивают – до поры до времени.

– Тебя что-то беспокоит? – спросил Магистр Нанка.

– Ага, – невесело усмехнулся я, возвращая на поднос пустую кружку. – Можно сказать, меня вообще все беспокоит. Все понемножку. В частности, ваши загадочные намеки. Когда я чего-то не понимаю, я начинаю нервничать, а в данном случае я не понимаю ничего… Ладно, человек я там или нет, но я пришел к вам не просто так, а по делу. Поэтому давайте лучше поговорим о загадочных побегах заключенных из Нунды. Это же ваши фокусы, я все правильно понял?

– Это не фокусы, – мягко сказал Нанка Ёк. – Это необходимость. Мне не хотелось бы так быстро приступать к деловой части нашей беседы. Я собирался сначала показать тебе наши владения, а уж потом приступать к переговорам. Но если ты настаиваешь…

– Мы можем совместить приятное с полезным. Давайте прогуляемся. И поболтаем заодно.

– Как скажешь, – согласился он.

Магистр Нанка встал, аккуратно оправил складки темного лоохи и посмотрел на своих людей. Они ответили ему такими же внимательными взглядами. Я понял, что они прощаются.

Это не было похоже на Безмолвную речь. Это вообще не было ни на что похоже – просто я смутно почувствовал, что между ними что-то происходит. А потом легкая прохладная волна незнакомых ощущений накрыла меня с головой, так что на какое-то мгновение я окончательно перестал быть сэром Максом из Ехо. Возможно, я действительно стал одним из этих существ – легкой пылинкой, стремительно несущейся куда-то по воле ветра, в компании других таких же пылинок.

Я пришел в себя уже в коридоре, совершенно не понимая, когда и как успел выйти из комнаты. Магистр Нанка Ёк стоял рядом и с любопытством меня рассматривал.

– Что это было? – наконец спросил я.

– Ничего особенного. Просто ты как-то умудрился вмешаться в нашу беседу. И как ни странно, тебе это почти удалось.

– Так это была беседа?

– Из всех слов, которые мне известны, слово «беседа» больше, чем любое другое, подходит для обозначения того, что произошло, – сухо сказал он. – Разумеется, это не похоже ни на обычный разговор, ни на Безмолвную речь. Мы можем становиться одним существом – в тех случаях, когда нам нужно много сказать друг другу, а обстоятельства не позволяют тратить время на болтовню. В этом случае нам хватает нескольких секунд, чтобы каждый узнал, что думают и чувствуют все остальные. Удивительно, но тебе удалось как-то встрять в наш диалог. Ты что-нибудь запомнил?

– Почти ничего, – признался я. – Только ветер.

– Какой ветер? – удивился Нанка.

– Не знаю. Просто ветер. Мы были пылинками, и он нас куда-то нес.

– Ты очень забавно интерпретируешь, – неожиданно рассмеялся он, распахивая передо мной маленькую резную дверцу. – Посмотри-ка по сторонам, сэр Макс. Этот коридор – одно из лучших мест в нашей резиденции. Я сам приложил руку к его отделке.

Я огляделся. Хваленый коридор оказался длинной широкой тропинкой между густыми зарослями пахучих вечнозеленых кустов неизвестного мне вида, зябко кутающихся в тонкие клочки тумана. За кустами туман сгущался, так что стен не было видно – можно было подумать, что их нет вовсе. Я поднял глаза к потолку и улыбнулся от неожиданности: над нашими головами переливалась самая настоящая радуга. Воздух здесь был холодный и ароматный. Такой изумительный коктейль, смешанный из запахов свежей травы, сырости, диких цветов и умирающих листьев, можно унюхать разве что в лесу ранним осенним утром – да и то если очень повезет.

– Тебе нравится, – мой проводник не спрашивал, а удовлетворенно констатировал факт, поэтому я решил, что могу не отвечать.

– А здесь мой кабинет.

Он нырнул в самую гущу зарослей, я растерянно последовал за ним.

Кабинет оказался крошечной уютной комнаткой с низким потолком и окном во всю стену. Серые сумерки за толстым старинным стеклом свидетельствовали, что ленивое зимнее солнце уже начинало подумывать о коротком официальном визите на небо. Из окна открывался унылый, но завораживающий пейзаж: почти бесконечное поле высокой белесой травы. Кое-где блестели темные пятна густой болотной воды. В центре одной из лужиц неподвижно ссутулилась большая тонконогая птица, немного похожая на растрепанную цаплю. Вдалеке росла небольшая группа деревьев. Их толстые темные стволы причудливо изгибались, образуя замысловатый узор на фоне сиреневого предрассветного неба. Я с трудом отвел глаза от окна и огляделся, пытаясь понять, где бы мне устроиться. Никакой мебели тут не было – только несколько подушек на ковре. Сэр Нанка тут же уселся на одну из них и похлопал ладонью по другой.

– Мой кабинет тебе тоже пришелся по вкусу, – одобрительно сказал он. – Думаю, ты сам всю жизнь хотел иметь именно такую комнату и такой же вид из окна, только у тебя не хватало пороху понять, чего именно тебе хочется. Ладно, теперь мы можем поговорить о деле, если ты не передумал.

– Ну тогда рассказывайте, куда подевались все эти бедняги, которые якобы убежали из Нунды. И откуда взялось столько покойников в тюремной больнице? – вздохнул я.

Честно говоря, я уже догадывался, каким будет ответ на этот вопрос, но у меня еще оставалась слабая надежда, что я ошибаюсь.

– Ты все правильно понял, – спокойно сказал Нанка Ёк. – Все они действительно стали нашей добычей. И не делай такое скорбное лицо. Всякому живому существу надо чем-то питаться, чтобы оставаться живым.

– Что, вы их просто съели? – с отвращением переспросил я.

– Мы не едим человеческое мясо, если тебя это так интересует. Только пьем кровь, – усмехнулся он. – А если бы и ели… Какая разница? Факт остается фактом: мы вынуждены время от времени отнимать жизнь у других живых существ. Не потому, что мы такие уж кровожадные, а просто потому, что нам нужно как-то выжить. Между прочим, ты сам регулярно ешь отлично приготовленные трупы зверей и птиц и не делаешь из этого трагедии. А нам время от времени необходимо выпить немного крови – без нее мы теряем силу и начинаем болеть. Видишь ли, воздух этого Мира не очень подходит для нашего дыхания. Он слишком изменился за те тысячелетия, пока нас здесь не было. А кровь обитателей этого Мира – единственное доступное нам противоядие. Вышло так, что нам подходит только человеческая кровь. Можешь мне поверить, что это открытие было неприятным сюрпризом для нас самих.

– Вампиры, – заключил я, обращаясь по большей части к себе, любимому. – Самые настоящие вампиры, поздравляю, дорогуша, твое везение – это нечто! Ну конечно, бессмертные существа, вернувшиеся в мир живых из мира мертвых, «ночные птицы» – я и сам бы мог догадаться. Так вот вы какие, северные олени!

– Северные – кто? – переспросил Нанка.

– Не обращайте внимания, это просто такая присказка, – усмехнулся я. – Да, ну и дела… И что мне теперь делать прикажете? Сэр Нанка, между прочим, я вас спрашиваю!

– Меня? – удивился он.

– Ну да, – сердито сказал я.

Ответа, разумеется, не последовало. Великий Магистр Ордена Долгого Пути изумленно смотрел на меня, а я внимательно разглядывал собственные сапоги, пытаясь собраться с мыслями.

– А почему именно заключенные? – наконец спросил я. – Просто потому, что они – ваши соседи?

– Да, это удобно, особенно если принять во внимание подземное сообщение между Нундой и нашей резиденцией, – согласился он. – Но разумеется, это не главная причина. Когда мы окончательно убедились, что вынуждены время от времени отнимать человеческую жизнь, мы довольно долго решали, каким принципом следует руководствоваться при выборе жертвы.

– А почему вы не предоставили все случаю? – спросил я. – По-моему, так было бы правильнее. На одного случайно наехал амобилер, на другого случайно напали разбойники, третий так же случайно попал в лапы вампиров. Грустно, зато… Ну, даже не знаю, честно – так, что ли?

– Да, мне самому тоже казалось, что выбор должен быть случайным, – кивнул Нанка Ёк. – Но многие из моих ребят думают иначе. Они решили, что будет справедливо выбирать жертвы среди преступников. Видишь ли, многие из нас довольно тяжело переживали необходимость отнимать чужие жизни. После того как на собственной шкуре узнаешь, что такое быть мертвым, начинаешь очень высоко ценить жизнь любого живого существа. Между прочим, мы не едим мяса – и не потому, что оно нам не нравится, а только потому, что мы вполне можем обойтись без этой пищи. Я говорю это, чтобы ты понял: мы строго дозируем зло, которое вынуждены причинять другим обитателям этого Мира. Не больше, чем требуется, чтобы выжить. А что касается заключенных, мои ребята решили, что если уж нам приходится убивать людей, будет справедливо убивать только тех, кого отправили в каторжную тюрьму за какое-нибудь злодейство.

– Тоже мне, нашли злодеев! – фыркнул я. – Самые сливки мирового зла во главе с «князем тьмы» Джубой Чебобарго. Между прочим, в Нунду, как правило, попадают какие-нибудь бедняги, раз в жизни натворившие глупостей. А настоящие злодеи сидят в Холоми. Или вообще нигде не сидят, а вытворяют Магистры знают что на другом краю Вселенной… Тот же Джуба Чебобарго, чей призрак начал бузить в Ехо, – ну какой из него злодей? В свое время парень наловчился мастерить кукол, которые выносили драгоценные безделушки из домов своих новых хозяев и волокли их в Джубины кладовые. Забавная история о внезапно разбогатевшем ремесленнике – уж во всяком случае, никаких оснований для смертного приговора.

– Джуба Чебобарго? – переспросил Нанка. – Такой маленький светловолосый крепыш? У меня с самого начала было на его счет дурное предчувствие. Я уже совсем было решил не трогать этого парня, а просто заставить его все забыть и отправить обратно, но он внезапно умер от страха. Так бывает, правда, довольно редко. Может быть, именно поэтому он и стал призраком. Когда человек умирает от ужаса, с ним многое может случиться.

– Да уж, – вздохнул я.

Честно говоря, мне было совсем паршиво.

«Макс, что ты теперь собираешься делать?» – Нумминорих не выдержал и послал мне зов.

«Не знаю, – честно ответил я. – Что-нибудь».

– Не торопись принимать решение, ладно? – попросил Магистр Нанка. – Ты видел нас, ты начал понимать, как мы живем. Больше того, тебе почти удалось побывать в нашей шкуре. Разумеется, тебе трудно отказаться от мысли, что убивать людей – нехорошо. В рамках системы ценностей, усвоенных тобой с детства, мы – «очень плохие парни». Но в глубине тебя живет очень старое, очень мудрое и почти незнакомое тебе существо, которое знает, что по большому счету мы не сделали ничего плохого. Просто взяли то, что нам было необходимо. Ты и сам поступил бы точно так же, если бы оказался перед подобным выбором.

– Очень может быть, – согласился я. – Но в то же время я не могу просто взять и оставить все как есть. Мне очень не нравится эта история с заключенными. Если бы вы просто ловили в лесу одиноких прохожих, я бы отнесся к этому гораздо спокойнее. А эти бедняги… Люди, которых лишили свободы, – самые беспомощные существа. Они же не могли просто взять и уехать подальше, если их начинали терзать дурные предчувствия. Они не могли даже попытаться спрятаться или убежать. Ваша охота не была похожа на настоящую охоту – скорее уж на какой-то мясокомбинат.

– Да, по-своему ты прав, – подтвердил он. – Возможно, нас подвели представления о добре и зле. В наше время считалось, что если человек достаточно злобен, чтобы совершить преступление, но недостаточно мудр и силен, чтобы уйти от возмездия, он не заслуживает права оставаться в живых. Тогда в Соединенном Королевстве существовали только два наказания за преступления: преступника заставляли исправить совершенное зло – если его можно было исправить – или убивали.

– Хорошая система, – усмехнулся я. – И что, часто удавалось исправить совершенное зло?

– Чаще, чем ты думаешь.

– Если бы я решил действовать по этому принципу, мне пришлось бы вас убить, верно? – спросил я. – Тут уже ничего не исправишь. Не будем же мы с вами оживлять мертвых. Насколько я знаю, это только ухудшит дело. Был у меня один знакомый оживший мертвец, рыжий разбойник Джифа Саванха. Ему очень не нравилось посмертное существование. Он мне все довольно образно описал, так что мороз по коже.

– Могу его понять, – согласился Нанка Ёк.

Он тактично отвернулся от меня и уставился в окно – ждал, когда я приму решение. Судя по всему, я больше не казался ему посланцем возмездия с огненным мечом в руках. Во всяком случае, теперь Магистр Нанка выглядел совершенно спокойным. А ведь в начале моего визита он все время был как на иголках.

– Ну ладно, – вздохнул я. – А что вы сделали с беднягой знахарем?

– С каким знахарем? – искренне удивился мой собеседник.

Кажется, он действительно не понимал, о чем речь.

– С каким, с каким… С этим, как его – Гленке Муаной. Одним из старших знахарей Нунды.

– Я не только ничего не делал с этим господином, но до сегодняшнего дня даже не подозревал о его существовании. – Магистр Нанка комично поднял брови, его лицо стало совсем детским. – Мы имели дело только с комендантом, сэром Капуком Андагумой. И с теми, кого он нам приводил, разумеется. Мы всегда встречались на нашей территории. А что, собственно говоря, случилось, с этим знахарем?

– У него взорвалась голова, – мрачно объяснил я. – Взорвалась после того, как я запустил в него свой Смертный шар. Еще вчера вечером мне, знаете ли, казалось, что я должен допрашивать свидетелей, собирать какие-то там доказательства, и все такое… Сначала у парня взорвалась рука, а уже потом – голова. Мерзкая смерть!

– А с чего ты вообще взял, будто мы с ним что-то сделали? Не вижу никакой логики. Это же был твой собственный Смертный шар.

– Мои Смертные шары тут ни при чем. Я уже успел получить квалифицированную консультацию по этому вопросу. Мне сказали, что существуют такие заклинания, которые убивают человека не после того, как он разгласит тайну, а заблаговременно.

– Никогда не слышал о таких заклинаниях. Очевидно, их успели изобрести за время нашего отсутствия. Думаю, тебе следует расспросить самого Андагуму, сэр Макс. На своей территории он все делал сам. Уверен, что и знахаря заколдовал именно он. Собственно говоря, его можно понять: в таком деле тяжело обходиться без помощников, а если уж открываешь тайну постороннему человеку, лучше принять меры, чтобы он не проболтался. Я уже имел возможность убедиться, что нынешнему поколению свойственна чрезмерная разговорчивость.

– Есть такое дело, – невольно улыбнулся я. – А как, собственно, вы заставили коменданта Нунды с вами сотрудничать?

– Заставили? Ну что ты, его никто не заставлял. Сэр Андагума сам нанес нам визит, как только мы тут объявились. Приехал в наше подземелье на этом странном фургончике, поднялся наверх, представился и спросил, чем он может быть полезен. Собственно говоря, именно его визит и убедил меня согласиться с предложением моих людей использовать заключенных Нунды. Когда не можешь принять решение, а время работает против тебя, и вдруг приходит незнакомый человек, предлагает принести тебе на блюдечке все, что требуется… Разумеется, я согласился. Комендант был очень доволен. У него, знаешь ли, были большие надежды на дружбу с нами, так что он весьма пунктуально выполнял свои добровольные обязательства.

– Какого рода надежды? – с любопытством спросил я.

– А как ты думаешь, чего может ожидать человек от дружбы с нами? Само собой, бессмертия.

– Что, вы действительно сделали его бессмертным? – изумленно спросил я.

– Разумеется, нет. Бессмертие – не новая прическа, над которой пыхтит цирюльник, пока клиент клюет носом в кресле. Никто не может сделать бессмертным кого-то другого. Но всегда можно указать путь.

– И вы указали ему путь?

– Да я бы с радостью. Но мы так и не пришли к взаимопониманию. Даже для того, чтобы сделать первые шаги по нашему причудливому пути, нужно вывернуть себя наизнанку. А этот человек ожидал, что мы просто дадим ему волшебное снадобье или научим каким-нибудь тайным заклинаниям. Я честно сказал ему с самого начала, что заклинания, которое делает человека бессмертным, не существует. А если и существует, то это заклинание длиной в целую жизнь. Он слушал, кивал, не слишком старательно делал вид, что верит, – сколько раз я твердил, что мы просто физически не способны говорить неправду, но он только вежливо улыбался. Потом приводил нам следующую жертву, терпеливо ждал, когда я все-таки решусь открыть «настоящую тайну» и строил планы, как заставить меня разговориться. Скорее всего, собирался в один прекрасный день пригрозить нам строгой диетой. Меня это забавляло.

– Вот сволочь! – искренне сказал я. – Бессмертие – отличная штука, очень соблазнительная, сам бы не отказался. Но платить за него трупами людей, которые оказались в твоей власти… Есть в этом что-то отвратительное.

– Мы с тобой получили очень разное воспитание, – вздохнул Магистр Нанка. – Мне-то как раз кажется, что чужие жизни – это очень хорошая плата за бессмертие.

– Это плохая плата, – я сердито помотал головой. – Нельзя расплачиваться тем, что тебе не принадлежит. А жизнь каждого человека принадлежит… Не знаю уж кому, но только не другим людям. И где он сейчас, этот шустрый господин комендант?

– Вернулся в Нунду, я полагаю. Он рассказал мне о вашем приезде, а я не стал говорить ему, что ты – это худшее, что могло с ним случиться. В конце концов, у меня свои проблемы, а у него – свои. Я честно старался выполнить взятые на себя обязательства, но не приносил этому человеку клятву Высокой Верности.

– Значит, мы разминулись, – вздохнул я. – Ладно, с Андагумой будем разбираться отдельно. А вот что мне с вами делать? Не в Холоми же вас тащить.

– Ты можешь просто оставить все как есть, – с надеждой сказал Магистр Нанка.

– Не могу. Делайте все что угодно, только не на моей территории. Извините, Нанка, но я почему-то склонен считать своей территорией весь этот прекрасный Мир. Понимаю, что глупо, но это не мнение, а ощущение, и оно сильнее меня.

Я поднялся с пола и с удовольствием потянулся до хруста в суставах. У меня неожиданно появилась простая, дурацкая идея, достаточно сумасшедшая, чтобы сойти за смешную, – одним словом, совершенно в моем вкусе.

– Позовите сюда ваших ребят, Нанка, – попросил я. – Всех.

– Ты принял решение? – осторожно спросил он.

– Ага. Думаю, оно вам понравится. А даже если и нет… Во всяком случае, оно ужасно нравится мне самому. И я не забыл, что обещал не причинять вам никакого вреда, так что массовых репрессий не намечается.

– Я знаю, что ты не собираешься нас убивать. От тебя не исходит никакой угрозы. Вот когда ты приехал, она была. Поэтому я потратил кучу сил, чтобы парализовать твою опасную руку, хотя это казалось мне не лучшим началом встречи. Но что ты собираешься делать?

– Хочу устроить вам небольшую экскурсию в одно местечко. Надеюсь, оно вам понравится. Новые места и много хорошей еды. Там живут люди, которые даже не верят в существование таких, как вы. Настоящие охотничьи угодья.

– Ты хочешь увести нас в другой Мир? Заманчивое предложение. А ты уверен, что у тебя получится? С того дня, как мы снова стали живыми, мы не раз пытались открыть Двери между Мирами. Но ни одному из нас так и не удалось проскользнуть через Хумгат – ни разу. Кажется, на тропах мертвецов мы утратили нечто очень важное…

– Ничего, – легкомысленно отмахнулся я. – Обычно у меня все получается. Все будет так, как я хочу. Кажется, в последнее время это правило стало законом здешней природы.

– Это опасно, – заметил Нанка.

– Да, – кивнул я. – И довольно противно. Но иногда очень удобно.

Я так и не заметил, когда адепты Ордена Долгого Пути появились в комнате. Вообще-то, я довольно рассеянный, но проглядеть появление нескольких дюжин человек, даже если они бесшумны, как тени, – это уже как-то слишком.

– Все собрались. Что теперь? – Нанка Ёк вопросительно посмотрел на меня.

– Не знаю, – улыбнулся я. – Поживем – увидим. Соберитесь все вместе – как тогда, в гостиной. И постарайтесь пригласить меня в вашу компанию. А там – как получится…

Я еще не успел захлопнуть рот, а знакомая холодная волна чужих ощущений снова накрыла меня с головой. От меня не осталось ничего – ни грозного сэра Макса из Ехо, ни старого доброго бедняги Макса, который как-то ухитрился отсидеться в одном из потаенных уголков моего сознания, чтобы время от времени высовывать наружу свой любопытный нос.

Наверное, в то пасмурное утро я действительно умер, но ничего не закончилось.

Где-то далеко все еще существовала боль. Знакомая, тупая ноющая боль в груди, где навсегда засел Меч Короля Мёнина, – не слишком высокая плата за неуязвимость. Она не так уж и мешала, особенно сейчас, когда казалась мне чьей-то чужой болью.

Я очень смутно помню, что я тогда вытворял. Кажется, это мистическое оружие все-таки оказалось в моих руках и я дико орал что-то несусветное на неизвестном мне самому, а возможно, и вовсе никогда не существовавшем языке, вычерчивал какие-то загадочные знаки в сгустившемся воздухе, невыносимо горячем от нашего общего дыхания.

Мои жалкие попытки привести в порядок свои впечатления от этой эксцентричной выходки немного похожи на беспомощную ревизию воспоминаний о затянувшейся на неделю вечеринке – в тех особо тяжелых случаях, когда тебе всего семнадцать лет и до тебя добралось первое в жизни серьезное похмелье. Даже набор эмоций примерно тот же: мне до сих пор чуть-чуть стыдно и немного любопытно – что же я все-таки натворил? – но, в общем, почти все равно.

Помню только, что в какой-то момент оконное стекло разлетелось на куски под ударом мощного порыва ветра. Он подхватил – меня? нас? – и унес куда-то, где уже не было унылого пейзажа гугландских окраин и вообще ничего не было.

Следующий эпизод: я смотрю себе под ноги и вижу крошечные, неровные камешки мостовой, темные и мокрые, словно здесь недавно прошел дождь. И пахнет именно так, как должно пахнуть после дождя – свежестью, мокрой травой и еще чем-то головокружительно сладким.

Я поднял голову и увидел, что низкое серое небо причудливо расчерчено ветками цветущих лип. Их запах вполне мог бы заставить меня заплакать от нежности и одиночества, но меня здесь по-прежнему не было.

«Господи, и куда нас занесло?» – одинокая мысль лениво пошевелилась в моей опустевшей голове, потом поняла, что на нее никто не обращает внимания, и послушно затихла.

Я огляделся. Мои спутники обступили меня, как начинающие туристы своего инструктора, им только рюкзаков не хватало.

– Где мы, сэр Макс?

Вопрос задал не кто-то один, это был их общий голос. Кажется, я снова стал самостоятельной человеческой единицей, а ребята из Ордена Долгого Пути все еще оставались каким-то непостижимым единым целым.

– Мы здесь, – глубокомысленно объявил я.

Наконец я узнал местность и рассмеялся от неожиданности и удовольствия. Я отлично знал эту тихую, безлюдную улицу на окраине Восточного Берлина. И как нас сюда занесло?

– В этом Мире я родился, ребята, – сообщил я. – Правда, совсем в другом городе, но это как раз совершенно не важно. Эта улица называется Рейнштейнштрассе, улица Рейнских Камней. Камушки, надо полагать, действительно когда-то лежали на дне глубокой реки. Это хорошее место, словно бы специально созданное для вас. Возможно, лучшее, что можно найти. Здесь теперь много заколоченных домов и заброшенных садов – именно то, что требуется, верно? Правда, я не думаю, что так будет всегда. Скоро эти дома все-таки купят и заселят. Но вам же не составит труда отгородиться от остальных людей, я правильно понимаю?

– Более того, нам не составит труда сделать так, что люди вовсе не смогут отыскать эту улицу.

Я не мог разобрать, то ли это сказал сам Магистр Нанка, то ли по-прежнему все вместе.

– Тогда ладно, – кивнул я. – Прощайте, ребята.

Я повернулся и пошел прочь, с удовольствием ощущая неровную поверхность крошечных рейнских камней под тонкими подошвами сапог. Мною овладела странная печаль – она не была похожа на обыкновенную грусть или плохое настроение. Я был совершенно один в бесконечном чужом пространстве и отчетливо понимал, что всегда, по большому счету, был один.

Вокруг было пусто, и внутри меня было пусто, и каждая клеточка моего тела знала без тени сомнения, что я уже умер, и все умерли, а может быть, нас и вовсе никогда не было, так что все бессмысленно – абсолютно! Это чувство пришло откуда-то извне и поглотило меня. Нечто похожее я уже испытывал, когда становился на след мертвеца, но тогда я мог просто сойти со следа, а теперь оставалось только ждать.

– Подожди, сэр Макс! – Магистр Нанка Ёк догнал меня и требовательно опустил легкую холодную руку на мое плечо.

Я удивленно посмотрел на его юное лицо, растрепанные волосы, удивительно яркие синие глаза, честно пытаясь припомнить, кто он, собственно говоря, такой? Потом вспомнил, но не испытал того мимолетного, но чертовски приятного чувства, которое обычно приходит в момент узнавания.

– Мы когда-нибудь сможем вернуться обратно? – спросил он. – Не сейчас и не завтра. Просто – когда-нибудь?

– Откуда я знаю? Мы в одной лодке, Нанка. Я – не тот, кто совершает чудеса, я – тот, с кем они происходят, когда им самим заблагорассудится. И я никогда не знаю, что будет на следующей странице.

– На какой странице? – он выглядел окончательно сбитым с толку.

– Это метафора, – вздохнул я. – А может быть, и не метафора. В любом случае я – не тот, кто заказывает музыку. А что касается твоего вопроса… У меня был приятель, такой смешной толстенький поэт. Он очень долго ныл, что хочет уехать в Ташер; наконец я проникся и похлопотал перед судьбой об его отъезде. А за несколько часов до отплытия он пришел ко мне, вполне счастливый, но ужасно перепуганный – так часто бывает с везунчиками, чье заветное желание наконец-то начало исполняться. И тогда я сказал ему, что он, дескать, зря так переживает: если ему не понравится в Ташере, всегда можно будет вернуться. И этот смешной парень ответил: «Все всегда уезжают навсегда», – а потом добавил, что, дескать, вместо нас всегда возвращается кто-то другой. Наверное, он действительно хороший поэт, этот господин Андэ Пу, хотя его стихи мне не слишком нравились. Так что вы никогда не вернетесь, Нанка. И я никогда не вернусь. Но тем, кто остался дома, вполне может показаться, будто мы вернулись, – откуда им знать, что это уже не мы?!

– Ладно. Будем считать, что я понял, – кивнул он. – Жаль, что мне не довелось встретить тебя раньше, сэр Макс. Или наоборот, хорошо, что так получилось. Во всяком случае, после всего, что ты мне сказал, я, пожалуй, не решился бы отправиться в путешествие по Тропам Мертвых. Видишь ли, перед уходом я всерьез рассчитывал вернуться.

– А ведь из этого страшного путешествия тоже вернулся не ты, а кто-то другой, правда? – спросил я.

Нанка Ёк задумчиво кивнул.

– Куда ты теперь? – спросил он. – Или опять скажешь, что сам не знаешь?

– Разумеется, скажу. Потому, что действительно не знаю, – ответил я.

Осторожно снял его руку со своего плеча и зашагал прочь по мокрым, мелким камням мостовой – глаза мои не различали ничего, но чуткие ступни наслаждались соприкосновением с неровной земной твердью.

Нанка Ёк еще долго смотрел мне вслед. Его взгляд помогал мне чувствовать себя настоящим. Сейчас казалось, что, пока меня кто-то видит, я есть. А что будет, когда я скроюсь за ближайшим поворотом, – об этом лучше не задумываться.

Впрочем, мне было наплевать.

– …Макс, извини, что я тебя отвлекаю, но я хотел спросить: мне уже можно снять плащ? – вежливо спросил знакомый голос.

Я остановился как вкопанный.

– Как тебя сюда занесло? – восхищенно спросил я Нумминориха, с удовольствием ощущая, что окружающий мир снова становится местом, вполне пригодным для простой человеческой жизни.

Цвета потускнели, исчезли незнакомые тревожные запахи, померкло сияние, очерчивавшее контуры предметов. Зато и пустота, переполнившая мое сердце, тоже отступила. Я знал, что никуда она не делась, а до поры до времени спряталась в дальнем уголке моего существа. Но это была восхитительная передышка, я и мечтать не смел.

– А это плохо, что меня сюда занесло? – виновато спросил Нумминорих.

– Это замечательно! – рассмеялся я, усаживаясь на краешек тротуара.

Я почти машинально достал из кармана Мантии Смерти сигарету, рассеянно покрутил в руках, пытаясь понять, что это такое. Потом сообразил и равнодушно спрятал ее обратно в карман – до лучших времен. Пока мне ничего не хотелось. Вернее, я никак не мог вспомнить, что именно чувствует человек, когда ему чего-нибудь хочется.

– Снимай свое чудесное рубище и садись рядом, – я с улыбкой уставился на Нумминориха, который шел ко мне, небрежно перекинув через руку укумбийский плащ. – И объясни, как тебе удалось за нами увязаться?

– Я просто вылез за вами в окно, – он смущенно пожал плечами.

– В окно?!

– Ну да. Ты велел мне ходить за тобой, слушать, смотреть и не высовываться, вот я и ходил. Честно говоря, все этиваши жуткие разговоры совершенно выбили меня из колеи, но мне было интересно. Так интересно, как никогда в жизни!

– Могу себе представить, – вздохнул я.

– Ну вот, – продолжил он. – Когда все эти люди… существа – уж не знаю, как их называть – собрались вместе, с тобой что-то случилось. Ты стал почти прозрачным, и этот кошмарный меч торчал из твоей груди. Ты его оттуда вытащил, и из раны текла какая-то светящаяся жидкость. Ты разбрызгивал ее по сторонам и что-то кричал – таким жутким голосом! – Нумминорих жалобно посмотрел на меня. – Я знал, что ты могущественный колдун, тысячу раз об этом слышал. Но я даже вообразить не мог…

– Можешь мне поверить, я тоже вообразить не мог. И до сих пор не могу. Не бери в голову, ладно?

– Но это же здорово, что ты так умеешь, – заявил этот оптимист.

– Может быть, и здорово, не знаю. Ладно, а что было потом?

– Потом мне стало по-настоящему страшно, потому что на улице поднялся сильный ветер. Вернее, не так, ветер не поднялся, а просто пришел, и он показался мне живым и очень сердитым – как человек! Он стучался в окно, как пьяный фермер, которого не пускают домой. А потом ветер поступил так, как непременно поступил бы пьяный фермер: разбил окно и ворвался в комнату. В тот момент мне показалось, что нам всем конец, но ты начал кричать на ветер на каком-то непонятном языке, и он почему-то тебя послушался. Немного утих и стал дуть нам в спину, подталкивая к окну. Ты выскочил в окно первым, потом ветер вытолкал всех этих ребят… ну, и меня тоже. Вообще-то он не очень сильно меня толкал. Мне показалось, что я могу выбирать – идти с вами или остаться. Разумеется, я решил идти с вами! Залез на подоконник, спрыгнул и оказался здесь. Вы стояли, оглядывались по сторонам, я тоже огляделся и увидел, что никакого дома поблизости нет, только где-то далеко, за забором. Я так и не понял, куда подевалось окно, из которого мы все вылезли… А мы действительно в другом Мире, Макс?

– Посмотри по сторонам, – улыбнулся я. – Ты видел у нас такие деревья? И такие дома, и такое небо, если уж на то пошло?

– Да, небо здесь совсем чужое, – согласился Нумминорих. – Деревья и дома – Магистры с ними, я же не знаю, как они выглядят где-нибудь в Тулане или в Суммони. Но небо над нашим Миром совсем другое, это правда. А люди здесь есть?

– Этого добра везде хватает, – кивнул я. – Между прочим, я сам родился под этим небом. Несколько лет я даже жил здесь, неподалеку. Тогда я был совсем маленьким, но я очень хорошо помню эту улицу. Видишь дом через дорогу? Там в палисаднике был крошечный бассейн, в нем жили серебристые рыбки с красными плавниками и хвостиками. А ранней весной вокруг бассейна цвели крокусы – это такие смешные симпатичные цветы, немного похожие на кремовые пирожные мадам Жижинды. Я мог часами стоять у этого дома, уткнувшись носом в щель между прутьями ограды, – смотрел на рыбок и на крокусы. В то время мне казалось, что они – мои самые лучшие друзья.

– Так это правда? – восхищенно спросил Нумминорих. – Ты действительно родился в другом Мире? Я слышал всякие сплетни насчет твоего происхождения, но думал, что это – метафора, просто такой способ пошутить по поводу твоей загадочной силы. Пишут же в древней Книге Безумий, что «Вершители рождаются, когда мертвые занимаются любовью, а звезды гаснут, глядя на это бесчинство». Понятно, что неправда, зато красиво сказано.

– Очень может быть, что правда, – криво ухмыльнулся я. – Чем дольше я живу, тем больше убеждаюсь, что истина предпочитает выглядывать из самых нелепых утверждений. И, кстати, Магистр Нанка сказал мне, что в дни его молодости люди вообще не умели говорить неправду, даже просто так, ради красного словца. Разве ты не слышал?

– Ну, ты загнул, – с сомнением в голосе протянул Нумминорих. – Мертвецы занимаются любовью – по-моему, это как-то слишком!

– А то, что ты сидишь здесь, это не слишком? – вздохнул я.

– Не знаю, – обезоруживающе улыбнулся он. – До меня пока не доходит, что это действительно случилось. Все как во сне.

– Все всегда как во сне, – меланхолично заметил я. – Ладно, теперь надо бы понять, как отсюда выбраться.

– Прямо сейчас? – Нумминорих был разочарован. – А может быть, можно немного здесь погулять, если уж мы сюда попали?

– Потом, – решительно сказал я. – Уж если ты один раз проскользнул между Мирами, значит, сможешь делать это и после, не сомневайся. А сейчас нам лучше вернуться. Я – не очень надежный спутник. Меня может занести куда угодно. Хуже того, я запросто могу забыть, кто я такой и куда мне нужно вернуться. Мне бы не хотелось, чтобы ты влип. Так что лучше я доставлю тебя домой, чем раньше, тем лучше.

– Ладно, – согласился он. Немного подумал и добавил: – А если ты вдруг забудешь, кто ты и откуда, я тебе все расскажу.

– Договорились. Только не очень завирайся, ладно? – рассмеялся я, выпрямляя затекшие от долгого сидения на тротуаре ноги. – А теперь пошли поищем дверь.

– Какую дверь?

– Любую. Вообще-то я предпочел бы дверь в темноте, но поскольку здесь, кажется, только-только наступило утро… Ничего, мы просто закроем глаза. Это уже не раз работало, сработает и сейчас.

Мы пошли по узкой, совершенно пустой улочке. Оставалось только радоваться, что нас не занесло в какой-нибудь оживленный квартал: вид у нас был тот еще. Все-таки у жителей прекрасной столицы Соединенного Королевства довольно экзотические представления о хорошей одежде. Думаю, даже демократичные берлинцы не смогли бы равнодушно созерцать развевающиеся полы наших лоохи и сногсшибательные очертания тюрбанов, а уж мои сапоги с драконьими мордами на носках вполне могли довести до инфаркта какую-нибудь впечатлительную почтенную фрау.

Мне, откровенно говоря, хотелось, чтобы наша прогулка была долгой. Я успел здорово отвыкнуть от Мира, в котором родился. Сейчас обыкновенное посещение какой-нибудь задрипанной забегаловки – вряд ли в этом заброшенном районе могла найтись иная – показалось бы настоящим приключением не только Нумминориху, но и мне самому. Но я придушил соблазнительную мыслишку в зародыше, слишком уж хорошо помнил, чем закончился мой последний визит на историческую родину.

Если бы я был один, я бы, пожалуй, все-таки раздобыл какие-нибудь нормальные шмотки и прогулялся по Берлину: очень уж любил когда-то этот восхитительный уродливый город. Но со мной был Нумминорих, и я решил, что, если этот симпатичный парень по моей вине навсегда застрянет в чужом, не слишком уютном Мире, это окажется каким-то уж совершенно неземным свинством с моей стороны.

Я внимательно посмотрел по сторонам. Мне хотелось найти дом, в котором точно никого нет. Таких здесь оказалось немало, но двери были не просто заперты или заколочены – сумрачный тевтонский гений надоумил местных жителей закрывать двери пустого дома металлическими ставнями. Я здорово сомневался, что смогу справиться с этими конструкциями.

– Тебе не нравятся все эти двери? – спросил Нумминорих.

– Мне не нравится, что до них практически невозможно добраться.

– А вон там? – он показал на большой двухэтажный дом немного в стороне от дороги.

Я одобрительно кивнул: двери этого дома были заколочены тремя листами обыкновенной фанеры.

– Раньше тут был магазин. Родители иногда посылали меня сюда за хлебом, – тоном экскурсовода сообщил я и небрежно стукнул кончиками пальцев по листу фанеры.

Он тут же вспыхнул холодным синеватым огнем новогоднего фейерверка. Через несколько секунд никакой фанеры не осталось и в помине, а наши лица были перепачканы серебристым пеплом.

– А когда я вел себя хорошо, мама давала мне одну марку, чтобы я купил себе шоколадного зайца, – флегматично добавил я. – Но это случалось довольно редко. В детстве я был немногим лучше твоего Фило.

Честно говоря, я сам не очень-то верил в реальность собственных воспоминаний. Как-то уж слишком нелепо получалось. Стоит на пороге заколоченного дома жуткий, черт знает во что одетый тип, только что прибывший сюда из другого Мира во главе нескольких дюжин бессмертных вампиров-вегетарианцев. И это чудище доверительно рассказывает своему приятелю какую-то сентиментальную ерунду насчет шоколадных зайцев, которые якобы доставались ему в награду за хорошее поведение.

Нумминорих тоже это почувствовал. Во всяком случае, он недоверчиво уставился на меня, потом тихонько рассмеялся. Наверное, представил себе, как я с озверевшим лицом отгрызаю ухо у огромного шоколадного монстра, который отчаянно пытается сопротивляться.

– Мы чего-то ждем, Макс? – наконец спросил он.

– Моего звездного часа, – сварливо сказал я. – Того чудесного момента, когда я наконец пойму, что можно сделать с этим грешным замком. Вообще-то, мне ничего не стоит превратить эту дверь в горстку пепла, но что мы в таком случае будем открывать?

– Что же ты сразу не сказал? – обрадовался Нумминорих. – Я умею открывать замки – любые! У меня был хороший учитель. В юности моя мама стала Мастером Открывающим Двери в Ордене Часов Попятного Времени. Она действительно открывала для них все двери, когда это было нужно, – и обыкновенные, и Тайные, и даже двери, расположенные на Темных Путях. В то смутное время это было очень полезное искусство. А потом Магистр Маба Калох распустил Орден, и маме пришлось зажить более-менее обыкновенной жизнью… Ты ведь знаешь, что Орден Часов Попятного Времени распустили еще до начала Войны за Кодекс?

– Знаю. Я и самого Магистра Мабу знаю, – улыбнулся я. – Самое удивительное существо в нашем и без того не слишком скучном Мире. Не удивлюсь, если выяснится, что он за нами подсматривает… и вот прямо сейчас даст мне по морде за то, что я слишком много болтаю.

«Делать мне нечего – с тобой драться. Хотя твой язык действительно мог бы быть немного короче. И кстати, я не подсматриваю, а наблюдаю – это разные вещи». – Безмолвная речь Мабы Калоха чуть не сбила меня с ног.

«Грешные Магистры, вы действительно здесь?» – опешил я.

«Разумеется, нет. Я в Ехо, чего и тебе желаю. И не отвлекайся на разговоры со мной, ладно? Будем считать, что тебе померещилось».

Продолжения не последовало, Маба Калох умолк. Насколько я успел его изучить, можно было не сомневаться, что больше я не дождусь ни слова.

– Что-то случилось? – встревожился Нумминорих.

– Ничего. – Я тряхнул головой, чтобы прийти в себя. – Давай-ка открывай этот грешный замок, если умеешь.

– Легко.

Нумминорих положил правую руку на замок, озабоченно нахмурился и накрыл ее левой ладонью. Я заметил, что его лицо раскраснелось, а на лбу появились капельки пота.

– Готово, – наконец сообщил он. – Еле справился. Вроде бы совсем простой замок, но, оказывается, в другом Мире очень трудно колдовать.

– Да, наверное, – согласился я, берясь за ручку двери. – А теперь дай мне руку и закрой глаза. И не открывай, пока я не скажу, что можно. Попробуем вернуться домой.

Я и сам закрыл глаза, решительно распахнул дверь и на ощупь перешагнул порог. Земля ушла из-под ног, потом исчезли и сами ноги, и вообще все исчезло, даже я. Остались только влажные от напряжения пальцы Нумминориха, стиснувшие мою лапу – его железную хватку я ощущал даже в Коридоре между Мирами.

«Это и есть Хумгат, парень. Здесь нет ничего, в том числе и нас. Только двери между Мирами, и одна из них приведет нас домой, – подумал я. – Ты уж постарайся запомнить, как это бывает – пригодится».

Я даже не пытался говорить вслух. Знал, что Нумминорих и так меня услышит. Здесь, в абсолютной пустоте, чужая мысль звучит громче, чем истошный крик в чистом поле.

А потом отведенная нам вечность закончилась, и мои ступни снова ощутили под собой твердую опору.

Я открыл глаза и обнаружил, что мы стоим в знакомом уже подземелье, а смешной, почти игрушечный паровозик и два крошечных вагона услужливо ждут, когда мы соизволим прокатиться. Недолго думая, я устремился туда, волоча за собой Нумминориха.

Я немного не рассчитал свои силы; дело кончилось тем, что мы оба оказались на полу. Двери закрылись, и беленые стены подземелья медленно поплыли мимо окон. Я сердито потер ушибленное колено, Нумминорих держался за локоть.

– А теперь-то можно открыть глаза? – жалобно спросилон.

– Ох, уже давно можно, – вздохнул я. – Забыл тебе сказать, за что и поплатился.

– Мы оба поплатились, – улыбнулся он, поглаживая свой ушибленный локоть. Потом открыл глаза и заморгал, щурясь от света.

– Мы что, уже едем в Нунду? Или еще куда-то?

– Надеюсь, что в Нунду, – я пожал плечами. – Там разберемся. Главное, что мы вернулись.

– А что, могли и не вернуться? – запоздало испугался Нумминорих.

– Разумеется, могли, – зевнул я. – Я же честно сказал, что тебе достался не самый надежный попутчик. Тем не менее мы вернулись, так что и говорить не о чем… Слушай, я посплю чуть-чуть, пока мы едем, ладно? Я устал как… Даже не знаю, как кто. А в Нунде мне предстоит как следует порезвиться.

– Порезвиться?!

– Ну да. Нужно ведь как-то разобраться с господином комендантом, возжаждавшим дармового бессмертия.

– А я о нем уже забыл, – смутился Нумминорих. – Спи, Макс. Я тебя разбужу, когда мы приедем.

– Боюсь, что на такое чудо твоего могущества не хватит, – мечтательно сказал я, сворачиваясь калачиком на коротком, но мягком сиденье. – Меня даже сам сэр Джуффин иногда не может разбудить – представляешь, как это круто?

Тем не менее, когда пришло время, Нумминорих каким-то образом сумел меня растолкать. Я проснулся как миленький и неохотно оторвал зад от мягкого сиденья. Ватные ноги кое-как вынесли меня из вагона, крошечный поезд медленно уполз в темноту.

– Такой могущественный дядя, а просыпаться легко и с удовольствием до сих пор не умею, в отличие от тебя, – мрачно сказал я Нумминориху. – Научил бы, что ли.

– Я бы научил, – растерялся он. – Только сам не знаю, как этому можно научить.

– Ладно, тогда обойдемся бальзамом Кахара, – вздохнул я. Порылся в карманах Мантии Смерти, нашел бутылку, сделал хороший глоток и удовлетворенно кивнул: жизнь снова стала вполне прекрасной и удивительной. По крайней мере, спать больше не хотелось.

– Всего-то восьмая ступень Черной магии, а какая сильная штука, – заметил я. – И что бы я без него делал все эти годы? Сдох бы как собака. Ладно уж, пошли наверх.

По дороге я тупо считал ступеньки. Выяснилось, что их было сто девяносто две – не больше и не меньше. Эта бесценная информация не показалась мне слишком полезной, тем не менее она прочно засела в моей голове и сидит там до сих пор.

– А теперь давай кутаться в укумбийский плащ. Думаю, утро уже давным-давно наступило, и здесь ошивается куча народу, – сказал я, когда мы завершили восхождение и остановились у двери, ведущей в кухню. – Пойдем поищем господина коменданта. Учти, вся надежда на твой нос.

– А я все время чувствую его запах, – кивнул Нумминорих. – По-моему, он прошел здесь совсем недавно. Может быть, никакое утро еще и не думало наступать?

– Все может быть, – согласился я. – Тем не менее давай замаскируемся.

Мы вышли в коридор, такой же безлюдный, как ночью. Нумминорих тут же куда-то свернул и уверенно устремился в неизвестном направлении. Мне оставалось только следить за тем, чтобы шагать с ним в ногу: когда два человека надевают один плащ, обычная ходьба сразу же превращается в какой-то дурацкий аттракцион.

Мы бродили по коридорам минут десять. Дважды нам навстречу попадались небольшие группы молодых людей в коротких форменных лоохи, но они нас, хвала Магистрам, не замечали.

– Вот здесь он и сидит, – шепнул Нумминорих, останавливаясь перед массивной дверью темного дерева.

Ее поверхность была украшена искусной резьбой. На нас сердито уставились диковинные морды каких-то экзотических зверюг. Зеленоватые камни, заменяющие им глаза, казались мне живыми. Они смотрели на нас настороженным взглядом внезапно разбуженных хищников.

– Это Стражи дверей, – уважительно сказал Нумминорих. – Редкая штука, сорок первая ступень Черной магии. Наверное, остались с прежних времен, сейчас таких не делают.

– Они не дадут нам войти? – спросил я.

– Вообще-то именно для того они и существуют, чтобы никого не пускать. Но я знаю, как с ними договориться.

– Правда? – обрадовался я.

– Ну да. Я же говорил тебе, что моя мама раньше была Мастером Открывающим Двери. Она многому меня научила. Мы часто играли во взломщиков – это была моя любимая игра. Мы жили в очень старом доме, который достался нам по наследству от ее деда, и на дверях маминого кабинета тоже были такие Стражи. Мне было всего пятнадцать лет, когда я научился сам заходить в эту комнату.

– Здорово! – восхитился я.

Я быстро подсчитал в уме и понял, что в пятнадцать лет жители этого неторопливого Мира еще совсем малыши, вроде наших четырехлетних карапузов. Выходит, Нумминорих был вундеркиндом…

Бывший вундеркинд тем временем ласково поглаживал тонкие контуры резьбы. В конце концов он выскользнул из-под полы укумбийского плаща, присел на корточки и доверительно прижался лбом к одному из рисунков. Он что-то говорил этим нарисованным тварям, так тихо, что я ничего не мог разобрать.

– Вот и все, – улыбнулся он, оборачиваясь ко мне. – Мы договорились. Они нас пропустят.

– И какую сумму ты теперь должен перевести на их счет в швейцарском банке? – прыснул я.

– Чего? – изумился он. – Какая еще банка?

– Ничего, – вздохнул я. – Не банка, а просто очередная идиотская шутка, годная исключительно для личного пользования, не обращай внимания… Зато ты у нас действительно гений.

Он еще несколько секунд повозился с замком, и дверь бесшумно открылась. Мы вошли в полутемный холл и снова затормозили: теперь нужно было понять, за какой из четырех одинаковых белых дверей скрывается комендант.

– Он там, – Нумминорих уверенно ткнул указательным пальцем в направлении одной из них.

– Хорошо, – кивнул я. – Подожди здесь. Думаю, я быстро управлюсь. Пусть плащ остается у тебя.

– А может, лучше вместе? – возразил Нумминорих. – Мало ли что.

– Вот именно, – усмехнулся я. – Я буду метать Смертные шары и вообще творить Магистры знают что. Не нужны мне несчастные случаи на производстве.

– Где? – переспросил он.

– Потом!

Я набросил на него укумбийский плащ и решительно распахнул дверь.

Сэр Капук Андагума сидел в массивном кресле у окна и задумчиво перебирал в руках маленькие самопишущие таблички.

Мое появление оказалось для него сюрпризом. Я еще никогда в жизни не видел столь стремительной смены чувств на человеческом лице. Изумление сменилось пониманием, а потом в его глазах появилось такое отчаяние, что моя рука, приготовившаяся метать Смертный шар, начала безвольно опускаться. Думаю, его чары тут были ни при чем: я попался в сети обыкновенной жалости, простенькой, но эффективной ловушки, в которую то и дело попадаются отборные экземпляры хороших, в сущности, охотников.

Это была бесконечно длинная секунда. Я успел задохнуться от ужаса и гнева Капука Андагумы, понять, что мы, в сущности, очень похожи: наверняка я бы и сам на его месте испытывал именно такую гремучую смесь мощных, но бесполезных чувств. Но пришлось взять себя в руки – в конце концов, я пришел сюда не для того, чтобы насладиться своими сверхъестественными способностями к сопереживанию. Я считал своим долгом наказать человека, которому взбрело в голову, будто он может распоряжаться чужими жизнями, как собственным банковским счетом. Служебные обязанности – дело десятое. Я не мог обманывать себя, это была глубоко личная месть. Если бы мне предстояло заплатить за свое решение сотней-другой лет в Холоми, это, пожалуй, ничего бы не изменило.

Поэтому на исходе тягучей, как лакричная конфета, паузы мои пальцы снова сложились в щепоть, и крошечная пронзительно-зеленая шаровая молния с противным чавкающим звуком впилась в лоб коменданта Нунды.

Уже потом я понял, что чудом успел его опередить. Красивые ухоженные руки коменданта как раз взмыли вверх, а губы разомкнулись, чтобы выплюнуть мне в лицо какое-нибудь смертоносное древнее заклинание. Но мне так и не удалось узнать, что за сюрприз был для меня приготовлен. Передать не могу, как меня это радует.

– Я с тобой, хозяин, – голос звучал так тихо, словно сэр Капук Андагума прилагал чудовищные усилия, чтобы вовсе не произносить этих слов.

– Пошли, – лаконично сказал я.

Моя жертва послушно поднялась из кресла и зашагала к двери. На коменданте была только тонкая домашняя скаба, но он не стал оглядываться в поисках лоохи. «Все правильно, приказа одеваться от меня не поступало, а собственных соображений у него больше нет», – с отвращением подумал я. Я часто говорю, что меня тошнит от собственного могущества, но сегодня это чувство впервые оказалось не душевным переживанием, а настоящей телесной, почти похмельной мутью.

Откровенно говоря, мне было наплевать, подцепит ли сэр Капук Андагума насморк. Но я подумал, что его легкомысленный костюм может вызвать подозрения – мало ли кто встретится нам по дороге.

– Сначала оденьтесь, – велел я.

А сам остановился у двери и машинально потерся затылком о прохладное дерево обшивки. Это оказалось чертовски приятно. Можно было подумать, что я всю жизнь мечтал именно о таком удовольствии, и вот сбылось наконец-то.

Господин Андагума тем временем поспешно закутался в тонкое темно-красное лоохи, которое извлек из почти невидимого, встроенного в стену платяного шкафа.

– Я оделся, хозяин, – сообщил он.

– Вот и славно. Теперь пошли.

Я, не оборачиваясь, вышел в холл. Увидев меня, целого и невредимого, да еще и с пленником, Нумминорих поспешно снял укумбийский плащ – наверное, для того, чтобы мы не наступили на его невидимую ногу.

– Ну что, теперь мы отвезем его в Ехо? – не скрывая облегчения, спросил он.

Я покачал головой. Потом спросил себя: а не лучше ли сделать так, как предлагает Нумминорих? Отвезти эту сволочь коменданта в Ехо, отдать ребятам Багуды Малдахана, пусть запирают свою добычу в одной из комфортабельных камер Холоми на пару столетий в соответствии с гуманными законами Соединенного Королевства. К тому же, я бы дорого дал, чтобы отправиться домой прямо сейчас. Но я совершенно точно знал, что меня не устраивает такой финал этой паршивой истории.

Орден Долгого Пути во главе с синеглазым Магистром Нанкой Ёком уже отправился в бессрочную ссылку, навсегда исчез из этого прекрасного Мира. При этом я отлично понимал, что ответственность за все случившееся лежит не на них. Оставалось надеяться, что моим друзьям-вампирам придется по душе сладкий запах цветущих лип на восточной окраине Берлина и заодно пивной привкус крови новых соседей.

А для коменданта Нунды у меня был заготовлен совсем другой сценарий. «За чужие жизни можно заплатить только собственной», – упрямо думал я. Не знаю уж, с чего это мне взбрело в голову, будто я и есть тот самый единственный и неповторимый судья, который уполномочен решать вопросы такого рода.

– Мы не повезем его в Ехо, – сказал я Нумминориху. – Ни к чему. Вместо этого мы с сэром Андагумой совершим небольшую загородную прогулку. Он покажет мне окрестности, мы будем нюхать какие-нибудь орхидеи, пугать болотных птиц и беседовать о вечности. А ты забирай Друппи, садись в амобилер и дуй отсюда так, чтобы ветер в ушах свистел. Мы с господином комендантом проводим вас до ворот, чтобы обошлось без лишних расспросов. Жди меня в Авалати, в том самом трактирчике на центральной улице, мимо которого мы проезжали, помнишь? Думаю, я быстро вас догоню.

– На чем это ты собрался нас догонять? – нахмурился Нумминорих. – Если я уеду на нашем амобилере? Правда, у меня в пригоршне есть еще один, но не думаю, что он сможет проехать хоть дюжину миль по этим грешным болотам.

– Да, это проблема, – согласился я. – Но сейчас мы с ней разберемся. – Я повернулся к коменданту: – На чем вы ездите по окрестностям?

– Для таких поездок у нас есть амобилеры со специальными колесами, хозяин, – откликнулся он. – Они вполне могут проехать по любой дороге даже в это время года.

– Ну вот видишь, – улыбнулся я Нумминориху. – Не только мы с тобой такие умные.

– Макс, мне не нравится, что ты собираешься где-то бродить с этим человеком, – упрямо сказал он. – Ты ведь хочешь его убить, да?

– Я не хочу, – мягко поправил я. – Но так надо.

– Тогда пойдем вместе. Мне так будет спокойнее. Мало ли что может случиться.

– Может, – согласился я. – Но пока оно будет думать, случаться ему или нет, ты подождешь меня в Авалати. И не нужно тратить время на дискуссию, ладно? Все равно я уже решил.

– Хорошо, не будем тратить время, – кивнул Нумминорих. – Просто скажи, почему? Если уж я смог пройти в другой Мир по твоим следам… Почему я не могу прогуляться с тобой по гугландским болотам?

– Только потому, что я не хочу перекладывать на тебя часть ответственности за мои поступки, – вздохнул я. – Я принял некое решение. Думаю, что это не слишком хорошее решение, но я твердо намерен его выполнить. И поскольку это мое личное решение, ответственность за его последствия должна лежать только на мне. А если ты будешь присутствовать, ты станешь соучастником. Теперь понятно?

– Теперь понятно.

Нумминорих был мрачнее тучи, но спорить, хвала Магистрам, не стал. Развернулся и вышел в коридор. Мы молча дошли до двери, ведущей в наши апартаменты. Нумминорих зашел туда и через несколько минут вернулся в сопровождении совершенно счастливого Друппи с нашими дорожными сумками наперевес – к счастью, мы так и не успели их распаковать.

– Не обижайся на меня, ладно? – как можно мягче сказал я.

Нумминорих удивленно помотал головой.

– Ну что ты, Макс. Я и не думал обижаться. Просто грустно все это… И потом, мне очень не хочется оставлять тебя одного.

– Мне и самому не хочется оставаться одному. Но я уже остался один, раз и навсегда.

– Что ты имеешь в виду? – нахмурился он.

– Сам не знаю, – вздохнул я. – Не обращай внимания, ладно? У меня был тяжелый день, и моя несчастная крыша уже не просто съехала, а скрылась за горизонтом… Только не спрашивай меня, что за «крыша» и куда она «съехала», а то наш разговор затянется до Последнего Дня года. Лучше просто поезжай в Авалати и дождись меня, ладно? Надеюсь, что по дороге домой мы сможем обсудить все эти милые лексические недоразумения.

Потом я велел коменданту объяснить своим подчиненным, что внезапный отъезд Нумминориха – совершенно нормальное и закономерное явление. Он, разумеется, выполнил мой приказ, так что через несколько минут наш вездеход выехал за ворота. Друппи порывался выскочить из амобилера, чтобы составить мне компанию. Наверное, он тоже не хотел оставлять меня одного. Но Нумминорих что-то ему шепнул, и пес спокойно разлегся на заднем сиденье.

Когда они уехали, мне стало так тоскливо, что я был готов завыть, задрав голову к прозрачному утреннему небу. Еще немного, и я бы послал зов Нумминориху, сказал бы ему, что передумал. Дескать, давай, возвращайся, забирай меня отсюда, поехали домой.

Но оказалось, что парадом уже давно командую не я, а какой-то упрямый, немилосердный незнакомец, до поры до времени тихо дремавший в темной глубине моего существа. Он был тем, кто принимает решения и действует не раздумывая, а моему хорошему приятелю Максу оставалось только молча ждать, когда ему позволят вернуться – если вообще позволят, хоть когда-нибудь.

Поэтому я не стал звать Нумминориха. Велел покорному коменданту предоставить мне амобилер, пригодный для поездок по здешним местам. Одобрительно оглядел толстые массивные колеса машины и уселся за рычаг. Капук Андагума покорно устроился рядом, и мы выехали за ворота.

– Здесь поблизости есть место, где вы хотели бы умереть? – вежливо спросил я своего пленника.

– Я нигде не хочу умирать, хозяин, – ответствовал он.

– Да, разумеется. Дурацкий вопрос, – усмехнулся я. – Ладно, тогда просто скажите мне, какая из дорог ведет к болотам?

– Здесь все дороги ведут к болотам, хозяин. Кроме той, по которой уехал твой спутник – это дорога в Авалати, а там почти нет болот.

– Ладно, тогда едем на юг, – решил я. – Мне понравился пейзаж за окном кабинета Магистра Нанки. Будем надеяться, что вся территория его бывших владений выглядит примерно так же. Вам нравятся эти места, сэр Андагума?

– Мне вообще не нравится Гугланд, хозяин. Каждое утро я смотрел в окно и понимал, что ненавижу эту землю.

– Нельзя ненавидеть землю, на которой живешь, – укоризненно сказал я. – Мне бы хотелось, чтобы вы ее полюбили, хотя бы сейчас.

Я хотел добавить еще что-то, потом посмотрел на равнодушное лицо своей жертвы и заткнулся. Какие уж тут разговоры.

– Теперь мне здесь нравится, хозяин, – покорно сказал Капук Андагума.

Мне захотелось дать себе по морде – хорошенько, со всей дури, чтобы челюсть в крошку. Но, пожалуй, это было почти так же бесполезно, как мои идиотские попытки напоследок поговорить со своей жертвой по душам.

Через несколько часов я понял, что амобилер дальше не поедет. Думаю, даже настоящий вездеход здесь был бы бесполезен. Почва стала такой топкой, что мои сапоги увязали в ней чуть ли не по щиколотку.

Все же я довольно долго брел куда глаза глядят, путаясь в высокой белесой траве. Комендант Нунды безропотно шагал следом за мной. Наконец я остановился и огляделся.

Нас обступало безбрежное море болотной травы, светлой, как пасмурное небо над нашими головами. Кое-где темнели пятна воды. Меньше всего это место походило на знакомый мне Мир. Казалось, меня случайно занесло в совершенно необитаемое пространство, существующее только в воображении бесповоротно несчастного, одинокого безумца. Именно так, пожалуй, и должны бы выглядеть пейзажи дантовского лимба – вот только здесь не было никого, даже печальных призраков каких-нибудь местных Вергилиев.

Идти дальше мне не хотелось, возвращаться к амобилеру – тоже. Я остановился. Некоторое время молча испепелял воспаленными очами произвольно выбранную точку на горизонте. Капук Андагума равнодушно сопел за моей спиной. Я пожал плечами – сколько можно таскать его за собой?

– Последний приказ, господин комендант. Дальше вы пойдете без меня. Вы должны найти какую-нибудь хорошую трясину. Пусть она вас поглотит. После этого вы будете свободны от необходимости выполнять мои дурацкие приказы и от необходимости жить дальше заодно.

– Хорошо, хозяин. Я найду трясину и дам ей себя поглотить, – покорно согласился он.

Комендант Нунды пошел вперед, не разбирая дороги, а я остался. Можно было не сомневаться, что бедняга честно исполнит мой приказ – а что ему оставалось? Некоторое время я смотрел, как мелькает среди высокой болотной травы его красное лоохи, потом развернулся и затопал в противоположном направлении. «Домой, – думал я. – Сейчас поеду домой. Ну их к черту, эти гугландские болота!»

Примерно через полчаса я понял, что заблудился. Амобилера нигде не было. То есть где-то он, конечно, был, но я никак не мог обнаружить это замечательное место.

– И на кой тебе вообще понадобилась эта пешая экскурсия, дорогуша? – спросил я себя вслух. – Ты вполне мог отдать ему тот же самый приказ и остаться в амобилере. Впрочем, ты вообще мог отдать ему этот грешный приказ прямо в спальне и спокойно ехать домой. Дураком был, дураком и помрешь.

Я еще не закончил говорить, когда почувствовал, что моя правая нога подозрительно глубоко погрузилась в топкую почву. Меня прошиб холодный пот. Я поспешно вытащил ногу и уставился на сапог. Судя по его состоянию, я только что увяз почти по колено.

Меня охватила самая настоящая паника. До сих пор мне не приходило в голову, что я могу разделить страшную судьбу своей жертвы. Я совсем не знал этих мест, я никогда не бродил по тайным тропинкам между трясинами. Я вообще еще никогда в жизни не гулял по болотам. У меня не было даже какой-нибудь палки, чтобы нащупывать путь. Так что у гугландских болот имелись хорошие шансы получить мое тело в вечное владение.

Потом я повел себя так глупо, что самому не верится. Я позволил себе потерять голову, рехнулся от страха и опрометью понесся куда-то вперед, приминая хрупкие стебли травы.

Я бежал так быстро, что почти не касался ногами земли. Возможно, именно поэтому мне удавалось не увязнуть. Кажется, я что-то кричал. По щекам текли слезы, а тело то и дело сводила судорога – оно уже предчувствовало, как будет корчиться в холодной глотке болота. Уж чего-чего, а воображения у меня всегда было в избытке.

Наконец я споткнулся, упал вниз лицом и ощутил, как под моим животом медленно открывается голодный рот трясины. Мне показалось, что я стремительно погружаюсь в топкое липкое месиво грязи, а потом сей факт, как, впрочем, и все прочие обстоятельства, утратил актуальность: я потерял сознание. Все-таки иногда небеса бывают милосердны.

Когда я пришел в себя, я лежал на спине и дрожал от холода. Было темно. Мокрая одежда облепила мое тело – описать не могу, как это было неприятно. Я инстинктивно свернулся клубочком. Теплее не стало, зато я почему-то почувствовал себя спокойнее.

Потом я понял, что на меня кто-то смотрит из темноты. Несколько лет жизни в Ехо сделали мое зрение почти таким же острым, как у коренных угуландцев. Я вполне могу различить в темноте все, что требуется. Так что я осторожно поднял голову и огляделся.

Сначала я никого не увидел, но потом понял, что в нескольких метрах от меня сидит большая птица. Думаю, я не заметил ее сразу только потому, что ожидал увидеть нечто антропоморфное. Глаза птицы сияли теплым золотистым светом, как окна маленького лесного домика.

Я вдруг понял, что эта ночная птица – мой самый лучший друг под этим небом. «Она прилетела, чтобы не дать мне умереть», – почему-то подумал я.

– Спасибо, что ты пришла, птица, – тихо, чтобы не вспугнуть ее, сказал я. – Без тебя мне было бы страшно, а с тобой как-то спокойнее.

– Разумеется, со мной спокойнее, – невозмутимо подтвердила птица.

Я рассмеялся от неожиданности – ну конечно же, это был буривух! А ведь круглые сияющие глаза птицы сразу показались мне похожими на совиные.

– Откуда ты взялся, милый? – спросил я. – Я-то думал, буривухи не живут в Гугланде.

– Буривухи действительно не живут в Гугланде, – подтвердила птица. – Только не «милый», а «милая», если уж на то пошло.

– Так ты девочка? – я снова рассмеялся. – Значит, ты – не буривух, а буривушка!

Возможность говорить с птицей сделала меня абсолютно счастливым, несмотря на мокрую одежду, отсутствие амобилера, позднюю ночь и многие мили непроходимых болот, в самое сердце которых как-то занесло меня, дурака.

– Первый раз в жизни вижу тебя таким беспомощным, – сказала птица. – Знаешь, а мне даже нравится. Что-то в этом есть.

– А разве ты видишь меня не впервые? – удивился я. – Что, ты прилетела за мной из Большого Архива? А откуда вы узнали?..

Но птица не дала мне договорить.

– Я вижу тебя далеко не первый раз в жизни, это так. Но я прилетела не из Большого Архива. И кроме того, я не совсем птица.

– А кто?

– Хочешь сказать, в этом прекрасном Мире есть великое множество женщин, готовых прилететь с края земли, чтобы вытащить тебя из болота? – насмешливо спросила птица. – Между прочим, добраться сюда из Арвароха очень трудно – даже во сне.

– Из Арвароха? – тупо повторил я. А потом чуть снова не грохнулся в обморок, потому что понял, кто сидит рядом со мной.

– Меламори, – наконец сказал я. – Ты превратилась в буривуха и прилетела ко мне. А это значит, что я окончательно сошел с ума. Никогда не думал, что мне так повезет с галлюцинациями!

– Ну, вряд ли я – галлюцинация, – возразила птица. И поспешно добавила: – Ты не думай, я не всегда такая! Просто я подружилась с буривухами Арвароха. Помнишь, почти год назад говорила тебе, что собираюсь их навестить? Так и сделала. Заявилась в поселение старых буривухов и нахально сказала: «А вот и я!» Почему-то я им очень понравилась, и мне велели остаться. Знаешь, они почти совсем не похожи на тех буривухов, которые живут у нас в Большом Архиве. То есть с виду – такие же толстые птички, да, но взглядом убить могут, если захотят! Я и вообразить не могла, чем закончится мой визит вежливости. Я больше не возвращалась в замок Алотхо, потому что они сказали… Ладно, это неважно! Просто мне пришлось остаться в поселении старых буривухов. И они научили меня таким странным вещам – сама до сих пор не могу к этому привыкнуть.

– Например, превращаться в птицу?

– Вообще-то я еще не умею по-настоящему превращаться в птицу. Только во сне, – вздохнула она. – Мне снится, что я буривух, представляешь? И не просто снится. Буривуха, в которого я превращаюсь во сне, могут видеть и другие люди, вот что самое удивительное! Вот и сейчас ты меня видишь, мы разговариваем, а настоящая Меламори в это время спит на мягкой подстилке из перьев. Представляешь, мне пришлось поселиться в гнезде! Правда, оно очень большое, уютное и расположено совсем низко над землей, но все равно это обыкновенное птичье гнездо. Знала бы моя бедная мамочка!

Я невольно рассмеялся, вообразив, с каким лицом вельможная леди Атисса Блимм будет выслушивать новость о том, что ее единственная наследница ночует в птичьем гнезде. А потом спросил:

– А ты сейчас можешь превратиться в леди Меламори?

– Не знаю. Вряд ли. Для того чтобы снова стать человеком, мне надо проснуться. А если я проснусь, то окажусь там, где заснула, правда? И тогда ты останешься один, и болота снова возьмут власть над тобой. Тут тебе даже Меч Короля Мёнина не поможет: он сам не слишком-то ладил с болотами, а в юности чуть было не погиб в болотах Ландаланда. Я читала, что Мёнин влип там, в точности как ты здесь. И ему на помощь пришел не какой-нибудь великий колдун, а обыкновенный человек, его слуга. Болота могут легко одолеть одинокого путника, но почему-то пасуют перед хорошей компанией. Ты хоть помнишь, что они тебя почти убили?

– Кто – они?

– Болота. Болота Гугланда живые. Впрочем, все болота вполне живые, и не только болота… Гугландские топи решили поохотиться на тебя, и у них это неплохо получилось. Тебе ведь даже не пришло в голову, что ты можешь шарахнуть по ближайшей кочке своим Смертным шаром и приказать, чтобы это безобразие немедленно прекратилось, правда?

– Правда, – сокрушенно признал я. – А что, у меня могло получиться?

– Разумеется, ты же Вершитель. Но духи болот заставили тебя забыть о собственном могуществе. Хорошо, что я успела вовремя. Ты уже был готов добровольно захлебнуться в ближайшей луже.

– Что ж, так мне и надо! – горько усмехнулся я. – Если уж решил, что имею право приговаривать других людей к смерти, следовало ожидать, что тут же появятся желающие зачитать и мой смертный приговор.

– Да, ты был ужасно неосторожен, – согласилась птица. – Я очень испугалась, когда увидела во сне твои скитания по болотам и поняла, что происходит. Я так хотела тебе помочь, что мне наконец-то удалось улететь за пределы Арвароха. А ведь мои учителя, буривухи, говорили, что это – самое трудное. Арварох – жадный материк, он цепко держит своих обитателей. Даже во сне нам редко удается попадать в другие места, а уж в таком сне, как у меня… Знаешь, я ужасна рада, что спасла тебе жизнь. Вообще-то с первого дня нашего знакомства я мечтала именно о чем-то в таком роде.

– Очень мило с твоей стороны, – улыбнулся я. – А ведь считается, что это храбрые рыцари мечтают спасти прекрасных дам из пасти какого-нибудь дурацкого дракона, а не наоборот.

– Мало ли что считается, – пренебрежительно фыркнула она. – Мои буривухи непременно сказали бы: «Люди так хотят хоть чем-то отличаться от прочих живых существ, что все время говорят глупости, поскольку, кроме людей, на это никто не способен».

– Здорово! – рассмеялся я. – А они действительно так говорили?

– Не помню. Просто я очень хорошо усвоила их логику, так что могу быстро сконструировать классический афоризм арварохских буривухов на любую заданную тему… Знаешь, Макс, на твоем месте я бы непременно попробовала немного поколдовать и обзавестись какой-нибудь теплой одеждой. Ты мокрый, а сейчас зима. Ты же подцепишь вульгарную простуду, сэр Вершитель.

– Из тебя получилась такая мудрая птица, – улыбнулся я.

Потом зарылся руками в сырую траву и как следует сосредоточился. Через несколько минут я стал счастливым обладателем красного клетчатого пледа: мои потаенные желания всегда были сильнее осознанной необходимости, а в настоящий момент я мечтал не о какой-то абстрактной теплой одежде, а именно о старом уютном пледе.

Я проворно скинул с себя мокрую Мантию Смерти, потом принялся за скабу. Птица с явным интересом наблюдала за этой процедурой. Я почувствовал, что краснею, чего со мной уже давно не случалось.

– Отвернись, – смущенно попросил я. – Кажется, я тебя стесняюсь.

– Стесняешься? – удивилась она. – С каких это пор?

– С тех пор, как ты стала птицей. Я не привык скакать голышом перед малознакомыми буривухами. И потом, ты же спишь. Не хочу, чтобы тебе лишний раз снились голые мужчины.

– Между прочим, мне вообще никогда не снятся голые мужчины, – гордо возразила она. – В Мире полным-полно снов поинтереснее. Ладно уж, могу и отвернуться, если тебе так хочется.

Я быстро разделся, закутался в плед, понял, что мне так хорошо, как еще никогда не было, и тихонько рассмеялся по поводу давешнего приступа стыдливости.

Птица поняла, что на меня уже можно смотреть, и подошла поближе. Я снова рассмеялся, глядя на нее: у буривухов очень забавная манера передвигаться по земле, и леди Меламори не стала исключением из этого правила.

– Зато я умею летать, – обиженно сказала она, сразу же поняв причину моего веселья.

– Научишь? – спросил я.

– Может быть, – задумчиво ответила она. – Хотя как же я тебя научу, если я живу в Арварохе, а ты – здесь?

– А ты прилетай, – предложил я. – Или приезжай. Или, если хочешь, я сам за тобой приеду. А еще лучше – проснись сегодня здесь, а не там.

– Думаешь, у меня получится? – с сомнением спросила она.

– У тебя все получится, если захочешь, – легкомысленно пообещал я. Протянул руку и осторожно погладил мягкие перышки птицы. – Из тебя получился очень хороший буривух. Наверное, самый лучший буривух на свете. Но если бы здесь оказалась настоящая леди Меламори… Знаешь, за такое чудо ничего не жалко!

Птица подошла еще ближе. Несколько минут она молчала, ловко подставляя пушистую голову под мою ладонь. Потом нерешительно сказала:

– Но если у меня не получится проснуться здесь, ты останешься один в этих болотах, Макс! Ночью они еще опаснее, чем днем. Может быть, лучше не рисковать?

– Лучше, – согласился я. – Не рисковать – это всегда лучше. Но мы все равно рискнем, правда?

– Правда, – согласилась она. – Знаешь, все бы ничего, но мне не хватает рук. Надо бы тебя обнять, а крыльями не получается. Только теперь твоя очередь отворачиваться. Если ты будешь смотреть, у меня точно ничего не получится.

– Я могу не просто отвернуться, а спрятаться, – объявил я, подтягивая колени к подбородку и накрываясь пледом с головой. – Вот теперь можешь творить свои чудеса: меня уже нет.

Время шло. Через несколько минут мне стало не до смеха. Снаружи не доносилось ни звука. Я с ужасом понял, что чудо вполне могло не состояться. Меламори, наверное, только что проснулась в своем дурацком птичьем гнезде на другом краю Мира, мое замечательное наваждение рассеялось, и я остался один.

Я снова запаниковал, но никак не мог решиться выбраться из-под одеяла и посмотреть, что происходит. У меня все еще оставалась надежда на чудо, и я чертовски боялся ему помешать. Я чувствовал себя так, словно внезапно обнаружил, что катаюсь на качелях, установленных на краю крыши какого-нибудь небоскреба, и уже раскачался так, что остановиться невозможно. Оставалось только обеими руками держаться за грудь, чтобы не дать ополоумевшим сердцам выскочить наружу.

А потом я вдруг успокоился. Это случилось так внезапно, словно внутри меня произошел военный переворот, в результате которого к власти пришел совсем другой парень, куда более хладнокровный, заранее уверенный, что все будет так, как он захочет, без всякой там режиссуры свыше.

Этот нахал и храбрец снисходительно посмеялся над моими давешними опасениями, решительно откинул в сторону край одеяла и с улыбкой уставился на свою старинную подружку. Меламори уже была здесь, но она не проснулась, как мы предполагали, а сладко спала, свернувшись клубочком прямо на мокрой траве. За время разлуки она успела хорошенько надругаться над своей внешностью: роскошные волосы были безжалостно отрезаны – судя по всему, первым же попавшимся под руку арварохским мечом из плавника рыбы Рухас. Тонкая, почти прозрачная, длинная рубаха, которая была единственным предметом ее гардероба, наводила на мысль, что на далеком Арварохе сейчас самый разгар жаркого лета.

Я сказал себе, что налюбоваться еще успею, а сейчас мою чудесную гостью нужно согреть, чем скорее, тем лучше.

– Это кто еще подцепит вульгарную простуду? – шепнул я, увлекая ее под свой плед.

– Не буди меня, – проворчала Меламори. – Такой сон хороший…

Она осеклась, открыла глаза – они больше не были серыми, как прежде, а сияли янтарно-желтым светом, в точности как у буривухов, – и изумленно уставилась на меня.

– Я и есть этот самый хороший сон, да? – улыбнулся я.

– Да уж, – ошеломленно прошептала она. – Откуда ты взялся, Макс?

– Как это – откуда? Из твоего сна, откуда же еще? Между прочим, когда-то давно тебе не раз удавалось заснуть дома, а потом просыпаться рядом со мной. Только тогда ты здорово испугалась, помнишь?

– Не столько испугалась, сколько разозлилась, – смущенно сказала она. Потом мечтательно улыбнулась, словно воспоминание о нашем диком скандале было лучшим в ее жизни, и гордо добавила: – Да, я тогда ужасно разозлилась и решила, что тебе нужно хорошенько врезать, чтобы неповадно было.

– Но сейчас ты не будешь драться, правда?

– Не буду, – великодушно согласилась она. – Подожди, Макс, ты хочешь сказать, что ты – не во сне, а на самом деле?

А потом она уткнулась холодным носом в мою шею и разревелась. Я бы и сам с удовольствием к ней присоединился, если бы у меня получилось. Но сейчас я мог только зачарованно смотреть на темный пух коротко остриженных волос на ее затылке и осторожно прикасаться ладонями к ее плечам. Плечи были самые настоящие – теплые, гладкие, загорелые. И вообще вся Меламори, от макушки до пят, была настоящая. Нормальная живая женщина из костей, мяса и кожи. И это было так здорово, что голова шла кругом.

В нашем распоряжении оказалась почти целая вечность. Мы остались на той самой мокрой кочке, где мне посчастливилось вернуться к жизни, поскольку не знали, куда нам следует идти. Да и не хотели мы никуда идти, если честно.

Мы почти не обращали внимания на тусклый солнечный свет, сменивший темноту ночи, которая, впрочем, снова окутала нас спустя какое-то время. К счастью, в моем распоряжении была Щель между Мирами, откуда я по мере надобности извлекал горячие напитки и теплые вещи. Как ни крути, а на одних поцелуях мы бы долго не продержались: зима есть зима, а уж застрять зимой на болоте – то еще удовольствие.

Меламори почти ничего не помнила о своих похождениях в облике буривуха – ни как ей удалось меня найти, ни каким образом она умудрилась вытащить меня из трясины, – вообще никаких подробностей. Когда я расспрашивал ее, она начинала нервно посмеиваться, а ее глаза становились пугающе пустыми, так что я быстро оставил эти попытки: нам и без того было о чем говорить.

Иногда она засыпала, благо мои колени вполне соответствовали ее представлениям о подходящей подушке, а я растерянно озирался по сторонам в поисках того, кому можно было бы сказать спасибо за такой невероятный подарок. Я-то давным-давно научился жить с мыслью, что растрепанная головка леди Меламори никогда не окажется на моих коленях. Вернее, мы оба научились с этим жить – и она, и я. Наизусть вызубрили так толком и не доказанную теорему сэра Джуффина Халли, которая гласит, что у хорошей дружбы есть свои преимущества перед страстью, – тем и довольствовались. Учились обходиться без сентиментальных воспоминаний, ревности и надежды, заботливо помогали друг другу смириться со смутной, потаенной нежностью, которая не мешала нам быть счастливыми рядом с другими людьми – ну, скажем так, почти не мешала… И вот как оно вдруг повернулось.

Я так и не обнаружил официальной делегации представителей высших сил, командированных в гугландские болота специально для того, чтобы выслушать мою благодарность. Поэтому все мои многочисленные «спасибо» достались небу над нашими головами. В глубине души я до сих пор по-детски уверен, что все «высшие силы» обитают где-то там, наверху.

На рассвете – кажется, это был уже третий рассвет, который мы с Меламори встретили вместе, – откуда-то из густых зарослей болотной травы появился маленький (он явно не доставал мне до пояса) коренастый человечек. Он был укутан в меховой плащ с капюшоном, из-под капюшона блестели сердитые зеленоватые глаза.

– Ты и есть Тайный сыщик Макс? – хмуро осведомился он у меня.

– Во всяком случае я знаком с целой кучей людей, которые совершенно уверены, что я – он и есть. Так что, опираясь на мнение осведомленного большинства, я могу с некоторой долей уверенности предположить, что вы пришли по адресу, – от удивления я стал непомерно многословен.

– Эк закрутил! – неодобрительно отозвался сердитый гном. – Сам-то хоть понял, что сказал?.. Ладно, пошли. Тебя ищут.

– Кто меня ищет? Нумминорих?

Только в этот момент я осознал нечеловеческие масштабы собственного свинства и был потрясен до глубины души.

– Не знаю я никакого Минориха, – буркнул гном. – Стал бы я из-за него по болотам бегать. Тебя ищет сам старый Тумата Бонти – вот кто!

– Ну, если сам Тумата Бонти – тогда конечно, какой разговор, – рассмеялся я.

– Это кто, Макс? – настороженно спросила Меламори. – И кто такой этот Тумата Бонти, если уж на то пошло?

– Понятия не имею, – признался я. – Но, как я понимаю, этот сердитый малыш собирается вывести нас из болота – что нам, собственно говоря, и требуется.

– Не так уж тут плохо, ты не находишь? – усмехнулась она.

– Тут просто великолепно. Но мы вполне можем позволить себе продолжение в более комфортных декорациях. Лично мне ужасно хочется залезть в горячую ванну, а потом – в настоящую человеческую постель, под теплое одеяло.

– Я всегда подозревала, что ты не способен оценить по-настоящему романтические обстоятельства, – вздохнула моя прекрасная леди, величественно кутаясь в плед – он вполне заменял теплое лоохи. Я сделал то же самое.

– Ну что ты. В глубине души я законченный романтик, просто очень грязный, – объяснил я. – Еще дюжина дней такой замечательной жизни, и на мне начали бы расти грибы. Ты любишь мужчин, на которых растут грибы?

– Пока не знаю, – задумчиво сказала Меламори. – Надо бы, конечно, попробовать.

– Идемте скорее, – гном начинал сердиться. – Делать мне нечего – слушать, вашу болтовню. И откуда взялась баба? Мне сказали, что ты один.

– Сам ты баба, – буркнул я. – И вообще, не твое это дело, сэр ворчун! Может быть, это моя тень – как тебе такая идея?

– Это еще кто чья тень! – грозно сказала Меламори. – Ишь, разбежался.

– Ладно, тогда я буду твоей тенью, – миролюбиво согласился я. – Между прочим, со мной по-прежнему очень легко договориться, разве ты не заметила?

– Я еще ничего не успела заметить, – улыбнулась она. – Я же все время пялилась на тебя и ждала, когда ты засияешь лиловым пламенем и растаешь в воздухе, а я проснусь. И буду реветь до следующего заката.

– Ничего в таком роде не произойдет, – пообещал я. – Я, конечно, на многое способен, но сиять лиловым пламенем и исчезать – это уж как-то слишком.

– Так вы идете? – рявкнул гном.

– Идем, идем, – сказал я. – Не сердись, дяденька.

– Вот так-то лучше, – удовлетворенно кивнул гном. Похоже, ему действительно пришлось по вкусу мое обращение.

Вскоре нам стало не до разговоров. Гном оказался на редкость шустрым ходоком, так что мы с Меламори едва за ним поспевали. Впрочем, она-то была в отличной спортивной форме, а вот я выдохся очень быстро. Примерно через полчаса ко мне пришло легендарное второе дыхание, еще минут через десять – третье… После того как ко мне пришло двадцать девятое дыхание, мои внутренние ресурсы исчерпались окончательно, так что последние несколько минут я уже не шел, а волок куда-то вперед свое тело, совершенно неприспособленное к столь продолжительному кроссу по пересеченной местности.

Это издевательство закончилось совершенно неожиданно. Внезапно я обнаружил, что зыбкая почва под ногами стала твердой, высокая белесая болотная трава сменилась рыжеватой щетиной жесткого лесного мха, и нас обступили толстые, позеленевшие от вечной сырости стволы деревьев. За деревьями блестел корпус моего амобилера и алело зимнее лоохи Нумминориха.

Нам навстречу устремился белоснежный вихрь – Друппи успел здорово соскучиться! Не добежав до нас несколько метров, он затормозил и изумленно уставился на Меламори. Некоторое время пес нерешительно переводил взгляд с меня на нее, пытаясь понять, чей нос следует облизывать в первую очередь. Поразмыслив, он решил начать с Меламори. Друппи всегда отличался галантностью.

– Ну вот и ваш сэр Макс в целости и сохранности, да еще и с барышней, а вы переживали, – произнес чей-то незнакомый голос.

На куче сухих листьев позади Нумминориха сидел совершенно седой старик, сморщенный, как сушеная слива. Его пышные белоснежные усы свисали почти до земли.

– Я вам не барышня, – хмуро сказала Меламори.

Я улыбнулся, потому что узнал высокомерные интонации старой доброй леди Меламори. Не так уж она изменилась, оказывается. Но она тут же рассмеялась, повернулась ко мне и комично развела руками.

– Это называется – добро пожаловать домой! В Арварохе я была такая важная персона, сама от себя шарахалась. А здесь опять «барышня»… Защити мою честь, сэр Макс, будь так любезен. А то я вспомню все, чему меня научили в Арварохе. Буду полдня грызть землю, чтобы прийти в священную ярость, а потом еще дюжину дней – методично убивать всех, кто под руку подвернется. Как тебе такая перспектива?

– Страсти какие, – уважительно сказал я. – Ладно, давай ее сюда, твою честь, – пусть пока побудет у меня. А когда доберемся до Ехо, положу ее в сейф – самая надежная защита.

Меламори тихонько засмеялась, а к Нумминориху наконец вернулся дар речи.

– Макс, где ты был? – строго спросил он.

– Только постарайся не превратиться в мою мамочку, ладно? – попросил я. – Интонацию ты уже освоил, сейчас, того гляди, начнешь обрастать бюстом и прической. Берегись!

– Тебе смешно, – сердито сказал Нумминорих. – Знаешь, как я испугался?

– Могу себе представить, – покаянно вздохнул я. – Свинство с моей стороны, конечно. По-хорошему, убить меня мало. Но почему ты просто не прислал мне зов? Я-то, положим, обезумел, забыл, что ты меня ждешь и волнуешься. Если честно, я вообще ни разу не вспомнил, что в этом Мире есть какие-то другие люди. Даже с Джуффином не связывался. Но ты же мог просто прислать мне зов, и все.

– Не мог, – возразил он. – Я много раз пытался это сделать, но у меня ничего не получалось. Можно было подумать, что тебя вообще нет в этом Мире и никогда не было. Поэтому я так испугался.

– Это все болота, – меланхолично заметил усатый старик. – Они любят такое устраивать. Человек, который заплутал на болотах, еще жив, а близкие не могут послать ему зов – так, словно бы он уже давно умер. Ну, все хорошо, что хорошо кончается. Я рад, что у вас все в порядке. А теперь я, с вашего позволения, откланяюсь. Я старый человек, и мне вредно подолгу сидеть на сырой земле. Пошли, Коппи. Проводишь меня по старой дружбе?

Сердитый гном энергично закивал.

– Может быть, мы вас подвезем? – предложил Нумминорих. – Вы же не собираетесь идти пешком до самого Авалати?

– Не собираюсь, – кивнул старик. – Но трястись в вашей телеге мне тоже не хочется. Не беспокойся, мальчик, Коппи проведет меня Тайным Путем Гномов, а такая прогулка, пожалуй, пойдет мне на пользу. Прощайте, господа. И извините, что я назвал вас барышней, леди. Я не хотел вас обидеть.

– А я не обиделась, – смущенно сказала Меламори. – Просто у меня есть дурацкая привычка защищаться даже тогда, когда на меня никто не нападает.

– Ничего, милая, в вашем возрасте еще все поправимо, – добродушно утешил ее старик.

Потом он исчез, так внезапно, словно его вовсе никогда не было. Маленький человечек в меховом плаще тоже исчез. Я растерянно покрутил головой.

– Кто это был, Нумминорих?

– Это был сэр Тумата Бонти, шериф Авалати. В последнее время на моем пути то и дело попадаются удивительные существа, но этот старик – нечто особенное… А может быть, ты сначала познакомишь меня со своей спутницей?

– Да уж, светскими манерами я никогда не отличался, – улыбнулся я. – Кстати, эта леди просто создана для того, чтобы пополнить коллекцию удивительных существ, то и дело возникающих на твоем пути. Леди Меламори Блимм, Мастер Преследования Затаившихся и Бегущих. Заслуженные ветераны Тайного Сыска возвращаются в строй, что может быть лучше? Меламори, этот замечательный парень – сэр Нумминорих Кута, наш штатный нюхач и самый настоящий гений. Можешь себе представить, он уже научился гонять на амобилере так же лихо, как мы с тобой. До сих пор я был уверен, что в этом прекрасном Мире всего двое таких безумцев. А теперь нас трое.

– Да, это хорошая новость, – уважительно согласилась Меламори.

Она опустила глаза, критически оглядела клетчатый плед, ниспадающий с ее плеч, и смущенно рассмеялась.

– Ничего, что я в таком виде, сэр Нумминорих? Не нужно думать, что это моя обычная манера одеваться. Просто я легла спать в Арварохе, а потом проснулась на какой-то жуткой кочке в самом центре гугландского болота, и сэр Макс был так любезен, что отдал мне свое старое одеяло. Ему показалось, что элегантная простота этого наряда как нельзя лучше соответствует ситуации.

– Вы замечательно выглядите, леди Меламори, – соврал галантный Нумминорих. – Впрочем, в амобилере лежат наши дорожные сумки. Там полно чистых сухих лоохи. Если ваш костюм вам уже приелся, вы вполне можете переодеться.

– Нет уж! – решительно возразил я. – Такие грязные существа, как мы с этой леди, не имеют права даже прикасаться к хорошим вещам. Сначала мы доберемся до ближайшего населенного пункта и отмокнем в какой-нибудь ванне.

– Вообще-то мне ужасно хочется потерпеть до Ехо и заявиться в таком виде в родительский дом, – мечтательно сказала Меламори. – Увидеть, как мой отец впервые в жизни теряет сознание, – что может быть лучше!.. Но столько я, пожалуй, не продержусь. Разве что до ближайшего населенного пункта.

Потом она свернулась калачиком на заднем сиденье амобилера, запустила пальцы в мохнатый загривок Друппи и уснула прежде, чем мы отправились в путь.

– Садись за рычаг, ладно? – попросил я Нумминориха. – Возница из меня сейчас тот еще. Я не спал трое суток или еще больше… А кстати, сколько меня не было?

– Мы с тобой расстались на рассвете три дня назад, все правильно… Ох, Макс, я проклинал все на свете! Тысячу раз сказал себе, что был обязан отправиться с тобой, несмотря на все твои дурацкие приказы… Ну, ты сам, наверное, знаешь, как бывает в подобных случаях.

– Знаю. Моему свинству есть только одно оправдание: это было совершенно мистическое свинство. Я и сам не знаю, как меня угораздило застрять в этом грешном болоте. И уж тем более не понимаю, как мне удалось ни разу не вспомнить, что где-то есть Мир, в котором живут другие люди, и эти самые люди ужасно беспокоятся по поводу моего отсутствия. Если честно, у меня пока нет никаких разумных объяснений этого прискорбного феномена.

– До задницы мне твои объяснения, – отмахнулся он. – Главное, что ты все-таки нашелся. – Нумминорих немного замялся и шепотом спросил: – А эта леди – она-то откуда взялась?

– Меламори сказала тебе чистую правду. Она действительно легла спать на земле Арвароха, а проснулась на мокрой кочке рядом со мной. Во всяком случае, эти факты не вызывают сомнения. Все остальное относится к области смутных догадок, которые я сейчас и сформулировать-то толком не смогу. Может быть, когда-нибудь потом, когда я стану старым и мудрым…

– Ладно, я подожду, – великодушно согласился Нумминорих.

– Лучше расскажи мне, как вы меня нашли, – попросил я, откидываясь на мягкую спинку сиденья. – И что это за замечательный дедушка – шериф Авалати? Что мне сейчас требуется, так это хорошая сказка на ночь.

– Сделаем, – кивнул Нумминорих. – Будет тебе сказка. Что касается этого, как ты выражаешься, «дедушки»… Когда пошли вторые сутки твоего отсутствия, я понял, что рехнусь, если срочно что-нибудь не предприму. Я отправил зов сэру Джуффину. Он сказал, нам очень повезло, что я нахожусь именно в Авалати, а не где-то еще. Велел мне немедленно отправиться к старому шерифу Бонти и попросить его о помощи. Сэр Джуффин утверждал, что он очень могущественный человек. Можешь себе представить мое разочарование, когда я разыскал дом шерифа. Он показался мне не просто пустым, а вовсе необитаемым! Я обыскал дом и наконец добрался до чердака, где и обнаружил этого старика, который мирно дремал в гамаке. Я будил его часа полтора, честное слово!

– Сразу видно могущественного человека, – фыркнул я.

– Да, но тогда мне было не до смеха, – вздохнул Нумминорих. – Потом этот тип все-таки проснулся и заявил, что у него есть твердый жизненный принцип: не заниматься делами до завтрака. И еще один принцип, не менее твердый: всегда готовить завтрак собственноручно. Я был готов завыть, но он послал меня во двор за дровами, и я пошел. А что мне оставалось делать? Потом сэр Бонти чуть ли не час разводил огонь. Я настойчиво предлагал ему свое огниво, но он сказал, что в его возрасте нельзя есть что попало. Дескать, его завтрак должен быть приготовлен на «живом огне», а «живой огонь» так просто не зажжешь. Наконец он справился с огнем и начал варить какую-то жуткую черную кашу. Старик утверждал, что она очень полезна для его потрепанной временем телесной оболочки, но мне и смотреть-то было страшно на этот деликатес. На приготовление каши ушло часа два, а уж мне они показались настоящей вечностью. Ел он тоже ужасно медленно, зато съел полный горшок своего диетического месива. И только после этого ритуала шериф соизволил меня выслушать. Я сказал ему, что ты поехал куда-то на болота и пропал. Он важно покивал и заметил, что это совершенно нормально. Дескать, на этих грешных болотах то и дело кто-нибудь пропадает. Я был готов начать биться головой о стенку, но тут сэр Бонти внезапно улыбнулся и велел мне отвезти его туда, куда он скажет. Мы полдня колесили по лесу. Наконец он выбрал эту поляну, вылез из амобилера, тихонько свистнул несколько раз – знаешь, такая странная мелодия: вроде простенькая, а запомнить невозможно! – сел на кучу сухих листьев, закурил трубку и сказал, что теперь надо просто ждать: рано или поздно что-нибудь случится. К тому моменту я уже совсем потерял голову, но он меня как-то успокоил. Просто посмотрел на меня, и я перестал нервничать, представляешь?

– Представляю, – сонно согласился я. – И что было дальше? Откуда взялся этот сердитый гном?

– Из леса, – объяснил Нумминорих. – И не он один. Примерно через час на поляне начали появляться визитеры. Сначала пришли какие-то подозрительные типы, увешенные рогатками бабум старинной конструкции. Думаю, это были местные разбойники. Они о чем-то пошептались со стариком, и он их отпустил. Потом стали приходить разные звери, сэр Бонти их гладил, кормил какой-то ерундой, которую доставал из карманов, и тоже отпускал. А потом пришли гномы, целая дюжина. Я глазам своим не верил. До сих пор я думал, что гномы жили на земле Соединенного Королевства когда-то в древности, а потом куда-то подевались. А оказалось, никуда они не подевались. Просто прятаться стали лучше, что ли?.. С гномами старик шептался довольно долго. Потом они ушли, и шериф сказал, что теперь мы, дескать, можем по-настоящему расслабиться, поскольку гномы за безнадежные дела не берутся. И уж если они что-то начинают, непременно доводят до конца. Потом старик устроился поудобнее на куче листьев и заснул, а я залез в амобилер и тоже задремал… Да, был еще один забавный эпизод. Я проснулся от лая Друппи и чуть ума не лишился: на поляну пришло несколько деревьев. Видел бы ты, как они передвигались: медленно, опираясь на корни. Это было так жутко! Но тут проснулся сэр Тумата Бонти. Он подошел к деревьям, что-то им сказал, погладил их по стволам – в точности как ты гладишь своих кошек, – кажется, деревья тоже были готовы замурлыкать. Потом они ушли, а старик опять заснул. Я сидел как на иголках, все время ждал, кто еще к нам заявится. Но никого больше не было. А на рассвете вернулся этот гном, и с ним пришли вы.

– Гляди-ка, какой крутой дед этот сэр Тумата Бонти! – уважительно сказал я. – Знаешь, я уже засыпаю… Ты пошлешь зов Джуффину, ладно? Скажи ему, что все в порядке, и я свяжусь с ним, как только проснусь.

– А я уже успел послать ему зов, – успокоил меня Нумминорих. – Как только увидел, что вы идете. Сэр Джуффин велел мне сделать это сразу же, чтобы ему не пришлось сидеть как на иголках лишнюю дюжину секунд.

– Сидеть как на иголках – надо же! Так мило с его стороны, – вздохнул я. – Вообще-то, существует легенда, которая гласит, что сэру Джуффину Халли вообще все по фигу, в том числе и наличие моего драгоценного тела в мире живых. Не могу сказать, что я в нее когда-нибудь по-настоящему верил, но любое наглядное опровержение этой романтической теоремы доставляет мне извращенное удовольствие. Будь другом, сэр Нумминорих, пошли ему зов, и перескажи мою последнюю фразу слово в слово!

После этого я наконец отрубился – как выяснилось, на фантастически долгий срок. Я спал до самого Богни, а туда мы добирались чуть ли не целые сутки, поскольку Нумминориху пришлось полдня ждать парома на переправе.

Мои героические спутники каким-то образом умудрились закинуть меня на заднее сиденье. Они утверждали, что сие действо совершалось под сладкую музыку моих страшных ругательств. Пока Меламори и Нумминорих в лицах пересказывали мне подробности этого выдающегося события, я понял, что за время моего отсутствия в мире бодрствующих людей они успели крепко подружиться. Впрочем, это я мог предсказать с самого начала, не посещая дюжину квалифицированных гадалок.

В Богни мы задержались на пару часов, чтобы помыться, переодеться и сменить свой ужасающий вездеход на нормальный амобилер. Да и хороший завтрак в крошечном трактирчике со странным названием «Сияющий нос» оказался событием, ради которого вполне стоило родиться на свет.

Меламори наконец-то рассталась с измятым клетчатым пледом и переоделась в одно из моих туланских лоохи. Я окончательно уяснил, что на эту прекрасную леди совершенно невозможно смотреть без сладкой дрожи в коленках – вот уж не думал, что мне еще когда-нибудь доведется испытать типовой набор головокружительных ощущений, доступных только очень молодым и по уши влюбленным идиотам.

После завтрака Нумминорих заявил, что теперь заднее сиденье по праву принадлежит ему. Возражения нашлись только у Друппи, которому всегда казалось, что валяться на мягком сиденье гораздо приятнее, чем под ним. Но бедняге поневоле пришлось согласиться с нашим решением – просто потому, что нас было трое, а он один – типичные издержки демократии.

В общем, Нумминорих наконец-то приступил к просмотру сновидений, скопившихся за время его продолжительного бодрствования, а мы с Меламори нерешительно переглянулись.

– Хочешь сесть за рычаг или покататься? – спросил я.

– Не знаю. Пожалуй, все-таки покататься. Только ты будешь гнать так быстро, как умеешь, ладно? Как в ту ночь, когда мы ехали из Магахонского леса.

– Быстро – это запросто, – улыбнулся я. – Но «как в ту ночь» у нас все равно не получится. Сегодня утром все может быть только как сегодня утром. Да оно и к лучшему.

– Твоя правда, – согласилась она. И восхищенно умолкла: я как раз вырулил на загородную дорогу и разогнался так, что колеса от земли отрывались.

Примерно через полчаса Меламори осторожно прикоснулась к моему плечу.

– Макс, – тихо спросила она, – а ты можешь сделать так, чтобы никто из нас не умер – ни ты, ни я?

– В смысле – вообще никогда? – уточнил я. – Боюсь, пока нет. Вот Магистр Нанка Ёк был крупным специалистом в этом вопросе, но с моей легкой руки он навсегда покинул наш прекрасный Мир… Впрочем, я могу попробовать его навестить. Может быть, он будет так любезен, что примет меня хотя бы в подготовительную группу при своей школе.

– Да нет, я имею в виду – хотя бы в ближайшее время, – сказала Меламори. – Все так замечательно, и мне совсем не хочется умирать. Мне вообще никогда этого не хотелось, но сейчас – особенно.

– А с какой это стати ты должна умирать, да еще и в ближайшее время? – удивился я. – Что за ерун… – я осекся на полуслове, потому что до меня наконец-то дошло.

Ну разумеется. Когда-то, четыре бесконечно долгих года назад, мы с Меламори встретились в Квартале Свиданий. А люди, встретившиеся в Квартале Свиданий, должны заранее смириться с мыслью, что в их распоряжении всего одна ночь. Считается, что безумцы, рискнувшие продлить это удовольствие, обречены – по крайней мере, один из них.

Собственно говоря, именно по этой причине Меламори сломя голову удрала из моей спальни на рассвете, а потом мы оба прошли через настоящий ад, пока нам не удалось с грехом пополам убедить себя, что у хорошей дружбы действительно есть некоторые преимущества перед страстью. Честно говоря, я даже не вспомнил об этом, когда удивительная птица, прилетевшая выручать меня в самое сердце гугландских топей, превратилась в настоящую живую женщину.

– Я забыл, – виновато сказал я. – А ты… Выходит, ты все время об этом помнила?

– Не знаю. Вообще-то, после того как я проснулась рядом с тобой, почему-то была совершенно уверена, что больше ничего не имеет значения. Мне казалось, что мы оба только сейчас появились под этим восхитительным небом и никакого прошлого у нас вообще не было. Но теперь я выспалась, переоделась, поняла, что все происходит на самом деле, подумала… А когда начинаешь думать, в голову лезут всякие мрачные глупости. Нет, я все равно ни о чем не жалею – хотя бы потому, что это бессмысленно! – но мне очень не хочется, чтобы кто-то из нас умер. И я подумала – а вдруг ты можешь сделать так, чтобы с нами все было в порядке?

Я не знал, что ей ответить. Пришлось обратиться к самому надежному источнику информации – мудрому, равнодушному существу, которое обитает в темной глубине каждого из нас и знает абсолютно все, но предпочитает помалкивать. А если и говорит, то таким тихим шепотом, что приходится заставить себя надолго заткнуться, чтобы разобрать невнятное бормотание этого таинственного советчика.

Когда я обернулся к Меламори, я уже знал ответ.

– Все в порядке. Мне даже делать ничего не придется. Считай, что этой грешной встречи в Квартале Свиданий никогда не было. Иногда прошлое тает, как следы на снегу. Этих смешных ребят, которые встретились в Квартале Свиданий, уже давно нет. Так что судьба собьется с ног, разыскивая их.

– А кто тогда мы? – спросила Меламори.

– Понятия не имею. Какая-то странная птица, прилетевшая с Арвароха, и вконец свихнувшийся Вершитель. Сладкая парочка, ничего не скажешь.

– Твоя правда, – с облегчением рассмеялась она. – Такие ребята просто не могли забрести в Квартал Свиданий. Что им там делать? – Меламори удивленно покачала головой и задумчиво добавила: – Слушай, так получается, что нам не обязательно… Я имею в виду – останавливаться на достигнутом?

– Не только не обязательно. Это просто непозволительно, – подтвердил я. – Да и кто ж тебе теперь даст остановиться?

Она тут же уткнулась ледяным носиком и теплыми губами в мою шею – скорее обещание, чем настоящая ласка. И правильно, тому, кто твердо вознамерился жить долго и счастливо, не следует отвлекать возницу амобилера, летящего по узкой загородной дороге. У меня и без того голова кругом шла.

Мои воспоминания о финале поездки окутаны таким количеством густого сладкого тумана, что я даже не решаюсь их ворошить. Обыкновенному живому человеку просто не бывает настолько хорошо. Но мне тем не менее было. Чем дальше – тем лучше, страшно даже.

Когда я остановил амобилер напротив Дома у Моста, ночь как раз начинала подумывать об отступлении. Мои спутники сладко спали. Нумминорих, как настоящий джентльмен, уступил заднее сиденье нашей спутнице, но у него обнаружился настоящий талант клевать носом в сидячем положении. Я хотел было их растормошить, но потом передумал – зачем? Нет ничего лучше, чем несколько лишних минут здорового сна на свежем воздухе.

К тому же я подозревал, что у сэра Джуффина Халли имеется несколько не слишком ласковых слов, предназначенных исключительно для моих ушей, и будет лучше, если я услышу их прямо сейчас. Я и так откладывал этот неприятный разговор, сколько мог. Всю дорогу с шефом общался Нумминорих, а я старательно передавал многочисленные приветы и с замирающим сердцем ждал, когда Джуффин окончательно рассердится и сам пришлет мне зов. Но этого так и не случилось.

Я толкнул тяжелую дверь служебного входа и с удивлением понял, что ее тихий скрип в точности воспроизвел какую-то танцевальную мелодию, смутно знакомую мне с детства. Я еще немного подергал дверь, но мелодия не повторилась. Дверь вообще наотрез отказывалась скрипеть.

– Ты же сам знаешь, что ничего нельзя вернуть, – усмехнулся Джуффин. Он стоял в холле и наблюдал за моими манипуляциями с дверью. – Это относится не только к событиям, которые кажутся тебе важными, но и к таким пустякам, как дверной скрип.

– Вернуть, может быть, и нельзя. Но иногда оно возвращается само, – возразил я.

– Ну, разве что само, – рассеянно согласился шеф. – Ну что, мы так и будем стоять на пороге?

– Как скажете, – улыбнулся я. – Вы – господин Почтеннейший Начальник, вам виднее.

– Ну если я начальник, тогда пойдем в кабинет, – предложил Джуффин. – Надеюсь, твои спутники не замерзнут.

– Они – ребята закаленные. К тому же я пока не хочу, чтобы они просыпались. А значит, так оно и будет.

– Вот как? – Джуффин удивленно приподнял брови. – Ладно. Выходит, мне придется привыкать к мысли, что ты уже кое-что понял.

– Вряд ли я действительно хоть что-то понял, – честно признался я, закрывая за собой дверь. – Просто мету что попало и иногда попадаю в точку.

– А иногда – задницей в трясину, – насмешливо подхватил Джуффин. – Везучий ты, однако. Наворотить столько глупостей за какие-то несчастные сутки и остаться в живых. Вот это, я понимаю, выдающееся достижение!

– А все, что я наворотил за те грешные сутки, – глупости? – удрученно спросил я.

– Все. Или почти все. Что касается Ордена Долгого Пути – мне нравится, что их больше нет в нашем прекрасном Мире. Все-таки они стали слишком чужими. Не думаю, что мы смогли бы ужиться. Но с чего ты взял, что имеешь право использовать свою бывшую родину как кладовую, куда можно сваливать все опасные игрушки, которым не находится места в твоей нынешней жизни?

– Ну надо же им было куда-то переселиться, – я пожал плечами. – А окраина Берлина – такое хорошее место…

– Как бы там ни было, а твоя выходка здорово пошатнула равновесие Мира, в котором ты родился, сэр Макс, – заметил шеф. – И теперь тебе придется жить с мыслью, что рано или поздно тебя призовут к ответу.

– И что со мной будет? – испуганно спросил я.

– Не знаю, – равнодушно ответил Джуффин. – Когда «оно» с тобой «будет», сам увидишь. Надеюсь, когда-нибудь мне доведется услышать конец этой истории в твоем собственном исполнении… Так, пошли дальше. Ты можешь мне внятно объяснить, с какой стати тебе приспичило убивать беднягу Андагуму?

– Внятно – не могу. Разве что невнятно, – буркнул я.

Теоретически я, вероятно, должен был испытывать вину за эпизод с казнью коменданта Нунды. Но я упорно продолжал считать, что поступил абсолютно правильно, – не знаю уж почему.

– Это нормально, мальчик, – с неожиданным сочувствием сказал Джуффин. – Ты поступил в полном соответствии со своей природой. Так уже не раз было. Ты – Вершитель, а у вашего брата нет ни малейшего трепета перед чудом человеческой жизни. И потом, тебе было легче убить этого беднягу коменданта, чем заставить себя смириться с мыслью, что в восхитительном чужом Мире, умело сотканном из прочной паутины твоих собственных грез, время от времени встречаются такие сволочи.

– Точно! – удивленно согласился я. – Я сам лучше не объяснил бы.

– Куда тебе. Ладно уж… Я, собственно, хотел спросить еще вот что: с чего это ты всю дорогу не решался со мною побеседовать? Неужели откладывал разговор, поскольку предполагал, что он будет неприятным? Честно говоря, мне казалось, что у нас с тобой несколько иные отношения. Ты время от времени делаешь глупости, я выражаю тебе свое глубочайшее восхищение по этому поводу, и все довольны. Ты перепутал меня с генералом Бубутой и решил, что на твою голову обрушатся все проклятия Вселенной, – так, что ли?

– Мне уже стыдно, – вздохнул я. – Вы не поверите, Джуффин, но именно чего-то в этом роде я и ожидал.

– Ну-ну… – шеф комично поднял брови, потом махнул рукой и рассмеялся. – И что мне теперь с тобой делать? В Холоми тебя посадить за вопиющее нарушение Кодекса Хрембера – так, что ли? По закону вроде бы положено.

– Ой, а можно не прямо сейчас? – смущенно попросил я. – Вообще-то…

– Догадываюсь, – улыбнулся Джуффин. – У тебя совсем другие планы на остаток этой ночи.

– У меня совсем другие планы на остаток этой жизни, – возразил я.

– И об этом я тоже догадываюсь. Ладно уж, твое счастье, что ты успел подружиться с Магистром Нуфлином. Насколько я знаю, он не собирается призывать тебя к своим ногам, чтобы грозно осведомиться, куда ты подевал государственного преступника Капука Андагуму.

– По-моему, кто-кто, а уж Магистр Нуфлин должен быть чрезвычайно доволен. В конце концов, я похоронил в гугландских трясинах не самую светлую страницу новейшей истории Соединенного Королевства.

– Есть такое дело, – рассеянно подтвердил Джуффин. Он немного помолчал и неожиданно добавил: – Ох, Макс, трудно мне с тобой!

– Почему? – виновато спросил я.

– Да вот, жрешь ты много, – совершенно серьезно заявил шеф. – А так все в порядке.

Я с облегчением рассмеялся, Джуффин улыбнулся краешком рта и полез в письменный стол. Некоторое время сосредоточенно там рылся и наконец извлек из верхнего ящика толстую тетрадь в ветхом матерчатом переплете.

– Держи.

Он положил тетрадь на стол передо мной. Я осторожно прикоснулся к обложке и тут же отдернул руку – тетрадка была горячей, словно несколько часов пролежала на солнцепеке.

– Что это? – нерешительно спросил я.

– Это Дневник Короля Мёнина, – в голосе Джуффина явственно ощущалась некоторая неуверенность. – Вообще-то, доподлинно известно, что Король Мёнин никогда не вел дневник. Только собирался завести, да руки не доходили.

– Совсем как у меня, – невольно улыбнулся я.

– Ну вот. Тем не менее, несколько дней назад этот грешный дневник обнаружился под моей собственной подушкой. Жутковатая вещица, я полагаю.

– Почему?

– Потому что все наследство Мёнина состоит исключительно из жутковатых вещиц, – вздохнул Джуффин. – Я открыл его на первой странице и обнаружил, что он предназначается тебе. Можешь себе представить, там даже соответствующая дарственная надпись имеется.

Я открыл тетрадь и с изумлением посмотрел на шефа.

– Здесь нет никакой дарственной надписи.

– Неужели ты думал, что содержимое этой тетради является чем-то постоянным? – насмешливо спросил Джуффин.

Я пожал плечами.

– Попробуй прочитать вслух то, что там написано, – попросил шеф. – Не уверен, что мне следует совать свой длинный нос в дела двух безумных Вершителей, но…

– Конечно, вам интересно, – кивнул я. – Я бы на вашем месте уже умер от любопытства.

Я опустил глаза и прочитал несколько неровных строчек, торопливо выведенных выцветшими чернилами: «Если человеческая жизнь представляет собой результат заговора могущественных приматов против Духа, остается только надеяться, что существует и заговор против приматов – может быть, это заговор Вершителей?»

– Какой заговор? – изумленно спросил я. – И откуда вашему Мёнину было известно слово «приматы»? Сколько живу в этом Мире, ни разу не слышал, чтобы кто-нибудь так выражался! Выходит, в юности он таскал из Щели между Мирами труды Чарльза Дарвина – так, что ли?

– Тебе виднее, какой заговор и какие приматы, – устало сказал Джуффин. – Думаю, что сомнительное содержание этой тетради всякий раз излагается теми словами, которые понятны очередному читателю. С магическими книгами так часто бывает. Ладно, дальше читай без моего участия. Еще немного, и я, пожалуй, грохнусь в обморок, чего со мной еще никогда в жизни не случалось.

– Если бы здесь был сэр Шурф, он бы непременно прочел вам короткую, но емкую лекцию о том, что не следует пренебрегать возможностью получить новый опыт, – улыбнулся я, поднимаясь со стула. – Джуффин, это ничего, если я начну медленно растворяться в предрассветном тумане? Мне нужно доставить домой Нумминориха и еще…

– Можешь не подбирать выражения, – усмехнулся шеф. – Я знаю, что тебя ждет прекрасная леди. Имей в виду, я очень рад, что наша Меламори вернулась, да еще и таким чудесным образом. Только умоляю тебя: не вздумай вообразить себя нормальным человеком с удавшейся личной жизнью, сэр Макс! Ваша встреча в сердце гугландских болот и все, что за этим последовало, – такие же следы на снегу, как и события, оставшиеся в прошлом. Можешь считать, что с тех пор вы просто успели переобуться и теперь ваши следы расчерчены немного другими узорами.

– Вообще-то мне сейчас ужасно хочется вообразить себя этим самым «нормальным человеком», – признался я. – Но все равно ничего не выйдет.

– Надеюсь, что так. И возьми с собой эту тетрадь, – напомнил Джуффин. – Я понимаю, что тебе не очень хочется принимать этот подарок. Но Дневник Мёнина уже появился в твоей жизни, поэтому его нельзя просто убрать обратно в мой стол.

– Мне действительно немного не по себе, – признался я, осторожно пряча никогда не существовавший Дневник Короля Мёнина в бездонный карман своей Мантии Смерти. – Она такая горячая, эта тетрадка…

– А мне показалось, что она холодная, словно ее хранили на льду, – усмехнулся Джуффин. – Ладно уж, иди, развози по домам своих подопечных. Хорошего тебе утра, Макс.

Мое утро действительно было хорошим. Наверное, оно по праву могло считаться самым лучшим утром в моей жизни, потому что леди Меламори любезно согласилась досмотреть свои удивительные сны, положив голову на мою подушку.

Разумеется, сам я уснуть так и не смог. Ворочался с боку на бок, то и дело поправлял одеяло на загорелых плечах своей чудесной гостьи, восхищенно пялился на мягкие очертания ее профиля – словом, вел себя именно так, как полагается по законам жанра.

Часа через три мне немного надоело затаив дыхание прислушиваться к суматошному перестуку собственных сердец. Я легкомысленно решил, что Дневник Короля Мёнина – не самый худший способ отвлечься от этих неземных переживаний. Кое-как дотянулся до разбросанной по полу одежды и извлек тетрадку из кармана.

На сей раз на первой странице не обнаружилось глубокомысленных рассуждений о «заговоре приматов». Да и текст, к моему полному изумлению, был не рукописным, а печатным. Я немного поморгал, наваждение тем не менее не рассеялось. «Никогда не знаешь, где тебе повезет» – гласила первая фраза.

«А ведь это могло бы стать неплохим началом моей собственной истории», – удивленно подумал я, переворачивая страницу.

Болтливый мертвец

Вместо предисловия

Месяца три назад я уже написал длинное-длинное предисловие к этой книжке.

В вышеупомянутом эпохальном труде я многословно объяснял, с какой стати мне приспичило вернуться в Ехо, и, доверчиво ухватившись за руку читателя, бормотал всякие трогательные глупости – дескать, как я этому рад. Потом я пал столь низко, что пустился излагать «краткое содержание предыдущих серий», пояснял, «кто есть кто», и вообще вел себя как самый настоящий писатель, которому очень хочется уговорить читателя купить (и непременно полюбить) продолжение его затянувшейся эпопеи. Хорошее такое получилось предисловие, страницы на три, а то и на все четыре десятым кеглем, – если честно, я уже не помню, сколько было страниц, а проверить невозможно, поскольку только что я стер его на фиг. Оно было отвратительно, как и любая другая попытка объясниться (читай: «оправдаться»). Впрочем, я ничего не имею против предисловий как таковых, поэтому, изничтожив старое, я тут же принялся строчить новое.

Шла по деревенской улице маленькая серая курочка.

Шла себе, шла, дурочка рассеянная, и вдруг на нее наехал невесть откуда взявшийся асфальтовый каток.

Свидетели происшествия думают: «Ну все, хана курочке» – и грустят, как положено в таких случаях, заодно прикидывая, можно ли будет зажарить ее хладный труп или от неосторожной курочки вообще ничего не осталось, кроме жалкой кучки перьев.

Тем временем каток едет дальше, а курочка как ни в чем не бывало поднимается на ноги, отряхивается и задумчиво говорит себе под нос: «Ничего себе! И что же за яйцо такое я теперь снесу?!»

Этот нелепый седобородый анекдот нравится мне гораздо больше, чем мое длинное, подробное, наивное, ныне покойное предисловие, поскольку является единственным и неповторимым ответом на недоуменный вопрос, который не раз возникал у всех, кто так или иначе влип в эту эпопею с моими книжками, и в первую очередь у меня самого: какое может быть продолжение после «Власти несбывшегося»?

Одним словом, вот вам омлет из четырех «яиц» сразу – гулять так гулять.

Тайна Клуба Дубовых Листьев

– Смотрите-ка, желудь! – изумленно сказал я, опускаясь на корточки.

Сам не знаю, как умудрился его заметить. Просто взгляд вдруг зацепился за оливково-желтое пятнышко на светлых камешках мозаичной мостовой. Моя Мантия Смерти подметала тротуар улицы Медных Горшков, но я не обращал на это никакого внимания. Поднял свою находку с земли, покрутил в руках и торжественно резюмировал:

– Точно, самый настоящий желудь. Такое ни с чем не перепутаешь.

– А что, это какая-то твоя примета? – заинтересовался Джуффин. – Или ты на досуге занялся ботаникой, изучил курс для начальной школы и теперь удивляешься собственным успехам?

– При чем тут приметы? И тем более ботаника? – растерянно отозвался я. – Просто дуб, на котором растут желуди, – дерево с моей родины. Хотел бы я знать, откуда тут взялся этот желудь? Может быть, к нам в гости снова пожаловал кто-то из моих соотечественников? Надеюсь, он не окажется сексуальным маньяком-убийцей, как это было в прошлый раз, а то за державу обидно.

Джуффин укоризненно покачал головой.

– Хочешь сказать, ты ни разу не замечал, что в Ехо полным-полно дубов? Очень на тебя похоже. Ты не слишком расстроишься, если узнаешь, что на улице Старых Монеток, например, растут два великолепных дуба? Один как раз неподалеку от твоей первой квартиры. Какой ты, однако, наблюдательный, сэр Тайный сыщик, с ума сойти можно.

– В этом Мире есть дубы? – Я никак не мог ему поверить. – А вы меня часом не разыгрываете?

– Грешные Магистры, без тебя моя жизнь была бы такой скучной, – вздохнул Джуффин. – Их тут до фига, возлюбленных твоих дубов, радость моя! Не веришь – прогуляйся как-нибудь по городу с открытыми глазами, просто для разнообразия. Между прочим, в Ехо даже есть Клуб Дубовых Листьев – место, где собираются бывшие Старшие Магистры разных мелких Орденов, которые умудрились не слишком рассориться с Орденом Семилистника в Смутные Времена. И вообще, пошли обедать, ладно? Если ты еще немного потопчешься на месте, выяснится, что нам уже пора возвращаться в Дом у Моста.

– Это вам, может быть, пора, – заметил я. – А мне пока никуда не пора, поскольку до заката еще несколько часов. Так что сейчас я составляю вам компанию исключительно по доброте душевной. И еще потому, что я – подхалим, карьерист, подлиза и мечу в ваши любимчики.

– Сколько пороков в одном-единственном живом существе – вот это, я понимаю, совершенство, – обрадовался шеф. – Смотри, вот возьму и напишу официальный приказ, обязывающий тебя стать порядочным человеком до конца года, будешь знать.

– Пишите, – вздохнул я. – Дурное дело – нехитрое.

Тем не менее обедать мы все-таки пошли. Грех срывать такое мероприятие. Желудь я сунул в карман Мантии Смерти – столь веское доказательство своего непроходимого идиотизма лучше всегда иметь при себе, чтобы не слишком умиляться возможностям собственного могучего интеллекта.

– Так что вы говорили насчет клубов? – спросил я Джуффина, устроившись за нашим любимым столиком в «Обжоре Бунбе».

Не то чтобы мне действительно было так уж интересно, но меню у нас уже забрали, и хищный профиль шефа с преувеличенным интересом обратился к закрытому окну, выходящему в пустой двор, густо засаженный мелкими бархатисто-черными цветами. Так что следовало спешно подыскивать новую тему для светской беседы.

– Насколько помню, ничего особенного я на сей счет не говорил, – пожал плечами Джуффин. – Ну да, это же один из многочисленных пробелов в твоем образовании! Моя вина, я тебя не просветил. Собственно говоря, тут и рассказывать особенно нечего. Наши клубы уже давно ничего выдающегося собой не представляют. Вот в старину…

– А что было в старину? – заинтересовался я.

– Чего только не было, – протянул шеф, недоверчиво разглядывая тонкие прозрачные лепешки из сушеного мяса в своей тарелке. – Что-то Жижинда сегодня не в ударе, – разочарованно констатировал он.

– Так вам и надо, – злорадно сказал я. – Может быть, теперь вы согласитесь ходить обедать к Мохи? Хоть иногда. Честное слово, я готов пожертвовать сном, вечерними прогулками с собакой и жалкими остатками своей личной жизни, чтобы самолично возить вас туда на амобилере. Пять минут, и мы на месте, вы же меня знаете.

– Знаю, – согласился Джуффин. – А потому заранее содрогаюсь… Да, говорят, за те годы, что я обедал в «Обжоре», Мохи стал готовить лучше, чем прежде, особенно блюда иноземной кухни. Впрочем, дадим Жижинде еще один шанс. Но если она и завтра пересушит угуландский шейг в духовке, мне придется расстаться с последней любимой привычкой… Да, так вот, о клубах. В старые времена порой случалось, что обыкновенный студенческий клуб превращался в могущественный Орден. Кстати, история Ордена Дырявой Чаши, в котором когда-то состоял наш сэр Шурф, тоже началась с дружеских вечеринок нескольких студентов Королевской Высокой Школы – в те незабываемые времена, когда она располагалась в Холоми. Магия магией, но после занятий ребята шлялись по трактирам, как нормальные молодые оболтусы. А чтобы было не так скучно пьянствовать, пили из кружек с выбитым дном, щеголяли своей лихостью перед обывателями. И однажды заметили, что любой напиток, выпитый из дырявой посуды, придает им совершенно особую силу. Между прочим, Орден-то давным-давно распущен, а клуб существует до сих пор. Теперь бывшие Магистры и послушники собираются вместе, чтобы вспомнить «старые добрые времена» и выпить бутылку-другую хорошего вина из своих знаменитых дырявых чашек. Ностальгия, знаешь ли.

– Или обыкновенный бытовой алкоголизм. И наш Шурф регулярно посещает эти почтенные собрания? – развеселился я. – А что, ему даже к лицу.

– Представь себе, сэр Шурф их не посещает. И не потому, что не хочет. Хотя, пожалуй, вряд ли он стал бы убивать свое драгоценное время таким образом. Но дело не в этом. Он ведь рассказывал тебе о своей бурной молодости?

Я кивнул, расплываясь в невольной улыбке. Ладно бы только рассказывал! Мне, хвала Магистрам, довелось наблюдать Безумного Рыбника во всей красе. Впрочем, мы с ним более-менее поладили.

– Ну вот, – Джуффин тоже улыбался до ушей, – из Ордена-то его официально так никто и не выгнал. Они даже гордились бесчинствами Безумного Рыбника – это здорово поднимало их авторитет, сам понимаешь. А вот из клуба его торжественно исключили, на первом же заседании после принятия Кодекса. Якобы за давние прегрешения. На самом-то деле ребята решили, что присутствие Тайного сыщика на их ностальгических пирушках будет несколько некстати.

– Могу их понять, – фыркнул я. – Не любит нас народ, как я погляжу!

– Хороши бы мы были, если бы он нас любил, – усмехнулся шеф. – Пусть вон Гурига любят. Он у нас король, ему народная любовь по статусу положена.

– А остальные клубы? – Теперь мне стало по-настоящему интересно. – Тоже остатки древних Орденов? А почему мы за ними не присматриваем?

– Во-первых, кто тебе сказал, что мы за ними не присматриваем? Просто до сих пор у тебя не было случая сунуть свой любопытный нос в некоторые ящики моего стола. Но, откровенно говоря, там и присматривать особенно не за кем. Большинство клубов объединяют бывших и нынешних студентов. Ну, есть еще парочка совсем уж элитарных объединений – например, все тот же Клуб Дубовых Листьев, почетное собрание остепенившихся благоразумных старых Магистров, настоящий бальзам на мое очерствевшее сердце! Или Королевский Клуб, куда входят все отставные придворные, вроде моего соседа Маклука – ты ведь его помнишь? Можешь себе представить, как они развлекаются. А что касается клубов, созданных из остатков разогнанных Орденов, там и следить особо не за кем: в Ехо же осталась одна мелочь. Ну и миролюбивые мудрецы, которым и без Запретной магии есть чем заняться. А наши потенциальные клиенты разбежались кто куда еще в конце войны, поскольку здесь, сам понимаешь, их не ждало ничего хорошего кроме почетных мест на Зеленом Кладбище Петтов да уютных камер в Холоми.

Я кивнул. Еще бы я не понимал – после стольких-то лет работы в Тайном Сыске. Если уж в Ехо и объявляется кто-нибудь из мятежных Магистров, то явно не для того, чтобы организовать здесь какой-нибудь клуб по интересам.

– Если тебя интересуют нынешние клубы, можешь расспросить ребят, – с набитым ртом заметил Джуффин. – Не нас с Кофой и не сэра Шурфа, а тех, кто помоложе. Насколько я знаю, в студенческие годы они все состояли в каких-то дурацких организациях и до сих пор время от времени заглядывают на ежегодные сборища – повидать старых приятелей, тряхнуть стариной.

– Ну да, поскольку собственная жизнь кажется им настолько длинной, что ее можно тратить на всякие пустяки, – ехидно вставил я. Потом все взвесил, вздохнул и честно признался: – Но знаете, я им немножко завидую.

– Могу тебя понять, – серьезно согласился шеф. – Мне самому иногда немного не хватает таких милых сентиментальных пустяков, вроде бессмысленной встречи старых приятелей, сопровождаемой невнятной, но захватывающей болтовней ни о чем.

– Таблетка от собственного могущества, с которым трудно смириться, да?

– Вот-вот, – кивнул Джуффин. – Но я, знаешь ли, всегда был противником всяких там снадобий. Организм должен справляться сам.

– Должен, – согласился я. – Это его работа, ничего не попишешь. Впрочем, Тайный Сыск – тоже вполне «клуб по интересам», так что я зря ною.

– Разве ты ноешь? – удивился Джуффин. – А я и не заметил.

Потом мы умолкли, поскольку мадам Жижинда поставила перед нами очередной горшочек со снедью, столь изумительной, что я понял: переманить шефа в какое-нибудь другое место мне еще долго не удастся.

Вечером того же дня я явился в Дом у Моста, не слишком старательно изобразил на своем лице скорбную сосредоточенность, плюхнулся в кресло Джуффина, аккуратно уложил ноги на его священный письменный стол и торжественно провозгласил, что все могут идти на фиг, поскольку я уже на месте. Одним словом, приступил к ночному дежурству. Ничего удивительного, это событие случается со мной чуть ли не каждый вечер. Как бы там ни было, а в свое время меня брали на работу специально для того, чтобы кабинет сэра Джуффина Халли не пустовал по ночам, а его личный буривух Куруш, твердо придерживающийся мнения, что люди – весьма забавные создания, не скучал в одиночестве.

Мое предложение «идти на фиг» было обращено почти в пустоту. Сэр Джуффин распрощался со мною еще на пороге и отбыл смотреть мультики на улицу Старых Монеток. Видеотека, которую я приволок в Ехо со своей «исторической родины», все еще способна нейтрализовать деловую активность нашего великолепного шефа. Мелифаро и Нумминорих куда-то благополучно подевались задолго до моего прихода, если не с самого утра. Ребята друг друга стоят. Я бы не удивился, если бы в один прекрасный день выяснилось, что эти двое покинули Дом у Моста ненадолго, по служебным делам, и вдруг совершенно случайно отправились в экспедицию в Арварох или, на худой конец, в Уандук. Сэр Луукфи Пэнц рванул домой, роняя на пол все предметы обстановки, находившиеся в радиусе сокрушительного действия его лоохи, еще час назад, как только румяная лысина солнца скрылась за горизонтом. На закате его подопечные буривухи из Большого Архива предпочитают отдыхать от утомительного человеческого общества.

Так что привилегия торжественно отбыть на фиг досталась сэру Шурфу Лонли-Локли, который счел своим гражданским долгом увести мою девушку. Взял за руку и увел, безапелляционно заявив, что ее рабочий день тоже закончился. Мои робкие возражения во внимание не принимались. Сэр Шурф смерил меня ледяным взглядом и снисходительно заметил: «Ты же пришел сюда работать, сэр Макс, разве не так?» Девушка, в свою очередь, совершенно не сопротивлялась – вот что обидно.

С тех пор как Меламори вернулась из Арвароха, Шурф чуть ли не каждый вечер таскает ее по забегаловкам Старого города и со свойственной ему педантичностью запихивает в даму моего сердца все сорта столичного мороженого. Но его жена может быть спокойна, Меламори интересует Шурфа исключительно в качестве источника информации об Арварохе, каковой по-прежнему остается самым таинственным и загадочным континентом этого Мира. Бескорыстная любовь к знаниям всегда была свойственна нашему Мастеру Пресекающему ненужные жизни. Меламори по секрету сообщила мне, что сэр Лонли-Локли даже конспектирует некоторые фрагменты ее выступлений. Меня это, признаться, совершенно не удивило.

Я остался один, если не считать Куруша. Впрочем, мудрая птица тут же нахохлилась и уснула, не перекинувшись со мной даже дюжиной словечек, так что у меня появилась возможность как следует поскучать – редкая роскошь.

Впрочем, поскучать мне толком не дали. Дверь кабинета почти незаметно дрогнула – не от стука, скорее уж от робкого прикосновения. Сначала я подумал, что это просто сквозняк. Но у «сквозняка» оказалось интеллигентное лицо, темно-синее лоохи и усталые глаза лейтенанта Городской полиции Апурры Блакки.

– Заходите, сосед, – приветливо сказал я. – У вас небось новости?

– Новости, – покорно согласился он. – Сэр Макс, я заранее прошу прощения. Давненько мне не приходилось донимать вас такими пустяками, но…

– Пустяки – это прекрасно, – заверил его я. – Было бы куда хуже, если бы вы пришли ко мне с чем-нибудь серьезным.

Лейтенант Апурра наконец-то прекратил топтаться на пороге и нерешительно приблизился к моему столу. Только теперь я увидел, что он пришел не один. В дверном проеме маячили трое здоровенных дядек в форменных лоохи Городской полиции. Вид у них был такой перепуганный – дальше некуда. Да и на ногах они стояли нетвердо, это сразу бросалось в глаза. Один предусмотрительно впился в дверной косяк, двое других старались сохранять равновесие, цепляясь за своего товарища.

– Это и есть ваши «пустяки»? – добродушно осведомился я. – А с чего это они так ослабли?

Потом я принюхался и брезгливо поморщился: от ребят разило «Джубатыкской пьянью». Даже на таком расстоянии перегар был почти непереносим.

– Эти господа умудрились нарушить все служебные инструкции одновременно, сэр Макс. Напиться во время дежурства, да еще и на летающем пузыре. В старые времена за такие штучки можно было не только вылететь со службы, но и в Нунду загреметь.

У лейтенанта был такой виноватый вид, словно он сам заставил подчиненных осквернить свои нежные организмы дешевыми спиртными напитками.

– Чего я действительно не понимаю – где они раздобыли такую пакость? – продолжил он. – Даже в «Джубатыкском фонтане» напитки куда качественнее.

– Так я же вам говорил, мне тетка из Гугланда прислала! – оживился один из полицейских. – А она жадная. Хорошего никогда в жизни не пришлет.

– Вот ведь человек! Понимает, что дрянь, а все равно в рот тянет, – почти восхищенно сказал мне лейтенант.

– Ох, какую только мерзость не пьют иногда люди, – ностальгически вздохнул я. – Особенно если она дармовая… Но зачем вы привели их ко мне, Апурра? Думаете, я никогда в жизни не видел пьяных полицейских? Так вы ошибаетесь, видел. И гораздо больше, чем мне хотелось бы. Или вы решили, что я помогу вам их напугать? Я, конечно, попробую, но у вашего начальника, генерала Бубуты, это получается гораздо лучше. Куда уж мне с моими Смертными шарами!.. Впрочем, ради вас можно и постараться.

Я набрал в легкие побольше воздуха и старательно, чуть не по слогам, продекламировал:

– Сейчас эти дерьмовые дерьмоглоты отправятся в ближайший сортир опохмеляться собственным дерьмом!

Лейтенант Апурра Блакки с сомнением покачал головой. Я и сам чувствовал, что получилось не очень. Мне явно недоставало феерического темперамента генерала Бубуты Боха и его глубоких познаний в области дефекации.

– Вообще-то, я привел их к вам не за этим, сэр Макс, – признался Апурра.

– Догадываюсь, – усмехнулся я. – Да уж, генералом полиции мне никогда не бывать! И это, в сущности, к лучшему. Но зачем вы их ко мне привели в таком случае? Чтобы я в них плюнул? По-моему, это будет перебор. Не в моих правилах убивать людей по столь пустяковому поводу. Хотя, если они подойдут поближе, есть шанс, что я не смогу держать себя в руках. Амбре действительно – хуже не бывает.

– Нет, сэр Макс, убивать их пока не нужно, – совершенно серьезно сказал лейтенант. – И даже ругать не нужно, с этим я и сам худо-бедно справляюсь. Хорош бы я был, если бы считал возможным тратить ваше время на вразумление таких болванов!

– Какая разница – на что? Так или иначе, оно все равно тратится, – глубокомысленно заметил я. – Так что там у вас случилось?

– Эти ребята действительно здорово перебрали, но не настолько, чтобы я мог оставить их слова вовсе без внимания, – нерешительно сказал лейтенант. – Опять же, я вынужден учесть тот факт, что они добровольно явились ко мне в столь непотребном виде, чтобы рассказать о чрезвычайном происшествии. А ведь вполне могли бы отсидеться до утра и хоть немного протрезветь.

– И что же стряслось, господа? – с любопытством спросил я. – Если вы просто увидели тысячеголового дракона в небе или Короля Мёнина верхом на Лойсо Пондохве, можете быть свободны. А вот если что-то не столь причудливое, я вас внимательно слушаю.

Один из полицейских тихонько икнул, потом из его горла вырвались и другие звуки, более-менее поддающиеся расшифровке.

– Дом летел.

– Что? – удивленно переспросил я. – Дом летел? Я вас правильно понял?

– Вы его правильно поняли, сэр Макс, – закивал лейтенант Апурра. – Ребята очень боялись к вам идти, так что вы уж их простите. Со мной они были более разговорчивы. Насколько я понял, они видели летающий дом. Дом летел куда-то в направлении Хурона, медленно и неторопливо.

– Какой дом? – Я окончательно растерялся. – Жилой?

– Похоже, жилой, – закивала несчастная жертва зеленого змия. – Там в окнах свет горел. Двухэтажный дом.

– Трехы-ы-ытажный, – поправил его коллега, с удвоенной силой впиваясь в спасительный дверной косяк. Кажется, несчастный был глубоко шокирован собственной смелостью.

– Ладно, допустим, – вздохнул я. – Это все?

– Кажется, все, – вздохнул лейтенант Апурра. – Ребята перепугались и отправились в Дом у Моста – каяться.

– Каяться – дело хорошее, – усмехнулся я. – Ладно, спасибо за информацию. Буду иметь в виду, что в Ехо появились летающие дома… По-моему – типичная белочка!

– Что? – переспросил лейтенант. – Какая «белочка»?

– Да так, ничего особенного. Просто беспробудное пьянство на дежурстве не способствует сохранению душевного здоровья. А хотите, я приведу их в порядок, Апурра? Небось некому вместо них парить над городом?

– Некому, – признал он. – Я уже думал, мне самому придется совершить небольшой рейд, а сие не есть правильно. Грех это – оставлять Управление полиции на всю ночь без дежурного офицера. А вам не трудно?

– Мне не трудно.

Я поднялся с кресла, подошел к полицейским. Бедняги смотрели на меня с таким неподдельным ужасом, что мне стало не по себе.

Я быстренько щелкнул по лбу каждого из троицы, в порядке живой очереди, особым образом складывая большой и средний пальцы правой руки – скорее потому, что это помогает сосредоточиться на задаче, чем из соображений практической необходимости. Этот фокус я освоил совсем недавно и теперь почти всерьез подумывал о том, что мог бы уйти с Королевской службы и открыть частный бизнес: маленький уютный вытрезвитель для избранной публики.

– Ну что, господа блюстители порядка, прояснилось в голове? – снисходительно спросил я. – Только не говорите, что было больно, все равно не поверю.

Протрезвевшие полицейские хлопали глазами, лейтенант Апурра заинтересованно наблюдал за происходящим. Вид у всех был вполне ошалевший.

– Получайте своих красавцев, – гордо сказал я. – Всего-то двадцать девятая ступень Черной магии, дешево и сердито. Правда, Кодекс Хрембера такие штучки запрещает, но в этом кабинете можно почти все, он наглухо изолирован от внешнего мира.

– И что, теперь я могу отправить их на дежурство? – с недоверием спросил лейтенант.

– Можете. Насколько я знаю, они даже похмельем не мучаются. Но я не могу дать вам никаких гарантий, что они не попробуют напиться снова. Люди – такие непредсказуемые существа… Впрочем, нет, вполне предсказуемые, и это еще хуже.

– Я им попробую! – грозно сказал Апурра. – Напробовались уже, на всю оставшуюся жизнь.

Потом мои пациенты отправились на свою половину Дома у Моста. На прощание лейтенант Апурра наградил меня взглядом, полным признательности.

Честно говоря, у меня создалось впечатление, что он привел ко мне свою нетрезвую гвардию специально для оздоровительного сеанса. Историю о летающем доме я решительно поместил в специальную папку с пометкой «полная чушь», в самом дальнем углу своей головы – чего только людям спьяну не примерещится.

Впрочем, я все-таки решил поделиться новостью с шефом. Не потому, что действительно полагал, будто Джуффина всерьез заинтересует история о летающем доме, а просто так, в качестве мелкой дружеской пакости, чтобы не дать ему наслаждаться жизнью.

«Над Ехо летают трехэтажные дома и пугают пьяных полицейских!» – сообщил я.

«Усраться можно, какие у тебя новости, – откликнулся он. И почти жалобно попросил: – Умоляю тебя, сэр Макс, оставь все свои новости при себе до утра, ладно? Надо же мне хоть иногда спать».

Безмолвная речь шефа звучала столь проникновенно, что меня даже совесть замучила. Мучила она меня минуты две кряду – почти рекорд.

Отмучившись, я с удовольствием уткнулся в позавчерашний выпуск «Суеты Ехо». Не могу сказать, что это было такое уж захватывающее чтение, но иногда мне нравится просто созерцать черные буквы на белой бумаге: сие незамысловатое зрелище меня успокаивает, как сытный обед в июльский полдень.

Газета довольно быстро закончилась, но под столом нашелся позапозавчерашний выпуск – ничем не хуже. С этим познавательным чтением я дотянул почти до рассвета.

– Копаешься в заплесневелых сплетнях? – снисходительно спросил сэр Кофа Йох.

Я и не заметил, когда он успел войти в кабинет, принять свой обычный облик, да еще и удобно устроиться в кресле напротив.

– Копаюсь, – покаялся я. – А вы пришли, чтобы предложить мне что-нибудь не оскверненное пенициллином?

Кофа удивленно поднял брови, и я пояснил:

– Я имею в виду, что ваши новости еще не успели заплесневеть.

– Еще бы! Мои новости такие горячие, что язык обжигают.

– Тогда выкладывайте. Если хотите, могу распахнуть рот от любопытства.

– Не стоит. Я уже много раз это видел и придерживаюсь мнения, что тебе не очень идет такое выражение лица, – усмехнулся Кофа. – Я и так верю, что тебе интересно. Давненько у нас ничего не происходило, правда?

– Правда. Оно и к лучшему, – вздохнул я. – Обожаю размеренную скучную жизнь. Поэтому и читаю только позавчерашние газеты.

– Да уж… Ладно, слушай. Ты знаешь улицу Пузырей?

– Знаю.

– Помнишь, там есть такой старый трехэтажный дом с остроконечной крышей, выкрашенный в жуткий ярко-оранжевый цвет?

– Помню, – невольно улыбнулся я. – Смешной домик! Кто-то мне рассказывал, что его владелец ежегодно приезжает в Ехо из своего поместья, чтобы убедиться, что фасад не забыли освежить еще одним слоем дешевой тарунской краски.

– Не «кто-то», а я сам и рассказывал. Епа Бобла и его оранжевый дом – это же одна из достопримечательностей столицы. Рад, что ты запомнил это архитектурное недоразумение. Так вот, около полуночи я решил прогуляться по улице Пузырей. И знаешь что? Там не было никакого оранжевого дома. На его месте стоял новенький двухэтажный особняк из зеленоватого лохрийского кирпича. Ты наверняка видел подобные, в последнее время в Новом городе таких домиков пруд пруди.

– Знаю, сам в таком жил, пока не перебрался в Мохнатый Дом. Так что, рыжика снесли? – огорчился я. – Зря, симпатичный был домик. Смешной.

– В том-то и дело, что никто его не сносил. Я сам удивился – когда успели? И зачем? В Старом городе дома без крайней нужды не сносят. Я не поленился зайти в «Червонную кружку» – это такая маленькая забегаловка в самом начале улицы Пузырей. Ты ее вряд ли знаешь, у них вывеску давным-давно украли какие-то собиратели древнего хлама, так что легче проскочить мимо, чем заметить дверь… Там я расспросил местных завсегдатаев. Никто не слышал, чтобы на улице Пузырей велось какое-то строительство. Признаться, на меня смотрели как на полного идиота. И не зря. Когда я вышел из «Червонной кружки», оранжевый домик Епы Боблы был на месте. А зеленый двухэтажный куда-то подевался. Кажется, никто, кроме меня, его вообще не заметил.

– Странно, – задумчиво сказал я. – Что-то неладное творится в Соединенном Королевстве с жилыми помещениями.

Если бы эту дурацкую историю мне рассказал кто-то другой, я бы непременно спросил, не померещилось ли ему часом. Но сэр Кофа Йох – такой специальный полезный дядя, которому никогда ничего не мерещится, с самого дня рождения. Он настолько трезвомыслящий человек, что даже на Темную Сторону его не затащишь – какие уж там галлюцинации.

– Вот именно, странно, – согласился Кофа. – Погоди, а почему ты употребляешь множественное число? Есть и другие истории про дома?

– По крайней мере, сегодня ночью лейтенант Апурра привел ко мне пьяных полицейских, которые видели некий летающий дом. Тоже, кстати, трехэтажный. Здорово, да?

– Здорово, – озадаченно согласился Кофа. – Смотри-ка, а я за всю ночь ничего об этом не слышал… Кстати, что касается дома Епы Боблы, это еще не вся история. Когда я увидел, что оранжевый дом на месте, я решил проверить, не балуется ли какой-нибудь шалун Запретной магией.

– Ну и как? – с любопытством спросил я.

– Восемьдесят четвертая ступень Черной магии! – торжественно провозгласил Кофа.

– Да, не хухры-мухры, – фыркнул я. – Можно подумать, что никакого Кодекса Хрембера больше не существует. А его часом не отменили потихоньку, пока я читал устаревшие новости?

– Не говори ерунду, Макс, – поморщился Кофа. – Без еще одной столетней гражданской войны – хорошо же ты себе это представляешь!

– Ну, тем лучше, – усмехнулся я. – Значит, мы по-прежнему будем получать королевское жалованье. Очень мило, я к нему уже как-то привык. А вы арестовали безобразника?

– Не все так просто, – вздохнул Кофа. – В доме никого не было. Можешь себе представить, какой-то умник творил свои заклятия, находясь на безопасном расстоянии от места действия. Это, между прочим, совершенно особое искусство. Даже в древности на такие чудеса были способны немногие.

– Значит, объявился какой-нибудь очередной гений, – печально заключил я. – Только гениев нам не хватало!.. Подождите, а почему, собственно, в доме никого не было? Это же жилой дом, верно? А значит, там должны быть хоть какие-нибудь жильцы – разве не так?

– Так, да не так, – Кофа пожал плечами. – Хозяин дома безвылазно сидит в своем поместье, в нескольких десятках миль от столицы. И он не настолько добрый человек, чтобы позволить своим домочадцам наслаждаться столичной жизнью в его отсутствие. Они вынуждены дружно вдыхать аромат навоза и вдумчиво окучивать какие-то кошмарные грядки.

– Любите вы деревенскую жизнь, как я погляжу.

– Обожаю, – невозмутимо согласился Кофа. – Не перебивай меня, ладно? Собственно, я хотел сказать, что в доме никто не живет. Только один раз в дюжину дней там собирается теплая компания. Но сегодня их там, по идее, быть не могло, поскольку последняя встреча Клуба Дубовых Листьев состоялась дня три назад, если я ничего не путаю.

– Клуб Дубовых Листьев? Вот это да! – восхитился я.

– Откуда столько счастья, Макс? – удивился Кофа. – Хочешь сказать, у тебя на них припасен какой-нибудь компромат? Странно. Они – ребята тихие и безвредные. Во всяком случае, последние полторы сотни лет.

– Да нет у меня на них никакого компромата, – отмахнулся я. – Просто я только сегодня днем узнал о существовании Клуба Дубовых Листьев, и вообще клубов как таковых.

– Только сегодня днем? Ну ты даешь, мальчик. Я всегда замечал, что ты живешь как во сне, но не настолько же!

– Выходит, настолько. Если уж на то пошло, я даже о существовании дубов узнал только сегодня. Нашел желудь.

– С чем тебя и поздравляю, – усмехнулся Кофа. – Сколько лет ты уже живешь в Ехо?

– Четыре года, наверное, – растерянно сказал я. – Или все-таки пять?.. А вы не помните?

– Ну-ну.

Кофа больше не смеялся, лишь задумчиво качал головой – дескать, вот какие чудеса, оказывается, бывают на свете! Я развел руками – уж какой есть, такой есть, что хотите, то и делайте.

Вообще-то, я не всегда был такой невменяемый, но, с тех пор как я оказался в Ехо, я с угрожающей последовательностью начал превращаться в рассеянного профессора из анекдотов. Пожалуй, мне давно следовало бы начать развиваться в каком-нибудь ином направлении.

– И что, вы так и не нашли безобразника? – наконец спросил я.

В общем, я уже и так понял, что никого Кофа не нашел. Уж на это моей проницательности худо-бедно хватило.

– Разумеется, нет, – мрачно кивнул он. – Стал бы я тут с тобой лясы точить! Если бы я его нашел, я бы вас непременно познакомил. Мне, знаешь ли, очень нравится твоя милая манера вести допрос. В помещение входит грозный сэр Макс, мрачно изрекает какую-нибудь глубокомысленную глупость, потом задумчиво выпивает несколько литров камры, а несчастный преступник тем временем торопливо рассказывает всем желающим свою поучительную биографию, пока в него не полетела ядовитая слюна, Смертные шары и прочие пакостные продукты жизнедеятельности твоего молодого организма. Всего-то хлопот – лужу под ним вытереть, когда это сомнительное удовольствие подойдет к концу.

– Ну, не настолько все страшно, – польщенно хмыкнул я.

– Настолько, настолько, можешь мне поверить, – вздохнул Кофа.

– Ну и что мы будем делать? – спросил я.

– Что-нибудь да будем. Вообще-то, я пока считаю эту проблему своей, но… Одним словом, пусть у тебя в голове тоже крутится вопрос, на который пока нет ответа. Мало ли что.

– Должно же там хоть что-то крутиться, – согласился я.

Если честно, я не оправдал его надежд. В голове у меня крутилась куча очаровательных глупостей, не имевших никакого отношения к его загадке. Глупости были все больше романтического свойства – весна действует на меня точно так же, как на большинство людей.

К тому же Куруш проснулся и потребовал орехов, так что мне пришлось вывернуть наизнанку все ящики письменного стола. Как только я покормил буривуха, меня настиг зов Меламори. Она объяснила, что, болтая со мной, ей легче пережить неприятный момент пробуждения. Признаться, столь изысканных комплиментов мне еще никогда в жизни не делали – неплохая компенсация за ее вчерашний побег в обнимку с сэром Лонли-Локли.

В результате утро я встретил блаженной улыбкой, рассеянно блуждающей по поверхности морды. Какие уж там размышления.

– Признавайся, душа моя, в каком клубе ты состоишь? – спросил я заспанного Мелифаро, как только он переступил порог моего кабинета с незамысловатым намерением поздороваться.

Он растерянно моргнул, потом мотнул головой – очевидно, пытался вспомнить заранее заготовленную дежурную утреннюю гадость, которая вылетела из его несчастной башки после моего идиотского вопроса.

– Проводишь анкетированный опрос по заказу Великого Магистра Нуфлина? – наконец осведомился он.

– Нет, решил написать еще одну «Энциклопедию Мира», – нашелся я. – Не все же твоему папочке огребать гонорары. И подумал, что начинать следует именно с подробного описания тебя. Сэр Манга почему-то не поделился с человечеством этой ценной информацией.

– Да, тут он промахнулся, – согласился Мелифаро. – Врожденная скромность – нехорошо публично хвастаться таким замечательным сыном, в то время как у некоторых невезучих людей рождается Магистры знают что. Взять хотя бы твоих несчастных родителей, в чье существование, впрочем, мало кто верит… Ладно, если тебе так интересно, у нас, в Королевской Высокой Школе, был Клуб Короедов.

– Как-как? – Я рассмеялся от неожиданности. Чего только не бывает!

– Клуб Короедов. А что тут такого? – удивился он.

– Все, дружище, вопросов больше не имею, – я удовлетворенно хрюкнул напоследок. – Знал бы, что ты столь неприхотлив, приглашал бы тебя в гости почаще. Ничего, в следующий раз буду знать, чем тебя угощать.

– Небось думаешь, мы просто тупо жрали кору? – возмутился Мелифаро. – Как бы не так! Мы над нею колдовали. В результате кора приобретала вкус самых изысканных блюд. И хватит ухмыляться, это высокое магическое искусство, поясняю для необразованных варваров.

– Можно, я не буду целовать твои сапоги в знак глубокого восхищения? – примирительно спросил я.

– Нельзя! – обрадовался Мелифаро. – Как же я буду ходить весь день – с нецелованными-то сапогами? У меня и без того жизнь тяжелая.

– Что так? – посочувствовал я.

– Третий день собираю по всему городу кельди. И конца этому удовольствию не видно. То есть какой-то конец виден, но это скорее трагический финал моей неудавшейся карьеры, чем завершение поисков.

– Какие такие «кельди»? – удивился я. – И на кой они тебе сдались, если уж на то пошло?

– Ой, Макс! – он взялся за голову. – Нельзя же быть таким необразованным.

– Можно, – жизнерадостно возразил я.

– Нельзя! – упрямо повторил он. – Во всяком случае, не с утра же.

– Так что такое «кельди»?

– Эльфийские деньги, горе мое. Всего лишь эльфийские деньги. Лесничий из Магахонского леса нашел полный сундук этого добра в какой-то лисьей норе. Везучий он мужик, этот Цвахта! А я – наоборот, невезучий.

– А, Цвахта Чиям! – обрадовался я. – Я же его знаю. Смешной дядя. Он был нашим проводником, когда мы с Меламори охотились на рыжего Джифу Саванху. Хотя это еще вопрос – кто кого куда провожал… Но я так и не понял, в чем состоит твоя проблема?

– Проблема не моя, а служебная. А состоит она в том, что на самом деле эльфийских денег не существует, – тяжко вздохнул Мелифаро. – Это чистой воды наваждение. Но очень хорошее наваждение. Они выглядят совершенно как настоящие, причем то и дело меняются: сейчас у тебя в руках новенькая корона, через час это уже куманская унция, а завтра поутру – медная горсть или чангайский зот. И это веселье будет продолжаться, пока ты не додумаешься бросить ее в Темный огонь – единственный способ покончить с эльфийскими штучками. А прежде чем сжечь, мне придется их разыскать. Шустрый Цвахта приехал в столицу кутить и умудрился истратить добрую половину своего грешного богатства, прежде чем один старый лавочник, искушенный в таких вещах, поднял тревогу. Теперь Цвахта утверждает, что был совершенно уверен, будто нашел самый обыкновенный человеческий клад. Дескать, ему и в голову не приходило… Разумеется, все понимают, что он врет, но что с него возьмешь? Каждый гражданин Соединенного Королевства имеет полное право найти клад и уж тем более его прокутить. И наоборот, никто из граждан Соединенного Королевства не обязан быть крупным специалистом по эльфийским хитростям. Одним словом, этот счастливчик, сэр Цвахта, любезно оставил мне список мест, куда он заходил. Разумеется, список неполный, поскольку парень погулял от души и, начиная с какого-то момента, мало что помнит. Потом парень сел в новенький амобилер, наверняка купленный на все те же грешные кельди, и удалился в свой Магахонский лес, сытый, довольный и полный решимости в ближайшее время найти еще парочку сундуков с эльфийскими деньгами. Готов спорить на что угодно, так он и сделает! А меня приговорили собирать эту дрянь, чтобы не расползалась по Соединенному Королевству. Теперь я с утра до ночи брожу по всем питейным заведениям и ювелирным лавкам Старого города и вынюхиваю эти клятые кельди.

– А они действительно пахнут? – осторожно уточнил я.

– Издеваешься, да? – несчастным голосом спросил Мелифаро. Потом, очевидно, понял, что не издеваюсь, и насмешливо добавил: – Где же это видано, чтобы эльфийские деньги пахли? Если бы кельди хоть чем-то пахли, это дело повесили бы на Нумминориха, и я был бы совершенно счастливым человеком.

– А как ты отличаешь их от нормальных денег? – полюбопытствовал я.

– Есть один способ. Долго рассказывать, показать проще. Хочешь – пошли со мной. Все веселее.

– Куда это вы собрались? – хмуро осведомился Джуффин.

Выражение лица шефа меня озадачило. Куда подевалась его обычная утренняя жизнерадостность? Если бы сэр Джуффин Халли был женат, я бы непременно подумал, что его утро началось с семейного скандала. Но поскольку шеф уже давно вдовец, мне оставалось только недоумевать – в какой Щели между Мирами он выцарапал существо, способное испортить его настроение?!

– А куда я могу собираться на рассвете, как не в трактир? – ухмыльнулся Мелифаро. – И, между прочим, не по своей воле, а согласно вашему высочайшему приказу.

– Кельди? – сочувственно спросил Джуффин.

– Они, проклятые.

– Ну-ну. Ладно, отправляйся в свой трактир, но один. Макс мне самому нужен. У меня тут буривух не накормлен, горожане не пуганы и вообще голова кругом. Заканчивай с этой скучной историей, и чем скорее, тем лучше. Думаю, после полудня для тебя найдется работа поинтереснее.

– Честно? – просиял Мелифаро.

– Ага. Но на твоем месте я бы так не радовался. Дело пахнет… Ох! Сэр Макс, чем, по твоему утверждению, обычно пахнут всякие дрянные дела?

– Керосином, – зевнул я.

– Вот, правильно, – кивнул Джуффин. И посетовал: – Все время забываю это замечательное слово!

– Сэр, я согласен пережить три Битвы за Кодекс, дюжину походов на Темную Сторону и две… нет, все-таки не две, максимум полторы эпидемии, если только меня избавят от необходимости собирать по городу этот эльфийский мусор, – вдохновенно сообщил Мелифаро.

– Обойдешься! – фыркнул шеф. – Просто теперь ты будешь собирать кельди в свободное от основной работы время. Считай, что у тебя появилось новое хобби.

– Я на себя руки наложу, – пообещал Мелифаро.

– Ну-ну-ну, – Джуффин покачал головой. – Не так уж много их осталось, этих грешных монеток.

– Ладно, уговорили, – вздохнула несчастная жертва рутинной работы. – Надеюсь, к обеду управлюсь.

– Я тоже на это надеюсь, – кивнул Джуффин. – В противном случае твое желание умереть не вызвало бы у меня столь бурного протеста. Я бы еще и помощь предложил.

– Жестокие нравы, – ехидно сказал Мелифаро уже с порога.

К этому времени выражение его лица уже вполне соответствовало оранжевому цвету лоохи, жизнерадостному, как ночной кошмар идиота.

– А как же, – горделиво отозвался шеф. – На том и стоим!

– Так что у вас… вернее, у нас – случилось? – озабоченно спросил я, когда мы остались одни.

– Великое событие, – ухмыльнулся Джуффин.

Шеф умолк, устроился поудобнее в своем кресле и вдруг неудержимо расхохотался.

– Ты не поверишь, Макс, – сквозь смех выговорил он, – но этой ночью кто-то помочился на крышу Иафаха.

– На резиденцию Ордена Семилистника, благостного и единственного? Какое прискорбное событие! – елейным тоном старого придворного залепетал я.

Потом до меня окончательно дошел смысл сказанного, и я изумленно уставился на шефа.

– Кто-то, говорите? Помочился? На Иафах?! Как это может быть?

– Понятия не имею. – Джуффин больше не смеялся, но все еще улыбался до ушей. – Однако факт остается фактом: кто-то помочился на Иафах. Сверху. Можно сказать, с неба. Причем не один человек и даже не четверо, а не меньше дюжины. А то и больше. В таком деле трудно быть точным, сам понимаешь. Сегодня на рассвете меня разбудил зов Магистра Нуфлина. Старик закатил форменную истерику. Вообще-то, его можно понять!

Шеф махнул рукой и снова расхохотался. Похоже, он был ужасно доволен.

– Сверху? – тупо переспросил я. – Ну, вот видите, я же вам давеча говорил: у нас дома над городом летают. А вы меня послали подальше. Впрочем, я и сам не очень-то поверил россказням этих хануриков, наших доблестных защитников правопорядка.

– Не поверил? – добродушно переспросил Джуффин. – Ты – полный кретин, сэр Макс. А я – и подавно. Даже слушать тебя не захотел.

– Будем подавать в отставку? – жизнерадостно спросил я.

– Не будем, – вздохнул Джуффин. – Все остальные еще хуже, поверь мне на слово.

– Ладно, как скажете… Да, кстати, о распоясавшейся недвижимости! Пару часов назад заходил Кофа. Так вот, у него тоже есть свеженькая история про дом. Про дом на улице Пузырей, который куда-то пропал, а потом снова появился. Думаю, он сам вам лучше расскажет.

– Не сомневаюсь, – усмехнулся шеф. – Ладно уж, не смотри на меня так жалобно. Хочешь спать, да?

– Хочу, – виновато признался я. – Я всегда хочу спать, вы же меня не первый год знаете.

– Ну и ступай себе, – неожиданно сказал он. – Нужен ты мне… Впрочем, нет, все-таки нужен. Но несколько часов разлуки я как-нибудь переживу. Знаешь, какая у меня сила воли?

– Правда? – Я расплылся в благодарной улыбке.

– Правда, правда. Но имей в виду, я отпускаю тебя именно спать. Никаких прогулок по городу, никаких частных расследований и уж тем более – никакой так называемой «личной жизни»! Мне приятно думать, что после обеда ты появишься в этом кабинете свежий и бодрый, а не с запавшими глазами, на полусогнутых ногах.

– Когда это я приходил на службу в таком виде?! – искренне возмутился я.

– В последний раз это чудесное событие случилось дня два назад. Ну, или три, – усмехнулся Джуффин. – Если честно, я не очень-то вникаю в загадочное расписание твоих свиданий.

– Я сам в него не очень-то вникаю, – улыбнулся я. – Да и нет у меня никакого расписания. Хорошего утра, сэр!

– Если тебя не будет здесь через три часа после полудня, я отправлюсь на половину Городской полиции и попрошу генерала Бубуту съездить за тобой лично, – пригрозил на прощание шеф. – Представляешь, как он будет орать у тебя под окнами?

– Вряд ли ему удастся меня разбудить, но отношения с соседями будут испорчены навсегда, – согласился я. – Пока несколько раз в год ко мне съезжались дикие кочевники и их рогатые менкалы обгладывали деревья в радиусе нескольких кварталов от Мохнатого Дома, соседи еще как-то терпели. Но генерал Бубута под моими окнами – это уже перебор!

Не могу сказать, что обещание Джуффина действительно меня напугало, но я очень быстро добрался до Мохнатого Дома и бегом рванул в свою спальню на втором этаже, пока судьба не решила, что меня следует держать в строгости.

Инспекция сновидений была произведена в таком же бешеном темпе. Я проснулся почти сразу после полудня, совершенно удовлетворенный результатами. У меня в запасе имелись целых два часа, которые я употребил на блаженное бултыхание в бассейнах, неторопливое употребление внутрь всяческой приятной утренней чепухи, вроде камры и свежих булочек, и теплую отеческую беседу со своей собакой – кроме Друппи в доме никого не было. Странно, вообще-то, обычно мой дом напоминает переполненную гостиницу в Каннах незадолго до начала фестиваля, и единственный мой знакомый, которого здесь практически невозможно застать, – это я сам.

Я долго и со вкусом признавался своему псу в любви, а он восторженно мотал ушами. Сия идиллия продолжалась бы вечно, если бы не зов неугомонного шефа.

«Ты уже проснулся или как?»

«Я не просто проснулся, я уже почти вышел из дома».

«Тем лучше. Твое кресло уже кажется мне слишком пустым».

Я был бы последней сволочью, если бы не проникся желанием немедленно заполнить эту удручающую пустоту своей задницей. Поэтому через четверть часа я уже был в Доме у Моста.

Впрочем, там и без меня было не слишком скучно. В Зале Общей Работы было людно как никогда, даже сэр Кофа и леди Кекки заявились, хотя и сам Мастер Слышащий, и его способная ученица нечасто балуют нас своим обществом. Собственно говоря, отсутствовали только сэр Луукфи, который вообще редко отлучается из Большого Архива, и Мелифаро. Я сочувственно подумал, что парень крепко увяз в поисках какой-нибудь особо зловредной эльфийской монетки.

Сэр Джуффин Халли восседал во главе стола и с энтузиазмом объяснял нашим коллегам, что мочиться на Иафах – скорее уголовное преступление, чем гражданский подвиг, хотя как частное лицо он полностью разделяет их невинную младенческую радость в связи с этим эпохальным событием и в глубине души надеется на рецидив. Его пламенное выступление имело большой успех. Сэр Шурф Лонли-Локли даже что-то записывал в свой знаменитый «рабочий дневник» – хотел бы я знать, что именно.

– Ну как? – спросил я с порога.

Коллеги уставились на меня с легким недоумением.

– Что ты имеешь в виду, Макс? – наконец вежливо спросила леди Кекки. – Если политический кризис в Чангайской Империи, то мы не в курсе. Извини.

– Почти смешно, – вздохнул я. – Не прикидывайтесь, ребята. Оскверненная крыша Иафаха уже высохла?

– Высохла, я полагаю, – усмехнулся Джуффин. – Во всяком случае, жалоб больше не было.

– И что делать будем? – нетерпеливо спросил я.

– Что-нибудь будем, – неопределенно пообещал шеф. – Хотя почему, собственно, «будем»? Мы уже делаем.

Потом я узнал, что, пока некоторые важные господа спать изволили, трудолюбивые Тайные сыщики работали, как птицы сыйсу во время постройки своих знаменитых гнезд из больших камней, опутанных тончайшими волокнами, которые эти самые птицы сыйсу ткут не хуже, чем наши пауки.

Меламори и Нумминорих уже посетили загадочный исчезающий дом на улице Пузырей и пришли к единодушному выводу, что там слишком много запахов и слишком много следов. Ничего удивительного, раз в дюжину дней в этом домике собирается куча народа. Пресловутый Клуб Дубовых Листьев и еще какой-то обслуживающий персонал. Имена и адреса этих ребят, мягко говоря, не самая секретная информация, вроде бы ни к чему и трудиться.

Однако они все-таки потрудились на славу. Следовало определить, не появлялся ли в доме кто-то чужой. Например, какой-нибудь очередной сбрендивший от ностальгии по Ехо Великий Магистр, могущественный и злой на весь мир. Поэтому наши азартные следопыты устроили оперативную проверку, каковая показала, что в последнее время в дом на улице Пузырей не ступала нога постороннего. Ни одного следа, который привел бы ребят к какому-нибудь таинственному незнакомцу, не зарегистрированному в качестве члена клуба или наемного работника, не обнаружилось.

Сэр Кофа, в свою очередь, провел полдня в «Червонной кружке», а леди Кекки слонялась по крошечному, но оживленному зеленному рынку в конце улицы Пузырей и общалась с местными кумушками. Совместными усилиями они выяснили, что хозяева злополучного оранжевого дома по-прежнему безвылазно сидят в своем загородном имении, а арендаторы помещения – люди тихие, приличные, собираются примерно раз в дюжину дней и никому не докучают: ни во время своих заседаний, ни в перерывах между оными.

И наконец сэр Джуффин не поленился лично допросить перепуганных полицейских. Думаю, ребята навечно закаялись прикасаться к спиртному после этой задушевной беседы. Ну, хоть какая-то польза человечеству от Тайного Сыска.

Одним словом, я уяснил, что мои коллеги работали в поте лица, но дело пока не сдвинулось с места, и это было печально.

– Чего я так и не понял: летающий дом, который видели полицейские, и исчезающий дом на улице Пузырей – это один и тот же дом? – спросил я Джуффина. – Или все-таки разные? И еще: вы уверены, что на крышу Иафаха мочились именно из окна парящего дома? Или это была стайка летающих магов, перебравших пива? Я хочу знать: на нас висит одно дело, два или три?

– Четыре, – невозмутимо ответствовал шеф. – Четвертое – о должностном преступлении работников Городской полиции. Пьянка во время дежурства – еще куда ни шло. Но на летающем пузыре – это уже ни в какие ворота не лезет. Дырку в небе над их глупыми головами, пузырь Буурахри у нас пока всего один, на все Соединенное Королевство!

– Могу смотаться в Куманский Халифат, привезти еще парочку, – я пожал плечами. – Но вы мне так и не сказали…

– И не скажу, – злорадно хмыкнул Джуффин. – Вообще-то, невооруженным глазом видно, что все эти события не просто связаны, а плавно перетекают из одного в другое. Но пока мы не распутали ни одно из дел, лучше отказаться от уверенности в чем бы то ни было.

– Скучно это, – вздохнул я. – Нет чтобы раз – и все! Кстати, а если Нумминорих понюхает крышу Иафаха?

– И по запаху мочи найдет преступника? – фыркнул Джуффин. – Скорее уж, его уборную! Хорошо же ты себе это представляешь.

– Я бы непременно нашел преступника, если бы он был один, Макс, – серьезно объяснил Нумминорих. – Но поскольку их было много, все запахи смешались в один. Тяжелый случай.

– Жаль, – вздохнул я.

До сих пор мне и в голову не приходило, что наш гениальный нюхач может не взять какой-нибудь след. Разочарование далось мне нелегко. Я внезапно понял, что снова хочу спать. И еще – в отпуск. Желательно в Куманский Халифат, от греха подальше.

– Не хмурься, сэр Макс, – улыбнулся шеф. – Не уверен, что мы быстро покончим с этими грешными делами, но развлекаться будем на полную катушку, это я тебе обещаю. Например, сегодня ночью мы с тобой покатаемся на летающем пузыре. Не доверять же такое приятное дело нашей доблестно спивающейся Городской полиции. Полюбуемся на крыши Иафаха, заодно посмотрим, кто еще кроме нас будет любоваться этим неповторимым пейзажем сверху. Ты же не будешь орать, что боишься высоты? Вокруг столько красивых девушек.

– Ваша правда. Орать не буду, просто тихо поплачу в углу… А вы думаете, неизвестные герои решатся повторить свой подвиг? Но это же безумие!

– А мочиться на крышу Иафаха – не безумие? – резонно возразил Джуффин.

– Да уж.

– Ну вот. Именно поэтому у нас есть шанс, что сегодня в небе над Ехо опять будет неспокойно.

– Будем надеяться. А все-таки, как быть с этим домом на улице Пузырей, дырку над ним в небе? Сэр Кофа говорил, что там вовсю колдуют – причем в самом доме при этом пусто. И значит, колдуют настоящие гении.

– Знаю. Я об этом грешном домике уже все знаю! Поэтому за ним установлено пристальное наблюдение. Сэр Мелифаро там уже часа два околачивается. Надеюсь, ближе к вечеру сэр Шурф не побрезгует лично возглавить операцию, – улыбнулся Джуффин.

– Разумеется, сэр. Если вы считаете, что мое присутствие там необходимо, – важно согласился Лонли-Локли.

– Совершенно необходимо. Тут очень важно не упустить момент, когда дом будет исчезать – если будет, конечно. Плохо, если все эти чудеса вдруг возьмут да и закончатся. Не могу сказать, что утрачу сон и потеряю аппетит, если не смогу нынче же ночью упечь в Холоми их виновника – по мне, так пусть бы себе резвился! – но меня уже разобрало любопытство. Впрочем, я почти уверен, что события будут развиваться.

– Почему? – удивился я.

– Потому что мне так хочется, – невозмутимо ответил наш великолепный шеф.

Крыть было нечем.

Совещание не то чтобы закончилось, а как-то само собой сошло на нет. Внезапно выяснилось, что в моем распоряжении куча свободного времени – аж до вечера. И, раз уж так вышло, я решил устроить себе незапланированный праздник: сделал суровое лицо и объявил леди Меламори, что у меня, дескать, имеется совершенно секретное неотложное дело государственной важности и мне позарез требуется ее помощь. Поэтому нам необходимо срочно отправиться куда-нибудь вдвоем и в уединении обсудить все детали.

Наши коллеги бестактно заржали.

– Могли бы сделать вид, что вы ему поверили, – вздохнула Меламори. – Неужели так трудно?

Она очень старалась казаться обиженной, но выглядело это, мягко говоря, неубедительно. Меламори сияла, как воды Хурона в солнечном свете, и зрелище сие чрезвычайно мне нравилось.

– Ладно, если тебе так хочется, считай, что я ему поверил, девочка, – сквозь смех сказал Джуффин. – Более того, я даже готов отпустить тебя с этим подозрительным типом, который почему-то все время публично называет себя моим заместителем. Все-таки у него к тебе «дело государственной важности». Но только на час. И не объешься мороженым, я тебя умоляю!

Ага, как же. Отеческое напутствие шефа было гласом вопиющего в пустыне. Это хрупкое существо способно сожрать такое количество мороженого, словно ее изумительные губки – дверь в иную Вселенную, многочисленные обитатели которой изнывают от жары и голода одновременно.

На обратном пути меня поджидал настоящий сюрприз.

Навстречу нам попался какой-то неприметный тип в скромном темном лоохи. Я бы вряд ли обратил на него внимание – разве что если бы он с воплем вывалился мне на голову из распахнутого окна. Но, завидев этого парня, моя прекрасная спутница чрезвычайно оживилась и издала целый каскад низких, рокочущих звуков. Так рычат разве что монстры в малобюджетных ужастиках. Я оцепенел.

Зато прохожий заулыбался до ушей и ответил ей полной взаимностью: тоже басовито зарычал. Ужасающие звуки, адресованные даме моего сердца, самым изысканным образом сочетались с вежливым поклоном в мою сторону. Потом он отправился своей дорогой.

Меламори тоже собиралась идти дальше, но я стоял как вкопанный и пытался вспомнить, как меня зовут, откуда я взялся и на каком, собственно, свете происходит дело?

– Ты чего, Макс? – жизнерадостно спросила она. – Пошли!

– Пошли, – эхом откликнулся я, но с места не сдвинулся. – Что это было?

– Ничего особенного, – отмахнулась Меламори. – Просто мой старинный приятель. Мы состоим в одном клубе, еще со студенческих лет. Давненько я туда не заходила!

– Опять какой-то клуб, – вздохнул я. – Но почему вы так рычали?

– А, вот оно что, – рассмеялась она. – Но разве ты никогда раньше не слышал?

– До сих пор судьба меня хранила. Это что, какая-нибудь древняя традиция?

– Не слишком древняя, но вполне традиция, – согласилась Меламори. – Мы всегда так друг с другом здороваемся. Знаешь, как называется наш клуб?

– Догадываюсь. Клуб Ревунов небось?

– Клуб Громовых Ворчунов, – гордо сказала она. – Впрочем, ты почти угадал. А теперь можно трогаться с места. Или ты намерен стоять тут до вечера?

– До вечера не так уж долго. Ладно уж, пошли.

– У нас хороший клуб, – объясняла мне Меламори, пока мы шли в Управление. – Маленький, но эксцентричный.

– Да уж, – ядовито подтвердил я.

– Между прочим, то, что ты слышал, – это так, ерунда. Просто способ поздороваться с приятелем, – заметила она. – Слышал бы ты, как я рычу в полную силу! Кстати, это умение очень пригодилось мне в Арварохе.

– Не сомневаюсь, – я невольно рассмеялся.

Меламори пояснила, пряча улыбку:

– У них там водятся огромные хищные птицы кульох. Глупые, но очень опасные. Ростом гораздо больше человека, даже больше арварохца – можешь себе представить! И арварохские знатные господа обожают на них охотиться. Не могу сказать, что у птицы кульох очень вкусное мясо. Скорее наоборот, оно жесткое и слегка горчит. Но убить птицу кульох – великая доблесть, поэтому – сам понимаешь. Сначала меня не хотели брать на охоту. Знаешь, весь этот дикарский вздор насчет того, чем должна заниматься женщина и чем не должна… Но я быстро пресекла все идиотские разговоры на эту тему и отправилась охотиться на птицу кульох. И вот на той охоте я показала свой голос в полную силу. Скорее с перепугу, чем намеренно, но какая разница? Птица кульох тут же окочурилась – брык, и все! Оказалось, она не выносит шума. После этого я стала очень важной персоной. Мне выдали какую-то ужасную тяжелую кольчугу, носить которую имеют право только лучшие из лучших, а их драгоценный Властитель Тойла Лиомурик пожелал, чтобы я раз в год стояла на страже у его трона. И разумеется, мне позволили включить этот подвиг в официальный список достижений, которыми там щеголяют при знакомстве.

– Здорово! – восхитился я. – А ты можешь огласить полный список?

– Могу, – кивнула она. – Но не хочу. Я тебя слишком хорошо знаю, Макс. Ты будешь надо мной смеяться.

– Совсем немножко. И только для того, чтобы тебе не стало тошно от моих разговоров о любви. Это же как куманская кухня – избыток меда отбивает аппетит.

– Не думаю, что мне когда-нибудь станет тошно от разговоров о любви, – усмехнулась она. – Если ты их и ведешь, то не со мной. Или работаешь в режиме внутреннего монолога. Не знаю, тебе виднее. Но вслух ты эту тему не поднимаешь.

– Я исправлюсь, – пообещал я. – И не буду над тобой смеяться, даже если ты снова зарычишь. Хочешь, принесу какую-нибудь страшную клятву? А теперь сообщи мне свое арварохское звание. Ну пожалуйста!

– Только не вздумай цитировать отрывки сэру Мелифаро, – сурово сказала она. – С тобой я как-нибудь справлюсь, но если еще и он начнет дразниться…

– Ему ни слова, – пообещал я. – Чтобы я выдал сокровенную тайну своей любимой женщины этому жалкому пожирателю коры?! За кого ты меня принимаешь?

– Насколько я понимаю, это и был обещанный разговор о любви, – мечтательно промурлыкала она. – Ладно, слушай и завидуй! Я – Меламори Блимм, пришелица из-за великого океана, владычица островерхой крыши над своей головой, не опустившая голову при виде Тойлы Лиомурика Серебряной Шишки, Завоевателя Арвароха, повелевающего им до пределов Мира, хранительница чудесных историй о немыслимых делах, приносящая печаль неосторожным, оставляющим следы на лике земли, имеющая право дважды в году надевать костяные башмаки на иглах Зогги в присутствии шестерых друзей, убивающая птицу кульох одним громовым криком, встающая на стражу у ног Завоевателя Арвароха в шестнадцатый день каждого года и сложившая несчетное множество песен о своих и чужих великих подвигах.

– Лихо! – уважительно присвистнул я. – Запиши мне на бумажку, я выучу наизусть. По крайней мере, буду знать, как обращаться к тебе в особо торжественные моменты.

– Ладно, запишу, – кивнула она. – Учи на здоровье. Но учти, на Арварохе любая ошибка в произнесении чужого титула является смертельным оскорблением, которое может быть смыто только кровью. Я сама один раз ошиблась – перепутала один слог в грешном названии отдаленных владений одного великого героя.

– И что? – встревожился я.

– Ничего особенного. Просто мне пришлось сражаться с этим дядькой. И знаешь, оказалось, что далеко не все арварохцы такие великие воины, как может показаться с первого взгляда.

– И хвала Магистрам, – вздохнул я.

– Да не огорчайся ты так, – рассмеялась Меламори. – Все уже в прошлом. Я, как видишь, жива, а этого беднягу похоронили года два назад – и говорить не о чем.

Я только головой покачал – а что еще оставалось?

– Хорошо, что похоронили именно его, – заключил я.

– Да, не думаю, что этот достойный человек смог бы заменить тебе меня, – согласилась моя прекрасная леди.

– Ни в коем случае. Вряд ли умел так рычать, – я решил поставить регулятор лирики на минимальную мощность, хорошего понемножку.

– Куда ему! – весело подтвердила Меламори.

Мы вернулись в Дом у Моста. Наверное, моя рожа выглядела непростительно, до неприличия довольной. Во всяком случае, Джуффин с Кофой начали дружно бубнить что-то насчет моего «не в меру свободного» расписания. Дескать, бродил где-то три часа вместо одного (на самом деле всего два), да еще и особо ценного сотрудника отвлекал от полезной деятельности на благо Соединенного Королевства.

Под «особо ценным сотрудником» разумелась леди Меламори, каковая тут же задрала нос – такие комплименты! Еще немного, и она, пожалуй, тоже набросилась бы на меня с упреками. Дескать, что ж ты мне голову морочил своим мороженым, пока тут отечество в опасности?!

– Нет ничего хуже, чем иметь на службе коронованную особу, – ехидно заключил Джуффин.

– Передергиваете, – усмехнулся я. – Я уже две дюжины дней как отрекся от престола. Вы же сами помогали мне обмывать это мероприятие.

Это была чистая правда. Мне наконец-то позволили подписать исторический документ, где говорилось, что я, Владыка Фангахра, находясь в здравом уме и твердой памяти, передаю своих подданных, племя кочевников Хенха из Пустых Земель, в отеческие объятия Его Величества Гурига VIII, вместе с этими самыми Пустыми Землями, которые до сих пор считались «нейтральной территорией».

Что касается здравости ума, меня, по счастию, не заставили проходить предварительное обследование у знахарей из Приюта Безумных, в противном случае наша с Гуригом затея вполне могла бы рухнуть по техническим причинам.

По окончании процедуры размеры Соединенного Королевства изрядно увеличились, а очертания разительно изменились, так что все карты Мира пришлось поспешно переделывать. Сколько географов, топографов, художников и владельцев типографий получили благодаря мне дополнительную возможность заработать, подумать страшно.

Кочевники, надо сказать, почти не сопротивлялись. За два с лишним года моего концептуального заочного правления они на собственном опыте убедились, что Его Величество Гуриг VIII – весьма симпатичный и, самое главное, куда более надежный человек, чем их злосчастный «Владыка Фангахра». Сам же я на радостях напился как извозчик, впервые за много лет. Коллеги, которым пришлось стать свидетелями этого беспрецедентного события, утверждают, что я был великолепен, но им веры нет: на той вечеринке все пошли вразнос, не знаю уж почему. Даже сэр Шурф, помнится, песни орал. Хотя он-то, возможно, просто старался соблюсти национальные традиции народа Хенха или, скажем, какой-нибудь древний ритуал проводов отрекшегося властителя – с него бы сталось.

– Ты-то, может, и отрекся, – ядовито сказал шеф. – Но царские замашки все еще при тебе.

– Господа, – неожиданно вмешался Лонли-Локли, который все это время с интересом прислушивался к нашим вялым попыткам разнообразить ведомственную идиллию хоть какой-нибудь завалящей перебранкой. – Вы несправедливы к сэру Максу. Насколько мне известно, его рабочий день начинается после захода солнца, а оно еще не скрылось за горизонтом.

Джуффин и Кофа удрученно переглянулись: этот педант не дал им отыграть свою партию.

– Спасибо, Шурф! – с чувством сказал я. – Если бы не ты, эти хищники меня бы уже давно заклевали. Я вот все думаю: давай бросим этих пожилых злодеев на произвол судьбы, сбежим отсюда к ядрене фене, откроем маленькую частную конторку, что скажешь? Будем принимать заказы на убийства – уж что умеем, то умеем! Я могу душевно беседовать с клиентами и принимать заказы, ты будешь их выполнять, а доход пополам.

– Очень великодушно с твоей стороны предложить мне совместный бизнес, Макс, – совершенно серьезно откликнулся Мастер Пресекающий ненужные жизни. – Мне весьма приятно услышать, что ты готов отдавать мне половину доходов. Я непременно обдумаю твое предложение, если захочу изменить свою жизнь. Только скажи, пожалуйста, где находится этот город с романтическим названием Дренефейне? До сих пор я думал, что неплохо знаю географию Мира, но это название мне незнакомо. Или Дренефейне находится в иной Вселенной?

Сэр Джуффин Халли, уже давно приобщившийся к жемчужным россыпям моего неприкосновенного словарного запаса, скрылся в своем кабинете, сотрясаясь от смеха, больше похожего на сдавленные рыдания. Я и сам с трудом сохранял серьезность.

– Это не город, Шурф. Просто такое выражение: «к ядрене фене», что означает – куда-нибудь подальше отсюда. Ничего конкретного. И вообще, я пошутил.

– Да, я так и подумал, – с некоторым сомнением отозвался мой друг. – Оно и к лучшему, сейчас не самое подходящее время для того, чтобы уходить из Тайного Сыска.

– Макс, – тюрбан Джуффина показался в дверном проеме, – если уж выяснилось, что ты не собираешься бросать службу прямо сейчас, идем пошушукаемся. Есть дело.

– Сразу бы так, – улыбнулся я. – А то: «Три часа, три часа»…

– Тут вот какое дело, – в голосе Джуффина не было обычной уверенности. – Мне еще утром пришла в голову одна идея. Возможно, не самая удачная, но… Видишь ли, я лично знаю нескольких человек, которые могли бы устроить все эти фокусы с летающими и, уж тем более, исчезающими домами. Трое из них сейчас находятся в Ехо.

Шеф задумчиво умолк.

Я вопросительно приподнял бровь, дожидаясь продолжения.

– Эти ребята – хорошие приятели Мабы Калоха, – неохотно сказал Джуффин. – Он прячет их и еще нескольких мятежных Магистров у себя дома, еще со времен принятия Кодекса Хрембера. В противном случае у них были бы неплохие шансы угодить в Холоми на пару столетий. Маба не раз заверял меня, что его друзья заняты куда более важными вещами, чем «дешевый выпендреж с Запретной магией» – это, как ты понимаешь, его собственное выражение. Сегодня я впервые усомнился в его правдивости и послал ему зов. Попросил откровенно сказать мне: да или нет. Скажу тебе по секрету, я пообещал Мабе замять дело, если в него замешаны его квартиранты. Нас с Мабой слишком многое связывает, чтобы мелочиться.

– И что? – нетерпеливо спросил я. – Это они?

Шеф выглядел озадаченным, чего на моей памяти с ним до сих пор не случалось.

– Маба почему-то очень обрадовался моему вопросу, но отвечать не стал. Зато пригласил в гости – меня, тебя или нас обоих, как нам заблагорассудится. Обещал показать нечто очень интересное. После чего у меня, дескать, навсегда пропадет охота донимать его подобными глупостями. А объяснить хоть что-то по-человечески наотрез отказался – ты же знаешь нашего Мабу. Ну что, съездишь?

– Один? – удивился я. – А вы? Не хотите?

– Хочу, – вздохнул Джуффин. – Но мне надо навестить Нуфлина – прямо сейчас, до заката, поскольку после заката у нас с тобой будут более важные дела. Я бы не стал тратить время на такую глупость, как этот визит вежливости, но Нуфлин по-настоящему рассердился. Вообще-то, его можно понять – если бы кто-то так обошелся с крышей моего дома, я бы сам рвал и метал. Легко сохранять невозмутимость, пока кто-то не помочится тебе на голову! Если я не успокою Нуфлина, старик попытается издать какой-нибудь очередной идиотский закон, в котором нет практической необходимости – просто из вредности, чтобы жизнь никому медом не казалась. Например, увеличит минимальный срок заключения в Холоми с трех до десяти лет или, – он лукаво покосился на меня, – отменит привилегии для поваров, которых я в свое время с таким трудом добился. Будем опять жрать всякую вредную для здоровья дрянь, приготовленную без применения старой доброй магии.

– Ужас какой! – почти искренне сказал я. – Нет уж, к Мабе я сам съезжу, а вы спасайте человечество.

– Ну вот и договорились, – кивнул шеф. И с некоторым сомнением спросил: – Дорогу-то найдешь?

Это был хороший вопрос. У Мабы Калоха, отставного Великого Магистра Ордена Часов Попятного Времени, уже давно нет постоянного «почтового адреса». О его доме с уверенностью можно сказать одно: он находится на Левом Берегу, где-то недалеко от Зеленого Кладбища Петтов – и это все. Можно сутками кружить по Левобережью, можно методично прочесать его, квартал за кварталом, и не найти домик Мабы. А можно найти его сразу, за первым же поворотом, или через полчаса, или к ночи – как повезет. Собственно говоря, «повезет» – не совсем удачный термин. Для того чтобы найти дом Мабы Калоха, надо быть совершенно уверенным в том, что ты абсолютно уверен, что способен найти его грешное жилище. При этом сам сэр Маба Калох должен испытывать уверенность, что он действительно хочет тебя видеть. И еще судьба не должна иметь никаких возражений, и желательно, чтобы звезды стояли как надо. Одним словом, на простой вопрос Джуффина: «Найдешь дорогу?» – не существовало однозначного ответа.

– Я постараюсь сделать все, чтобы эта грешная дорога нашла меня, – хмуро сказал я. – В случае чего не постесняюсь послать зов Мабе и устроить ему хорошую истерику – все лучше, чем полгода по Левому Берегу мотаться. Кроме того, насколько я понял, у меня есть время только до заката.

– Ага, – согласился шеф. – Так что поезжай. Нет, подожди еще секунду. Маба наверняка будет полоскать тебе мозги – и пусть его. Главное, не забывай прислушиваться к своему мудрому сердцу. Зря, что ли, я его тебе добывал? Если оно почует, что дело нечисто, постарайся зафиксировать это в своем сознании.

– Сердце у меня скандальное, – улыбнулся я. – Захочешь – не проигнорируешь.

– Ты меня успокоил, – усмехнулся Джуффин. – Все, теперь можешь исчезать.

И я пулей вылетел из его кабинета. До заката оставалось еще часа два, а то и больше, но, если учесть предстоящие мне скитания, времени было не так уж много.

– Куда ты несешься, Макс? – с любопытством спросил меня Нумминорих, которого я едва не сбил с ног, когда со скоростью звука пересекал Зал Общей Работы по траектории пьяной кометы.

– Туда, где меня пока нет, – жизнерадостно ответил я.

– Куда? – жалобно переспросил он вдогонку.

– В Квартал Свиданий, куда же еще? – И я исчез, довольный собой как никогда.

Пару секунд спустя я уже сидел за рычагом своего амобилера – могу ведь быть шустрым, когда захочу. С ветерком прокатился по Большому Королевскому Мосту и оказался на Левом Берегу, в зеленом районе дорогих вилл, нередко похожих на маленькие старинные замки. Впрочем, некоторые из них и были старинными замками, слегка перестроенными в соответствии с веяниями времени.

Несколько минут я ехал в направлении Зеленого Кладбища Петтов, потом решительно свернул в первый попавшийся переулок – какая, к Темным Магистрам, разница! – и неожиданно оказался перед садовой калиткой дома Мабы Калоха. Я совершенно ошалел от столь грандиозного везения. С такой скоростью я еще к Мабе никогда не добирался.

Вопреки обыкновению хозяин дома стоял у входа. Внимательно оглядел меня темными, круглыми, как у птицы, глазами и приветливо улыбнулся. Вообще-то, обычно счастливчик, который нашел дом Мабы Калоха, вынужден еще некоторое время плутать по его коридорам в поисках эксцентричного хозяина этого таинственного местечка, но для меня на сей раз сделали исключение. Повезло.

– Занятый всякой ерундой сэр Халли не нашел свободной минутки для свидания со старым другом и прислал заместителя. Что ж, это неплохо, – жизнерадостно сказал Маба. – Давненько ты меня не видел, мальчик.

Его приветствие заставило меня улыбнуться. Вообще-то, в таких случаях принято говорить: «Давно я тебя не видел».

– Что касается меня – я-то видел тебя довольно часто, – заметил он. – Неужели ты думал, что я отказываю себе в удовольствии подсматривать за твоими похождениями?

– Не вмешиваясь, как всегда, – понимающе кивнул я.

– Было бы во что вмешиваться, – сэр Маба Калох снисходительно пожал плечами и добавил: – После того как ты вернулся из Гугланда, твоя жизнь стала довольно скучной – для стороннего наблюдателя, конечно. Думаю, сам-то ты доволен, как никогда прежде.

– Ваша правда, – смущенно согласился я.

– Будь осторожен, Макс. Счастье редко идет на пользу могуществу, – дружелюбно сказал Маба.

– Знаю, – буркнул я, – мне уже это говорили. Возможно, именно вы и говорили, не помню. Впрочем, счастливым я уже был, и не раз. Не помогло. Это лекарство не действует. Все равно я периодически откалываю какую-нибудь несусветную пакость, а потом выясняется, что такое совершенно невозможно.

– Ты еще заплачь, сэр Вершитель. Ладно уж, пошли, покажу тебе кое-что интересное.

Мы пересекли коридор и добрались до лестницы, ведущей вниз. Я уже несколько раз бывал в доме Мабы Калоха, но в подвал не спускался ни разу. Вообще-то, в подвале редко можно найти что-нибудь интересное, кроме ванной и туалета, – если речь идет о домах простых горожан. Но я ни на секунду не сомневался, что подвал отставного Великого Магистра Мабы Калоха – самое таинственное место во Вселенной. Не знаю, что именно я рассчитывал там обнаружить, но меня даже слегка трясло от возбуждения.

– Не надо так волноваться, мальчик, – усмехнулся мой Вергилий. – Ничего особенного здесь нет, разве что мой бассейн, – он распахнул скрипучую металлическую дверь и с преувеличенно любезным поклоном пропустил меня вперед.

В комнате действительно был бассейн. Не много маленьких мелких бассейнов, как в обычной ванной комнате, а один, зато очень большой – этакое искусственное озеро. Вода в нем была ярко-голубая, как в Средиземном море. Впрочем, нет, еще ярче – как на рекламных открытках, изображающих Средиземное море.

Посреди бассейна возвышался искусственный островок, на котором стоял небольшой макет замка. Очертания сооружения сразу показались мне знакомыми, только я никак не мог сообразить, где я его уже видел.

– Что это? – изумленно спросил я. И не удержался от восхищенной констатации факта: – Красота какая!

– Да, ничего себе, – добродушно согласился Маба. – Это – ответ на вопрос твоего начальника, мальчик.

– Ответ? На вопрос Джуффина? – растерялся я. – Насколько я понял, он хотел узнать, не шалят ли в Ехо ваши приятели. Вы действительно думаете, будто я хоть что-то понимаю?

– Ну что ты, я и не надеялся, – усмехнулся он. – Ничего, я уже привык иметь с тобой дело. И заранее приготовился к тому, что придется все разжевать и положить тебе в рот. Эх ты, птенчик! Мои так называемые «друзья» живут в этом замке. Ты хоть узнаешь, что это такое?

– Очень знакомые очертания. Я как раз голову ломаю…

– Такую голову и поломать не грех, – снисходительно согласился Маба. – Это же миниатюрная копия Холоми.

– Точно! – обрадовался я.

Макет действительно был копией Королевской тюрьмы Холоми. Впрочем, тюрьмой, стены которой способны удержать самого искушенного в колдовстве чародея, древний замок Холоми стал всего сотню с небольшим лет назад, а до этого он успел побывать и резиденцией монархов Древней Династии, и высшим учебным заведением, и безопасным убежищем для королевской семьи Гуригов в Смутные Времена. Мне рассказывали, что Холоми считается не просто «волшебным замком», а в некотором роде живым существом, непостижимым, но разумным и вполне способным принимать самостоятельные решения, даже навязывать свою волю людям. Основатель Древней династии Халла Махун Мохнатый построил свой дворец в точности на том самом месте, которое называется Сердцем Мира. Если учесть, что именно близость Сердца Мира позволяет самым бесталанным жителям Ехо совершать чудеса, недоступные для опытных колдунов, проживающих вдалеке от столицы Соединенного Королевства, что уж говорить о здании, построенном точнехонько в эпицентре этого научно обоснованного геомистического бреда.

– Это очень точная копия, – заметил Маба Калох. – Все пропорции выверены до сотой доли дюйма. Мне понадобилась не одна дюжина лет, чтобы построить это сооружение. Я принялся за работу почти в самом начале Смутных Времен, а закончил вскоре после того, как был принят Кодекс Хрембера. Между прочим, отсюда тоже совершенно невозможно выйти – по крайней мере, без моей помощи.

Только тут до меня начал доходить смысл всего сказанного ранее.

– Ваши друзья живут в этом крошечном сооружении?! – недоверчиво спросил я. – Как такое может быть? Здесь и один человек с трудом поместится, да и то если согласится спать стоя. – Тут я вспомнил, с кем имею дело, и зачарованно прошептал: – Или это – вход в другой Мир?

– Хорошая версия, – одобрительно отозвался сэр Маба Калох. – Но слишком банальная. А теперь правильный ответ!

Он неторопливо вошел в бассейн, который оказался очень мелким – вода едва достигала колен, – и зашагал по направлению к макету. Я глазам своим не верил: с каждым шагом сэр Маба стремительно уменьшался. Макет был совсем близко, метрах в десяти от края бассейна, но к тому времени, как Маба преодолел половину пути, он стал самым настоящим гномом. Маленький человечек поплыл дальше, взрезая голубую водную гладь неторопливыми мощными гребками.

Когда сэр Маба взобрался на искусственный остров, он уже был настолько мал, что я едва мог его разглядеть. Он картинно помахал мне крошечной ручкой и отправился обратно. Теперь гномик стремительно рос – незабываемое зрелище! Через несколько секунд из бассейна вышел сэр Маба Калох, и его рост был в точности таким, как прежде.

– Ничего себе! – уважительно сказал я. И рассмеялся: – Хотите сказать, что вы превратили своих друзей в гномов? И они живут в миниатюрной копии Холоми? Слушайте, но в таком случае я не понимаю, почему они не предпочли провести эти годы в настоящей тюрьме?

– Скажем так – сначала у них не было выбора, – сухо сказал Маба. – А потом они оценили преимущества этого места. Идем в гостиную, поболтаем. У тебя еще есть время, верно?

– Есть, – кивнул я. – А даже если бы и не было…

– А, проняло! – обрадовался он. – Что мне в тебе действительно нравится, так это твое любопытство. Если бы не оно, ты был бы совершенно невыносим. Идем, идем!

Мы отправились наверх, в гостиную. Сэр Маба Калох был в своем репертуаре – засунул руку под стол и извлек оттуда прозрачный кувшин с ярко-зеленой жидкостью. На вкус его угощение оказалось похожим на несладкий лимонад, приготовленный из каких-то лесных трав. Я решил похвастаться своими достижениями в области потрошения Щелей между Мирами. Перед кем и хвастаться, если не перед учителем?

Не следует забывать, что именно сэр Маба Калох когда-то научил меня этому фокусу. Поначалу у меня уходило полчаса, чтобы достать из-под подушки какую-то несчастную сигарету, а теперь – несколько секунд, и я извлекаю из небытия все, что душе угодно. Впрочем, когда я сам не знаю, что именно мне требуется, в моих руках нередко оказываются вещи, происхождение и назначение которых не поддается никакому определению.

Но на сей раз я твердо решил раздобыть что-нибудь однозначно вкусное. Спрятал руку под Мантию Смерти – это, на мой взгляд, куда эффектнее, чем лезть под стол – и торжественно поставил перед сэром Мабой кружку с горячим шоколадом. Снова полез за пазуху и разжился второй кружкой – для себя.

– Это вкусно, – проникновенно сказал я Мабе.

– Попробую тебе поверить, – он настороженно принюхался и, кажется, остался вполне доволен. – Напиток с твоей родины, да?

– Ага.

– Ты очень быстро научился потрошить Щель между Мирами, – заметил сэр Маба. – У тебя уходит всего вдвое больше времени, чем у меня, а ведь я начал осваивать это полезное искусство чуть ли не тысячу лет назад. Ладно, раз так, на досуге еще чему-нибудь тебя научу.

– Чему? – восхищенно уточнил я.

– Не знаю пока, – он пожал плечами. – Когда решу, ты будешь первым, кого я поставлю в известность, можешь спать спокойно.

– Ладно, буду спать спокойно, если так нужно. А вы расскажете мне, почему ваши друзья живут в крошечной копии Холоми? Когда Джуффин сказал мне, что вы прячете у себя нескольких мятежных Магистров, я подумал, что они просто живут в вашем доме – благо найти его нелегко – и запираются в своих комнатах, когда к вам все-таки приходят гости. А они, оказывается, томятся в зачарованном замке девяти футов высотой… Или эта тайна не для моих ушей?

– Почему же, именно для твоих, – жизнерадостно заверил меня сэр Маба. – Просто Джуффин не совсем правильно меня понял, когда я называл своих подопечных «приятелями». Я пошутил, а он решил, будто мои постояльцы действительно связаны со мною сентиментальными узами. Впрочем, ничего удивительного, Джуффин всегда был на особом положении и не слишком вникал, кто с кем дружит. У твоего шефа в те времена было очень простое и, в сущности, единственно правильное отношение к людям вообще и к Великим Магистрам в частности: этих убиваем, этих оставляем – и все. А нюансы Кеттарийского Охотника не слишком интересовали.

– Правда? – удивился я. – Он же такой любопытный!

– Не-а, – насмешливо протянул Маба. – Джуффин прикидывается. Он все время прикидывается. В последнее время он предпочитает казаться любопытным, веселым, любителем комфорта, хорошей еды и твоих «мультиков», которые он упорно смотрит на улице Старых Монеток. Ну и единственным защитником спокойствия Соединенного Королевства заодно. А в старые времена у него были другие маски – те, которые ему тогда были удобны. И это правильно. Потому что, если Джуффину вдруг взбредет в голову снять все свои маски, одну за другой… Грешные Магистры, я даже не решаюсь предположить, что обнаружится под последней! Впрочем, подозреваю, он их еще долго не снимет, разве что разживется новыми.

Я почувствовал неприятный холодок в затылке, меня даже слегка передернуло.

– Я пока не сказал ничего такого, о чем ты сам не догадываешься, – холодно заметил Маба. – Так что нечего прикидываться слабонервной барышней, все равно не поверю.

– Ладно, – я взял себя в руки, напомнил себе, что любые слова, нравятся они мне или нет, – это только слова, так что нечего шум поднимать. – Тогда рассказывайте дальше о своих друзьях. Или все-таки недругах?

– Они – ни то, ни другое. Не друзья, не враги, а просто мои знакомые Магистры, которые не хотели отправляться в бессрочную ссылку, поскольку их пугала разлука с Сердцем Мира. Все они – очень хорошие колдуны, но понятия не имели об Истинной магии, поэтому вдали от Ехо их могущество действительно могло бы здорово упасть в цене. И тогда я предложил им убежище. Я как раз закончил работу над копией Холоми, и мне требовалось поселить туда пару-тройку могущественных жильцов.

– Просто так? – удивленно спросил я.

– Просто так, сэр Макс, даже кошки не родятся.

Мне стало смешно. До сих пор речам Мабы Калоха не был присущ гражданский пафос, а эту дурацкую фразу про кошек он произнес почти как какой-нибудь героический подпольщик свое последнее «но пасаран».

Мы немного помолчали. Потом сэр Маба сжалился надо мной и снова заговорил:

– Если бы я не заселил это место, оно осталось бы бесполезной мертвой игрушкой. А беглые Магистры вдохнули в мой маленький остров жизнь, подарили ему часть своей силы. Теперь это место принадлежит им, и они не столько пленники, сколько его повелители. Если бы они оказались в настоящей Королевской тюрьме – ты же знаешь, какие там порядки? Колдовать в Холоми не получается ни у кого – по крайней мере, Очевидная магия там совершенно невозможна. А в Истинной эти ребята до сих пор не разбираются. И что бы они там делали? Жрали, спали, читали свежие газеты? Не так плохо по сравнению со смертью, но не так уж весело по сравнению с их нынешним существованием.

– Выходит, там, на острове, они могут колдовать? – осторожно спросил я.

– Сколько угодно, – кивнул Маба. – Но их чары не распространяются за пределы острова. Так что ребята могут творить все, что им вздумается, – нашему Миру они не повредят. Даже солнце тучкой на пять минут не закроют, ты уж мне поверь.

– Все равно, как-то мне это не слишком нравится, – вздохнул я. – Великие Магистры стали гномами, копошащимися на игрушечном острове – жалкая судьба!

– Когда-нибудь, – мягко сказал сэр Маба, – когда ты станешь старше, спокойнее и сильнее, я непременно приглашу тебя побывать на этом острове. – Он заметил откровенный ужас в моих глазах и успокаивающе добавил: – Всего на один вечер, не переживай. Но я заранее уверен, что ты не захочешь оттуда уходить, и мне придется вытаскивать тебя силой. Там очень хорошо, Макс. Время не властно над моими островитянами, они не стареют, скорее даже становятся моложе, словно их личные часы действительно пошли вспять. Иллюзия собственной силы там становится полной настолько, что можно наконец-то расслабиться и ничего не делать – разве что изредка шевелить мизинцем своей могущественной руки, чтобы поразмяться. И самое главное, на этом маленьком рукотворном острове обитает особое счастливое настроение. Покой, умиротворение, немедленное исполнение всех желаний и полная иллюзия, что это будет продолжаться вечно. Сейчас моим гостям нет никакого дела до того факта, что они кажутся нам – тем, кто стоит на другом берегу, – крошечными созданиями. Не думаешь ведь ты, будто бабочка страдает, осознав, что она меньше тебя ростом? Да ей попросту нет никакого дела до тебя и твоих гигантских размеров! То же и с моими гостями.

– Я не могу с вами спорить, – вздохнул я. – В конце концов, я еще не попробовал – как оно там, на этом вашем острове. Сейчас мне пробовать не хочется. Возможно, потом любопытство снова приведет меня в ваш подвал и я сам стану вас уговаривать – не буду зарекаться. Но объясните мне, глупому: а почему вы не хотите их отпускать?

– Почему – не хочу? – удивился Маба. – Я-то как раз не против. Мои гости, правда, уже давно не желают уходить, но я бы мог их убедить или даже выгнать оттуда силой, если бы считал, что это зачем-то нужно. Но им, в сущности, некуда идти.

Я вопросительно уставился на него.

– Сам подумай, – усмехнулся сэр Маба. – Такие ребята не уживутся в Соединенном Королевстве при нынешних порядках. Уезжать они не захотят, как не захотели сделать это сразу после окончания Войны за Кодекс. Скорее всего, начнут бузить, и дело закончится тем, что их упекут в настоящую тюрьму Холоми – если прежде они не примут смерть от тебя или кого-нибудь из твоих симпатичных коллег. Зачем лишние жертвы? Их за последние триста лет и так было предостаточно. Я знаю многих ребят, которые сейчас с радостью променяли бы свою камеру в Холоми или, тем паче, могилу на несколько квадратных дюймов этой игрушечной территории. К сожалению, мой маленький остров не слишком вместителен.

– А сколько их там у вас живет? – осведомился я.

– Одиннадцать человек. В свое время я заманил их туда хитростью, но теперь, когда я навещаю своих «квартирантов», мы беседуем как лучшие друзья. Они до смешного мне благодарны. Я рассказываю им свежие новости, и ребята совершенно счастливы, что им не приходится жить в настоящем Ехо, где начальником Тайного Сыска является ненавистный им Кеттарийский Охотник, который лично следит за тем, чтобы горожане не совершали никаких чудес, кроме самых примитивных и безобидных. Впрочем, одного своего гостя я все-таки выпустил, почти в самом начале. Парень все взвесил и решил, что не хочет наслаждаться иллюзорными чудесами моего безопасного убежища. Он сказал, что собирается заняться Невидимой магией, и я знал, что он меня не обманывает. В любом случае я – не профессиональный тюремщик и уважаю чужие решения.

– И что с ним сейчас – с тем, кого вы выпустили?

– Ты сам оказался свидетелем его смерти, – усмехнулся сэр Маба. – Ты же был вместе с Джуффином, когда он прикончил Гугимагона?

– Как же, как же… А перед этим Гугимагон неоднократно пытался прикончить меня. Да вы, наверное, и сами знаете.

– Знаю, конечно, – согласился Маба. – И гораздо больше, чем ты. Так что пусть мои гости остаются моими гостями, что бы ты об этом ни думал. Кстати, теперь ты понимаешь, что они не имеют никакого отношения к тем безобразиям, которые творятся в городе?

– Да уж, пожалуй. Впрочем, то, что творится в Ехо, пока не тянет на настоящее безобразие. Так, детские шалости. По крайней мере, еще никто не пострадал, насколько мне известно.

– Да, именно «детские шалости», лучше и не скажешь, – почему-то оживился сэр Маба. – Все, тебе пора, Макс. Спеши, а то грозный Кеттарийский Охотник разгневается и откусит тебе голову. Это будет обидно, она чрезвычайно украшает твое туловище.

Он проводил меня до порога и запер за мной дверь. На сей раз обошлось без фирменных чудес Мабы Калоха. Переступив порог, я не обнаружил себя ни в собственном кабинете, ни на верхушке самого высокого дерева в Ехо, ни на дне какого-нибудь водоема, а просто оказался в его саду. Недоверчиво огляделся по сторонам, благополучно добрался до амобилера и поехал в Дом у Моста.

По дороге я вспомнил о великой миссии сэра Джуффина Халли и так разволновался, что послал ему зов, не доехав до Управления всего каких-нибудь два квартала.

«Ну как? – поинтересовался я. – Ваша дипломатическая миссия увенчалась успехом? У поваров не будут отбирать серьги Охолла? Кухонная магия не под запретом?»

«Все в порядке, обжора. Ты лучше рассказывай, что тебе показал Маба?»

– Как – что? Задницу, конечно. Незабываемое зрелище, – вслух сказал я, поскольку именно в этот миг столкнулся с шефом на пороге Управления Полного Порядка. – Идемте в кабинет, я вам все расскажу.

Мое драматическое повествование о судьбе одиннадцати мятежных Магистров довело сэра Джуффина Халли, можно сказать, до слез. Он ржал, словно я без устали травил свежие анекдоты. Вероятно, для того чтобы получить истинное удовольствие от этой истории, нужно было знать ее участников лично.

– Маба не перестает меня удивлять, – наконец резюмировал Джуффин. – Что-что, а сюрпризы делать он мастер. Нам всем еще учиться и учиться.

– А у меня от его пансионата для злых волшебников сердце не на месте, – мрачно сказал я.

– Какое именно? – ехидно прищурился шеф. – Только не говори, что оба, не поверю! Иди уж, съешь что-нибудь. Все как рукой снимет.

Он как в воду глядел.

С наступлением темноты мы с Джуффином забрались в корзину летающего пузыря Буурахри. Перед началом полета шеф некоторое время возился с каким-то многоэтажным заклинанием: окружал наше транспортное средство густым облачком темного тумана. В финале нам оставалось только хором запеть: «Я тучка, тучка, тучка, а вовсе не медведь». Впрочем, наша маскировка была куда лучше, чем у мужественного пионера аэронавтики Винни Пуха. Не то что пчела – комар носа не подточит.

Если честно, я до сих пор панически боюсь высоты. Вообще-то, человек, которому доводилось парить над остроконечными крышами Ехо без всяких вспомогательных средств, мог бы давным-давно избавиться от своего детского страха, но у меня почему-то пока не получалось.

Разумеется, я уже давно привык притворяться, будто со мной все в порядке. Именно поэтому вверенный моему управлению пузырь Буурахри взмыл в небо куда быстрее, чем это происходит обычно, когда им управляет нормальный человек, которому нет нужды что-то доказывать окружающим. Через несколько минут земля осталась так далеко внизу, что я понял: перестарался. Хотел было опустить наш летательный аппарат пониже, но Джуффин запротестовал.

– Ничего, так даже лучше. Теперь-то уж нас точно никто не заметит. Я слегка перестраховался, заказал сэру Шурфу пасмурную погоду – чтобы ни звезд, ни луны и побольше темных тучек вроде нашей. Но излишняя осторожность не повредит.

– Как скажете, – согласился я. И осторожно полюбопытствовал: – А вы действительно думаете, что сегодня ночью эти неизвестные герои повторят свой подвиг?

– В другое время и в другом месте я бы непременно сказал тебе: не имеет никакого значения, что я думаю, поскольку надо просто делать все, на что ты способен, а не гадать, как сложатся обстоятельства. Но сегодня, так и быть, признаюсь по секрету: да, я совершенно уверен. Я просто знаю, что так будет. Понятия не имею, что это был за «летающий дом» и кто помочился на Иафах, но я предчувствую скорую развязку. Имею я право на нормальное человеческое предчувствие?

– Было бы довольно странно, если бы я сказал «нет», правда? – улыбнулся я.

Ожидание не показалось мне томительным. Если честно, давно я так славно не проводил время. Сэр Джуффин был в ударе: развлекал меня историями о Смутных Временах и мятежных Магистрах – о тех, кто отдыхал сейчас в волшебном «санатории» имени сэра Мабы Калоха, и о тех, кто отправился в изгнание. Собственно, поначалу мы пытались вычислить, кто из них мог вернуться в Ехо, чтобы хорошенько поразвлечься. Ни одной путной гипотезы так и не родилось, зато замечательно поболтали, благо торопиться пока было некуда.

– Ага! – торжественно сказал Джуффин, неожиданно прерывая очередную захватывающую историю о похождениях Великого Магистра Ордена Решеток и Зеркал Эшлы Рохха. – Сэр Шурф только что прислал мне зов. Домик на улице Пузырей благополучно исчез. Правда, на сей раз это совершенно незаметно для стороннего наблюдателя – если сторонний наблюдатель – не наш сэр Шурф. Мелифаро был рядом и ничего не заметил – а ведь он тоже не новичок.

– Как это – не заметил? – удивился я.

– А вот так. Со стороны может показаться, что ничего не изменилось. Если давеча сэр Кофа обратил внимание, что оранжевый дом Епы Боблы исчез и вместо него стоит какое-то новое здание, то сегодня он просто прошел бы мимо, потому что внешний вид дома остался прежним. Но это больше не настоящий дом. Так, наваждение. А индикатор сэра Шурфа при этом показывает, что кто-то нескромно применил аж восемьдесят восьмую ступень Черной магии. Понял?

– Ничего не понял, – печально констатировал я. – А куда подевался настоящий дом?

– Вот! – обрадовался Джуффин. – Это именно тот вопрос, на который мне ужасно хочется получить ответ. И кажется, я его уже благополучно получил. Посмотри-ка на сей летающий объект, Макс, и только попробуй обозвать его «неопознанным»!

– И где вы только нахватались таких выражений? – проворчал я. – Вы сбиваете меня с толку, сэр. По законам жанра вам просто не полагается знать, что такое «неопознанные летающие объекты». Это исключительно моя привилегия – засорять речь невнятными идиомами иных Миров.

– Сам виноват, – добродушно огрызнулся шеф. – Притащил сюда это свое кино… Представляешь, чего я нахватался за эти годы?! А теперь сомкни уста, обрати свой пламенный взор вниз и скажи мне: что ты там видишь?

– Дом, – несчастным голосом констатировал я. – Тот самый грешный летающий дом, групповая галлюцинация наших доблестных алкоголиков из Городской полиции. И знаете, что хуже всего? Я даже не могу сделать вид, будто меня это удивляет. Собственно говоря, именно ради встречи с этим шустрым памятником архитектуры мы и покинули твердую землю, я правильно понимаю?

– Так мило с твоей стороны не притворяться полным идиотом чаще, чем требуется. А тебя не затруднит сделать еще парочку гениальных выводов, которые напрашиваются сами собой?

– Ждете, что я сейчас дурным голосом заору: «Да это же тот самый оранжевый дом с улицы Пузырей!» Не дождетесь, – твердо сказал я. – Хотя дом действительно тот самый. Даже скучно, никакой тебе интриги.

– Ничего себе – «никакой интриги», – возмутился Джуффин. – Ты забываешь, что нам с тобой еще предстоит поймать тех, кто находится внутри.

– Ну да, схватить и обезвредить, – зевнул я. – Тоже мне проблема. Куда они денутся – от вас-то?! А если учесть, что внизу их еще и сэр Шурф караулит… Я вообще с самого начала мог поехать домой и снова завалиться спать.

– Не перегибай палку, – нахмурился Джуффин. – Я, конечно, могу испепелить этот домик прямо сейчас, да ты и сам это можешь – невелика наука. Но сейчас не Смутные Времена, чтобы сначала убивать, а потом разбираться.

– А жаль, – ехидно усмехнулся я.

– Жаль, – совершенно серьезно согласился шеф. – Но как бы там ни было, сегодня нам не следует никого испепелять. Разве что вдруг выяснится, что это вопрос жизни и смерти. Я предпочитаю просто проследить за полетом неизвестного героя. По-моему, он заслуживает всяческого восхищения. Знаешь ли ты, что в Ехо даже в старые времена было не слишком много колдунов, способных преодолеть земное притяжение? Совершенно особое искусство.

– Скажите уж прямо, в глубине души вы надеетесь, что этот ваш неизвестный герой собирается повторить свой вчерашний подвиг и еще раз помочиться на крышу Иафаха! – фыркнул я. – Пустячок, а приятно.

– Какая нечеловеческая проницательность! – усмехнулся Джуффин. – Ну да, надеюсь, есть такое дело. Полагаю, у тебя нет возражений?

– Ради вас я готов на любую жертву. Хотя теперь мне придется болтаться между небом и землей на пару часов дольше. Вы же знаете, что я не являюсь фанатом воздухоплавания?

– Знаю. Именно поэтому тебе следовало бы залезать в этот грешный пузырь как можно чаще. До тех пор, пока тебе не станет все равно.

– Если я начну проделывать все вещи, которые мне не нравятся, да еще и до тех пор, пока не станет все равно, мне придется подать в отставку, – сердито буркнул я. – Поскольку на посещение службы времени просто не останется.

– Все не обязательно, – великодушно сообщил этот изверг. – Клизму, пенки от молока и даже посещение страшного знахаря, который занимается рукотворным исцелением зубов, вполне можешь пропустить… Смотри-ка, Макс, а ведь домик действительно держит курс на Иафах! Теперь я совершенно уверен, что там засел сумасшедший. Вернее, целая команда безумцев. Пакостить два раза кряду на одном и том же месте… Неужели они не понимают, что мальчики Нуфлина подготовились к свиданию?

– А может быть, эти ребята в домике как раз и хотят ввязаться в хорошую драку? – предположил я. – Пойти на штурм Иафаха только потому, что им приспичило еще раз помочиться на его крышу, – как романтично!

– Это, собственно говоря, и является самым убедительным доказательством их безумия. Но шутки шутками, а драку надо предотвратить. Только кровопролития в самом центре города нам не хватало.

Но нам так и не пришлось вмешиваться. Летающий дом медленно приблизился к высоким стенам, возведенным вокруг резиденции Ордена Семилистника, а потом вдруг развернулся и полетел в обратном направлении.

– Ага, испугались! – торжествующе заявил я.

– Похоже на то, – согласился Джуффин. – Почуяли, что сегодня туда лучше не соваться. Тем лучше, значит, воздушного боя не будет. Ограничимся небольшой наземной потасовкой. А чего ты, собственно говоря, ждешь? Следуй за ними, горе мое.

– Я ждал вашего указания, – подобострастно сообщил я. – Я – солдат, сэр. Я не думаю, а выполняю приказы. Командуйте!

– Вот я и командую, – усмехнулся шеф. – В погоню!

Мы последовали за летающим домиком. Таинственный штурман, скрывающийся внутри, не стал ничего придумывать, а просто направился обратно, на улицу Пузырей.

– Теперь смотри очень внимательно, – сказал Джуффин, когда мы приблизились к месту назначения. – Интересно, как наваждение будет уступать место настоящему дому?

Признаться, я ожидал более эффектного зрелища. Каких-нибудь таинственных превращений с фейерверками, дымом, музыкой и огнедышащими драконами. Но летающий дом просто опустился на землю, на то самое место, где стояла его точная копия. Он сливался со своим двойником по мере погружения в его иллюзорную плоть. Но сэр Джуффин Халли остался доволен.

– Красиво! – одобрительно сказал он. – Вот когда научишься проделывать такие штуки, сэр Вершитель, можешь считать, что жизнь прожита не зря.

– Можно подумать, самое великое чудо всех времен и народов, – буркнул я.

Ясен пень, я понятия не имел, как можно проделывать такие фокусы. Честно говоря, я не сумел бы приподнять этот домик даже на миллиметр над землей, а о таких тонкостях, как мягкая посадка, вообще речи быть не могло.

– Что, завидно? – усмехнулся шеф. – Не переживай, сэр Макс, мне тоже завидно.

– Хотите сказать, вы так не умеете? – обалдел я.

– Если очень постараюсь – пожалуй, получится, – с некоторым сомнением сказал он. – Но, боюсь, не столь элегантно. Знаешь, вообще-то, я никогда не был охотником тратить свое время на такие красивые, но почти бесполезные пустяки. Я всегда был очень практичен. По мне – зачем тратить кучу сил, чтобы заставить летать целый дом? Вполне достаточно, если ты сам можешь оторваться от земли, когда тебе потребуется. Впрочем, даже это не обязательно, если ты постиг науку исчезать и появляться снова. Но эти ребята в доме, кто бы они ни были, красиво работают!

– Красиво, – согласился я. – Ну что, идем на посадку, познакомимся с этими гениями?

– И как можно быстрее, – кивнул Джуффин. – Сейчас лучше не терять ни минуты, чтобы потом не кусать локти… Ох, ничего себе! Сколько тебе заплатили за покушение на мою жизнь?

Джуффина можно было понять. Я настолько проникся необходимостью поторопиться, что дно корзины нашего летающего пузыря коснулось земли прежде, чем шеф закончил говорить. Так что назвать посадку «мягкой» было бы некоторым преувеличением.

Но мы решили, что хвататься за ушибленные места будем потом, и покинули несчастный летательный аппарат с такой скоростью, словно он вот-вот собирался взорваться. К нам присоединился сэр Шурф Лонли-Локли, тут же вынырнувший откуда-то из оранжевой мглы фонарей. В своем белоснежном лоохи он был похож на строгое, серьезное привидение.

Мы отправились в дом. Его обитатели могли гордиться. Честно говоря, я не припомню случая, когда арест преступника производился бы при единовременном личном участии господина Почтеннейшего Начальника, сэра Шурфа Лонли-Локли с его смертоносными ручищами, да еще и меня, любимого, на закуску. В таком составе мы разве что с фэтаном сражались, да и это случилось в те благословенные времена, когда от меня толку было не больше, чем от возницы, сидевшего за рычагом нашего служебного амобилера. Только на то и сгодился, чтобы стать наживкой, на которую клюнуло это древнее чудовище.

– Если эти гении вдруг начнут сопротивляться, действуй правой рукой, сэр Шурф, – сказал Джуффин, берясь за ручку входной двери.

– Разумеется, – кивнул тот. – Эти господа, кто бы они ни были, хорошие колдуны, но их проступок яйца выеденного не стоит. В старые времена так развлекались разве что очень добродушные люди.

Шурф аккуратно снял со своей правой руки огромную защитную рукавицу. Под рукавицей, как всегда, обнаружилась рабочая перчатка, способная мгновенно парализовать всякое живое существо. Когда-то она была верхней конечностью младшего Магистра Ордена Ледяной Руки Йука Йуггари, а теперь принадлежит нашему Мастеру Пресекающему ненужные жизни, благо он самолично откусил эту самую руку в конце Эпохи Орденов. Впрочем, по сравнению со смертоносной, испепеляющей все на своем пути левой рукой сэра Шурфа правая представляется мне практически безобидной штуковиной.

Они сидели в гостиной – дюжины две человек, весь Клуб Дубовых Листьев в полном составе. Хорошо одетые пожилые мужчины и женщины с умными, тонкими, до смешного интеллигентными лицами. Если бы в Соединенном Королевстве был какой-нибудь парламент, я бы первым проголосовал за то, чтобы эти господа немедленно стали его членами. Меньше всего на свете они были похожи на ребят, которые прошлой ночью дружно мочились на крышу резиденции Ордена Семилистника, а только что пытались повторить сей бессмертный подвиг. Вот и доверяй после этого первому впечатлению.

– Тайный Сыск столицы Соединенного Королевства, – сухо представился Джуффин. – Надеюсь, вы не откажетесь проследовать с нами в Дом у Моста, господа?

– Не откажемся, – деревянным голосом сказал один из джентльменов в красном лоохи.

Остальные молчали и только смотрели на нас во все глаза, как мне показалось, скорее с облегчением, чем со страхом. Это было немного странно, но я тут же напомнил себе, что о нас по Ехо ходят самые жуткие слухи. Наверняка этим милым людям было приятно убедиться, что мы ведем себя вполне прилично.

– Вот и хорошо, – удовлетворенно кивнул Джуффин. – Амобилеры уже стоят возле дома, а посему не будем откладывать. В доме еще кто-то есть?

– Прислуга, – таким же деревянным голосом ответил джентльмен в красном лоохи. – Восемь человек. Они там, – он указал рукой в направлении дальней двери.

Я немедленно отправился в указанном направлении и после недолгих блужданий оказался на кухне. Увы, там никого не было. Распахнутое настежь окно, ведущее во внутренний дворик, красноречиво свидетельствовало, что обыскивать дом нет нужды: ребята смылись отсюда, как только дом приземлился. Вообще-то, их можно понять. Я бы и сам на их месте сделал ноги.

– Удрали, – сообщил я шефу, которого догнал уже на пороге.

– Ну и Магистры с ними, – отмахнулся он. – Удрали – значит, разыщем. Впрочем, на кой они нам сдались?

– Хотя бы для того, чтобы Меламори и Нумминорих тоже ощутили свою причастность к этой операции, – улыбнулся я. – Побегают по следам – если не преступников, то хоть свидетелей, какое-никакое, а все развлечение.

– Ну, разве что, – флегматично согласился Джуффин, усаживаясь в один из служебных амобилеров. – Ты пока побудь тут, сэр Макс. Сейчас сюда заявится Мелифаро с командой полицейских, надо обыскать помещение. Поможешь им, если потребуется, а потом вернетесь в Дом у Моста на пузыре – не бросать же его здесь до утра.

– Пузырь я могу и в пригоршню спрятать, – меланхолично отозвался я. – И вы тоже можете спрятать его в пригоршню и доставить в Дом у Моста. Считается, что наши полицейские должны на нем чего-то там патрулировать – вот пусть и патрулируют на здоровье.

– Обойдешься. Я его в Дом у Моста не повезу, не надейся. – Джуффин видел меня как на ладони. – Сам доставишь. И не надо сверлить меня страдальческими глазами. На твоем месте я бы воспользовался возможностью лишний раз сделать то, чего не хочется, – когда еще будет повод.

Они уехали, а я некоторое время сердито разглядывал ни в чем не повинный летающий пузырь. Разумеется, шеф был прав. Он вообще всегда прав, никуда от этого не денешься. Но я не отказал себе в удовольствии сделать особый, почти неуловимый жест левой рукой. Уандукский летательный аппарат тут же уменьшился настолько, что его размеры показались бы невыразимо малыми даже квартирантам Мабы Калоха, и оказался в моей пригоршне. Там он уютно устроился между большим и указательным пальцами, словно и не было на улице Пузырей никакого пузыря Буурахри. Что ж, по крайней мере, я мог быть уверен, что его не стащат, пока я буду слоняться по загадочному дому. И самое главное, теперь можно вернуться в Управление в амобилере, как бы по рассеянности. С кем, дескать, не бывает.

Несколько минут спустя рядом со мной затормозил служебный амобилер. Оттуда выскочил сияющий сэр Мелифаро, нарядный, как сладкий сон художника-примитивиста. Этот неисправимый пижон сменил оранжевое лоохи, в котором был утром, на ярко-малиновое. В сочетании с зеленым тюрбаном и нежно-голубой скабой оно производило совершенно непередаваемое впечатление. Если бы я был быком, я бы непременно на него бросился, не дожидаясь призывных взмахов плаща.

За полторы секунды этот красавчик успел пожелать мне хорошего вечера, сообщить, что грешные кельди наконец-то сданы в архив, и войти в дом. За нами последовали три офицера Городской полиции – мой добрый приятель Апурра Блакки и еще двое, их я знал только в лицо. Все они производили впечатление людей, у которых голова работает в оптимальном режиме. И как таких ребят заносит на работу в полицию, под крылышко к генералу Бубуте?! Неведомо.

– Возьмите на себя второй и третий этажи и подвал, ребята, а мы пошарим здесь и на кухне, – бодро скомандовал Мелифаро. – Индикаторы я вам уже дал или не успел?

– Вы только собирались, а потом Апурра начал рассказывать анекдот, – ответил один из полицейских.

– Ага, точно! Кстати, надо бы его не забыть.

Мелифаро извлек из кармана три маленьких круглых прибора, немного похожих на компасы, – индикаторы, которые помогают несведущему человеку сразу определить, применялась ли при изготовлении той или иной вещицы Очевидная магия и если да, то какой ступени.

– Если найдете что-то подозрительное, сразу зовите нас, – предупредил Мелифаро. – Никаких несчастных случаев на работе, ребята. У меня есть хрустальная мечта – ночевать дома. И горе тому, кто лишит меня этой возможности своей преждевременной гибелью.

Мы остались вдвоем в гостиной. Мелифаро тут же принялся обыскивать помещение. Это больше походило не то на цирковой номер, не то и вовсе на экстатическую пляску молодого жреца. Малиновый вихрь несколько раз пролетел по комнате, остановился в центре, возле обеденного стола, и бодро заявил:

– Так, тут ничего интересного. Пошли на кухню.

– Ты так торопишься домой? – ехидно поинтересовался я.

– Что? – рассеянно переспросил он. Потом понял и укоризненно покачал головой: – Я, конечно, тороплюсь домой, но это не имеет никакого отношения к делу. Просто я уже знаю, что тут нет ничего заслуживающего внимания. Не все же такие тугодумы, как ты.

– А что за анекдот-то? – спросил я, когда мы оказались на кухне и лоохи Мелифаро снова замелькало, вызывая у меня головокружение.

– Хороший, – усмехнулся он. – Про тебя.

– Опять про меня? – огорчился я.

– Ага. Напился, дескать, сэр Макс, как дикий лесной эльф…

– Клевета! – возмутился я. – Не было такого. То есть было, конечно, но давно и не в Ехо. Я вообще не помню, когда в последний раз пил что-то крепче камры.

– Зато я помню. Гораздо крепче камры и очень, очень много. Когда с троном прощался, – подсказал он. – Правда, свидетелей этого безобразия в живых мы вроде бы не оставляли, но народную молву не обманешь. Рассказывать дальше?

– Давай, – буркнул я.

– Ну вот. Напился сэр Макс до утраты искры. Забрел на Кладбище Кунига Юси, свалился в вырытую про запас яму и уснул. Через пару часов ему стало холодно, он проснулся, дрожит. А мимо идет кладбищенский сторож, тоже пьяный. Видит: разрытая могила, там сидит какой-то мужик, дрожит, стонет: «Ох, холодно мне, холодно!» Сторож ему – то есть тебе – и говорит: «А вот не фиг было выкапываться!»

– Ничего, сойдет, – одобрил я. – Только непонятно – почему именно про меня? Этот анекдот можно рассказывать про кого угодно – хоть про тебя, хоть про самого сторожа, смысл не изменится.

– А нашим горожанам нравится, чтобы было именно про тебя. Им, видишь ли, просто приятно повторять твое имя, – усмехнулся Мелифаро. – Это называется слава, бедняга… Ох, посмотри-ка, что я нашел. Вот чем они тут занимались! – И он заразительно расхохотался.

– Что ты там нашел?

Я с любопытством уставился на крошечный керамический кувшинчик, который он откупорил и теперь принюхивался к его содержимому. Целая армия точно таких же кувшинчиков стояла на кухонном столе.

– Это грём! – торжественно сообщил Мелифаро.

– Я не знаю, что такое «грём», – сухо сказал я.

– И это свидетельствует, что у тебя совершенно не остается времени на личную жизнь, – фыркнул он. – Это же чудодейственное средство, мой бедный сэр Макс, специально для влюбленных мужчин, которые хотят потрясти избранницу и не выпускать ее из постели несколько суток кряду.

– Несколько суток – явный перебор, – усмехнулся я.

– Ну, не скажи. Некоторым нравится. К тому же все зависит от дозировки… Беда в том, что для изготовления грёма требуется аж двадцать шестая ступень Черной магии. Немного больше, чем могут себе позволить наши знахари после принятия Кодекса Хрембера, будь он неладен. Поэтому грём – большая редкость и стоит дорого. За несколько лет до твоего появления в Ехо нам пришлось упечь в Холоми старого Кванку Поплу, который зарабатывал на жизнь исключительно изготовлением и продажей грёма. Откровенно говоря, никому это не было нужно; мы бы, пожалуй, спустили дело на тормозах, да ребятам из Семилистника вожжа под хвост попала. С тех пор наши столичные герои-любовники совсем приуныли. В Ехо больше не осталось специалистов. Правда, иногда привозят небольшие партии с окраин Соединенного Королевства. Там колдовать труднее, зато и гадов, вроде нас с тобой, которые мешают хорошим людям немного поворожить в своем подвале, в провинции почти не водится. Но привозят совсем мало!

– Я уже понял, что столица Соединенного Королевства задыхается без крупных поставок грёма, – кивнул я. – Так что, получается, у этих пожилых чародеев из Клуба Дубовых Листьев проблемы с потенцией?

– Не обязательно проблемы, – пожал плечами Мелифаро. – Может быть, у них все в порядке – но не больше, чем просто в порядке. А в жизни каждого мужчины должно быть место подвигу, тебе никогда не приходило в голову? – Он ехидно подмигнул мне и заговорщическим шепотом предложил: – Хочешь попробовать, что это такое? Нет лучшего ответа на любой вопрос, чем личный опыт.

– В моей жизни и без грёма всегда есть место подвигу, – гордо сказал я. – Так что не требуется. Лучше возьми все себе, радость моя. Я никому не скажу об этом маленьком должностном преступлении, а тебе, глядишь, пригодится: молодая жена, и все такое…

– А с чего ты взял, что мне пригодится?! – возмутился Мелифаро. – Да я и без грёма не знаю, как хоть пару часов для сна выкроить.

– Нет проблем, – усмехнулся я. – Значит, продадим его на Сумеречном рынке. Сколько стоит один такой кувшинчик?

– Дюжины две корон. Впрочем, сейчас он, наверное, дороже, чем во времена моей бурной юности, – неуверенно протянул Мелифаро. – Не искушай меня, чудовище! Отдадим эти сокровища шефу и будем спать спокойно.

– А Джуффину-то зачем? – расхохотался я.

– Для отчета, – невозмутимо сказал Мелифаро. – Ладно, не отвлекай меня пока, я тут еще пошарю. Может, найду что-нибудь поинтереснее грёма.

– А бывает еще интереснее? – обрадовался я.

Но он уже меня не слушал. Сосредоточенно, как натасканная ищейка, обшаривал кухню.

Я тем временем начал подумывать, что грём – отличная возможность подшутить над кем-нибудь из ближних. Оставалось только улучить момент, незаметно стащить один кувшинчик или даже парочку – я здорово надеялся, что Мелифаро не успел их пересчитать, – и найти подходящую жертву. Вообще-то, на роль жертвы годились все мои знакомые, кроме разве что Лонли-Локли. Экспериментировать с организмом сэра Шурфа я бы ни за что не решился. Должно все же быть хоть что-то святое.

Я уселся на подоконник все еще распахнутого окна и принялся с удовольствием продумывать сценарий операции «Грём». Самой соблазнительной мне поначалу показалась кандидатура генерала полиции Бубуты Боха. Но я сразу сообразил, что Бубута просто сорвется с места и уедет домой, к жене, с которой я едва знаком, так что мне не светит удовольствие ознакомиться с подробностями сексуальной революции в его доме. Правда, можно спрятаться в саду под их окнами… И тут меня буквально подбросило на месте. Дурацкие мысли о грёме и Бубуте тут же вылетели из головы.

– Слушай, передо мной на этом подоконнике сидел какой-то крутой колдун! – выпалил я.

Мелифаро перестал метаться по кухне и вопросительно уставился на меня.

– С чего ты взял?

– Моя мудрая задница послала сигнал моему не менее мудрому сердцу, – ядовито объяснил я. И добавил: – Я же какой-никакой, а тоже Мастер Преследования, дружище. Не такой опытный, как наша Меламори, но все-таки…

– Насколько я знаю, Мастер Преследования берет след, становясь на него ногами. А ты задницей почуял – во дела! – рассмеялся Мелифаро. И тут же озабоченно спросил: – Пойдешь по его следу?

Я взгромоздился на подоконник и некоторое время на нем топтался, потом спрыгнул вниз, во двор, и немного побродил под окном. Ничего похожего на след я так и не обнаружил.

– Я бы, может, и пошел, – вздохнул я, снова вернувшись в кухню, – но тут нет никакого следа. Удивительное дело: подоконник сохранил воспоминание о силе человека, который на нем сидел. А следов нет – никаких.

– Это странно, – оживился Мелифаро. – Должны быть хоть какие-то следы, причем много. Если уж здесь были слуги, которые вылезли в окно и удрали…

– Отбиваешь мой хлеб, сэр Макс? – обиженно спросила Меламори.

Я не заметил, как она вошла. Следом за ней появился Нумминорих.

– Вообще-то, я пал настолько низко, что действительно порывался сделать твою работу, – улыбнулся я. – Но у меня ничего не вышло. Я опозорен, зато ты можешь быть спокойна за свой кусок хлеба, щедро политый кровью твоих несчастных жертв… А почему, собственно, вы приехали, ребята?

– Как это – почему?! А кто, по-твоему, будет разыскивать слуг? – возмутилась Меламори. – Вы с сэром Джуффином их упустили, а теперь шеф кусает локти и ругается – жаль, что ты не слышал! Узнал бы много нового. Ничего, сейчас мы с Нумминорихом быстренько исправим вашу оплошность. Что бы вы без нас делали, герои!

Нумминорих демонстративно наморщил свой знаменитый нос, всем своим видом показывая, что уж без него-то мы точно давным-давно пропали бы.

– Я тут твоему ухажеру грём нашел, – Мелифаро заговорщически подмигнул Меламори. – А он отказывается от своего счастья. Объясни ему, что…

– А зачем Максу грём? – искренне удивилась она.

– Спасибо, радость моя, – прочувствованно сказал я. И обернулся к Мелифаро: – Теперь ты от меня отцепишься?

– Да, я уже понял, что у вас платонические отношения, – огрызнулся он. – Поцелуи в щечку при луне, за которыми следуют угрызения совести: «А не зашли ли мы слишком далеко?» – это ваш потолок.

– Поцелуи при луне? Ну уж нет. Я никогда не позволяю себе таких вольностей с дамами, – тоном прожженного пуританина заявил я.

– Пока вы тут маялись дурью со своим грёмом, выяснилось, что члены Клуба Дубовых Листьев ни при чем, – драматическим шепотом сообщила Меламори. – Поэтому мы с Нумминорихом и приехали.

– Ничего себе! – присвистнул Мелифаро. – А они точно ни при чем?

– Ну, их же сэр Джуффин допрашивал, – пожал плечами Нумминорих. – Наверное, ему виднее.

– Твоя правда, – меланхолично согласился Мелифаро. – Вот это номер! Получается, тут слуги бузили? То-то они так шустро удрали.

– Или какой-нибудь беглый Магистр проделывал эти фокусы, оставаясь в безопасном месте, – предположил я. – Такое возможно?

– Теоретически все возможно, – неохотно согласился Мелифаро. – Но сомнительно. К тому же ты же сам сказал, что на этом подоконнике сидел какой-то «крутой колдун».

– Так, – твердо сказала Меламори, – брысь с подоконника, любовь моя. Доверь это дело профессионалу.

– Прошу. – Я сполз с окна, по дороге попытался изобразить галантный поклон, но у меня ничего не получилось: я просто продолжил движение и медленно стекал по стене, пока моя задница не оказалась на полу.

Меламори проворно разулась, немного потопталась на подоконнике, потом спрыгнула во двор – почти в точности повторила мой давешний «ритуальный танец».

– Все затоптал! – укоризненно сказала она, возвращаясь обратно. – Но тут действительно нет никаких свежих следов, кроме твоих, Макс, – уж их-то я ни с какими другими не перепутаю.

– А несвежие есть? – оживился я.

С этим у меня до сих пор было плохо. Вообще-то, иногда мне удаются совершенно невозможные вещи – например, я могу встать даже на след мертвеца. Зато самый обыкновенный человеческий след всего-то недельной давности мне не по зубам.

– Фигня, – коротко ответила она. – Я по ним уже сегодня днем ходила. Все они ведут к рынку, что в конце улицы Пузырей, и возвращаются обратно. Наверное, слуги предпочитали шастать на рынок через окно, чтобы лишний раз не топтать ковры в гостиной.

– Но ты почуяла, что на подоконнике сидел кто-то очень могущественный? – настойчиво спросил я.

Она покачала головой.

– Ничего я не почуяла, Макс. Но верю тебе на слово. Тем не менее никаких следов тут нет. Можно подумать, что все разлетелись, как птицы. Или просто шли, не касаясь земли. Это довольно сложно, но все же проще, чем летать. – Она обернулась к Нумминориху: – Твой ход, дружок. Ушли они или улетели, но запах-то должен был остаться.

– Я пас, – мрачно сказал он.

Мы уставились на Нумминориха как громом пораженные. До сих пор его волшебный нос никогда нас не подводил.

– Здесь рассыпали какой-то порошок, – буркнул он. – Какую-то дрянь, которая вывела меня из строя. Я уже несколько минут пытаюсь унюхать хоть что-то. Ничего не получается!

Нумминорих угрюмо уставился в пол. Я впервые видел этого жизнерадостного парня в столь скверном состоянии духа.

– Ничего страшного не случилось, – мягко сказал я ему. – Досадно, конечно, но как-нибудь выкрутимся. И не смотри на меня так, словно собираешься отправиться в уборную и сделать там харакири. Любого из нас можно на время вывести из строя, и ты не исключение.

– А что такое «харакири»? – заинтересовался Нумминорих.

– Ритуальное самоубийство, – усмехнулся я.

– Но почему его непременно надо делать в уборной? – Он уже был почти готов улыбнуться.

– А это чтобы процесс протекал без ложного пафоса, – невозмутимо объяснил я.

От дальнейших рассуждений о самураях и сортирах меня отвлек зов Джуффина.

«Посылай ребят на поиски слуг, а сам оставайся в доме, я сейчас приеду», – потребовал шеф и, не дожидаясь ответа, исчез из моего сознания.

– Что делать-то будем? – нетерпеливо спросил Мелифаро.

– Я думал, все и так понятно, – я пожал плечами. – Если Нумминорих не может учуять запах, а мы с Меламори не можем найти следы, нужно просто отправиться домой ко всем слугам. Адреса-то были известны еще днем.

– Думаешь, они сидят по домам и ждут, когда мы к ним заявимся? – фыркнул Мелифаро.

– Не думаю, – честно сказал я. – Даже не смею надеяться. Но небольшой шанс есть – вдруг ребята все-таки ни при чем? Тогда они сидят дома, как честные граждане, или благопристойно напиваются в ближайшем трактире, чтобы прийти в себя после всех этих ужасов. В таком случае приведете в Дом у Моста кучу свидетелей – пригодятся, в таком деле лучше перестараться. А может быть, они очень даже при чем, но решили изображать невинность. В этом случае ребята тоже сидят дома или в трактире – невелика разница. В любом случае Джуффин с ними разберется. А если их нет дома – что ж, по крайней мере, ты сможешь обыскать квартиры, допросить домочадцев, соседей и… Ну, ты же лучше меня знаешь, кого следует допрашивать в таких случаях. Давай, дружище, чего откладывать?

– Ишь, раскомандовался, – усмехнулся Мелифаро. – Самое обидное, что у меня нет никаких возражений. Все-таки голова у тебя иногда работает, чудовище. Реже, чем у нормальных людей, но сейчас именно тот случай. Твой звездный час.

– А мы? – спросила Меламори.

– А вы с Нумминорихом составите компанию сэру Мелифаро. И ребят из Городской полиции прихватите. Пусть это будет что-то вроде маленького войска. И обыск делать удобно, и свидетелей допрашивать, если их несколько. И потом, там могут обнаружиться какие-нибудь интересные следы и запахи. Вдруг нос Нумминориха на свежем воздухе задумается о своем поведении и исправится? А если дело дойдет до драки, большая компания – залог успеха. Во всяком случае, мне будет приятно знать, что вас много.

– А ты с нами не поедешь? – удивился Мелифаро.

– А на кой я вам нужен? Пойду, что ли, вздремну пока. – Я демонстративно зевнул, а потом честно признался: – У Джуффина ко мне какое-то дело. Не знаю, зачем я ему сдался, но…

– Ему в карты сыграть не с кем, – предположила Меламори.

– Как это не с кем? – удивился я. – А члены Клуба Дубовых Листьев – чем не партнеры для игры в крак?

– Ладно, в таком случае мы поехали, – вздохнула она. – Адреса я, по крайней мере, помню.

– Присылай мне иногда зов, ладно? – попросил я. – Даже если ничего интересного не случится.

– Ладно. Если не найду какой-нибудь замечательный след, который заставит меня забыть обо всем на свете.

– И пожалуйста, не забудь захватить с собой весь грём, – ядовито сказал Мелифаро.

– Тебе еще не надоело? – вздохнул я.

– Но его действительно нужно отвезти в Дом у Моста, – невинно пояснил Мелифаро. И печально добавил: – Извини, Макс, но у меня нет времени торговать на Сумеречном рынке. И у тебя его тоже нет. И, боюсь, еще долго не будет.

Они ушли, и я остался один. Вышел в гостиную, уселся в удобное кресло у стола и задумался.

– Мыслишь? – невесело спросил Джуффин. Пересек комнату, устроился рядом со мной и подмигнул: – Здорово я облажался, да? Казалось, что все так просто! Бывшие колдуны из Клуба Дубовых Листьев заскучали на старости лет и решили вспомнить героическую юность…

– А как они отмазались? – осторожно поинтересовался я.

Не то чтобы вдруг решил, будто шефа можно обмануть, но невиновность пожилых чародеев как-то плохо укладывалась у меня в голове. У нас была такая простая и понятная версия, и тут на тебе!

– В том-то и дело, что они не «отмазывались», – вздохнул Джуффин. – До этого дело не дошло. Стоило мне остаться наедине с сэром Анукой Таббом – это почетный председатель клуба, тот, что в красном лоохи, – и я сразу увидел, что он не то что по воздуху летать – камру толком сварить не сможет, если понадобится. Давненько мне не доводилось видеть настолько слабого и беспомощного человека. Я тут же велел привести остальных – тот же диагноз! Потом я с ними немножко поговорил и выяснил, что эти господа почти не осознают происходящее. То есть осознают, но примерно так же, как люди с очень высокой температурой. Все как в тумане, реальные события путаются с игрой воображения, причинно-следственные связи работают на самом примитивном уровне. Они рады были бы нам помочь, поскольку считают, что наш приход спас их не то от смерти, не то от безумия, не то от чего-то еще более ужасного, но их речи бессвязны, а память угасает, как свеча на ветру. Единственное, что я уяснил из их нечленораздельного бормотания, – нужно немедленно разыскать слуг.

– Они утверждают, что весь этот воздушный цирк – проделки слуг? – недоверчиво переспросил я.

– Они вообще ничего не утверждают, к моему величайшему сожалению, – пожал плечами Джуффин. – Лопочут что-то несусветное. Но эти, когда-то весьма могущественные, господа боятся своих юных прислужников куда больше, чем один человек может бояться другого. Досадно, что тебя не было со мной. Жалкое это было зрелище. И в высшей степени поучительное! Своевременное напоминание, что могущество никому не дается навсегда.

– Но как такое может быть? Их что, околдовали?

– Хуже, – тихо сказал Джуффин. – У меня не было времени заниматься знахарством, сам понимаешь. Но кое-что я успел понять. Можно сказать, что этих людей ели заживо. Вернее, выжимали из них силу, как сок из фруктов. Люди, которых ты видел сегодня в этой гостиной, – просто куча ошметков, мякоть и кожура.

– А им еще можно помочь?

Я понимал, что принимаю судьбу этих незнакомых людей слишком близко к сердцу, но ничего не мог с собой поделать. На самом-то деле наше сочувствие ближним всегда покоится на прочном фундаменте смутных опасений, что рано или поздно нас самих не минует аналогичная чаша.

– Что, страшно стало? – Джуффин, разумеется, сразу меня раскусил, но его голос звучал скорее сочувственно, чем насмешливо. – Вообще-то, все зависит от того, что ты подразумеваешь под словом «помочь». В живых они останутся, и в Приют Безумных не загремят, и аппетит не пропадет, и вообще все будет путем. А вернется ли к ним сила… Не знаю. Не думаю, если честно.

От его прогноза мне стало совсем хреново. Но Джуффин, святой человек, не дал мне времени копаться в собственных переживаниях.

– В сущности, ты задал мне дурацкий вопрос, который не имеет никакого отношения к делу, – деловито сказал он. – А я вот все сижу и жду, когда ты начнешь спрашивать о вещах, которые действительно имеют значение.

– Все имеет значение, – я пожал плечами. – Вернее, на самом-то деле ничего не имеет значения, но поскольку эта истина кажется мне слишком простой и слишком жуткой… Вы как хотите, а я пока буду считать, будто все имеет значение, ладно? Вы хотели, чтобы я спросил у вас: кто «выжал из них сок», зачем он это сделал, как ему это удалось и самое главное – что нам теперь следует предпринять по этому поводу? Теперь я играю по правилам?

– Теперь да. Во всяком случае, у меня наконец-то есть повод сообщить тебе, что я приехал сюда специально для того, чтобы получить ответы на все эти вопросы. Ты еще помнишь, как я учил тебя узнавать прошлое вещей?

– Конечно. Будете смеяться, но я и сейчас довольно часто развлекаюсь таким образом. Очень полезная штука! Недавно вернулся домой на рассвете и обнаружил, что там всю ночь дружно веселились наши коллеги – почти в полном составе, только вас и Кофы не хватало. Даже сэр Шурф обнаружился в дальнем углу библиотеки: в одной руке – его знаменитая дырявая чашка, в другой – какой-то древний фолиант, а на лице застыло выражение абсолютного блаженства. Оказалось, что ребята решили еще раз отпраздновать мое отречение от престола, причем специально выбрали время, когда я сидел на дежурстве. Им показалось, что без меня обстановка будет более непринужденной. Так вот, я потом устроил суровый перекрестный допрос своей мебели, не пощадил и посуду. Устал зверски, но на следующий день пугал своих гостей доскональным знанием всех подробностей вечеринки.

– Ну, выходит, есть все-таки хоть какая-то практическая польза от Невидимой магии, а не только одно беспокойство, – улыбнулся Джуффин. – Что ж, хорошо, что ты практиковал этот фокус, потому что сейчас нам с тобой предстоит как следует допросить все вещи в этом доме.

– Если все до единой, я могу быть спокоен за свою старость, – усмехнулся я. – Даже если мне удастся прожить тысячу лет, у меня найдется чем заниматься. Я уйду на пенсию прямо из этой гостиной, сокрушаясь, что не успел побеседовать с последними тридцатью двумя предметами обихода.

– Все, разошелся! – Джуффин укоризненно покачал головой. – Разумеется, не все до единой. Поскольку времени у нас мало, а вещей в доме действительно много, тут очень важно сделать правильный выбор.

– А есть какие-то принципы отбора? – оживился я.

– Разумеется. Во-первых, вещь должна стоять на таком месте, с которого открывается хороший обзор. Во-вторых, это должна быть вещь, которую никогда не убирают на длительное время в какой-нибудь темный ящик. К примеру, если сейчас ты выберешь для допроса вилку или кастрюлю, это будет, мягко говоря, не самое верное решение, поскольку вилки после ужина убирают в коробки, а кастрюлю уносят на кухню и наверняка прячут в шкаф. В-третьих, это не должен быть какой-нибудь волшебный амулет. И вообще, следует заранее убедиться, что при его изготовлении не применялась высокая ступень Черной магии, в противном случае предмет вполне может исказить факты в пользу своего хозяина. Волшебные вещи – хорошие обманщики! Кроме того, предмет не должен быть очень крупным. Чем больше размеры, тем труднее работать, не знаю уж почему. Если хочешь проверить, попробуй как-нибудь на досуге пообщаться со своим амобилером. Ну и последнее: эта вещь не должна быть светильником или зеркалом, поскольку любой светильник не видит и не запоминает ничего, кроме своего собственного света, а всякое зеркало занято исключительно непрерывной игрой своих отражений. Остается добавить, что бассейны и унитазы хранят весьма специфическую информацию. Не думаю, что тебе это будет интересно, хотя – дело вкуса, конечно… Ясно?

– Ясно, – кивнул я.

– Отлично. Тогда скажи мне, какой предмет ты допросил бы, чтобы узнать обо всем, что творилось в этой гостиной?

– Эта ваза с цветами в центре стола, наверное, стоит здесь всегда, – нерешительно начал я и тут же помотал головой: – Нет, стол недостаточно высокий, поэтому у вазы не слишком хороший обзор. А вон тот колокольчик над дверью, ведущей на кухню, если он не заколдован…

– Хороший выбор, – кивнул Джуффин. – Сейчас проверим.

Я думал, что теперь мне придется придвигать к двери стул и лезть за колокольчиком, но шеф просто протянул к нему руку и требовательно пошевелил пальцами. Вещица послушно соскользнула с гвоздя, на котором висела, и спрыгнула в его раскрытую ладонь.

– А я так не умею! – огорчился я.

– Правильно, не умеешь, – кивнул Джуффин. – Потому что я стараюсь как можно меньше учить тебя Очевидной магии. Самые необходимые фокусы ты уже знаешь, а прочие тебе пока без надобности. Ну вот скажи мне, что изменилось в твоей жизни от того, что ты научился протрезвлять пьяниц? Разве что получил лишнюю возможность восхищать окружающих, которые уже и без того лежат на спинке и дрыгают лапками при твоем появлении. Оно тебе надо?

– Ну почему, это как раз очень полезный фокус. Когда работаешь в том же здании, где располагается Городская полиция, это, можно сказать, самое необходимое умение. Просто жизненно важное!

– Ладно, сдаюсь, – усмехнулся Джуффин. – Тут ты прав, Бубута распустил своих ребят. Орет он, конечно, будь здоров, но к воплям вполне можно привыкнуть. А выгонять людей со службы он не любит. Наверное, все не может привыкнуть к мысли, что война давным-давно закончилась и он руководит не солдатами, которых никуда, кроме как в расход, не денешь, а обыкновенными наемными служащими, каковых можно просто благополучно уволить за нарушение служебной дисциплины.

Между делом Джуффин внимательно осмотрел колокольчик (я уже давно заметил, что шефу всякие там индикаторы без надобности) и торжественно провозгласил:

– Подходит. Лучше просто не бывает! Сосредоточься, сэр Макс, сейчас перед нами откроются страшные тайны Клуба Дубовых Листьев, будь он неладен.

Я повертел вещицу в руках. Ничего особенного: маленький изящный колокольчик из светлого металла, немного похожий на елочные игрушки моей далекой родины, только не такой хрупкий. У меня самого дома в каждой комнате висят такие безделушки. Остались с тех давних времен, когда звать слуг с помощью Безмолвной речи считалось дурным тоном.

Джуффин тем временем достал из кармана лоохи большую голубовато-белую свечу с причудливым узором, образованным крошечными темно-красными брызгами воска, и свое знаменитое «огниво», принцип действия которого до сих пор остается для меня загадкой. Единственное, что я могу сказать наверняка: добыть огонь с помощью этого предмета с трудом удается даже самому сэру Джуффину Халли. Но в конце концов его сомнительное предприятие увенчалось успехом.

– А зачем столь серьезная подготовка? – спросил я. – Не такое уж это сложное дело, даже для меня.

– Ну, не скажи, – серьезно возразил Джуффин. – Во-первых, так смотреть все-таки гораздо удобнее. И потом… Конечно, если ты хочешь узнать, как развлекались твои приятели, пока ты скучал на службе, можно обойтись и без подготовки. Но сейчас мы с тобой хотим сунуть свои носы в дела весьма могущественных чародеев. Чувствуешь разницу?

– Ага, – согласился я. – Хотя мои приятели тоже вполне могущественные чародеи – вам так не кажется?

– Но они же не собирались скрывать от тебя свои действия, верно?

– Кто знает, – рассмеялся я. – Сейчас я начинаю думать, что их вечеринка в изложении моей домашней утвари выглядела как-то уж чересчур невинно. Ни тебе мордой в салат, ни тебе голыми на столе поплясать, даже гадостей обо мне никто особо не говорил. Истинно говорю вам: эти злые волшебники заколдовали мою посуду!

Установив свечу у дальней стены гостиной, Джуффин улегся на живот в противоположном углу, жестом пригласив меня присоединиться. Я послушно устроился рядом в позе полумертвого пляжника: пластом, на животе, только голова слегка приподнята. Колокольчик был установлен точно посередине между нами и свечой.

– Точно так же мы с вами лежали на полу в вашем кабинете, когда Мелифаро застрял в доме вашего соседа Маклука, – вспомнил я. – Даже свеча, кажется, та же самая или просто похожа…

Я и сам не мог понять, почему так разволновался.

– И что с того? – Шеф внимательно посмотрел на меня. – Откуда такая буря эмоций?

– С тех пор столько всего случилось, – я изо всех сил старался сформулировать причину своего беспокойства. – А сейчас я чувствую, что снова стал таким, как тогда. Вернее, остался таким же. Словно ничего и не было. Словно в моей груди опять бьется всего одно сердце и нет никакого Меча Короля Мёнина – помните, его Тень обещала мне, что я больше никогда не буду «слишком живым»? Кстати, она ошибалась. Прошло несколько лет, и я опять такой же живой. И такой же глупый, как задолго до нашей встречи. Можно подумать, что не было маленького города возле Кеттари и мертвого Кибы Аццаха, летевшего в пропасть, и наших походов на Темную Сторону, и скольжения сквозь Хумгат, и горячего белого неба, под которым когда-то бродил мой приятель Лойсо, и этого вашего жуткого подарочка, Дневника Короля Мёнина, который чуть не свел меня с ума. Ничего не было – только пустые сны о невозможных чудесах… Все возвращается, Джуффин. Или это я сам возвращаюсь. И я сам не знаю, почему меня это так настораживает.

– В чем-то ты прав, – мягко сказал Джуффин. – Понимаешь, настоящий путь никогда не бывает движением по прямой. Это тебе не поездка на амобилере на ярмарку в Нумбану. Нет движения вперед, нет пункта назначения, куда надо прибыть в установленный срок. Это куда больше похоже на прогулку по берегу океана в шторм. Одна волна сбивает тебя с ног и уносит в открытое море, а другая выбрасывает на берег. Нет никакой цели, никакой Нумбаны, никакой ярмарки – ничего! Только твоя дурацкая, рискованная прогулка и безжалостные волны, которые увлекают тебя за собой, а в тот момент, когда тебе начинает казаться, что ты уже освоился в океане, снова выбрасывают на берег, и ты обнаруживаешь, что все нужно начинать сначала. Ты говоришь – все возвращается? Так оно и есть. Но не паникуй, со временем ты поймешь, что всякий раз нас выбрасывает на иной берег, и мы начинаем с какого-то другого начала. – Он неожиданно подмигнул мне: – Ну что, впилил?

– Врубился, – невольно улыбнулся я. – Ну да, вы ведь тоже были знакомы с Андэ Пу…

– Никого не минула чаша сия. А теперь смотри внимательно, Макс. Мы и так уже кучу времени угрохали на философскую беседу.

Я кивнул и во все глаза уставился на пламя свечи. Фокус шефа действительно оказался хорош. Кадры своеобразного кинофильма, то есть реальные события, которые происходили когда-то в этой гостиной, не мелькали перед моим внутренним взором, а вырисовывлись в пламени свечи, как на самом настоящем киноэкране.

Первое, что мы увидели: худенькая белокурая девушка, совсем юная, с коротко остриженными волосами. Она с ногами забралась в кресло, вплотную придвинутое к обеденному столу, и сосредоточенно склонилась над полупустым бокалом, нашептывая какие-то невнятные заклинания.

– Так-так-так, – изумленно пробормотал Джуффин. – Древнее Заклинание Старых Королей. Где она могла его раздобыть, хотел бы я знать?! Дырку в небе над этим домом, Нуфлин не пожалел бы за него все сокровища Семилистника!

– А что это за заклинание?.. – начал было я, но шеф нетерпеливо отмахнулся.

– Потом расскажу. Смотри пока.

Остатки напитка в бокале вспенились и зашипели. Стол заходил ходуном. Девочка тихонько взвизгнула. Как я понимаю, ей очень хотелось все бросить и удрать, но она взяла себя в руки, даже улыбнулась. Эта вымученная гримаска свидетельствовала о недюжинном упрямстве. Наконец взбунтовавшийся было материальный мир угомонился, девочка поспешно схватила бокал и залпом выпила потемневшую жидкость.

Следующий кадр: та же самая гостиная, но в креслах устроилось уже восемь человек. Четыре мальчика, четыре девочки, одна из них – белобрысая героиня предыдущего эпизода. Назвать этих ребят мужчинами и женщинами или даже юношами и девушками было бы некоторым преувеличением. Там, где я родился, им могло бы быть от шестнадцати до восемнадцати лет, в этом Мире – лет по семьдесят, никак не больше. Один из мальчиков дрожал от страха, остальные тоже едва держали себя в руках. Только белокурая девочка лучилась от счастья и возбужденно теребила своих товарищей: «Тилла, поверь мне, целоваться с Аваттой в темноте гораздо страшнее, а ведь ты делаешь это каждый вечер!», «Менке, дружок, не дрожи так, а то перебьешь всю посуду!», «Карвен, ты только подумай о том, как мы с тобой будем парить над Хуроном!» Честно говоря, эта девочка произвела на меня неизгладимое впечатление. Я знал цену и ее давешней вымученной упрямой улыбке, и теперешним неумелым, но отчаянным попыткам поднять настроение перепуганным друзьям.

– Я бы не отказался от такой сестрички, шеф, – честно сказал я Джуффину. – Я бы покупал ей мороженое и учился бы у нее мужеству. Не совсем честный обмен, конечно, но я всегда был халявщиком.

– Не отвлекайся, – строго сказал Джуффин. – Все комментарии – потом, в моем кабинете, ладно?

В конце концов ребятишки наши немного успокоились и принялись хором бормотать заклинание, каждый – над своим бокалом. Стол снова пришел в движение, на этот раз его трясло так, что вилки падали на пол, но бокалы каким-то образом устояли. Юные экспериментаторы залпом проглотили каждый свою порцию и расслабились: дело было сделано. Я невольно улыбнулся, поскольку знал, что они чувствовали в этот момент. Нет большего счастья, чем дожить до конца события, которое вызывало у тебя непреодолимый страх.

– Ну и что теперь, Айса? – нетерпеливо спросил долговязый рыжий парень у белокурой героини. – Я пока ничего такого не чувствую.

– А ты и не почувствуешь, – сказала она. – Это происходит постепенно, Менке. Это все равно как взрослеть. Каждый день смотришь на себя в зеркало и не замечаешь никаких перемен, а однажды понимаешь, что – все! Только это колдовство действует быстро. Всего дюжину дней назад я впервые попробовала допить вино за госпожой Кайке Луамой – и посмотри-ка! – она подняла вверх тоненькие загорелые руки и внезапно взмыла к потолку. – Это легко! – весело сообщила она сверху. – Я только вчера обнаружила, что могу уже и это!

– И мы так сможем? – недоверчиво спросила одна из девочек.

– Конечно, – ответила из-под потолка белокурая Айса. – И это, и вообще все что угодно! Мы будем настоящими Магистрами, и о нас станут рассказывать легенды и придумывать всякие глупости, как о Лойсо Пондохве. И даже сам Кеттариец ничего не сможет с нами поделать, вот увидите!

– Смогу, милая, – мрачно огрызнулся Джуффин. – И непременно поделаю. Должен же я узнать, где ты нашла Заклинание Старых Королей.

– И все-таки, что это за заклинание? – снова спросил я. – Если я не буду знать, что это такое…

– Вот настырный! – одобрительно сказал Джуффин. – Вообще-то, мог бы и сам догадаться. Заклинание Старых Королей – единственный известный мне способ завладеть чужой силой. Мне рассказывали, что его придумал еще Халла Махун Мохнатый, когда почувствовал, что стареет. Он приглашал к себе на пиры могущественных людей, эльфов и вообще всех, кто под руку подвернется, и ждал, оставят ли его гости недопитый глоток вина в бокале или хоть несколько капель воды в чашке. А оставшись один, он читал над остатками свое заклинание – потрясающая смесь Очевидной и Невидимой магии! Потом дело за малым – допить, и чужая сила в твоем кармане. Вот так-то.

– А почему вы говорили, что Магистр Нуфлин… – начал я.

Договаривать не пришлось, Джуффин и сам всь понял.

– Сам подумай. Он уже стар. Сила уходит от него. Нуфлин очень боится смерти, поскольку при всем своем могуществе Орден Семилистника так и не изобрел ни одного рецепта вечной молодости. Представляешь, как он мог бы распорядиться этим сокровищем? Скольких соратников по Ордену Нуфлин пригласит на дружеский ужин? А сколько былых недругов получат приглашение помириться? Заклинание Старых Королей – самая большая опасность для Соединенного Королевства со времен эпидемии Анавуайны.

– А вы его знаете? – осторожно спросил я.

– Знаю, – кивнул Джуффин. – Но не до конца. В свое время мой учитель, старый Махи, предложил мне выбор: выучить его полностью, наполовину или не знать вовсе. Я выбрал второй вариант. Я знаю достаточно, чтобы распознать это заклинание в чужих устах, но слишком мало, чтобы воспользоваться им в личных целях.

– Но почему?!

– Потому что я, видишь ли, брезглив и терпеть не могу излишеств, – сухо сказал Джуффин. – Чужая сила мне ни к чему. Если не сумею обойтись собственной, значит, сам дурак. Но до сих пор, хвала Магистрам, как-то обходился. А теперь вернемся к нашим индюшкам.

Кроме колокольчика нам пришлось допросить большой декоративный кувшин для масла, висевший под потолком в кухне, несколько настенных украшений из разных спален и даже флакон с ароматной солью из ванной. Мы угробили на это чуть ли не половину ночи, хотя главное, казалось бы, выяснили с самого начала. Колокольчик был в курсе всего, что творилось в доме, благо свежеиспеченные «Великие Магистры» предпочитали возиться со своими новыми игрушками именно в гостиной.

Шустрые девочки и мальчики, обслуживающий персонал Клуба Дубовых Листьев, повадились воровать силу у своих работодателей. Поначалу забавлялись маленькими безобидными чудесами, вроде танцев под потолком, но понадобилось всего полгода, чтобы их могущество перехлестнуло через край. Хвала Магистрам, у ребят хватило ума создать непроницаемый барьер между своей резиденцией и внешним миром. Если бы начинающим адептам безымянного подпольного Ордена не приспичило побузить на стороне, мы бы, пожалуй, так и не заподозрили об их существовании.

Но, кажется, именно это их и не устраивало.

Какие бы там чудеса ни вытворяли эти ребятишки, они оставались сущими детьми. Амбиции беззаботных подростков и могущество опытных стариков – опасное сочетание! Они хотели, чтобы о них говорили, чтобы за ними гонялись; им грезились собственные имена на первых страницах столичных газет. Так и родилась идея пролететь над городом и помочиться на крышу Иафаха – символический жест веселого презрения к миру, которым правят занудные старики. О последствиях они почти не задумывались, а когда все-таки поднимали этот вопрос, отважная белокурая Айса с несгибаемой уверенностью пророчицы обещала своим товарищам, что у них хватит силы обвести вокруг пальца самого Кеттарийца. Головы кружились, носики задирались к небу… В глубине души я даже немного позавидовал их счастливой самоуверенности, хотя понимал, что она-то их и погубила.

И еще мы узнали, что эти ребятишки не были злодеями. Поначалу им просто в голову не приходило, что манипуляции с объедками всерьез повредят могущественным старикам. Полагали, что силы хватит на всех, она будет поделена поровну, никто даже не заметит перемен. Начинающие колдуны, конечно, относились к членам Клуба Дубовых Листьев с высокомерной снисходительностью – дескать, были Магистрами, а стали обыкновенными обывателями, смирились с поражением, зарыли в землю свои таланты. Но как бы там ни было, они вовсе не собирались творить суд и расправу.

Когда ребята поняли, что с их подопечными происходит неладное, они начали искать выход. Мы с Джуффином очень удивились, выяснив, откуда на кухне взялся грём. Наши горе-Магистры приготовили его случайно, в поисках формулы зелья, которое вернуло бы жизненную силу их жертвам. Почтенные члены Клуба Дубовых Листьев к этому времени походили на усталые привидения. Молодежь все-таки напоила их грёмом – в порядке эксперимента, что ли? Вялое возбуждение, с которым старики поднимались из-за стола и поспешно уходили – то ли домой, то ли в Квартал Свиданий, – показалось мне самым удручающим зрелищем на свете. «По-моему, ничего не получилось», – растерянно сказал друзьям рыжий мальчик по имени Менке. «Ничего, пусть себе наслаждаются жизнью, а мы еще что-нибудь придумаем!» – пообещала ему оптимистка Айса.

– Мне даже как-то не очень хочется их ловить, – честно сказал я Джуффину, когда мы наконец отправились в Дом у Моста.

– Мне тоже, – неожиданно согласился он. – Ребятишки действительно симпатичные. И в глубине души я очень надеюсь, что у них хватит ума быстренько сбежать из Ехо, а еще лучше – из Соединенного Королевства. Если мы их поймаем… Понимаешь, Макс, мне бы не слишком хотелось, чтобы кто-то кроме нас с тобой пронюхал, что они знают Заклинание Старых Королей. Дрянная это штука!

– Но они-то его уже знают, – я пожал плечами. – И с этим ничего не поделаешь. Лучшее лекарство от любого запретного знания – левая рука сэра Шурфа. Впрочем, моя слюна – тоже очень даже ничего. Будем лечить? Мне что-то не хочется.

– Не преувеличивай, сэр Макс, – шеф укоризненно покачал головой. – Лично я знаю не одну дюжину совершенно безобидных способов заставить человека забыть что бы то ни было. И примерно столько же способов получить гарантию, что он будет молчать. Жизнь действительно довольно простая и очень страшная штука, но не настолько простая и страшная, как ты себе представляешь.

Несколько особо крупных камней с грохотом упали с моего сердца прямо под колеса нашего амобилера. Впрочем, остальные, те, что помельче, пока оставались на месте – до поры до времени.

В Доме у Моста нас встретили Мелифаро, Меламори и Нумминорих. Они выглядели усталыми и изрядно раздраженными. Я сразу понял, что их поиски не увенчались успехом.

– Все, ребята, – торжественно сказал Джуффин Нумминориху и Меламори, – можете идти отдыхать. Вы мне нужны живыми. Причем завтра. А ты, сэр Мелифаро, задержись.

– Очевидно, я вам нужен мертвым? – обреченно осведомился тот.

– Всего на минутку. Расскажешь мне, как у вас дела, и тоже отправишься домой, – успокоил его Джуффин.

– А меня отпустите, или как? – без особой надежды спросил я.

Вообще-то, я уже давно поставил жирный крест на своих планах завершить эту бесконечную ночь коротким романтическим свиданием на рассвете, но чем только Темные Магистры не шутят.

– Отпущу, отпущу, – великодушно пообещал шеф. – Только сначала посиди с нами, послушай новости сэра Мелифаро. Потом быстренько решим, как нам жить дальше, – и все.

– А Макс не может так долго ждать. Он же небось уже карманы дармовым грёмом набил, – тут же встрял Мелифаро. И обернулся к Меламори: – Так что прячься в подвал, незабвенная! Сначала он разнесет вдребезги Квартал Свиданий, а потом явится штурмовать твою крепость.

Меламори раздраженно передернула плечами, буркнула: «Теперь ты представляешь, что мне пришлось выслушивать всю ночь?» – и вышла из кабинета. Как я понял, разговоры про грём так испортили ей настроение, что мое романтическое свидание накрылось в любом случае, даже если Джуффин отпустит меня через пять минут.

Я с некоторым удивлением понял, что начинаю всерьез сердиться на Мелифаро. Глупо, конечно, но я очень устал. Впрочем, все мы изрядно устали, только наш неподражаемый шеф был весел, как солнечный зайчик, словно заразился этим настроением у юных чародеев, которых нам еще предстояло разыскать.

– Кстати, о грёме, – мрачно сказал я. – Куда его складывать? Где положено держать такие ценности, сэр?

– Запри пока в своем сейфе, потом разберемся, – небрежно откликнулся Джуффин.

– Вы отдали грём в хорошие руки, – снова встрял Мелифаро. – Через несколько дней выяснится, что уже и разбираться не с чем. Он же все выжрет, я вам гарантирую.

– Достал! – честно сказал я, сваливая кувшинчики в свой сейф и запирая его на ключ. Я так и не собрался запечатать свой личный сейф каким-нибудь стоящим заклинанием. Впрочем, до сих пор в нем не хранилось ничего ценного.

– Вы теперь еще подеритесь, – мечтательно промурлыкал Джуффин. – Как бурундуки в мультфильме про Спасателей. За такое зрелище мне даже казенной мебели не жалко.

Мелифаро беззаботно рассмеялся, я тоже улыбнулся. К этому моменту я уже успел выключить дурацкую программу «Макс обиделся на все человечество», которая до сих пор по недосмотру валяется в самом дальнем углу моего организма и время от времени порывается снова заработать, как в старые добрые времена.

Но я позволил себе маленькую месть. Заодно раз и навсегда избавился от мучительной необходимости выбирать достойную жертву для операции «Грём». Жертва сидела рядом, она сама просилась в руки. «Спать небось хочешь, – ехидно думал я, незаметно выливая содержимое припрятанного под Мантией Смерти кувшинчика в кружку с камрой Мелифаро. – Ну так хрен ты у меня поспишь! Я тебе устрою веселую жизнь. А потом посмотрю, что ты завтра будешь придумывать, чтобы отмазаться от службы».

Мне удалось сделать эту пакость незаметно. Вспомнил все магические приемы, которым успел научиться, и провернул трюк на «пятерку» с плюсом. Боюсь, если бы речь шла о спасении моей жизни, мне не удалось бы действовать настолько безупречно. Даже Джуффин вроде бы ни о чем не догадался, хотя обычно он видит меня насквозь.

Мелифаро тем временем рассказывал шефу о восьми пустых квартирах. Допрос соседей показал, что ребята уже давно почти не появляются в своих жилищах. Повествование завершилось описанием интерьера девятой квартиры, вернее, целого двухэтажного дома на улице Толстяков. Дом тоже оказался пуст, но там обнаружилась целая куча следов – к сожалению, не свежих, а вчерашних. Все следы принадлежали колдующей молодежи и вели прямехонько в оранжевый дом на улице Пузырей. Все правильно, именно туда они вчера и отправились, чтобы как следует повеселиться.

– Значит, ребята поселились все вместе, – констатировал Джуффин. – Уже поняли, что, когда они рядом, их сила возрастает. Между прочим, именно это открытие и стало в свое время причиной возникновения магических Орденов, мальчики.

Мелифаро вежливо кивал, между делом прихлебывал камру. Я сохранял олимпийское спокойствие. Никаких эмоций, никаких внутренних монологов типа «Ага, получилось!» Я вел себя так, будто понятия не имею, что за адская смесь содержится в его кружке.

Наконец возлюбленный мой коллега закончил рассказ о девяти обысках и двадцати четырех допросах свидетелей, не принесших ощутимых результатов, и ушел домой. Его лицо показалось мне удивленным, а походка – неестественно торопливой, но я воздержался от восторгов. Все-таки рядом сидел сэр Джуффин Халли, чье Дневное Лицо я только что благополучно вывел из строя как минимум на сутки. Я налил себе камры из кувшина и выжидающе уставился на шефа.

– Ну и как мы будем жить дальше? – спросил я. – Вы уже что-то решили?

– Представь себе, нет, – невозмутимо ответил он. – Подожду Кофу, я уже послал ему зов. Думаю, ловить ребятишек придется именно ему. Кофа у нас – крупнейший в этом прекрасном Мире специалист по отлову сбрендивших магов. В свою бытность начальником полиции Правого Берега он, можно сказать, только этим и занимался. Погляжу, как пойдет его охота, а там – по обстоятельствам. Так что ты вполне можешь отправиться домой, Макс. Если что-то стрясется, я тебя вызову. А если не стрясется – спи себе сколько влезет.

– Здорово! – обрадовался я. – Если честно, не ожидал. Даже не надеялся! Думал, теперь мы все будем в изнеможении бегать по городу, пока так или иначе не покончим с этим грешным делом.

– Знаешь, сэр Макс, если честно, мне никогда не нравился лозунг «Победа или смерть», – усмехнулся Джуффин. – «Победа или какая-нибудь другая победа» – звучит куда привлекательнее.

Я восхищенно покачал головой и отпил немного камры, на дорожку. Не так уж мне и хотелось, но, если уж потрудился налить себе полную кружку, надо сделать хоть один глоток.

– Вот жадина, – уважительно сказал шеф. – Уже домой человека отпустили, а он присосался к казенному напитку!

– Ну уж и присосался, – улыбнулся я. – Так, отметился. Как собачка под деревом.

Я вышел на улицу, с ужасом вспомнил, что летающий пузырь Буурахри все еще покоится у меня в пригоршне, и поспешно исправил сие недоразумение. Послал зов лейтенанту Апурре, сообщил ему, что пузырь вернулся домой, а значит, очередной нетрезвый полицейский патруль может храбро взмывать в предрассветное небо, и отправился домой.

Пошел пешком – когда еще у меня будет возможность прогуляться в лиловых предрассветных сумерках? То-то и оно, что как повезет.

Пройдя половину пути, я почувствовал, что со мною творится неладное. Несколько секунд я недоверчиво прислушивался к своим ощущениям, а потом понял. Эта скотина Мелифаро… Черт, все-таки мы с ним очень похожи! Во всяком случае, мы оба обожаем идиотские шутки. И вместо мозгов у нас обоих одно и то же вещество, не совсем подходящее для заполнения черепной коробки. И даже желание пошутить посещает нас одновременно. Этот гад каким-то образом умудрился напоить меня грёмом. Следовало ожидать, в общем-то.

«Как он исхитрился? Налил грём в мою кружку – так, что ли? – судорожно размышлял я. – Хотя нет, я ведь не пил камру в его присутствии. Значит, он налил зелье в кувшин. Счастье еще, что я выпил всего один глоток. Правда, хороший такой, большой глоток, но всего один!»

Некоторое время я упрямо шагал в сторону дома. Во-первых, я вполне старомодный идиот и порция возбуждающего средства кажется мне недостаточно романтическим поводом для свидания с любимой женщиной. Я предпочитаю повиноваться зову сердца, и делайте со мной что хотите. А во-вторых, я надеялся, что доставшаяся мне порция грёма ничтожно мала, так что сейчас вообще все пройдет. И вот тогда-то я могу позволить себе изменить маршрут, благо пресловутый «зов сердца» имел место еще утром, а к середине ночи и вовсе превратился в надрывный вопль, без всякого там грёма и прочих порнографических чародейств.

Ага, как же. Десять минут спустя я понял, что даже дыхательные упражнения сэра Лонли-Локли меня не спасут. Скорее уж наоборот, они помогали мне как следует сконцентрироваться на совершенно небывалых ощущениях. И еще я понял, что так вполне можно рехнуться.

Пришлось отправить зов Меламори и честно рассказать ей, что случилось. Мне почему-то было ужасно стыдно – как маленький, честное слово. Под конец я даже начал смущенно бормотать какие-то нелепые извинения, в то время как ноги уже сами несли меня к ее дому.

«В любом случае, я надеялась, что сегодня утром тебе станет страшно одному в большой и темной спальне, – сказала она. – И собиралась предложить тебе надежное убежище. Поэтому я, пожалуй, не стану запираться в подвале. Эх ты, жертва приворотной магии!»

– Здорово, что ты пришел, Макс. Но все равно Мелифаро зарвался. Ничего, я уже привела в исполнение отличный план мести, – деловито сказала она, встречая меня на пороге.

Я с трудом понимал, что она говорит, но как-то умудрялся держать себя в руках, не торопить события, не рычать и не рвать в клочья ее бирюзовое домашнее лоохи. Обезумевшее тело было вынуждено смириться и подождать еще несколько минут. Я твердо решил, что наше свидание должно быть праздником, а не злой пародией на документальный фильм о сексуальной жизни павианов. Я даже нашел в себе силы полюбопытствовать:

– Что за план мести такой?

– Не притворяйся, будто тебе интересно, – звонко расхохоталась она. – Потом расскажу.

Если честно, я довольно быстро перестал думать, что Мелифаро действительно заслуживает какого-то наказания. Его дурацкая выходка постепенно начинала казаться мне очаровательной и своевременной. В глубине души я здорово надеялся, что он придерживается того же мнения на мой счет. Но Меламори была неумолима.

– Значит, так, – сурово сообщила она, ненадолго улизнув от моих домогательств. – Что касается нашего блистательного сэра Мелифаро. Имей в виду, перед тем как ты пришел, я отправила ему зов. И сказала, что хочу спать и вообще не одобряю всякие глупости вроде грёма, поэтому тебя к себе не пущу. И еще я сказала, что ты очень огорчился и решил употребить все силы на расправу с виновником.

– То есть? – Я был так ошарашен, что на какое-то время обрел способность искренне интересоваться еще чем-то, кроме своей неземной страсти.

Меламори ухмыльнулась.

– Не могу сказать, что я имела в виду нечто конкретное. Я просто предупредила его о возможной опасности. Полагаю, наш храбрый сэр Мелифаро тут же сгреб в охапку жену и отправился в подвал. Во всяком случае, он сообщил мне, что знает одно хорошее заклинание, так что в его подвал ты вряд ли сможешь вломиться. Думаю, они до сих пор там сидят. И еще долго будут сидеть, потому что… – она тихонько пискнула от удовольствия, – бедняга Мелифаро искренне верит, что в гневе такое чудовище, как ты, способно на все!

– Я действительно способен на все, – согласился я. – И не только в гневе.

Но через некоторое время я понял, что не способен вовсю наслаждаться жизнью, пока бедняга Мелифаро вынужден сидеть в подвале. Кроме того, леди Кенлех явно заслуживает лучшей доли, чем такой сомнительный рай с милым на баррикадах. Я все взвесил, взял себя в руки, предусмотрительно отвернулся к стене, чтобы не отвлекаться, и послал ему зов.

«Ты – изрядная свинья, дружище, – начал я и тут же примирительно добавил: – Впрочем, я тоже свинья. И шутки у нас обоих свинские. Тем не менее я не собираюсь штурмовать твою крепость. Мне хорошо. Тебе, надеюсь, тоже. А если вылезешь из подвала, будет еще лучше».

«А ты уверен, что не стоишь под моей дверью?» – совершенно серьезно спросил он.

«Меламори тебя разыграла, а ты купился, как школьник. Делать мне нечего – под твоей дверью страдать. Но кстати, даже если бы она меня не пустила… Ты что, действительно думаешь, я бы поперся к тебе домой? Зачем?!»

«Не знаю, – огрызнулся он. – И знать не хочу!»

«Слушай, парень, если ты действительно заперся от меня в подвале, значит, все эти годы ты был знаком не со мной, а с кем-то другим, – устало сказал я. – Ладно, хочешь прятаться – прячься, дело хозяйское».

«Да не прячусь я ни в каком подвале. Хотя действительно подумывал, что там нам было бы спокойнее. Ладно, чудовище, я уже понял, что не такое уж ты великое чудовище, а теперь отстань от меня, хорошо? Сказал бы тебе, что я думаю о твоих шуточках, ну да ладно».

«Полагаю, примерно то же самое, что я о твоих. Ладно, считай, что отстал».

Я действительно от него отстал, поскольку Безмолвный диалог с сэром Мелифаро – штука хорошая, но не совсем то, что мне в тот момент требовалось.

А где-то около полудня, когда я понял, что теперь, кажется, вполне могу заснуть, меня наконец осенило. Я подпрыгнул, словно под моим одеялом внезапно обнаружился электрический скат.

– Если это очередной приступ жестокой страсти, я, пожалуй, принесу извинения Мелифаро и жалобно попрошусь в его знаменитый подвал, – сонно пригрозила Меламори.

– Все гораздо хуже, – вздохнул я. – Грешные Магистры, какой же я идиот! Ты связалась с идиотом, прими мои соболезнования.

– Зато ты красивый, – флегматично отозвалась она. – А что случилось-то? У тебя очередной преступник в пригоршне сидит? Или этим утром ты должен был явиться на какое-нибудь важное совещание? Макс, ты меня пугаешь. У тебя такое лицо, словно ты только что вспомнил, что вчера по пьяному делу собственноручно убил Его Величество Гурига.

– Еще хуже, – я помотал головой, пытаясь заставить себя хоть как-то соображать. – До меня только что дошло, что этот грешный кувшин с камрой остался на столе. Почему я раньше не подумал?!

– Какой кувшин? – удивилась она. Потом поняла и захихикала: – Тот, из которого ты пил? Где камра с грёмом? Ну, ребята влипли.

Я не мог присоединиться к ее веселью. Обливаясь холодным потом, я послал зов Джуффину – а что мне оставалось?

«Что у нас творится?» – осторожно спросил я, заранее приготовившись к худшему.

«А почему у нас непременно должно что-то твориться?» – невозмутимо осведомился он.

«Потому что… – Я собрался с мыслями и решил, что нужно рассказывать все как есть. – Потому что на вашем столе остался кувшин с камрой».

«И что? – так же невозмутимо поинтересовался шеф. – Ты боишься, что я ее выпил и тебе ничего не осталось?»

«Именно этого я и боюсь, – удрученно признался я. – Минувшей ночью мы с сэром Мелифаро несколько переутомились. Сошли с ума. Заигрались – называйте как хотите. Пока он докладывал вам о делах, я бухнул в его кружку с камрой порцию грёма. Так что он, наверное, еще долго не появится на службе. Имейте в виду, это я виноват».

«Как интересно, – обрадовался Джуффин. – А мне он прислал зов, сказал, что вывихнул ногу и теперь леди Кенлех лечит его какими-то травяными компрессами, как это принято среди кочевников, так что к вечеру с ним все будет в порядке».

«Ага, могу представить себе эту «ногу» и эти «компрессы»! – я не удержался от улыбки. – Но все это еще цветочки. Проблема в том, что он тоже подлил мне грёма».

«И теперь ты тоже «вывихнул ногу»? – с неподдельным интересом спросил шеф. – Как вовремя!»

«Нет, считайте, что только натер. Так что, если очень нужно, я могу явиться на службу хоть сейчас. Мне повезло, или, наоборот, не повезло – это как посмотреть! Словом, я выпил совсем чуть-чуть. Плохо другое: этот гений, скорее всего, добавил грём не в мою кружку – поскольку в его присутствии я камру не пил, – а прямо в кувшин. Мне нет прощения, Джуффин. До меня только сейчас дошло, что эту камру мог допить кто угодно. – Я немного помолчал и осторожно спросил: – А вы сами ее не пили?»

«Я заказал свежую сразу после того, как ты ушел, – спокойно ответил Джуффин. – Терпеть не могу подогревать камру, сваренную несколько часов назад. И терпеть не могу допивать остатки. Я же говорил тебе, что брезглив?»

«Уже хорошо!» – обрадовался я.

«А почему, собственно, ты так за меня волнуешься? – удивился он. – Если ты сам не можешь справиться с какой-то несчастной порцией грёма и заняться чем-то другим, это еще не значит, что у меня могли бы возникнуть сходные проблемы. Люди все очень разные, знаешь ли. Кстати, можешь гордиться, тебе удалось меня удивить. Я ни на миг не сомневался, что сэр Мелифаро вполне способен отмочить какую-нибудь глупость в таком роде, это у них, можно сказать, фамильная особенность. Но от тебя я подобной выходки совершенно не ожидал. Впрочем, я даже рад, что вы оба хорошо проводите время. Ночка вчера была та еще».

«Так вы не сердитесь?» – изумился я.

«Я тебе не генерал Бубута, чтобы сердиться, – отрезал Джуффин. – Убивать вас обоих вроде бы пока не за что, выгонять из Тайного Сыска тоже рановато, так что можешь расслабиться».

«Но этот кувшин с камрой, – я никак не мог успокоиться. – Вы из него не пили, а остальные? У нас же так заведено: человек приходит на службу и тут же начинает обшаривать все кабинеты в поисках недопитой камры. Можно подумать, за этим только в Дом у Моста и ходим! Как вы думаете, никто из ребят не нахлебался грёма?»

«Знаешь, что я тебе скажу, сэр Макс? Одно из двух – или ты должен был подумать об этом сразу же и принять меры, а уже потом бежать на свидание, или – если уж тебе тогда было плевать на все с высокой башни – нечего так волноваться сейчас, когда уже поздно что-либо исправлять».

«А уже поздно?»

Совет шефа был чудо как хорош, но сейчас я был в слишком плохой форме, чтобы им воспользоваться.

«В любом случае, кувшин уже пуст, – невозмутимо сообщил Джуффин. – Поэтому просто закрой глаза и постарайся заснуть. Угрохаешь несколько часов своей жизни на просмотр каких-нибудь глупых снов – ничего страшного, с кем не бывает. Все равно сейчас ты больше ни на что не годишься. Приходи вечером, тогда и поговорим обо всем».

«Но…» – начал было я.

«Никаких «но», – решительно прервал меня Джуффин. – Все, несравненный сэр Макс, не мешай мне работать. Отбой!»

– Наш шеф ведет себя так, как будто ничего особенного не случилось, – удивленно сообщил я Меламори.

Она не ответила. Уснула, пока мы с Джуффином трепались. Я завистливо на нее покосился и удрученно подумал, что сам-то теперь небось до ночи глаз не сомкну.

Но я себя недооценивал. Глаза сомкнулись как миленькие, а когда они снова разомкнулись, оказалось, что дело уже близится к вечеру. За распахнутым окном по-прежнему было светло, но солнце уже спряталось за верхушками высоких деревьев вахари, а воздух холодил кожу, как мятная зубная паста. Меламори рядом не было. Я печально подумал, что она успела преисполниться чувства ответственности за все происходящее под этим чудесным светлым небом и удрать на службу, но она тут же вошла в спальню – немного хмурая, как любой только что проснувшийся человек, с мокрыми после купания волосами, но уже тщательно одетая.

– Ой, как хорошо! – искренне сказал я. – А я-то думал, что ты уже улизнула в Дом у Моста.

– Не успела. Мы с тобой проспали до вечерних газет, Макс. Под окнами моей гостиной только что орал газетчик. Пришлось выглянуть и купить у него одну, чтобы отвязался. Так что у тебя будет свежая газета. Насколько я знаю, ты предпочитаешь хрустеть «Суетой Ехо» под камру, вместо печенья.

– Почему же «вместо»? Я еще и не такое сочетание переварю.

Она улыбнулась и покачала головой.

– Подумать только, на нас висит нераскрытое дело, а мы ведем себя, словно вдруг получили несколько Дней Свободы от забот кряду!

– Примерно так и есть, – кивнул я. – Да здравствуют сэр Мелифаро, грём и любовь! А также несравненный сэр Джуффин Халли, который, оказывается, искренне полагает сие сочетание уважительной причиной для прогула.

– С другой стороны, у шефа просто не было выхода, – рассмеялась она. – Ладно, гулять так гулять. Лично я собираюсь как следует позавтракать, а уже потом ехать в Дом у Моста. Я уже послала зов в «Душистые Хрестики» – это новая забегаловка в трех кварталах отсюда. У них там настоящая гугландская деревенская кухня, простая и милая. Составишь мне компанию?

– Как скажешь, так и сделаю, – кивнул я. – Со мной договориться легче легкого.

Через несколько минут я уселся за стол в гостиной, мокрый и взъерошенный после торопливого умывания.

– Твоя газета, счастливчик, – торжественно сказала Меламори, протягивая мне вечерний выпуск «Суеты Ехо», теплый, как пряные булочки из Леапоньи, поверх которых он лежал.

– Думаешь, я предпочту этот бульварный листок неторопливой беседе с тобой? – возмутился я.

– Ну пожалуйста, Макс! – попросила она. – Я очень хочу узнать, как это бывает у нормальных людей.

– Что именно? – опешил я.

– Мои замужние подружки наперебой жалуются, что их возлюбленные супруги за завтраком обычно утыкаются в газету, вместо того чтобы слушать их болтовню, – Меламори комично наморщила нос, подмигнула мне и добавила: – Поскольку у меня, хвала Магистрам, никогда не будет «нормального мужа»… Имею я право раз в жизни попробовать, как это бывает?

– Имеешь, – рассмеялся я. – Но я уже тысячу раз читал газету в твоем присутствии.

– Это было не за завтраком, – заупрямилась она. – А если даже за завтраком, значит, я ни разу не сконцентрировалась на своих ощущениях. Ну, Макс, пожалуйста! Жалко тебе, что ли?

– Ради тебя, милая, я еще и не на такое способен, – сдался я.

Взял в руки газету, придал своему лицу максимально серьезное выражение, наградил даму своего сердца тяжелым равнодушным взглядом и уставился на первую полосу.

– Ох! Совсем как настоящий, даже страшно, – уважительно сказала она. – Осторожно! Еще немного, и я начну тебе верить.

Но мне уже было не до любительского спектакля. Заголовок на первой полосе гласил: «Битва магов в Квартале Свиданий». Мелкий подзаголовок курсивом пояснял: «Сэр Кофа Йох арестовал восьмерых нарушителей Кодекса Хрембера». Я быстро пробежал глазами текст, немного поморгал, чтобы успокоиться, и принялся перечитывать статью с самого начала.

– Макс, ты вошел в образ? – встревожилась Меламори. – Ты теперь всегда такой будешь? Или там действительно что-то интересное?

– Ага, – подтвердил я. – А ты не заметила? Странно, тут каждая буква чуть ли не на полстраницы!

– Я даже не разворачивала эту грешную газету, – призналась она. – Я вообще редко читаю газеты. Почти никогда. Ты только сэру Рогро не говори, а то наша с ним старая дружба даст трещину.

– Ничего, сейчас почитаешь. Хочешь не хочешь, а придется. Смотри! – Я уселся на подлокотник кресла Меламори и сунул под ее чудесный носик «Суету Ехо». – Пока мы спали, сэр Кофа уже все обстряпал. Эти бедняги, юные колдуны, схвачены и доставлены в Дом у Моста. Не такие уж они были грозные, если Кофа их в одиночку скрутил… Думаю, в данный момент наш шеф согудает[1] этих бедняг, одного за другим, под своим любимым кеттарийским острым соусом. К утру как раз доест. Мы можем смело вернуться в спальню, Соединенное Королевство без нас не пропадет.

– Звучит заманчиво, – вздохнула она. – Но все же сначала нам придется немного помельтешить в Доме у Моста, а то свинство какое-то получается… Слушай, Макс, а тебе не кажется, что камру из того грешного кувшина допил именно Кофа? А то с чего бы его понесло в Квартал Свиданий, с утра пораньше?

– Ну как же, а его знаменитое чутье? Оно же всегда приводит нашего Кофу туда, куда следует.

– На что будем спорить? – тут же подскочила Меламори.

– Да на что хочешь, – улыбнулся я.

– На десять корон. Я их у тебя выиграю, вот увидишь!

– И на все купишь мороженого, – кивнул я.

– Просто ясновидящий, – восхитилась она. – Поехали в Дом у Моста, я жажду получить свой выигрыш!

Таким образом, мы упустили шанс в кои-то веки устроить себе неторопливый, респектабельный, буржуазный завтрак вдвоем, с теплыми уттарийскими пышками, непременным вареньем из грульвы и свежей прессой.

Меламори дожевывала свою булочку по дороге, любезно пустив меня за рычаг амобилера. Полагаю, когда я жалобно пискнул: «Дайте покататься, тетенька!» – устоять было совершенно невозможно.

– Просто подарок судьбы какой-то, – восхитился Джуффин, когда я засунул свой нос в его кабинет.

Меламори в последний момент благоразумно решила отсидеться в Зале Общей Работы, посмотреть, что сделают со мной, а уж потом решать – стоит ли показываться на глаза начальству или лучше сразу бежать от него на край света.

Напрасная предосторожность, начальство наше было настроено на удивление благодушно.

– Вообще-то я не надеялся тебя сегодня увидеть, – заметил шеф. Только что по голове меня не погладил за такое выдающееся достижение.

– Я же говорил вам утром, что выпил всего один глоток, – сухо сказал я.

– И хвала Магистрам, – усмехнулся Джуффин. – Если бы ты решил выпить больше, дело бы добром не кончилось. Этот злодей, сэр Мелифаро, бухнул туда тройную дозу.

– Так вы знали об этом с самого начала? – ошеломленно спросил я.

– Хорош бы я был, если бы у меня под носом можно было проворачивать все что угодно.

– И что я над ним подшутил, вы тоже заметили? – Я уже ничего не понимал.

– Представь себе, нет, – неохотно признался шеф.

– Правда? – расцвел я. – Вы действительно не заметили?

– Стал бы я тебе комплименты говорить, – проворчал Джуффин. – Оно мне надо? Наверное, дело в том, что я уже привык знать о тебе абсолютно все, а потому иногда не даю себе труда обращать на тебя внимание. А ты воспользовался этим и обвел меня вокруг пальца, молодец.

– Здорово! – Я был совершенно счастлив. Немного поблаженствовал, а потом запоздало возмутился: – Слушайте, но если вы знали, что Мелифаро налил в камру грём, почему вы меня не предупредили? Что, это была своего рода премия за успехи в работе? Но я действительно предпочитаю обходиться своими силами в делах такого рода. – Я почувствовал, что краснею, и упрямо добавил: – Надо было мне сказать, что за зелье в этом грешном кувшине.

– Подожди, Макс, не мельтеши. Если ты думаешь, будто я такой же любитель плоских шуток, как вы с Мелифаро, это твои проблемы. А если тебе интересно, почему я промолчал, – что ж, могу рассказать. Ну как, интересно?

– Еще спрашиваете!

– Все очень просто, – улыбнулся Джуффин. – Если ты помнишь, на протяжении минувшей ночи ты несколько раз спрашивал, решил ли я, что нам теперь делать. А я честно отвечал тебе, что ничего не решил. Могу признаться, я слегка лукавил. На самом деле я все-таки принял решение: ничего не решать. Просто положился на судьбу. Вообще-то, я довольно редко соглашаюсь идти на поводу у обстоятельств, но на сей раз мне показалось, что это – единственно правильный выбор. Признаться, это было весьма нелегкое решение, я терпеть не могу оставаться в стороне и быть молчаливым свидетелем происходящего. Но в отличие от некоторых, я не упускаю возможности лишний раз сделать то, чего не хочется. – Он подмигнул мне и заговорщически добавил: – Готов спорить на что угодно, ты вспомнил про летающий пузырь, когда мы вышли из дома Епы Боблы. Вспомнил, но тут же поспешно уселся за рычаг амобилера. А потом полдороги радовался, что я не напоминаю тебе о пузыре.

– Есть такое дело, – вздохнул я.

– На твоем месте я бы договорился с лейтенантом Апуррой Блакки и пригласил свою девушку на воздушную прогулку. Прокатил бы ее ночью над городом, – тоном ласкового садиста сказал Джуффин. – Ты же любишь всякие романтические выходки в таком духе?

– Люблю, – признал я, с удивлением чувствуя, что почти готов с ним согласиться.

– Избавиться от некоторых глупых страхов, наверное, почти невозможно, – сочувственно сказал Джуффин. – Во всяком случае, для этого нужно стать кем-то иным. Причем не на несколько восхитительных мгновений, что довольно легко удается каждому из нас, а навсегда. Но вот вести себя так, словно никаких страхов нет и никогда не было, – о, этому стоит научиться! В противном случае рано или поздно придет день, когда твои маленькие безобидные страхи сожрут тебя с потрохами… Впрочем, делай как знаешь.

– Я постараюсь убедить себя, что вы подсказали мне в высшей степени заманчивую идею, – вздохнул я. – Но я пока так и не понял, почему вы не предупредили меня, что в кувшине был грём?

– А ты еще сам не догадался? После того как я принял решение положиться на судьбу, передать дело Кофе и отойти в сторону, я сознательно обрек себя на полное бездействие. И тут же увидел, как сэр Мелифаро незаметно подливает этот грешный грём в кувшин с камрой. Случись такое в любой другой день, я бы немедленно пресек сие безобразие, и не видать бы тебе неба в алмазах как своих ушей, мой бедный сэр Макс. Но когда я принимаю решение, я стараюсь оставаться последовательным. Я велел себе относиться к его мальчишеской выходке, как к первому жесту судьбы. Напомнил себе, что это только начало и ее последующие жесты могут понравиться мне еще меньше. И расслабился. Кстати, мне показалось, что ты и сам почуял, что дело нечисто. Ты обычно выпиваешь столько камры, что страшно становится, а тут едва прикоснулся.

– Да, действительно, – улыбнулся я. – Но я ничего не почуял. Просто мне почему-то не хотелось никакой камры. Я и этот единственный глоток сделал просто по привычке. Ну как же – я тут с вами сижу, мы говорим о делах, значит, надо пить камру. Условный рефлекс.

– Ну да, ну да, – рассеянно покивал Джуффин. – В общем, я понял, что на какое-то время остался без заместителя и, скорее всего, без Мастера Преследования – если только тебя не потянет на какие-нибудь экзотические приключения. И скрепя сердце смирился с судьбой, которая вывела вас из игры. А после твоего ухода началось самое интересное.

– Так, – улыбнулся я. – Я уже догадываюсь, что Меламори выиграла наш спор.

– Что за спор? – оживился шеф.

– После того как мы купили вечернюю газету, она сразу же сказала, что Кофа допил эту грешную камру, потому его и понесло в Квартал Свиданий. А я, болван, что-то там бормотал о его знаменитом чутье. Проспорил ей десять корон, так мне и надо… А можно, я ее позову? Думаю, она умирает от любопытства.

– Конечно, зови, – кивнул Джуффин. – Сегодня у вас не жизнь, а какой-то бесконечный праздник. Теперь старый добрый волшебник расскажет вам увлекательную историю о похождениях сэра Кофы Йоха в Квартале Свиданий. Зови свою подружку, чего уж там.

Но Меламори вошла, не дожидаясь приглашения.

– Там сэр Нумминорих страдает, – объявила она. – У него нос вчера отказал, и парень до сих пор ничего не может унюхать. Нумми думает, теперь ему придется уйти из Тайного Сыска, поскольку нюхач он хороший, а больше ничего толком пока не умеет. Неужели ничего нельзя сделать с его носом?

– Можно, – пожал плечами сэр Джуффин. – Но не нужно. Знаю я этот порошок, который был рассыпан в доме Епы Боблы. «Ташайская смесь», сущие пустяки. И полудюжины дней не пройдет, как его драгоценный нос будет в полном порядке.

– А почему вы ему об этом не сказали? – изумилась Меламори. – Он же думает, что все пошло прахом!

– Иногда человек должен думать, что все пошло прахом, – строго сказал шеф. – Это неприятно, но чрезвычайно полезно, как все горькие лекарства. Впрочем, теперь можешь его успокоить. Парень и так почти сутки провисел между небом и землей, ощущая себя бесполезным куском мяса. Для начала вполне достаточно.

Меламори опрометью понеслась в Зал Общей Работы, дабы сообщить Нумминориху эту радостную весть. Несколько секунд спустя оттуда раздался боевой клич арварохских мечников и ужасающий грохот. Когда я выглянул за дверь, сэр Нумминорих Кута, наш штатный нюхач, раскачивался на огромной старинной люстре, которая уже много лет висит исключительно в качестве не то украшения, не то своеобразного спортивного снаряда – поскольку свечами, для которых она предназначена, давным-давно никто не пользуется.

– Я остаюсь в Тайном Сыске, Макс! – восхищенно сообщил он мне, продолжая раскачивать люстру.

– Да, если не погибнешь в неравной борьбе с земным притяжением, – кивнул я. – На твоем месте я бы так не рисковал. Она же очень старая, эта люстра. И висит, как я подозреваю, на ржавом, трухлявом крюке.

– Ни фига не трухлявом! Ты забываешь, что я – признанный эксперт по антиквариату, – Нумминорих показал мне язык. – Когда я вижу старинную люстру, я сразу понимаю, можно на ней прокатиться или нет.

– Ну просто Карлсон какой-то, – сказал я Джуффину, который тоже пришел полюбоваться этим зрелищем.

Тот понимающе кивнул, поскольку теперь был крупным специалистом по мультфильмам моей родины.

– Кто такой Карлсон? – спросил Нумминорих, не слезая с люстры. – Какой-нибудь древний Магистр?

Мы с Джуффином переглянулись и заржали. Меламори обиженно надулась: она тоже не знала, кто такой Карлсон.

– Ага, Магистр, – сквозь смех сказал я. – Вроде Лойсо Пондохвы, только маленький, толстенький и с пропеллером на заднице.

– Слезай с люстры, сэр Тайный сыщик, – наконец потребовал Джуффин. – И постарайся сделать вид, что ты дежуришь по Управлению. А то еще принесет нелегкая какого-нибудь посетителя.

Как ни странно, Нумминорих тут же спрыгнул с люстры и уселся за стол, старательно придавая своему счастливому лицу серьезное выражение. А мы вернулись в кабинет, и Джуффин приступил к рассказу о беспримерном подвиге сэра Кофы Йоха.

– Кофа приехал вскоре после того, как ты, Макс, отправился домой. К этому времени я уже успел заказать кувшин свежей камры из «Обжоры». Так что на моем столе стояло целых два кувшина. Это я вам к тому рассказываю, чтобы вы поняли: у него был выбор. И когда Кофа потянулся к тому кувшину, над которым поработал сэр Мелифаро, я сразу подумал, что нашим ребятишкам, решившим поиграть в Великих Магистров, отчаянно везет. В ближайшие несколько суток – поскольку Мелифаро не пожалел грёма для лучшего друга! – не будет никакой погони и никаких поисков. Так что они могут спокойно уносить ноги из Ехо. Если ты помнишь, Макс, я говорил тебе, что такой вариант меня вполне устраивает. Но в любом случае, я уже принял решение не вмешиваться, а потому спокойно наблюдал, как последняя надежда Тайного Сыска ублажает себя едва теплой камрой пополам с грёмом. Можете себе представить, Кофа выпил все, до последней капли. Я же честно выполнил свой долг: подробно пересказал все, что мы успели узнать, и благословил его на охоту. Кофа, надо отдать ему должное, терпеливо меня выслушал, а потом пулей вылетел из моего кабинета, на бегу меняя внешность. И я мог спорить на что угодно, что основная причина его спешки – отнюдь не азарт охотника.

– Ты проиграл мне десять корон, Макс! – выпалила Меламори. И виновато покосилась на Джуффина: – Извините, сэр, я не хотела вас перебивать.

– Ничего, девочка. Десять корон – святое дело, – усмехнулся Джуффин. – На что ты их потратишь?

– Обожрется мороженым до потери памяти, – нежно сказал я.

– Обожрусь, – мечтательно согласилась Меламори. – Отправлюсь в свое любимое кафе, в полном одиночестве, без всяких там слабонервных сопровождающих, которые каждые четверть часа заботливо спрашивают, не стоит ли мне остановиться.

– Мороженое? На все десять корон? – Джуффин недоверчиво покачал головой. – Будь осторожна, незабвенная. Теперь и я начинаю беспокоиться. Не так уж легко найти хорошего Мастера Преследования.

– Она еще и птицу кульох убивает одним криком, – гордо заметил я.

– Тем более. С такими талантами нужно оставаться в живых как можно дольше, – заключил шеф.

– Ладно уж, я разделю это удовольствие на два приема. Только ради вас, сэр, – неохотно согласилась Меламори. – И все-таки, что было с Кофой? Как я понимаю, он пошел в Квартал Свиданий… А я-то была уверена, что у него роман с Кекки. Уже все?

– Да нет, почему же, – пожал плечами Джуффин. – Просто у нашего Кофы очень развито чувство долга. Он решил, что грех это – надолго оставлять Ехо без Мастера Слышащего. Поскольку леди Кекки Туотли – его ученица, Кофа попросил ее взять на себя все дела, а сам…

Меламори рассмеялась, уронив голову на руки.

– Хорошо, что у тебя не очень развито чувство долга, Макс! – сквозь смех выговорила она. – Простите, Джуффин, что-то я вас все время перебиваю. Но я просто ничего не могу с собой поделать.

– Все потому, что тебя возбуждает предстоящая пирушка, – усмехнулся шеф.

– Чего я не понимаю, – осторожно начал я. – А каким, собственно, образом Кофа нашел наших юных колдунов в Квартале Свиданий? Зачем он туда рванул, я примерно догадываюсь. А вот они что там делали?

– Прятались, – пояснил Джуффин. – Это, собственно, и есть самое интересное. Оказывается, Таллата Тек, дед этой белобрысой Айсы, хозяин одного из домов в Квартале Свиданий, на левой стороне, для Ждущих женщин и Ищущих мужчин. Строго говоря, не дед, а двоюродный брат ее деда, но какая разница! Они всегда были очень дружны. Старый Таллата без ума от своей шустрой внучки, а она обожала крутиться возле старика и слушать его бесконечные истории о старых добрых временах и о людях, которые приходят в его Дом, чтобы обрести спутника на одну ночь… Кстати, никакая она не Айса. Юная леди Шимора Тек. Единственная наследница очень богатых родителей. Ее отец, Эшла Тек, владеет самой большой столичной мастерской по изготовлению амобилеров и еще несколькими, где их чинят. А мать, леди Агорра, – старшая советница в Канцелярии Забот о Делах Мира, очень важная персона. И дочке пророчили такую же карьеру. Знаете ли вы, что эта девочка окончила Королевскую Высокую Школу на добрую дюжину лет раньше своих сверстников? А в самом начале этого года, когда мать собралась было представить ее Королю, вдруг исчезла из виду. Старые приятели не знали, что думать, родители почему-то покорно проглотили плохо склеенную ложь про какую-то поездку к друзьям в Уриуланд, чтобы там, на вольном воздухе, как следует отдохнуть от учебы. Не удивлюсь, если она их заворожила. Разумеется, никуда она не уезжала, просто на смену образованной богатой юной леди Шиморе пришла маленькая сирота Айса, которая тут же устроилась на работу в Клуб Дубовых Листьев. Там всегда старались брать слуг помоложе, чтобы не наткнуться на кого-нибудь из давних недругов. Разумеется, родители леди Шиморы ничего не знали об этой выходке своей дочки. И до сих пор не знают. А вот со стариком Таллатой у нее всегда были доверительные отношения. Она даже немного пожила у него, прежде чем сняла квартиру на улице Шептунов. А вчера ночью Айса потащила своих приятелей к деду. Чтобы отсидеться в безопасном месте и как следует подумать, что делать дальше. Старик предоставил в их распоряжение комнату в жилой части дома, накормил ужином и ушел работать: по ночам в любом доме Квартала Свиданий каждые несколько минут новый посетитель.

– Ага, а на рассвете в Квартал Свиданий заявился грозный сэр Кофа Йох, – понимающе кивнул я. И снова нахмурился: – Но ведь Кофа пришел туда, чтобы вытащить номерок, взять под ручку какую-нибудь даму из Ждущих и отправиться восвояси. Как, интересно, он нарвался на ребят?

– А ты внимательно перечитай газету, – усмехнулся шеф. – Там сказано, что одна из преступниц пряталась среди Ждущих. Сэр Кофа вытащил номер пять, а она как раз оказалась пятой по счету женщиной, попавшейся ему навстречу. Это судьба, Макс! На сей раз ее жесты столь грубы и прямолинейны, что мне даже немного не по себе.

– Но с какой стати девочку понесло в зал? – опешил я. – Решила завести коротенький роман, чтобы успокоиться и отвлечься? В такой момент, когда у их компании земля под ногами горит?

– Если уж господа Тайные сыщики способны развлекаться, украдкой подливая друг другу грём в тот момент, когда на них висит нераскрытое дело, чего ждать от неразумных детишек? – ехидно прищурился Джуффин. – Впрочем, насколько я понял, девочка просто хотела взять у своего дядюшки ключ от какой-то кладовой. И легкомысленно решила отправиться к нему короткой дорогой через зал, вместо того чтобы выйти через черный ход, обойти дом и зайти с улицы, через парадную дверь. Маленькая оплошность, которая стоила Айсе и ее друзьям свободы.

– Так всегда бывает, – подтвердила Меламори. – Нет ничего страшнее, чем такая маленькая оплошность.

– Вот и я о том же, – кивнул Джуффин. – Когда Кофа взял Айсу за локоток и вежливо пожелал ей хорошего утра, она даже не сразу поняла, что происходит. Попробовала высвободиться и идти дальше. Кофа удивился и спросил у нее, зачем, в таком случае, она пришла в Квартал Свиданий. Все еще можно было исправить, если бы девочка была старше и сообразительнее. Она могла бы сделать вид, что ей стало нехорошо или просто изобразить дурочку, которая не ведает, что творит, – да мало ли что можно придумать! В Квартале Свиданий, хвала Магистрам, никто никого не принуждает.

– А она начала выпендриваться? – понимающе спросила Меламори. – Сколько ей лет?

– Шестнадцать, не больше, – брякнул я. Коллеги посмотрели на меня, как на идиота. Я смутился и поспешно исправился: – Лет шестьдесят-семьдесят.

– Совсем маленькая, – улыбнулась Меламори. – Я бы в ее возрасте тоже могла так влипнуть. «Дать этому поганцу по башке, и дело с концом!» – не самое верное решение, но такое соблазнительное.

– Ты и сейчас вполне могла бы так влипнуть, – ухмыльнулся Джуффин. – Знаю я тебя.

– В общем, Айса решила защищаться, – резюмировал я.

– Ага. И начала ни больше ни меньше как с девяносто восьмой ступени Черной магии, – кивнул шеф. – Чтобы уж наверняка.

– Это что за фокус такой? – нахмурился я.

– Ничего особенного. Предполагается, что противник превращается в каменную статую, которая тут же рассыпается на мелкие кусочки на глазах у восхищенной публики. К счастью, наш Кофа – крупный специалист по штучкам такого рода. Он сразу понял, что происходит, и успел накрыть противницу своим фирменным невидимым колпаком. Там она могла продолжать творить все что угодно, ее заклинания больше не произвели бы решительно никакого впечатления на реальность. Это коронный фокус сэра Кофы. Сколько веселых ребят в свое время отправились в Холоми прямехонько из-под этого «колпака»! Он даже меня однажды им накрыл. Если бы я не практиковал Очевидную магию и не научился к тому времени мгновенно уходить в Хумгат из любого места по собственному желанию, я бы до сих пор развлекал своими историями о старых добрых временах молоденьких стражников в Холоми. Впрочем, меня вряд ли рискнули бы оставить в живых.

– Ох, – вздохнул я, – всякий раз, когда вы начинаете рассказывать о том, как Кофа за вами гонялся, у меня крыша едет. Ну не могу я себе представить ваши с ним баталии, хоть убейте!

– Не можешь – пойди на улицу Старых Монеток и посмотри парочку мультфильмов про Тома и Джерри, – посоветовал шеф. И горделиво добавил: – Только учти, Джерри – это я.

– А сэр Кофа тоже так думает? – вежливо поинтересовалась Меламори.

– А его никто не спрашивает! – победоносно заявил Джуффин.

– Но что же было дальше? – нетерпеливо спросил я.

– Ну ты же говоришь, что читал газету. Примерно так и было, – зевнул шеф. – Айса увидела, что ее колдовство почему-то не действует, запаниковала и отправила зов своим друзьям. Ребята, недолго думая, ринулись ей на помощь. Сэр Кофа понял, что любовные утехи ему пока не светят, ужасно рассердился и употребил все силы, чтобы как можно скорее устранить сие досадное недоразумение. Ребятишки-то действительно могущественные, но опыта сражений у них никакого. Да и скорость реакции пока не та, чтобы уворачиваться от Кофы. Поэтому через несколько минут немногочисленные утренние посетители Дома Свиданий изумленно разглядывали жалкие обломки несчастного строения, отряхивали штукатурку с рукавов и пытались понять, как они остались живы. А Кофа, изрыгая проклятия, бегом отправился в Дом у Моста, чтобы сдать мне на руки своих восьмерых пленников и получить наконец возможность отправиться на поиски романтических приключений. Думаю, раньше чем через несколько дней, он не объявится. Как я уже говорил, сэр Мелифаро не пожалел грёма для лучшего друга. Сколько он его вбухал в этот несчастный кувшин – боюсь себе представить.

– Гад он, – сердито сказала Меламори. – Макс ему аккуратно, по-дружески, подлил нормальную человеческую порцию, а он… Хотел, чтобы мы погибли? Отравитель несчастный! А если бы Макс выпил больше одного глотка? Шутки шутками, но это слишком.

– Думаю, Мелифаро просто хотел, чтобы его проняло, – улыбнулся Джуффин. – А поскольку у нас в Управлении почему-то прижился миф о том, что сэр Макс практически лишен человеческих слабостей, бедняга Мелифаро, наверное, решил, что нормальная порция не произведет должного эффекта.

– А что, есть такой миф? – изумился я. – Лестно, конечно, но откуда он взялся? У меня этих самых человеческих слабостей – хоть на Сумеречном рынке ими торгуй.

– Людям, видишь ли, нужны высокие идеалы, – насмешливо объяснил шеф. – Некоторые особо душевные господа даже в сортир без высоких идеалов не ходят.

– Ладно, с грёмом и идеалами мы вроде разобрались. А где теперь юные колдуны с улицы Пузырей? – спросил я. – Вы их уже допрашивали? Мне вот что интересно…

– Я их не допрашивал, – сухо сказал Джуффин. – Ты забыл, я отстранился от этого дела. Я просто запер ребят вот тут, – он показал на дверь за своей спиной, – благо комнатка у нас что надо. Собственно говоря, я ждал, кто из моих заместителей заявится на службу первым и проведет допрос арестованных, поскольку это и есть ваша работа. Скажу честно, я здорово надеялся, что это будешь ты. Но не стал посылать тебе зов, поскольку мне было любопытно, какую карту вытянет на сей раз судьба. Она привела ко мне тебя. Можешь узнать все, что тебя интересует, из первых рук.

– Вы хотите, чтобы я сам их допросил? Спасибо за доверие, но я наверняка наделаю кучу ошибок, вы же меня знаете.

– Да, в отличие от сэра Мелифаро, ты не мастер вести допрос. Но ты приехал первым, – беззаботно возразил Джуффин. – Работай, сэр Макс, ночь в твоем распоряжении. А я поеду домой и лягу спать.

Шеф внезапно перешел на Безмолвную речь и добавил: «Единственное, что меня действительно интересует, – это Заклинание Старых Королей. Думаю, тебя тоже. А кроме нас с тобой о нем пока, хвала Магистрам, никто не знает. Вот и полюбопытствуй, где наши юные гении его выцарапали. Главное, чтобы эта скверная тайна не начала гулять по Ехо. Все остальное – на твое усмотрение».

«Ладно, – ответил я. – Сделаем».

– Секретничаете? – неуверенно спросила Меламори. Она внимательно всматривалась в наши отсутствующие лица. – Ладно, секретничайте, только скажите, чем я-то должна заниматься? Наверное, этой ночью мне придется подежурить в вашем кабинете?

– Вообще-то я собирался припахать сэра Нумминориха, – улыбнулся шеф. – Но если ты уверена, что не хочешь идти спать, оставайся. Проследишь, чтобы наш штатный нюхач не грохнулся с люстры. Подежурите вдвоем, так даже лучше. Мало ли что может стрястись в этом веселеньком городке, пока наш грозный сэр Макс будет чирикать со своими поклонниками.

– С кем? – удивился я.

– Со своими поклонниками, – с неподражаемым ехидством повторил Джуффин. – Имей в виду, сэр Макс, эти ребята без ума от тебя и твоих подвигов, как и большинство столичных студентов. Они считают, что ты – какой-нибудь древний Магистр, удачно замаскировавшийся под Тайного сыщика, или что-то в таком роде. Это – твой главный козырь. Возможно, тебе даже не понадобится оглушать своих подследственных Смертными шарами, чтобы они поведали тебе о своих подвигах. Сами расскажут, да еще и приврут с три короба, чтобы поразить твое воображение.

– Просто скажи этим ребятам, будто собираешься организовать новый тайный Орден. И если они сумеют доказать, что достойны стать его членами, дело в шляпе, – подмигнула мне Меламори.

– Именно что-то в таком роде я и имел в виду, – согласился Джуффин. – Хотя поступай как знаешь. С другой стороны, Смертный шар все-таки куда надежнее, чем личное обаяние!

– Ладно, – кивнул я. – Только я должен знать, что мы собираемся с ними делать? Посадим их в Холоми? Или как?

– Могу сказать тебе одно. Чего мы точно не будем делать, так это кормить их молочной кашкой с ложечки и отпускать домой, под надежную защиту матушкиного передника, – усмехнулся шеф. – Хотя бы потому, что это глубоко уязвит достоинство столь могущественных чародеев. Впрочем, тебе решать.

– Мне решать? – Я уже ничего не понимал. – Но я же, хвала Магистрам, не Начальник Канцелярии Скорой Расправы.

– Разумеется, – невозмутимо согласился Джуффин. – Ты – Ночное Лицо Начальника Тайного Сыска, а это куда более высокая должность. И ответственности больше. Поэтому и голова болеть должна у тебя, а не у сэра Багуды Малдахана, при всем моем к нему уважении. А я еще немного постою в стороне и посмотрю, какие гениальные идеи может породить твоя бедная, опустошенная грёмом черепушка.

– Но… – начал я.

– Завтра, – решительно отрезал шеф. – На сегодня все, сэр Макс. Я не собираюсь облегчать тебе жизнь своими дельными советами. К тому же я действительно хочу спать. А завтра утром я вернусь в этот кабинет, и ты сообщишь мне свое решение.

– И больше вы мне ничего не скажете на прощание? – удрученно уточнил я.

– Ничего, – жизнерадостно подтвердил этот злодей. И лукаво добавил: – Кто знает – не говорит; кто говорит – не знает.

– Лао-цзы хренов, – уважительно сказал я ему вслед.

Меламори расхохоталась, уронив голову на руки. Ей так понравилось прилагательное, что она даже не потрудилась поинтересоваться, что это за Лао-цзы такое.

– Ты прямо сейчас пойдешь их допрашивать? – спросила она, отсмеявшись.

– Можно подумать, ты со мной вчера вечером познакомилась, – откликнулся я. – Разумеется, нет. Сначала я выпью камры с тобой и Нумминорихом – надеюсь, уж вы-то ничего не станете добавлять в мою кружку. Потом мы дружно решим, что неплохо бы и поужинать. Потом что-нибудь случится. Потом я все быстренько улажу и скажу, что после такого дела грех не сделать еще пару глотков камры и не покурить. Одним словом, я буду откладывать этот грешный допрос сколько возможно, потому что действительно не понимаю, с какой стороны за него приниматься. Ужас, да?

– Ужас! – серьезно согласилась она. – Нет чтобы быстренько сделать это неприятное дело, а потом расслабиться.

– Быстренько не получится, – вздохнул я. – И расслабиться у меня тоже вряд ли получится. Ладно, дружеский ужин, чрезвычайное происшествие и последующий перекур я, пожалуй, действительно пропущу. Но полчаса за кружкой камры с тобой и Нумминорихом – этот пункт программы кажется мне слишком привлекательным, чтобы от него отказываться.

Мы действительно расчудесно посидели в Зале Общей Работы. Нумминорих по-прежнему лучился от радости, но больше не порывался залезть на люстру – идеальное состояние души. Мне хватило четверти часа болтовни ни о чем, половины кружки камры и одной сигареты, чтобы почувствовать себя совершенно счастливым человеком. Не настолько счастливым, чтобы хватать воздух ртом, как глубоководная рыба, и уж тем более не настолько, чтобы безумной птицей взмыть в ночное небо над Ехо, – чего нет, того нет. Но эта скромная порция счастья показалась мне оптимальной.

Покончив с камрой, я отправился в наш с Джуффином кабинет, в дальнем углу которого скрывается маленькая, невзрачная, хлипкая на вид дверца, ведущая в небольшую пустую комнату с голыми стенами. Это помещение было создано специально для того, чтобы запирать там могущественных магов, которые находятся в несколько натянутых отношениях с хозяевами кабинета. Джуффин утверждает, что наша камера предварительного заключения даже более надежна, чем стены Холоми. Но отсутствие минимального комфорта не позволяет нам подолгу держать там пленников. Мы, конечно, бездушные изверги, кровопийцы, супостаты и душители свобод, но не настолько, чтобы заставить государственных преступников больше суток обходиться без мягкой постели и хотя бы трех бассейнов для умывания.

Что касается двери, ведущей в эту тайную комнату, – в Ехо есть только два человека, которые могут позволить себе роскошь открыть ее и остаться в живых: сэр Джуффин Халли и я. Надо сказать, шеф не предпринимал никаких усилий, чтобы передать мне сие великое учение. Просто с тех пор, как в моей груди поселился Меч Короля Мёнина, смерть, самолично охраняющая дверь, неохотно отходит в сторону при моем приближении.

Я догадывался, почему Джуффин не предложил мне свою помощь, а спокойно уехал домой. Очередная попытка заставить меня время от времени делать то, что мне не нравится. Шеф отлично знает, что я терпеть не могу лишний раз будить загадочное невидимое оружие, навсегда увязшее в моей груди. Во-первых, это очень больно. И, чего греха таить, я до сих пор опасаюсь, что однажды мой всемогущий талисман откажется мне помогать. Система безопасности не сработает – так ведь бывает.

Но на сей раз у меня не было ни единого шанса увильнуть от неприятной процедуры. Надо – значит надо, не отвертишься. Я горько вздохнул и взялся за дверную ручку.

В глазах потемнело, потом темнота сменилась бесконечным потоком золотых искр – все как всегда, обычное приветствие леди смерти, караулящей вход. Я, можно сказать, уже привык с нею здороваться. И почти сразу же меня пронзила неприятная, тупая, но вполне терпимая боль в груди. Невидимый Меч Короля Мёнина ненадолго вернулся в мир материальных вещей, чтобы привычно рявкнуть на свою старинную подружку: «Этот парень под моей защитой!» Смерть, как всегда, поспешно отступила, наверняка скрутив в кармане кукиш: дескать, будет и на нашей улице праздник.

Надеюсь, она ошибается.

Пока старинные противники выясняли отношения, я с облегчением осознал, что по-прежнему жив, кое-как восстановил контроль над собственными действиями, вошел в темную комнату и аккуратно запер за собой ужасающую дверь.

Восемь юных чародеев, которые после давешнего допроса их домашней утвари казались мне старыми знакомыми, смотрели на меня с откровенным ужасом. Кто-то из девочек даже тихонько пискнул. Я опустил глаза и понял причину переполоха. Обычно невидимый Меч Короля Мёнина сейчас нахально торчал из моей груди, где увяз по самую рукоятку. Так что на живого человека я походил только с некоторой натяжкой. Я подумал, что мудрый злодей Джуффин наверняка предвидел такой эффект. Небось заранее потирал руки, представляя, какое впечатление произведет на арестованных появление «грозного сэра Макса» с торчащей из груди рукояткой меча и бледной, как у покойника, харей. Минут десять после такой передряги меня не следует подпускать к зеркалу, чтобы сам в обморок от страха не грохнулся.

– Не бойтесь, дети, я живой, – хрипло сказал я и криво улыбнулся. Очень уж дурацкая получилась фраза.

– Точно? – недоверчиво спросила белокурая Айса. – Что-то не слишком вы похожи на живого человека.

Девочку все еще трясло от страха, как и ее приятелей, но ее голос звучал твердо, даже несколько вызывающе. Могу ее понять, я и сам иногда становлюсь редкостным наглецом, потому что это – примитивное, но действенное лекарство от природной робости.

– Ничего, сейчас пройдет, – мягко сказал я. – Просто господин Почтеннейший Начальник очень хорошо запер эту дверь. Открыть ее и остаться в живых совершенно невозможно. Сам он куда-то запропастился, а мне позарез приспичило с вами потрепаться. Поэтому мне пришлось быстренько умереть и снова ожить – специально для того, чтобы нанести вам визит. Через несколько минут эта железяка, – я указал на рукоять волшебного меча, – исчезнет, и все будет в полном порядке. Но я и сейчас в неплохой форме.

– А вам не больно? – с невольным сочувствием спросила Айса.

– Больно, – вздохнул я. – Но не очень. Терпеть можно.

– А вы и есть сэр Макс? – вежливо поинтересовался один из мальчиков. – Очень приятно с вами познакомиться. Если бы эта встреча произошла полгода назад и при других обстоятельствах, я бы, наверное, решился попросить у вас автограф.

– Но сейчас-то он тебе без надобности? – улыбнулся я.

– Да, пожалуй, – серьезно кивнул он.

– Ну что, давайте познакомимся для начала, – предложил я, извлекая из кармана сигарету.

Я очень надеялся, что эта привычка, маленькая слабость, надежно привязывающая меня к прежнему Максу, поможет как-то отвлечься от боли, которая отступала, на мой вкус, слишком уж медленно.

– Вообще-то, троих из вас я уже знаю по именам, – я старался говорить приветливо и беззаботно, так, словно бы сосуществовать с пронзающим грудь мечом – обычное для меня дело. – Ты…

Белокурая предводительница этого безымянного магического Ордена нахмурилась, опасаясь, что я назову ее настоящее имя. Я понимающе кивнул:

– Да, я помню, тебя зовут Айса. Вот этот рыжий парень в углу – сэр Менке. А ты, – я дружески подмигнул любителю автографов, – Аватта. И поговаривают, что целоваться с тобой в темноте куда страшнее, чем использовать древние заклинания.

Кто-то из девочек захихикал. Аватта смотрел на меня как громом пораженный. Зато Айса сразу сообразила, что к чему, и прямо спросила:

– Выходит, вы следили за нами с самого начала? Или вы просто все обо всех знаете? Даже такую чепуху, как дружеские шутки?

– Ни то, ни другое, – улыбнулся я. – А можно сказать – и то, и другое, всего понемножку. Зато я не помню, как зовут всех остальных. У меня скверная память на имена. Поэтому представьтесь, ребята.

Они представились. Молчаливого парня в углу звали Карвен, еще одного, коренастого и серьезного, – Тиба, а девочек – Тилла, Танита и Хисса. Теперь они молча смотрели на меня – восемь пар кошачьих угуландских глаз, фосфоресцирующих в темноте. Ждали, что будет дальше?

– Для начала мне хотелось бы выяснить, откуда вам стало известно Заклинание Старых Королей.

Я решил сразу брать быка за рога, поскольку действительно никогда не был мастером всяких иезуитских штучек. До сих пор высокое искусство интеллектуального дознания было мне ни к чему. Зачем хитрить, если в любой момент можно шарахнуть пленника своим Смертным шаром и услышать: «Что прикажешь, хозяин?» – противно, но чертовски удобно.

Эти красавчики тут же насупились и замолчали, смущенно уставившись в пол, словно бы я заявился к ним в школу, чтобы устроить коллективное обсуждение эротических снов учащихся.

– Значит, так, – проникновенно сказал я. – Видите ли, какое дело. Мне очень понравилась ваша теплая компания, пока я наблюдал за вашими идиотскими выходками. Мне даже показалось, что мы с вами немного похожи. На вашем месте я бы, скорее всего, тоже начал выпендриваться, вместо того чтобы тихонько сидеть в своем углу и оттачивать мастерство. Да я и выпендривался в свое время, только в ту пору мне приходилось обходиться без магии. Поэтому результаты были значительно скромнее. Вы понравились мне настолько, что я не очень-то рвался отправляться на ваши розыски, а теперь трачу время на дружескую болтовню с вами, вместо того чтобы прямо с порога метать в ваши упрямые головы свои Смертные шары, которые, смею заверить, способны разговорить даже несвежего покойника. Но это не значит, что я собираюсь любой ценой оставаться «добрым дяденькой». Боюсь, что чуть ли не половина слухов, которые ходят обо мне в городе, – чистая правда. Мои Смертные шары действительно лишают людей собственной воли, а моя грешная слюна – самый настоящий яд. В отличие от вас я могу колдовать даже в этой зачарованной комнате, поскольку помимо дурацких фокусов, которым вы успели научиться, существует Истинная магия, которая работает везде – и здесь, и в Холоми, и на краю Мира. Я могу вышвырнуть вас отсюда в Хумгат – и барахтайтесь там между Мирами, пока какой-нибудь из них не решит взять вас в плен. А могу уволочь на Темную Сторону Ехо. Слышали, что это такое? Вижу, что не слышали, – что ж, вас ждет еще множество восхитительных открытий, если вы доживете до встречи с ними. Но много хуже другое: я вполне способен выйти отсюда, оставив от вас кучку пепла. Погрущу полчаса, пожму плечами и отправлюсь в какое-нибудь симпатичное кафе угощать мороженым свою девушку. Или, скажем, загляну в «Трехрогую луну» на поэтический вечер – с меня станется. А утром скажу начальству, что вы меня достали. И вообще, если людей, которые знают Заклинание Старых Королей, нет в живых, значит, мы можем спать спокойно. Причем у меня даже мелких неприятностей не будет, вот что по-настоящему ужасно.

– Вы нас пугаете, – хмуро сказала Айса. – У вас не очень хорошо получается. Вы слишком симпатичный, чтобы быть таким злодеем. У вас все на лице написано.

– Да я и не злодей, – усмехнулся я. – Но и не симпатичный парень, если уж на то пошло. Всего лишь смертельно опасная игрушка в руках вашей рехнувшейся судьбы. И я вас не пугаю. Просто честно предупреждаю: меня очень интересует Заклинание Старых Королей. Настолько, что я заранее готов сделать с вами любую пакость, лишь бы быть абсолютно уверенным, что это заклинание никогда не станет еще чьим-нибудь достоянием. Того же Магистра Нуфлина, например.

Я мог себя поздравить, моя стрела попала точнехонько в цель. Юные колдуны распахнули рты и уставились на меня, как религиозные фанатики на новоявленного мессию: с благоговением и смутным недоверием. Дескать, не может же все быть настолько замечательно! Только что я старательно разыгрывал партию бессердечного государственного чиновника, глубоко равнодушного к судьбе подследственных. «Все равно, что молоть, лишь бы не заржаветь», – устало сказала мясорубка. И вдруг завершил это кошмарное выступление совершенно диссидентским заявлением. Теперь от ребят требовалось осознать, что я предлагаю им не сотрудничество со следствием, а соучастие в серьезном преступлении: сокрытии тайны от первого лица в государстве. Я от души наделся, что ребятишки купятся на мою искренность. Очень уж не хотелось выполнять свою угрозу насчет Смертных шаров. Если честно, я заботился не о них, а о себе. Старался, чтобы в моей памяти остались настоящие живые лица храбрых горе-кудесников, а не бессмысленные физиономии «верных рабов». Имею же я право на приятные воспоминания.

– Вы не хотите, чтобы заклинание стало известно Магистру Нуфлину? – наконец пролепетала Айса. – Но ведь Тайный Сыск работает на Орден Семилистника, это все знают.

– Ну да, – насмешливо кивнул я. – «Все знают» – самый беспомощный аргумент, который я когда-либо слышал. И почему-то самый популярный у публичных ораторов.

– А на кого в таком случае работает Тайный Сыск? – строго спросил рыжий Менке.

По законам жанра мне, наверное, полагалось бы возмутиться и рявкнуть: «Вопросы здесь задаю я!» Но плевать я хотел на законы жанра. Если их постоянно соблюдать, сам не заметишь, как превратишься в бравого генерала Бубуту Боха.

– А почему ты уверен, что обязательно необходимо работать «на кого-то»? В таком случае можете считать, что мы работаем на Короля Мёнина или на Принца Гор Верлаго Габайохи из графства Хотта. Или же мы – тайные агенты Черхавлы, или дисциплинированные подданные Завоевателя Арвароха. Самым разумным мне кажется предположение, что мы работаем на Донди Мелихаиса, казначея Управления Полного Порядка. Во всяком случае, раз в дюжину дней он почему-то выдает нам деньги. Выбирайте любую чушь, которая вам по душе, она будет ничем не хуже предположения, что мы работаем на Орден Семилистника, но, по крайней мере, не прозвучит столь банально. – Я помолчал и добавил: – Мы ни на кого не работаем. Разве что на судьбу. Но эта всемогущая тетка не собирает нас на утренние совещания и уж тем более не дает себе труд сформулировать свои пожелания, можете мне поверить.

– Значит, вы не хотите, чтобы Магистр Нуфлин узнал это старое заклинание, – резюмировал серьезный мальчик по имени Тиба. – Что ж, выходит, он его не знает? Это правда?

– Это заклинание не знает никто в Ехо, кроме сэра Джуффина Халли. И, разумеется, вас, – честно сказал я.

Я почувствовал, что ребята мне сразу поверили. Еще бы, представляю, как им нравилось думать, что они действительно такие крутые!

– А почему вы не хотите, чтобы Магистр Нуфлин узнал это заклинание? – робко спросила девочка Тилла. – Что в этом такого?

– А ты представляешь, как он распорядится этим сокровищем? Скольких соратников по Ордену сэр Нуфлин Мони Мах пригласит на дружеский ужин? А сколько былых недругов получат приглашение помириться?

Эта выдержка из устного творчества сэра Джуффина Халли убила ребят наповал, но я решил еще сгустить краски:

– А как легко и просто можно будет решить проблему с разбушевавшимися колдунами, вроде вас! Зачем сажать кого-то в Холоми или отправлять в изгнание, когда можно просто отобрать силу – в пользу Магистра Нуфлина, разумеется. Думаю, вы будете первыми, ребята. Никто не посадит вас в Холоми, просто сэр Нуфлин выпьет по капле воды из ваших чашек, и вы отправитесь по домам. Правда, здорово?

Вот теперь они перепугались по-настоящему. На ребят смотреть было жалко. Ничего удивительного: я и сам испугался, пока говорил.

– Какой ужас! – искренне сказала Айса. – И мы станем слабыми и никчемными, как эти бедняги, бывшие Магистры из Клуба? Сэр Макс, никто из нас не боится угодить в Холоми. Но то, о чем вы говорите… Это слишком плохо. Так не должно быть!

– Поэтому я и спрашиваю вас, откуда вы узнали это грешное заклинание? Лично мне оно даром не нужно. Моему шефу – и подавно. Я же не прошу вас записать его для нас на бумажке. А если вы все-таки начнете диктовать, я, пожалуй, заткну уши, чтобы случайно не запомнить. Просто скажите, откуда вы его взяли, чтобы я мог принять меры, – и все.

Они беспомощно переглянулись.

– Ну что? – наконец спросила Айса. – Я же не могу решать за всех.

– По-моему, и так все ясно, – пожал плечами рыжий Менке. – Он все равно узнает, если захочет. И потом, не такая уж это великая тайна! – Он повернулся ко мне и сообщил: – Мы нашли эту тайну в вашей собственной спальне, сэр Макс. Так уж получилось.

– Очень хорошо, – я старался не выдавать своего изумления. – Но как это может быть? Во-первых, каким образом вы попали в мою спальню? Во-вторых, зачем? И наконец, позвольте заметить, что я не имею дурной привычки хранить в своей спальне всякие древние фолианты с краткими конспектами зловещих тайн. Откуда там могло взяться это грешное заклинание? Только не говорите, что я бормотал его во сне, все равно не поверю!

Откровенно говоря, я бы как раз не слишком удивился, если бы выяснилось, что именно так оно и было. Чего только я не вытворяю порой во сне.

– А вы меня не узнаете, сэр Макс? – неожиданно спросил юноша по имени Карвен.

До сих пор он казался мне самым молчаливым и спокойным в этой компании – возможно, просто потому, что был немного старше своих товарищей.

– А я-то все прятался в углу, думал, вы меня узнаете, – укоризненно сказал он. – Я же почти год работал у вас в Мохнатом Доме. В частности, кормил и причесывал ваших кошек, сэра Армстронга и леди Эллу. Я, наверное, до сих пор их кормил бы, если бы не Шимора. – Он смущенно покосился на свою подружку и виновато прошептал: – Извини, Айса. Ты же знаешь, я все время путаю. Если уж меняешь имя, старых приятелей, вроде меня, лучше просто убивать. Мы, гады такие, помним прежнее имя, и никуда от этого не денешься.

– Ладно уж, – буркнула она. – Но все-таки постарайся забыть это имечко. Я его ненавижу!

– Так вы меня до сих пор не узнали, сэр Макс? – повернулся ко мне Карвен.

– Не узнал, – признался я. – Если ты почти год работал в Мохнатом Доме, ты должен был заметить, что я прихожу туда только спать, да и то далеко не каждый день. У меня там живут такие замечательные полезные леди, две сестрички из Пустых Земель, благодаря которым мой дом до сих пор не рухнул. Уверен, они-то тебя отлично помнят. А я вообще долгое время думал, что у меня нет никаких слуг и все происходит как-то само собой.

– Да, вы действительно нечасто появлялись дома, – улыбнулся Карвен. – К моему величайшему сожалению! Когда меня на год выперли из Университета за эксперименты с шестой ступенью Белой магии во время экзамена и я устроился на работу в ваш дом, друзья завидовали мне так, словно я клад нашел. А мне и похвастать особо было нечем. Я видел вас всего пять раз, да и то мельком. К тому же выяснилось, что ваши домочадцы то ли ничего о вас не знают, то ли просто не хотят ничего рассказывать.

– Ишь ты! – удивился я. – Ну, значит, я здорово недооценивал – то ли их, то ли себя.

– Одним словом, во всем виноваты мы с вами, сэр Макс, – весело заключил Карвен. – Ваша таинственность и мое любопытство. Именно поэтому я воспользовался возможностью беспрепятственно входить в вашу спальню. В случае чего я всегда мог бы сказать, что разыскиваю Армстронга и Эллу – они же вечно валяются на ваших подушках.

Я быстро понял, что его давешняя молчаливость проистекала исключительно из желания остаться неузнанным. На деле парень оказался самым общительным и разговорчивым в этой компании. У него была замечательная манера улыбаться краешком рта и обаятельная привычка смотреть немного исподлобья, лукаво и испытующе, словно бы парень решил открыть некую тайну и теперь как раз пытается решить, заслуживает ли собеседник его доверия.

– Ладно, – кивнул я. – Итак, моя спальня неоднократно подвергалась тщательному обыску. Но я не держу там ничего интересного, мой бедный сэр сыщик. Ни заколдованных амулетов, ни тайной переписки с мятежными Магистрами, ни даже поясных портретов на фоне убиенных вурдалаков. Так что я не понимаю, каким образом в моей грешной спальне, дырку над ней в небе, могло объявиться Заклинание Старых Королей?!

– А горячая тетрадка? – торжествующе выпалил Карвен.

– Какая тетрадка? – искренне удивился я.

– Толстая тетрадь в матерчатом переплете. Она такая горячая, что я с трудом удержал ее в руках.

Теперь парень говорил тоном следователя, на руках у которого были неопровержимые доказательства моей причастности к какому-нибудь мировому заговору.

Черт, если бы я уже не сидел на полу, я бы непременно на него рухнул! До меня наконец-то дошло, что он имел в виду. Карвен обнаружил в моей спальне ни больше ни меньше как Дневник Короля Мёнина, «подарочек» сэра Джуффина к моему возвращению из Гугланда. Эта грешная тетрадка чуть было не заставила реальность – или то, что я предпочитаю считать реальностью, – рухнуть раз и навсегда. За ней, знаете ли, водилась эксцентричная привычка назойливым шепотом, здорово похожим на мой собственный голос, рассказывать мне занимательные истории моей собственной жизни – те, которые вполне увязывались с моими воспоминаниями, и те, которые не лезли ни в какие ворота, но в изложении Дневника производили впечатление достоверных.

Но я как-то выстоял. К тому же содержание тетрадки менялось быстро и незаметно, оно ускользало из моего сознания, как пустые утренние сновидения. А в один прекрасный день я открыл ее и, не обнаружив там ничего, кроме чистых страниц, понял, что мне даровали передышку – желанную, как первый глоток воздуха для неопытного ныряльщика. Я забросил Дневник Короля Мёнина на самую дальнюю полку этажерки, подпиравшей стену в дальнем углу моей спальни, и начал жить так, словно никакой тетрадки никогда не было. Я сам удивился, обнаружив, как это оказалось просто.

Иногда, впрочем, я ловил себя возле этой самой этажерки с протянутой за тетрадью рукой и усилием воли опускал непослушную руку. «Потом, – говорил я себе. – В Приют Безумных ты всегда успеешь».

– Я подумал, что это ваш дневник, – виновато сказал Карвен. – Представляете, как я обрадовался?

– Никогда в жизни не вел дневник, – я выдавил из себя подобие улыбки.

– Да, я потом понял, что вы вряд ли стали бы заниматься такой ерундой, – кивнул он. – Много позже, когда с нами начали происходить все эти чудеса. Я вообще довольно много с тех пор уяснил – о себе и о вас, и вообще… В частности, почему ваши домашние ничего о вас не знают. И почему вы не стали бы вести дневник. Есть вещи, которые просто не могут принадлежать никому, кроме тебя. А когда вытаскиваешь их на поверхность, они тут же теряют ценность – как моллюски импур, извлеченные из своей мягкой раковины на дневной свет.

Мне понравилась его метафора, поскольку я совсем недавно попробовал этот заморский деликатес из моря Укли. Нежное мясо моллюсков импур можно есть исключительно в темноте. Когда на лакомство падает луч света, оно тут же начинает вонять, как тухлая мертвечина.

– Ладно, – кивнул я. – Будем считать, что я уже понял, что за тетрадку ты нашел и почему сунул в нее свой нос. И что ты там обнаружил?

– Но вы сами должны знать. Это же ваша тетрадка! – удивленно сказал он.

– В каком-то смысле моя. Но я знаю о ней очень немного. Например, что ее содержание меняется всякий раз – в зависимости от того, кто ее открывает. И не только от этого… Что, тебе досталось это грешное заклинание?

– Ага, – кивнул Карвен. – На первой странице было написано: «Для тех, кто ищет силу». И еще несколько строчек с непонятными словами. Я их тут же произнес вслух, но ничего не случилось, только ветер распахнул окно. Сейчас смешно вспоминать, но я чуть не навалял на пол, как младенец, честное слово! Я быстро положил тетрадку на место и вылетел из вашей спальни, как снаряд из рогатки бабум.

– Охотно тебе верю, – улыбнулся я. – Но как ты допер, что это заклинание нужно читать над чужими объедками?

– А я бы и не допер. Но через несколько дней я зашел в «Пьяного умника» – это маленький трактирчик возле Высокой Школы – и встретил там Айсу. Мы с ней старые друзья, еще с тех незапамятных времен, когда я спасал ее от гнева молочника с улицы Альбиносов. Он поймал ее у своей тележки, когда эта маленькая ведьмочка испытывала на его товаре какое-то заклинание собственного изобретения. Ей казалось, что молоко можно легко превратить в мороженое.

– Ладно, я уже понял, что вас связывает фронтовое братство, – рассмеялся я. – И что было дальше?

– Я сказала ему, что он дурак, – фыркнула Айса. – Найти тетрадку с заклинаниями в спальне у сэра Макса и не переписать – жуткая глупость! Карвен помялся и без особого энтузиазма пообещал мне, что в следующий раз непременно перепишет. Но я решила, что должна сама посмотреть на эту тетрадку. И он провел меня в ваш дом – не так уж это и сложно. Ваша большая собака сразу признала во мне свою и начала мотать ушами. Остальные слуги были на кухне, а эти леди, которые у вас живут, как раз куда-то ушли.

– Да, зайти в мой дом легче легкого, – согласился я. – А еще там можно заблудиться и бродить по коридорам, пока через несколько дней на вас не наткнется добрая душа, решившая посмотреть, кто так жалобно стонет возле старой библиотеки. Пора менять жилье! – неожиданно для себя заключил я.

– А когда я открыла вашу тетрадку, я действительно обнаружила там заклинание и сразу же его переписала, – продолжила Айса. – А потом подумала: хорошо бы еще узнать, как оно применяется, и начала листать тетрадь. И можете себе представить, в самом конце, на предпоследней странице, я нашла подробную инструкцию. Настолько подробную, что испугалась. Там были ответы на все вопросы, которые у меня возникли. Как будто кто-то незнакомый прочитал мои мысли и тут же на них ответил, как на письмо. Мне даже показалось, что этот «кто-то» стоит рядом со мной, хотя никого, кроме Карвена, в комнате, разумеется, не было. Так жутко! Но я с детства больше всего на свете хотела, чтобы со мной случилось именно что-то в таком роде. Поэтому я взяла себя в руки и переписала инструкцию. А вечером мы с Карвеном встретились в «Пьяном умнике» и всю ночь обсуждали, что нам теперь делать. То есть, извините за откровенность, сэр Макс, мы решали, чью силу будем забирать и каким образом сможем добраться до их невымытой посуды. Какое мы тогда приняли решение, вам уже известно. Все остальные ребята работали в Клубе Дубовых Листьев еще до нас. Тиба – двоюродный брат Карвена, поэтому он порекомендовал нас их Почетному Председателю, и нас взяли на работу. Мы согласились работать у них всего за три короны в дюжину дней – представляете, как они радовались, что нашли такую дешевую прислугу?.. Но мне не пришло в голову спросить у вашей волшебной тетрадки, что случится с тем, у кого мы отнимем силу. Поэтому в инструкции об этом не говорилось ни слова. Мы не знали, что этим людям будет так плохо.

– А если бы даже знали? – Я пожал плечами. – Только не говори мне, что сожгла бы бумажку со своими записями и занялась чем-нибудь другим, все равно не поверю. Не старайтесь казаться добрее, чем вы есть, ребята.

– Почему вы так говорите? – жалобно спросила хрупкая красивая девочка – кажется, ее звали Хисса. – Вы думаете, мы действительно злодеи?

– Ага, – жизнерадостно кивнул я. – Еще какие! Ничего, с кем не бывает. Некоторые люди делают куда менее похвальные вещи ради какой-нибудь сущей ерунды, вроде бабушкиного наследства. По крайней мере, вы-то шли на зов чудес, и кто я такой, чтобы читать вам нотации?

– Между прочим, мы пытались им помочь, – упрямо возразила Хисса.

– Да-да, знаю. Напоили грёмом несчастных стариков, – усмехнулся я. – Самая крупная благотворительная акция последнего столетия.

Карвен, Айса, рыжий Менке и любитель автографов Аватта звонко расхохотались. Остальные тоже заулыбались, но смущенно, словно школьники, застигнутые учителем за чтением эротического журнала.

– Что ж, – вздохнул я. – По крайней мере, теперь мне все более-менее понятно. И с вами, и с Заклинанием Старых Королей… Интересная история.

Про себя я подумал, что за подобные шуточки было бы неплохо упечь старого шутника, Короля Мёнина, в Холоми, лет этак на пятьсот. Но такое удовольствие мне не светило. Попробуй «упеки» самое таинственное существо в этом Мире, которое и без того бесследно исчезло невесть куда два с лишним тысячелетия назад.

– А что с нами теперь будет? – спросила храбрая Айса.

Ее друзья явно не жаждали услышать приговор прямо сейчас. Их можно понять. Я и сам обычно предпочитаю не слишком торопиться навстречу неприятным новостям. Но эта девочка обладала удивительным талантом, стиснув зубы, ломиться вперед, как бешеный менкал сквозь колючий кустарник – несмотря ни на что! Вот и сейчас она добавила, упрямо покусывая губы:

– Кстати, имейте в виду – никто, кроме меня, не знает наизусть это ваше драгоценное заклинание. Ребята читали его по бумажке. Я еще их стыдила – дескать, тоже мне «великие чародеи», несколько дюжин слов связать не могут! Если хотите, можете шарахнуть меня своим Смертным шаром и проверить: я говорю правду.

– И так верю, – кивнул я.

В Смертных шарах не было никакой надобности, поскольку прошлой ночью я неоднократно видел, как юные чародеи читали заклинание, уткнувшись в свои шпаргалки. Надо отдать должное их белокурой предводительнице: Айса всякий раз аккуратно сжигала бумажки, чтобы не оставлять никаких следов. Я был ей за это глубоко признателен: нам меньше работы.

– А почему ты мне все это рассказываешь? – поинтересовался я.

– Потому что вы можете решить, что оставлять в живых людей, которые знают это заклинание, слишком опасно, – объяснила она. – Вдруг Магистр Нуфлин все-таки его из нас вытрясет?.. Просто имейте в виду, всех убивать не обязательно.

– Прошлой ночью сэр Джуффин Халли заверил меня, что заставить человека забыть несколько слов из заклинания проще, чем его убивать, – улыбнулся я. – Не такие уж мы кровожадные, храбрая юная леди.

– Я совсем не храбрая, – мрачно сказала Айса. – Просто я все это затеяла. Ну, мы с Карвеном. Но если бы не я, он бы больше не полез в вашу тетрадку. А ребята вообще почти ни при чем. Я их уговорила повеселиться за компанию. Это было проще, чем прятаться не только от стариков, но еще и от своих, с позволения сказать, коллег.

– Ну, не скажи, Айса, – рассудительно заметил рыжий Менке. – Если бы мы сами не захотели стать Магистрами, ты бы нас не уговорила.

– А я немножко поворожила, чтобы вы быстрее захотели, – шепотом призналась она. И повернулась ко мне: – И все-таки, что вы решили, сэр Макс? Вы ведь все решаете, да?

– Когда как, – я пожал плечами. – Бывает, что и я. Но сейчас решать должны вы сами. Выбор у вас невелик, но он все-таки есть. Думаю, ты и сама понимаешь, леди Айса, что смертная казнь за ваши проделки – это немного слишком. Не так уж вы и накуролесили. Опять же, Кодекс Хрембера ее запрещает – по крайней мере, официально. Но за все следует платить, это правда. Вы хотели стать живым мифом, новыми Великими Магистрами? Можете быть довольны, у вас получилось. И, как самые настоящие Магистры, вы должны отправиться в Холоми или в изгнание.

– А можно и в изгнание? – оживился рыжий Менке. – Я думал, что от Холоми уже не отвертеться.

– По мне, лучше в Холоми, – сердито сказала Айса. – Вдалеке от Сердца Мира маги постепенно теряют свою силу. А я больше не хочу быть беспомощной! Я уже знаю, что бывает иначе.

– Вдали от Сердца Мира теряют силу только те, кто занимается всякими пустяками, – заметил я.

Я потянулся за сигаретой и понял, что мне ужасно хочется кофе. Еще одна маленькая слабость, потворствовать которой мне позволяют манипуляции со Щелью между Мирами – хвала моему учителю, сэру Мабе Калоху! Вот и теперь я, не задумываясь, засунул руку под Мантию Смерти и извлек оттуда маленькую белую чашку. В последнее время я очень полюбил пить крепчайший эспрессо в крошечных чашечках – туда помещаются три глотка, не больше. Но мне вполне хватает.

Юные колдуны смотрели на меня разинув рты.

– Сэр Макс, но ведь здесь нельзя колдовать! – несчастным голосом сказала хрупкая Хисса. – Думаете, мы не пробовали?

– Уверен, еще как пробовали, – усмехнулся я. – В этой комнате действительно нельзя колдовать. Именно поэтому сэр Джуффин вас здесь запер. Но вы не слишком внимательно меня слушали, леди. Я уже говорил, что кроме Очевидной магии, которая вскружила ваши горячие головы, есть еще и Невидимая. Вернее, Истинная. Она работает везде – и здесь, и, кстати, вдалеке от Сердца Мира. Вы когда-нибудь слышали о Хонне, Великом Магистре Ордена Потаенной Травы?

Они дружно помотали головами, только Карвен задумчиво кивнул.

– Я знаю, что Великий Магистр Ордена Потаенной Травы почему-то бросил свой Орден на произвол судьбы в самом начале Смутных Времен. Но его имя я слышу от вас впервые. Его же нельзя произносить вслух. От этого можно умереть.

– Только в том случае, если вы хотите сказать о нем что-то плохое, – улыбнулся я. – Да и то, если честно, я сомневаюсь. Какое дело Магистру Хонне, кто что о нем говорит?! Люди часто придумывают дурацкие легенды, приписывая другим собственные слабости. Магистр Хонна действительно бросил свой Орден, поскольку решил, что нет великой доблести в том, чтобы творить чудеса вблизи Сердца Мира, где Очевидная магия по плечу каждой домохозяйке – было бы желание. Он отправился на край света с твердым намерением научиться творить чудеса вдали от Ехо. И я совершенно уверен, что это ему удалось, поскольку и сам вытворял черт знает что – к примеру, в Уандуке. А одна моя хорошая подружка преотлично ворожила в Арварохе, где самые могущественные шаманы не в состоянии пользоваться обыкновенной Безмолвной речью.

– Эта ваша подружка – леди Меламори Блимм? – с любопытством уточнила одна из девочек.

– Ну уж по крайней мере, не мадам Жижинда, – улыбнулся я.

Мы немного посмеялись, как старые добрые друзья. Наверное, ребята представили себе, какую сладкую парочку мы бы составили с признанной красавицей Эпохи Орденов, а ныне известной всему городу хозяйкой «Обжоры Бунбы».

– Ладно, – я поднялся на ноги, с удовольствием распрямляя свои многострадальные суставы. – Хорошей ночи, ребята. Подумайте пока над моим предложением. Если кто-то предпочтет вольный воздух графства Хотта, красное небо над Уандуком или любой другой туристический маршрут комфортабельной камере в Холоми, я с удовольствием пойду вам навстречу. Но я ни на чем не настаиваю. Это ваша жизнь, и кто я такой, чтобы упрощать ее своими мудрыми советами?

Я заметил, что снова цитирую Джуффина, и мне стало смешно. Похоже, я понемногу становился таким идеальным заместителем – дальше некуда.

– Кстати, вы не голодные? – спросил я уже на пороге. – Морить вас голодом, насколько я знаю, никто не собирался, но в спешке о еде могли забыть.

– Ну что вы, – слабо улыбнулась Тилла. – Сэр Джуффин Халли оставил нам столько еды, что мы решили, будто нам предстоит провести в этой комнате дюжину лет, не меньше.

– Очень на него похоже, – кивнул я. – Рад был с вами познакомиться, ребята. – Я адресовал теплую улыбку маленькой храброй леди Айсе и добавил: – Это правда. Я очень этого хотел.

Потом я пережил еще несколько неприятных минут. Выходить из этой грешной комнаты мне тоже пришлось с ожившим Мечом Короля Мёнина в груди. Будь они трижды неладны, все эти древние чудеса.

– Кошмар! – Меламори нервно рассмеялась, когда я появился в кабинете Джуффина в столь неприглядном виде. – Все не могу привыкнуть к некоторым твоим причудам. Хорошо хоть, что ты не всегда выглядишь таким образом. В противном случае моя мамочка была бы куда больше шокирована, увидев тебя выходящим из моей квартиры. А тебе пришлось бы сообщить ей, что теперь в этом доме находится твой фамильный склеп.

Я улыбнулся, несмотря на боль. Это была свежая история из моей обширной коллекции особо дурацких бытовых происшествий: однажды утром леди Атисса Блимм решила нанести своей дочке внезапный дружеский визит, больше смахивающий на официальное разбойное нападение – а как еще назвать появление незваного гостя на рассвете? Увидев меня разгуливающим по гостиной в домашнем лоохи, вельможная леди Атисса бестактно поинтересовалась, что я тут делаю. Я так растерялся, что принялся врать – дескать, это теперь моя квартира, поскольку леди Меламори вчера вечером снова уехала в Арварох и в связи с этим любезно уступила мне свое бывшее жилье. Леди Атисса мне поверила, сдержанно извинилась и уехала домой. Она так обиделась на дочку, которая не зашла попрощаться перед отъездом, что даже не стала посылать ей зов и чуть ли не дюжину дней пребывала в уверенности, что Меламори действительно покинула Ехо.

Потом леди Атисса все-таки узнала правду, и нам пришлось пережить самый настоящий семейный скандал – со слезами, упреками и даже битьем посуды. Впрочем, в финале мы все-таки пришли к компромиссу. Я дал честное слово приглядывать, чтобы Меламори не смоталась в Арварох (это, надо сказать, вполне в моих интересах), а леди Атисса зареклась вламываться в гости без предупреждения. Так что все к лучшему.

– Тебя нужно как-то спасать? – деловито осведомилась Меламори, зачарованно разглядывая рукоять меча. – Или само пройдет?

– Пройдет, – вздохнул я. – Куда я денусь.

– Тогда рассказывай, как прошел допрос? И как тебе эти ребятишки? Пришлись по душе?

– Еще бы. Мне всегда нравилось жить в этом прекрасном Мире, а теперь нравится еще больше. Хорошо, что они есть, эти искатели магических приключений на свою и чужую задницу!

– Хорошо-то хорошо… Но что теперь? – спросила она. – Будем сажать их в Холоми?

– Ага, – жизнерадостно кивнул я. – Не такое уж это плохое место – Холоми. Особенно с тех пор, как мы с Шурфом замочили тамошнего призрака, мертвого Магистра Махлилгла Анноха. По крайней мере, живы останутся. С их темпераментом дожить до зрелых лет – большая удача.

– Тоже верно, – невесело усмехнулась Меламори. – Ладно, тогда я, пожалуй, поеду домой. Грустно это все, да и спать хочется. Ты ведь все равно будешь ждать сэра Джуффина?

– Буду, – согласился я.

Она демонстративно зевнула и направилась к двери.

– Подожди, – попросил я.

Меламори остановилась на пороге и внимательно посмотрела на меня.

– Не грустно, – твердо сказал я, глядя ей в глаза. – Нормально.

– Да, наверное, – неохотно согласилась она.

– Я предложил им изгнание как альтернативу Холоми, – заговорщическим шепотом сообщил я. – И постарался втемяшить в их глупые головы, что на Ехо свет клином не сошелся. Теперь ребята думают.

– Если твоим подопечным понадобятся рекомендации для визита к арварохским буривухам, я к их услугам, – с явным облегчением рассмеялась Меламори. – Все-таки ты – прелесть, сэр Макс!

– Тоже мне открытие, – вздохнул я. – Я-то, конечно, прелесть, но это мало что меняет. Посмотрим, что они выберут. Вполне может статься, что уютная камера в Холоми покажется им более привлекательной, чем ветер дальних странствий. Не забывай, в Холоми их ждут визиты перепуганных родственников и восхищенных друзей, домашние гостинцы и любопытные журналисты из «Суеты Ехо» – по крайней мере, в первое время, пока тема не утратит актуальность. Я знаю кучу людей, которые сочли бы все это серьезным аргументом против путешествия в полную неизвестность. Собственно говоря, таких – подавляющее большинство.

– Ну, в таком случае им же хуже, – беззаботно отмахнулась Меламори. – Все равно ты поднял мне настроение. Я, конечно, все равно поеду домой, но теперь только потому, что действительно хочу спать.

– Святое дело, – улыбнулся я. – Хорошей ночи.

Я и сам немного подремал в кресле, поскольку Нумминорих любезно согласился почитать книжку в Зале Общей Работы и не приставать ко мне с гениальными идеями: кому еще можно было бы подлить грёма, дабы посмотреть, что из этого выйдет.

– Ну, что у нас творится? – меня разбудил бодрый голос Джуффина. – Кофа, конечно, не объявлялся? Ладно, сам догадываюсь, что нет. Давай, рассказывай, сэр Макс.

– Дайте хоть глаза открыть, – проворчал я.

– Всю жизнь был уверен, что люди говорят ртом. А тебе вдруг глаза зачем-то понадобились, – Джуффин сочувственно покачал головой и протянул мне кружку с горячей камрой.

– Мелифаро еще не появился в Управлении? – настороженно спросил я.

– Еще нет, пей спокойно, – расхохотался шеф. – Хотя я не понимаю, почему ты, собственно говоря, так волнуешься? Скорее уж ты должен настаивать на повторении эксперимента.

– Ненавижу повторения, – объяснил я. – К тому же моя девушка очень хотела выспаться. И вообще, давайте о деле, ладно? О грёме я еще успею наговориться с сэром Мелифаро, да так, что тошно станет. Насколько я помню, вчера вечером вас очень интересовало Заклинание Старых Королей.

– А я уже все знаю, – невозмутимо сообщил Джуффин. – Я все время был рядом с тобой – в каком-то смысле. Разве ты не заметил? Ну да, конечно, ты не заметил. Все-таки у тебя пока нет опыта в делах такого рода, – он посмотрел на мое вытянувшееся лицо и сочувственно сказал: – Макс, если хочешь, я могу принести тебе страшную клятву, что подсматриваю далеко не за всеми эпизодами твоей занимательной жизни. Только за теми, которые мне действительно интересны, а их не так уж много. Так что и говорить не о чем. Хорош бы я был, если бы ограничился твоим устным изложением вашей занимательной беседы! В конце концов, ты не обладаешь талантами нашего Куруша, который может слово в слово отбарабанить всякий диалог, при котором ему довелось присутствовать. Ты же знаешь, какой я любопытный!

– Знаю, – проворчал я. – Да нет, все в порядке. Просто сколько с вами знаком, а все не могу привыкнуть к тому, что вы знаете обо мне абсолютно все.

– Да, к такому, пожалуй, привыкнуть непросто, – согласился шеф. – Но все не так уж страшно, мальчик. Я ведь не собираюсь ставить тебе оценки. Я не составляю мнение: «В этой ситуации сэр Макс повел себя хорошо, а в этой – плохо». У меня вообще нет коллекции мнений – ни на твой счет, ни на чей-либо еще. Мне по фигу, если честно.

– Верю, – улыбнулся я. – Мне и самому уже по фигу. Ну, скажем так, почти.

– До настоящего «почти» тебе еще далеко, герой! – рассмеялся он. – Ладно, лучше скажи мне, ты твердо намерен предоставить этим ребятам выбор: Холоми или изгнание?

– Да, – кивнул я. – А у вас есть возражения?

– Вот увидишь, наши новые Великие Магистры предпочтут отсидеться в Холоми. По крайней мере, шестеро из них. Особенно после того, как узнают, что больше пяти лет им никак не светит – все-таки они несовершеннолетние. К тому же леди Шимора Тек сама призналась тебе, что своей ворожбой повлияла на их решение. На твоем месте я бы просто отправил всех в изгнание лет на десять и посмотрел: выплывут или нет. Если хоть кому-то удастся не утонуть в океане свободы и одиночества… Знаешь, сэр Макс, это будет здорово!

– Право купаться в этом самом «океане» еще надо заслужить, – твердо сказал я. – Еще неизвестно, что труднее: выплыть или решиться нырнуть. Вы говорите, будет здорово, если кому-то удастся не утонуть? Полностью с вами согласен. Но для меня гораздо важнее знать, что хоть кто-то из них действительно хочет плавать. Остальные меня не интересуют. Сажайте их в Холоми, или отпускайте домой, или ешьте живьем – мне нет до них никакого дела.

– Экий ты, оказывается, суровый и непримиримый, – расхохотался Джуффин. – К тому же молодой и глупый. Можешь мне поверить, тот, кто хочет плавать, далеко не всегда обладает необходимыми способностями. И наоборот. Впрочем, делай как знаешь! Между прочим, наш с тобой спор стар, как этот Мир, сэр Макс.

– Ну вот, хоть каким-то боком прислонился к вечности, – улыбнулся я. – Так вы действительно не против?

– Разумеется, нет, – шеф пожал плечами. – Сходи к своим приятелям, узнай, что они решили.

– Только откройте мне дверь, – проворчал я. – Меч Короля Мёнина – отличная штука, но я сегодня уже наслаждался.

– Да, пожалуй, с тебя действительно хватит, – неожиданно согласился Джуффин.

Он немного поколдовал над своей зачарованной дверью и гостеприимно распахнул ее предо мной.

Юные чародеи дремали, кое-как устроившись на полу. Бодрствовала только Айса. Сидела, подтянув колени к подбородку, и внимательно смотрела на меня. Она показалась мне мрачной, но полной решимости.

– Ну что? – спросил я. – До чего вы договорились?

– Мы не договорились, – хмуро сказала она. – Мнения разделились. Менке, Карвен и Танита всю ночь кричали: «Да здравствует свобода!» – и уже приготовились паковать дорожные сумки. Но Аватта сказал, что несколько лет в Холоми – его единственный шанс получить приличное образование. Хорошая библиотека и куча свободного времени. Ясное дело, Тилла тут же начала ему подпевать. Жаль, она настоящая ведьма, веселая и бесстрашная. Если бы она не вбила себе в голову, что самое важное в жизни – любовь… Хисса, ясное дело, просто боится куда-то уезжать. Говорит, дело кончится тем, что всех нас продадут в рабство на окраине Куманского Халифата. И Тиба, по-моему, тоже боится, что бы он там ни придумывал о своих стариках, которые якобы не переживут, если их сын станет бродягой. В общем, развалилась наша веселая компания. Вы этого и хотели, да?

– Не выдумывай, – строго сказал я. – Единственное, чего я действительно хотел, – это чтобы каждый из вас сам решил, как ему жить дальше. Нет ничего хуже, чем тащиться в собственное будущее просто за компанию с приятелями. А ты-то сама что решила?

– Не знаю, – угрюмо буркнула Айса. – Вы, наверное, думаете, что я очень храбрая, да? На самом деле я просто умею притворяться храброй. Если бы не это, я бы вообще всю жизнь сидела в своей комнате и даже на улицу нос не высовывала. Я – жуткая трусиха, сэр Макс. Я даже сама не знаю, чего именно боюсь больше. Кажется, вообще всего! Например, когда мы с Карвеном лазали в вашу спальню, и нам встретилась большая собака… Еще немного, и я бы все испортила. Больше всего на свете мне хотелось завопить и убежать. Я очень боюсь собак.

– Но ты стиснула зубы, небрежно потрепала эту громадину по загривку и пошла дальше, – кивнул я. – Мы с тобой действительно очень похожи. Я – такой же трусишка. До сих пор.

– Вы? – Она явно не могла мне поверить.

– Я даже высоты боюсь, – доверительно сообщил я. – Но когда залезаю в летающий пузырь Буурахри, он у меня взмывает в небо с такой скоростью, что со стороны кажется, будто я – самый геройский парень в этом Мире.

– И вы тоже боитесь высоты? – слабо улыбнулась она. – А ведь это я придумала фокус с летающим домом! Сначала мы несколько раз заставляли его летать, а сами оставались в безопасном месте – ну, вы знаете, эта наша общая квартира на улице Толстяков… А потом я сама предложила прокатиться.

– Назло собственному страху, да?

– Ага. – Она немного помолчала и призналась: – А сейчас мне почему-то страшно как никогда. Знаете, сэр Макс, я ведь вообще ни разу в жизни не уезжала из Ехо, даже в пригород. Вышло так, что у моих родителей нет ни загородного дома, ни страсти к путешествиям, ни даже привычки куда-то переезжать ради отдыха. И теперь, когда я думаю, что надо уехать куда-то на много-много лет, камера в Холоми начинает казаться мне очень привлекательной. Глупо, да?

– Это нормально, – улыбнулся я. – Так всегда бывает.

– Правда? – удивилась она. – Но Карвен, Менке и Танита совершенно не боятся. Они говорят о предстоящем изгнании как о большой веселой прогулке.

– Но у них наверняка есть какие-нибудь другие страхи, – объяснил я. – Если разобраться, нам с тобой повезло. У таких трусишек, как мы, просто нет иного выхода, кроме как притворяться героями. И знаешь, что самое замечательное? Иногда мы так заигрываемся, что начинаем сами себе верить. Ты же не будешь бросать игру на самом интересном месте, леди Айса? В противном случае к чему было затевать всю эту эпопею с изучением древней магии?

– Хорошо, – деревянным голосом сказала она. – Я выбираю изгнание – и гори все огнем! Вы это от меня хотели услышать?

– Хотел, – улыбнулся я. – И услышал. До скорой встречи, леди Айса. И попробуй, что ли, поспать. Знаю, что трудно, но – вдруг получится?

– Ничья, – объявил я после того, как сэр Джуффин открыл дверь и выпустил меня обратно.

– В смысле? – нахмурился он.

– Четыре – четыре. Типичная ничья. Четверо рвутся на волю, в пампасы, четверо предпочитают Холоми.

– Четверо, говоришь? Что ж, по крайней мере, больше, чем я предполагал. Ладно уж, отправляйся домой. А то сейчас заявится сэр Мелифаро, вы с ним, чего доброго, подеретесь, а я в данный момент не готов искренне наслаждаться этим зрелищем. Дел больно много.

– Ну что вы. У меня рука не поднимется на человека, который не далее как вчера вывихнул ногу, – ехидно сказал я.

Но домой все-таки ушел, пока господин Почтеннейший Начальник не передумал. У меня были амбициозные планы: несколько часов глубокого сна в собственной постели. Редкая роскошь.

Юридические процедуры сэр Джуффин взял на себя. Я заранее не сомневался, что у шефа найдется что противопоставить тоскливой формуле «Dura lex sed lex»[2] – и он оправдал мои ожидания. А скорость, с которой он расставил все точки над «i», превзошла все мои представления о том, что такое «быстро». Вскоре после полудня меня разбудил его зов.

«Есть дело, – сообщил Джуффин. – Нужен шустрый возница, чтобы выдворить новоиспеченных господ Великих Магистров за пределы Угуланда. Кроме возницы мне требуется стражник, искушенный в магии, чтобы по дороге эти красавчики не разбежались по окрестным лесам, как индюшата от неумелого поваренка. И еще нужно послать с этой очаровательной компанией какое-нибудь должностное лицо, чтобы зачитать приговор и официально предупредить их о последствиях – на тот случай, если ребята захотят вернуться в Ехо раньше срока. Я решил сэкономить и отправить одного тебя, поскольку ты – и то, и другое, и третье. К тому же ты наверняка не удержишься от искушения прочитать им какую-нибудь проникновенную напутственную речь. Думаю, детям понравится».

«Я буду держать себя в руках, – пообещал я. – Хватит с них моей доморощенной философии. Ладно, через час приеду».

В коридоре Управления Полного Порядка я встретил сэра Мелифаро. Произошла небольшая заминка, поскольку мы оба пытались решить, следует ли некоторое время делать вид, что мы друг на друга обижаемся, или и так сойдет.

– По крайней мере, у меня был неплохой выходной, – наконец сказал он. – Думаю, у тебя тоже.

– Да, ничего себе, – сдержанно согласился я. – Но больше всех повезло Кофе.

– Да уж! – прыснул Мелифаро. Мы немного посмеялись, потом он нерешительно сказал: – Макс, я же знаю, что грём все еще заперт в твоем сейфе. Может быть, все-таки подлить немного генералу Бубуте? Я с самого начала хотел это сделать, а ты просто под руку подвернулся.

– Я тоже с самого начала планировал вывести из строя именно Бубуту, – кивнул я. – Но по-моему, пока хватит. И так перебор получился, ты не находишь?

– Да, наверное, – отчаянно зевнул он. – Впрочем, имей в виду, взломать твой сейф – пара пустяков, чудовище.

– Ага. Только сначала тебе придется отогнать от него Джуффина. Шеф согласился лично исполнять обязанности демона-охранника при моем имуществе. Если уж он так и не удосужился обучить меня надлежащему заклинанию…

Четверо будущих изгнанников сидели в кабинете сэра Джуффина Халли и с темпераментом оголодавшей саранчи уничтожали его печенье. Когда я вошел, шеф удовлетворенно кивнул.

– Как раз вовремя. Я уже немного устал рассказывать этим юным господам страшные сказки о Кеттарийском Охотнике. Думаю, они окончательно уяснили, какой ужасающий монстр будет за ними гоняться, если им взбредет в голову вернуться в Ехо раньше чем через десять лет. Теперь твоя очередь. Грузи их в свой амобилер – и вперед. Когда вернешься?

– Понятия не имею, – я пожал плечами. – Я еще не знаю, к какой именно границе их везти.

– Так уж и не знаешь? – лукаво прищурился Джуффин.

– Действительно не знаю, – улыбнулся я. – Посмотрим, какой ветер в спину подует.

– Ну-ну.

Не знаю, поверил ли мне Джуффин, но вид у него был самый что ни на есть заговорщический.

Интересные дела.

– Вы действительно еще не решили, куда нас отвезете? – спросила Айса, усаживаясь рядом со мной на переднее сиденье амобилера.

– Не решил, – признался я. – А вы?

– А мы не знали, что можем выбирать, – растерянно сказала она.

– Ну вот, теперь знаете. Выбирайте.

Прочие изгнанники устраивались на заднем сиденье. Они выглядели очень довольными, особенно маленькая смуглая Танита, которая прошлой ночью показалась мне невзрачной тихоней – она совсем не принимала участия в нашем разговоре, только сидела и слушала. Но сегодня я понял, что ее молчаливость проистекает не из робости, а из завидного душевного равновесия.

– Если бы полгода назад кто-то сказал, что мне доведется покататься на вашем амобилере, я бы сам отвел этого несчастного в Приют Безумных, – восхищенно сказал Карвен. – Я видел, как вы гоняете по городу, и умирал от зависти к вашим пассажирам.

– Ну вот видишь, как хорошо быть государственным преступником. Кстати, господа преступники, у вас есть хоть какие-то деньги на первое время? – спросил я, берясь за рычаг. – Насколько я понимаю, в Клубе Дубовых Листьев вам платили сущие гроши.

– Ничего, выкрутимся, – пожал плечами рыжий Менке. – Где наша не пропадала.

– Это только в Ехо голодный человек может пообедать в любом трактире и попросить записать расходы на счет Его Величества Гурига, – заметил я. – В других городах Соединенного Королевства этот номер не пройдет. О чужих странах уже и не говорю. Кстати, твои родители могли бы не просто снабдить вас деньгами на дорогу, но и купить тебе какой-нибудь дворец в Куманском Халифате, – лукаво сказал я Айсе.

– Да, и нанять носильщиков с уладасами на все десять лет. Но я не хочу брать у них деньги, сэр Макс, – сердито сказала она. – Не потому, что я с ними в ссоре. И не потому, что мечтаю о карьере нищенки. Просто я знаю, что их деньги не принесут нам удачу.

– Очень может быть, что ты права, – согласился я. – Какая ты мудрая, леди! В твои годы я таких вещей еще не понимал. Ладно, я, в общем, подозревал, что у вас в карманах ветер гуляет. Держи, – я протянул ей кошелек, который заранее достал из своего сейфа. – Здесь тысяча корон. Разделите поровну, на первое время хватит. Уж мои-то деньги вашей удаче не помеха.

– Это ваши личные деньги? – удивленно спросила она.

– Ну уж по крайней мере, не личные деньги Магистра Нуфлина, – усмехнулся я. – Только не вздумай краснеть и отказываться. Это – не сбережения всей моей жизни, а всего лишь жалованье за дюжину дней.

– Ничего себе! – уважительно сказал Карвен. – Никогда не думал, что хоть кому-то столько платят за службу.

– Да уж, – хмыкнул я. – Жизнь удалась, ничего не скажешь!.. Забавно все устроено: для того чтобы получать такие деньги, надо быть человеком, которому, по большому счету, вообще ничего не нужно. Иных способов, кажется, просто не существует.

– Ну почему же, – пожала плечами Айса. – Моему отцу, например, нужны деньги, и они у него есть. Бывает и так.

– Думаю, на самом деле ему нужно что-то другое, – мягко сказал я. – Что-то, чего у него никогда не будет. Но поскольку он не может сформулировать, что именно ему нужно…

– Он соглашается жить с мыслью, что ему нужны только деньги! – звонко рассмеялся Карвен.

– Спасибо, сэр Макс, – решительно сказала Айса, забирая у меня кошелек. – Если уж у вас действительно такое большое жалованье, моя совесть будет спокойна.

– Вот и правильно, – улыбнулся я. – Так куда вас все-таки везти, господа мятежные Магистры?

– Давайте бросим монетку, – предложил Менке. И лукаво добавил: – Благо их у нас теперь много.

– Не годится, – решительно сказал я. – У монетки всего две стороны. А у Мира – куда больше. Ладно, если вам тоже все равно, поеду куда глаза глядят. Вам не повезло, ребята, не так уж хорошо я знаю Угуланд. Поэтому без карты могу заехать Магистры знают куда.

– Наоборот, повезло, – неожиданно сказала Танита. Наконец-то я услышал ее голос. – «Магистры знают куда» – это именно то, что надо! – мечтательно добавила она.

Я честно выполнил свое решение ехать куда глаза глядят. Как только мы оказались за городом, я тут же свернул с большой дороги на какую-то узкую тропинку, так что через несколько минут перестал понимать, в какой стороне осталась прекрасная столица Соединенного Королевства.

Время летело незаметно. Можно было подумать, что эти ребятишки были моими старинными приятелями. Во всяком случае, мы понимали друг друга с полуслова – не так уж часто на моем пути попадаются такие собеседники. Даже мысли о том, что мои спутники вполне могут попробовать совершить очередной «бессмертный подвиг» и напасть на «самого грозного сэра Макса», не слишком отравляли мне настроение. Впрочем, они так и не попытались. То ли я им тоже понравился, то ли моя зловещая репутация действительно дорогого стоит.

К вечеру мы выехали из дремучего леса на довольно широкую, но совершенно пустынную дорогу. На горизонте темнели островерхие силуэты далеких гор. Я понял, что мы уже давно пересекли границу Угуланда, но не хотел бросать ребят на пустой дороге.

Еще через полчаса горы стали значительно ближе, а я остановил амобилер возле небольшого придорожного трактира. Его хозяйка, маленькая худенькая старушка, была одета в лоохи с капюшоном. Выходит, нелегкая занесла меня в благословенное графство Шимара, на родину Джуффина.

Что ж, по крайней мере, мне доподлинно известно, что одна из тропинок, затерянных в Шимарских горах, вполне может привести изгнанников в славный город Кеттари – таинственное местечко, которое уже давно стало началом какого-то совсем иного, новорожденного мира.

«Интересно получается, – весело подумал я. – А вдруг ребятишки умудрятся туда забрести, без всяких там волшебных талисманов от сэра Махи Аинти? Все-таки гении».

– Ну вот и все, – решительно сказал я. – Здесь вы сможете поужинать и переночевать, а дальше – по обстоятельствам. Прощайте, ребята.

– Может быть, поужинаете с нами, сэр Макс? – нерешительно спросила Айса. И лукаво добавила: – Я угощаю!

– Я бы рад, – улыбнулся я. – Но пожалуй, обойдемся без дружеской пирушки. Мне еще в Ехо добираться.

– Мы всю дорогу болтали о пустяках, – упавшим голосом сказала она. – А теперь вы уезжаете. Но вы так и не объяснили, что нам теперь следует делать?

– Ну и ну! – Я покачал головой. – А с чего ты взяла, будто один человек может сказать другим людям, что им теперь следует делать? Я могу только перечислить, чего вам ни в коем случае делать не следует – это пожалуйста.

– Например, нам не следует возвращаться в Ехо, да? – с неподражаемой иронией подхватил Карвен.

– И это тоже, – кивнул я. – И еще вам не следует думать, будто где-то в Мире есть такой специальный полезный дядя, вроде меня, который знает, как вам жить дальше. И не стоит грустить о тех, кто остался дома. И сожалеть о сделанном выборе тоже не следует – ни при каких обстоятельствах. Вот, собственно, и все. Ах да, самое главное: умирать тоже не следует. Это – главное условие задачи. Когда я был примерно в вашем возрасте и ходил купаться с друзьями, моя мама говорила: «Если утонешь, домой не возвращайся!» Отличное напутствие.

Я устроился за рычагом амобилера, помахал им рукой на прощание и рванул с места, так что они не успели остановить меня каким-нибудь очередным вопросом.

Я несся на максимальной скорости и как-то ухитрился не заблудиться, поэтому через несколько часов уже был в Ехо.

– Ну что, сэр Макс, куда тебя в конечном счете занесло? – Джуффин все еще сидел в нашем кабинете, хотя полночь уже давно миновала.

– На вашу милую родину, – усмехнулся я. – Признаться, поначалу было у меня искушение отвезти этих красавчиков прямо в Кеттари. А потом подумал – какого черта?! Пусть уж действительно судьба сама решает. Судьба, не будь дура, привела-таки нас на окраину графства Шимара. Посмотрим, что будет дальше.

– Тебе тоже интересно, да? – понимающе улыбнулся шеф.

– Еще бы! – согласился я. Немного помолчал и добавил: – А знаете, что еще мне интересно?

Джуффин вопросительно поднял брови, и я пояснил:

– Я вот все думаю – неужели такой стреляный воробей, как наш сэр Кофа, после первого же глотка не понял, что именно он пьет?

– А, вот ты о чем, – рассмеялся Джуффин. – Могу открыть тебе эту страшную тайну, мальчик. Видишь ли, Кофа – человек старой закваски и от дармового грёма, в отличие от некоторых моих знакомых, не отказывается ни при каких обстоятельствах. Ладно уж, пусть себе развлекается. Ты небось домой хочешь?

– Нет, я вполне могу подежурить. Если вы собирались, к примеру, посмотреть кино…

– Ну просто провидец, – умилился шеф.

Я, конечно, зверски устал от бешеной езды по дорогам Соединенного Королевства, но у меня были грандиозные планы на эту ночь. Я уже три дня собирался угостить сэра Мелифаро хорошим завтраком, и все не получалось. Для осуществления задуманного мне требовалась полная свобода действий и много времени – чтобы набрать целый таз сухой коры, которая осыпается с толстых стволов старых деревьев вахари, растущих на улице Медных Горшков. И еще мне понадобилось все мое обаяние, чтобы убедить мадам Жижинду подать кору утром, когда я приведу к ней своего бедного друга – что бы он ни заказал.

К счастью, мадам Жижинда, специально разбуженная мною на рассвете для обсуждения вышеизложенного плана, не только не начала кидать в мою бедную глупую голову тяжелые предметы, но и безропотно согласилась принять участие в этом идиотском мероприятии.

Я думаю, она все-таки святая.

Болтливый мертвец

– Джуффин еще не приехал? – спросил Кофа. – Ну да, узнаю его манеру. Если однажды я скажу ему, что Мир рушится, он сначала примет ванну и позавтракает, а уже потом соблаговолит вмешаться в естественный ход вещей.

Я с трудом разлепил глаза и обалдел. Даже когда у нас в Ехо бушевала эпидемия анавуайны, Кофа оставался спокойным, как сытый удав, зато сейчас на его физиономии было столь встревоженное выражение, что у меня сердце ушло в пятки.

– Что случилось, Кофа? – Я не узнал собственный голос. Вот уж не думал, что могу так перепугаться.

– Ты уже читал? – вместо ответа он адресовал мне еще один вопрос.

– Что именно? Приказ об уменьшении жалованья всем Тайным сыщикам?

Я немного расслабился. Если уж причиной Кофиного волнения стал печатный текст, значит, ничего по-настоящему страшного не случилось.

– Что, что… Ну да, конечно, ты еще не читал. Книжные лавки пока закрыты, а если бы даже и были открыты – толку-то! Ты же проспал всю ночь, да?

– Ничего не всю, – я почему-то почувствовал себя виноватым. – Часа два, не больше.

С этими словами я полез в стол за бутылкой с бальзамом Кахара, поскольку мой организм наотрез отказывался жить дальше без хорошей порции тонизирующего средства.

– Так что случилось-то? – снова спросил я.

– Какой хороший вопрос!

На пороге стоял сэр Джуффин Халли, изрядно невыспавшийся и хмурый.

– Мне бы тоже хотелось узнать, что случилось, – мрачно сказал он. – Кофа, это я, между прочим, вас спрашиваю. С какой стати вы устроили переполох? Что, если бы я поспал еще два часа, небо рухнуло бы на землю?

– Боюсь, оно и так рухнет, – вздохнул Кофа.

Он вдруг ехидно прищурился, приосанился, расправил плечи, грозно нахмурил брови, принял боевую стойку напротив Джуффина и ткнул его в грудь указательным пальцем.

– Что, Чиффа, за старое взялся? Тайные общества создаем? Да еще и Его Величество Гурига с пути истинного сбиваем? Грешные Магистры, а я-то, старый дурак, думал, что вы уже давно остепенились, сэр Халли.

– Что я вижу, – изумился Джуффин. Старательно изобразил на своем лице эффектный оскал и процедил сквозь зубы: – Старый Правобережный Дракон снова наточил свои зубы на маленькую кеттарийскую лисичку? Захлопни пасть, я еще живой – гляди, зубы пообломаешь!

Я чуть в обморок не грохнулся. Меньше всего на свете их диалог был похож на эпизод настоящей реальной жизни. «Наверное, я все-таки сошел с ума, – решил я. – Долгая жизнь в чужом мире никому не идет на пользу, леди Сотофа дело говорила».

Но через несколько секунд эти двое уже хохотали, попадав в свои кресла. Кажется, больше всего им нравилась моя перепуганная физиономия.

– Ты оценил, Макс? – наконец спросил шеф. – Это тебе не хухры-мухры, а настоящая история, эпизод двухсотлетней давности, оживший специально для тебя.

– Что, так все это и выглядело? – Я расслабился, поскольку понял, что их диалог был просто спектаклем для одного-единственного зрителя.

– Ну что ты, мальчик. Это выглядело гораздо забавнее, поскольку обычно мы не отвлекались на перебранку, а честно старались убить друг друга. Ну, или хотя бы укусить, – добродушно сказал Кофа. – Я не шучу. Однажды этот дикий кеттариец, наш с тобой начальник, укусил меня за ухо и оттяпал мочку, так что мне пришлось отправиться к знахарю. А потом она отрастала чуть ли не дюжину дней.

– Ладно, все это хорошо, – вздохнул Джуффин. – Но я по-прежнему ничего не понимаю. Что вы там говорили о тайных обществах, Кофа? Что вообще происходит?

– Некоторые люди иногда пишут книги, – задумчиво протянул Кофа. – Вы в курсе, Джуффин?

– Я в курсе, – буркнул Джуффин. – Нашли чем удивить. Еще и не такое вытворяют эти беспокойные существа. Хватит издеваться, выкладывайте, что там у вас.

– У меня, можно сказать, ничего. А вот у нашего драгоценного казначея Донди Мелихаиса есть еще более драгоценный старший брат. Вернее, был. Покойный Йонги Мелихаис – грустная история, верно? Он мог бы прожить гораздо дольше, у Мелихаисов в роду все долгожители, им даже магия не требуется. Живут себе и живут, дюжину вурдалаков под одеяло этой семейке! Знаете, сколько лет их дедушке Узику? По-моему, восемьсот, честное слово! Я почти уверен, что он старше вас, Джуффин. А ведь он никогда не был колдуном. Просто как сидел себе всю жизнь на своем рыбном рынке, так до сих пор и сидит. Ворчит порой, что стареть и болеть ему недосуг. И только Йонги умудрился покинуть мир живых в неполные триста – такая досада.

– Ну и куда вы клоните? – Джуффин уже был мрачнее ночи. – Йонги умер в результате несчастного случая, это проверенный факт. Я лично потратил целую ночь, разглядывая безделушки, которые были найдены на его теле, и все эти вещицы рассказали мне одну и ту же незамысловатую историю. Если у человека на старости лет так и не дошли руки научиться плавать, ему совершенно ни к чему обзаводиться водным амобилером и уж тем более – кататься по ночам в полном одиночестве. Грустная история, но он сам виноват. Тут даже на судьбу не очень-то попеняешь.

– Не в этом дело, – отмахнулся Кофа. – Хуже другое. Вы знаете, что Йонги писал мемуары?

– Грешные Магистры, – Джуффин иронично поднял брови, – чем только не развлекаются люди! И что же он там накалякал?

Впрочем, даже я заметил, каких усилий стоил шефу этот легкомысленный тон. Его выдавали глаза, настороженные и яростные одновременно. Столь неадекватная реакция на совершенно безобидное, на мой взгляд, сообщение была настолько несвойственна тому сэру Джуффину Халли, с которым я был знаком все эти годы, что я снова не на шутку разволновался.

– Ох, он много чего «накалякал», – вздохнул Кофа. – Например, об одном тайном обществе под почетным председательством Его Величества Гурига. И, разумеется, под вашим чутким руководством. Вы же у нас самый крупный специалист по тайным обществам – с тех пор, как эта земля лишилась счастливой возможности носить сэра Лойсо Пондохву.

– Чушь какая! – деревянным голосом сказал Джуффин.

Мне показалось, что сейчас шеф попросит меня сбегать за валидолом. Хотя, конечно, в этом прекрасном Мире никогда не было никакого валидола. И надеюсь, не будет. Да и ни к чему сердечные пилюли такому грозному колдуну, как сэр Джуффин Халли.

– Да, разумеется, полная чушь, – с преувеличенным энтузиазмом подхватил Кофа. – Но знаете, что меня тревожит? Оказывается, эта самая чушь была издана в соответствии с завещанием покойного Йонги. И сегодня утром поступит в продажу. Можете не ходить к гадалкам, я вам и сам напророчу, что книга будет пользоваться бешеным успехом. Полное собрание самых сомнительных тайн из жизни самых влиятельных людей Соединенного Королевства.

– Издана? – спокойно переспросил Джуффин. – И сегодня поступит в продажу? Вы уверены? Почему же мы с вами ничего не знали до сегодняшнего утра? – В его голосе появились нотки, которых я предпочел бы не слышать. – Или вы знали, но молчали?

– Успокойтесь, Джуффин, – мягко сказал Кофа. – Я не настолько люблю сюрпризы. Разумеется, я ничего не знал, поскольку книги, в соответствии с завещанием покойного, печатались не в столице. Йонги всегда был такой предусмотрительный, вы же знаете. Вчера вечером книги были доставлены в Ехо, их развезли по лавкам книготорговцев. Издатели действовали без какой-либо предварительной договоренности, но им удалось пристроить большую партию товара. Я узнал обо всем почти случайно: продавец университетской книжной лавки прихватил мемуары Йонги с собой в трактир, чтобы почитать за ужином. На парня было приятно посмотреть: через пять минут у него глаза из орбит полезли, а еще через четверть часа он уже зачитывал вслух целые отрывки – похвальное человеческое желание разделить удовольствие с ближними.

– И что за отрывки он зачитывал вслух? – спросил Джуффин.

К моему величайшему облегчению, теперь его голос звучал насмешливо и равнодушно, как обычно. Ну, или почти.

– Рассказывайте, Кофа, – потребовал он. – Я уже оценил вашу очаровательную манеру растягивать удовольствие. И даже чуть было не поддался искушению рассердиться, но вовремя передумал. А теперь просто скажите, коротко и ясно: что такого понапридумывал бедняга Йонги, что вам понадобилось будить меня затемно, да еще и нервы трепать?

– Коротко – трудно, – устало сказал Кофа. – Дело в том, что мемуары Йонги Мелихаиса – это подробный и довольно остроумный отчет о его многочисленных преступлениях.

– Преступлениях? Да еще и многочисленных? – недоверчиво хмыкнул Джуффин. – Вы опять перегибаете палку.

– Нет, излагаю факты. Насколько я успел понять, всеми любимый и уважаемый покойный господин Йонги Мелихаис, богатый бездельник и трактирный интеллектуал, наш добродушный и остроумный лентяй Йонги, на досуге не только решал знаменитые математические задачки эпохи Короля Мёнина, которыми сводил с ума своих приятелей-студентов, но и развлекался мелкими и крупными нарушениями Кодекса Хрембера. Не корысти ради, а исключительно для того, чтобы приятно провести время и нас с вами заодно. Сэр Йонги Мелихаис против Тайного Сыска. Боюсь, над нами будет смеяться вся столица… Кроме того, он рассказывает, что был членом некоего нового тайного Ордена, о котором вы с Его Величеством Гуригом знаете гораздо больше, чем кто бы то ни было, – если верить утверждениям все того же Йонги.

– Вот именно, если верить, – ехидно сказал Джуффин. – Кофа, а почему, собственно говоря, вам не пришло в голову, что все это – выдумки? Последняя шутка Йонги, очень на него похоже. Вы же, хвала Магистрам, не скучающий городской сплетник, готовый поверить в любое абсурдное утверждение.

– Выдумки, говорите? Что ж, может быть, и так, – усмехнулся Кофа. – Но могу спорить на годовое жалованье, что в эти выдумки поверят абсолютно все, включая Магистра Нуфлина. Если это действительно последняя шутка Йонги, то очень сомнительная.

– Последняя шутка и должна быть такой. Если уж умираешь – почему бы не испортить настроение счастливчикам, для которых очаровательная суета, именуемая человеческой жизнью, закончится еще не скоро, – задумчиво промолвил Джуффин. И решительно заключил: – В общем, так, Кофа. Верите вы сами в россказни Йонги или нет – это ваше личное дело. Но жители Ехо должны знать, что его мемуары – сплошное вранье. Они должны узнать об этом сегодня же утром, из самых достоверных источников. Например, от его родного брата, Донди, который просто обязан сообщить свою версию репортерам из «Королевского голоса». Пошлите ему зов и объясните, как он должен себя вести. Дондик – парень сообразительный, он поймет вас с полуслова. Потом договоритесь с сэром Рогро, чтобы его репортеры были у Донди уже через полчаса. И вообще, вместо того чтобы тянуть из меня жилы, вам следовало разбудить всех ваших информаторов, всех платных сплетников и прочую агентуру. Горожане должны знать, что имеют дело с самым ошеломительным розыгрышем последнего столетия. Это все.

– Так-таки все? – недоверчиво прищурился Кофа.

– Для вас – да, – кивнул шеф. – По крайней мере, пока. Остальное – мои проблемы. Мы, конечно, живем в свободной стране, и жители Соединенного Королевства имеют право писать и читать любую чушь, каковая придет в их разгоряченные головы, но у нас, хвала Магистрам, существует двадцать седьмая поправка к Кодексу Хрембера – та, в которой говорится, что недопустимо предавать гласности подробности частной жизни любого гражданина Соединенного Королевства, в том числе и Его Величества Гурига VIII, без его на то согласия. Думаю, этого вполне достаточно, чтобы изъять мемуары Йонги из книжных лавок еще до открытия. Не будем терять время. И так уже потеряли несколько больше, чем хотелось бы.

С этим словами Джуффин решительно покинул свое кресло и направился к выходу.

– А мне что делать? – жалобно мяукнул я.

– Расслабиться, – сочувственно усмехнулся Джуффин. – Иди пока в свой мохнатый дворец и ложись спать, сэр Макс. На данном этапе ты мне на фиг не нужен. Зато после полудня можешь понадобиться. Поэтому постарайся быть в хорошей форме.

– Постараюсь, – вздохнул я. – Ну и напугали вы меня, господа злые волшебники!

– Не только тебя. Мы еще и друг друга напугали, – подмигнул мне Кофа.

– Что у вас случилось с утра пораньше? На вас лица нет, причем на всех сразу, – ворчливо сказал заспанный Мелифаро. – Грядет новое пришествие Лойсо Пондохвы? По-моему, это перебор. У нас уже есть одно вполне ужасное чудовище, – он невежливо ткнул пальцем в мою сторону.

Я даже огрызаться не стал – вот до чего довели меня эти пожилые злодеи.

– Считай, что ничего не случилось, – махнул рукой Джуффин. – Так, намечается один небольшой книжный скандальчик. Проследи, чтобы тут все было в порядке, пока мы с Кофой будем его предотвращать.

– Ладно, – согласился Мелифаро. – Посижу в кабинете, почитаю книжку. Говорят, Йонги был великим сплетником, так что скука мне не грозит.

С этими словами он извлек из-под лоохи толстенький томик в ярко-красном переплете. На обложке было написано: «Мемуары Йонги Мелихаиса». Джуффин и Кофа остолбенели. Потом переглянулись и набросились на беднягу Мелифаро.

– Где ты это взял? – грозно вопрошал шеф.

Кофа сформулировал конкретнее.

– Мальчик, в какой книжной лавке ты это купил? – мягко спросил он.

– А я не покупал. Нашел утром на пороге собственного дома. Удивился и взял с собой. А чего вы так переполошились?

Кофа вопросительно посмотрел на Джуффина, дескать – что теперь? Шеф растерянно пожал плечами.

– Ну да, конфискация тиража делу уже не поможет. Думаю, не один сэр Мелифаро получил такой полезный подарок от покойного дядюшки Йонги. Плевать, Кофа. Это мои проблемы. Ваша задача остается прежней. Только сделать это надо еще быстрее и еще убедительнее.

– Как скажете, – кивнул Кофа и поспешно вышел из кабинета, пока не стряслось еще что-нибудь.

– Что у вас случилось? – Теперь Мелифаро тоже выглядел вполне перепуганным.

– Почитай свою находку и сам все поймешь, – невесело усмехнулся Джуффин. – Я вернусь сразу после полудня, так что собирай всех на большое совещание. Все, мальчики, я побежал.

– Может быть, хоть ты мне что-то объяснишь, Макс? – несчастным голосом спросила моя «светлая половина». – Ты что-то натворил? Убил не того, кого надо, горе мое? И об этом тут же написали книгу?

– С чего ты взял? – удивился я.

– Да так, просто подумал, что ты уже давненько ничего этакого не вытворял. Вроде бы пора, – совершенно серьезно сказал Мелифаро.

– Насколько я понимаю, что-то натворил покойный сэр Йонги Мелихаис. И еще у меня такое ощущение, что наш шеф тоже чего-то не того натворил. Или наоборот, того. Да ты лучше почитай книжку. Это из-за нее переполох. А я попробую немного поспать или хотя бы поваляться. Если уж у меня есть дворец, обидно совсем его не использовать. Увидимся после полудня, ладно?

И я выскочил из кабинета с такой скоростью, словно за мной гнались все демоны ада. У Мелифаро были хорошие шансы зацепить мое любопытство каким-нибудь интригующим сообщением, и тогда мои планы насчет официального дружеского визита в собственный дом рухнули бы окончательно.

Впрочем, они и так рухнули, всего несколько минут спустя.

Сначала все шло просто замечательно. Дверь мне открыла Меламори, и это было приятным сюрпризом. Вообще-то, моя прекрасная леди прилагает недюжинные усилия, чтобы сохранить со мной предельно романтические отношения. Порой мне приходится прилагать небывалые усилия, чтобы заполучить ее в гости. А тут просто взяла и пришла с утра пораньше – так мило с ее стороны.

Впрочем, я быстро понял, что рано обрадовался. Вид у нее было немного виноватый и чрезвычайно таинственный. Я уж не знал, что и думать.

– У тебя такое лицо, словно все мои шкафы уже до отказа забиты твоими любовниками, – улыбнулся я. – И теперь ты пытаешься сообразить, как бы поделикатнее объяснить мне этот печальный факт.

– Почти, – смущенно хихикнула она. – В смысле, ты почти угадал. Но все еще хуже. В доме находятся не мои любовники, а твои собственные жены и еще леди Сотофа. Правда, они сидят не в шкафах, а в гостиной, но твое присутствие действительно не входит в наши планы.

– Ничего себе, – опешил я. – И где я, по-вашему, должен отдыхать после тяжких трудов?

– Ну, Макс, у тебя же есть еще одна квартира, на улице Старых Монеток, – прошептала она.

У Меламори было такое виноватое лицо, что я почувствовал себя грубой, наглой свиньей. Вломился, понимаешь, без предупреждения в дом. А что дом мой собственный – так это, как известно, пустяки, глупая формальность.

– Не сердись на нас, мальчик.

В холле появилась леди Сотофа, и я окончательно растаял. Ни в одном из Миров, где я побывал, мне не удалось встретить человеческое существо, которое изливало бы на меня такое количество нежности при каждой встрече.

– На самом деле ты нам совсем не помешаешь, – с улыбкой сказала она. – Скорее уж, мы тебе.

– Леди Сотофа, это совершенно невозможно, – твердо сказал я. – Вы просто не можете помешать мне – ни при каких обстоятельствах. К тому же этот грешный дворец так велик, что по его спальням можно распихать половину наших горожан, и они даже не догадаются о присутствии друг друга.

– Не в количестве комнат дело, – она покачала головой. – Все не так просто. Я, видишь ли, решила, что пришло время научить девочек тайнам Темного Пути.

Я понимающе кивнул. Пару лет назад я сам попросил леди Сотофу взять под свое крылышко Хейлах и Хелви. Мне показалось, что девочки слишком хороши для роли фиктивных жен фиктивного же варварского царька на полставки и единственное, что я могу для них сделать, – записать на бесплатные курсы прикладной магии. Одним словом, я посадил их на шею леди Сотофы, к величайшему удовольствию всех заинтересованных сторон.

– А я решила к ним присоединиться, – сообщила Меламори. – Я уже пару раз ходила Темным Путем, но только по чужому следу. А так чтобы без следа – еще не пробовала.

– Понятно, – кивнул я. – И все-таки, почему мне нельзя зайти? Я запрусь в спальне, до полудня вы обо мне и не услышите, а в полдень я уйду на фиг.

– Я за тебя переживаю, глупенький, – объяснила леди Сотофа. – Даже сидя в доме, где резвится всего одна ведьма, можно заработать изрядную головную боль. А нас-то четверо! Я знаю, ты живучий да еще и везучий, но зачем тебе лишние проблемы?

– Вы меня убедили, – кивнул я. Подмигнул Меламори и мстительно заявил: – Если так, пойду спать к тебе домой. А потом забуду в твоей постели что-нибудь ценное и заявлюсь за этим самым ценным среди ночи – а то когда еще ты меня в гости пригласишь. Правда, я здорово придумал?

Меламори окончательно расстроилась.

– Макс, – несчастным голосом сказала она, – ты меня сейчас точно убьешь! Дело в том, что мы решили прокладывать свой первый Темный Путь между твоей гостиной и моей квартирой, поскольку у меня там как раз пусто. Может быть, ты все-таки поспишь на улице Старых Монеток? А потом заявишься среди ночи, без всякого предлога – что ж я, зверь какой?

– Ты гораздо хуже, – вздохнул я. – Ладно уж, Магистры с вами, поеду в порт. Возможно, тамошние нищие позволят мне немного поваляться под причалом. И имей в виду, я непременно воспользуюсь твоим приглашением. За все надо платить, незабвенная.

– Ничего, – улыбнулась Меламори. – Твой ночной визит – далеко не самое страшное, что может случиться с одинокой женщиной.

Она явно подлизывалась, и это было чертовски приятно. Я пожелал им счастливо поколдовать, сел в амобилер и поехал на улицу Старых Монеток.

Вообще-то, моя первая квартира давным-давно превратилась в маленький секретный видеосалон для работников Тайного Сыска, но я здорово надеялся, что сегодня утром у сэра Джуффина Халли нет ни времени, ни настроения смотреть мультики. Следовательно, там будет пусто и я смогу немного подремать на диване в гостиной.

Ага, разбежался.

В гостиной творилось Магистры знают что. В частности, на одном из моих стульев задом наперед сидел Его Величество Гуриг VIII. Монарх задумчиво раскачивался на стуле, словно он был креслом-качалкой. Несчастная мебель пыталась протестовать; у бедняги Гурига были неплохие шансы на собственном опыте познать неумолимую силу земного притяжения. Но пока король задумчиво царапал спинку стула длинными посеребренными ногтями, оставляя на ней глубокие царапины. Ничего, когда в этом доме жили мои котята, мебель постоянно подвергалась таким издевательствам, ей не привыкать.

Я застыл на пороге, не в силах поверить собственным глазам. Его Величество Гуриг VIII, вообще-то, вполне демократичный монарх, но все же не настолько, чтобы коротать досуг в моей старой квартире, да еще и без приглашения.

Впрочем, оказалось, что в прекрасной столице Соединенного Королевства проживает великое множество любителей ходить ко мне в гости. В тесной, по столичным меркам, гостиной собралось человек двадцать, не меньше. Большую часть своих дорогих гостей я видел впервые в жизни, хотя были здесь и знакомые лица. Я сразу узнал Кобу, красноглазого старшину тех самых портовых нищих, у которых я грозился просить приюта, и леди Хенну Кута, жену нашего Нумминориха. Сейчас эти двое сидели рядышком, чуть ли не в обнимку, и о чем-то оживленно шептались. Белоснежная лохматая шевелюра Кобы эффектно оттеняла аккуратную короткую стрижку леди Хенны, а его пестрые лохмотья дивно сочетались с ее дорогим туланским лоохи. Ну да, конечно, я всю жизнь подозревал, что хозяйки дорогих антикварных лавок предпочитают коротать свои утра в обществе портовых нищих – а как иначе?

На подоконнике восседал сэр Джуффин Халли. Он смотрел на меня с неподдельным удивлением – словно до сих пор предполагал, будто я вообще не знаю о существовании этого помещения.

– Макс, дырку над тобой в небе, что ты здесь забыл? – наконец спросил он.

В этот момент я заметил, что какой-то толстый бородатый незнакомец отхлебнул что-то из моей любимой чашки. Когда-то, в самом начале своей жизни в Ехо, я купил эту драгоценную посудину в антикварной лавке леди Хенны «Мелочи от Кута». Она была дорога мне не только как память о потраченных коронах, но и как первый экземпляр домашней утвари, купленный для нового в ту пору собственного жилья. Нахальство завладевшего моей любимой чашкой незнакомца оказалось последней каплей: я был готов зарыдать от обиды. Но взял себя в руки, судорожно втянул воздух, подавился им, закашлялся и наконец возмущенно заявил:

– Как это – «что забыл»?! В отличие от вас, господа, я здесь живу.

– Извините нас, сэр Макс, – неожиданно вмешался король. – Мы знаем, что это ваша квартира. Но мы были уверены, что сейчас вы живете в Мохнатом Доме. Сэр Халли уверял нас, что вы собирались отправиться именно туда.

– Собирался, – буркнул я. – Но там резвятся мои домашние ведьмы, и мне пришлось спасаться бегством. Вот так живешь, живешь и вдруг выясняешь, что тебе некуда податься. Любимые девушки нашли себе более увлекательные занятия, и даже любимые чашки обрели новых хозяев.

Я выразительно покосился на бородатого толстяка, который слегка покраснел и поспешно поставил мою чашку на стол. Можно подумать, мне от этого стало легче.

– Нехорошо получилось! – растерянно сказал Его Величество Гуриг Джуффину. – Сэр Макс столько сделал для Соединенного Королевства, а мы с вами лишили его последней крыши над головой.

– Не преувеличивайте, Ваше Величество, – улыбнулся Джуффин. – Просто выходит, не только у нас с вами выдался неудачный день. Надо бы при случае спросить вашего придворного астролога, что такое сегодня творилось со звездами – если уж у всех жизнь пошла наперекосяк?.. Впрочем, все к лучшему. – Шеф лукаво посмотрел на меня и торжественно заявил: – Теперь тебе придется влипнуть в эту историю по самую макушку. Это судьба, сэр Макс, ничего не попишешь.

– Я уже понял, – вздохнул я. – Не попишешь, не почитаешь, не угадаешь, не нарисуешь. Единственное, чего я еще не понял – в какую именно историю мне придется влипнуть?

Я уже вполне успокоился и наконец-то осознал, что веду себя не слишком-то вежливо. А посему отвесил запоздалый церемонный поклон Гуригу и прочувствованно сказал:

– Я всегда рад видеть вас в любом из своих домов, Ваше Величество. Просто мне в голову не приходило, что это может случиться столь неожиданно.

– Мне тоже не приходило, – обезоруживающе улыбнулся король. – Но жизнь, как видите, куда изобретательнее, чем мы с вами.

– А теперь, может быть, кто-нибудь все-таки объяснит мне, что происходит? – спросил я.

– А ты так и не сунул свой любопытный нос в мемуары покойного Йонги? – осведомился Джуффин.

– Когда, интересно? Я все утро честно пытался устроиться на ночлег. Ладно, я уже понял, что этому не бывать. А посему рассказывайте.

– Можно и рассказать, – флегматично согласился шеф. – Думаю, ты уже догадался, что в своих мемуарах наш покойный друг Йонги, дырку над ним в небе, был откровенен настолько, насколько это вообще возможно. Кажется, единственная тайна, которую Йонги унес с собой в могилу, – это сколько раз в день он ходил в уборную. Да и об этом он, скорее всего, не сообщил исключительно по рассеянности.

– Так что, Кофа был прав? – восхитился я. – И у вас тут действительно самое настоящее тайное общество? Что-то вроде древнего Ордена? Какая красота! А к вам можно записаться? Я с детства мечтал стать масоном.

– Кем ты мечтал стать? – нахмурился Джуффин.

– Ма-со-ном, – я с удовольствием произнес это слово по слогам, как будто оно могло хоть что-то объяснить моему многострадальному шефу. – Был такой своеобразный Орден там, где я родился. Впрочем, это пустяки… А как, кстати, вы называетесь?

– Никак, – сухо ответил Джуффин.

Похоже мой щенячий восторг по поводу происходящего не нашел отклика в его сердце. Остальные заговорщики смотрели на меня сочувственно и насмешливо, как выпускники средней школы на новобранца-первоклашку, еще не понюхавшего пороха и потому с оптимизмом взирающего на предстоящую взрослую жизнь.

– Мы решили, что нам не нужно название, сэр Макс, – Его Величество Гуриг VIII, добрая душа, решил взять меня под свое покровительство. – В Ордене Семилистника даже послушники умеют читать чужие мысли, так что нам приходится быть очень осторожными. Пока нет имени, в каком-то смысле нет и организации, поэтому до сегодняшнего дня нам удавалось сохранить эту часть своей жизни в тайне.

– Теперь ты просто обязан к нам «записаться», горе мое, – проворчал Джуффин. – К твоему сведению, сэр Макс, у тебя нет другого выхода. Насколько я успел тебя изучить, умирать ты не любишь. А до сих пор мы не оставляли в живых ни одного случайного свидетеля наших встреч.

– Я никогда не одобрял такой жестокости, – печально сообщил мне Гуриг. – Но сэр Халли настаивал, что безопасность превыше всего.

– А толку-то! – ехидно заметил я.

– Да, толку оказалось немного, – признал Джуффин. – Самое смешное – при жизни Йонги казался таким надежным! Да он и был надежен, как скала. А вот мертвец из него получился на удивление болтливый.

– А чем, собственно говоря, занимаются в вашем тайном обществе, господа? – спросил я. – Я понимаю, что выбора у меня нет, но могу я получить информацию хотя бы за пятнадцать секунд до вступления в ваши ряды?

– А ты еще не понял? – Джуффин укоризненно покачал головой. – Плохи твои дела, сэр Тайный сыщик! Ну, сам подумай. Положим, ты не знаком с большинством присутствующих, но все же попробуй сообразить, ради какого дела могли собраться вместе Его Величество, шеф Тайного Сыска, хозяйка антикварной лавки…

– И старшина нищих! – насмешливо добавил Коба.

Уж он-то чувствовал себя в этом избранном обществе как рыба в воде. Кажется, недоумение, с которым я разглядывал его пестрые лохмотья, здорово забавляло этого типа.

– Неужели не угадаешь, Макс? – сочувственно спросила леди Хенна. Похоже, она болела за меня, как патриот какого-нибудь провинциального городка за местную футбольную команду.

Бедная леди Хенна, я не оправдывал ее доверия. Хлопал глазами, растерянно переводя взгляд с незнакомых лиц на знакомые. Думаю, все присутствующие окончательно поставили жирный крест на моих умственных способностях, когда меня наконец осенило.

– Слушайте, ребята, вы что, решили прикрыть Орден Семилистника? – недоверчиво спросил я. – А что, правильно. Так их!

– Вот уж никогда не думал, что у тебя есть хоть какие-то претензии к Магистру Нуфлину и его питомцам, – расхохотался Джуффин. – По-моему, вы с ним так славно спелись.

– Спелись-то спелись, – отмахнулся я. – Но все же они – редкостные зануды. Позапрещать все магические Ордена, кроме собственного – по-моему, это не очень красиво.

– Вот так живешь, живешь и не знаешь, что в твоем собственном ведомстве затаились потенциальные революционеры. Как вам нравится этот государственный служащий высшего ранга, Ваше Величество? Вообще-то, считается, что он получает деньги за то, чтобы охранять закон, – Джуффин с деланым возмущением повернулся к Гуригу, который смотрел на меня с нескрываемой симпатией.

– Да я и служу закону, – гордо сказал я. – Жалко мне, что ли? Но при этом ни на минуту не забываю, что этот закон придумали зануды.

– Все, можешь считать, что принят, – неожиданно сообщил мне Коба. – Молодец, сэр Макс.

– Спасибо, Коба, – я отвесил нищему самый церемонный поклон, на какой был способен, и спросил у шефа: – Так что, неужели я угадал?

– Почти, – невозмутимо кивнул он. – Правда, все не так страшно, как тебе хотелось бы. Мы не собираемся «прикрывать» Орден Семилистника – по крайней мере, пока. Мы только по мере сил контролируем его деятельность, а в особенности – деятельность Магистра Нуфлина Мони Маха, поскольку ни одно человеческое существо не является настолько совершенным, чтобы не нуждаться в контроле со стороны.

– Здорово! – искренне сказал я. – Впрочем, я всегда был уверен, что именно этим вы и занимаетесь на досуге. Ни на секунду не сомневался. Правда, у меня не хватило воображения додуматься, что у вас тут целая организация.

– Ни у кого на это не хватало воображения, хвала Магистрам! – вздохнул Джуффин. – Если бы не хитрец Йонги и его посмертные мемуары… Такова уж человеческая натура. Мало кто готов смириться с мыслью, что все его подвиги останутся без аплодисментов в финале. Он здорово подгадил не только нам, а еще куче народа. Зато все грамотное население Соединенного Королевства теперь в курсе, что Йонги был самым мудрым, хитрым, храбрым и вообще самым-самым-самым. Ура.

– Его можно понять, – смущенно сказал я. – Мне тоже не хватает мудрости, чтобы промолчать о своих подвигах. Даже если я все-таки молчу, это такое многозначительное молчание, что его свидетели просто обязаны предположить, будто за ним скрывается нечто уму непостижимое.

– Ну, ты-то еще молодой и можешь быть глупым, – снисходительно сказал мне Коба. – А вот у Йонги было достаточно времени, чтобы немного поумнеть.

– Если бы мудрость зависела только от возраста, – вздохнул король.

– Ваше Величество, а вас-то как угораздило попасть в эту компанию? – спросил я Гурига.

Он смущенно развел руками.

– Видите ли, сэр Макс, я, собственно, являюсь главным виновником всего случившегося. Я – основатель этого безымянного Ордена, и мне до сих пор кажется, что это лучшее дело в моей жизни.

Очевидно, выражение моей физиономии было то еще, потому что Гуриг рассмеялся, потирая руки, – с таким удовольствием, что и описать невозможно.

– Что, не ожидали? – спросил он. – Думали, я только и умею, что часами сидеть на троне с постной миной?

– Ну, положим, не с такой уж постной, – растерянно возразил я. – Но… Да, не ожидал. Я думал, что это – проделки моего злодейского начальника.

– Куда уж мне создавать Ордена, – ухмыльнулся Джуффин. – Я же – типичный одиночка. Между прочим, я ни единого дня не состоял ни в одном Ордене, даже в те времена, когда в Ордена не ломились только ленивые и совсем бесталанные.

Пока мы разговаривали, остальные присутствующие вежливо помалкивали, внимательно, но неназойливо разглядывая меня. Мне очень понравилась эта теплая компания. Они показались мне удивительно спокойными и собранными. Можно подумать, что ребята с утра до ночи развлекались исключительно знаменитой дыхательной гимнастикой сэра Шурфа. А, собственно говоря, почему бы и нет?..

– Вот такие дела, сэр Макс, – Его Величество задумчиво улыбнулся и провел рукой по лбу, словно собирался с мыслями. – Вообще-то, идея приглядывать за Магистром Нуфлином пришла ко мне еще в детстве. Однажды – то ли перед принятием Кодекса Хрембера, то ли сразу после – Нуфлин посетил моего отца. Они дружески отобедали вместе. Меня тоже пригласили за стол, поскольку наследник престола обязан присутствовать при некоторых важных встречах, вне зависимости от возраста. Пусть меня убаюкают Темные Магистры, если я помню, о чем они беседовали. Зато я отлично помню другое: перед тем как уходить, Великий Магистр Ордена Семилистника, Благостного и Единственного, прихватил со стола драгоценную десертную ложку. Спрятал в рукаве и унес. Я был так потрясен, что не решился сразу рассказать об этом отцу. А потом как-то повода не было. Кроме того, я уже тогда понимал, что мой отец готов простить Магистру Нуфлину и не такие грешки. Но для себя я решил, что нельзя доверять человеку, способному утащить ложку с твоего стола. С того дня я всегда держу ушки на макушке, если мне приходится иметь дело с Нуфлином или с кем-то из его людей: лично я до полагаю, что это – почти одно и то же. Нрав любого Великого Магистра всегда отражался в его учениках, как в галерее зеркал, а уж в Ордене Семилистника и подавно, их устав предполагает очень личную преданность, граничащую с обожанием… Ты о чем-то хочешь спросить?

– Хочу. Но не вас, а Джуффина. Можно?

– Разумеется, – улыбнулся король.

Шеф недовольно нахмурился – дескать, что там еще у тебя?

– Всего один вопрос, – виновато сказал я. – Но очень личный. А леди Сотофа – неужели она не в курсе этого безобразия? Неужели от нее можно утаить хоть что-то?

– Разумеется, она в курсе. А что?.. Ах, ну да. Ты небось думаешь, что у них там круговая порука, «один за всех и все за одного». Но это не совсем верно. Женщины Семилистника терпеть не могут Нуфлина. Они считают, что по его вине мужчины Ордена стали слишком осторожными, жадными и привязанными к месту. Они не ссорятся с Нуфлином, но и не станут грызть за него чужие глотки. Они просто стоят в стороне. Это нелегко, но женщины умеют стоять в стороне, если захотят. Это нашему брату все неймется. Видишь, и наше общество украшает только леди Хенна, единственная и неповторимая. Она, хвала Магистрам, относится к тем редким леди, чьи природные достоинства удачно уравновешиваются некоторыми типично мужскими недостатками.

– Спасибо, сэр, – вежливо поклонилась леди Хенна. – Вы очень мило меня похвалили. Я, пожалуй, запомню формулировку. Пригодится.

– Это единственный вопрос, который образовался в твоей замечательной голове, сэр Макс? – спросил Джуффин. – Или еще чем порадуешь?

– Порадую, пожалуй. Скажите, а в чем, собственно говоря, выражался ваш контроль за деятельностью Магистра Нуфлина? Вообразить не могу…

– Ну, контроль – он и есть контроль, – пожал плечами шеф. – Мы поставили себе цель знать о нем все. И иметь кое-что в запасе на тот случай, если Нуфлин зарвется. Впрочем, пока он не зарывался, надо отдать ему должное.

– Ничего, теперь у него есть очень хороший повод, – неожиданно хихикнул король.

Я с удивлением понял, что Его Величество Гуриг просто счастлив. Наверное, он здорово рассчитывал на серьезный конфликт, в финале которого ему грезилась сокрушительная победа над политическим соперником. Я не мог понять, нравится это мне или нет. Мне определенно была по душе вся история в целом – как таковая. Что мне не нравилось – так это, что она оказалась частью моей собственной жизни. О таких вещах приятно читать в газетах, а еще лучше – в исторических романах. А вот принимать в них активное участие – сомнительное удовольствие. Честно говоря, еще вчера вечером я в очередной раз находился в приятном состоянии полного довольства жизнью – скверный знак! Я уже заметил, что, как только начинаю вовсю наслаждаться своим повседневным существованием, стервозная судьба непременно делает крутой вираж своей толстой задницей. От такой встряски моя жизнь немедленно обрушивается на глупую голову, и мне приходится снова собирать ее по кусочку, бережно, кропотливо – дурная, в сущности, работа.

– Не думаю, что Нуфлин пойдет на открытый конфликт, – оптимистически заявил Джуффин. – Скорее всего, просто обидится и потихоньку ответит кучей мелких пакостей. Но это как раз не страшно. Вы же знаете, я уже довольно долго специализируюсь именно по мелким пакостям разных Магистров, великих и не очень.

– Знаю, сэр Халли, – Гуриг расплылся в улыбке. – В этой области ваши заслуги перед Соединенным Королевством неоценимы.

– Возможно, гнев Магистра Нуфлина – сущие пустяки для Его Величества и Почтеннейшего Начальника Тайного Сыска, но всем остальным придется хорошенько позаботиться о своей шкуре, – внезапно подал голос тот самый толстяк, который прибрал к рукам мою чашку.

– Это правда, – присоединился к нему еще один парень, совсем юный. Про себя я тут же окрестил его «студентом»; весьма вероятно, что он действительно все еще посещал лекции в Королевской Высокой Школе или Университете – в свободное от заговоров время.

– Об этом и речи быть не может, – взволнованно возразил король. – Вы под моим покровительством, господа. Для того чтобы доставить вам неприятности, Нуфлину придется развязать еще одну гражданскую войну.

– Или устроить несколько несчастных случаев, – подсказал Коба. – Нет ничего проще, чем несчастный случай. Это и я умею, а уж старый хрен Нуфлин – и подавно. Никто не придерется. А нет человека – нет и проблемы, правда, сэр Халли?

Джуффин укоризненно покачал головой, но возражать не стал.

– В моем дворце не бывает несчастных случаев, – твердо сказал Гуриг. – Я прошу вас всех быть моими гостями.

– Это преждевременно, Ваше Величество, – вмешалась леди Хенна. – Как только мы окажемся вашими гостями, это станет самым наглядным доказательством, что Йонги написал чистую правду. Насколько я понимаю, сэр Джуффин предпринял немало усилий, чтобы его грешные мемуары сочли посмертным розыгрышем – пусть так и будет. А мы… В конце концов, все, кто здесь собрался, – не дети беспомощные. Скорее наоборот. Насколько я помню, нам предложили присоединиться к этому избранному обществу именно потому, что у нас растут ядовитые зубки.

– Женщины – безоглядно храбрые существа, и ты, Хенна, – наилучшее тому доказательство, – восхищенно сказал Джуффин. – Спасибо, незабвенная. Если бы не ты, мне самому пришлось бы произнести эти слова. Я не думаю, что Нуфлин будет делать какие-нибудь резкие движения в ближайшие дни. Хвала Магистрам, я знаю его лучше, чем вы, господа. С возрастом его знаменитая осторожность стала сродни трусости. Нуфлин будет колебаться, размышлять, гадать, советоваться… Очень может быть, что он предпочтет вообще закрыть глаза на эту историю, даже если получит самые наглядные свидетельства, что Йонги написал правду. И это правильно. В его интересах приставить к каждому из вас надежную охрану, чтобы волос с головы не упал. Уверяю вас, у него хватит воображения представить себе ужасающие последствия падения этого самого волоса. Возможно, его занесет, и он все-таки потребует, чтобы все, чьи имена упомянуты в этой дурацкой книжице, честно предстали перед судом и отправились в Холоми, отдохнуть от трудов праведных. Что ж, я – за, при условии, что Его Величество возглавит этот список.

– С удовольствием, – Гуриг отвесил ему вежливый поклон. – Это честь для меня, сэр Халли.

– Если бы мы хотели устроить хорошую заварушку, сейчас мы бы ее получили на блюдечке. Самое смешное в этой истории, что открытая ссора не нужна никому, – заключил Джуффин. – Что ж, засим я, пожалуй, откланяюсь. И сэра Макса с собой заберу. Мне только что прислал зов Багуда Малдахан. Грядет его визит в Дом у Моста, а значит, нам предстоят пустые хлопоты и все такое прочее. Ладно, по крайней мере, вы все теперь лично знакомы с Максом, так что обращайтесь к нему с любыми проблемами, как ко мне самому. Сэр Макс – хорошая пилюля от многих бед, можете мне поверить.

– Welcome! – задушевно осклабился я.

Никто не удивился этой выходке. Наверное, решили, что я бормочу какое-то новомодное заклинание.

Напоследок я успел лично убедиться, что моя любимая чашка так и не дожила до конца этого в высшей степени захватывающего мероприятия. Толстый бородач сделал неловкое движение, чашка полетела на пол и раскололась точнехонько пополам. Добродушное румяное лицо толстяка вытянулось в такую виноватую гримасу, что мне пришлось его утешать. Впрочем, прочувствованная речь о бренности материальных предметов пошла на пользу и мне самому. Вот и правильно. У нас тут, можно сказать, отечество в опасности, а я о ерунде печалюсь…

– Дрянь дело, вообще-то, – бодро сообщил мне Джуффин, усаживаясь рядом со мной на переднее сиденье амобилера. – Плохое сейчас время для ссор, даже для мелких. Самое что ни на есть паршивое!

– Что, думаете, Нуфлин не поверит?

Шеф вопросительно поднял брови, и я пояснил:

– Я имею в виду вашу легенду, что Йонги, дескать, все наврал.

– Если бы Нуфлин был таким идиотом, он бы не стал Великим Магистром, – усмехнулся Джуффин. – Моя паршивая легенда хороша для простых горожан, да и то не для всех… Ох! А ведь мне еще и с Багудой сейчас придется объясняться, между прочим.

– Что, он собирается вас арестовать? – прыснул я.

– Да нет, какое там, – отмахнулся шеф. – У Багуды собственные неприятности. Впрочем, нас они тоже касаются. В своей грешной книжке Йонги написал не только о нашей героической негласной борьбе с Орденом Семилистника – о, если бы! Там же следует длинный перечень его прегрешений перед Соединенным Королевством и Кодексом Хрембера, будь он неладен.

– Кто именно «будь неладен»? – улыбнулся я. – Йонги Мелихаис или Кодекс Хрембера?

– Оба! – решительно ответил Джуффин. – Бедняга Багуда внезапно выяснил, что целая куча особо тяжких преступлений не повлекла за собой немедленного наказания преступника. Для него это очень личная трагедия. У Багуды, знаешь ли, случаются жестокие мигрени всякий раз, когда очередной злодей почему-либо не наказан. Так что сегодня мне придется потрудиться до седьмого пота. Буду массировать ему виски – до сих пор моего могущества худо-бедно хватало, чтобы облегчить его страдания. Впрочем, для Тайного Сыска мемуары Йонги – тоже не праздник. Подмочил он мне репутацию, по старой дружбе. Теперь найдется масса желающих испытать на деле – а вдруг и у них получится нас провести?

– Что-то я ничего не понимаю, – признался я. – Как могло получиться, что этот гений, сэр Йонги, совершал преступления, а вы об этом ничего не знали? Неужели он такой могущественный? Или вы все-таки знали, но…

– Но покрывал его, поскольку мы были связаны общим делом? – закончил Джуффин. – Думаю, у Багуды созрел такой же вопрос. Но я действительно ничего не знал. Йонги – очень хитрый лис, еще хитрее, чем я думал. Он пишет, что выбирал время для своих подвигов с величайшей осторожностью. Он бузил только тогда, когда я отсутствовал – например, ездил в Холоми или вообще уходил на Темную Сторону. Узнать о моих отлучках было не так уж сложно, если учесть, что его родной брат Донди служит в Доме у Моста. А иногда я и сам сообщал ему о своих планах, поскольку нас действительно связывали общие дела. А когда меня нет в Ехо, некоторые вещи становятся вполне возможными. У нашего Кофы, конечно, золотая голова, фантастическая интуиция и надежные информаторы. Но, увы, неведомая сила не подбрасывает его на полметра от земли, когда кто-то в окрестностях столицы развлекается Недозволенной магией – даже если это всего лишь генерал Бубута тужится преодолеть земное притяжение и перелететь с одного из своих знаменитых унитазов на соседний. Сие досадное, но весьма полезное для нашей работы неудобство испытывает только мой организм. – Джуффин почему-то перешел на доверительный шепот и добавил: – Так не всегда было, Макс. Все эта проклятая должность! Когда в Ехо заводится слишком много любителей поколдовать, меня подмывает все бросить и сбежать на край света из этого грешного городка.

– Ужас какой! – искренне сказал я. – И что мы без вас станем делать?

– Хлестать грём с утра до вечера, со всеми вытекающими последствиями, – ухмыльнулся он. И мечтательно добавил: – Вся прелесть в том, что это были бы ваши проблемы, а не мои. И сейчас я почти готов сожалеть о том, что так до сих пор и не сбежал. Слишком уж все хреново.

– А как вы собираетесь это расхлебывать? – осторожно спросил я.

– Хочешь, скажу правду? – лукаво прищурился Джуффин. – Не знаю! Только никому не говори, ладно?

– Ладно, – машинально согласился я. А потом испугался. – Как это – не знаете?!

– А вот так, – флегматично сказал Джуффин. – Сам посуди: мало найдется охотников поверить в нашу версию, будто Йонги все придумал – сколько бы доказательств этому мы ни нашли. Люди всегда верят в то, во что им хочется поверить. А поверить, что нашелся хитрец, натянувший нос грозному Тайному Сыску, всем ужасно хочется. А уж поверить, будто Его Величество возглавляет тайную организацию, бросившую вызов Ордену Семилистника, – почти невозможно, но так соблазнительно! Мы-то, конечно, сделаем, что можем, но толку от этого, сам понимаешь… Мир, я полагаю, не рухнет, и Гуриг на своем троне усидит, да и меня в отставку не отправят, к сожалению, но у нас будет куча мелких неприятностей. И что самое противное – это надолго.

– А если бы Йонги сам признался, что все придумал? – спросил я. – Как вы думаете, ему бы поверили?

– Ему? Ну, ему, скорее всего, поверили бы – если бы он говорил достаточно убедительно и не кричал на каждом углу, что на него было оказано давление, – Джуффин пожал плечами. – А что толку? Йонги умер.

– А вы верите в загробную жизнь? – осторожно спросил я.

Джуффин нахмурился. Потом вдруг поинтересовался:

– А почему мы никуда не едем, Макс?

– Не знаю. Наверное, я забыл, что надо куда-то ехать. Между прочим, я почти не спал этой ночью.

– Поехали, поехали! В Дом у Моста скоро заявится грозный сэр Багуда Малдахан. Будешь прикрывать меня своей Мантией Смерти. Он с тобой до сих пор не знаком, а посему побаивается.

– Приятно слышать, – улыбнулся я.

И мы наконец-то поехали. В начале улицы Медных Горшков энергично подпрыгивала на месте хрупкая рыжеволосая девочка-подросток. Очаровательное существо с энтузиазмом размахивало толстой кипой газет и радостным криком оповещало прохожих, что они могут стать счастливыми обладателями экстренных выпусков «Королевского голоса» и «Суеты Ехо».

– Брат Йонги Мелихаиса рассказывает о его жизни! Выдумщик Йонги вставал с дивана только для того, чтобы выйти в соседний трактир! – весело кричала девочка.

Джуффин поморщился.

– Ну, насчет того, что он не вставал с дивана, – это перебор. Вставал, и еще как. Такое откровенное вранье – хуже, чем вообще ничего. Сэр Рогро такой опытный журналист, но иногда перегибает палку, как мальчишка. Да и Донди хорош – такую чушь брякнул с перепугу… Дондика, между прочим, Йонги тоже сдал. Что-то они там крутили с казной Управления. Свинство, по-моему!

– Конечно, свинство – родного брата заложить ради красного словца, – фыркнул я. И снова спросил: – Так вы верите в загробную жизнь, Джуффин?

– Я не очень понимаю, как можно верить или не верить в то, о чем знаешь, – неохотно сказал он.

Я опешил и чуть было не врезался в толстенное дерево вахари у входа в Управление Полного Порядка. Впрочем, в последний момент мне все же удалось исправить положение.

– Приехали, – растерянно констатировал я. – Так вы знаете?

– Да, – пожал плечами Джуффин. – А чему ты, собственно, так удивляешься? Жизнь после смерти возможна, но не для всех, и это не слишком похоже на обычную жизнь – если только не похоронить себя в Харумбе. А почему тебя это так заинтересовало?

– Не для всех – это как? И что это за Харумба такая? Где она? – Я так разволновался, что у меня в глазах потемнело.

– Не для всех – значит не для всех, – спокойно сказал Джуффин. – Это очень тонкий вопрос, Макс. Однозначного ответа на него не существует. А уж ответа, который мог бы тебе понравиться, – и подавно. А Харумба – это просто город мертвых в Уандуке, теплое местечко для желающих любой ценой продлить свое существование. Я тебе потом расскажу, ладно? Это долгая история. И довольно печальная. А сейчас объясни, почему ты задал мне вопрос о загробной жизни в связи с Йонги? Ты что, решил, что его можно доставить с того света для публичного покаяния?

– Ну да, – вздохнул я. – Появляется призрак Йонги Мелихаиса и говорит: «Простите меня, дорогие сограждане, за безвкусную шутку!» Все в обмороке, Магистр Нуфлин плачет на груди Его Величества с криком: «Как я мог плохо о вас подумать?» – после чего проделывает ту же операцию с вашей грудью. Сэр Багуда Малдахан с чистым сердцем отпускает из Холоми всех Йонгиных подельников. Все танцуют. Глупость, да?

– Это не просто глупость, это идиотизм высшей пробы, Макс, совершенно в твоем духе, – улыбнулся Джуффин. – Самая кошмарная из твоих многочисленных безумных идей. И одна из самых соблазнительных. Ладно, пошли в Управление, раз уж приехали. И помалкивай пока, ладно? Никому ни звука. Даже мыслей в голове не держи. Учти, я говорю это совершенно серьезно. Вернемся к твоему вопросу о загробной жизни несколько позже. Или вообще никогда. Хорошо?

– Хорошо, – растерянно согласился я.

Мне ужасно хотелось вежливо осведомиться, с чего это шеф напустил на себя таинственность. Но я быстро понял, что с расспросами сейчас к нему лучше не соваться. И вообще, лучше действовать по программе: «Сидеть, молчать, бояться». Или хотя бы делать вид.

– А, попались, господа заговорщики! – восхищенно завопил Мелифаро, пулей вылетая нам навстречу. – Сэр Джуффин, я перед вами преклоняюсь, – с пафосом заявил он. – Примите меня в ваш клуб любителей Магистра Нуфлина. Я не подведу, у меня все предки по отцовской линии были заговорщиками.

– Знаю, – проворчал Джуффин, – сам их ловил. Что, ты уже ознакомился с бессмертным творением Йонги Мелихаиса? От души тебя с этим поздравляю. Ты пока притормози со своими шуточками, мальчик. Я уже перестал их понимать, а если так и дальше пойдет, я скоро начну сердиться, как последний дурак.

– Не начнете, – оптимистически пообещал ему Мелифаро. – Вы переоцениваете свои возможности.

– Или же ты их недооцениваешь, – Джуффин наградил его столь грозным взглядом, что Мелифаро тут же проглотил свою разгильдяйскую улыбочку и поспешно скрылся в собственном кабинете.

К моему величайшему удивлению, в нашем кабинете сидел не обещанный сэр Багуда Малдахан – Начальник Канцелярии Скорой Расправы, с которым мне до сих пор так и не посчастливилось познакомиться лично. Вместо этого грозного государственного мужа в кресле покоился мой старый приятель Рогро Жииль, издатель и главный редактор «Королевского голоса», а заодно – настоящий владелец «Суеты Ехо», одним словом – единственный и неповторимый столичный медиа-магнат, полноправный хозяин наших немногочисленных «средств массовой информации». Сегодня он против обыкновения казался мрачным и каким-то взъерошенным, словно его только что разбудили.

– Ага, вот и вы, Рогро, легки на помине, – хмуро кивнул ему Джуффин. – Что же это вы так напортачили со своим специальным выпуском, дружище? Лучше бы вообще ничего не делали.

– Вы уже читали? – упавшим голосом спросил сэр Рогро.

Меня он, кажется, вовсе не заметил – по крайней мере, даже не поздоровался.

– Слышал, что орет на углу девчонка-газетчица, мне хватило, – буркнул Джуффин. – Что это с вами случилось, Рогро? Вы же столько собак в нашем деле съели…

– А вот на этой шавке подавился, – вздохнул он. – Я, собственно, потому и пришел. Скажите, только честно, сэр Халли: вы действительно верите, что я мог допустить такой ляп?

– Я верю фактам, – пожал плечами Джуффин. – Да не переживайте вы так, Рогро, с кем не бывает. Я не стану откусывать вам голову. Через пару дней я, наверное, даже буду способен посмеяться над этой дурацкой фразой: «Йонги Мелихаис не вставал с дивана…» А кто в таком случае целыми днями носился по Ехо, как в зад ужаленный, и умудрялся быть завсегдатаем в сорока трактирах одновременно?! Его Тень – так, что ли?.. Ладно, что сделано, то сделано, чего теперь локти кусать.

– Я переживаю, потому что это не мой ляп, – сердито сказал Рогро. – Был бы мой, я бы сегодня же ушел в отставку и не позорился. Знаете, кому мы должны сказать спасибо?

– Кому же? – брови Джуффина угрожающе сползлись к переносице.

– А вы угадайте. В этом Мире есть только одно существо, которое позволяет себе хозяйничать в моем кабинете.

– Леди Эльна Фаннах, – понимающе протянул шеф. – Да уж, не повезло вам, дружище! Нам всем не повезло. Но как это могло случиться?

– Я отдал распоряжение спешно подготовить экстренный выпуск «Королевского голоса», – неохотно сообщил сэр Рогро. – Сказал, что буду в редакции за два часа до полудня, сам поправлю текст, и только после этого его можно отдавать в набор. Я знаю своих людей и был уверен, что к полудню у нас все будет готово, как мы с Кофой и договаривались. После я отправился домой и прилег на пару часов: я не спал больше суток, а после бальзама Кахара работник из меня никакой, так что лучше и не пробовать. Пока я спал, в редакцию заявилась эта дурища, Эльна. Просмотрела гениальное творение идиота Йофлы Дбабы – он редкостный дурак, но верный человек, как большинство дураков, поэтому я и выбрал его для интервью с Донди. Эльна заявила, что все написано хорошо, просто замечательно, так что нечего терять время, можно отправлять в типографию. А все в редакции знают, что она – «глаза короля». Значит, надо слушаться. Одним словом, за два часа до полудня, когда я приехал в редакцию, газеты, еще тепленькие, уже продавались на улицах. Я, конечно, уволю Йофлу и еще десяток умников, но кому от этого легче?

– Эльна что-то совсем обнаглела, – задумчиво сказал Джуффин. – Так некстати! Могла бы подождать еще пару дней. Однажды она нарвется, Рогро, я вам обещаю.

Я открыл было рот, чтобы спросить, кто такая эта некстати обнаглевшая леди Эльна и с какой такой радости она считается «глазами короля» и хозяйничает в кабинете сэра Рогро, как вдруг Джуффин посмотрел на меня так, словно пытался вспомнить, кто я такой и откуда взялся, и решительно заявил:

– Ступай домой, сэр Макс. Все равно ты мне сейчас ничем не поможешь. Чего зря скабой казенную мебель вытирать.

Я опешил. Вообще-то, следовало бы обрадоваться – мне так и не удалось сомкнуть глаза после почти бессонной ночи. Но вместо этого мне стало немного не по себе: у нас творится черт знает что, а я ничем не могу помочь. Ну и дела.

– Между прочим, мне некуда идти, – обиженно сказал я. – В Мохнатом Доме беснуются ведьмы, а…

Я вовремя заткнулся. Сообщать сэру Рогро, что в моей квартире на улице Старых Монеток в данный момент сидят Его Величество Гуриг VIII и старшина портовых нищих, пожалуй, все-таки не стоило.

– Ну хоть ты не ной, – усмехнулся Джуффин. – В этой сфере у нас сейчас жестокая конкуренция. Между прочим, твои ведьмы больше не «беснуются». Они благополучно завершили свое черное дело и отправились на покой. А леди Меламори осталась ждать утомленного героя. Она даже прислала мне зов и спросила, не знаю ли я, где валяется твое спящее тело. Не решилась тебя беспокоить, поскольку была уверена, что ты дрыхнешь. Я все взвесил и решил сделать ей небольшой подарок, вместо ежегодной Королевской награды за безупречную службу. Так что вперед, счастливчик!

– Да? – обрадовался я. – Ну, это меняет дело.

– Вот и ступай, пока я не передумал, – проворчал Джуффин. Потом неожиданно перешел на Безмолвную речь и добавил: «Постарайся к ночи быть в хорошей форме. Может, пригодишься».

«У нас что-то намечается?» – оживился я. Шеф не удостоил меня ответом.

– Все, кыш с глаз моих! – вслух сказал он.

Я встал и пошел к двери. Сэр Рогро так и не отреагировал на мое присутствие. Уже задним числом я понял, что ему была чертовски неприятна наша встреча. Гордому издателю не требовался лишний свидетель его профессионального позора. Будь его воля, Рогро бы меня, пожалуй, убил. Но так далеко полномочия четвертой власти у нас в Ехо все же не заходят.

– Макс, может быть, хоть ты мне что-то объяснишь? – Мелифаро подстерегал меня в коридоре, как кот мышку, так что я угодил прямо в его хищные лапы. – Не молчи, чудовище! – жалобно сказал он. – У меня сердце не на месте. Что у нас творится? Эта дурацкая книга… Неужели Йонги написал правду? В таком случае, половина жителей столицы по уши в дерьме, а глубже всех увязли Его Величество и наш шеф. Макс, что происходит? Шурф, Меламори и Нумминорих так и не явились на службу. Я посылал им зов, все они дружно говорят, что Джуффин велел им сидеть дома и никуда не высовываться. Как сговорились. Но почему?.. Я пытался побеседовать с Кофой, но он отвечает только одно: «Потом, потом!» – как я понимаю, мои расспросы мешают ему спокойно набивать брюхо в очередном трактире. Ну, Луукфи, святой человек, сидит в своем архиве и в ус не дует. Он, кажется, вообще не в курсе, что у нас что-то стряслось… Дырку над тобой в небе, чудовище, ты-то чего молчишь?!

– Я молчу потому, что ты орешь так, что слово вставить невозможно, – улыбнулся я. – Не паникуй, ладно? И не дави на меня. Я сам ничего не понимаю, ты доволен?

– Врешь небось, – сердито сказал Мелифаро.

– Могу принести любую клятву, по твоему выбору, – фыркнул я.

Несколько секунд он испытующе пялился на меня, потом разочарованно вздохнул. Я вдруг вспомнил, что наш Мелифаро умеет отличать правду от вымысла. У него врожденный дар видеть вещи такими, каковы они есть. Именно поэтому он мне и поверил. Если разобраться, я говорил чистую правду: я действительно ничего не понимал. Ну, скажем так – почти ничего.

– Это самый идиотский день в моей идиотской жизни, – печально сказал Мелифаро. – У меня такое ощущение, что все вот-вот рухнет. Вообще все!

– Не рухнет, – твердо сказал я. – Я действительно ни хрена не понимаю, но уверен: Джуффин знает, что делает. Все утрясется, вот увидишь. Другое дело, что на это потребуется время.

– Например, сто лет. Или все двести, как в Смутные Времена, – уныло подхватил Мелифаро. – Ладно, Магистры с тобой, Ночной Кошмар! Я уже понял, что ты не собираешься снимать камень с моей нежной души.

– Брось его в унитаз и спусти воду, мой тебе совет, – усмехнулся я. – А я пошел.

– Куда? – грозно поинтересовался он.

– Домой. Мне дали строгий приказ: выспаться, – честно сказал я.

– Ну да, потому что ночью мы будем дружно штурмовать Иафах, – кивнул Мелифаро. – Знаешь, какой лозунг был популярен у оппозиции в годы Войны за Кодекс? «Конец Нуфлину!» Выучи непременно, а то попадешься нашему шефу под горячую руку.

– Нуфлин капут! – машинально перевел я. Махнул рукой, рассмеялся и направился к выходу.

– Хорошо, наверное, быть полным кретином, – ехидно сказал мне вслед Мелифаро. – Всегда приподнятое настроение и никаких забот.

– Тебе виднее, поэтому верю на слово, – усмехнулся я и прибавил шагу, чтобы оставить за собой последнее слово.

По дороге меня то и дело настигали вопли газетчиков: «Выдумщик Йонги вставал с дивана только для того, чтобы выйти в соседний трактир!» – печальное свидетельство нашего поражения в первом туре информационной войны. Честно говоря, это немного портило мне настроение, приподнявшееся было после беседы с Мелифаро.

Зато дома меня ждала совершенно счастливая в связи с наступлением внезапных каникул Меламори. Все остальные ведьмочки куда-то тактично подевались – очень мило с их стороны.

– И как вам понравилось самостоятельно гулять Темным Путем, леди? – галантно спросил я.

– Ничего особенного, – она легкомысленно отмахнулась. – Оказалось, что это очень просто. Даже проще, чем путешествовать на конце чужого следа. Правда, бедняжка Хелви все время застревала в какой-то таинственной «темной щели» между реальностью и своим представлением о реальности: она ужасно мечтательная! А леди Сотофа ее оттуда каким-то образом выуживала, и все начиналось сначала. Но в конце концов даже она справилась. Леди Сотофа – это просто чудо какое-то, рядом с ней все становится сущим пустяком… Да что ты меня расспрашиваешь, уж сам-то по Темным Путям не одну пару сапог истоптал! Лучше расскажи мне, что там у вас происходит?

– Это обязательно? – лукаво спросил я. – Вообще-то у меня были немного другие планы – раз уж ты здесь.

– Опять небось грёма нахлестался? – с преувеличенным ужасом спросила Меламори.

– Считай, что мой организм научился вырабатывать его самостоятельно. Во всяком случае, ощущения примерно те же.

Ее реакция превзошла мои самые смелые ожидания: она просто прыгнула на меня, как большая разыгравшаяся кошка. Устоять на ногах было совершенно невозможно.

После того как самые неотложные проблемы были временно улажены, меня безжалостно подвергли суровому допросу. Отмолчаться оказалось совершенно невозможно. Впрочем, рассказывать Меламори о «масонской ложе», заседавшей у меня дома под предводительством Его Величества Гурига, я все-таки не стал. И вообще, сделал вид, будто совершенно уверен, что Йонги не написал ни слова правды в своих грешных мемуарах. Смешно сказать, но я вдруг вспомнил, что любимый дядюшка моей девушки, сэр Кима Блимм, – не последний человек в Ордене Семилистника.

Некоторое время она слушала меня, рассеянно кивала, по ее губам блуждала задумчивая улыбка. Потом улыбка стала еще лучезарнее, и моя прекрасная леди спросила:

– Макс, ты действительно уверен, что я настолько глупа? Или в твою душу закралось хоть плохонькое сомнение?

Я опешил.

– Ты так старательно изображаешь наивного мальчика, милый. Одно удовольствие любоваться. Да не хлопай ты так своими дивными ресницами! Не хочешь говорить мне правду – не говори. Но избавь меня от необходимости слушать откровенную чушь. И на всякий случай, заруби на своем распрекрасном носу: я не резидент Магистра Нуфлина. И у меня нет дурной привычки обсуждать служебные дела с кем бы то ни было из моих многочисленных, нежно любимых родственников. В том числе и с Кимой. А теперь можешь засунуть свои драгоценные тайны в свою же драгоценную задницу!

Только тут я понял, что она здорово рассердилась – и когда только успела?

– Они не мои, эти грешные тайны, – мягко сказал я. – И потом, их слишком много. Не так уж велика моя несчастная задница! Можно я не буду их туда совать?

Меламори еще несколько секунд хмурилась, потом неохотно улыбнулась.

– Ладно, сэр врун, это действительно не твои тайны, – вздохнула она. – Просто мне не понравилось, что ты рассказываешь мне такую дурацкую ерунду. Может быть, я – не самая умная девушка на обоих берегах Хурона, но не настолько же плохи мои дела.

– Зато мои – настолько, – честно признался я. – Можешь представить, я был совершенно уверен, что моя версия сойдет даже для самого Магистра Нуфлина – если бы он вдруг оказался на твоем месте.

– На моем месте ему следовало бы оказаться полчаса назад, – прыснула Меламори.

Я с облегчением вздохнул. Человек, который так смеется, просто не может сердиться.

– Знаешь что? Не буду я зариться на ваши страшные тайны, а то еще грозный сэр Халли откусит нам с тобой головы. Просто расскажи мне все, что можно рассказывать, – наконец решила она. – Даже если эта ценная информация уместится в несколько слов. Все лучше, чем ничего.

– Хорошо, – улыбнулся я. Немного подумал и на всякий случай осторожно сказал: – Извини меня, ладно?

– Ладно, – серьезно согласилась она. – И учти, сэр заговорщик, мне действительно было очень обидно. Если бы это случилось несколько лет назад, я бы… Ох, даже не знаю, как бы я разбушевалась!

– Верю, – поспешно согласился я, вспоминая былой тяжелый нрав Мастера Преследования. С тех пор как Меламори вернулась из Арвароха, она стала вовремя тормозить на поворотах, что заставило меня проникнуться глубоким уважением к древней арварохской магии. Безмолвной речью ребята так толком и не овладели, зато искусство самодисциплины подняли до недосягаемых высот.

Я вкратце изложил ей более-менее правдивую версию истории с мемуарами Йонги Мелихаиса, будь он неладен. Правда, я все-таки воздержался от рассказа о сборище на улице Старых Монеток: это действительно была не моя тайна.

– Так что, выходит, Эльна Фаннах все испортила? – сочувственно спросила Меламори. – Охотно верю. Эта стерва способна на все, лишь бы прищемить хвост бедняге Рогро!

– А кто она такая? – поинтересовался я. – Честно говоря, мне очень трудно поверить, что какая-то дамочка может вить веревки из сэра Рогро. Не такой он парень.

– Конечно, – спокойно согласилась Меламори. – Но Эльна вьет веревки не из Рогро, а из Его Величества Гурига. Так практичнее, правда?

– Правда, – улыбнулся я. – И кто же она все-таки? Просто королевская фаворитка?

– Не просто, – покачала головой Меламори. – Официально ее должность называется «Мастер Громких Высказываний».

– И что это означает на практике?

– Экий ты необразованный, Макс! Необразованный и несообразительный. На практике это значит, что от леди Эльны зависит, какие высказывания Его Величества появятся в газетах и станут достоянием публики, а какие навсегда останутся при нем. И еще она решает, о каких эпизодах из жизни нашего короля следует рассказать газетчикам, а о чем следует промолчать.

– Ага, понял, – обрадовался я. – Что-то вроде пресс-секретаря. Не думал, что при Королевском дворе есть такая полезная должность. А почему она не ладит с Рогро? По идее, им полагается дружить.

– Мало ли, что полагается. Рогро ужасно недоволен, что между ним и королем стоит еще кто-то. Он, знаешь ли, весьма справедливо полагает, что и сам мог бы сообразить, какие высказывания Его Величества подлежат огласке, а какие – нет. А леди Эльна страшно завидует сэру Рогро. В глубине души она считает себя прирожденным главным редактором, и у нее есть голубая мечта заграбастать хотя бы одну из его газет. Например, «Королевский голос». «Суету Ехо» она, знаешь ли, презирает, а поэтому готова оставить ее Рогро – для пущего позора и унижения, как ей кажется.

– Неприятная особа, – вздохнул я. – А какого черта Гуриг ее держит на этой должности? Он не так прост, по-моему.

– А она его любовница, – Меламори удивленно посмотрела на меня. – Ты и этого не знал?

– Я много чего не знаю, – гордо признался я. – Скажу тебе больше, мне вообще в голову не приходило, что у нашего короля есть какая-то там любовница.

– Ну да, а еще он не ходит в уборную, не ест и не спит. Эх ты, умник! – снисходительно сказала Меламори.

– Да уж, действительно, – смущенно согласился я. И тут же спросил: – А почему в таком случае этой дамочке до сих пор не удалось наложить лапу на «Королевский голос»? Для любимой женщины каких только глупостей не натворишь.

– Тоже верно, – меланхолично согласилась Меламори. – Могу себе представить, во что она превратила бы эту несчастную газетку! Но, к счастью, сэр Рогро тоже любовник Его Величества, поэтому равновесие пока сохраняется.

– Как это? – изумился я.

– Как, как… Обыкновенно. Слушай, сэр Макс, ты у нас, конечно, жутко грозный колдун, Вершитель, создатель новых Миров, и в связи с этим тебя уже давно не волнует ничего, кроме фундаментальных тайн мироздания, я понимаю. Но нельзя же до такой степени быть не в курсе городских сплетен!

– По всему выходит, что нельзя, – растерянно согласился я. И пожаловался: – Я живу, окруженный стеной густого тумана, милая. А посему по-прежнему ничего не понимаю. Что, наш король любит мужчин?

– И мужчин, и женщин. Всех, кто под руку подвернется, – равнодушно сказала Меламори. – А почему тебя это так удивляет? У наших королей это наследственное, с тех пор как первый из Гуригов женился на эльфийке. Все его потомки, полуэльфы, немного с причудами. Между прочим, эльфы вообще не видят разницы между мужчинами и женщинами. Им непонятно, почему следует отдавать предпочтение тем или другим. По-моему, в этом что-то есть.

– Что-то есть, это точно, – усмехнулся я. – А сэр Рогро, он что, тоже потомок эльфов?

– Точно не знаю, – пожала плечами Меламори. – Но по-моему, он просто большой оригинал.

– А, ну тогда конечно, – саркастически согласился я.

А про себя подумал, что сегодня странный день. Ни с того ни с сего я вдруг узнал такое количество секретов нашего симпатичного Величества Гурига, что меня было пора казнить. Впрочем, я мог расслабиться: смертная казнь в Соединенном Королевстве запрещена все тем же Кодексом Хрембера, в соответствии с буквой которого я, между прочим, был обязан арестовать своего шефа, сэра Джуффина Халли, и отвести его в Холоми – срам, да и только.

– Удивила ты меня, – резюмировал я, потягиваясь до хруста в суставах. – Его Величество в объятиях сэра Рогро – уму непостижимо!

– Я тебя сейчас еще раз удивлю, – мечтательно сообщила она, подбираясь ко мне поближе. – Да плюнь ты на Его Величество. Его романы – не твоя проблема.

– До поры до времени, – буркнул я. – А вдруг я ему нравлюсь? Что-то он со мной подозрительно любезен при каждой встрече.

– Просто он вежливый. И к тому же без ума от легенд о твоих подвигах. Не переживай, не такой уж ты роковой красавчик! – рассмеялась Меламори. – Зато я не столь переборчива, как наш король.

– Выразить не могу, как меня это радует, – улыбнулся я.

Одним словом, с ее помощью мне удалось на какое-то время забыть обо всех проблемах сразу и о «книжном скандале», как я про себя окрестил эпопею с мемуарами Йонги Мелихаиса, в частности. Мне это, конечно, понравилось. Век бы не вспоминал.

Но примерно за полчаса до заката меня настиг зов Джуффина.

«Макс, бросай все и немедленно приезжай на службу, – потребовал мой неугомонный шеф. – И не вздумай жаловаться, что так и не выспался. Сам виноват!»

Он был совершенно прав. Делать нечего. Меня, между прочим, заранее предупредили, что ночь будет веселая и интересная. Меламори тем временем сосредоточено наморщила лоб, потом вопросительно посмотрела на меня.

– Тебя тоже осчастливили приглашением в Дом у Моста?

– Осчастливили, – вздохнул я. – Самое обидное – я только сейчас понял, как хочу спать.

– Поехали, – нетерпеливо сказала она. – Интересно ведь, что там у них случилось?

– Мне не интересно, – проворчал я, кутаясь в Мантию Смерти. – И так знаю, что какая-нибудь пакость.

В Дом у Моста мы приехали позже всех. Малое Тайное Сыскное Войско заседало в Зале Общей Работы – в полном составе и с такими постными рожами, что мне тут же захотелось повеситься или хотя бы уйти в отставку. На их фоне самым счастливым и безмятежным выглядел сэр Лонли-Локли – просто потому, что обычное суровое выражение его каменной физиономии не претерпело особых изменений.

– Нас расстреляют этой ночью, без суда и следствия? – ехидно спросил я своих насупленных коллег.

– Не волнуйтесь, сэр Макс. Насколько я знаю, ничего такого не должно случиться, – успокоил меня Луукфи Пэнц.

Святой, в сущности, человек.

– А что у вас в таком случае с рожами? – полюбопытствовал я. – Сэр Мелифаро, кто научил тебя так сурово хмурить брови? Тебе не идет.

– Заткнись, ладно? – устало попросил Мелифаро. – И без тебя тошно.

– Без меня, может быть, и тошно, а со мной – нет, – упрямо сказал я. – Ребята, если вы собираетесь скорбить и страдать, я пошел домой. Но если вы встряхнетесь и предложите мне принять участие в каком-нибудь безнадежно дурацком приключении, я с удовольствием отдам жизнь за каждого из присутствующих, в порядке живой очереди. И в связи с этим я требую камры, пирожных и улыбок – немедленно. Даже если они поначалу будут душевными, как реклама зубной пасты. Впрочем, пардон, я забыл, что у нас зубную пасту не рекламируют. Ну да все равно.

– Молодец, мальчик, так нам и надо, – неожиданно улыбнулся Джуффин. – Господа, мы действительно несколько переборщили с озабоченностью. Даю вам три минуты, чтобы прекратить сие безобразие. А себе – полторы. Распустился, понимаешь.

Шеф повернулся ко мне и доверительно сообщил:

– Понимаешь, Макс, я слишком долго общался с Багудой Малдаханом, в этом самом помещении. Думаю, здесь все стены успели пропитаться его мигренью.

– Так бывает, – согласился я. – Поэтому и потребовал пирожных: чтобы разрядить обстановку. После того как сэр Мелифаро запустит в меня кремовым шариком – вы только посмотрите, как он на меня косится! – но промахнется и попадет в сэра Шурфа, от вашей гражданской скорби не останется и следа.

– Я промахнусь? – взвыл Мелифаро. – Когда это, интересно, я промахивался?!

– В девятый день сто одиннадцатого года Эпохи Кодекса, когда у тебя случилась драка с блудным Магистром Еро Мугунатой в трактире «Причудливые львы», – заметил сэр Шурф. – Ты метнул в Еро чугунную сковородку, но угодил в хозяина трактира, помнишь?

Все присутствующие, кроме самого сэра Шурфа, с удовольствием рассмеялись. Даже Мелифаро заулыбался до ушей. Я с удовольствием понял, что гаденький туман мировой скорби окончательно рассеялся – еще и трех минут, отпущенных на это Джуффином, не прошло. Выходит, я у нас молодец.

По счастью, это было понятно не только мне самому.

– Макс – ты прелесть! – нежно сказала леди Кекки Туотли.

– Возьми свои слова обратно, незабвенная, а то за мной, пожалуй, начнет гоняться грозный Кофа. Я пока не такой крутой, как сэр Джуффин, чтобы с честью выйти из подобной ситуации. Ты уже смотрела «Тома и Джерри»? Эти пожилые злодеи хоть раз водили тебя на улицу Старых Монеток смотреть мультики?

Она с улыбкой кивнула.

– Ну вот, имей в виду, так я не умею.

– Научим, это как раз дело нехитрое, – добродушно отозвался сам Кофа.

– А теперь все-таки расскажите мне, что у нас творится, – попросил я после того, как в моей пасти растаяло замечательное пирожное из «Обжоры Бунбы». – Только не увлекайтесь печальными подробностями, ладно?

– Я тебе сам все расскажу, – Джуффин встал из-за стола и направился к нашему кабинету. – Иди сюда.

Он был прав – для доброй половины сотрудников Тайного Сыска подслушать чужой диалог на Безмолвной речи – сущие пустяки. Зато ни одно слово, произнесенное в стенах нашего кабинета, не могло стать достоянием широкой общественности – уж на это могущества шефа, хвала Магистрам, хватало.

– Если мы с сэром Максом застрянем там надолго, – озабоченно сказал Джуффин, остановившись на пороге, – бери все в свои руки, сэр Мелифаро. Ты прекрасно знаешь, что надо делать. Чем больше народу будет сидеть на рассвете в наших подвалах – тем лучше.

– Знаю, – Мелифаро снова помрачнел донельзя. – А толку-то!

– …Так что происходит? – спросил я Джуффина, как только за нами закрылась тяжелая дверь. – Зачем вам народ в подвалах? Магистр Нуфлин уже начал охоту на вас и Его Величество, и вы решили брать заложников?

– Магистр Нуфлин больше не является для нас проблемой. По крайней мере, пока о нем можно не думать, – шеф почему-то озабоченно хмурился, сообщая мне эту, в сущности, весьма приятную новость.

– А что же в таком случае довело вас всех до такого плачевного состояния? – удивленно спросил я. – Неужели только мигрени несчастного Багуды Малдахана?

– И это тоже, – рассеянно согласился Джуффин. – Да Магистры с ним, с Багудой! Сейчас все, что беспокоило меня утром, кажется мне сущим пустяком.

– Вы меня пугаете, – я еще пытался хорохориться, но мое сердце учащенно забилось, и даже второе, мудрое и равнодушное ко всему, вдруг едва заметно сжалось от смутных предчувствий.

– Не-а, – отчаянно зевнул Джуффин, – пугать тебя я еще и не начинал.

– Не тяните, – жалобно попросил я. – Скажите сразу как есть, и все.

– А я и говорю как есть, – вздохнул он. – Все наши утренние проблемы перестали быть актуальными, поскольку население Ехо весьма неадекватно отреагировало на душещипательные воспоминания Йонги. Или, наоборот, чересчур адекватно. Словом, наши славные граждане вдруг решили, что Тайный Сыск – не такая серьезная организация, как им всегда казалось – если уж увалень Йонги столько лет водил нас за нос. А если учесть, что я сам все эти годы состоял в каком-то подозрительном тайном обществе…

– И что с того? Мало ли что они там себе думают. Через дюжину дней бедняги на собственной шкуре убедятся в обратном, закинут мемуары сэра Йонги на чердаки, и…

– Все это верно, – перебил меня Джуффин. – Беда в том, что у нас нет этой дюжины дней. Наши вдохновенные горожане дружно принялись совершать воистину бессмертные подвиги. Оказывается, Кодекс Хрембера достал людей куда больше, чем я предполагал. И теперь, воодушевленные откровениями человека, умудрившегося не раз нарушить Кодекс и остаться безнаказанным, они решили рискнуть, тряхнуть стариной и хорошенько развлечься. Пока вы с леди Меламори наслаждались жизнью, мы с ребятами арестовали добрых три дюжины таких колдунов-любителей. И остановились не потому, что горожане угомонились, а только потому, что зверски устали.

– Надо было позвать нас на помощь, – смущенно сказал я.

– Да я не к тому, Макс, – вздохнул шеф. – Вы еще успеете набегаться, какая, к темным Магистрам, разница, когда начать? Дело даже не в том, чтобы арестовать всех этих бедняг. В сущности, они чудят не корысти ради, а в результате тяжелого опьянения воздухом свободы. Что они вытворяют, если бы ты знал! По сравнению с этим кошмаром подвиги детишек из Клуба Дубовых Листьев – вершина мудрости и расчетливой осторожности. По улицам ползают разноцветные драконы без крыльев, над Холоми видели гигантского голубя с лицом генерала Бубуты, воды Хурона меняют цвет каждые две минуты… Ты ничего не заметил, когда ехал в Дом у Моста?

Я смущенно помотал головой. Во-первых, я гнал как сумасшедший, во-вторых, рядом со мной сидела леди Меламори и я то и дело восхищенно косился на ее тонкий профиль, а в-третьих – стыдно признаться, но моя несчастная голова весь вечер усиленно пыталась переварить горячие новости о личной жизни Его Величества Гурига VIII. Думать о других вещах она решительно отказывалась.

– Ну да, – насмешливо кивнул Джуффин. – Ты живешь как во сне, и чем дальше – тем крепче засыпаешь. Думаю, даже если бы в Ехо ворвалась армия черноголовых чангайцев, ты бы спокойно явился на службу и, зевая, спросил бы, что у нас новенького и куда подевались вечерние газеты. Поэтому тебе придется поверить на слово: в городе творится невесть что. Люди истосковались по чудесам. Не настолько, чтобы положить жизнь на изучение Истинной магии, конечно. Люди от природы ленивы, сэр Макс, и это гораздо страшнее, чем кажется. Им хочется как проще, все прямо сейчас и желательно – задаром. А знаменитая Угуландская магия словно бы специально создана для мечтательных лентяев. Наши горожане все эти годы тосковали по старым добрым временам и по легким чудесам, за которые не наказывали чудаковатые злодеи из Тайного Сыска. Так что теперь они как с цепи сорвались. В те времена, когда магия не находилась под запретом, ничего подобного на улицах Ехо не творилось. Ну разве что если в городе появлялась подвыпившая компания новоиспеченных младших Магистров из провинциальной резиденции какого-нибудь грозного Ордена.

– Но, наверное, все не так уж страшно? – осторожно предположил я. – Нам, конечно, придется побегать. Но горожане быстро подсчитают, какое количество их соседей переехало в Холоми, убедятся, что Тайным Сыском по-прежнему можно пугать детей, и угомонятся. Разве я не прав?

– Ты прав, сэр Макс, – ухмыльнулся Джуффин. – Ставлю тебе «пятерку» с плюсом, можешь гордиться глубоким знанием человеческой психологии. Но проблема в том, что мы не можем позволить себе роскошь ждать, пока наши горожане угомонятся. У нас нет нескольких дней – вот в чем беда.

– Почему у нас нет нескольких дней? – Я с отвращением отметил, что в моем голосе появились пронзительные истерические нотки.

В глубине души я уже знал ответ, но не желал извлекать его на поверхность, поскольку он совершенно меня не устраивал.

– Ты ведь помнишь, я рассказывал тебе, почему понадобился Кодекс Хрембера? – мягко спросил шеф. – Если бы все дело было в амбициях Магистра Нуфлина, я бы не играл на его стороне, можешь мне поверить. И не дал бы приковать себя к креслу Почтеннейшего Начальника Тайного Сыска. Уверяю тебя, в этом прекрасном Мире можно найти великое множество куда более захватывающих приключений на свою задницу, чем надзор за порядком в столице Соединенного Королевства. Я уже не говорю о том, что во Вселенной имеется неприлично большое число иных Миров – на мой вкус, чрезвычайно привлекательных. Словом, я играю в эту игру лишь потому, что знаю, какова ставка. Кодекс Хрембера был принят вовремя. Ну, скажем так, почти вовремя. Немного позже, чем следовало. С тех пор все держится на волоске. Слишком много неразумных чудес творили буйноголовые колдуны в Сердце Мира на протяжении тысячелетий. Зря, конечно, Халла Махун Мохнатый основал здесь столицу! Впрочем, прошлое уж точно никто изменить не в силах. Я ведь говорил тебе, что от избытка чудес наш Мир может рухнуть? Говорил, и, надо полагать, не однажды. Ну так вот, этот исторический момент не за горами. Если мы не прекратим это безобразие в течение суток… Максимум у нас есть два дня – если очень повезет. Но никак не больше. Уже появились первые признаки конца. Дух Холоми проснулся, но он не хочет плясать, как обычно, а бесшумно бродит по пустым коридорам и пугает несчастных узников жалобными причитаниями. Так уже было однажды, за несколько часов до окончания Войны за Кодекс, но тогда мы управились вовремя. А полчаса назад Нуфлин прислал мне зов и сказал, что Камень Судьбы в самом глубоком подвале Иафаха покрылся липкой влагой, похожей на пот больного. Легенды гласят, что перед самым концом он начнет сочиться кровью. Наш посол в Куманском Халифате сообщил, что небо над Уандуком теряет обычный алый оттенок, а это дурной знак. Если так пойдет дальше, уже завтра исчезнут тени. Сначала – тени людей и животных, чуть позже – тени деревьев и камней, а потом – все остальные, и это будет означать, что исправить что-либо невозможно. А потом… Впрочем, никто не знает, что будет потом. Скорее всего, наш Мир исчезнет в одно мгновение. Или не исчезнет, а превратится в нечто совсем иное. На сей счет существует масса совершенно бесполезных теорий и всего один шанс узнать, как это бывает. Не удивительно, что Магистру Нуфлину больше нет никакого дела до наших с Его Величеством мелких интрижек. Он очень хочет с нами помириться – при условии, что на это еще будет время. Но с этим у нас плохо.

– Мир рухнет? – растерянно спросил я. Глупо улыбнулся и упрямо помотал головой: – Не верю!

– Самое страшное, что никто в это не верит, – жестко сказал Джуффин. – Есть несколько посвященных, которые ЗНАЮТ. И все. Именно поэтому совершенно бесполезно просить горожан немедленно прекратить колдовать. Они воспримут это как признак нашей слабости и разойдутся еще пуще.

– И что мы можем сделать в таком случае? – Собственный голос казался мне чужим и каким-то бесцветным, словно я говорил не то под водой, не то под наркозом.

– Самым разумным решением было бы открыть Дверь в Коридор между Мирами и уже оттуда полюбоваться финалом, – сухо сказал Джуффин. – Я могу это сделать, и ты тоже. И еще сэр Шурф. Пожалуй, нашего могущества хватит, чтобы прихватить с собой еще нескольких дорогих нам людей. Но мне это не нравится. Не было еще такого, чтобы я отсиживался в кустах, когда можно ввязаться в безнадежную драку.

– Мне это тоже не нравится, хотя в кустах я чувствую себя гораздо лучше, чем на ринге, – слабо улыбнулся я. – А это все, что мы можем сделать?

– Есть еще варианты, – мягко сказал он. – Например, немедленно ввести смертную казнь за любое нарушение Кодекса Хрембера – на какое-то время. После этого Мир, где мы живем, станет отвратительным местом. Зато он, вероятно, уцелеет, поскольку охотников рисковать жизнью куда меньше, чем горе-храбрецов, готовых в случае чего провести дюжину лет в Холоми и вернуться оттуда героями. А потом можно будет отменить строгие меры, отправить в отставку виновника, например, меня – это было бы самым щедрым подарком судьбы! – и подождать пару дюжин лет, пока все станет как прежде. Не так уж долго.

– Мне это тоже не нравится, – печально сказал я. – Здорово не нравится! Свинство какое-то получится, а не жизнь.

– Это правда, – спокойно согласился Джуффин. – Вопрос лишь в том, насколько мы хотим сохранить наш Мир. По-моему, в таком деле все средства хороши. К сожалению, Его Величество и Магистр Нуфлин категорически против смертной казни. Я дал им время подумать – до утра, но не верю, что они примут верное решение. Нуфлин боится. В подобных обстоятельствах на Орден Семилистника обрушится такая волна ненависти, что ему уже никогда не удастся восстановить свое былое могущество. А на таких условиях Нуфлин спасать Мир не готов. Ну а Гуригу просто жалко людей. К тому же он наивно надеется, что конец Мира может как-то отмениться. В самый последний момент произойдет некое сокрушительное чудо, появится Король Мёнин, или Ульвиар Безликий, или еще какой-нибудь оживший миф с волшебным мечом наперевес и всех спасет, как в старой доброй сказке. Все-таки он еще очень молодой, почти как ты! Ты ведь тоже до сих пор веришь в доброго дядю, признайся, Макс?

– Нет, – я печально помотал головой. – Уже, пожалуй, не верю. С тех пор как мне самому пару раз довелось побыть таким «добрым дядей», в которого все верят. Я знаю цену человеческой надежде, Джуффин. И я знаю, почему наш с вами приятель Махи все время твердил, что надежда – глупое чувство.

– Значит, ты мудрее, чем я думал, – усмехнулся Джуффин. – Что ж, хорошо. Тебе еще пригодится эта нехитрая мудрость. В этом Мире или в каком-то другом, но пригодится непременно.

– Слушайте, но если в Ехо все-таки появится Йонги? – спросил я. – Я имею в виду вот что: мы будем работать всю ночь, арестуем виноватых и вообще всех, кто под горячую руку подвернется, одним словом, в очередной раз докажем всем и каждому, что мы – очень страшные ребята… А утром на центральной площади появится мертвый Йонги и замогильным голосом покается перед согражданами: дескать, простите, что ввел вас в искушение. И еще попросит короля, Магистра Нуфлина и господина Багуду Малдахана не наказывать виновных, поскольку, дескать, виноват только он и его дурацкие выдумки.

– Ну, хорошо. И как же ты представляешь себе возвращение Йонги? – сурово спросил Джуффин. – Я знаю, что ты умеешь оживлять мертвецов, а потом они делают все, что ты им прикажешь. И не только я. Об этом, хвала Магистрам, давным-давно проинформировано все население Ехо. Думаешь, на фоне этого знания признания трупа Йонги прозвучат убедительно?

– Поэтому нам нужен не труп, а настоящий Йонги, – нетерпеливо сказал я. – Его душа, или как это называется… Одним словом, то, что от него осталось – если от человека действительно хоть что-то остается после смерти. Вы же сами сказали, что так иногда бывает. Думаете, я из любопытства вас сегодня днем расспрашивал?

– С тебя сталось бы. Да я уже понял, что не из любопытства, – вздохнул шеф. – А толку-то? Никто не знает, каким именно образом продолжают свое существование счастливчики, для которых смерть – не конец, а всего лишь новый поворот. У меня даже нет никаких гарантий, что Йонги – один из них, хотя в глубине души я почти уверен, что ему все-таки удалось выкрутиться. Он всегда умел устроиться, надо отдать ему должное! Но у меня есть плохая новость для тебя, сэр Макс: я сам никогда прежде не пробовал отправиться за Порог, чтобы привести оттуда тень мертвеца. И я не знаю никого, кому это удавалось. Правда, я, как ни странно, знаю, с какого конца браться за это дело. Хвала Магистрам, у меня был очень предусмотрительный наставник.

– Махи, да? – невольно улыбнулся я.

– Ну да, а кто еще стал бы на полном серьезе рассказывать несмышленому кеттарийскому пареньку, что страник, вознамерившийся переплести свой путь с тропами мертвых, не должен отправляться в Хумгат, оставаясь человеком.

– Как это? – спросил я. – А кем же в таком случае надо быть? Мертвецом? Я… Ох, даже не знаю, решусь ли!.. Знаете, я понемногу становлюсь сторонником введения смертной казни. Может быть, нам следует запереть Нуфлина с королем в каком-нибудь надежном погребе и решить сей неприятный вопрос без их участия?

– Не так все страшно, сэр трусишка, – усмехнулся Джуффин. – Никто не говорит, что тебе придется становиться покойником. А, кстати, почему ты сразу решил, что отправляться за Йонги придется именно тебе?

– Потому что я привык, что так всегда бывает, – мрачно признался я. – Я же у нас специализируюсь исключительно на невозможном. И потом, если уж эта дурацкая идея пришла именно в мою голову… За все надо платить.

– Ты не поверишь, мальчик, но я против, – неожиданно сказал шеф. – Вот уж не думал, что в один прекрасный день мне придется отговаривать тебя от похвального желания спасти этот смешной, но очаровательный кусочек Вселенной!

– Не надо меня отговаривать, это слишком просто сделать, – вздохнул я. – Успеется еще. Лучше просто расскажите, чему учил вас этот хитрец Махи. И еще признайтесь – неужели вы действительно ни разу не попробовали применить свои полезные знания на практике? Даже не верится.

– Тем не менее я еще никогда этого не делал. Видишь ли, до сих пор меня ни разу не припекло как следует. Признаюсь тебе, что мысль о подобном путешествии всегда внушала мне непреодолимое отвращение и даже страх, поэтому мне потребовались бы серьезные причины – вроде нынешней.

– Вы сказали – «непреодолимое отвращение»? Но почему именно отвращение? – с замирающим сердцем спросил я. – Страх – это как раз понятно.

– Видишь ли, когда Махи говорил мне, что в поисках путей мертвых не следует отправляться в Хумгат, оставаясь человеком, он имел в виду, что для этого путешествия нужно стать чудовищем.

– Ну, если верить сэру Мелифаро, я и есть самое настоящее чудовище, – оживился я.

– Не перебивай меня, ладно? – попросил Джуффин. – Все не так просто, Макс. Это не метафора. Нужно стать самым настоящим чудовищем, то есть подвергнуть свое тело некоторым радикальным изменениям. Махи говорил, что проще всего – слиться воедино с каким-нибудь животным. Но тут следует быть очень осторожным. Если перепуганный или рассерженный зверь воспротивится слиянию, оба погибнут прежде, чем совершится превращение. Поэтому в такую переделку можно пускаться только в компании преданного тебе существа. Мало у кого из людей есть настоящие друзья среди зверей. Мы – не слишком дружелюбные твари, и они это чувствуют. Мне, впрочем, повезло, у меня есть Хуф, которого я вполне могу считать своим добрым приятелем. Но Хуф – маленькая собачка. Думаю, существо, которое получится из нас двоих, будет довольно беспомощным.

– А у меня есть Друппи, – обрадовался я. – Он большой, сильный и умный. И любит меня, вы же знаете!

– Любит – слабо сказано, он тебя обожает, – согласился Джуффин. – Да, тут нам повезло… Подожди-ка, сэр Макс, ты что, действительно собираешься попробовать?

– Наверное, собираюсь, – растерянно кивнул я. – Никак не могу поверить, что все это происходит на самом деле, все время пытаюсь проснуться, но поскольку проснуться мне не удается… Ладно, расскажите, что должно делать это «чудовище» потом?

– Махи говорил, что потом все очень просто, – неохотно сказал шеф. – Если Хумгат согласится принять чудовище, значит, половина дела сделана. Достаточно будет громко заявить о том, кого из мертвых скитальцев ты хочешь обнаружить, и тебя тут же поместят перед нужной дверью.

– Как это – «громко заявить»? – изумился я. – В Коридоре между Мирами совершенно невозможно говорить, это проверенный факт.

– Проверенный кем? Тобой? – ехидно осведомился Джуффин. – Ну так вот, поверь мне на слово: ты – не самая последняя инстанция. Будет надо – заговоришь как миленький, где угодно, в том числе и в Хумгате. А дальше – по обстоятельствам: сграбастываешь свою жертву, возвращаешься домой – как после обычного путешествия между Мирами, все танцуют… Правда, тут существует еще одна проблема. Чудовище, которым ты станешь, совсем не обязательно будет таким же разумным существом, как ты сам. И нет никаких гарантий, что оно будет помнить о своей цели, а не отправится в бессмысленное, но увлекательное путешествие сквозь бесконечность. Тут вся хитрость в том, чтобы сохранить память о себе после того, как станешь чем-то совсем иным. Махи говорил мне, что потерять себя в этот момент – самое страшное, что может случиться с человеком.

– Действительно страшно, – тихо сказал я.

– Ну, тут я тебе как раз могу помочь, – неожиданно улыбнулся Джуффин. – Поскольку без моей помощи ты не сможешь превратиться даже в комнатную туфлю, я буду рядом, когда превращение совершится. И прежде чем отпускать тебя в Хумгат, проверю, соображаешь ли ты хоть что-то. Если нет – быстренько верну все на место и поеду к Гуригу хлопотать о введении смертной казни. В крайнем случае придется его заворожить. Не хотелось бы, но придется. – Тут он с сомнением посмотрел на меня и внезапно помотал головой: – Нет, сэр Макс, ерундой мы с тобой занимаемся! Лучше уж я сразу заворожу Гурига. Даже интересно, что из этого получится. Никуда я тебя не пущу. Обойдешься без бессмертных подвигов.

– Думаете, я хочу становиться чудовищем и бегать в таком виде по Коридору между Мирами, разыскивая какого-то мертвого придурка? – сердито спросил я. – Мне так страшно, как еще никогда не было. А все-таки что-то заставляет меня сделать это. Я не могу объяснить, что. Такое чувство, что меня заколдовали и я вынужден повиноваться чужим приказам, даже самым нелепым. Но это не чужие приказы, Джуффин. Это – приказы моего собственного сердца. Пришло время сказать спасибо – вам и этому прекрасному Миру, который приютил сумасшедшего мечтателя по имени Макс и дал этому никчемному существу шанс начать все сначала. Мне есть за что благодарить Мир. А для этого придется совершить поступок. Просто говорить «спасибо» ежедневно, вместо утренней зарядки, – чрезвычайно соблазнительно, но слишком фальшиво. Никуда не годится, к сожалению.

– Но зачем тебе вообще кого-то благодарить? – удивился Джуффин.

– Чтобы потом не пришлось кусать локти, – улыбнулся я. А потом честно признался: – Не знаю зачем. Просто мне кажется, что так надо. По крайней мере, придется попробовать.

– Ну все, гасите свет, сэр Макс нашел очередное приключение на свою горемычную задницу! Тебя все время тянет в самое пекло, как магнитом, – проворчал шеф.

Но как бы Джуффин ни хмурился, я видел, что он старательно прячет в уголках губ торжествующую улыбку.

– Ну что ж, дело хозяйское, – заключил он. – Но если ты твердо намерен попробовать, нельзя терять ни минуты. Если горожане не угомонятся уже завтра утром, наши усилия могут оказаться бесполезными.

– Конечно, нельзя терять ни минуты, – согласился я. – Сейчас съезжу за Друппи, и будем превращаться в чудовище. – Меня передернуло от собственных слов, и я испуганно уточнил: – Скажите только, а вы потом точно сможете меня расколдовать? Я имею в виду – вернуть все на место? А то у меня рухнет личная жизнь.

– И не только личная жизнь. Твоя карьера тоже рухнет, – ехидно заметил Джуффин. – Никто не позволит мне держать на службе такого монстра!

Его злорадство почему-то меня успокоило. Я пулей пролетел через опустевший Зал Общей Работы и отправился в Мохнатый Дом за своим четвероногим любимцем.

Друппи пришел в восторг, когда понял, что я собираюсь покатать его в амобилере. Мне было немного стыдно смотреть в его счастливые круглые глаза. Я собирался втравить свою собаку в чудовищную авантюру, и у меня не было решительно никакой возможности получить его согласие. Мне казалось, что это нечестно, но что я мог поделать? Так уж все сложилось.

Тем не менее я решил, что все-таки должен рассказать Друппи о том, что нас ждет. В глубине души я всегда был уверен, что этот умник отлично понимает человеческую речь.

Я старался говорить коротко и по существу, словно мой собеседник – маленький ребенок, которому трудно ориентироваться в нагромождениях взрослых слов.

– Сейчас мы с тобой отправимся в гости к дяде Джуффину, – говорил я. – Ты с ним знаком, и он тебе нравится, правда? Ну вот. Он нас с тобой немножко заколдует. Но бояться не надо, это будет не страшно и не больно, а даже интересно. Просто новая интересная игра. А потом мы с тобой отправимся на прогулку – ты же любишь долгие прогулки, правда?

Друппи коротко, одобрительно тявкнул и лизнул меня в нос мокрым угольно-черным языком. Это чуть не привело к дорожно-транспортному происшествию, но, к счастью, у меня имеется некоторый опыт обращения и с амобилером, и с этой горой белоснежного меха, которая считается моей собакой, поэтому как-то обошлось.

– Ты безобразник, но я рад, что ты не боишься, – вздохнул я после того, как убедился, что толстенный ствол дерева вахари не стал последним впечатлением недолгой, но бурной жизни моего любимого амобилера. – Главное, чтобы ты мне доверял, милый. Тогда все будет хорошо.

Друппи легкомысленно замотал ушами, что в его системе символов соответствует вилянию хвостом. Я мог ему позавидовать: мой пес был совершенно счастлив и спокоен. Впрочем, это его нормальное состояние. «Может быть, он меня этому научит – если уж нам придется какое-то время сосуществовать в одном теле», – с надеждой подумал я.

Сэр Джуффин Халли ждал нас в коридоре Управления. Друппи немедленно полез к нему обниматься. Обычно авторитета господина Почтеннейшего Начальника хватает, чтобы держать эту любвеобильную зверюгу на почтительном расстоянии. Но сегодня пес чувствовал, что ему можно все, поэтому Джуффину пришлось претерпеть продолжительное ритуальное вылизывание.

– Надеюсь, ты не подцепишь у него эту привычку, парень, – ворчливо сказал он мне. – В противном случае один из нас уйдет в отставку, это я тебе обещаю.

– Всю жизнь мечтал облизать ваш длинный нос, а тут такой повод! – фыркнул я. – Удержаться невозможно.

– Ладно, пошли в подвал, красавчики. Сейчас я вам устрою веселую жизнь, – злорадно ухмыльнулся Джуффин.

Кажется, шеф окончательно расслабился. Выразить не могу, как меня это радовало. В течение сегодняшнего дня я слишком часто видел его серьезным и озабоченным, и это пугало меня больше, чем обещанный конец света. Даже больше, чем предстоящее мне превращение, которого я боялся настолько, что даже думать о нем не мог.

Хвала Магистрам, мы очень долго спускались вниз по узкой каменной лестнице. Так долго, что я начал было надеяться, что это продлится вечно. Не самый увлекательный способ прожить остаток дней своих, зато ужасающий момент, когда сэр Джуффин возьмется за ручку двери, ведущей в какую-нибудь из его многочисленных тайных каморок, никогда не наступит.

Как же, размечтался. Эта грешная лестница все-таки закончилась, как заканчивается любая, даже самая долгая жизнь.

– Мы пришли, – голос шефа звучал вполне сочувственно. В полном соответствии с моими мрачными предчувствиями он опустил ладонь на дверную ручку, изукрашенную полустертой резьбой, и распахнул дверь, пропуская нас в маленькую темную комнатку с низким потолком. Друппи первым ворвался в помещение, деловито исследовал все его углы и вернулся к нам, всем своим видом выражая снисходительное одобрение.

– Ага, пришли, – вяло откликнулся я. – Только давайте скорее, ладно? А то я передумаю.

– Уже поздно, Макс, – мягко сказал Джуффин. – Раньше надо было паниковать. А теперь – все, караван уже ушел, как любил говаривать смешной изамонский приятель сэра Мелифаро.

– Да какой он приятель, – машинально огрызнулся я, а потом почувствовал, что оба моих сердца превратились в маленькие комочки стремительно тающего льда. – Как это – поздно? – помертвевшими губами спросил я. – Разве я… мы… Разве мы уже превратились?

– Еще нет, но пока мы спускались по лестнице, я наложил на вас чары, – невозмутимо объяснил Джуффин. – Это было проще всего сделать, пока ты думал, что еще ничего не происходит.

– А почему я ничего не заметил?

У меня была слабая надежда, что шеф меня разыгрывает – из бескорыстного ехидства или же в педагогических целях, какая, к черту, разница.

– А ты думал, что я буду выкрикивать древние заклинания, пока стены не рухнут? Или разденусь догола и спляшу какой-нибудь диковинный танец, а потом отрежу вам головы и поменяю их местами? Ты что, первый день меня знаешь? Я же, в сущности, неотесанный кеттарийский паренек, а не какой-нибудь столичный гений, вроде твоего дружка Лойсо Пондохвы. Я привык делать свое дело потихоньку, без лишнего шума. Потому и жив до сих пор, между прочим… Так что не трать силы на спор со мной. И потом, ты же сам просил сделать все быстро – вот и получай! Дело сделано, теперь осталось только сидеть и ждать. И не вздумай сожалеть о принятом решении, мальчик. В большинстве случаев это просто глупо, но сейчас – смертельно опасно, поверь мне на слово.

– Ладно, я попробую не жалеть, – тихо сказал я и сам не узнал свой голос. Может быть, я слишком мнителен, но мне показалось, что он стал хриплым и каким-то… да, вот именно, лающим!

Друппи сразу почувствовал перемену в моем настроении. Он дружелюбно лизнул меня в нос и уткнулся мордой в мои колени. Я опустился на пол и обнял своего храброго пса. До сих пор я относился к нему с известной снисходительностью, которая всегда проявляется в отношениях между людьми и животными. Даже когда я говорил с ним вслух, это был, в лучшем случае, диалог взрослого с очень маленьким ребенком. Но сейчас я без тени сомнения знал, что мой пес отлично понимает все, что происходит, – может быть, лучше, чем я сам. Да еще и пытается меня ободрить и утешить, святая душа.

– Отвлекайте меня от мрачных мыслей, ладно? – попросил я Джуффина. – Расскажите что-нибудь смешное. Вы же знаете, мне много не надо, я автоматически успокаиваюсь, если прополоскать меня в потоке связной человеческой речи.

– Ну, не так уж ты перепугался, если еще способен выдавать такие громоздкие словесные конструкции, – рассмеялся Джуффин, усаживаясь напротив.

– Дурная привычка, – вяло откликнулся я. – Нет, правда, расскажите что-нибудь. Мне нужно отвлечься от этого ужаса.

– Тебе нужно не отвлечься, а сосредоточиться, – строго сказал Джуффин. – И твоему приятелю Друппи, между прочим, тоже. Впрочем, в отличие от тебя, он вряд ли нуждается в моих инструкциях. Все, мальчик, время кокетства с чудесами закончилось. Ты сделал свой выбор – безумный, но мужественный, и теперь тебе придется или вести себя соответственно, или погибнуть.

– Не хочу я погибать, – сердито сказал я. И жалобным, срывающимся на поскуливание голосом добавил: – Так нечестно, Джуффин!

– Жизнь вообще нечестная штука, – сочувственно ухмыльнулся он. – Соберись, сосредоточься, счастливчик! Все будет отлично, я тебя знаю гораздо лучше, чем ты сам. Ты хотел поговорить? Вот и славно. Давай поговорим, только о деле. Через несколько минут тебя накроет первая волна перемен. Если справишься с ней, справишься и со всем остальным. Это не так уж сложно. Тебе нужно постоянно рассказывать себе, кто ты такой и зачем предпринимаешь это путешествие. Можешь говорить это вслух, можешь твердить про себя – как тебе удобнее. Насколько я успел тебя изучить, мне кажется, что вслух – более эффективно. Учти, твое новое мышление будет очень простым и конкретным. Поэтому постарайся упаковать информацию в короткие и четкие формулировки – словно говоришь со своей собакой. Впрочем, в каком-то смысле именно так оно и есть.

– Ладно, упакую. Было бы что упаковывать, – согласился я.

Меня вдруг охватило удивительное равнодушие ко всему, и в первую очередь к собственной судьбе. Вообще-то, совершенно на меня не похоже. Впрочем, это почти блаженное состояние не напоминало тупое оцепенение обреченного. По крайней мере, соображать оно не мешало, даже наоборот. Друппи заворочался, умостил поудобнее свою лохматую голову у меня на коленях и снова замер – тоже приготовился слушать. Джуффин одобрительно покивал и продолжил:

– Самое главное. Запомни: ты – Тайный сыщик.

– Какая неожиданность, – ядовито откликнулся я. – Спасибо, что наконец-то открыли мне эту страшную тайну, сэр!

– Это ты сейчас такой умный, – насмешливо сказал Джуффин. И очень строго добавил: – Соберись, пожалуйста. У нас не осталось времени на развлечения. Тебе совершенно необходимо вдолбить в свою гениальную голову эту немудреную истину. Ты – Тайный сыщик, который отправляется в Хумгат, чтобы арестовать преступника по имени Йонги Мелихаис, и это единственное, о чем тебе ни в коем случае нельзя забывать. Впрочем, сойдет любая формулировка: Тайный сыщик, полицейский, федеральный агент – да хоть коп, лишь бы ты понимал, что это значит.

Я невольно хихикнул, хотя всего несколько секунд назад мне казалось, что веселиться я уже не буду – никогда в жизни.

– Коп? Федеральный агент? Где вы нахватались таких словечек, сэр?

– Где, где. В этом прекрасном Мире, хвала Магистрам, есть всего одно место, где можно столь основательно испортить свою речь. Седьмой дом по улице Старых Монеток и твое грешное кино, будь оно неладно. Вот о чем я всплакну через тысячу лет, если этот замечательный Мир все-таки рухнет.

– Не отвлекайтесь, ладно? – Я вдруг стал смертельно серьезным. Испугался, что у меня не хватит времени дослушать его до конца.

– Сам виноват, нечего было меня перебивать… Так вот, ты – коп. Ты идешь в неизвестность не для того, чтобы наслаждаться ее головокружительным разнообразием и дармовым могуществом, а с простой и понятной целью: арестовать преступника и доставить его в Дом у Моста. Это все.

– Но что именно я должен для этого делать? – спросил я. – Существует какой-нибудь порядок действий, которые я должен выполнить?

– Не думаю, – безмятежно сказал Джуффин. – Вряд ли тут нужен какой-то ритуал. Главное – помнить, зачем ты отправился в Хумгат, и хотеть – я имею в виду искренне хотеть! – найти там Йонги. Это называется азарт охотника.

– Стоп, – хрипло сказал я. – Кажется, мир уже уплывает от меня. Приглядывайте за мной… за нами, ладно?

Если Джуффин что-то мне и ответил, я не услышал его слов, потому что меня уже накрыла эта самая «первая волна перемен».

Джуффин верно говорил, сейчас, когда моя память кое-как справляется с почти непосильной задачей восстановить сумбурные события этой воистину бесконечной ночи, я не нахожу лучшего сравнения, чем слово «волна».

Когда-то давно я полез купаться в сильный шторм. До сих пор помню, как поразило меня превращение самой обыкновенной мокрой соленой воды в беснующуюся стихию, чья сокрушительная сила сбила с ног глупого человечка, совершенно не считаясь с его мнением о собственных возможностях. Теперь со мной происходило нечто в таком же роде, только на сей раз взбесилась не вода, а вещество, из которого состоял и мир, где я привык обитать, и я сам заодно.

Последним понятным, «человеческим» ощущением, которое я испытал перед тем, как эта тяжелая горячая волна утащила меня в неизвестность, было прикосновение жесткой шерсти Друппи к моей руке. Мне показалось, что он ищет у меня защиты, бедняга.

А потом все, что до сих пор казалось мне реальностью, рухнуло, но крошечная частичка меня устояла перед этой бурей. Она помнила немудреную инструкцию сэра Джуффина и была твердо намерена выполнить его напутствия.

«Я – Тайный сыщик, и мне нужно арестовать Йонги Мелихаиса, – истошно орало это упрямое существо. – Я – Тайный сыщик, и мне нужно арестовать Йонги Мелихаиса. Мне нужно арестовать Йонги Мелихаиса, потому что я – Тайный сыщик».

Тьма расступилась – очевидно перепуганная моими идиотскими воплями. Я снова обнаружил себя в полутемной комнате с низким потолком. Сейчас она показалась мне очень просторной и совершенно отвратительной. Не то чтобы у меня были какие-то конкретные претензии к этому помещению, но мне и не требовалось ничего формулировать. У меня почти не осталось мыслей, зато я был переполнен очень ясными и четкими ощущениями, которые позволяли мне судить об окружающем мире быстро, ясно и безапелляционно. Я просто знал, что есть что, и это не подлежало обсуждению с самим собой, как это принято у людей.

А потом я увидел Джуффина и сразу узнал в нем знакомого, хотя он выглядел как-то не так – я никак не мог сообразить, в чем, собственно, состоит разница. Его лицо все время менялось, как это бывает с видениями в бредовом сне тяжело больного человека. Меня немного раздражало это непостоянство, но в целом Джуффин мне понравился. Мои ощущения твердили, что ему можно доверять, а в глазах того существа, которым я стал, это была отличная рекомендация.

– Молодец, Макс, все идет очень хорошо. Ты ведь понимаешь мою речь, верно? Постарайся мне ответить, если можешь.

Джуффин говорил со мной тихо и ласково, как с больным ребенком или неприрученным хищником. Я чувствовал, что он старается быть очень осторожным. Мне захотелось успокоить этого человека – не потому, что меня волновало его мнение обо мне, просто его напряжение мешало мне сосредоточиться. Поэтому я заставил себя говорить. Это оказалось очень трудно: мой новый рот не был приспособлен к человеческому языку, а о такой удобной штуке, как Безмолвная речь, я тогда почему-то забыл напрочь, словно бы никогда не жил в Ехо, где такой способ общения почти столь же популярен, как обыкновенная болтовня вслух. Так что мне пришлось извлекать членораздельные звуки откуда-то из горла, помогая себе мышцами живота. Это оказалось вполне возможно, но чертовски утомительно.

– Я понимаю, – медленно произнес я. – И я помню, что надо сделать. Я – Тайный сыщик. Мне надо уйти в Хумгат и арестовать Йонги Мелихаиса. Я хочу это сделать.

– Я могу тебе помочь, если нужно, – радушно предложил Джуффин.

– Не нужно.

Я ни на секунду не задумался над предложением Джуффина. Просто я уже откуда-то знал, как все должно быть. Вел себя в соответствии с неким таинственным сценарием, среди создателей которого не значились имена таких прославленных тружеников, как Ум, Логика и Здравый Смысл.

– Я уйду сам, – пообещал я. – Но не отсюда. Это плохое место. У меня есть свое место.

– На улице Старых Монеток?

Признаться, в тот момент слова Джуффина были для меня сущей абракадаброй. Название «улица Старых Монеток» не означало ничего. Тем не менее я сразу понял, что он знает, о каком месте я говорю. И еще я понял, что мой друг беспокоится. Впрочем, беспокойство было слабым, почти неощутимым, да и оно вскоре исчезло. Тогда я понятия не имел, что именно его встревожило, и только потом, задним числом, смог оценить железную выдержку шефа. Если бы я выяснил, что мне предстоит транспортировать с места на место такое неуправляемое страшилище, я бы, пожалуй, просто хлопнулся в обморок – и делайте со мной что хотите. Но Джуффин держался молодцом.

– Ладно, как скажешь, – невозмутимо кивнул он. – Сейчас только ты можешь решать, что и как следует делать. Что ж, пошли.

Я все еще был двуногим прямоходящим – это совершенно точно. Поэтому трудностей с передвижением у меня не возникло. Другое дело, что мне быстро надоело подниматься по лестнице. Я не ощущал усталости – какое там, думаю, я смог бы преодолеть несколько дюжин таких же лестниц и мое дыхание осталось бы ровным, как у спящего. Но мне стало скучно переставлять ноги со ступеньки на ступеньку.

Поэтому я слегка оттолкнулся от земли и совершил нечто, отдаленно напоминающее прыжок. Впрочем, гораздо больше это походило на поездку в невидимом лифте: что-то вытянуло меня наверх, так что мне почти не пришлось задействовать для этого прыжка силу своих мускулов. Полет доставил мне такое интенсивное физическое удовольствие, что я тут же отправился обратно вниз. Этот опыт почему-то понравился мне немного меньше, к тому же перед моим взором возникло недовольное лицо Джуффина. Я сразу понял, что он на меня почему-то сердится.

– Что плохо? – лаконично осведомился я.

Надо отдать должное моему новому состоянию: мне было глубоко наплевать на то, как он ко мне относится, я не испытывал никаких психологических проблем в связи с переменами в настроении шефа. Просто оно немного мешало мне снова взлететь наверх, и я решил устранить эту преграду.

– Плохо, что ты тратишь свою силу на ерунду. Я понимаю, что тебе сейчас очень трудно вести себя разумно и осторожно, но придется – если ты хочешь выжить.

Джуффин по-прежнему говорил со мной хорошо поставленным вкрадчивым голосом великого педагога или гениального дрессировщика. Надо отдать ему должное, эта манера говорить действительно производила самое благоприятное впечатление на существо, которым я стал.

– Твое путешествие еще не началось, – продолжил он. – Настоящее приключение ждет тебя в Хумгате. Ты сам решил, что отправишься туда из своего любимого места. Поэтому потерпи немного, пока мы туда не добрались. Держи себя в руках, ладно?

– Ладно. Только я хочу быстро, – потребовал я.

– Хорошо, быстро так быстро, – невозмутимо согласился Джуффин.

Он не стал вытворять никаких чудес с мгновенным перемещением в пространстве, а просто побежал наверх, перепрыгивая через несколько ступенек и почти не касаясь ногами земли, с удивительной, невероятной, совершенно невозможной для живого организма скоростью. Я бросился вслед за ним и, совершив несколько длинных прыжков, понял, что такой стремительный бег доставляет мне почти столь же острое удовольствие, как давешний полет.

– Хорошо, – коротко сказал я, когда мы остановились. – Давай дальше!

– Сейчас, – мягко согласился Джуффин. – Но сначала скажи мне: ты помнишь, кто ты и что должен сделать?

– Я – федеральный агент, и мне нужно задержать преступника по имени Йонги Мелихаис, – скороговоркой отбарабанил я.

– Хорошо, молодец, – улыбнулся он. – Но это еще не все, правда? Ты помнишь, кем был прежде?

Его слова причинили мне какое-то мучительное, почти физическое неудобство. В глубине меня зашевелились смутные воспоминания, они грозили разрушить мою новообретенную целостность, ощущать которую было неописуемо приятно. Я был готов разозлиться, но почему-то не мог злиться на Джуффина.

– Я не хочу, – недовольно сказал я. – Это потом. Сначала прогулка. Мне надо арестовать преступника по имени Йонги Мелихаис и привести его сюда. Я это помню – чего тебе еще?

– Вполне достаточно, – вздохнул он. – Я только хотел напомнить тебе, что нам предстоит идти через Дом у Моста, а потом – по улице. На пути нам могут встретиться люди. Некоторые из них могут повести себя так, что тебе это не понравится. Постарайся не причинять им вред, ладно? Помни: ничего не имеет значения, кроме предстоящего тебе путешествия.

– Я не буду охотиться. Я не люблю есть людей, – лаконично сообщил я.

Звуки его смеха показались мне удивительно неприятными. Они словно бы царапали воздух вокруг моей головы, нежный и чувствительный к любому прикосновению, как кожа на пятках. Но я не рассердился. Я знал, что он ненамеренно причиняет мне это неудобство. А объясняться было слишком трудно.

– Ну, если так, пошли, – наконец сказал Джуффин.

Коридор Управления Полного Порядка мне очень понравился. Он был полон дразнящих человеческих запахов и смутных воспоминаний о чем-то хорошем, что много раз случалось со мною в этих стенах. Я не стал уточнять, что именно здесь происходило, мне было вполне достаточно общего ощущения чего-то теплого и уютного. Правда, бродили здесь и другие воспоминания: о чужих страхах, боли, ненависти и смерти, но меня они даже приятно возбуждали.

– Здесь много убивали, – сообщил я Джуффину.

Существо, которым я стал, решило сделать подарок своему другу – поделиться только что приобретенным знанием. По его представлениям, это было круто.

– Еще бы, – согласился Джуффин. – Иди сюда, попробуем выйти через потайную дверь. Если очень повезет, никого не встретим… Ох, дырку над тобой в небе, парень, как же ты не вовремя!

Эта фраза предназначалась не мне, а ярко-алому силуэту, возникшему перед нами. Его цвет вызвал у меня легкое раздражение, но потом я узнал его и сразу успокоился. Какая-то часть меня помнила, что этот человек – друг, хотя сейчас он вел себя не так, как положено друзьям. Он неподвижно замер на месте и не говорил ни слова, но от него исходили такие мощные волны тревоги и беспокойства, что мне захотелось зарычать. Несколько угрожающих хриплых звуков вырвались из моего горла, но потом я заставил себя замолчать. Для этого мне пришлось лечь на землю, прикрыв голову руками. Этого нехитрого маневра оказалось вполне достаточно, чтобы чужое беспокойство перестало причинять мне неудобство. Более того, в этой позе я почувствовал себя настолько хорошо, что мне захотелось полежать так подольше.

Откуда-то издалека до меня донеслась торопливая, сбивчивая речь. Я так и не разобрал, о чем говорит этот человек, только одно слово: «Макс» – заставило меня сладко вздрогнуть. Оно имело ко мне какое-то отношение, и я пришел в восторг от этого сочетания звуков. А несколько секунд спустя я услышал голос Джуффина и даже смог разобрать все слова, до единого.

– Потом, сэр Мелифаро, все потом. А сейчас брысь отсюда! Все будет хорошо, обещаю.

Я не понимал, что все это значит, но чувствовал, что Джуффин все делает правильно. Мне было приятно иметь такого мудрого друга. От восторга хотелось петь или просто уткнуться головой в его сапоги, но я заставил себя лежать неподвижно. Знал откуда-то, что так надо.

Наконец я почувствовал, что мы снова остались одни, и поднялся с пола – одним легким порывистым движением. Джуффин смотрел на меня с улыбкой. В его настроении можно было купаться, как в океане: оно было доброжелательным, спокойным, теплым и в то же время прохладным, как озерная вода в летний полдень.

– Ты похож на воду, – тут же сообщил ему я.

– Правда? – с искренним интересом переспросил он. – Интересно, с чего бы?.. Ладно уж, пошли, путь свободен. А ты – молодец. Быстро нашел способ успокоиться. Да уж, когда ты начал рычать на беднягу Мелифаро, я подумал, что все, хана. И он, между прочим, тоже так подумал.

– Он друг, но он мешал. Убить нельзя, терпеть – трудно, – коротко объяснил я.

– Хорошо сказано, – усмехнулся Джуффин. – А теперь идем.

На улице у нас возникла небольшая заминка: я наотрез отказался залезать в амобилер. Почему-то мне очень не нравились эти странные сооружения на колесах, и переубедить меня оказалось невозможно.

– Хочу бежать! – упрямо заявил я.

– Ладно, как скажешь, – согласился Джуффин. – Кто бы мог подумать, это же твоя любимая игрушка! Да и Друппи тоже всегда любил кататься.

Я так и не понял, о чем он говорит, нетерпеливо мотнул головой и длинными скользящими прыжками бросился бежать по улице Медных Горшков. Не то чтобы я помнил адрес, но я знал, куда мне нужно попасть.

Джуффин перебросил через руку длинные полы своего серебристого лоохи и припустил за мной. Надо отдать должное шефу, он не отставал от меня ни на шаг, а это, я полагаю, было непросто.

Мы бежали по узким улицам Старого города – теперь я примерно представляю, как это могло выглядеть со стороны, и хвала Магистрам, что в эту ночь жители Ехо вовсю куролесили с Запретной магией! В противном случае знахарям пришлось бы как следует поработать, приводя в чувство нескольких одиноких прохожих, встретившихся на нашем пути. К счастью, именно сегодня они были готовы к любому зрелищу.

Впрочем, тогда я не обратил на них внимания. Слова Джуффина о том, что главное – это совершить путешествие, не отвлекаясь на пустяки, прочно засели в моей голове.

Наконец мы прибыли на место.

Существу, в которое я превратился, дом на улице Старых Монеток понравился ничуть не меньше, чем старому доброму Максу.

– Мое место! – удовлетворенно сообщил я Джуффину, переступая порог своей старой квартиры.

– Твое, чье ж еще, – согласился он. – Ну что, пришла пора отправляться в путь? Главное – не забудь…

– Я помню. Я – полицейский, я должен арестовать Йонги Мелихаиса и привести его к тебе, – откликнулся я.

Мне уже основательно надоели разговоры. Хотелось действовать. Это не было осознанным желанием, а ощущалось как не слишком болезненный, но раздражающий зуд во всем теле.

– Главное – не забудь, что ты должен вернуться не позже чем на рассвете, – напутствовал меня Джуффин. – Если ты опоздаешь, этот Мир погибнет. Да ты и сам вряд ли останешься в живых. Мое заклинание будет действовать не так уж долго, а когда чары рассеются, ты – вы оба! – станете самыми беспомощными существами во Вселенной. Поэтому ты должен спешить.

Я не очень хорошо понимал его речь. Слишком много слов, слишком быстрый темп! Но я безошибочно ощутил перемену в его настроении. Теперь Джуффин говорил со мной властно, как будто был моим хозяином, а я – его слугой. Он грозил мне смертью, в которую мне сейчас было чертовски трудно поверить. Мне это не слишком нравилось, но я откуда-то знал, что этот человек может говорить со мной как пожелает, потому что… А вот почему – этого я не знал. Да и не было мне никакого дела до причин и следствий. Мое новое мышление не было приспособлено к искусственной человеческой логике.

– Я вернусь быстро, – коротко пообещал я. – Я тоже хочу, чтобы все было быстро.

– Вот и славно. Обычно тот, кто отправляется в странствие через Коридор между Мирами, не властен над капризами тамошнего времени, но уж ты-то сумеешь потребовать свое.

Джуффин замолчал. Я понял, что слов больше не будет, потому что все необходимое уже сказано, и отправился наверх. Боковым зрением я заметил свое отражение в зеркале в гостиной. Мне понравилось собственное мускулистое тело и мохнатая морда зверя. В этом облике присутствовала сила, переполнявшая существо, которым я стал.

Моя первая личная Дверь в Коридор между Мирами находится в моей бывшей спальне. Обычно мне требуется там заснуть, чтобы попасть в это невероятное место, но сегодня я твердо знал, что засыпать не понадобится. Достаточно просто войти.

Я не удержался от искушения и преодолел лестницу, ведущую в спальню, одним длинным прыжком, а приземлившись, тихо зарычал от наслаждения. А потом распахнул дверь, за порогом которой была не спальня, а абсолютная пустота Хумгата – непроницаемо темная и сияющая одновременно.

Меня переполнило экстатическое чувство восхищения этой бесконечностью. Опьяненный ее близостью, я окончательно перестал соображать, кто я такой и что со мной происходит.

Сейчас я понимаю, что висел на волоске. Еще немного, и веселое слабоумное существо, которым я стал, растворилось бы в этой бесконечности, как кусок сахара в огромной кружке с горячим черным кофе. Но потом сработал некий часовой механизм, я даже явственно услышал тихий сухой щелчок и сразу вспомнил, что должен… Должен что-то вспомнить. Вспомнить что-то, да. Но вот что именно?

Потом откуда-то из темноты пришли бессмысленные, но четкие фразы: «Я – Тайный сыщик», «Я – федеральный агент», «Я – полицейский», «Я – коп». Я ухватился за слово «коп»: оно было таким же непонятным, как прочие, но самым коротким.

«Что такое «коп»?» – спросил я сам себя, не слишком рассчитывая получить ответ. Думаю, тут просто сказалась моя дурацкая привычка говорить с самим собой. Но на сей раз она оказалась чертовски полезной. Через мгновение из тинистых глубин ассоциативной памяти медленно выплыл образ большого грубого человека с пистолетом, приставленным к голове другого человека, тоже грубого, но не такого большого и гораздо более беспомощного.

– Точно! – Я так обрадовался, что заговорил вслух, хотя до сих пор был уверен, что мне не нравится произносить слова. – Я – коп с большим пистолетом и должен арестовать преступника по имени Йонги Мелихаис, а для этого я должен оказаться у его дверей. Я хочу найти Йонги Мелихаиса!

Все оказалось просто – проще не бывает. Бесконечность, окружающая меня, еще какое-то время оставалась бесконечностью, но ее качество понемногу менялось. Коридор между Мирами все больше походил на некое «что-то», какое-то более-менее сформированное пространство. А потом я понял, что стою перед самой настоящей дверью.

Впрочем, поначалу она была похожа на вход в пещеру, зияющий провал, задрапированный плотным черным шелком темноты. А мгновение спустя передо мной была тяжелая металлическая дверь. Потом она превратилась в гигантскую форточку, хлопающую на ветру, а потом – в хлипкую дверцу пляжной раздевалки. Изображения менялись с угрожающей скоростью, но, к счастью, мне не было никакого дела, как выглядит эта треклятая дверь. У меня была проблема посерьезнее: волна перемен, захлестнувших пространство, задела и меня, так что теперь я снова мучительно вспоминал, зачем сюда пришел и что мне следует сделать.

Наконец я кое-как вспомнил и с криком: «Я – робот-полицейский!» – вломился в эту грешную дверь, даже не обратив внимания, как именно она выглядела в это мгновение.

Зрелище, которое ожидало меня за дверью, не вызвало никакого удивления у нечеловечески мудрого и в то же время невероятно простодушного существа, чьими глазами я смотрел на окружающий мир. Удивлялся я уже задним числом, гораздо позже, когда волнения остались позади, а моя память начала нерешительно подклеивать к невнятной общей картине случившегося некоторые экзотические подробности моего невероятного странствия.

Какая-то часть пространства была похожа на огромную, роскошно обставленную комнату с большим бассейном в центре. На краю бассейна сидел пожилой человек в ярко-голубом банном халате – крупный, но не столько толстый, сколько ширококостный. У него было обаятельное лицо карточного шулера, обрамленное аккуратной белоснежной бородкой.

Кроме него там были еще двое мужчин. Один из них делал педикюр на левой ноге купальщика, другой занимался правой. Очаровательная подробность, которая скрасила мою жизнь уже гораздо позже: первый оказался точной копией Великого Магистра Нуфлина Мони Маха, а второй – двойником моего великолепного шефа, сэра Джуффина Халли.

Впрочем, тогда я не стал тратить время на то, чтобы поздороваться с этими достойными господами и спросить, как они дошли до жизни такой. Чутье сразу подсказало мне, что эти двое – такая же иллюзия, как сама комната и бассейн. «Настоящим» здесь был только бородатый толстяк в халате – правда, его халат был таким же бесполезным миражом, как и прочие прибамбасы.

Удивительное дело, все, на чем задерживался мой взгляд, тут же исчезало, так что через несколько секунд реальность, в которой так уютно устроился Йонги Мелихаис, стала дырявой, как кружева, сплетенные неумелой ученической рукой. У стариков, согнувшихся над ногами своего повелителя, не стало голов и рук – я слишком долго всматривался в их лица, а потом с непосредственной заинтересованностью ребенка разглядывал их работящие конечности, пытаясь определить, чем они занимаются. Ну и загляделся.

Йонги Мелихаис поднял тяжелые веки, наконец заметил меня и тихо взвыл от страха, а потом неподвижно замер, не в силах пошевелиться. Я ясно видел обуявший его ужас. Это было нечто совершенно материальное, вещественное – клейкая плотная субстанция, похожая на молочное желе. Существо, которым я был, сочло эту массу весьма привлекательной и уместной, чем-то вроде шапки взбитых сливок над чашечкой кофе. Очевидно, мне просто нравилось внушать страх.

– Именем закона вы арестованы, – сипло пролаял я. – Вы имеете право хранить молчание…

Я не помнил, что надо сказать дальше, какое магическое заклинание читают полицейские над своими несчастными жертвами.

– Вы имеете право хранить молчание, – повторил я, как старая пластинка.

Именно в этом месте произошел некий загадочный сбой программы, и меня понесло. В моей голове, обезумевшей от дивного аромата чужого страха, одна за другой всплывали дурацкие бессмысленные фразы, которые я тут же с наслаждением выплевывал в искаженное ужасом лицо своей жертвы:

– Ты знаешь, дорогуша, кроваво-черные воды зла кишат пурпурными скатами! Бластеры к бою! Бриолиньте скальпы, мои голозадые ирокезы! С вас тридцать семь долларов сорок девять центов. Лед тронулся! Буэнос диас, амиго! Дорогая, посмотри, какая лунная ночь. Дырку в небе над твоим домом! Говорят, гейши императора уже начали засолку цветов сакуры в опустевших садах Киото. Упал, отжался!

Бедняга Йонги окончательно перестал понимать, что происходит. Его страх смешивался с растерянностью, сгущался и оседал на пол крупными пушистыми хлопьями. Это белесое месиво скрыло босые ступни Йонги, словно они утонули в снежных сугробах. Его замешательство доставляло мне ощутимое физическое удовольствие, как, впрочем, и мои собственные идиотские вопли. Плохо было другое: я никак не мог сообразить, что нужно делать дальше.

Йонги наконец пошевелился. Не думаю, что он действительно рассчитывал от меня удрать – просто инстинктивно дернулся, как дернулся бы на его месте и я сам в отчаянной, но обреченной на неудачу попытке к бегству. Я оборвал свой бредовый монолог, грозивший стать бесконечным, и одним прыжком настиг его. Схватил за руку и сразу понял, что это – именно то, что нужно. Мне было достаточно взять его за руку, чтобы увести отсюда. А ведь это я и должен был сделать: увести его отсюда и отдать Джуффину, который послал меня на охоту.

Впрочем, тогда я ни о чем таком не думал, а просто увидел, как увожу свою добычу отсюда за руку и отдаю Джуффину, а он с аппетитом вонзает в его горло свои острые зубы – эпизод, дорисованный примитивным, но буйным воображением зверя. В этот момент я понял еще кое-что: передо мной была пища, огромный кусок самой лучшей, самой подходящей для меня пищи. Оказывается, такие твари, как я, питаются существами, сотканными из той же материи, что и дух мертвого Йонги Мелихаиса. Открытие несказанно меня обрадовало, и я собрался было насладиться этой восхитительной трапезой.

Сам не знаю, что меня остановило. Во всяком случае, не чувство долга, поскольку такого рода вещи были мне совершенно неведомы. Просто что-то сказало мне «нельзя». Это самое «нельзя» было похоже на комок в горле, я даже закашлялся, сотрясая пространство громкими скрежещущими звуками.

– Ладно, я не буду тебя есть. Я тебя арестовал, теперь надо возвращаться, – наконец сообщил я бедняге.

Развернулся на сто восемьдесят градусов и пошел неведомо куда – лишь бы идти, – увлекая за собой свою добычу. Йонги Мелихаис совершенно не сопротивлялся, хотя я просто держал его за руку. Кажется, мое прикосновение полностью его парализовало.

Я искренне хотел вернуться туда, где ждал меня Джуффин, но это почему-то не происходило. В какой-то момент у меня в голове воцарилось некое подобие порядка, и я понял, что фраза «надо возвращаться» была неправильной, ей не хватало конкретности. Я не назвал место назначения и не объявил, что я этого хочу.

– Я хочу вернуться к Джуффину! – объявил я.

Еще одно воспоминание: «Главное – не забудь, что ты должен вернуться не позже чем на рассвете», – толкнуло меня в живот так, что я на мгновение остановился и поспешно выпалил:

– Я хочу вернуться быстро! Очень быстро! До рассвета!

Это сработало. Почти сразу же я увидел перед собой лицо Джуффина, изумленное и счастливое. Это я уже потом понял, что оно было именно изумленное и счастливое, а не какое-то другое, а тогда просто почувствовал его настроение, и это доставило мне ни с чем не сравнимое удовольствие.

– Я привел тебе Йонги, – гордо сказал я. – Не стал есть его сам, а привел тебе.

– Так мило с твоей стороны, – рассмеялся Джуффин.

Его смех оказал на меня совершенно сокрушительное воздействие. Я почувствовал, что рассыпаюсь на части, но мне было плевать, я ничего не боялся, хотя абсолютно точно знал, что все закончилось.

Последнее, что я услышал, – это насмешливый голос шефа. Он говорил: «Хорошо, что я соединил тебя с прирученной собакой, а не с какой-нибудь дикой лисицей, которая сожрала бы свою добычу под первым попавшимся кустом».

– Там не было никаких кустов.

Я огляделся по сторонам, чтобы понять, кому принадлежит этот незнакомый голос, а потом понял, что фразу про кусты сказал я сам, и удивился – с чего бы это? При чем тут кусты?

– Приятно видеть тебя, сэр Макс, – улыбнулся Джуффин. – Добро пожаловать домой! Я соскучился по твоей замечательной физиономии. Передать тебе не могу, насколько она мне нравится – по сравнению с тем, как ты только что выглядел.

– А как я только что выглядел? – удивленно спросил я.

У меня было смутное ощущение, что какая-то, вне всяких сомнений, очень важная и интересная, часть моей собственной жизни прошла без моего участия.

– Ты ничего не помнишь? – озабоченно спросил шеф, присаживаясь на корточки рядом со мной. – А где в таком случае не было кустов? Ты только что сам это сказал.

– В Коридоре между Мирами, – почти машинально ответил я и встревоженно уставился на Джуффина: – Слушайте, я совершенно уверен, что шлялся через Хумгат, но какого черта я там потерял?.. Это ваши штучки?

– Да нет, не мои, скорее уж матери-природы. Ничего, еще вспомнишь, – сочувственно улыбнулся он. – Сейчас немного отдышишься, соберешься с мыслями и вспомнишь. Иногда превращения творят с памятью странные вещи.

– Так были еще и превращения, – нахмурился я. – Слушайте, а ведь точно! Вы же грозились превратить меня в какое-то чудовище. Меня и мою любимую собаку. Так что, все уже случилось?

Прохладная волна воспоминаний уже была готова обрушиться на мою голову, но меня отвлек жалобный визг. Я обернулся и увидел Друппи. Пес лежал на полу и энергично мотал головой, как ныряльщик, только что оказавшийся на поверхности. Встретившись со мной взглядом, он расслабился и даже пару раз взмахнул ушами – на большее у него явно не было сил.

– Все в порядке, мой хороший, – ласково сказал я и сам удивился охватившим меня чувствам. Там было очень много нежности, и неправдоподобно глубокое сопереживание, и еще почему-то – благодарность. Даже странно – я всегда хорошо относился к своему псу, но никогда не считал его самым близким существом во Вселенной. Тут у Друппи имелись серьезные конкуренты.

– Я начинаю припоминать, – я взволнованно посмотрел на Джуффина. – Мы ходили туда вдвоем с Друппи, за мертвым Йонги. Слушайте, у меня такое чувство, что мы его привели. Где он?

– Здесь, где же еще. Ты привел Йонги за ручку и гордо сообщил, что мог бы сам его сожрать, но решил со мною поделиться. Сам понимаешь, это признание умилило меня до глубины души, и я твердо решил при случае непременно отплатить тебе тем же.

– А где он?

– Вот здесь! – Джуффин торжественно потряс кулаком перед моим носом. Он был похож на ребенка, поймавшего какое-то редкостное, но вполне безобидное, не кусачее насекомое. – Сейчас я над ним немного поколдую, и Йонги станет вполне материальным. Не как мы с тобой, конечно, но узнать его будет легче легкого. Что, собственно говоря, и требуется.

Тут я вспомнил еще кое-что и недоверчиво покосился на шефа.

– Слушайте, вы же мне говорили, что Мир вот-вот рухнет. Это остается в силе? Что-то у вас подозрительно хорошее настроение.

– Хорошее, – кивнул он. – Потому что все наконец-то идет как нужно. Ты вернулся, целый и вполне вменяемый, что, в общем-то, странно. Да еще и Йонги приволок, для полного счастья. А пока мы с тобой маялись всяческой потусторонней дурью, наш мудрый сэр Шурф спас Мир. Ну, не могу сказать, что он его окончательно спас, но сделал в этом направлении куда больше, чем я смел рассчитывать. Знаешь, чем он занялся на досуге? Снял рукавицу со своей правой руки и отправился погулять по ночному Ехо. Всех горе-колдунов, которые попадались на его пути, поражал знаменитый удар нашего Лонли-Локли. Но поскольку он действовал правой рукой, никто не умер. Зато его жертвы очень похожи на мертвых – не отличить! Так что на улицах полным-полно почти настоящих покойничков – с той разницей, что мне хватит нескольких секунд, чтобы привести в чувство каждого из них. Но, хвала Магистрам, об этом пока мало кто догадывается. Одним словом, наши горожане быстро сообразили, что дешевле будет угомониться. И угомонились. Уже часа три ни одного грешного чуда в этом треклятом городке!

Я понимающе кивнул. Левая рука сэра Шурфа – самая смертоносная штука во Вселенной, зато правая обладает не убойной, а парализующей силой. А потом до меня начало кое-что доходить.

– Хотите сказать, что сэр Шурф вытворял все это по собственной инициативе? Не верю. Этот тип мизинцем не пошевелит, пока двести раз не согласует свое решение с начальством – то есть с вами. Уж я-то его знаю.

– Так он и сделал, – невозмутимо согласился Джуффин. – А что тебя удивляет?

– Так какого черта?! – возмущенно выпалил я. И захлебнулся собственным дыханием от избытка чувств.

Мне казалось, что меня жестоко разыграли. Дали понять, будто я должен совершить невозможное, чтобы спасти Мир. А теперь, когда я каким-то чудом совершил это самое невозможное, выясняется, что Мир уже давным-давно спасен. Выходит, я мог с самого начала пойти в трактир, плотно поужинать и просто подождать, пока все закончится.

– Не сходи с ума, ладно? – строго сказал Джуффин. – Хорош бы я был, если бы складывал все яйца в одну корзину! Скажу тебе больше, я еще и согласие на введение смертной казни из Гурига вытряс – на тот случай, если подвиги сэра Шурфа окажутся недостаточно впечатляющими. И еще у меня была парочка идей, которые, впрочем, теперь вряд ли понадобятся – если уж ты привел Йонги. Подожди, сэр Макс, ты что, всерьез полагал, будто должен спасать Мир в одиночку? Где ты таких глупостей нахватался? В кино – так, что ли?

К этому моменту я уже понял, что веду себя как идиот, и смущенно улыбнулся.

– Наверное, я здорово поглупел, пока был чудовищем. Обиделся, вместо того чтобы обрадоваться. И если совсем честно, мне до сих пор немного обидно.

– Ничего, это пройдет, – улыбнулся Джуффин. – Главное, не вздумай поверить, будто ты действительно испытываешь все эти чувства. Не забывай, что все это – маленький дурацкий спектакль в театре одного актера. Надо отдать тебе должное, в твоем репертуаре есть и более захватывающие пьесы.

Сначала я удивился – с чего бы это Джуффин стал объясняться столь незамысловатыми метафорами, но вдруг понял, что никакие это были не метафоры. Простая констатация факта: какая-то часть меня – та самая, которая была единственным свидетелем наших с Друппи недавних похождений, – равнодушно наблюдала за бурей моих чувств и была готова в любую секунду переключиться на другое зрелище. Я представил себе, как нажимаю кнопку на пульте, чтобы переключить себя с канала «Макс-1» на канал «Макс-2» – сравнение с телевидением понравилось мне даже больше, чем старомодная терминология шефа.

Он проследил за переменами на моей физиономии, одобрительно кивнул и нетерпеливо сказал:

– Слушай, сэр Макс, ты давай решай. Или ты жив – тогда поднимайся на ноги и пошли, у нас каждая минута на счету! – или ты мертв. В таком случае лежи и оживай, а я побежал.

– Без меня? Фигушки! – заупрямился я. – Жив я там или мертв – это мы потом разберемся. Помогите-ка мне встать.

– Запросто.

Джуффин протянул мне руку, и через мгновение моя задница оторвалась от пола, а коленки обиженно хрустнули, принимая на себя всю тяжесть непослушного тела. Я с удовольствием осмотрел пейзаж своей бывшей спальни с высоты человеческого роста, и тут мой взгляд упал на большое зеркало, которое осталось здесь с тех незапамятных времен, когда это помещение было просто спальней и ничем другим, а я – начинающим Тайным сыщиком и вообще новичком в этом изумительном Мире. В то время я, помнится, прикладывал массу усилий, драпируясь в тонкую ткань лоохи. А потом еще и тюрбан примерял. Словом, зеркало в спальне было необходимо мне позарез.

Теперь из обманчивой глубины посеребренной поверхности на меня взирало такое страшилище, что я удержался на ногах исключительно благодаря собственной рассеянности. Как-то забыл, что у людей в подобных случаях принято падать в обморок.

– Что это? – наконец спросил я Джуффина. – Это я?

Он смущенно вздохнул.

– Моя вина, мальчик. Надо было завесить эту красоту какой-нибудь тряпкой – до лучших времен. Не паникуй, сэр Макс, сейчас ты выглядишь совершенно нормально. Просто зеркало очень испугалось твоего давешнего облика. Настолько, что перестало быть зеркалом. Так бывает. Боюсь, это дивное изображение поселилось в нем навсегда. Ничего, мы заклеим его цветной бумагой, будет очень мило.

– Сейчас тоже довольно мило, – с вымученным сарказмом сказал я. И снова уставился на чудовищное зрелище – как загипнотизированный, честное слово.

Парень, который смотрел на меня из зеркала, отличался огромным ростом и роскошной мускулатурой – мне такая и не снилась! Впрочем, вся эта гора мышц была задрапирована в мою Мантию Смерти, так что не оставалось никаких сомнений – именно так я и выглядел пару часов назад. Кисти рук показались мне неправдоподобно красивыми: длинные, узкие, сверкающие какой-то противоестественной алебастровой белизной. Их не портили даже длинные острые когти. Напротив, они придавали конечностям существа некое нечеловеческое изящество. Зато с лицом у моего портрета была полная лажа. Лица, собственно говоря, не было. Зато имелась в наличии чудовищная звериная харя – скорее волчья, чем собачья. Во всяком случае, на добродушную лохматую морду Друппи она совершенно не походила. Особенно жуткими казались длинные глаза хищника: один живой и пронзительный, сияющий ярким зеленым светом, а другой – переполненный вязкой густой темнотой, без зрачка и радужной оболочки.

– Видела бы это моя бедная мама! – нервно рассмеялся я. – Бедняжке и так не слишком нравилось то, что у нее случайно получилось… Слушайте, Джуффин, а вы знаете, на что это похоже?

– Что – твоя мама? – усмехнулся он.

– Да нет, этот парень, в которого вы нас превратили. Несколько тысячелетий назад в моем мире жили такие веселые ребята, древние египтяне. Впрочем, сами они называли свою землю не Египтом, а страной Кемет. И многочисленные боги, которым они поклонялись, выглядели примерно так. Во всяком случае, так их изображали: с человеческим телом и звериной головой. Или птичьей. А одного из этих богов звали Анубис, и у него была голова шакала. Вы превратили меня в его точную копию. И знаете, чем он занимался? Был проводником умерших по царству смерти. Так что вы меня очень правильно превратили. Такая хорошая получилась цитата. Жаль, что вам не смешно.

– Между прочим, вполне возможно, что ты попал не совсем пальцем в небо, – задумчиво сказал Джуффин. – Этому заклинанию научил меня Махи, который утверждал, будто его придумали диковинные древние колдуны из какого-то иного Мира, специально для путешествий через Хумгат. В то время я не слишком раздумывал над его словами – просто потому, что почти ничего не понимал. Знаешь, а ведь вполне может оказаться, что вы с Махи – земляки!

– Ага, – ядовито поддакнул я. – Вылезли из одной темной бездны, на горе всем человечествам сразу. Ладно уж, идемте отсюда. Или лучше потерять еще несколько минут и заклеить это грешное зеркало прямо сейчас? А то, не ровен час, придет сюда наш главный заговорщик, Его Величество Гуриг. Он хоть и потомок эльфов, но нервы-то не железные.

– Король сюда больше не придет, – совершенно серьезно возразил Джуффин. – Одно из основных условий существования нашего общества – никогда не собираться дважды в одном помещении. И никогда – в одном и том же составе.

– Все равно надо как-то прикрыть эту красоту, – решительно сказал я. – Сюда может прийти Меламори. Увидит эту прелесть, сразу же вспомнит, как шарахалась от меня в начале нашего знакомства, и, чего доброго, решит, что не зря шарахалась. Глядишь, возобновит эту занимательную духовную практику. И вообще, сюда может прийти кто угодно. Это же не квартира, а проходной двор какой-то…

– С твоей, между прочим, легкой руки, – проворчал шеф. – Ладно уж, сейчас исправим.

Элегантным жестом фокусника он извлек из воздуха тонкий лист полупрозрачной ярко-оранжевой бумаги и одним точным движением закрыл чудовищный портрет Анубиса. Отошел на несколько шагов, полюбовался делом своих рук и удовлетворенно кивнул.

– И это все? – растерянно спросил я.

– А чего тебе еще?

– Оно не отклеится?

– А ты проверь, – самодовольно усмехнулся он.

Я старательно подергал уголок оранжевой бумаги. Она и не думала отклеиваться.

– Ты доволен, горе мое? – нетерпеливо спросил Джуффин. – А теперь пошли.

Нам вслед раздалось жалобное поскуливание Друппи. Пес явно не хотел оставаться в одиночестве – после такого-то приключения.

– Надо взять его с собой, – растерянно сказал я. – А то свинство какое-то получается. Ему же страшно небось.

– Надо, так бери, – невозмутимо согласился шеф. – Только быстро. И учти, если наш прекрасный Мир все-таки рухнет, это произойдет исключительно благодаря твой милой привычке растягивать любое удовольствие на долгие часы.

– Сейчас.

Я вернулся к Друппи и ласково сказал ему:

– Уговорил, дружище. Пошли с нами.

Пес тут же вскочил, немного помотал ушами от полноты чувств и поспешно устремился за нами.

– Теперь-то вы согласитесь совершить небольшую поездку на амобилере, господа? – осведомился Джуффин, галантно распахивая перед нами входную дверь.

– А что, с этим у нас были проблемы? – удивился я. И тут же вспомнил: да, действительно были.

– С чем только их не было, – насмешливо вздохнул шеф. – А самая большая проблема у нас возникла с сэром Мелифаро. Помнишь, мы его встретили по дороге?

Я помотал головой и уселся за рычаг служебного амобилера, благо какая-то добрая душа успела его сюда пригнать. Друппи, не дожидаясь приглашения, устроился на заднем сиденье, Джуффин одобрительно потрепал его загривок и занял место рядом со мной.

– Неужели ты не помнишь эту чудесную встречу? Учти, сэр Макс, я тебя не просто так тормошу. Будет лучше, если ты вспомнишь все, что с тобой случилось. В противном случае непонятно, зачем оно вообще было нужно.

– Как – зачем? Чтобы привести сюда Йонги Мелихаиса.

– Неужели тебе не интересно? – не отставал шеф.

Я уже понял, что Джуффин не оставит меня в покое. Его знаменитая мертвая хватка, как же.

– Мне интересно, – вежливо сказал я. – Но я пока ничего не могу вспомнить. Почти ничего. Может быть, потом?..

– Ага, твоя коронная отмазка: «Очень вкусно, большое спасибо, но мне что-то пока не хочется», – насмешливо заметил Джуффин.

Я покосился на него с изрядным удивлением. Насколько я мог припомнить, я ни разу не употреблял эту фразу после того, как поселился в Ехо. Но это действительно была моя палочка-выручалочка – когда-то очень давно, в детстве, я прибегал к ней, если неуправляемые взрослые люди пытались накормить меня какой-нибудь полезной, по их мнению, пакостью. Я быстро заметил, что вежливость вполне способна нейтрализовать их активность – по крайней мере, на какое-то время.

– Макс, я действительно знаю о тебе абсолютно все – иногда, если очень припечет, – примирительно улыбнулся Джуффин. – С этим просто надо смириться. Учти, еще неизвестно, кому из нас хуже.

– Это правда, – я одарил его кривой улыбкой, а потом с надеждой спросил: – Так может быть, вы знаете, что было со мной этой ночью, и мне ничего не нужно вспоминать?

– Знаю, – согласился он. – Но вспоминать тебе все равно придется самому. Если ты получишь информацию от меня, в ней не будет никакой ценности. С таким же успехом ты мог бы сидеть дома и читать книжки о фантастических приключениях, вместо того чтобы обременять себя переездом в Ехо.

– Экий вы мудрый… и вредный! – вздохнул я. – Ладно, тогда хоть скажите, что у нас случилось с Мелифаро. Мне же ему в глаза смотреть придется.

– Да ничего особенного у вас не случилось, – пожал плечами шеф. – Просто он тебя увидел. По-моему, вполне достаточно.

– А я его не обижал? – осторожно уточнил я.

– Да вроде бы нет. Ну, порычал немножко…

– Стоп! – Я даже сбавил скорость во избежание всяческих дорожных неприятностей, поскольку вспомнил этот эпизод: он возник перед моим внутренним взором, четкий и яркий, как кадры хорошо поставленного фильма ужасов.

– Вспомнил? – обрадовался Джуффин. – Ну вот. Да ты не переживай, у парня крепкие нервы.

– Будем надеяться, – вздохнул я. – Хорошо хоть мне удалось как-то взять себя в руки.

– Думаю, это заслуга Друппи, – совершенно серьезно заметил Джуффин. – В отличие от тебя, он обладает сдержанностью и добродушием, каковых за тобой отродясь не водилось. Впрочем, мне даже понравилось существо, в которое ты превратился. Оно оказалось грубым, немилосердным и веселым – насколько такие существа вообще могут быть веселыми. По-моему, это твои лучшие качества, сэр Макс.

– Неплохая служебная характеристика, – фыркнул я. – Грубый, немилосердный и веселый – думаю, именно таким и должен быть настоящий коп! Или грыз – так их называл мой приятель Андэ Пу, величайший поэт всех времен и народов. Имейте меня в виду, если генералу Бубуте понадобится преемник. По-моему, я буду просто роскошно смотреться в кресле Начальника Городской полиции – вам так не кажется?

– Обойдешься, – ухмыльнулся Джуффин. – Впрочем, кресло-то как раз вполне может опустеть в самое ближайшее время. Если верить этому болтуну Йонги, наш Бубута здорово проворовался – с Йонгиной помощью, разумеется.

– Вот это да! – расхохотался я. – И теперь его отправят в Нунду?

– Ну, до этого дело не дойдет, – серьезно сказал шеф. – Но свое место он вполне может потерять – если нам с королем не покажется, что безопаснее даровать полную амнистию всем, кто замазался в Йонгином дерьме. Скорее всего, так и случится, поскольку если мы признаем, что Йонги сказал хоть одно слово правды в своих грешных мемуарах…

– Ну да, будет очень трудно разобраться, где заканчивается правда и начинаются фантазии, – понимающе кивнул я. – Лучше уж махнуть на все рукой. Кстати, а что он воровал, наш бравый генерал Бубута?

– Как – что? Деньги, разумеется. Время от времени Йонги изменял облик и приходил наниматься на службу в Городскую полицию. Бубута оформлял все как положено, заносил его имя в списки Канцелярии Довольствия, выписывал жалованье… У Бубуты был целый отряд из таких вот несуществующих полицейских. А ведь им кроме жалованья полагаются деньги на обмундирование и обувь, бесплатное питание на работе, личное оружие – знаешь, сколько стоит хорошая рогатка бабум? И еще служебные амобилеры, один на четверых, и ежегодные премии – вместе набегала весьма приличная сумма. Потом Бубута с Йонги делили эту самую приличную сумму – то ли «по-честному», то ли просто поровну… Эй, я понимаю, что тебе ужасно интересно, но мы уже приехали, а посему – тормози.

– Нет в жизни счастья! – фыркнул я. – Я бы вас сутками слушал.

– Не сомневаюсь, – согласился Джуффин, поспешно покидая амобилер. – Бубутины подвиги – это же самое интересное, не то что твои задрипанные путешествия между Мирами.

На сей раз Друппи было позволено войти в святая святых Дома у Моста, кабинет сэра Джуффина Халли, и уютно устроиться на теплом полу возле зачарованного окна. Куруш, который давно привык к тому, что он является единственным и неповторимым представителем фауны на этой заповедной территории, не стал возражать против вторжения моей собаки – сразу понял, что так зачем-то надо. Зато нам с Джуффином достался выговор: оказывается, у мудрой птицы закончились орехи. Кроме того, Курушу уже два дня никто не покупал пирожных. «Уйду я от вас в Большой Архив! – напоследок пригрозил буривух. – Сэр Луукфи Пэнц никогда не забывает вовремя отправлять курьера за орехами».

Мы с Джуффином виновато переглянулись, чувствуя себя законченными гадами. А потом принесли Курушу страшную клятву, что уже через минуту после открытия «Обжоры Бунбы» в его распоряжении будет столько пирожных, сколько он пожелает, и угробили несколько драгоценных минут на обыск многочисленных ящиков нашего письменного стола. Орехов, которые мы там обнаружили, должно было хватить на целую дюжину буривухов, но наш Куруш – это нечто особенное. Он проворчал: «Ну, хоть что-то», флегматично покопался в обнаруженных нами россыпях лакомства, нахохлился и задремал.

– Ну вот, с делами мы покончили, теперь можем развлекаться, – ехидно шепнул мне Джуффин.

Мне показалось, что шеф говорит так тихо, чтобы Куруш не услышал его сарказма, и я в очередной раз задумался: кто же у нас все-таки первое лицо в Соединенном Королевстве? Впрочем, и так понятно.

Джуффин тем временем запер дверь кабинета, немного подумал, потом решительно встряхнул кистями рук, молниеносным движением сдернул с окна занавеску и набросил ее на нечто невидимое. Судя по тому, как задергался комок ткани под его руками, это самое «нечто» было живым и отчаянно пыталось освободиться – впрочем, безрезультатно.

– Смотри внимательно, Макс, – Джуффин толкнул меня локтем в бок. – Учись, пока есть чему учиться!

После этого заявления он резко хлопнул по свертку обеими руками, а потом забормотал какую-то околесицу. Я не разобрал ни слова; более того, я вообще не уверен, что эти торопливые звуки были человеческой речью. Тонкая ткань перестала судорожно дергаться и засияла тусклым светом, словно под нею была спрятана настольная лампа.

Шеф поднял голову и торжествующе резюмировал:

– Ну вот!

– Интересно, вы действительно были уверены, что я чему-то научусь? – ехидно спросил я.

– А что, разве нет? Я-то думал, ты все схватываешь на лету, – ухмыльнулся он. – Ну, извини, сэр Макс. Значит, в следующий раз.

– А он будет, этот самый «следующий раз»?

– Поживем – увидим, – рассеянно отозвался Джуффин. – Так, смотри, Йонги уже с нами!

Он ухватил лежащую на полу занавеску и перевел ее в вертикальное положение. Создавалось впечатление, что в ткань завернуто что-то большое, но совершенно плоское и очень легкое – вроде куска фанеры.

Мгновение спустя шеф сдернул занавеску и небрежно отбросил ее в сторону, а я с изумлением убедился, что не так уж и ошибался. Под покровом обнаружилось тело Йонги Мелихаиса, которое было бы похоже на живое человеческое тело, если бы не оказалось совершенно плоским – словно было аккуратно вырезано из большой, в два человеческих роста, фотографии. Это выглядело настолько дико, что мне стало не по себе. Если бы мертвый Йонги оказался скелетом, облаченным в обрывки савана, или полупрозрачным привидением с неопределенными сияющими контурами, я бы и глазом не моргнул. Но двухмерное изображение, ведущее себя как совершенно живой человек, – это было немного слишком.

Тем не менее я сразу узнал его обаятельное лукавое лицо и аккуратную белую бородку – точно так же он выглядел совсем недавно, когда я…

Это воспоминание повлекло за собой целую вереницу других, но голос шефа помог мне выбраться из болота некстати пробудившейся памяти.

– Лихо у меня вышло! – одобрительно заметил Джуффин. – А ведь всего-то один раз принимал участие в подобном деле. – Он насмешливо посмотрел на меня и добавил: – Махи мне тоже сказал тогда, чтобы я учился, и мне тоже показалось, что я ничего не понял – в точности как тебе сегодня. С тех пор прошло почти шестьсот лет, и вот – получилось!

– Хотите сказать, что вы занимались этим второй раз в жизни? – ошеломленно переспросил я.

– Скорее в первый, поскольку тогда я просто озадаченно пялился на своего наставника, совсем как ты на меня. Но оказалось, что я все усвоил. Думаю, когда-нибудь ты тоже поймешь, что сегодняшний урок не прошел зря. Все повторяется, сэр Макс. Все повторяется, и это меня настораживает… Как ты себя чувствуешь, Йонги? – приветливо спросил он у нашего кошмарного двухмерного пленника.

– Омерзительно, – сварливо отозвался тот. – Зачем тебе понадобилось посылать за мной это чудище, Джуффин? Оно чуть меня не сожрало, между прочим. И вообще – зачем все это? Зачем тревожить мертвых?

– Так, одно дельце образовалось, – невозмутимо объяснил Джуффин.

– Я умер, ты жив. Какие у нас могут быть дела? Я всегда знал, что ты сумасшедший, кеттариец. Самый безумный колдун в этом дрянном местечке, почище некоронованного короля невменяемых Магистров Нуфлина. Но мне и в голову не приходило, что ты способен нарушить Закон о свободе мертвых.

– Разумеется, тебе в голову не приходило. В противном случае ты бы не решился осчастливить человечество своими дурацкими мемуарами, – усмехнулся Джуффин.

– Что? Ты решился потревожить меня из-за мелочного чувства обиды? – возмутился Йонги. – Не забывай, Джуффин, я умер. Ты не можешь посадить меня в Холоми. Ты даже убить меня не можешь.

– Ну, положим, тут ты как раз ошибаешься, – ухмыльнулся Джуффин. – Позволь представить тебе этого молодого человека, моего заместителя. Его зовут сэр Макс, и у него есть хобби. В свободное от работы время парень превращается в гадкого злобного зверя и скитается по тропам мертвых. Настоящее чудовище! К тому же он питается ребятами вроде тебя. Я не одобряю его вкус, но ничего не могу с этим поделать – у каждого свои предпочтения. Кстати, сегодня он не съел тебя исключительно из уважения ко мне. Я сказал этому трепетному юноше, что соскучился по старому приятелю.

– Ты блефуешь, Джуффин, – нерешительно сказал Йонги. – Не может быть, что…

– Может! – жизнерадостно возразил Джуффин. – А как ты думаешь, кто тебя сюда притащил? Неужели не узнаешь?

Йонги покосился на меня с ужасом и отвращением. Впрочем, в его глазах, пугающе живых и выразительных на совершенно плоском лице, теплилось некоторое недоверие – надежда умирает последней.

– Не хочу вас расстраивать, – вежливо сказал я, – но это правда.

Потом повернулся к Джуффину и лениво спросил:

– Сэр, вы уверены, что из вашей беседы выйдет толк? А то у меня все тело зудит, просит превращений. Не нагулялся я сегодня. Да и жрать охота. Вы же обещали!

– Обойдешься, – сурово ответствовал Джуффин. – Держи себя в руках. Только твоих дурацких превращений мне сейчас не хватало. Все удовольствия откладываются на потом. Пошли курьера в «Обжору», если так неймется. Думаю, Жижинда уже проснулась. Аппетит ты себе не перебьешь, не переживай, сэр Йонги неплохо пойдет после омлета. И вообще, дай мне спокойно поболтать со старым приятелем.

– Но мы же договорились – если он не захочет вам помогать, я его забираю. А он не хочет, это видно невооруженным глазом.

– Ага, ты у нас самый главный знаток человеческих душ, – фыркнул шеф. – Можешь давать платные консультации всем желающим.

– Начинается! – сварливо сказал я. – Как в Хумгат за мертвецами ходить, так «сэр Макс, пожалуйста», а как пожинать плоды трудов своих скорбных, так сам дурак.

– Правильно! – обрадовался Джуффин. – Именно так и обстоят дела. Ты все очень верно подметил.

Мы сами не заметили, как вошли во вкус и совершенно искренне препирались, временно забыв о перепуганном Йонги. Оказалось, что мы выбрали отличный метод убеждения. Пока Джуффин честно рассказывал своему бывшему соратнику, как обстоят дела, тот думал, что его просто пугают. Зато на наш любительский спектакль Йонги купился с потрохами – если, конечно, они у него были, эти самые потроха, в чем я здорово сомневаюсь.

– Так это был он? – несчастным голосом спросил Йонги.

Джуффин не ответил, поскольку был ужасно занят: пытался придать своей, и без того вполне злодейской, физиономии совсем уж кровожадное выражение.

– Джуффин, не молчи! – настаивал Йонги. Его глубокий, отлично поставленный голос сорвался на визгливый фальцет. – Я тебя спрашиваю: это действительно был твой заместитель – тот жуткий тип с головой вурдалака?

– Я тебе уже сказал, что это был сэр Макс, – равнодушно откликнулся Джуффин. – А ты почему-то не поверил. Впрочем, это не важно. Не обращай на него внимания. Ты же слышал, я не собираюсь тебя ему отдавать, пока мы с тобой не побеседуем.

– А потом?! – взвыл Йонги.

Я был готов зааплодировать: его реакция превосходила мои самые смелые ожидания.

– Потом? Не знаю, – все так же безучастно ответил ему Джуффин. – Все зависит от результатов нашей беседы, Йонги.

– Чего ты от меня хочешь? – угрюмо спросил пленник.

– Очень хороший вопрос, – обрадовался Джуффин. – С него-то и надо было начинать. Все лучше, чем читать мне лекции о живых и мертвых. Я, видишь ли, не любитель слушать чужие рассуждения на вольную тему, ты же меня знаешь.

Он ненадолго умолк, покинул подоконник, на котором только что восседал, подошел к нашему пленнику, внимательно его осмотрел, удивленно покачал головой – дескать, бывают же чудеса на свете! – уселся в свое кресло и продолжил:

– Ты здорово нагадил нам всем напоследок, Йонги. Проблема даже не в том, что ты испортил жизнь людям, с которыми тебя объединяло общее дело. Я всегда знал, что тебе не свойственно чувство солидарности, и давно смирился с этим прискорбным фактом. Плохо другое: твои дурацкие, ты уж прости меня, мемуары поставили под угрозу само существование нашего Мира.

– Не выдумывай, Джуффин, – сердито сказал Йонги.

– А я и не выдумываю.

Дальше я уже не слышал. Их голоса журчали где-то далеко, а я с пугающей скоростью уплывал в теплое темное море сна без сновидений – сам не заметил, как это случилось.

– Пора просыпаться, душа моя!

Жизнерадостный голос шефа вызывал у меня искреннее отвращение, равно как и веселенький солнечный свет за окном. Все-таки я ужасно не выспался. Поспать так мало – даже хуже чем ничего. Но я увидел в дальнем углу кабинета совершенно плоский силуэт Йонги Мелихаиса, сразу вспомнил свою роль и тут же включился в игру.

– Что, пора жрать вашего приятеля? Сейчас, только зубы почищу.

Йонги окончательно сник. Мне даже показалось, что он стал полупрозрачным, но Джуффин тут же взял его под защиту.

– Твое пиршество пока отменяется, мой бедный сэр Макс, – весело сказал шеф. – Пока ты дрых, мы с Йонги пришли к некоему соглашению. Если он его выполнит, мы его отпустим. А тебе придется обойтись обычным человеческим завтраком из «Обжоры».

– Пожалуй, я тогда обойдусь вовсе без завтрака, – вздохнул я, обхватывая руками тяжеленную голову. – Дайте бальзама Кахара, Джуффин, или я скончаюсь у вас на глазах.

– Не преувеличивай, – строго сказал он, извлекая из ящика письменного стола бутылочку с самым чудодейственным тонизирующим средством во Вселенной. – Такими вещами не шутят.

– А я всякими вещами шучу, – усмехнулся я. Сделал небольшой глоток бальзама и улыбнулся по-настоящему. – Вот теперь другое дело. Хорошо-то как!

– Вообще-то, тебе давно следовало бы научиться не превращать каждое свое пробуждение в мировую трагедию, – добродушно проворчал Джуффин. – Стыдно, сэр Макс! Такой могущественный колдун, а элементарных вещей не умеешь. Ладно уж, иди умывайся. Нас ждут великие дела и толпы возбужденных сограждан на Площади Зрелищ и Увеселений. Счастье, что она такая большая, но думаю, сегодня все равно выйдет давка.

– Сколько они еще могут ждать, эти самые толпы возбужденных сограждан? Полчаса могут? Ужасно хочется выпить кружку камры.

– Ну и пей себе на здоровье, хоть дюжину кружек. Не думаю, что ты поседеешь от горя, если узнаешь, что тебе не суждено присутствовать на церемонии публичного покаяния моего друга Йонги. А если даже и поседеешь – это твои проблемы. В любом случае, я разбудил тебя, чтобы ты подежурил, пока я буду отсутствовать.

– Публичное покаяние – это, конечно, великое событие, – усмехнулся я. – Но если учесть, что в ваше отсутствие я смогу спокойно выпить камры и поклевать носом в своем любимом кресле… Разумеется, я с удовольствием останусь.

– Вот и славно, – кивнул Джуффин. – Чем меньше Тайных сыщиков будет крутиться вокруг Йонги, тем убедительнее будет выглядеть его покаяние. Нас с Кофой вполне достаточно, да и то при условии, что Кофу никто не узнает. Потом буду каяться я сам. Вернее, не столько каяться, сколько воскрешать несчастные жертвы нашего героического сэра Шурфа. Думаю, это доброе деяние прославит меня на вечные времена.

– Да уж, – фыркнул я. – Именно то, к чему вы всю жизнь стремились.

– Вот-вот. А ты непременно выкрои несколько минут, чтобы привести в порядок сэра Мелифаро, – неожиданно серьезно сказал Джуффин. – Ваша встреча в коридоре Управления произвела на него куда более глубокое впечатление, чем я думал.

– Правда? – удивился я.

– Ага, – вздохнул шеф. – Сам удивляюсь. Все-таки он еще очень молодой…

«Ну да, всего на какую-то сотню лет старше меня!» – ехидно подумал я. Но вслух ничего говорить не стал, поскольку прекрасно понимал, что возраст не всегда измеряется количеством календарных дней, отмечающих наше присутствие на земле.

Джуффин тем временем ушел и увел с собой своего бывшего товарища по «масонской ложе». Я зачарованно наблюдал, как передвигается по нашему трехмерному миру двухмерный Йонги Мелихаис. Он шел как-то боком, неестественно развернув свое плоское туловище. Я с запоздалым изумлением подумал, что странная манера древних египтян рисовать человеческие тела была в высшей степени реалистична – в том случае, если в их распоряжении были натурщики вроде нашего пленника.

Когда эта дивная парочка покинула кабинет, я решительно помотал головой, фыркнул, как сердитый еж, разгоняя сумбурные мысли, и послал зов Мелифаро. Если уж Джуффин сказал, что его надо приводить в чувство, значит, у бедняги действительно серьезные проблемы.

«Где ты, радость моя?» – приветливо осведомился я.

«Это ты, Макс? Или уже не ты?»

Вообще-то, Безмолвная речь не слишком хорошо передает эмоции собеседника, но тут я сразу понял, что мой друг пребывает на грани нервного срыва. Или даже за этой самой гранью.

«Это я. Без клыков, когтей и шерсти на носу. Так под каким столом ты спрятался, душа моя? Можешь вылезать, бука ушла».

«К твоему сведению, я не под столом, а на столе. У себя в кабинете, где же еще?»

«Можно к тебе зайти?» – вежливо спросил я.

Несколько секунд он не отвечал. Как я понимаю, в его душе шла нешуточная борьба.

«Ладно, заходи», – наконец решил Мелифаро.

Я тут же покинул кресло – пока этот герой не передумал. Друппи проснулся и тихо тявкнул – коротко и вопросительно.

– Я скоро вернусь, – пообещал я. – Честное слово. А ты можешь подремать еще полчасика.

Пес послушно закрыл глаза и положил морду на лапы. Если бы давешний глоток бальзама Кахара не был таким большим, я бы ему позавидовал.

Дверь кабинета сэра Мелифаро была заперта на ключ. Эта нехитрая деталь насторожила меня куда больше, чем интонации его Безмолвной речи. Я осторожно постучал. Ждать пришлось довольно долго. Я даже начал нервничать. Наконец по ту сторону послышались легкие шаги, замок защелкал, дверь приоткрылась с тихим, но сварливым скрипом, и оттуда на свет божий вылез нос моего коллеги.

– Ну, хвала Магистрам, действительно настоящий, – с неподдельным облегчением сказал он.

– А какой же еще? – вздохнул я. – Не сходи с ума, дорогуша. Представляешь себе, как ты будешь смотреться в дальней комнатке Приюта Безумных? И как там буду смотреться я и мой дурацкий сверток с гостинцами? Не так смешно, как хотелось бы.

– Твоя правда, – он немного расслабился и решительно распахнул дверь. – Заходи, чудовище. Дырку над тобой в небе, эта фраза больше не кажется мне смешной!

– Мне тоже, – улыбнулся я. – Но это как раз не слишком меня огорчает. Придумаешь что-нибудь другое… Слушай, ты что, напился с горя? – Я только теперь унюхал сладковатый аромат «Джубатыкской пьяни», исходивший от моего коллеги.

– Ага, напился, было дело, – флегматично согласился он. – Уже под утро, когда дела внезапно закончились и я остался наедине с этой жутью. Но выпивка не помогла. Скорее уж наоборот. Я окончательно перестал соображать и перепугался еще больше. Потом, хвала Магистрам, пришел строгий сэр Шурф и быстренько со мной разобрался. Сразу после того как я заплетающимся языком попытался выговорить фразу: «Будучи в ответе за судьбы нации и родины» – и где только такую дрянь на язык подцепил?! Одним словом, он привел меня в порядок – только запах и остался на память об этом удовольствии – да еще и отчитал. Спасибо, хоть не убил.

– Но с какой стати такие бурные переживания? – спросил я. – Можно подумать, ты не прослужил хрен знает сколько лет в Тайном Сыске. Думаю, в этой веселенькой организации случались вещи и покруче.

– Можешь себе представить, не случались! – сердито отрезал он. – А если и случались, то не в моем присутствии. Ты хоть представляешь, как ты выглядел?

– Представляю, – вздохнул я. – Ну и что с того?

– А как ты рычал! – запоздало возмутился Мелифаро. – Не на какого-нибудь злодея, а на меня. По-моему, тебе должно быть стыдно.

– Могу принести тебе письменные извинения, – усмехнулся я.

– Вот-вот, принеси, – буркнул он. – Не помешает.

Я с удовольствием отметил, что ему здорово полегчало. Не столько от собственного ворчания, сколько от того факта, что я уже несколько минут сижу рядом и ни во что не превращаюсь.

– Знаешь, это очень забавно, – улыбнулся я. – Такое впечатление, что ты на меня обиделся.

– Есть такое дело, – смущенно признался он. – Я действительно обиделся. Только не совсем на тебя. То есть ты тут вообще ни при чем, если честно. Знаешь, сегодня ночью я впервые в жизни пожалел, что связался с этим кошмарным Джуффином, с Тайным Сыском и вообще…

– С чудесами? – понимающе подхватил я.

– Ага. Увидел твою кошмарную рожу и сказал себе: «Вот что тебя ждет, парень, – вместо награды за бессмертные подвиги, красивых восторженных девушек, музыки и цветов!» Знаешь, я всегда считал себя довольно храбрым человеком. Собственно говоря, я и был вполне храбрым. Никогда не боялся ввязаться в драку – да какое там «боялся», сам ее искал!.. Даже когда этот злодей, наш Почтеннейший Начальник, решил, что пришло время припахать меня по-настоящему, и в моей жизни начались какие-то бредовые походы на Темную Сторону, я немного понервничал по этому поводу, а потом сказал себе: «Да ладно, ерунда какая. Ну, побуду я Стражем, если так нужно, жалко мне, что ли?!» Но сегодня ночью я увидел, во что ты превратился, и…

– И подумал, что рано или поздно такое может случиться с тобой, – закончил я. – Утратить себя, превратиться во что-то иное – конечно, страшно! Мне и самому страшно, просто отступать некуда. Да и тебе некуда, ты поздно спохватился. Не переживай, дружище, подобные вещи случаются с кем угодно, каждый день, просто у людей не принято обращать на это внимание.

– Как это – «с кем угодно»? Что ты имеешь в виду? – он снова нахмурился, как большой босс на похоронах своего любимого заместителя.

– Ты же каждый день ложишься спать, как и все люди, – я пожал плечами. – Совершенно добровольно утрачиваешь себя, превращаешься во что-то иное – какая разница, как это выглядит со стороны? По-моему, вполне достаточно, чтобы испугаться. Но мы почему-то не пугаемся – вот что странно. Почему-то этот ужас считается желанным отдыхом после тяжелого дня.

– Я не хочу тебя понимать, – сухо сказал Мелифаро. – Наверное, могу, но пока не хочу.

– Дело хозяйское, – я пожал плечами. – В любом случае ты зря паникуешь. Никто не станет превращать тебя в чудовище, да еще и против твоей воли. Хотя бы потому, что ты и так вполне чудовище. Хуже просто некуда.

– Смешно, – деревянным голосом откликнулся он. Потом внимательно посмотрел на меня и осторожно спросил: – Хочешь сказать, что ты превратился в это… – ох, не знаю, как и назвать! – по собственному желанию?

– Ну, скажем так, по собственной инициативе. Я сам спросил Джуффина, можно ли как-то найти то, что уцелело после смерти великого писателя Йонги Мелихаиса, и привести его сюда, чтобы раз и навсегда закрыть все вопросы. Он сказал, что можно, но трудно; я спросил, что для этого нужно сделать. Слово за слово, и как-то само собой оказалось, что отступать мне уже некуда. Очень типичная ситуация, когда имеешь дело с нашим шефом.

– Ну ты даешь! – Мелифаро покачал головой – не то восхищенно, не то сочувственно.

– Ну а что еще оставалось делать? – устало спросил я. – Когда выясняешь, что Мир собирается рухнуть уже завтра, еще и не такого можно натворить. Хорошо, конечно, что сэр Шурф так напугал наших горожан, что они на время притихли. Но когда я принимал решение, я еще не знал, что у нас есть хоть какая-то надежда.

– А почему ты говоришь, что Мир должен был рухнуть уже завтра? – испуганно спросил Мелифаро. – С чего ты взял? Все, конечно, было довольно паршиво, но не до такой же степени. Вчера вечером, как раз перед тем как заявились вы с Меламори, Джуффин нас тоже старательно запугивал концом света – если эти грешные чудеса не прекратятся до Последнего Дня года. Жутковатое обещание, конечно, но мы не знали, что все настолько хреново. Почему он не сказал нам правду? Такие новости лучше узнавать заранее. Или же… – Он на секунду задумался, а потом лукаво прищурился: – Подожди-ка, радость моя! Это еще вопрос, кого из нас надули.

– Думаю, это даже не вопрос, – горько усмехнулся я.

Не берусь описать охватившие меня чувства. Думаю, ведро ледяной воды на голову подарило бы мне менее интенсивные и куда более приятные переживания. Больше всего на свете мне хотелось набить морду подлому обманщику и интригану сэру Джуффину Халли. Совершенно непередаваемое ощущение.

– Макс, ты чего? – осторожно поинтересовался Мелифаро. Потом в нем окончательно победило здоровое начало, и он заржал: – Небось опять в какую-нибудь пакость превращаешься?

Я криво улыбнулся и отрицательно помотал головой.

– Ладно, поверю тебе на слово и не буду звать подмогу.

Мелифаро еще несколько секунд внимательно разглядывал мою физиономию, а потом расхохотался с неописуемым облегчением. Самое удивительное, что я к нему присоединился – не сразу, но все-таки.

– За что я тебя люблю, чудовище, – что бы с тобой ни случилось, рано или поздно оказывается, что это куда больше похоже на глупую шутку, чем на какой-нибудь «бессмертный подвиг», – наконец заявил он.

– Сейчас обижусь и превращусь в монстра! – пригрозил я.

Судя по всему, получилось не слишком внушительно. Оно и к лучшему.

– Все, можешь считать, что ты меня исцелил, – торжественно заявил Мелифаро. Он окончательно расслабился, уложил ноги на стол – мой скромный вклад в его и без того очаровательные манеры – и смотрел на меня спокойно и насмешливо. Одним словом, парень снова превратился в старого доброго сэра Мелифаро – никаких тебе нервных срывов, никакого трепета перед гримасами неизвестности и прочей романтической чепухи. Выразить не могу, как меня это радовало.

– Прими мои поздравления, – усмехнулся я. – Теперь бы еще меня кто-нибудь исцелил.

– А тебе что, действительно обидно? – восхитился Мелифаро.

– Ага, – честно сказал я. – Пойду-ка я, пожалуй, к себе в кабинет.

– И что ты там будешь делать?

– Страдать.

– В таком случае я отправлюсь за тобой и буду подглядывать в замочную скважину: грех пропускать такое зрелище, – решительно заявил он.

Я поднялся со стула и направился к двери. Стыдно сказать, но я на полном серьезе собирался сидеть в одиночестве и репетировать свою партию в предстоящей беседе с сэром Джуффином. Впервые с момента нашего знакомства я испытывал непреодолимое желание с ним поругаться.

– Вот увидишь, этот злодей, наш шеф, отмажется, да так, что ты еще дюжину дней будешь чувствовать себя законченным кретином, – сочувственно сказал Мелифаро. – Проверено практикой.

– Поживем – увидим, – буркнул я.

Открыл дверь и услышал хорошо знакомый оперный бас. В Управлении Полного Порядка есть только одно человеческое существо, способное вопить так, что его слышно во всем здании, да еще и на всех окрестных улицах в придачу. До меня, впрочем, доносились только обрывки фраз, в которых фигурировали «дерьмо», «дерьмовые дерьмоглоты», «дерьмовое дерьмохлебство» и прочие производные от этого замечательного слова. Настоящий монолог короля Лира в изгнании, еще не прошедший литературную обработку Шекспира.

– Бубута разошелся! – почти нежно сказал я. – Давненько он не шумел. С чего бы это?

– Как – с чего? – Мелифаро продемонстрировал мне не меньше тысячи белоснежных зубов. – У Бубуты серьезные неприятности. Не знаю, рухнет ли завтра Мир, как обещал тебе наш добрый сказочник сэр Джуффин, а вот кресло генерала Бубуты очень даже может рухнуть. Представляешь, какой будет грохот?

– Примерно, – невольно улыбнулся я. – Джуффин мне говорил, что Бубута крупно проворовался, но я думал, что все герои мемуаров сэра Йонги будут амнистированы.

– Может, будут, – пожал плечами Мелифаро. – А может, и нет. Но у Бубуты сдают нервы. Он всю ночь вопил – единственная светлая страница в этой дрянной истории. Думаю, я должен сказать ему спасибо: он меня здорово развлекал.

– Я тоже должен сказать ему спасибо, – кивнул я. – Послушаешь немного и понимаешь: все суета сует и проблемы мои яйца выеденного не стоят. Вот у человека действительно проблемы.

Когда часа через три на меня свалился совершенно счастливый Джуффин, я уже окончательно утратил желание скандалить. Сэр Мелифаро внезапно решил, что теперь его очередь поднимать мне настроение, и у него почти получилось. Ему помогали Друппи, Куруш и прочая диковинная фауна Управления Полного Порядка, вроде генерала Бубуты. Кроме того, мне достался один совершенно настоящий поцелуй – почти украдкой, в полутемном коридоре Управления, где я столкнулся с леди Меламори, которая как раз доставила в Дом у Моста очередного «кудесника», проштрафившегося прошлой ночью. Мы все здорово надеялись, что он окажется последним.

Так что я просто адресовал своему шефу укоризненный взгляд – единственное, на что меня хватило.

– Ага, мудрый сэр Макс уже разоблачил коварного интригана. Поздравляю! Драться будем? – весело спросил Джуффин. – Или поговорим как джентльмены?

– Куда уж мне с вами драться, – вздохнул я.

– Почему бы и нет? Думаю, ты вполне мог бы попробовать, – оптимистически заявил он. – Мой добрый приятель Йонги поставил бы на тебя.

– Где он, кстати? – равнодушно поинтересовался я.

– Там, откуда ты его извлек, я полагаю. Или еще где-нибудь. Парень выполнил свою часть договора, а я – свою. Думаю, наши горожане больше никогда в жизни не поверят ни одному печатному слову, начиная с утренних газет и заканчивая «Энциклопедией» сэра Манги. Видел бы ты ошеломленные рожи свидетелей его покаяния на Площади Зрелищ и Увеселений! Одним словом, несколько дюжин репутаций, начиная с моей, благополучно восстановлены, наши славные горожане надолго зареклись от дальнейших экспериментов с Запретной магией, и я честно отпустил Йонги на все четыре стороны – глупое выражение, правда? Их ведь гораздо больше, этих грешных сторон.

– Не сомневаюсь… Ладно, а теперь скажите: зачем вы меня так перепугали? Это было обязательно – меня обманывать?

– Это было совершенно необходимо, – спокойно ответил Джуффин. – Странно, сэр Макс, что ты до сих пор не обратил внимания – я никогда ничего не делаю просто так, даже глупости. Скажем так, особенно глупости. Если уж я задел локтем кружку и она упала на пол – значит, так было нужно.

– Ваша очередная кружка очень интересуется, на кой черт вам понадобилось ронять ее на пол? – ехидно сказал я.

– Все очень просто. Мне был нужен Йонги, – Джуффин пожал плечами. – Мне приспичило заполучить этого горе-писателя, причем куда больше, чем ты думаешь. А тебе было нужно совершить это грешное путешествие по Тропе Мертвых – просто потому, что время пришло.

– Ну вот так бы сразу и сказали, – вздохнул я. – А то – «Мир рушится, Мир рушится»… Не нужно делать из меня идиота. Я и так вполне идиот.

– Возможно, ты мне не поверишь, – доверительными шепотом сообщил Джуффин, – но у меня есть заботы поважнее, чем тестирование твоих умственных способностей. Слушай, сэр Макс, у тебя ведь неплохое воображение. Призови его на помощь и представь себе, что бы было, если бы я честно сказал тебе: «Вообще-то, ничего страшного не происходит, Мир пока не рушится, с текущими неприятностями мы худо-бедно справляемся, но все-таки было бы неплохо, если бы ты любезно позволил мне превратить тебя в некое невероятное существо, поведение которого ты не сможешь контролировать, и отправить по Тропе Мертвых на поиски покойного Йонги… Да, кстати, я никогда раньше не занимался подобными фокусами, а в глубине души почти уверен, что вернуться из этого путешествия тебе не удастся!» Не думаю, что такое предложение вызвало бы у тебя приступ энтузиазма.

– Я тоже так не думаю, – признался я. – Но неужели вам действительно настолько приспичило заполучить Йонги?

– Еще бы! А все моя проклятая кеттарийская практичность. Знать, что есть способ уладить все проблемы одним махом, вместо того чтобы посвятить этому великому деянию остаток своей жизни, и даже не попытаться… Извини, но это не для меня! Впрочем, если бы ты сам не завел разговор про жизнь после смерти и про так называемую «душу» Йонги, который должен вернуться и исправить последствия своей идиотской выходки, я бы ни за что не стал подвергать тебя такому риску. Но если уж сказал «мяу» – будь любезен показать когти. И ты их показал, надо отдать тебе должное. Не будь занудой, сэр Макс. Ты и сам прекрасно знаешь, что пальцем не пошевелишь, пока тебя не припрут к стенке. Вот я и припер. И ты просто замечательно пошевелил своим грешным пальцем. Какие проблемы?

Я вдруг кое-что вспомнил и расхохотался. Были в моем веселье истерические нотки, порядком раздражавшие меня самого, но я их быстренько ликвидировал. Джуффин взирал на меня с некоторым удивлением.

– Знаете, как проводит вечность ваш приятель Йонги – там, по ту сторону смерти? – сквозь смех спросил я. – Я только что вспомнил. Там с ним были вы и Магистр Нуфлин. И, честное слово, вы оба делали ему педикюр!

– Ну, хорошо хоть не что-нибудь другое, – усмехнулся Джуффин. – Да уж, можно только позавидовать его сладким видениям. Простой он, в сущности, парень, наш хитрец Йонги: такой изощренный ум и такие примитивные устремления… Знаешь, что он мне сказал, пока ты дрых? Признался, что затеял всю эту историю со своими мемуарами специально для того, чтобы «насмешить Вечность». Сказал, что всю жизнь пытался привлечь к себе ее внимание. И безобразия свои творил не для собственного удовольствия, а для этой привередливой дамы – если, конечно, Вечность можно называть дамой. Йонги совершенно уверен, что его личность уцелела после смерти именно потому, что он понравился Вечности. Дескать, она не могла отказать себе в удовольствии и дальше любоваться на его проделки, а посему великолепный Йонги Мелихаис может благополучно продолжать свое существование… Дырку над ним в небе, Макс, он меня почти убедил, хотя сейчас я, конечно, понимаю, насколько бредово звучит подобное утверждение.

– Да уж, – вяло откликнулся я. – Знаете, если Вечности действительно все это нравится, значит, она – дура.

– Вечность – дура! – с удовольствием повторил Джуффин. – Напиши это на первой попавшейся стене, сэр Макс, я тебя умоляю.

– С удовольствием, – невольно улыбнулся я. – Впрочем, вам самому даже сподручнее. Вы живете на Левом Берегу, у вас там и стен, и заборов тьма-тьмущая, а по ночам темно и безлюдно. А еще лучше – напишите это в небе, огненными буквами, вы же наверняка умеете… Ладно, а теперь скажите: можно я отвезу домой свою собаку? И себя самого заодно. Я устал зверски.

– Могу себе представить, – сочувственно кивнул Джуффин. – Ладно уж, можешь спать, пока самому не надоест, благо все наши беды уже позади.

– Если меня никто не разбудит до завтрашнего утра, я перестану на вас обижаться. И даже не буду писать донос Магистру Нуфлину, – проникновенно сказал я. – Более того, я порву те семьсот сорок восемь доносов, которые уже успел написать в ваше отсутствие.

– Так мило с твоей стороны, я тронут до слез, – шеф улыбался до ушей.

Я действительно дрых как убитый. Друппи улегся на пороге моей спальни. Он наотрез отказывался со мной расставаться, да и мне в его присутствии, честно говоря, было как-то спокойнее.

А когда я проснулся, было замечательное солнечное утро, и события минувшего дня показались мне нелепым сном, который можно забыть, а можно и вспомнить – почему бы нет.

По дороге в Дом у Моста я внимательно разглядывал городские улицы. Ничего из ряда вон выходящего там не обнаруживалось, и это радовало меня бесконечно – как всегда после очередной передряги.

– Ты проспал все на свете, – весело сообщил шеф, встречая меня на пороге кабинета. – Прими мои соболезнования, сэр Макс. Можешь считать, что твоя жизнь прошла совершенно напрасно.

– Что еще у вас случилось? – озадаченно спросил я.

– Этой ночью в стенах Управления вершилась воистину великая мистерия, – драматическим шепотом поведал мне Джуффин. – Тайное разбирательство по делу генерала Бубуты, можешь себе представить.

– Не могу, – честно сказал я. И удивленно спросил: – А как же амнистия для всех жертв Йонги Мелихаиса? Вы же говорили, что…

– Все правильно, – кивнул Джуффин. – Никто не потащит Бубуту в суд. Да и нас с Его Величеством Гуригом, если уж на то пошло, никто в суд не потащит. Официально считается, что ничего не было. Думаю, через несколько лет даже сами участники событий поверят, что негодник Йонги подло их оклеветал. Но генерал Бубута – обладатель Ока Гнева, и мы были просто обязаны выяснить, может ли он и дальше оставаться под его защитой.

– Что это за «Око Гнева» такое? – изумился я. – Впервые слышу.

– В этом прекрасном Мире полным-полно вещей, о которых тебе еще предстоит услышать впервые, счастливчик. – снисходительно улыбнулся Джуффин. – Если честно, я тебе даже немного завидую. А Око Гнева – действительно занятная штука. Своего рода талисман от служебных неприятностей. Это вообще отдельная история. И между прочим, довольно длинная.

– Тогда рассказывайте, – попросил я. – Обожаю длинные истории.

– Не сомневаюсь. Ладно, могу и рассказать, – Джуффин поудобнее устроился в кресле, подождал, пока я усядусь напротив, и заботливо подвинул ко мне кружку с камрой. – Дело было так: когда Соединенным Королевством правил Гуриг V по прозвищу Малыш…

– А он действительно был маленький?

– Да, вполне. Не такой, как граф Гачилло Темный Мешок, но все-таки маленький. Думаю, тебе он едва достал бы до плеча. Так вот, в его времена существовал Орден Стальных Каблуков – не слишком многочисленный, но весьма могущественный. Все члены этого Ордена носили особую ритуальную обувь на высоких каблуках из драгоценной стали, украшенных совершенно фантастическими узорами. Я видел одну пару в Королевской сокровищнице – это нечто, можешь мне поверить! Понятно, что Гуригу Малышу это не нравилось.

– Почему? – удивился я. – В отличие от вас, мне как раз совершенно непонятно.

– Ну, сам подумай. Он был такой маленький, – усмехнулся Джуффин. – А эти ребята на своих каблучищах – такие огромные! Королю казалось, что это наносит ущерб его достоинству. Словом, он запретил членам Ордена носить обувь на каблуках в общественных местах. Те, ясное дело, возмутились и наотрез отказались выполнять королевское распоряжение. Пустяковая история стала поводом для войны амбиций. Дело закончилось тем, что Гуриг V издал официальный указ о роспуске Ордена Стальных Каблуков. Понятно, что ребята не захотели сдаваться без боя. Великий Магистр Ордена Хеледрох Кайдо решил, что Малыш слишком плох для того, чтобы его жизнь была долгой. Поэтому он наложил заклятие на деревья крипхе, которые росли в парке неподалеку от замка. Ты помнишь, как выглядят эти деревья?

– Такие изящные невысокие деревца с крупными красноватыми листьями и белоснежными цветами? – неуверенно спросил я.

– Ага, с крупными красноватыми листьями, под которыми скрываются длиннющие шипы, – кивнул шеф.

– Вот шипов-то я никогда не замечал.

– Ничего удивительного, деревья крипхе умеют прятать свои шипы – до поры до времени. Не волнуйся, сэр Макс, уж ты-то, хвала Магистрам, не похож на человека, который может поссориться с деревьями.

– Надеюсь, что так, – улыбнулся я. – Если уж они тут такие сердитые.

– Не то чтобы очень. Но после того как Магистр Хеледрох Кайдо наложил на них свое заклятие, эти грешные деревья совершенно взбеленились. Они напали на короля во время утренней прогулки. Звучит довольно забавно, согласен. Но когда на тебя нападает несколько дюжин деревьев крипхе, снабженных крепкими и острыми четырехдюймовыми шипами, быстро становится не до смеха, можешь мне поверить. К счастью, Гуриг V отправился на прогулку в сопровождении своих друзей, нескольких придворных дам и двух гвардейцев дворцовой Стражи. А неподалеку работали садовник, его жена и четверо помощников, которые сразу поняли, что дело неладно, и бросились на помощь. Так что рядом с королем оказалось восемнадцать человек, готовых прикрыть его своим телом. А одна из придворных дам сохранила достаточно самообладания, чтобы послать зов придворному колдуну, который только-только отправился спать после ночных бдений. Его звали Гилдрих Зеленобровый, и он был одним из самых удивительных типов, которых когда-либо носила земля. Гилдрих быстренько усмирил деревья, так что все участники событий остались живы, хотя истекали кровью. Пострадал и сам король, одно из деревьев сумело-таки до него добраться. Так Его Величество Гуриг V лишился правого глаза. Его придворные лекари могли бы исправить положение, но король твердо решил использовать свой вытекший глаз иначе. Если верить летописям тех лет, у Малыша имелось великое множество разнообразных пороков, как у всякого нормального человека, но неблагодарным он не был. Король решил снабдить своих спасителей совершенно особыми талисманами. Чтобы изготовить эти вещицы, он собственноручно расплавил в Холодном огне свой мертвый глаз и алые алмазы Уандука. Так появились на свет восемнадцать колец, известных под именем Око Гнева, и так родилась одна из самых замечательных придворных традиций. Когда король считает, что кто-то из его подданных оказал ему неоценимую услугу, он может подарить ему одно из этих колец. А после смерти своего хозяина Око Гнева возвращается к королю – подобные талисманы не передаются по наследству. Око Гнева хранится в сокровищнице до той поры, пока очередной король не решит, что один из его подданных оказал ему неоценимую услугу.

– А как они работают, эти вещицы? – с любопытством спросил я.

– Ну, в первую очередь, Око Гнева – это что-то вроде охранной грамоты, – объяснил Джуффин. – Обладателя такого талисмана нельзя судить и посадить в тюрьму. Его нельзя даже выгнать с государственной службы. Но Гуриг V был разумным человеком. Он прекрасно понимал, что подобная безнаказанность никому не идет на пользу. Вся хитрость в том, что Око Гнева само может решить, насколько распоясался его счастливый обладатель.

– Это как же?

– Очень просто. Если владелец талисмана начинает безобразничать, его вызывают на дознание – непременно с кольцом на пальце. Специально уполномоченное официальное лицо зачитывает кольцу полный список прегрешений его хозяина. Нынешней ночью мне пришлось взять на себя эту почетную обязанность – ради сохранения тайны. Можешь мне поверить, я получил море удовольствия.

– Верю, – кивнул я. – Чего я так до сих пор и не понял, так это откуда у Бубуты взялся Королевский талисман?

– Как это – откуда? Это подарок Гурига VII. Ты же знаешь, что Бубута имел счастье прикрыть своего короля от вражеского палаша в битве при Кухутане?

– Ага, – фыркнул я. – Более того, я даже видел у него дома кошмарное живописное полотно, изображающее сие чудесное событие.

– О, портрет кисти покойного Гальзы Иланны? Тебе крупно повезло! – расхохотался шеф. – Будет о чем вспомнить в последнюю минуту, в случае чего.

– Да уж, – вздохнул я. – Так что, выходит, Бубуте выдали Око Гнева за особые заслуги?

– Ну да. Ему и еще шестерым боевым генералам. Покойный король понимал, что им нелегко придется в мирной жизни, и сделал для них, что мог. Насколько мне известно, остальные одиннадцать талисманов пока хранятся во Дворце. Нынешний король еще ни разу не влипал в серьезные неприятности, так что его придворные, при всем желании, не имели ни малейшего шанса заслужить такую награду.

– Ясно. Ладно, поехали дальше. Вы сообщили Бубутиному талисману о проделках его владельца, как того требует традиция. И в чем тут соль?

– Соль в том, что Око Гнева внимательно слушает выступление докладчика. Если талисману кажется, что его хозяин переступил некую роковую черту, Око Гнева приобретает свой прежний ярко-красный цвет, а в его глубине можно заметить самый настоящий глаз – маленький, но сердитый. Это значит, что ответчик перегнул палку. Талисман возвращается в Королевскую сокровищницу, а его обладатель становится обыкновенным человеком, которому лучше не иметь никаких неприятностей с законом. Если он опять начнет куролесить, ему припомнят и старые грехи. Такой вот нехитрый принцип – если уж ты такой великий герой, развлекайся в свое удовольствие, но знай меру.

– Ну и как? Бубута остался без талисмана?

– Можешь себе представить, пронесло, – усмехнулся Джуффин. – Хотя Бубута был на волосок от крупных неприятностей. Пока я зачитывал список его проделок под мудрым руководством Йонги, Око Гнева сохраняло спокойствие. Но когда в финале я из чистого ехидства сообщил Оку Гнева о тайных полетах бравого генерала полиции по собственному сортиру, с унитаза на унитаз, камень слегка порозовел. Бубуту чуть удар не хватил. Во-первых, он был уверен, что пропал, а во-вторых, до сих пор полагал, будто его магические эксперименты с левитацией в клозете остаются самой страшной тайной Соединенного Королевства. Но в последнее мгновение талисман передумал и снова стал прозрачным, а Бубута сел на пол. Я уже думал, он сейчас в обморок грохнется.

– Я сейчас сам в обморок грохнусь! – простонал я, тихо хрюкая от смеха.

Не могу сказать, что история про Бубуту была самой остроумной шуткой всех времен и народов, но я никак не мог успокоиться. Наверное, мне просто требовалась хорошая разрядка.

Весь день я слонялся по нашей половине Управления с ошалевшей рожей. На меня то и дело обрушивались все новые воспоминания об очередном эпизоде моих – вернее, наших с Друппи – невероятных похождениях. Коллеги по мере сил отвлекали меня от этих экзистенциальных переживаний. У них неплохо получалось, поэтому моя горемычная крыша осталась при мне, а больше от нее ничего и не требовалось.

Время от времени в распахнутые окна Управления долетали крики газетчиков. Ребята наперебой предлагали жителям столицы ознакомиться с новыми подробностями появления мертвого Йонги Мелихаиса среди живых. Я был уверен, что эта история надоест горожанам не раньше чем через дюжину дней. Впрочем, к тому времени дотошный сэр Рогро раскопает еще какую-нибудь пикантную подробность, так что тема проживет до конца года.

Потом меня закружила череда дней, переполненных мелкими текущими делами, спринтерскими пробежками по трактирам и неторопливой болтовней с сэром Шурфом, который поставил перед собой труднодостижимую, но благородную цель привести в порядок мои потрепанные нервы. Эти дни имели одно совершенно неоспоримое достоинство: они были очень обыкновенными, хлопотными и скучноватыми – именно то, что требовалось.

Постепенно мне начало казаться, что история с мемуарами Йонги окончательно ушла в прошлое – по крайней мере, для меня.

Но однажды, незадолго до заката, меня настиг зов, больше похожий на тихий шепот в темноте, чем на привычную Безмолвную речь.

«Я так понимаю, что нам с тобой давно пора немножечко побеседовать, мальчик».

Так тихо и вкрадчиво мог говорить только один человек, Великий Магистр Нуфлин Мони Мах.

Честно говоря, я здорово переполошился. Сразу же вспомнил собрание «масонов» в моей гостиной и почему-то решил, что Нуфлин решил вытрясти из меня всю правду об этом историческом событии: имена, адреса, пароли, явки и прочую чушь, как в плохом кино про подпольщиков. Думаю, он получил огромное удовольствие от моего замешательства.

«Не хипеши, сэр Макс, – насмешливо сказал он. – Мне всего-то и нужно, что шепнуть тебе пару дюжин слов. Приезжай к Явным Воротам Иафаха прямо сейчас – чего тянуть».

Мгновение спустя я уже был в кабинете Джуффина. Стоял на пороге, вращал глазами, жестикулировал и вещал что-то совершенно несуразное, да еще и не вслух, а при помощи Безмолвной речи, с которой у меня, мягко говоря, не совсем ладно.

– Сэр Шурф может поставить крест на своей дыхательной гимнастике, – спокойно заметил Джуффин. – Нет штуки более бесполезной, судя по твоему состоянию. Ну и по какому поводу ты так возбудился, горе мое? Если Нуфлин жаждет с тобой пообщаться – на здоровье. Даже если ты вывалишь на него всю имеющуюся у тебя информацию о хобби Его Величества Гурига, ничего нового он не узнает, я тебя уверяю. Впрочем, это не значит, что ты действительно должен ему исповедоваться. Обойдется.

– Так что мне делать? Ехать, что ли? – растерянно спросил я.

– Ну да, – кивнул Джуффин. – Вернешься, расскажешь. Мне ужасно интересно.

– Думаете, вернусь? – с сомнением спросил я.

– Все, сэр Макс, ты меня убедил, – вздохнул шеф. – Больше никаких путешествий через Хумгат и никаких превращений. По крайней мере, в ближайшую дюжину лет. Все эти чудеса слишком пагубно действуют на твой интеллект, и без того не слишком могучий.

– Думаете, вы меня пристыдили? – гордо спросил я. – А вот ни фига! Ловлю вас на слове. Никаких путешествий через Хумгат и никаких превращений – именно так и я представляю себе настоящее человеческое счастье.

– Все, брысь отсюда, горе мое, – решительно сказал Джуффин. – А то Нуфлин, чего доброго, решит, что ты от него прячешься, и окончательно возгордится.

И я поехал в Иафах – а что мне оставалось?

Молчаливый человек в форменном бело-голубом лоохи встретил меня у ворот и проводил к своему шефу.

Великий Магистр Ордена Семилистника Нуфлин Мони Мах ждал меня в темном просторном зале.

– Ты таки да, быстро ездишь, мальчик, – одобрительно сказал он. – Я ждал тебя через четверть часа, не раньше. Тем лучше, я никогда не любил ждать.

Нуфлин внимательно оглядел меня с ног до головы и неожиданно зашелся тихим шелестящим смехом.

– И чего ты так переполошился? – спросил он. – Думаешь, мы с этим хитрым Кеттарийцем, твоим начальником, без тебя не разберемся, кто из нас кому сколько должен? Ну так ты сильно ошибаешься, мы таки разберемся. Можно сказать, уже разобрались. Если молодой король хочет немного поиграть в заговорщика, я не против. Чем бы дитя ни тешилось. Я тебя потому и позвал. Хочу, чтобы ты передал гостинец вашему приятелю, сыну моего покойного друга.

– Это кому? – удивленно спросил я.

– Как это – кому? Нашему юному королю, кому же еще, – усмехнулся Нуфлин. – Ты не поверишь, но его папа, Гуриг VII, действительно был моим хорошим другом. Наверное, самым последним. Я уже слишком старый, чтобы заводить новых друзей, да и ни к чему они мне теперь… Ладно, чем языком болтать, пошли-ка лучше ко мне в кабинет. Это здесь, рядом.

Он сделал несколько шагов в темноту и распахнул маленькую неприметную дверь. За дверью обнаружилась комната, которая освещалась только голубоватым сиянием крошечного светильника в самом дальнем углу. Впрочем, все жители Угуланда обладают врожденной способностью видеть в темноте, поэтому сумерки в жилом помещении – вполне обычное дело.

Комната была загромождена многочисленными шкафами, шкафчиками и карликовыми пародиями на шкафы. Имелись здесь также сундуки, тумбочки и просто коробки. При этом в комнате не было ни кресел, ни стульев, ни столов – а ведь Магистр Нуфлин назвал эту комнату именно «кабинетом», а не «кладовой». Наконец я поднял голову и обалдел: кресло здесь все-таки было, просто оно стояло не на полу, а на потолке.

– Ну, и чему ты удивляешься? – ворчливо спросил Нуфлин. – Да, я люблю отдыхать именно в этом кресле. Каждый человек имеет право на свои маленькие капризы. Кроме того, на полу его попросту некуда ставить.

– Это правда, – растерянно подтвердил я.

Магистр Нуфлин тем временем с видимым усилием поднял крышку одного из сундуков и долго там рылся. Наконец протянул мне маленький блестящий предмет.

– На, передай этому смешному мальчику, нашему королю. Пусть порадуется.

Последняя фраза прозвучала так, будто Нуфлин хотел сказать: «Пусть подавится», да в последний момент передумал. Впрочем, вполне может быть, что именно так он и сказал, а я с перепугу услышал более корректную формулировку.

Я растерянно разглядывал врученную мне вещицу. Это была маленькая десертная ложечка из светлого драгоценного металла. Очевидно, та самая ложка, которую Магистр Нуфлин спер с королевского стола на глазах у маленького Гурига. Вот уж воистину эпохальное событие.

– А почему?.. – нерешительно начал я и тут же заткнулся. Ну вот кто просил меня соваться к Великому Магистру Ордена Семилистника с идиотскими вопросами?!

– Ну подумай, как мы оба будем выглядеть, если я сам отдам юному Гуригу эту грешную ложку, – усмехнулся Нуфлин. – Между прочим, могу сказать тебе по большому секрету: я взял ее не для того, чтобы разбогатеть.

– Да я и не сомневаюсь. Невелико богатство. Наверное, вам был нужен какой-нибудь талисман или что-то в таком духе?

– Ну что ты, – Великий Магистр укоризненно покачал головой. – Подобными глупостями я не занимаюсь. Просто это так забавно – незаметно унести что-нибудь в рукаве, так, чтобы никто не заметил. И никакой магии, иначе не получишь удовольствия!

Мне оставалось только озадаченно качать головой. Вот так живешь, живешь на свете, и вдруг узнаешь самую страшную тайну Великого Магистра Нуфлина – кому скажешь, не поверят.

– Иди, занимайся своими смешными делами, мальчик, – устало сказал старик. – Кстати, как тебе понравилась прогулка по Тропам Мертвых? Вот уж не думал, что Кеттариец станет так рисковать по такому пустяковому поводу.

– Насколько я успел его изучить, ему обычно даже повод не требуется, – вздохнул я. – Повод требовался только мне, а я – великий мастер делать из мухи слона.

– Охотно верю, – кивнул он. – Ладно уж, ступай. И не забудь передать Гуригу мой гостинец. А то еще решишь, будто это и правда великий «талисман», и оставишь себе, знаю я тебя.

Этой ночью сэр Джуффин Халли, безусловно, был самым счастливым человеком в Соединенном Королевстве. Историческая ложка со стола Гурига VII произвела на него совершенно неизгладимое впечатление. Шеф торжественно потрясал этим священным предметом и хохотал так, что стекла звенели, а Куруш недовольно нахохлился и произнес длинный монолог об удивительном свойстве человеческих существ издавать громкие звуки.

В конце концов я совершенно добровольно уступил Джуффину почетное право передать этот сувенир нашему королю, и он поспешно удалился в направлении замка Рулх. Насколько я мог судить, у них с Гуригом намечалось очередное закрытое заседание «масонской ложи» – на сей раз в очень узком кругу.

А я остался сторожить Дом у Моста – милое дело. Дали бы мне волю, всю жизнь только этим и занимался бы.

На рассвете я задремал, но почти сразу же меня разбудило тактичное покашливание. Я открыл глаза и с удивлением обнаружил, что в кресле напротив сидит не Кофа, чье появление в это время суток вполне согласовывалось с моим представлением о порядке вещей, а толстый бородатый незнакомец. Впрочем, через несколько секунд я его узнал. Это был один из господ заговорщиков, тот самый дядя, который грохнул мою любимую чашку.

– Извините, сэр Макс, что я вас разбудил, – виновато сказал он. – Что-то, как я погляжу, у вас от меня одни неприятности.

– Ну что вы, – смутился я. – Какие неприятности!

– Тем не менее я разбил вашу чашку. И решил, что должен как-то загладить свою вину, – смущенно сказал бородач, извлекая из-под лоохи небольшой сверток. – Я принес вам новую чашку. Она не такая красивая, как ваша, зато очень древняя. Один из моих предков был поваром при дворе Короля Мёнина. Так вот, эта чашка – с той самой кухни. Я не уверен, что сам Мёнин из нее пил, но такое вполне могло случиться.

– Из всех сувениров, доставшихся мне на память о Короле Мёнине, этот – самый безобидный. И самый очаровательный, – улыбнулся я. – Спасибо. Но вы уверены, что готовы расстаться с такой редкостью?

– У меня дома несколько дюжин чашек, и половина из них – с той самой кухни, – гордо сообщил толстяк. – Мой прадед был очень запасливым человеком.

«Как и Магистр Нуфлин», – весело подумал я, вспоминая многочисленные сундуки и шкафы в его кабинете. Я был готов спорить, что догадываюсь о происхождении их содержимого.

Чашка оказалась большой, не слишком красивой, но чрезвычайно уютной. Я сразу понял, что в такой чашке любой напиток покажется мне гораздо вкуснее, чем в другой посудине.

Толстяк откланялся и ушел, окончательно смутившись после моего двести сорок пятого «спасибо». Я так и не спросил, как его зовут, поскольку боялся нарушить какое-нибудь неведомое мне правило конспирации.

– …Как дела, сэр Макс? – весело спросил меня Джуффин.

Он выглядел усталым, но еще более довольным, чем накануне, если это возможно.

– Обрастаю хламом Короля Мёнина, – вздохнул я. – Ваш коллега по тайной организации принес мне его чашку – взамен той, которую он разбил.

– Какой коллега? Какая чашка? – удивился шеф.

– Толстый бородатый джентльмен, который во время исторического совещания на улице Старых Монеток сидел на моем любимом стуле и пил из моей любимой чашки, – терпеливо объяснил я.

– Подожди, Макс, – нахмурился Джуффин. – Во-первых, среди тех, кто был в тот день в твоей гостиной, я не припоминаю ни одного толстого бородатого господина. А во-вторых, никто ничего не пил, в том числе и из твоей грешной чашки. Нам, знаешь ли, не до того было.

– Ну как это – не было толстого и бородатого, если он был! – возмутился я. – И чашку мою он грохнул, я сам видел. А сегодня пришел, извинился, принес подарок. Так мило с его стороны.

– Вот это он тебе принес? – Джуффин внимательно посмотрел на чашку. В руки ее, однако, не взял. – Древняя вещица, сразу видно, – одобрительно сказал он. – Только я вынужден тебя разочаровать. Не было никакого бородатого толстяка, ты уж поверь мне на слово. Во всяком случае, никто, кроме тебя, его не видел, это точно. А твоя чашка действительно разбилась, когда мы там сидели. Упала с полки, которую кто-то задел полой лоохи. Я еще подумал, что теперь ты будешь ныть до Последнего Дня года.

– А кто же тогда ко мне приходил? – несчастным голосом спросил я. – Мистика какая-то дурацкая! Кто принес мне эту грешную чашку?

– Тебе виднее, сэр Макс, – усмехнулся шеф. – Тебе виднее. Кстати, ты никогда не обращал внимания, что мы живем в удивительном мире?

Наследство для Лонли-Локли

Вечер начался с того, что меня угораздило отправиться в кино. Ну, положим, «в кино» – это громко сказано. Ни единого широкоэкранного кинотеатра с продажей кока-колы и попкорна у входа в Ехо пока не оборудовали. Зато есть спальня в моей бывшей квартире на улице Старых Монеток, где стоит видеодвойка, каковую я собственноручно приволок в этот Мир со своей «исторической родины» вместе с обширной коллекцией фильмов.

Впрочем, сколь бы грандиозной ни была моя коллекция, а самый постоянный посетитель этого тайного «киноклуба», сэр Джуффин Халли, в последнее время то и дело твердит, что вместо «всякой дряни», которую я постоянно добываю из Щели между Мирами, следовало бы таскать оттуда исключительно кассеты с новыми фильмами. Честно говоря, я пробовал, и не раз, но почему-то именно на доставку видеофильмов моего могущества не хватает. Можно подумать, что для этого требуется какая-то специальная лицензия.

В итоге я добыл несколько чистых кассет, несколько одинаково паршивых копий «Титаника», который и в хорошем-то качестве смотреть не слишком интересно, и еще (это была моя особая гордость) гору любительских видеозаписей из домашних архивов какого-то толстого незнакомца, который с маниакальным упорством запечатлял на дешевую камеру великое множество семейных вечеринок, а также свадеб, юбилеев и даже похорон своих родственников и знакомых. Сам он тоже изредка появляется в кадре – в этих случаях камера начинает истерически дрожать в руках его невидимых помощников – и потрясает мое воображение натужной улыбкой, неизменными клетчатыми рубашками и пузырями на коленях брюк.

Убедить коллег, что это и есть «нормальная человеческая жизнь», мне не удавалось довольно долго. Ребята почему-то думали, что я раздобыл то ли несмешную многосерийную комедию, то ли своего рода «фильм ужасов». Впрочем, просмотрев шесть кассет кряду, Тайные сыщики посовещались и постановили, что ЭТО все-таки не может быть произведением искусства.

Дюжины две дней после финального просмотра они носились со мной, как с тяжелобольным. Даже сэр Мелифаро временно перестал доставать меня своими дурацкими шуточками и довольно вяло огрызался на мои колкости. Вероятно, решил, что грех это – мучить человека, у которого была такая тяжелая юность. Правда, ему довольно быстро надоело носиться со мной, как с инвалидом детства. Оно и к лучшему, конечно.

Одним словом, с пополнением видеотеки у меня пока не клеилось, и я здорово подозревал, что рано или поздно шеф сунет мне в руки самую большую сумку и пинками прогонит в очередное путешествие между Мирами с одной-единственной целью: заполучить как можно больше новинок видеорынка. А пока он просматривал мою старую коллекцию не то по второму, не то по третьему разу и был вполне доволен жизнью – настолько, что мне наконец-то стало завидно. Я решил, что имею полное право посидеть в собственной спальне в полном одиночестве и спокойно посмотреть кино.

Полное одиночество – это была обязательная часть программы. Можно сказать, ради него все и затевалось. Я уже и припомнить не мог, когда в последний раз оставался один. Разве что когда добирался до собственной постели, но, забравшись под одеяло, я тут же закрывал глаза, и на вахту заступали многочисленные персонажи моих занимательных сновидений.

Но в этот вечер все складывалось как нельзя более удачно. Сэр Джуффин Халли, мой главный конкурент в борьбе за зрительское место, по уши вляпался в торжественный прием у Гурига VIII. Какая-то очередная партия важных заморских шишек пожаловала к нашему неугомонному Величеству. Не то официальная делегация Стран Сумеречного Союза приехала умолять о поддержке в затянувшемся конфликте с Чангайской Империей, не то купеческие старшины из Лумукитана привезли ежегодную плату за разрешение торговать на столичных рынках. Как бы там ни было, а наш король пожелал предстать перед гостями в окружении своих самых могущественных подданных. Соответственно, Почтеннейшего Начальника Тайного Сыска припахали как миленького. Он бы и рад отвертеться, да не вышло.

Все остальные мои коллеги в тот вечер старались покончить с неописуемо занудным делом о краже магических кристаллов для амобилеров из лавки старого Нупаты Крипуотли. Дело-то само по себе было плевое, я вообще удивлялся, что оно каким-то образом повисло на нас, а не на Городской полиции. Зато по нему проходило такое количество обвиняемых и свидетелей, что теперь наш Зал Общей Работы утопал в грудах самопишущих табличек, а Меламори и Нумминорих, которым приходилось бегать по следам всех этих мелких жуликов, то и дело пытались спрятаться куда-нибудь под стол и немного поспать. Оттуда их извлекал сэр Мелифаро, злой и осунувшийся после двух бессонных ночей, – то ли потому, что у него действительно находились новые поручения, то ли просто сам хотел устроиться на отдых в этом укромном местечке и безжалостно устранял конкурентов. Ребятам смертельно надоела сия заунывная история, и они принесли друг другу страшную клятву, что покончат с этой тягомотиной до наступления ночи.

Мне же отчаянно везло – никто даже не попытался вовлечь меня в это веселье. Я – такой специальный полезный штатный злодей, который может плеваться ядом, сражаться с ополоумевшими Магистрами, на худой конец – водить дружбу с вампирами и беспокоить на том свете несчастных покойников. Но когда нужно просто нормально работать, пользы от меня никакой, скорее уж наоборот. Поэтому я мог спокойно смотреть кино.

Во всяком случае, именно так мне казалось, когда я поднимался в «кинозал», предварительно включив свет во всем доме, чтобы обыкновенная дверь, ведущая в мою спальню, не оказалась Дверью в Коридор между Мирами. С некоторых пор двери – мое не то слабое, не то, напротив, чересчур сильное место, и чего мне точно не стоит делать, так это открывать их в темноте.

«Макс, ты сейчас очень занят?»

Зов Шурфа Лонли-Локли настиг меня в тот момент, когда я замер перед стеллажом с кассетами, гадая, следует ли мне делать сознательный выбор или положиться на волю случая и достать что-нибудь наугад.

«Я ужасно занят», – проникновенно ответил я.

Потом вспомнил, что шутки мой лучший друг понимает только на Темной Стороне, и поспешно добавил: «На самом деле я просто собрался посмотреть кино, Шурф. А у нас что-то стряслось?»

«Не у нас, а только у меня. И не «стряслось», а, скажем так, – случилось. Ничего из ряда вон выходящего. Если ты занят, я могу подождать».

Ага, как же! К сожалению, я еще не настолько продвинулся в своем, с позволения сказать, духовном развитии, чтобы оставаться в этой грешной спальне и спокойно смотреть кино после того, как сэр Шурф Лонли-Локли заявил, что у него что-то «случилось». То есть я бы, вероятно, смог совершить сей бессмертный подвиг, если бы это было необходимо для спасения Вселенной от надвигающейся гибели. Но у меня даже не хватает воображения представить, какие муки мне пришлось бы пережить. Во-первых, я действительно любопытен, а во-вторых… Вообще-то, сэр Шурф Лонли-Локли принадлежит к людям, с которыми никогда ничего не «случается». Строгие неулыбчивые дяденьки, вроде него, самолично дрессируют реальность и заставляют бедняжку плясать под их дудку, успевая следить за тем, чтобы она не слишком лихо крутила задницей. До сих пор мне казалось, что с Шурфом реальность влипла особенно круто, и тут – на тебе.

«Куда ехать-то? – спросил я. – Ты в Управлении или где?»

«Я дома. Но если ты все-таки хочешь посмотреть кино, имей в виду, что мое дело вполне может подождать».

«Зато я не могу, – признался я. – Ты меня уже так заинтриговал – дальше некуда. Скоро буду».

«Спасибо, Макс, – вежливо отозвался Шурф. – Кстати, если тебе не сложно, подъезжай не к парадному, а к потайному входу в мой сад. И не стучи в калитку, если меня там не будет. Просто пошли мне зов, и я тебе сразу же открою».

«Ладно», – растерянно согласился я.

Честно говоря, я уже ничего не понимал. Можно подумать, что парень запланировал сорваться в моем обществе в Квартал Свиданий, пока его жена, ни о чем не подозревая, лежит с книгой в спальне. Вообще-то, от ребят вроде сэра Лонли-Локли можно ожидать чего угодно – примерно один раз в девяносто лет, не чаще, но зато уж действительно абсолютно всего.

Оставалось понять только одно – я-то зачем ему понадобился?

Я и всегда-то езжу до неприличия быстро, а на сей раз у меня в заднице засело такое здоровенное шило, что уже через десять минут я был в Новом городе. Еще несколько минут я угрохал, чтобы разыскать потайную калитку. До сих пор я, хвала Магистрам, всегда заходил в дом своего друга через парадную дверь, как приличный человек.

Наконец я нашел крошечный переулок, который привел меня к нужному месту. Зато мне не пришлось лишний раз мучить свой хрупкий организм Безмолвной речью – сэр Шурф уже ждал меня по ту сторону ограды. Его домашнее лоохи было таким же безупречно белоснежным, как и одежда, в которой он ежедневно появляется в Доме у Моста. Только ни защитных рукавиц, ни тем более смертоносных перчаток на его руках не было. Ну хоть дома он их снимает, и на том спасибо.

– А почему ты-то не на службе? – спросил я. – У ребят там Магистры знают что творится. Бардак похуже, чем накануне Последнего Дня года.

– А что мне там делать? – пожал плечами Шурф. – Ни убивать, ни даже пугать никого не надо – дело-то пустяковое. И вообще наши коллеги давно могли бы разойтись по домам, если бы сэр Мелифаро не вбил в свою упрямую голову, что все должно быть сделано за сутки. В кои-то веки в этом нет никакой нужды.

– Вот-вот, – обрадовался я. – Я ему тоже пробовал это объяснить, но он только тихо зарычал. Полагаю, к утру он начнет кусаться.

– Не думаю, что до этого дойдет. – Шурф отнесся к моему предположению вполне серьезно. – Сэр Мелифаро действительно довольно неуравновешенный молодой человек, но не настолько, я тебя уверяю.

– Ну, будем надеяться. А что у тебя случилось-то? – спросил я. – И к чему вся эта таинственность?

– Просто я не хочу, чтобы моя жена знала о твоем визите, – объяснил он.

– С каких это пор я впал в немилость в твоем доме? – удивился я. – До сих пор мы с твоей женой отлично ладили.

Это была сущая правда. Жена сэра Шурфа, маленькая леди Хельна, была жизнерадостной, приветливой и смешливой, так что поладить с ней оказалось легче легкого. Думаю, даже если бы я поставил себе задачу во что бы то ни стало вызвать у нее неприязнь, у меня все равно ничего бы не получилось.

– Ты не впал в немилость, не говори ерунду. Хельна была бы очень рада твоему визиту, но… Я тебе потом все объясню. Это долгий разговор, а зимой я предпочитаю вести беседу не в саду, а у себя в кабинете.

– Какая же это зима, – презрительным тоном бывалого полярника сказал я.

Я до сих пор в восторге от мягкого климата Ехо. Надо понимать, что, если однажды ночью температура здесь упадет до нуля по Цельсию, горожане еще долго будут вспоминать эту зиму как самую холодную в истории Соединенного Королевства. А сейчас, если бы у меня был с собой термометр, ртутный столбик наверняка поднялся бы до отметки +10 по Цельсию. Никаких метеорологических приборов у меня, разумеется, не было, но кончик моего носа оставался теплым – надежное доказательство абсолютного климатического благополучия.

Тем не менее ветер с Хурона загнал нас в помещение. Шурф провел меня в дом через черный ход, потом мы довольно долго поднимались по винтовой лестнице в его кабинет, расположенный под крышей огромного трехэтажного особняка. Когда я только поселился в Ехо, абсолютно все здешние жилые помещения напоминали мне спортивные залы – огромная, по моим представлениям, полезная площадь и минимум мебели. Я уже давно привык к такому порядку вещей, к хорошему привыкнуть – раз плюнуть. Но домашний кабинет Шурфа Лонли-Локли до сих пор потрясает мое воображение. Он занимает весь этаж. Думаю, его площадь никак не меньше тысячи квадратов, а высота стен составляет добрую дюжину метров, так что потолок кажется почти таким же далеким, как звездное небо. Мебели в кабинете нет вовсе, только несколько стеллажей с книгами у дальней стены. Сидеть хозяин дома предпочитает на тонком ковре, таком же безупречно белоснежном, как пол, стены и потолок, а порой он устраивается на подоконнике, откуда открывается совершенно изумительный вид на освещенные многочисленными огнями воды Хурона.

Я уже не раз бывал в этом кабинете и успел изучить немногочисленные, но неизменные привычки хозяина. Например, я отлично знаю, что Шурфу будет приятно, если я несколько минут постою перед одним из стеллажей с книгами, восхищенно качая головой и как бы не решаясь попросить его дать мне почитать одно из этих сокровищ. Просить, собственно говоря, не полагается ни в коем случае, поскольку, с одной стороны, сэр Шурф ни за какие коврижки не согласился бы расстаться с книгой из своей библиотеки, но, с другой стороны, ради такого близкого друга, как я, он готов почти на все. Такая дилемма вполне могла бы свести парня с ума. Боюсь, тут даже его хваленая дыхательная гимнастика не очень-то помогла бы.

Экспериментировать в этой области мне пока что-то не хочется, поэтому я исполнил непродолжительный ритуальный танец перед стеллажом, восхищенно покачал головой и промычал что-то невразумительное, старательно изображая завистливый блеск в глазах.

Наконец решил, что хорошего понемножку, прекратил топтаться, развернулся и направился к окну, чтобы устроиться поудобнее и наконец-то узнать, что стряслось.

– Какой ты все-таки неуклюжий, Макс, – почти сердито проворчал Шурф. Подошел к стеллажу, возле которого я только что стоял, наклонился, поднял с земли что-то невидимое и бережно поместил это самое невидимое на одну из полок.

– Что я успел натворить? – изумился я.

– Ты слишком быстро развернулся и уронил на пол мою пылинку, – невозмутимо пояснил он. – Хочешь сказать, ты ее не заметил?

– Пылинку?!

Честно говоря, я начал беспокоиться. А вдруг сейчас окажется, что в светлой голове сэра Лонли-Локли перегорел какой-нибудь полезный полупроводник и ему требуется не дружеская беседа со мной, а несколько дюжин спокойных дней в Приюте Безумных? Только этого не хватало.

– Я не устаю удивляться твоей невнимательности, – строго сказал Шурф. – Вообще-то, при твоем могуществе следует придавать немного больше значения всему, что происходит в окружающем мире. Неужели ты не заметил, что на этой полке была пылинка? Между прочим, она не так уж мала.

– Я сейчас буду или плакать, или смеяться, – честно предупредил я. – Вот только решу, что уместнее в данной ситуации, и сразу же начну. Что за пылинка, Шурф? Ты же не выносишь пыли!

– Правильно, не выношу, – кивнул он. – Если бы ты был немного наблюдательнее, ты бы заметил, что в моем кабинете нет ни единой пылинки, кроме той, что ты столь неосмотрительно стряхнул с полки. – Он наконец понял, что я уже почти готов испугаться, и снисходительно пояснил: – Я всегда сам убираю в этом кабинете, поскольку было бы несправедливо заставлять других людей страдать из-за моей любви к чистоте. И, как ты понимаешь, после моей уборки в этом помещении не остается ни пылинки – кроме одной-единственной. Это очень хитрая пылинка, Макс. Однажды я заметил, что она прячется от меня во время уборки – как разумное живое существо. А когда уборка заканчивается, эта пылинка снова появляется на виду. Она, знаешь ли, весьма общительна и довольно бесстрашна.

– «Общительна»? «Бесстрашна»? Пылинка?! – Я уже ничего не понимал.

– Можешь себе представить, – подтвердил Шурф. – После того как я это понял, я проникся к ней уважением и взял пылинку под свою защиту. Теперь она имеет право покоиться на любой из моих полок – какая ей понравится. Взамен пылинка обещала мне не находиться на полу, ковре, стенах и подоконниках, поскольку я объяснил ей, что в этой ситуации она утратит индивидуальность и станет похожа на обыкновенную бытовую грязь. Надеюсь, теперь ты понял, почему я был несколько выбит из колеи, когда ты уронил ее на пол?

– Теперь понял, – сдержанно согласился я.

Будь на его месте кто-нибудь другой, я бы уже хохотал как сумасшедший. Но ради сэра Шурфа Лонли-Локли я готов держать себя в руках сколько понадобится – хоть до следующего года, который, впрочем, не за горами.

– Ладно, – сказал я, усаживаясь по-турецки на ковер. – Надеюсь, твоя маленькая приятельница не станет обижаться на неуклюжего дядю Макса. Передай ей мои искренние сожаления по поводу этого инцидента. А теперь рассказывай, что все-таки у тебя стряслось?

– Я уже один раз поправил тебя: не «стряслось», а просто случилось, – педантично заметил Шурф, усаживаясь рядом. – Действительно ничего из ряда вон выходящего. Просто я получил наследство.

– Ты мне вот что скажи: тебя поздравлять или соболезновать? – спросил я. – Вообще-то наследство – неплохая штука. Но обычно его получают одновременно с известием о смерти близкого человека, так что…

– Меня не следует поздравлять и уж тем более соболезновать, – равнодушно сказал Шурф. – Наследство, насколько я уяснил, пустяковое: старая ферма в горах графства Хотта и несколько сундуков с добром, которое могло бы осчастливить разве что владельца соседней фермы. А получил я его от человека, которого ни разу в жизни в глаза не видел, так что принимать соболезнования было бы несколько неуместно. Если они кому-то и нужны, так это Хельне, поскольку умер ее двоюродный дед, Хурумха Кутык. Впрочем, насколько я знаю, она никогда не была особо дружна с его семьей.

– Но почему он завещал тебе свое имущество?

– Не знаю. Тем не менее, всякий покойник имеет право на уважительное отношение к его последней воле. Особенно если он не поленился стать призраком, чтобы лично высказать свои пожелания.

– Стоп! – решительно сказал я. – Сэр Шурф, а можно все по порядку? Не такая уж у меня гениальная голова. Скорее наоборот.

– Да, к сожалению, – спокойно согласился он. – Впрочем, мне и самому больше нравится излагать все по порядку. Начать, пожалуй, следует с того, что моя жена родом из графства Хотта. Впрочем, ее родители переехали в Соединенное Королевство, когда Хельна была еще маленькой девочкой. Сначала они поселились в графстве Вук, потом переехали в Ландаланд, а Хельна оказалась в Ехо, когда поступила в Университет, да так здесь и застряла.

– Не знал, что она у тебя – университетская девочка, – уважительно сказал я.

– Разве? Странно. Вообще-то, такие вещи заметны с первого взгляда, – пожал плечами Шурф. – Впрочем, она училась там в самом начале Эпохи Кодекса, а потом дюжины две лет работала в «Королевском голосе» у сэра Рогро, пока не решила, что сидеть в моей гостиной и писать стихи гораздо приятнее, чем каждое утро ходить на службу в редакцию.

– Так леди Хельна еще и стихи пишет? – изумился я.

– Да, и неплохие, – меланхолично ответил мой друг. Мне показалось, что стихи леди Хельны были не совсем в его вкусе и только врожденное чувство объективности вынуждало его отдавать ей должное.

– А она никогда мне об этом не говорила, – огорчился я.

– Вы еще не настолько близкие друзья, – объяснил Шурф. – Если бы Хельна хотела иметь побольше слушателей, она бы просто ходила в «Трехрогую луну». И, думается мне, очень быстро стала бы весьма популярной личностью в этой среде. Но таинственность и молчание пока кажутся ей более привлекательными, чем популярность. Впрочем, если ты будешь время от времени навещать ее на протяжении лет тридцати-сорока, она непременно посвятит тебя в свой маленький секрет.

– Лет тридцать-сорок, говоришь? Круто, – отозвался я. – Ладно, если человек хочет скрывать от моих ушей свои шедевры – ее право.

– Об этом мы можем поговорить позже, – мягко напомнил мне Шурф. – Уверяю тебя, что поэтические опыты Хельны не имеют решительно никакого отношения к истории о наследстве, которое я получил.

– Да, конечно, – кивнул я.

– И вообще личная история моей жены в данном случае не представляет для нас никакого интереса.

Шурф встал, прошелся по комнате, потом уселся на свой нежно любимый подоконник, сделал едва заметный, но решительный жест, как бы закрывая тему, и продолжил:

– Нашего внимания заслуживает лишь тот факт, что в свое время родители Хельны покинули графство Хотта не просто так, а после серьезной ссоры со своими многочисленными родственниками. Подробностей я не знаю, поскольку никогда не интересовался историей ее семьи. И не заинтересовался бы, если бы сегодня ночью в моей спальне не появился призрак ее двоюродного деда. Признаюсь тебе честно, уже давно я не имел столь веского повода для удивления. Обычно у призраков хватает ума обходить меня стороной. Но покойный господин Хурумха Кутык оказался исключением. Впрочем, надо отдать ему должное, мой гость вел себя вежливо и предупредительно, что обычно совершенно не свойственно призракам. Он начал с того, что представился, а потом долго и обстоятельно высказывал свое удовольствие по поводу нашей встречи. Для жителя графства Хотта старик превосходно воспитан, надо отдать ему должное.

– И что дальше? – нетерпеливо спросил я, поскольку Шурф умолк – очевидно, принялся размышлять о достоинствах благовоспитанного призрака.

– Господин Хурумха Кутык сказал мне, что он очень обрадовался, узнав, что его родственница устроилась в столице Соединенного Королевства, да еще и вышла замуж за «могущественного колдуна». Ну, сам понимаешь, в его речи было множество комплиментов, которые вежливые люди нередко говорят друг другу при знакомстве. Признаться, я был почти уверен, что сейчас старик поведает мне печальную историю своей смерти и попросит отомстить его обидчикам. Я знавал многих призраков, которых интересовала месть и ничего больше. Но он и слова не сказал о мести. Просто сообщил, что решил завещать мне все свое имущество. Не Хельне, а именно мне. Дескать, Хельна – его любимая внучка, но ему не хотелось бы, чтобы на ее голову обрушилась неприязнь остальных родственников, поэтому он выбрал именно меня. Сей господин мудро рассудил, что я – чужой человек и мне нет дела до того, как отнесутся ко мне его многочисленные наследники, не упомянутые в завещании. Потом он отдал мне завещание – самое настоящее, что само по себе весьма странно, поскольку призраки редко обладают счастливой способностью передавать живым материальные вещи, – и исчез.

– Но почему он просто не прислал завещание по почте? – спросил я. – Зачем, интересно, ему понадобилось зловеще возникать из темноты в глубине твоей спальни? Неужели все мертвецы любят дешевые эффекты?

– Очень может быть. Не так уж много развлечений у мертвых. Кроме того, я полагаю, что призраку довольно затруднительно иметь дело с работниками почтового ведомства, – сказал Шурф. – Как бы там ни было, но теперь мне придется отправиться в графство Хотта за наследством.

– Оно тебе надо? – сочувственно спросил я. – Ты и без того богат, сэр Тайный сыщик. У нас с тобой до неприличия большое жалованье, которое даже я не успеваю растранжирить. Одной фермой в графстве Хотта больше, одной меньше – какая тебе разница?

– Разумеется, мне не нужна эта ферма, – пожал плечами Шурф. – Особенно если учесть, сколько сил и средств мне придется потратить, чтобы привести ее в надлежащий вид – не могу же я владеть помещением, вид которого внушает мне глубокое отвращение. Но видишь ли, Макс, я – человек, который по роду своих занятий постоянно имеет дело со смертью…

Я с трудом сдержал ехидную улыбку. Подобное заявление в устах Мастера Пресекающего ненужные жизни дорогого стоит.

– Именно поэтому я знаю о смерти и мертвых немного больше, чем прочие, – невозмутимо продолжил Шурф. – В частности, я знаю, что последнее желание умершего – вещь почти священная. Живые часто оставляют их без внимания и заставляют мертвецов по-настоящему страдать, погружаться в пучину мучительного беспокойства, которое разрушает их хрупкий шанс на иную жизнь – там, за чертой. Можешь мне поверить, убить человека – куда меньшее зло, чем не исполнить просьбу его призрака.

– Правда, что ли?

Я невольно поежился. От таких разговоров мне всегда становится не по себе, словно моя непоседливая смерть тут же появляется где-то поблизости, чтобы принять участие в дискуссии или просто законспектировать несколько заслуживающих внимания тезисов.

– Неужели ты полагаешь, что я стал бы намеренно вводить тебя в заблуждение, рассуждая о вещах, в которых ничего не понимаю? – удивился Шурф.

– Нет, конечно, – вздохнул я. – Ладно, я уже понял, что ты просто обязан вступить во владение этой грешной фермой на окраине Мира.

– Графство Хотта – отнюдь не окраина Мира, можешь мне поверить, – сухо сказал он.

– О’кей, графство Хотта – центр Вселенной и очаг мировой культуры заодно, – фыркнул я. – И ты – счастливый владелец алмазного дворца в этом раю, я уже понял. Чего я не понял – я-то тебе зачем понадобился? Или он и мне что-то завещал, этот замечательный призрак?

– Тебе? Нет, Макс, тебе он ничего не оставил. – Мне показалось, что Шурф сказал это с неподдельным сочувствием. – Боюсь, что этот покойный господин даже не подозревает о твоем существовании.

– Тогда что?

Я вдруг почувствовал, как загрохотало о ребра мое чуткое сердце. Второе немного помедлило и с энтузиазмом присоединилось к своему истеричному близнецу.

Я уже знал, что он мне сейчас скажет: «Мне нужен хороший попутчик, дружище!» Тем более странно – какого черта я так разволновался? Прогулка в графство Хотта – это не путешествие в другой Мир. Впрочем, мне не следовало бы так волноваться, даже если бы сэр Шурф действительно предложил мне прогуляться по тайным швам изнанки вещей – по крайней мере, официально считается, что я давным-давно привык к подобным странствиям.

– Тебе не кажется, что ты несколько засиделся в Ехо, Макс? – спросил Лонли-Локли.

Меня позабавило выражение его обычно невозмутимой физиономии, строгое и сочувственное одновременно. Именно с таким лицом умудренные опытом взрослые мужчины приходят к непутевым младшим братьям, чтобы убедить тех взяться за ум: к примеру, покончить с наркотиками или, скажем, подготовиться к поступлению в университет.

– Засиделся? – удивленно переспросил я. – Да еще года не прошло с тех пор, как я вернулся из Гугланда. Даже если придерживаться официальной версии, каковая гласит, что я ездил только в Гугланд и никуда больше…

– Я знаю, – отмахнулся Лонли-Локли. – Знаю все, что ты собираешься мне сказать. Но факт остается фактом – ты засиделся в Ехо. За все это время всего одно путешествие в Хумгат, да и то… Нельзя назвать его слишком осознанным, согласись!

– Твоя правда.

Я невольно улыбнулся, вспомнив нашу с Джуффином совместную идиотскую выходку. Честно говоря, мне до сих пор трудно расценивать свой героический поход за мертвым Йонги Мелихаисом как дань разумной необходимости. Ну да ладно.

– Ты даже на Темной Стороне за все это время ни разу не был, – безжалостно добавил Шурф.

Я открыл рот, собираясь сказать ему, что в походах на Темную Сторону просто не было никакой нужды. Но тут же захлопнул свой словоохотливый «автоответчик», поскольку и сам прекрасно понимал, что в делах такого рода настоящей «нуждой» является внутренняя потребность, а ее у меня действительно не было.

После моего возвращения из Гугланда сэр Джуффин насмешливо сказал мне: «Только не вздумай вообразить себя нормальным человеком с удавшейся личной жизнью!» – и я глубокомысленно покивал. Но надо отдать должное проницательности шефа, именно этим я с тех пор и занимался. Вовсю играл в «нормального человека с удавшейся личной жизнью», вживался в этот обаятельный образ по системе Станиславского и вполне мог претендовать на «Оскара» за лучшую мужскую роль. Разве вот давешняя выходка с превращением в Анубиса стала счастливым исключением из этого правила. Но я отлично понимал, что ни в коем случае не стал бы так рисковать, если бы хитрец Джуффин не припер меня к стенке своим на скорую руку сфабрикованным заявлением, что без моего героического подвига этот прекрасный Мир немедленно рухнет.

– Да, пожалуй, я действительно засиделся на одном месте, – признал я. – Так мило с твоей стороны, сэр Шурф, что ты мне об этом напомнил. И что ты предлагаешь? Небольшую экскурсию в графство Хотта? А наш шеф не грохнется в обморок, когда узнает, что мы с тобой смылись на каникулы?

– Насколько я знаю, сэр Джуффин Халли не подвержен обморокам, – без тени улыбки заметил Шурф.

– Думаешь, он нас отпустит? У тебя хоть какая-то отмазка есть. Джуффин любит делать вид, будто с большим уважением относится к частной собственности. А меня он любит держать при себе, как некий бесполезный, но нежно любимый талисман.

– Тебе так кажется, – возразил Лонли-Локли. – Я с ним уже говорил. Сэр Джуффин не против. Он тоже полагает, что ты засиделся в Ехо. Кроме того, он прекрасно понимает, что, если я сам буду управлять амобилером, поездка затянется надолго. А с таким возницей, как ты, можно управиться за дюжину дней или того меньше. Собственно говоря, это еще одна причина, по которой мне хотелось бы отправиться в графство Хотта в твоем обществе.

– Без меня меня женили, – проворчал я.

– На ком тебя женили? – удивился Лонли-Локли. – И когда это случилось? Ты уверен, что хорошо обдумал свой поступок?

– Отстань, горе мое! – простонал я, поскольку уже не мог сдерживать смех. – Это присказка такая.

Конечно, я был доволен. Ветер дальних странствий обычно действует на меня как веселящий газ. Самое трудное – заставить себя сделать первый глоток, а потом все идет как по маслу. А на сей раз от меня не потребовалось никаких усилий. Окно в моем доме, можно сказать, было разбито, и ветер дальних странствий ворвался в мою жизнь совершенно самостоятельно, не дожидаясь официального приглашения.

– Ладно уж, – улыбнулся я. – Сказал бы сразу, что тебе нужен шустрый возница, желательно бесплатно. Теперь он – то бишь я! – у тебя есть, с чем тебя и поздравляю. Но чего я до сих пор так и не понял – почему ты столь старательно скрывал мой визит от леди Хельны? В чем тут криминал?

– Ты не принимаешь во внимание тот факт, что Хельна умеет логически мыслить, – заметил Шурф. – И обычно ее выводы не настолько парадоксальны, чтобы я не мог их предвидеть. Если Хельна узнает, что ты заявился ко мне накануне отъезда, она тут же сделает вывод, что я предложил тебе составить мне компанию, и будет совершенно права. Видишь ли, Макс, моя жена очень хорошо к тебе относится. Но она отлично знает, что ты из себя представляешь. Она и меня-то полдня уговаривала не обижать ее родственников. Кажется, Хельна думает, будто я способен умертвить каждого, кто случайно наступит мне на ногу. Впрочем, мне удалось объяснить ей, что убийствами я занимаюсь на работе, а к ее родственникам еду по частным делам, поэтому им ничего не грозит. Но если Хельна узнает, что мы едем вдвоем, мне будет нелегко убедить ее, что ты едешь со мной просто так, за компанию. Извини за откровенность, но репутация у тебя та еще, а Хельна – большая любительница городских сплетен.

– Ну да, – фыркнул я. – Жена самого страшного профессионального убийцы в Соединенном Королевстве искренне полагает, что ее муж – человек положительный и надежный, а вот я – это уже беда! При случае угощу ее мороженым. Сомнительный, а все же комплимент.

– Одним словом, мне хочется, чтобы Хельна думала, будто я уехал один, – подытожил Шурф. – Мне кажется, что излишние волнения не пойдут ей на пользу. Имей это в виду, если она пришлет тебе зов, ладно?

– Ладно, – улыбнулся я. – Что-нибудь придумаю. Когда ты едешь?

– Сейчас, – просто сказал Шурф.

– Прямо сейчас?!

Вот теперь я по-настоящему удивился.

– Ну да. Решение принято, моя дорожная сумка уже собрана, ты согласился составить мне компанию – чего тянуть-то?

– А моя дорожная сумка? – возмутился я.

– А зачем человеку, который может залезть в Щель между Мирами и извлечь оттуда все, что требуется, какой-то багаж? – удивился Шурф. – Впрочем, если хочешь – нет проблем. По дороге заедем к тебе, возьмешь все необходимое.

– Ладно, как скажешь.

Я несколько ошалел от его напора. Вообще-то, я предполагал, что в моем распоряжении будет, как минимум, целая ночь, чтобы попрощаться с Меламори. Но теперь стало ясно, что у меня ничего не получится. Легче противостоять разбушевавшейся стихии, чем сэру Шурфу Лонли-Локли, который внезапно вбил в свою упрямую голову, что ему позарез необходимо отправиться в графство Хотта.

Потом в глазах у меня потемнело, и земля вдруг ушла из-под ног – как мне показалось, всего на мгновение. Я даже не успел проанализировать охватившие меня ощущения – незнакомые, но скорее приятные, чем нет. А когда земля снова вернулась под мои ноги, это была самая настоящая твердая, влажная почва, а не белоснежный пол кабинета. Я растерянно огляделся по сторонам и обнаружил, что стою на узкой тропинке, возле собственного амобилера.

– Ничего страшного, Макс, – успокоил меня сэр Шурф. – Просто я должен был пройти через гостиную, чтобы попрощаться с Хельной. И решил, что самое простое решение – пронести тебя в пригоршне.

– Ты меня уменьшил? – возмущенно взвыл я. – Предупреждать надо!

– А зачем? Чтобы ты закатил глаза, словно я собираюсь тебя четвертовать? – Он пожал плечами. – Ты сам неоднократно проделывал этот фокус с другими, в том числе и со мной, но почему-то боялся испытать на собственной шкуре, как это бывает. Теперь ты знаешь, что ничего страшного при этом действительно не происходит, а время сжимается, верно?

– Мне показалось, что прошло не больше секунды, – неохотно сказал я.

– Ну вот. А на самом деле я беседовал с женой почти четверть часа, – кивнул Шурф. – Впрочем, если бы я подержал тебя в пригоршне несколько дольше, ты бы почувствовал себя так, словно лежишь, укрывшись с головой одеялом. На мой вкус, довольно приятное состояние. Если хочешь, можно как-нибудь попробовать на досуге.

– Спасибо, – буркнул я. – А кто будет управлять твоим амобилером, если ты упрячешь меня в пригоршню? Где он, кстати?

– У тебя за спиной. Думаю, будет неплохо, если ты захватишь еще и свой – на всякий случай, про запас. Остаться без амобилера где-нибудь на границе Пустых Земель – удовольствие сомнительное.

– Да уж, – вздохнул я, привычным небрежным жестом пряча в пригоршне свой амобилер.

От мысли, что злодей Лонли-Локли только что проделал со мною то же самое, мне почему-то становилось не по себе. Когда сам совершаешь чудеса, все идет превосходно, но, когда они происходят с тобой самостоятельно, без твоего предварительного согласия, начинаешь чувствовать себя совершенно беспомощным, как лабораторная мышка в искусственном лабиринте, наспех сооруженном какими-то загадочными, огромными чудовищами в белых халатах.

– Я теперь всю дорогу проведу как на иголках, – сварливо сказал я. – Все время буду гадать: когда ты в следующий раз решишь меня уменьшить?

– Не преувеличивай, Макс, – флегматично отозвался мой друг. – Уже через полчаса ты и думать об этом забудешь. Уж я-то тебя знаю.

– Действительно знаешь, – удивленно согласился я, усаживаясь за рычаг его амобилера. – Кстати, ты не очень во мне разочаруешься, если я все-таки заеду домой за вещами? Хочу переодеться в свое любимое туланское лоохи. Если мне придется колесить по всему Соединенному Королевству в Мантии Смерти, я вряд ли сумею убедить себя, что это и есть каникулы.

– Разумеется, переоденься, – кивнул Шурф. – Полчаса я вполне могу подождать.

– Спасибо, ты очень великодушен, – язвительно сказал я.

У меня понемногу создавалось впечатление, что я арестован и приговорен к ссылке, а этот грозный парень должен в спешном порядке выдворить меня за пределы Соединенного Королевства. До сих пор мне казалось, что, когда люди отправляются в путешествие, чтобы отдохнуть и развеяться, сборы проходят как-то иначе.

По дороге я послал зов Меламори и вкратце изложил ей эту бредовую историю. Моя жалкая попытка хоть как-то обосновать свое внезапное решение с треском провалилась. Более того, я окончательно уяснил, что сам не понимаю, с какой стати мне приспичило сопровождать сэра Шурфа к полуразрушенным стенам его новой недвижимости, вместо того чтобы вернуться на улицу Старых Монеток и все-таки посмотреть кино. По всему выходило, что я просто физически не способен отвечать отказом этому типу – счастье еще, что до сих пор сэр Лонли-Локли не слишком злоупотреблял этим странным свойством моего организма.

К моему удивлению (и даже некоторому разочарованию), у Меламори не нашлось никаких возражений против моего внезапного отъезда. Она не поленилась подробно изложить мне, насколько ее радует тот факт, что я в кои-то веки принял разумное решение – как следует проветриться, отдохнуть в хорошей компании, без всяких там роковых опасностей и захватывающих приключений.

Под «хорошей компанией» разумелся Лонли-Локли. У этого парня сложилась устойчивая репутация самого надежного человека всех времен и народов. Проблема в том, что никто, кроме меня, не видел, как этот «надежный человек» вышивал в Кеттари. Ничего не попишешь, сэр Шурф предпочитает расслабляться исключительно в моем обществе, без посторонних свидетелей, а мне, как известно, веры нет.

В общем, леди Меламори решительно отказалась проливать горькие слезы по поводу моего внезапного отъезда. Впрочем, это я вполне был готов пережить. Хуже другое – оказалось, что она как раз собралась становиться на след какого-то очередного мелкого жулика, поэтому мое предложение бросить все и заявиться в Мохнатый Дом для короткой, но бурной церемонии прощания показалось ей не слишком своевременным.

– Можно подумать, что ты увозишь меня по личной просьбе леди Меламори, – печально сказал я Шурфу. – У меня такое ощущение, что мой внезапный отъезд показался ей лучшей новостью этого сезона.

– Просто леди Меламори тоже чувствует, что ты засиделся на месте, – снисходительно объяснил он. – Было бы странно, если бы она не заметила – это же у тебя на лбу написано. Разумеется, она радуется, что ты решил немного встряхнуться. Ты теряешь форму, Макс. Еще недавно ты сам прекрасно понимал, что любить человека и постоянно держать его при себе – далеко не одно и то же. Вот уж не думал, что мне когда-нибудь придется объяснять тебе такие простые вещи.

– Я это и сейчас понимаю, – кисло улыбнулся я. – Не так уж плохи мои дела. Просто захотелось немного поныть напоследок. Когда еще доведется? Ты ж мне не дашь.

– Не дам, – спокойно согласился Шурф.

Сборы не отняли у меня много времени. Собственно, я просто переоделся в теплое туланское лоохи, такое же черное, как моя Мантия Смерти, зато без золотых кругов на спине и груди. Сунул в дорожную сумку сменный комплект одежды и перекинул через плечо толстое одеяло – если уж собрался зимой в горы, такая запасливость не помешает. Чем черт не шутит, вдруг меня заклинит, и я снова начну извлекать из Щели между Мирами исключительно поломанные зонтики, как в самом начале своей магической карьеры.

На этом мои сборы в дорогу благополучно завершились. Какие уж там полчаса.

Лонли-Локли ждал меня в гостиной. Я посмотрел на его серьезную рожу, вспомнил наши совместные похождения в Кеттари – да и не только в Кеттари, если уж на то пошло, – и наконец-то по-настоящему обрадовался предстоящим каникулам. Черт, вообще-то, я вполне мог сделать это с самого начала и не морочить голову ни себе, ни окружающим.

– Хороший вечер, Макс, – приветливо сказал мне Шурф.

– Вообще-то мы расстались всего десять минут назад, – напомнил я.

– Десять минут назад я имел дело с кем-то другим, – объяснил он. – Как сказал бы ты сам, с жутким занудой. А теперь ты прогнал его прочь. Перемена в твоем настроении показалась мне столь разительной, что я решил: поздороваться не помешает. Иногда обычные формальности помогают выразить отношение к происходящему куда лучше, чем длинные рассуждения. Которыми, впрочем, тоже не следует пренебрегать, если требуется чем-то занять беспокойный разум, – неожиданно завершил он.

– Поехали, – решительно сказал я. – Правда, я жрать хочу как молодой вурдалак, ну да ладно, перекусим по дороге. Грех это – терять два часа в столичном трактире.

Шурф одобрительно кивнул и поднялся из-за стола.

Впрочем, на пороге у нас вышла небольшая заминка. Из соседней комнаты выскочил Друппи и укоризненно уставился на меня. После рискованного эксперимента сэра Джуффина Халли над людьми и собаками мой пес стал понимать меня не с полуслова, как раньше, а с первого взгляда. Впрочем, я его тоже. И сейчас мне было совершенно ясно: еще немного, и Друппи впервые в жизни обидится на меня по-настоящему.

«Едешь, значит, развлекаться? – спрашивали его печальные круглые глаза. – А меня, значит, не берешь? И я, значит, буду сидеть тут без тебя целую дюжину дней, а то и дольше? Ну и гад же ты, хозяин!»

Я сдался, можно сказать, без боя. Оставалось уговорить моего сурового спутника.

– Слушай, сэр Шурф, ты переживешь, если я возьму с собой собаку? Пугать разбойников, твоих дальних родственников и всех, кто под руку подвернется…

– Ты действительно уверен, что мы с тобой нуждаемся в защите? – На сей раз в голосе Лонли-Локли звучала самая настоящая, неподдельная ирония.

– Я очень стараюсь себя в этом убедить, – усмехнулся я. – Понимаешь, какое дело: этот красавчик совсем не хочет оставаться дома. В отличие от леди Меламори, он полагает, что любить и держать при себе – примерно одно и то же. Второй пункт, на его взгляд, даже предпочтительнее.

– Да, мудрость и людям-то дается редко, а уж собакам – и подавно. Даже таким умным, как твой пес, – серьезно сказал Шурф. – Впрочем, я ничего не имею против – при условии, что этот господин согласится путешествовать под сиденьем.

– Куда он денется, – с облегчением пообещал я.

Друппи восторженно замотал ушами и ринулся к выходу.

– В конце концов, ни одно путешествие не протекает без мелких неприятностей, – заметил Шурф, устраиваясь рядом со мной на переднем сиденье амобилера. – Будем считать, что с нами неприятность уже случилась – первая и последняя.

«Неприятность» тихо повизгивала от полноты чувств за нашими спинами. Пока Друппи честно сидел под задним сиденьем, но я здорово подозревал, что таким скромником он будет оставаться очень недолго. В конце концов, все собаки похожи на своих хозяев.

Маленький одноэтажный домик с интригующей табличкой «Наперсток вурдалака» приютился на опушке леса. Мне показалось, что это не самое удачное место для трактира – в том случае, если его хозяин желает принимать у себя больше дюжины посетителей в год. Но на подъездной дорожке стояло несколько амобилеров, а обеденный зал был заполнен по меньшей мере наполовину.

– Вот это да! – удивился я, устраиваясь за маленьким столиком, сколоченным из пахучих, шершавых, необработанных досок. – Я-то думал, мы будем ужинать в одиночестве.

– Я же сказал тебе, что трактиры в Авале закрываются рано. А люди, которые не любят укладываться в постель сразу после заката, есть в любом городе. К тому же в «Наперстке» отличная кухня. Поэтому с наступлением темноты все местные гурманы едут сюда.

– А ты-то откуда узнал про это местечко? – полюбопытствовал я.

– В свое время мне довелось провести в Авале несколько дней. Я приезжал по служебным делам, поскольку на местном кладбище начались обычные недоразумения с оживающими мертвецами.

– Ага. «Обычные», говоришь, недоразумения? Ну-ну.

Но Шурф не заметил моего сарказма.

– Да, самые обычные, – подтвердил он. – Недоразумения с оживающими мертвецами всегда похожи одно на другое. Ничего занимательного. История с Орденом Долгого Пути, непосредственным участником которой тебе довелось стать, счастливое исключение из этого правила. Или наоборот, несчастливое – как посмотреть.

Хозяин трактира оказался высоким приветливым мужчиной средних лет, со сросшимися бровями, из-под которых, впрочем, выглядывали большие веселые глаза удивительно чистого голубого цвета. Он принес нам меню – тонкую ученическую тетрадку, исписанную крупными, округлыми буквами. Вручив ее Лонли-Локли, он ловким движением фокусника накрыл наш стол скатертью, изумительная ручная вышивка которой повергла меня в благоговейное молчание. Впрочем, я тут же понял, что вечер для меня будет изрядно испорчен опасениями заляпать сие произведение искусства каким-нибудь соусом.

– На правах старого посетителя этого заведения позволю себе дать тебе хороший совет, – важно сказал Шурф. – Непременно закажи себе мясной танг с сыром: здесь он великолепен. И еще густой суп с бамбуриками. И…

– Я же лопну! – ужаснулся я, покосившись на соседние столы.

Я с самого начала заметил, что они заставлены на удивление вместительными посудинами, и сделал вывод: порции в этом благословенном местечке рассчитаны на великанов.

– Как знаешь, – снисходительно согласился мой консультант. – Потом будешь локти кусать… Но позволю себе заметить, что один наперсток знаменитого «Вурдалачьего Жара» вряд ли помешает тебе продолжить путь. Ты непременно должен попробовать эту настойку. В столице не доведется.

– Заказывай все, что считаешь нужным, – сдался я.

Шурф как с цепи сорвался: отбарабанил чуть ли не дюжину наименований блюд. Хозяин кивнул и удалился.

– Столичные повара, искушенные в магии, – дело хорошее. Но настоящую традиционную угуландскую кухню можно попробовать только в провинции, – объяснил мне Шурф. – А уж «Вурдалачий Жар», приготовленный руками чистокровного вурдалака, и подавно! Так что пользуйся случаем.

– Как это? – я ушам своим не поверил. – Что, ты хочешь сказать, что при этом заведении живет вурдалак?

– Почему это – «живет при заведении»? – пожал плечами Шурф. – Хрепта – хозяин трактира. Да ты же его только что видел.

– Ну и шутки у тебя, – вздохнул я. – Редко, но метко, надо отдать тебе должное.

– Но я и не думал шутить. Хрепта – чистокровный вурдалак, что в этом такого?

– Но он выглядит как самый настоящий человек.

– А как, интересно, он должен выглядеть?

– Слушай, я уже ничего не понимаю! Люди – это люди, а вурдалаки – это чудовища, оборотни. К тому же до сих пор я был уверен, что никаких вурдалаков вовсе не существует. Так, легенда, а в довесок к ней – смешной трактирчик «Ужин вурдалака» в Ехо да присказка «Дюжину вурдалаков тебе под одеяло».

– Эта, как ты выразился, «присказка» родилась в те времена, когда Соединенным Королевством правила династия вурдалаков, – заметил Шурф. – Его Величество Шунхи Клакк и его потомки. Если верить историческим хроникам, в ту пору ходили слухи, что провинциалы Клакки захотят возродить все нелепые старинные законы, в том числе и тот, который дает королю право ночевать в доме любого из своих подданных. Некоторые придворные остряки добавляли: «И с его женой». Тогда-то и появилась эта поговорка. В оригинале она звучала: «Дюжину вурдалаков на твое брачное ложе», – и считалась очень тяжелым оскорблением. Кстати, период правления династии Клакков до сих пор считается золотым веком Соединенного Королевства… Ты совсем не знаешь историю, сэр Макс. Даже на уровне начальной школы.

– Не знаю, – согласился я. – Но как могло случиться, чтобы людьми правили вурдалаки?

– Ну, видишь ли, на людях свет клином не сошелся, – тоном университетского профессора, давным-давно утомленного необходимостью объяснять элементарные вещи болванам-первокурсникам, протянул Лонли-Локли.

– Не сошелся, значит? – тупо повторил я.

– Разумеется, нет. В древности наш Мир – весь, кроме Арвароха, который изначально представлял собой необитаемую каменную пустыню, – был поровну поделен между тремя расами. В Уандуке жили кейифайи…

– Кто-кто?

– Эльфы, – бесстрастно пояснил он. – «Эльфы» – слово из человеческого языка, а «кейифайи» – самоназвание. Теперь понятно?

– Теперь понятно, – кивнул я. – А люди жили здесь, в Хонхоне?

– Ошибаешься. Люди жили в Черухте.

– Это там, где Изамон?

– Изамон, Тарун, Тулан, Мури, Анбобайра, Чангайя, Урдер, Шинпу, Тубур и еще добрая дюжина государств, перечислять названия которых бесполезно – все равно не запомнишь, – снисходительно согласился Шурф. – А Хонхона принадлежала крэйям.

– А кто такие крэйи?

– Сложно дать ответ на столь простой вопрос, – вздохнул он. – Крэйи – это крэйи. Как бы тебе объяснить?.. Помнишь, ты рассказывал мне, что встретил лесного оборотня, когда путешествовал по Ландаланду? А только что ты познакомился с гостеприимным хозяином трактира. Ну вот, эти двое – из крэйев, хотя далеко не все крэйи – оборотни. Обо всех крэйях можно с уверенностью сказать, что они по природе своей добры и прямодушны. Все они от рождения понимают язык зверей, птиц и растений. В отличие от людей и эльфов, крэйи действительно умеют жить в полной гармонии с окружающим миром.

– Душевные ребята, – согласился я. – И куда же они подевались, если все так замечательно?

– А с чего ты взял, будто они куда-то подевались? Просто за минувшие тысячелетия все три расы успели основательно перемешаться. Большинство обитателей Соединенного Королевства – полукровки, и я в том числе. Впрочем, почти все фермы вдалеке от городов принадлежат чистокровным крэйям. Сельское хозяйство Соединенного Королевства держится на них – при этом им нет нужды мучить себя тяжелым трудом. Пока потомки людей и эльфов будут надрываться на пашне или в огороде, фермер, в жилах которого течет кровь крэйев, выйдет в поле, поговорит с растениями – и все в порядке, они сами вырастут так, как ему требуется.

– Но ты сказал, что и сам полукровка? И кем же были твои предки?

Я сгорал от любопытства. Это что же такое надо было перемешать, чтобы получился сэр Шурф Лонли-Локли – уму непостижимо!

– Ну, со мной-то как раз все просто, – он демонстративно зевнул. – Я потомок многочисленных браков между людьми и эльфами, как и многие жители столицы, основанной Халлой Мохнатым.

– Ох, ничего себе! – Я схватился за голову, поскольку совсем некстати вспомнил рассказ Меламори об экзотических пристрастиях потомков эльфов.

– А что в этом такого? – искренне удивился Шурф.

– Да так, ничего, дружище, – вздохнул я.

Но он, кажется, понял причину моего замешательства.

– Потомки эльфов действительно нередко отличаются невоздержанностью и даже распущенностью. Но не забывай, в моем случае это уже давно не имеет никакого значения. Кстати, отец леди Меламори – тоже потомок эльфов, мы с ним даже состоим в дальнем родстве. А ее мать, леди Атисса, принадлежит к очень древнему роду, из которого вышли короли Древней династии, что свидетельствует о том, что в ее жилах течет кровь крэйев.

– Ничего себе новости!

Я был не просто ошеломлен, а оглушен. Можно сказать, контужен.

– Нашел чему удивляться. Строго говоря, у нас в Тайном Сыске есть только один чистокровный человек – сэр Кофа. Ну и ты, конечно – если можно хотя бы условно считать «человеком» существо из иного Мира.

– Да, конечно, – растерянно согласился я. – Просто до сих пор я понятия не имел о том, что кроме людей есть еще и какие-то крэйи. А что касается эльфов – честно говоря, я был уверен, что эти несчастные алкаши из Шимурэдского леса, были последними.

– Еще чего не хватало! – возмутился Шурф. – Чистокровных эльфов действительно не так уж много – здесь, на Хонхоне. Зато добрая половина населения Уандука – кейифайи. Собственно говоря, ты же лично знаком с правителем Куманского Халифата.

– Тоже эльф? – упавшим голосом спросил я. – А с виду совсем как человек.

– Ну да, он же из упиатов, а они мало отличаются от людей. Равно как и амфитимайи, чьим потомком является наш король и твой покорный слуга заодно.

– Стоп! – решительно сказал я. – Сэр Шурф, тебе не позавидуешь. Ты связался с абсолютным невеждой. До сих пор я думал, что эльфы – это просто эльфы, и все. А теперь выясняется, что они не просто эльфы, а «кейифайи». И среди них есть какие-то загадочные «упиаты» и эти… как их – ну, ваши с Гуригом предки.

– Амфитимайи, – великодушно подсказал он.

– Может быть, ты просто объяснишь все по порядку? Про эльфов и про крэйев – если уж мне приходится иметь дело с их потомками.

Тем временем хозяин принес наш заказ. Ему пришлось придвинуть к нашему столику еще один – в противном случае несколько котелков пришлось бы поставить на пол. Пока он возился, расставляя посуду, я его внимательно рассматривал и пришел к выводу, что ничего «нечеловеческого» во внешности этого парня нет. Если уж на то пошло, он был куда меньше похож на мои наивные представления о вурдалаках, чем подавляющее большинство моих знакомых.

– Ладно, – согласился Шурф. – Признаться, я полагал, что сэр Джуффин хоть немного позаботился о твоем образовании. Магия магией, все это прекрасно, но жить в Мире и не знать, кто его населяет, – пожалуй, немного слишком, даже для тебя. Только я предпочел бы дождаться момента, когда мы завершим ужин. Не люблю разглагольствовать с набитым ртом, как подвыпивший мастеровой.

– Да ты сноб, дружище, – фыркнул я, налетая на «бамбурики», которые оказались крошечными ароматными колобками, поданными в отдельном чугунке с раскаленным, еще шипящим маслом, так что их приходилось извлекать оттуда при помощи длинных тонких палочек, макать в густой суп, который насквозь пропитывал пушистое тесто, и только потом отправлять в рот – увлекательное занятие, ничего не скажешь.

Что касается моего друга, у него в данный момент имелась лишь одна забота: залить в меня порцию «Вурдалачьего Жара» – обжигающе крепкой ягодной наливки, которая действительно была разлита в самые настоящие наперстки. Впрочем, это были наперстки, предназначенные для вполне великаньих пальцев.

Разумеется, ему это удалось. После недолгих уговоров я решил, что если уж парень решил споить собственного возницу – так ему и надо.

Большую половину ужина мы так и не осилили, но добродушный голубоглазый вурдалак заботливо упаковал остатки и сам отнес их в наш амобилер, к величайшей радости задремавшего было Друппи. Пес сразу просчитал, что холодный окорок, закопченный в розовом дыму, достанется именно ему, какого бы мнения на сей счет ни придерживался строгий дядя Шурф Лонли-Локли.

– Вещай, потомок эльфов! – потребовал я, взявшись за рычаг. – Открой мне страшную правду о населении этого Мира. Я хочу быть умным и образованным.

– Лучше поздно, чем никогда, – снисходительно согласился Шурф. – Ладно уж, слушай. Начнем, пожалуй, с крэйев, поскольку именно они являются настоящими хозяевами земли, по которой мы с тобой едем. Их очень много, и порой они отличаются друг от друга куда больше, чем можно себе представить. Из всех крэйев наиболее близки к людям драххи – на древнем языке Хонхоны это слово означает «угрюмые люди». Внешне драххи ничем не отличаются от людей. Впрочем, есть одна странность – не бывает драххов с заурядной внешностью. Они или очень красивые люди, или редкостные уроды. Иметь дело с драххами легче легкого: их внешность всегда точно соответствует характеру. Добродушные драххи красивы, злые – уродливы, все очень просто. А у неуравновешенных, вроде тебя, внешность то и дело меняется в зависимости от настроения.

– Меняется? – недоверчиво переспросил я. – Никогда не видел ничего подобного.

– Может, и не видел. В столице очень мало чистых крэйев. В основном там живут их потомки от браков с людьми, – согласился Шурф. – Впрочем, черты лица неуравновешенного драхха остаются неизменными, просто неуловимым образом изменяется общее впечатление от его внешности. Добавлю, что, как и все крэйи, драххи понимают язык зверей, птиц, рыб, деревьев и грибов.

– И грибов? – ошалел я.

– И грибов, разумеется. А чем грибы хуже прочих?

– Наверное, эти драххи – крутые колдуны, – уважительно сказал я. – Понимать язык деревьев и даже грибов – надо же!

– Ты прав и в то же время ошибаешься, – задумчиво сказал Шурф. – Магия драххов базируется на их близости к природе. Поэтому из них получаются отличные знахари, травники, а иногда – самые настоящие лесные колдуны. Но Очевидной магии драххи почти не обучаются, даже если живут вблизи от Сердца Мира. А их потомки от браков с людьми обучаются Очевидной магии куда медленнее, чем прочие. Взять хотя бы мою жену. Ее отец – чистый драхх, а мать – из людей. В начале нашей совместной жизни я часто водил Хельну в подвал сэра Джуффина, где можно заниматься Очевидной магией без каких-либо последствий для равновесия Мира, и честно пытался научить ее хоть чему-то из того, что сам умею. Все напрасно: какая-нибудь двадцатая ступень Черной магии – ее потолок, как и для всех остальных потомков драххов.

– В наше время оно и спокойнее, – усмехнулся я. – В Холоми не загремишь, а в повара – пожалуйста.

– Да, это правда, – подтвердил он. – Кстати, многие знаменитые столичные повара, из тех, что получают за свой труд несколько тысяч корон в год и больше, являются потомками женщин, которые любили смотреть в зеленые глаза бродяг драххов.

– Ишь, как ты загнул, – уважительно отметил я. – Можешь ведь, когда хочешь!

– Просто цитирую поэму Тимори Кауни, знаменитого поэта эпохи Древней династии, – пожал плечами Шурф. – Было бы странно иметь одну из лучших библиотек в Ехо и не пользоваться ею, правда?

– Пожалуй. Что ж, поехали дальше. Если честно, меня очень волнуют вурдалаки. Этот пункт в моей голове как-то не укладывается.

– Только потому, что ты не знаешь о существовании скархлов, то есть оборотней.

– Немного знаю, – нерешительно возразил я. – Я же тебе рассказывал о том смешном парне, который помогал нам с Мелифаро чинить амобилер. Но я никогда не слышал слова «скархл». Оборотень себе и оборотень… Меня тогда очень удивило, что оборотни – это звери, которые иногда превращаются в людей.

– Почему тебя это удивило?

– Просто там, где я родился, считается, что все происходит наоборот, – объяснил я. – Миф, конечно, зато общеизвестный.

– Да? Ну, все может быть. Мало ли как устроен этот странный Мир, – с некоторым сомнением согласился Лонли-Локли. – А что касается скархлов, они могут принадлежать почти к любой разновидности зверей, птиц, рыб или грибов.

– Опять грибы?!

– Дались тебе эти грибы. Ну чем они хуже прочих живых существ? – устало спросил Шурф.

– Ничем не хуже, – согласился я. – Просто смешно – грибы-оборотни.

– Между прочим, у Его Величества Гурига I была личная гвардия, состоящая исключительно из оборотней-грибов, – кажется, Шурф решил добить меня окончательно. Немного подумав, он добавил: – Если верить историческим документом того времени, это были самые свирепые воины за всю историю Соединенного Королевства.

– Могу себе представить, – вздохнул я. – Что ж, рассказывай дальше.

– Некоторые скархлы могут оставаться людьми подолгу, практически всю жизнь, лишь изредка принимая свой первоначальный облик. Скархлам это нравится. Им по душе человеческая форма, и они очень любят находиться среди людей. Собственно говоря, вурдалаки – именно тот случай.

– Но почему именно вурдалаки? – Я никак не мог угомониться.

– Так их называют люди, – пожал плечами Шурф. – Не всех оборотней, конечно, а только тех, которые произошли от больших, мохнатых хищных собак, вроде твоего Друппи. Вышло так, что у них – особенный талант принимать человеческий облик, и правление династии Клакков – веское тому подтверждение. А некоторые скархлы превращаются в людей ненадолго, и люди из них получаются наивные и беспомощные, как дети. Думаю, одного из таких ты и встретил в Ландаландском лесу. Вообще, забавно, что ты так удивляешься столь обычным, в сущности, вещам. Скархлы всегда очень охотно вступали в браки с людьми, для них это было, можно сказать, делом чести, поэтому чуть ли не половина нынешнего населения Соединенного Королевства – их потомки. Да зачем далеко ходить – сэр Джуффин Халли…

– Наш шеф – вурдалак? – ахнул я. – Ну да, с другой стороны, кто, если не он.

– Нет, не вурдалак, – педантично поправил меня Шурф. – Среди предков сэра Джуффина, несомненно, были скархлы, но не собаки, а лисицы. Он ведь из Кеттари, а большинство жителей графства Шимара – потомки этих самых людей-лисиц, испокон века живших в тамошних горах. Что ты хочешь, если сами принцы Шимаро – почти чистые скархлы, человеческой крови в них вообще нет, разве что чуть-чуть эльфийской.

– Так, – вздохнул я. – Докладываю с орбиты: шестьдесят секунд, полет нормальный. Сэр Джуффин Халли – действительно старый лис, и никакая это не шутка.

– Ну, положим, лис-то он лис, но хорошо, если наполовину. А что ты говорил сначала? – нахмурился Шурф. – С какой такой «орбиты»? Почему «полет»? Мы же едем.

– Мы-то едем, – усмехнулся я. – И моя крыша – тоже. Не обращай внимания, дружище. Просто слишком много свежих впечатлений. И как могло быть, что я до сих пор ничего не знал? Что, это тайна?

– Наоборот. Что касается тайн, их ты уже давно знаешь гораздо больше, чем я сам. А все, что я тебе рассказываю, – вещи настолько общеизвестные, что о них попросту никто никогда не говорят – чего тут обсуждать? Ты же никогда не приходил ко мне с расспросами: почему у одних людей волосы рыжие, у других – темные, а у некоторых и вовсе нет никаких волос?

– Да, пожалуй, – кивнул я. – Ладно, а какие еще бывают эти…

– Скархлы?

– Нет, со скархлами мы, будем считать, разобрались. А какие еще бывают крэйи?

– Ну, например, эхлы. То есть великаны.

– Настоящие великаны? – поразился я. – Ну их-то я точно не видел!

– Да, в Ехо и других городах Соединенного Королевства эхлы не живут. Опасаются помешать «маленьким худосочным людям» – по их собственному выражению. Остается только сожалеть об их деликатности, поскольку эхлы от природы наделены очень мягким, покладистым характером, добротой и любовью к прекрасному. Из них получились бы славные соседи. Кстати, не такие уж они огромные. Обычно рост эхлов составляет от двух с половиной до трех с половиной метров. Правда, я слышал, что где-то в горах живут старые эхлы, по-настоящему высокие – метров по шесть. Но сам я их никогда не видел… Эхлы довольно редко вступали в браки с людьми или эльфами – думаю, ты сам понимаешь почему.

– Догадываюсь, – улыбнулся я.

– Если ты когда-нибудь захочешь увидеть настоящее чудо, рекомендую тебе совершить путешествие в страну Умпон, что на Черухте. Ее основали эхлы, по каким-то причинам покинувшие Хонхону еще во времена Древней династии.

Глубокие складки на лице моего друга на миг разгладились, оно стало юным и почти мечтательным.

– В свое время я там побывал. А когда вернулся, дал денег нескольким талантливым столичным поэтам, чтобы они тоже отправились в Умпон. Мне показалось, они непременно должны увидеть тамошние сады. И знаешь, двое так и не вернулись. Ничего удивительного, эхлы любят поэтов.

– Да ты меценат, дружище, – изумился я.

– Нет, что ты. Я не люблю раздавать деньги налево и направо. Но в тот раз я должен был как-то отблагодарить судьбу за неописуемое чувство покоя, охватившее меня во время одной из прогулок по садам Умпона. Единственное разумное решение, которое пришло мне в голову: я должен подарить другим людям возможность испытать то же самое. В отличие от меня, эти талантливые господа не могли позволить себе столь разорительную поездку. А я был совершенно уверен, что она пойдет им на пользу.

– Так что, выходит, теперь все эхлы живут в этом блаженном Умпоне? – спросил я.

– Нет, далеко не все. Часть эхлов живет в горах Хонхоны. Все больше одиночки, которые предпочитают селиться небольшими хуторами. А остальные эхлы осели в княжестве Кебла, где правители – крёггелы.

– Так, теперь еще и крёггелы какие-то появились.

– Крёггелы – это просто гномы, – объяснил он.

– Я видел одного, – улыбнулся я. – В Гугланде. Собственно говоря, он вывел нас с Меламори из болота. И всю дорогу нас бранил – такой сердитый малыш!

– Думаю, это был равнинный крёггел. Говорят, все равнинные гномы язвительны, сварливы и неуживчивы. Они весьма умело прячутся от людей и от своих собственных сородичей крэйев, так что их мало кто видел, особенно в последнее время. А княжеством Кебла правят горные гномы. У них весьма общительный и дружелюбный характер. А их города, предназначенные для совместной комфортной жизни эхлов и крёггелов, – самое причудливое зрелище, какое только можно вообразить.

– Да уж, могу себе представить… Кстати, готов спорить, что в княжестве Кебла смешанные браки совершенно невозможны, как бы замечательно эти ребята друг с другом ни уживались.

– Да, пожалуй, – согласился Шурф. – Но порой случаются исключения. Боюсь, сейчас тебе снова предстоит как следует удивиться.

– Не сомневаюсь, – вздохнул я. – Если уж ты твердо намерен меня удивить… Выкладывай, что там у тебя? Романтическая история о трагической любви эхла и крёггела?

– Нет, что ты, – он укоризненно покачал головой. – Это было бы слишком. Но вот наш сэр Мелифаро является потомком и великанов и гномов одновременно. Хотя человеческой крови у него куда больше. Бабушка его матери была из низкорослых эхлов – немного выше двух метров. Случилось так, что она вышла замуж за человека, который любил высоких женщин, да и сам был, мягко говоря, не малыш. А вот дед его отца, сэра Манги, был из равнинных крёггелов. Говорят, он жил на болоте и иногда навещал одинокую лесничиху, прабабку сэра Мелифаро.

– Вот это новость! Всегда подозревал, что наш сэр Мелифаро – чудо из чудес. Смешать великанов с гномами, чтобы получить такой потрясающий результат – да, дело того стоило!

– Надо отдать должное сэру Мелифаро, он унаследовал и добродушие эхлов, и язвительность равнинных крёггелов, – заметил Шурф. – Именно поэтому он часто бывает совершенно невыносим, но на него невозможно подолгу сердиться. Даже когда он перевирает мою фамилию.

– Фамилия – это еще пустяки, – ухмыльнулся я. – Поверь мне, этот злодей способен на вещи и похуже!

– Ну уж, не знаю, что может быть хуже, – буркнул Шурф.

– Дело вкуса, – примирительно сказал я. – Рассказывай дальше, ладно? Какие еще бывают крэйи? Или это все?

– Ну почему все. Я еще не упомянул фаффов. Фаффы выглядят в точности как люди – в тех случаях, когда они хоть как-то выглядят.

– Не понял.

– А тут и понимать нечего. Фаффы – это «невидимые люди». Они отличаются удивительным свойством то и дело исчезать или просто сливаться с окружающим миром. В комнате их нередко принимают за предмет обстановки, в лесу – за дерево, а в пустом пространстве их вообще не видно. Им необходимо прилагать определенные усилия, чтобы оставаться видимыми и выглядеть как люди. Кстати, фаффы очень легко обучаются Очевидной магии. Она дается им куда легче, чем людям и эльфам. Общеизвестно, что основатель Соединенного Королевства Халла Махун Мохнатый был чистокровным фаффом. Собственно говоря, «Мохнатым» его прозвали из-за шубы, с которой Халла Махун не расставался даже летом, заботясь о том, чтобы его всегда было видно.

– Ну дела! – уважительно сказал я. – Выходит, предки леди Меламори были невидимками?

– Совершенно верно, – согласился Шурф. – Но это ничего не значит: с тех пор фаффы так перемешались с людьми и эльфами, что их потомкам приходится годами изучать магию, чтобы снова научиться искусству исчезать. Теперь, пожалуй, я должен упомянуть хлеххелов, которые тоже похожи на людей, но обладают способностью подолгу жить под водой. В пригороде Ехо до сих пор живет несколько семейств хлеххелов, и все они имеют по два дома – на суше и на дне Хурона. Городские власти отвели им под строительство специальный участок реки, там, где не ходят суда. Хлеххелы – удивительные существа. Странностей и причуд у них побольше, чем у иных эльфов – взять хотя бы Кибу Кимара и его поэзию! Специалисты говорят, что он – гений; любители поэзии сплетничают, будто Киба использует Запретную магию, чтобы приворожить своих читателей. А на самом деле он просто продолжает полузабытые традиции своих предков, о которых мы почти ничего не знаем.

– Ага, значит, Киба Кимар – водяной, – заключил я. – Ну-ну, все любопытственней и любопытственней. Кому еще будем мыть кости?

– Какое странное выражение, – отметил Лонли-Локли. – Надо будет запомнить. Что касается крэйев, среди них еще есть кархавны – так называемые «древесные духи». Между прочим, кочевники, которыми ты, с позволения сказать, правил несколько лет, все как один – чистые кархавны, без примеси человеческой крови.

– Ничего себе! – в очередной раз удивился я. – А чем же они отличаются от людей?

– Можно сказать, почти ничем. Кроме того, что каждый кархавн каким-то непостижимым образом связан со своим деревом. Это не значит, что все они живут в лесу. Постоянный контакт с деревом для кархавна не является насущной необходимостью, поэтому он может поселиться где угодно и путешествовать сколько душа пожелает. Хотя говорят, что от свиданий со своим деревом кархавны получают ни с чем не сравнимое удовольствие.

– Хорошо, наверное, быть кархавном, – мечтательно протянул я.

– Ну, как сказать. – Лонли-Локли с сомнением покачал головой. – Если дерево погибнет, связанный с ним кархавн умрет. И наоборот – если убить кархавна, засохнет его дерево.

– Это уже хуже, – нахмурился я. – Слишком опасно! Если бы я был кархавном, я бы, наверное, поселился под своим деревом. Сидел бы там в полном боевом вооружении и отбивался от лесорубов до последней капли смолы.

– Вряд ли. Если бы ты действительно был кархавном, ты бы не бледнел при мысли о смерти, – заметил Шурф. – Кархавны со смертью на короткой ноге: они рождаются мертвыми.

– Все? – тупо переспросил я.

Моя голова определенно начинала перегреваться. Знакомый, обжитой Мир, в котором я так уютно устроился, в очередной раз рушился у меня на глазах. Ему на смену приходило совсем иное пространство: загадочное, притягательное, но уж никак не уютное – по крайней мере, пока.

Как я еще при этом управлял амобилером – вот что удивительно.

– Да, абсолютно все кархавны – мертворожденные, – кивнул Шурф. – Странно, правда? Родители относят бездыханного младенца куда-нибудь, где растут деревья, и оставляют его там на несколько часов. А когда они возвращаются, ребенок уже жив.

– Страсти какие! – Я выдавил кислую улыбку.

– Да, пожалуй. А есть еще хребелы – так называемые «чистые духи». Это самые загадочные из крэйев. Я прочитал множество книг, в которых рассказывается о хребелах, но до сих пор их таинственная суть кажется мне величайшей загадкой. Скажу тебе больше, я даже не понимаю, почему их тоже считают крэйями. Возможно, лишь потому, что они – исконные обитатели Хонхоны? Все крэйи человекообразны – если не постоянно, то по крайней мере время от времени. А хребелы никогда не принимают человеческий облик, хотя охотно пользуются человеческой речью. Такие существа встречаются среди растений, птиц, животных, камней…

– Говорящие камни? – изумился я.

– Да, и такое бывает. Понимаю, поначалу в это трудно поверить – до тех пор, пока какой-нибудь камень не заговорит с тобой на древнем языке Хонхоны.

– Тогда мне, пожалуй, придется сбегать за переводчиком, – усмехнулся я. – Я же не знаю ни слова на этом вашем древнем языке. А кстати, мы сможем прийти к взаимопониманию? Я имею в виду, логика у них та же, что и у нас? Или тут даже переводчик не поможет?

– Нет, почему же. Все хребелы обладают той разновидностью разума, какая в той или иной степени присуща всем человекоподобным расам. Понимаешь же ты буривухов.

– А буривухи – хребелы?

– Разумеется. А кем еще могут быть говорящие птицы?

– Да кем угодно, – устало вздохнул я. – Скажи-ка лучше, говорящие камни – они действительно существуют? Их можно где-нибудь встретить? Или о них только в книгах написано?

– Зачем далеко ходить? Все камни, из которых Халла Махун Мохнатый построил Холоми, – хребелы. Я читал, что во время постройки Холоми Халла Махун не поленился лично осведомиться у каждого камня, в каком месте ему хотелось бы лежать. А в некоторых текстах встречаются многозначительные намеки, из которых можно сделать вывод, что замок Холоми в свое время невзлюбил молодого Короля Мёнина, поскольку у них вышел какой-то спор о смысле жизни и Мёнин, по молодости лет, не сумел проявить должного уважения к собеседникам.

– Поссориться со стенами собственного замка – вот это, я понимаю, неуживчивый характер! – невольно рассмеялся я. – Слушай, а почему они не сказали мне ни слова, эти камешки? Я же несколько раз приезжал в Холоми по разным делам. А однажды даже провел несколько дней в одной из камер.

– Камни Холоми – очень старые хребелы, – пожал плечами Шурф. – С возрастом они стали молчаливыми. А может быть, у камней иное чувство времени. Возможно, они полагают, что их спор с Королем Мёнином случился совсем недавно, и до сих пор обижаются на него. Или вообще на весь род человеческий.

– А также крэйский и кейифайский, – вздохнул я.

– Ну да, именно это я и имел в виду, – подтвердил он. – Знаешь, в последние столетия в Соединенном Королевстве, да и во всем Мире, сложилась традиция употреблять слово «люди» по отношению ко всем, кто выглядит как человек. Все расы и народы так перемешались – было бы довольно затруднительно говорить о ком-то: «этот полукейифай с четвертью человеческой и четвертью крэйской крови», когда можно просто сказать «человек», не расспрашивая незнакомца обо всех его предках до сто тридцать второго колена. Ну, иногда бывает – с первого взгляда видно, что перед тобой стоит чистый эльф или крэйи, чьи предки вступали в браки только со своими, – в таких случаях слово «человек» употреблять не обязательно, хотя тоже можно. На такие вещи никто не обижается. Скорее уж наоборот. Неудивительно, если учесть печальную участь и скандальную известность эльфов Шимурэдского леса. Можно понять, почему у нас, в Соединенном Королевстве, многие потомки кейифайев прилагают усилия, чтобы выдать себя за людей.

– Особенно при поступлении на службу, – ядовито поддакнул я. – Чтобы наниматель не испугался, что они будут пить вино, буянить на рабочем месте и похотливо сопеть при виде любого движущегося объекта.

– Ну да, разумеется, – совершенно серьезно подтвердил Шурф. – Репутация – это, знаешь ли, очень большая проблема.

– Что ж, спасибо, что просветил, – улыбнулся я. – Если мне когда-нибудь придется искать себе новую службу, с порога заявлю будущему работодателю, что я – не эльф. А если завтра какой-нибудь кирпич пожелает мне хорошего утра, я буду знать, что это не галлюцинация, а всего лишь хребел. Очень полезная информация.

– Кирпич, изготовленный человеческими руками, не может быть хребелом, – педантично поправил меня Шурф. – Только камень, созданный природой. А если с тобой заговорит кирпич, это, скорее всего, будет означать, что твой дом заколдован.

– Ясно, – кивнул я. – Ну что, поехали дальше? Какие еще бывают крэйи?

– Я перечислил всех, о ком мне известно.

– Оно и к лучшему, – тяжко вздохнул я. – Мне вполне хватило.

Потом мой легкомысленный нрав взял вверх, и я рассмеялся:

– Это надо же! Ты – эльф. Сэр Джуффин Халли – оборотень. Моя девушка – невидимка. А сэр Мелифаро – вообще не пойми что: помесь великанов с гномами! Грешные Магистры, а я-то, болван, был уверен, что живу среди людей.

– Ты напрасно поднимаешь из-за этого такой шум. Люди, крэйи, кейифайи – это всего лишь слова. К тому же среди предков наших коллег было немало людей.

– Да, это утешает, – усмехнулся я. – Впрочем, даже если завтра выяснится, что все вы – пятиглазые чудовища с дюжиной щупальцев вместо рук… Черт, пожалуй, мне будет легче убедить себя, что это и есть нормальный человеческий облик, чем удрать от вас на край света.

– Боюсь, ты несколько преувеличиваешь свою к нам привязанность, – заметил Лонли-Локли. – К сожалению, я совершенно уверен, что, если бы наш облик действительно оказался таким, как ты описываешь, ты бы сделал все возможное и невозможное, чтобы сбежать от нас немедленно. Куда угодно, лишь бы там тебя окружали человекоподобные существа. Скажу тебе больше, ты бы постарался как можно скорее забыть обо всем, что тебя с нами связывает. И думаю, у тебя бы получилось.

– Знаешь что? Давай не будем проверять твое утверждение на практике, – натянуто улыбнулся я. – Поэтому воздержись от немедленного превращения, ладно?

– Мне и в голову не приходило во что-то превращаться, – удивленно сказал Шурф. – Надо быть очень неразумным человеком, чтобы пугать возницу, который управляет амобилером на такой скорости.

– Вот и славно, – с облегчением сказал я. – Лучше расскажи мне про эльфов. Или ты уже хочешь спать?

– Вообще-то я бы не отказался от возможности немного отдохнуть. Но если ты хочешь узнать про кейифайев… Хвала Магистрам, я пока не ощущаю себя настолько усталым, чтобы не выполнить твою просьбу.

– Только для начала объясни: чем, собственно говоря, эльфы отличаются от людей? – попросил я. – Потому что в том мире, где я вырос, существует множество легенд про эльфов. Правда, их самих никто вроде бы не видел. Может получиться путаница: выяснится, что под словом «эльфы» я подразумеваю одно, а ты – совсем иное.

– Да, так нередко случается, когда беседуют представители разных культур, – авторитетно подтвердил он. – Не знаю, что это за эльфы, о которых рассказывают легенды твоей родины, а наши кейифайи – это почти бессмертные существа. Известно, что они не умирают от старости или болезней, но убить их можно.

– Да, я в курсе, – буркнул я, с некоторым содроганием вспоминая свой скромный опыт в этой области.

– Тем не менее убить любого из чистокровных кейифайев очень трудно, – тоном знатока заметил Шурф. – Разве вот моей левой рукой. Или, на худой конец, заколдованным оружием. Хотя говорят, что Халла Махун Мохнатый мог убивать их голыми руками. Но это утверждение, как ты понимаешь, сложно проверить. Слишком уж много времени прошло.

– Шурф, а ты тоже почти бессмертный? – осторожно поинтересовался я.

– Нет, конечно. У меня эльфийской крови – хорошо если четверть. А потомки смешанных браков смертны, как все люди, – разве что стареем мы немного медленнее. Да и то не все.

– Жаль, – вздохнул я.

– Ну, тут ничего не поделаешь, – он равнодушно пожал плечами. – Но основное отличие кейифайев от людей и крэйев – вовсе не долгий век. Видишь ли, у кейифайев нет ни малейшего представления о бинарной логике. Они от природы не способны усвоить ее принципы. В частности, они не отличают добро от зла, не видят разницы между «лучшим» и «худшим». Вообще не понимают, что значит сделать выбор и зачем это может быть нужно? Кейифайи могут вести себя донельзя глупо, а могут быть очень мудрыми, поскольку, опять же, не видят разницы. Ах да, кроме всего, кейифайи совершенно равнодушны к различиям между полами, что нередко шокирует людей, крэйев и даже некоторых пришельцев из иных обитаемых миров.

На этом месте сэр Шурф лукаво мне подмигнул. И пока я озадаченно гадал – уж не примерещилось ли? – продолжил как ни в чем не бывало:

– Порой это свойство ума становится самой сильной стороной кейифайев, но иногда именно оно их и губит. Впрочем, в данном случае было бы уместнее сказать «нас» – поскольку в этом отношении потомки эльфов нередко бывают похожи на своих предков.

– А из какой Щели между Мирами ты выцарапал термин «бинарная логика»? – изумленно спросил я.

– Чему ты удивляешься? – он выглядел почти обиженным. – Ты же видел мою библиотеку.

– Я думал, что этот термин употребляется только в моем Мире, – смущенно объяснил я.

– С какой стати? – он пожал плечами. – Бинарная логика существует везде, где есть люди – к сожалению!

– Почему – «к сожалению»?

– А чего еще ты ожидал от потомка кейифайев? – невозмутимо парировал он.

– Тоже верно. Да, кстати, в трактире ты говорил, что среди эльфов, пардон – кейифайев! – есть «упиаты». И еще какие-то ребята. У них тоже все так сложно, как у крэйев?

– Нет, гораздо проще. У меня даже есть слабая надежда, что ты хоть что-нибудь усвоишь, – снисходительно сказал Шурф. – Упиаты – это так называемые «умиротворенные эльфы». Они находятся в полном согласии с окружающим миром и не стремятся к переменам, поэтому обычно бездействуют, если только их не вынудят проявить активность. Как правило, в этих редких случаях оказывается, что их могущество почти бесконечно – а толку-то?! Поскольку упиаты ленивы, они по-прежнему обитают в Уандуке. Некоторые нежатся в красных песках необитаемых пустынь, а некоторые живут в больших городах. И те, и другие вполне довольны своей судьбой. Кстати, большинство населения Куманского Халифата, в котором тебе довелось побывать, – потомки недолговечных браков между упиатами и людьми, переехавшими в Уандук. А их правители, вся династия Нубуйлибуни, – почти чистые эльфы. Согласно историческим документам, только бабка первого халифа Цуан Куафайи была из людей. Поэтому властители Куманского Халифата живут подолгу, но все же не вечно… А все эльфы, которых можно встретить у нас, – это амфитимайи, то есть «восторженные». Они постоянно стремятся к действию – все равно какому. Поэтому амфитимайи путешествуют, воюют, изобретают – да чем они только не занимаются. Легендарный завоеватель Хонхоны Ульвиар Безликий и все его сподвижники – из амфитимайев. Я читал, будто молодой Ульвиар был весьма разочарован, встретив здесь дружелюбных крэйев. Ему в то время хотелось завоевывать чужую землю, отбирать сокровища, силой брать женщин – ну сам понимаешь, о чем может мечтать юноша, вообразивший себя великим воином! А воевать с крэйями оказалось совершенно невозможно: они радушно приглашали пришельцев поселиться там, где им понравится, каждый день приходили к ним с драгоценными подарками, а любвеобильные крэйские женщины сами вешались на шею красавцам эльфам. Ульвиар долго искал повод для войны, но так и не нашел. Войны начались гораздо позже, когда подросли дети от смешанных браков. А потом, когда сюда начали переезжать первые люди с Черухты, жизнь здесь окончательно наладилась, если можно так выразиться. Люди любят повоевать, ты и сам знаешь.

– Знаю, – усмехнулся я. – Что ж, во всяком случае, я рад за Ульвиара Безликого. Хоть на старости лет развлекся!

– К этому времени Ульвиар Безликий погиб от рук своих многочисленных дочерей и внучек, которые мечтали поделить между собой его владения и волшебные талисманы, – флегматично заметил Шурф. – Обычная история.

– Да уж… А кроме «умиротворенных» и «восторженных» эльфов есть еще какие-нибудь? Или это все?

– Ну как тебе сказать, – протянул он. – Есть еще элсидиайи – незримые. Эльфы считают их своими родичами – возможно, так оно и есть. Впрочем, не знаю, может ли тут идти речь о каком-то родстве, поскольку элсидиайи абсолютно нематериальны. В одной старинной рукописи сказано, что тысяча элсидиайев может поместиться на кончике ногтя, но это не совсем корректное утверждение. Так можно говорить о существах, размеры которых неописуемо малы, но все же подлежат измерению, а у элсидиайев вовсе нет никаких размеров. И еще мне доподлинно известно, что иногда элсидиайи могут надолго поселиться на каком-нибудь предмете или даже на живом существе. Они капризны и непредсказуемы: могут в любой момент покинуть свою обитель, а могут и вернуться.

– Но как люди узнают об их присутствии, если они абсолютно нематериальны? – спросил я. – Или элсидиайи любят поговорить?

– Нет, элсидиайи не говорят. Тем не менее их присутствие можно ощутить, поскольку они привносят в свое окружение совершенно особое, ни с чем не сравнимое настроение, некую невыразимую легкость. Человек, живущий поблизости от элсидиайев, сам не замечает, как начинает остро ощущать чистую радость бытия, обычно совершенно несвойственную человеческим существам – разве что совсем маленьким детям. А если соседство окажется продолжительным, элсидиайи могут поделиться своей странной мудростью, весьма полезной для того, кто желает заниматься Истинной магией. Поэтому сведущие люди стараются их приманить.

– А как? – заинтересовался я.

– Ну… Есть разные способы, но ни один из них не действует наверняка, – замялся Шурф. – Думаю, тебе следует поговорить об этом с сэром Нумминорихом. А еще лучше – с его женой. Леди Хенна, конечно, очень молода, но она чуть ли не с детства занимается торговлей антиквариатом. А люди этой профессии знают об элсидиайях больше, чем кто-либо другой. Собственно говоря, поиск вещиц, в которых обитают эти невидимые существа, – их основной источник дохода. Есть немало людей, которые с радостью отдадут за такую драгоценность все свое состояние.

– Уверен, в их собственном доме полным-полно элсидиайев! – обрадовался я.

– Не знаю, полно ли, но парочка этих существ наверняка там имеется, – подтвердил Лонли-Локли.

– То-то я так люблю у них бывать! – закивал я. – Да и сами они такие легкие – я все время жду, что однажды Нумминориха унесет порывом ветра. Думаю, уж у него-то элсидиайи даже за шиворотом копошатся… Теперь я понимаю, что ты имел в виду, когда говорил об «особом настроении», которое приносят элсидиайи! Слушай, а у тебя дома их нет часом? Что-то у тебя там тоже подозрительно легко дышится. Или это секрет?

– Нет, почему же. Насколько мне известно, элсидиайи не требуют секретности от своих случайных соседей. Думаю, им это глубоко безразлично. Ты угадал, сэр Макс, у меня действительно живут элсидиайи – всего двое. Но не дома. Они поселились в шкатулке, где я держу свои перчатки. Я не предпринимал никаких усилий, чтобы их приманить, они сами пришли. Сам не знаю, почему этим существам так понравилось обитать поблизости от столь опасного оружия.

– Да уж, – я удивленно покачал головой. – Думаю, эти твои приятели – большие любители острых ощущений… Слушай, как здорово, что они у тебя живут!

Я и сам не знал, почему так обрадовался, но факт остается фактом: я даже начал подпрыгивать на сиденье, чтобы хоть как-то выплеснуть избыток положительных эмоций.

– Макс, если сейчас ты врежешься в ближайшее дерево, я, возможно, успею уйти куда-нибудь Темным Путем, прежде чем мое тело упокоится под обломками амобилера, – заметил мой друг. – Что же касается тебя – сомневаюсь. У тебя пока не настолько хорошая реакция. Поэтому постарайся поумерить свои восторги.

– Бу-бу-бу! – восхищенно передразнил его я. Но прыгать перестал и даже скорость немного сбавил.

– Поскольку я уже все рассказал тебе о крэйях и кейифайях, возможно, ты не станешь возражать, если я немного вздремну? – вежливо спросил Лонли-Локли. К счастью, он не обратил никакого внимания на мое кривляние.

– Конечно, – виновато сказал я. – Я и так тебе всю ночь спать не даю. Небось уже рассвет скоро.

– Положим, до рассвета еще часа три, но только потому, что зимой он наступает поздно, – согласился Шурф, перебираясь на заднее сиденье. – Но тебе не следует испытывать чувство вины. Если надо, я могу довольно долго обходиться без сна.

– Так это – если надо, – смущенно улыбнулся я. – А у нас вроде как каникулы… Ну тогда еще один, последний вопрос, чтобы закрыть тему: а люди?

– Что – люди? – сонно спросил он.

– Ну вот крэйев, например, Магистры знают сколько разновидностей, – объяснил я. – И эльфы – тьфу ты, кейифайи! – тоже разные бывают. А все люди – просто люди или тоже какие-нибудь «умиротворенные» и «восторженные»?

– Почти верно, – зевнул Шурф. – Люди этого Мира испокон веку делятся на жителей гор, жителей равнин и жителей побережий. Разумеется, во внимание принимается не нынешнее место проживания – надеюсь, ты и сам понимаешь, что за минувшие тысячелетия почти все обитатели Мира успели не раз переехать с места на место – а природный темперамент, унаследованный от предков, живших на Черухте в самом начале человеческой истории.

– А какой бывает темперамент? – спросил я. И тут же смутился: – Ну вот, опять я тебе спать не даю!

– Ничего страшного, на этот вопрос можно ответить коротко. Жители побережий немного похожи на восторженных эльфов: они темпераментны и деятельны. Собственно говоря, подавляющее большинство людей, переселившихся с Черухты на Хонхону и Уган, – именно жители побережий. Жители равнин весьма флегматичны и не склонны к радикальным переменам – как и упиаты. Но к сожалению, при этом они не обладают ни мудростью, ни могуществом, ни даже спокойствием кейифайев. А вот жители гор, на мой взгляд, – лучшие из людей, поскольку они склонны к глубоким размышлениям, но в то же время не чураются деятельности и находятся в ладу с окружающим миром, почти как крэйи. Теперь все?

– Теперь все, – подтвердил я. – Спи спокойно, я больше ни слова не скажу.

Я честно сдержал обещание и умолк, сосредоточившись на дороге. Ночь, быстрая езда и тишина, которую нарушала только возня Друппи – пес никак не мог устроиться под задним сиденьем и все время порывался перебраться поближе ко мне, – оказали на меня самое благотворное воздействие. Невероятная информация, которую вывалил на меня щедрый Лонли-Локли, усваивалась быстро и бурных эмоций уже почти не пробуждала. Ну действительно, какое мне дело, как тут у них все устроено? Какая разница, что за предки были у моих друзей – эльфы, оборотни, великаны, невидимки или еще какие-нибудь твари? Главное, что результат всех этих генетических экспериментов пришелся мне по душе.

Примерно через час после рассвета я с некоторым неудовольствием осознал, что силы мои на исходе, так что, пожалуй, придется прибегнуть к помощи бальзама Кахара. Или же – это казалось мне еще более соблазнительным вариантом – поднять веки сэру Лонли-Локли и предложить ему сменить меня за рычагом амобилера.

Но судьба подарила мне другой способ забыть об усталости. Честно говоря, я бы предпочел ушат ледяной воды за шиворот.

«Хорошее утро, сэр Макс!»

Вообще-то сам по себе зов сэра Джуффина Халли не является таким уж выдающимся событием. Сие неземное удовольствие я обычно испытываю по нескольку раз на дню – и ничего, жив до сих пор. Зато содержание его речи произвело на меня воистину неизгладимое впечатление.

«Я хотел узнать, намерен ли ты объявиться в Доме у Моста? – вежливо спросил шеф. – Или пока я томился в замке Рулх, ты успел подать в отставку? Поскольку тебя не было на службе всю ночь, я наивно решил, что ты хотя бы утром ко мне заглянешь. И что же? Утро давно наступило, а тебя все нет и нет».

«Ничего удивительного, – согласился я. – Дело в том, что мы уже давно едем по территории Гугланда и стремительно приближаемся к графству Вук – если я хоть что-то смыслю в географии Соединенного Королевства».

«Ничего себе!»

Как я понимаю, Джуффин удивился даже больше, чем я.

«Выкладывай, что там у тебя стряслось?» – потребовал он.

«Да ничего не стряслось. – Откровенно говоря, я уже не знал, что и думать. – Вы же сами сказали Шурфу, что отпускаете нас на несколько дней в графство Хотта, за его наследством».

«В графство Хотта, значит. Ага. На несколько дней. Ну-ну. Продолжай, сэр Макс, мне очень, очень интересно!»

«Хотите сказать, что вы ничего об этом не знаете? – изумился я. – Но Шурф сказал, что он с вами договорился. Он утверждал, будто я засиделся в Ехо и вы с ним абсолютно согласны. Если честно, я-то как раз не очень хотел уезжать, но против столь авторитетного заявления не попрешь».

«Пожалуй, ты действительно немного засиделся на месте, – согласился Джуффин. – И если бы кто-нибудь из вас потрудился узнать мое мнение на сей счет, я бы сам усадил тебя в амобилер. Еще и пирожков на дорогу дал бы. Но сэр Шурф говорил со мной только о своем отпуске. О тебе речи не было».

«Во дает парень! – изумился я. – Что это с ним?»

«Но почему ты сам у меня не спросил? – поинтересовался Джуффин. – Для чего, собственно говоря, существует Безмолвная речь, если не для подобных ситуаций?»

«Просто не хотел отрывать вас от дел, – растерянно объяснил я. – Понимаете, поскольку Шурф сказал мне, что обо всем с вами договорился… Как тут можно было сомневаться?! Он же – самый надежный парень всех времен и народов».

«Вообще-то, тебя можно понять, – согласился шеф. – Что за арварохская оса его укусила?»

«А может быть, вы сами у него и спросите?» – осторожно предложил я.

«Да уж спрошу, не сомневайся», – пообещал он.

«И что мне теперь делать? Возвращаться, что ли?»

«Ну уж нет, – неожиданно возразил Джуффин. – Бросать дело, за которое уже взялся, даже если это всего лишь дурацкое путешествие в графство Хотта – фу! Ничего хуже нельзя и придумать. Полагаю, именно на это и рассчитывал наш мудрый сэр Шурф. Главное – сделать первый шаг, а потом со мной договориться проще простого. Хотел бы я знать, почему ему так приспичило вытащить тебя в эту поездку?»

«А может быть, ему просто не хотелось самому вести амобилер? – предположил я. – Все-таки, если верить карте, до этого графства Хотта пилить и пилить».

«Ты плохо знаешь нашего сэра Шурфа. Уж кому-кому, а ему бы ничего не стоило отправиться туда Темным Путем и вернуться обратно на следующий же день».

«Тогда я вообще ничего не понимаю. Он еще заставил меня взять с собой запасной амобилер – представляете?»

«Да уж, сэр Шурф – человек предусмотрительный. Ладно, будем считать, что все к лучшему. По крайней мере, проветришься как следует. Может быть, даже не влипнешь в неприятности, хотя…» – И шеф задумчиво умолк.

«Эй, сэр, это ваше «хотя» меня здорово настораживает», – забеспокоился я.

«Оно меня самого настораживает, – согласился он. – Ну хорошо, будем считать, я уже почти смирился с тем, что меня провели. Только постарайся ехать как можно быстрее и в то же время не вмазаться в какую-нибудь встречную телегу. Я пока не готов остаться без заместителя».

«Это радует. По крайней мере, вы не откусите мне голову, когда я вернусь», – обрадовался я.

«Посмотрим. Может, еще и откушу – как настроение будет. Хорошего тебе дня, счастливчик!»

Возня на заднем сиденье свидетельствовала, что, расставшись со мной, Джуффин тут же разбудил моего похитителя и теперь они вели теплую доверительную беседу. Догадаться о ее эмоциональной насыщенности по выражению лица сэра Шурфа было совершенно невозможно. Памятник – он памятник и есть.

Они трепались чуть ли не целый час. Когда я устал нервно прислушиваться к тишине за спиной и полез в карман лоохи за сигаретами, Шурф требовательно прикоснулся к моему плечу, всем своим видом показывая, что ему необходимо то же самое. Я протянул ему сигарету, и он снова уставился в пустоту, сосредоточившись на диалоге. Ну и дела.

– Ты очень удивился, когда выяснил, что я тебя обманул? – голос Лонли-Локли раздался в тот момент, когда я уже начал было думать, что их с Джуффином спор затянется до вечера.

– «Удивился» – не то слово. А вы с шефом уже наговорились? – не веря в такое счастье, спросил я.

– Разумеется. В противном случае я бы не смог беседовать с тобой, – рассудительно заметил он. И снова умолк – можно подумать, что все необходимое уже было сказано.

– А ты не мог бы объяснить, почему ты сказал, будто Джуффин меня отпустил? – вежливо поинтересовался я. – Или это – тайна?

– Нет, почему же. Просто я сомневался, что сэр Джуффин действительно согласится отпустить тебя на целую дюжину дней, а то и больше. И в то же время я был совершенно уверен, что в эту поездку нам следует отправиться вместе. Я все взвесил и решил, что в таком деле лучше взять всю ответственность на себя, чем полагаться на чужое решение. В конечном счете Господин Почтеннейший Начальник со мною согласился, хотя для этого ему пришлось сделать над собой некоторое усилие.

– Так что, наша поездка – это нечто большее, чем просто вылазка за твоим грешным наследством? – растерянно спросил я.

– У меня нет ответа на твой вопрос, Макс, – пожал плечами Шурф. – «Нечто большее» или «нечто меньшее» – откуда мне знать? Поживем – увидим.

– У тебя какие-то недобрые предчувствия? – я никак не мог уняться.

– У меня просто предчувствия. Не могу назвать их «добрыми» или «недобрыми», – он пожал плечами и ловко перебрался на переднее сиденье рядом со мной. – Ты зря стараешься, задавая мне все эти вопросы. У меня нет никаких ответов. Но через несколько дней они будут у нас обоих. Ты мне лучше вот что скажи: ты имеешь хоть приблизительное представление, сколько мы проехали за ночь? Мне хотелось бы знать, где мы находимся.

– Сейчас прикинем, – кивнул я. – Мы уехали из «Наперстка вурдалака» примерно через час после полуночи – так?

– Верно.

– А рассвет наступил часа два назад. Ехал я со скоростью от ста до ста тридцати миль в час. Вот и считай.

– Значит, мы удаляемся от Авалы в течение девяти часов и проехали никак не меньше тысячи миль? Трудно поверить. А мы уже проезжали мимо большого города?

– Не знаю, большой он или нет, но вскоре после рассвета я видел довольно высокую городскую стену по левую руку от дороги.

– Значит, мы уже миновали Дуалонни. Это кажется мне самым настоящим чудом, Макс. Но ты, наверное, очень устал вести амобилер, – сочувственно добавил он.

– «Устал» – это еще слабо сказано, – согласился я. – Впрочем, после беседы с шефом ко мне пришло второе дыхание, так что засыпать за рычагом я пока не собираюсь. Но в скором времени я, пожалуй, действительно перестану быть надежным возницей. Было бы неплохо найти какую-нибудь уютную маленькую гостиницу, позавтракать по-человечески, привести себя в порядок и поспать заодно. Хотя поспать-то я как раз могу и на заднем сиденье. Но за пять минут в маленьком бассейне с теплой водой я бы душу продал.

– Душу? Забавно! – неожиданно оживился Шурф. – Но я не думаю, что в этих местах тебе удастся найти покупателя на товар, существование которого нуждается в отдельном доказательстве. Впрочем, это и ни к чему. Выполнить твое желание легче легкого. На этой дороге немало трактиров и гостиниц.

– Что-то я до сих пор ни одного не заметил, – буркнул я.

– И хвала Магистрам. Это свидетельствует о том, что ты все-таки смотришь на дорогу, а не по сторонам. Здешние трактиры окружены густыми садами, как и все дома в этой части Гугланда, а вывески не отличаются ни размерами, ни яркостью. На такой скорости их трудно заметить. Но я уверен, что разгляжу следующую вывеску, если ты поедешь хоть немного медленнее.

– Ладно, тогда командуй, – кивнул я, сбавляя скорость.

– Ну вот, например, – через несколько минут сказал Шурф. – Трактир под названием «Пьяная пумба». Судя по названию, здесь останавливаются местные фермеры по дороге на ярмарку в Нумбану.

– А что такое «пумба»? – оживился я.

– Овощ, – лаконично объяснил он. И с сомнением спросил: – Будем завтракать здесь или поищем что-нибудь поприличнее?

– Здесь, если у них есть хоть один маленький бассейн, – кивнул я. – Или просто какое-нибудь корыто с горячей водой. Грешные Магистры, как низко я пал, да?

– Просто ты очень устал, – великодушно решил мой похититель. – Но учти, спать здесь я тебе не дам. Умыться, поесть – пожалуйста. А потом уляжешься на заднем сиденье. Заодно поймешь, какая у тебя непоседливая собака. Истинное наказание для человека, который пытается заснуть.

«Истинное наказание» тихонько тявкнуло из-под заднего сиденья – не то виновато, не то обиженно. А мы свернули на узкую подъездную дорожку, протоптанную среди вечнозеленых дебрей старого сада, мокрого – не то от недавнего дождя, не то от утренней росы.

«Пьяная пумба», как и предсказывал мудрый сэр Шурф, мягко говоря, не являлась заведением, которое подошло бы для выездной сессии «Королевского клуба». Скажу больше, даже для дружеской вечеринки столичных метельщиков она не очень-то годилась. Маленькое, неприбранное помещение, в центре которого стоял длинный стол, рассчитанный на дюжины две персон. Его окружали узкие деревянные скамьи. За этим столом клевал носом один-единственный посетитель в видавшем виды сером лоохи – не то в ожидании заказа, не то просто поспать зашел, сразу не разберешь.

Впрочем, оказалось, что кроме «банкетного зала» в трактире имеется еще одна крошечная комната, этакий отдельный кабинет на две персоны – именно то, что нам требовалось.

Хозяйка заведения, добродушная румяная старушка в таком пестром лоохи, что у меня при взгляде на нее начинали слезиться глаза, охотно разрешила мне воспользоваться ее ванной – никаких бассейнов здесь отродясь не водилось. Шурф от водных процедур решительно отказался, заявив, что предпочитает подождать, пока мы не доберемся до Гуригги. Там, дескать, можно отыскать гостиницу с несколькими бассейнами в одном номере.

Я же был не столь привередлив. А поэтому через четверть часа уселся за стол с мокрой головой, в чистой скабе и в приподнятом настроении.

– Вот теперь я похож на человека, – гордо сообщил я Шурфу, который уже приступил к завтраку.

– Да, вполне, – невозмутимо согласился он. – Но для полного сходства с живым человеческим существом тебе все-таки следует выспаться.

– Сделаем, – торжественно пообещал я, налегая на «уттарийский боевой омлет» и сине-зеленые каравайчики из Дуалонни, еще теплые и божественно вкусные, невзирая на пикантный цвет.

Через полчаса мы завершили трапезу ужасающей «деревенской камрой» и божественными пирожками с болотным медом, расплатились с хозяйкой и отправились в путь.

Сэр Шурф, правда, неодобрительно отзывался о состоянии моей, все еще мокрой после купания, головы и настойчиво предлагал как следует ее высушить. Ничего не попишешь, я почему-то пробуждаю в нем отцовские инстинкты; счастье еще, что у Мастера Пресекающего ненужные жизни хватает самообладания не утирать мне нос и не вытряхивать ежесекундно из моих карманов колющие и режущие предметы. А вот гулять допоздна он бы мне, пожалуй, запретил с превеликим удовольствием – будь его воля.

Но я решил проблему профилактики простудных заболеваний на свой лад: свернулся клубочком на заднем сиденье амобилера и укрылся с головой тремя одеялами сразу, так что стал похож на огромный сверток с вещами.

Друппи поначалу даже заскулил, увидев, как я исчезаю под ворохом ткани. Впрочем, успокоить его оказалось проще простого: стоило развернуть пакет с остатками вчерашнего окорока, и мудрый пес сразу решил, что в мире есть куча куда более интересных вещей, чем тщетное беспокойство о состоянии хозяйской тушки.

Удостоверившись, что моей собаке теперь есть чем заняться, я провалился в сон прежде, чем амобилер тронулся с места.

Я спал жадно, иначе не скажешь: набросился на сновидения, как путник, несколько дней скитавшийся по раскаленной пустыне, на свежую воду.

Покой мой был нарушен самым злодейским образом: сверху на меня упало что-то маленькое, но чертовски тяжелое. Хвала Магистрам, во сне я закрыл голову рукой, поэтому синяку теперь предстояло появиться на предплечье, а не под глазом – и на том спасибо! За этим ударом последовало еще несколько, правда, не столь сильных.

– Что это, Шурф? – пытаясь стряхнуть с себя остатки сна, спросил я.

Черт, до сих пор я никогда не задумывался о том, что отсутствие крыши – скорее серьезный недостаток конструкции, чем очаровательное достоинство большинства современных амобилеров.

– Ничего из ряда вон выходящего. Просто град, – невозмутимо ответил Лонли-Локли.

Одну руку он держал на рычаге, а другой ловко отбивался от многочисленных градин. Мне показалось, что сражение протекает весьма успешно: круглые ледяные шарики не могли добраться до его макушки, как ни старались.

– Это очень интересный град, Макс, – добавил мой друг. – Если ты поднимешь голову, то увидишь, что прямо над нами плывет совсем крошечная тучка – чуть больше, чем наш амобилер.

Я осторожно посмотрел наверх и обомлел. Тучка, о которой говорил Шурф, зависла всего в нескольких метрах над нами, что совершенно не согласовывалось с моими представлениями о законах природы.

– Я уже пробовал ее уничтожить – ничего не получается, – сообщил Лонли-Локли. – Впрочем, я догадываюсь, откуда она взялась.

– Откуда?

– Ну как же. Сегодня утром я основательно испортил настроение сэру Джуффину Халли. Насколько я успел его изучить за долгие годы нашего знакомства, сэр Джуффин – человек властный и чрезвычайно темпераментный, но мудрый и расчетливый. И я не удивляюсь, что в данной ситуации он решил ответить тем же: немного испортить нам поездку и получить удовольствие от этой маленькой мести. Это действительно гораздо разумнее, чем надолго затаить обиду, верно?

– Думаешь, это Джуффин развлекается? – недоверчиво переспросил я.

– Почти уверен. Эта туча, сам видишь, не похожа на обычное природное явление. Она следует за нашим амобилером, словно ее привязали. Понятно, что это – чья-то ворожба. А если я до сих пор не смог расправиться с этой тучей, значит, ворожит очень могущественный колдун. Лично я знаю только одного могущественного колдуна, у которого есть некоторый повод на нас сердиться. По-моему, все ясно.

Несколько увесистых градин тем временем стукнули меня по спине. Я поморщился от боли и почти машинально сложил пальцы левой руки для щелчка. Через мгновение мой Смертный шар, крошечная шаровая молния ярко-зеленого цвета, разорвал обнаглевшую тучу в клочки.

– Вот, собственно, и все, – гордо сказал я.

– Рано радуешься, – флегматично заметил Шурф. – Я ее уже несколько раз испепелял, но через несколько секунд туча появлялась снова.

«Какой ты грозный, сэр Макс, хоть в обморок падай, – в моем сознании зазвучала Безмолвная речь шефа. – Что ты сделал с моей маленькой тучкой, злой, бездушный Вершитель?»

Безмолвная речь вообще-то плохо передает настроение собеседника, но на сей раз я чувствовал – Джуффин доволен, как кот, добравшийся до клетки с канарейками.

«Это что, действительно ваши проделки? – изумленно спросил я. – Но зачем?! Не хочу быть невежливым, но ничего, кроме слова «свинство», мне в голову не приходит. Я всю ночь вел амобилер, проехал больше тысячи миль и только-только прилег, чтобы заснуть, а на меня сразу посыпались ваши градины».

«Ну все, все, считай, ты меня разжалобил, – отозвался Джуффин. – Но вообще-то, я не собирался тебя обижать, бедняга. Эта замечательная тучка была моим личным подарком сэру Шурфу. Я постарался сделать так, чтобы большая часть градин падала именно на него».

«Ничего, «меньшей части» оказалось вполне достаточно, – заверил его я. – Если учесть размеры градин, мне хватило бы и одной, а их было не меньше дюжины».

«Ладно уж, больше не буду, – пообещал шеф. – Спи спокойно, горе мое».

«Точно не будете?»

«Если сказал – не буду, значит, не буду, – подтвердил он. – Хватит с вас. Мое настроение уже вполне исправилось, а больше ничего и не требовалось».

«А что, разве наш отъезд действительно испортил вам настроение? – недоверчиво спросил я. – Я-то думал, вам уже все давным-давно по фигу, в том числе и дурацкие выходки ваших сотрудников».

«Ну что ты, Макс, я не такой уж мудрый, – весело объяснил Джуффин. – Просто я умею казаться мудрым и равнодушным – да, собственно, каким угодно. Разумеется, я мог сделать вид, будто своевольная выходка сэра Шурфа мне до одного места. Но иногда надо давать себе порезвиться – почему нет?»

«Что ж, в конце концов, эта маска ничем не хуже любой другой», – согласился я.

«Экий ты проницательный, – обрадовался шеф. – Стук градин по темени явно пошел тебе на пользу. Ладно уж, досыпай, несчастная жертва чужих дрязг. И передавай привет сэру Шурфу. Скажи ему, что у меня больше нет к нему претензий. Вопрос закрыт».

– Тебе сердечный привет от шефа, – меланхолично сказал я своему спутнику. – Ты угадал, это действительно была его туча. Теперь он счастлив, как весенняя птичка.

– Значит, града больше не будет, – обрадовался Лонли-Локли. – Что ж, это замечательно. Меня несколько утомила необходимость защищаться от градин.

– Пусти меня за рычаг, – вздохнул я, нашаривая в дорожной сумке бутылку с бальзамом Кахара. – Что ты там давеча говорил про город Гуриггу и хорошие гостиницы с тремя бассейнами в номере? Сейчас мы быстренько доберемся в этот земной рай. Сегодня я собираюсь спать под крышей. Надеюсь, у тебя нет возражений?

– Ну что ты, – удивленно сказал Шурф. – Я, признаться, чувствую себя несколько неловко за многочисленные неудобства, которые тебе приходится испытывать в этом путешествии.

– Это некоторым разбушевавшимся господам почтеннейшим начальникам должно быть неловко, – проворчал я. – При чем тут ты?

А потом рассмеялся, поскольку наконец-то понял, насколько все это смешно – праведный гнев сэра Джуффина, «страшная месть Кеттарийского Охотника» и моя историческая битва с маленькой тучкой – срам, да и только.

Несмотря на то, что днем дорога, по которой мы ехали, оказалась, мягко говоря, не самой пустынной в Соединенном Королевстве, я умудрился развить приличную скорость. Ловко лавировал среди фермерских телег, запряженных флегматичными рогатыми менкалами, и многочисленных амобилеров, среди которых попадались совершенно причудливые конструкции. Признаться, поначалу я думал, что эти чудовища – последний писк моды, от которой я безнадежно отстал, но Шурф объяснил мне, что в провинции до сих пор ездят на амобилерах, изготовленных еще до Смутных Времен. Народ здесь бережливый и умелый, а уж гениальных механиков-самоучек, специализирующихся на ремонте дряхлых транспортных средств, пруд пруди.

– И никакой магии! – прокомментировал я, изумленно разглядывая амобилер, разваливающийся корпус которого был перевязан многочисленными разноцветными шалями.

– Ну почему же – «никакой»? – возразил Шурф. – Просто местные чудеса несколько отличаются от столичных. Но поверь мне на слово, без ворожбы сия прискорбная конструкция давным-давно развалилась бы.

Невзирая на плотный трафик, в Гуриггу мы прибыли задолго до заката. Я с удовольствием рассматривал высокие узкие дома на улицах этого города – исторической родины нынешней королевской династии. Гуригга казалась не столько городом, в котором много садов и парков, сколько архитектурным ансамблем, построенным в центре очень большого парка. Я бы назвал его лесом, но многочисленные деревья и кустарники выглядели очень уж ухоженными.

– Просто чудо какое-то! – восхищался я. – Хорошо бы купить здесь дом и приезжать сюда хоть иногда, на каникулы…

– Ну и покупай, если хочется, что тебе мешает? – рассудительно сказал он. – Недвижимость здесь дешевая, как и везде в провинции. Ты, пожалуй, полгорода скупить можешь, если приспичит.

– Я подумаю, – ошеломленно сказал я.

Честно говоря, я никак не могу привыкнуть к мысли, что мечтать о простых и приятных вещах, вроде собственного домика в Гуригге, мне уже давным-давно не нужно. Осуществить такого рода мечту проще простого, деньги-то – вот они, в кармане. Впрочем, мечтать о всяческих приятных вещах мне всегда нравилось больше, чем обладать ими.

Мы пообедали в трактире «Гугландский понх». Загадочный «понх» был фирменным блюдом этого заведения, чем-то вроде творожной запеканки, нежной, как суфле.

Шурф оказался большим знатоком и ценителем гугландской кухни, можно было подумать, что я путешествую с сэром Кофой. Впрочем, от Кофы мой друг отличался самым невыгодным образом: спорить с ним было совершенно невозможно. Он безапелляционно потребовал, чтобы я заказал деликатесный суп с хвойной пылью и уттарийские дутые пышки, а также мясную соломку в сладком уксусе, которую подавали на круглых деревянных досках с небольшим, выдолбленным вручную углублением в центре, и гугландский черный креф – зловещего вида, но изумительное на вкус жаркое. Напоследок он навязал мне загадочный «семидневный манхок тетушки Хабби», попробовать который мне так и не удалось. За годы жизни в Ехо я стал довольно могущественным колдуном, но фокусы с уничтожением пищи в особо крупных размерах по-прежнему кажутся мне слишком мудреной наукой.

Поэтому я что-то жалобно пискнул и пополз досматривать утренние сны, благо при трактире имелась гостиница, состоявшая всего из четырех небольших, но уютных комнат, которые, к счастью, пустовали. Впрочем, мне показалось, что это их нормальное состояние. Радость хозяев, выяснивших, что мы собираемся снять их все, пусть даже всего на полдня, не поддавалась никакому описанию. В одной из комнат уже развалился на ковре Друппи, несколько ошалевший от такого простора после того, как чуть ли не сутки ютился под задним сиденьем.

Я упал на низкую кровать без ножек, похожую на очень толстый пружинный матрас, и закрыл глаза. Но мне тут же пришлось снова их открыть. Над моим ухом раздалось деликатное покашливание Лонли-Локли.

– Видишь ли, мне совсем не хочется спать, – вежливо произнес он. – Купание, при всем желании, не отнимет у меня больше двух часов, а пешая экскурсия по Гуригге не кажется мне достаточно увлекательным занятием. Я подумал, возможно, тебя не слишком обременит просьба достать для меня несколько книг из Щели между Мирами? В этом случае я мог бы провести время с удовольствием и не без пользы.

– Сейчас попробуем, – героически зевнул я.

Привычным движением сунул руку под одеяло, подождал несколько секунд. Конечность послушно онемела – было бы правильнее сказать, что она исчезла вовсе. Я призвал на помощь воображение, нарисовал перед внутренним взором полку в книжном магазине и представил себе, как сметаю в сумку новенькие книги в твердых переплетах, заманчиво пахнущие клеем, типографской краской и непрочитанными историями. Мое воображение всегда отличалось некоторым своеволием – в частности, сейчас оно с удовольствием дорисовало, как большая часть книг пролетает мимо сумки и падает на пол. Но несколько экземпляров мне все-таки досталось.

Тут я с изумлением понял, что чуть не заснул, оставив свою несчастную беспризорную конечность болтаться в Щели между Мирами. Встрепенулся, заморгал и выдернул руку из-под одеяла. Улов оказался богатым: целых три книги. Вообще-то, до сих пор мне не удавалось добывать больше одного предмета за сеанс, а тут – такое изобилие.

– Тебе везет, Шурф, – улыбнулся я, разглядывая свою добычу. – Во-первых, целых три книги сразу. Во-вторых, они самые настоящие, а не из какой-нибудь «Библиотеки Мёнина». Я сам когда-то все это читал. Хорошие книжки и, самое главное, очень разные. Не понравится одна – берись за другую.

– Спасибо, – проникновенно сказал Лонли-Локли, бережно прижимая мою добычу к груди. – Я не устаю благодарить судьбу за счастливую возможность читать книги, написанные обитателями иного мира. Хотя, по справедливости, благодарить следовало бы в первую очередь тебя. Теперь спи сколько хочешь, Макс, я тебя больше не побеспокою.

– Не сомневаюсь, – фыркнул я. – Боюсь, ближе к ночи мне еще придется валяться у тебя в ногах и стонать: «Пожалуйста, поехали дальше!»

– Валяться у меня в ногах и стонать совершенно не обязательно, – серьезно сказал он. – Обычно бывает достаточно просто вежливо попросить.

Сэр Шурф неторопливо удалился, нежно поглаживая корешки «Иствикских ведьм» Апдайка, «Арабского кошмара» Ирвина и своего старого знакомца Стивена Кинга, который на сей раз намеревался побаловать моего друга романом под названием «Оно». Я дал себе честное слово, что не успокоюсь, пока не заставлю Лонли-Локли добросовестно отрецензировать каждую книжку. Могу себе представить… Впрочем, нет, не могу.

Когда я проснулся, за окном уже было темно. Сэр Шурф так и не осчастливил своим присутствием ни одну из четырех комнат – к величайшему восторгу Друппи, который с грацией напившегося пива кенгуру гонялся за лунными бликами и трепещущими на ветру вышитыми занавесками. Я одобрительно понаблюдал за его прыжками и отправился производить ревизию местных бытовых удобств.

Бассейнов оказалось не три, как надеялся мой друг, а всего два. Зато они были просторными и глубокими, а вода в них – горячей и ароматной. Именно то, что мне требовалось.

Спустившись в трактир, я обнаружил, что обеденный зал почти пуст. Только за самым большим столом восседал сэр Шурф, намертво влипший в книгу. Перед ним стояло неописуемых размеров блюдо, на котором громоздилась жареная туша – мне показалось, что мой друг вознамерился сожрать, как минимум, коня. Шурф машинально отщипывал от этой горы маленькие кусочки мяса и отправлял их в рот. Я по собственному опыту отлично знаю, сколько можно съесть под хорошую книжку, но мой друг явно переусердствовал. К моему приходу он изничтожил чуть ли не треть туши.

– Что это тут у тебя? – спросил я.

Признаться, я не слишком рассчитывал на ответ, но Шурф тут же отозвался, не отрываясь, впрочем, от книги:

– Я заказал менкала, зажаренного на вертеле. Это простое, но вкусное и питательное блюдо – гордость гугландской кухни. Присоединяйся.

– Это обязательно? – несчастным голосом спросил я. – Или мне все-таки можно съесть что-нибудь другое?

– Поступай как хочешь, – флегматично отозвался он. – Но я настоятельно рекомендую тебе попробовать. Надеюсь, у тебя нет предрассудков, которые не позволяют есть мясо менкала?

– Нет, – растерянно отозвался я и покорно пообещал: – Я обязательно попробую, но немного позже, ладно? Мои предрассудки не позволяют обжираться чем бы то ни было сразу после пробуждения.

– Дело хозяйское, – отмахнулся мой друг. – Не мешай мне, ладно?

Я понял, что очередная попытка завязать беседу может стоить мне жизни. Голыми руками ведь придушит, интеллектуал хренов.

Примерно через час к нам подошла хозяйка заведения и вежливо спросила, не желаем ли мы избавить ее трактир от своего присутствия. Уже, дескать, скоро полночь, а где же это видано – чтобы трактир был открыт до полуночи?!

Я собрался было сообщить этой милой даме, что приличные люди в такое время только-только начинают подумывать об ужине, но Шурф понимающе покивал, попросил ее позвать слуг, чтобы упаковать и отнести в наш амобилер зажаренного менкала, и, не отрываясь от книги, направился к выходу, небрежно велев мне расплатиться, забрать из комнат наши сумки и ехать дальше.

– Ты бы мне хоть чаевые иногда давал, – фыркнул я, отправляясь наверх за вещами.

Впрочем, Шурфа можно было понять. Парень как раз присосался к Стивену Кингу. Обижаться на него было бессмысленно и бесполезно, как на беременную женщину.

На сей раз путешествие протекало в полном молчании.

Мы переправились через Хурон по большому старинному мосту, помпезному, как траурный наряд пожилой аристократки. Теперь мы ехали по территории Ландаланда: изгибы Хурона очерчивали границу между двумя провинциями. Впрочем, никаких перемен в окружающем пейзаже я не обнаружил, разве что темная лента реки теперь поблескивала по левую сторону от дороги.

Некоторое время Шурф продолжал штурмовать источник знаний, развалившись на заднем сиденье, благо острое зрение угуландца позволяло ему читать в почти полной темноте. Но усталость взяла свое, и он задремал под убаюкивающее похрустывание менкальих костей: Друппи вовсю развлекался с остатками его чудовищного ужина.

Потом хруст прекратился, и я остался единственным бодрствующим существом – думаю, не только в отдельно взятом амобилере, но и во всем Ландаланде, жители которого явно не способны оценить преимущества ночного образа жизни. Мне, впрочем, было хорошо – я наконец-то выспался и мог получить настоящее удовольствие от быстрой езды по совершенно пустой дороге.

Я так разогнался, что в какой-то момент стал подозревать, что у нашего амобилера имеются некоторые шансы взлететь. По крайней мере, уши у меня уже заложило. Мне показалось, что это уже перебор, и я немного сбавил скорость. Как раз вовремя.

Признаться, я не люблю сюрпризы. Даже трогательный подарок, заботливо подсунутый под мою подушку любимой девушкой, вполне способен выбить меня из колеи. Однажды у меня хватило ума спросонок испепелить такой сверток, прежде чем я сообразил, что это обыкновенный сувенир, а не какой-нибудь зловещий талисман, заговоренный моим злейшим врагом. На войне как на войне – лучше быть живым параноиком, чем мертвецом, который ждал от жизни только приятных неожиданностей. Одним словом, я не люблю сюрпризы. Зато они меня просто обожают.

Впрочем, сюрприз, который ждал меня на дороге, можно с некоторой натяжкой назвать безобидным. Сердитый серый гусь величиной со слона – ничего из ряда вон выходящего. Подумаешь, и не такое еще видали.

Собственно говоря, злобное шипение упитанной домашней птицы было мне до лампочки. Единственное, что действительно вызывало у меня некоторые возражения – гусиная туша являлась серьезным препятствием на пути нашего амобилера. Врезаться в такую громадину на скорости, превышающей сто миль в час, – то еще удовольствие.

К счастью, моя реакция день ото дня становится все лучше. Пока услужливое воображение впечатлительного человека рисовало перед моим внутренним взором картину неминуемой катастрофы, моя мудрая левая рука молниеносно прищелкнула пальцами, выпуская на волю совершенно незаменимый в подобных обстоятельствах Смертный шар. Впрочем, крошечная шаровая молния не испепелила противника, а просочилась сквозь чудовищную тушу, ударилась о ствол ближайшего дерева, стала большой и прозрачной и наконец исчезла.

Это неопровержимо свидетельствовало, что огромный гусь был чистой воды наваждением – если не моей персональной галлюцинацией. Что ж, тем лучше. Я стиснул зубы, вцепился в рычаг амобилера и на полной скорости рванул вперед.

Мне повезло, проехать сквозь тело гуся оказалось ничуть не труднее, чем нырнуть в полосу тумана. Секунду спустя все уже было позади. Я сбавил скорость и осторожно оглянулся. Ничего. Пустая дорога, как и следовало ожидать.

Только теперь я великодушно позволил себе утереть со лба холодный пот и даже испугаться. Правда, такое состояние души быстро показалось мне непродуктивным. Трястись мелкой дрожью после того, как опасность миновала, – что может быть глупее? Поэтому я решительно помотал головой и переключился на программу «Радуемся счастливому спасению».

Впрочем, восторги по поводу избавления от гигантского гуся были настолько фальшивыми, что не убеждали даже меня самого. Им на смену пришли размышления, и в моей голове мелькнула чудовищная, но вполне правдоподобная догадка: «Опять Джуффин резвится! Точно, его шуточки!»

Я был настолько потрясен собственным озарением, что немедленно отправил зов главному подозреваемому.

«Это уже не смешно! – возмущенно начал я. – То есть это было бы вполне смешно, если бы я ехал не в амобилере, а на самокате. Разбитая коленка – не такая уж высокая плата за ваше внимание. Но сейчас я чудом не устроил аварию…»

«Погоди-ка, сэр Макс, – остановил меня шеф. – Во-первых, ты меня разбудил, так что я очень рассчитываю на извинения. А во-вторых, я ничего не понимаю. Если ты только что чудом избежал аварии – молодец. Но при чем тут я? Чему я тебя точно никогда не учил – так это управлять амобилером».

«А гусь?» – взвыл я.

Признаться, я все еще был уверен, что шеф меня разыгрывает. «Плохо то шоу, которое не желает продолжаться до последней капли крови, – думал я. – Что ж не развлечься хорошему человеку, ежели развлекается».

«Что за гусь?» – спросил Джуффин. Кажется, он уже вполне проснулся.

«Огромный серый гусь посреди дороги, – неохотно объяснил я, поскольку все еще полагал, что шефу описание гуся без надобности. – Очень сердитый. Он шипел, как дракон, которому отдавили хвост. Ничего страшного, конечно, но, когда едешь на большой скорости, такие встречи не очень желательны. К счастью, оказалось, что он совершенно нематериален. Так, наваждение дурацкое. Но ведь я вполне мог запаниковать и свернуть в ближайшую канаву!»

«Ну, что-что, а паниковать тебе уже давным-давно не положено, – заметил Джуффин. – Еще чего не хватало. Для начала попытайся осознать тот факт, что я действительно не имею никакого отношения к существу, которое ты только что встретил на дороге. Я просто спал – можешь себе представить, случается со мной и такое. И вообще, я не люблю затягивать шутки. По-моему, это дурной тон».

«Тогда извините, – растерянно сказал я. – Но после вашей давешней выходки – кого я еще мог заподозрить?»

«Хороший вопрос, – задумчиво откликнулся шеф. – Вот уж действительно – кого можно заподозрить? Ты часом в последнее время ни с кем не ссорился?»

«Да нет вроде бы. К тому же все, с кем я всерьез «ссорился», или в Холоми, или на том свете. Думаете, это кто-то из моих знакомых?»

«Честно говоря, не думаю. Так, рабочая гипотеза. А скажи-ка мне, Макс, ты боишься гусей?»

«Ну вы даете! – рассмеялся я. – Как можно бояться гусей?»

«Точно так же, как некоторые вполне храбрые люди боятся маленьких собачек, мышей или лягушек. Ладно, я уже понял, что ты – величайший из ныне живущих героев. А в детстве ты их часом не боялся?»

«Гусей-то?» – переспросил я. Хотел было уже сказать «нет», и вдруг вспомнил – а ведь было дело! Пришлось исповедоваться.

«Однажды, когда мне было года четыре или того меньше, мы всей семьей отправились за город, – начал я. – Помню, что мы зачем-то остановились на деревенской улице, вышли из машины, и родители на какое-то время предоставили меня самому себе. Наверное, они что-то покупали у крестьян. И вот тут я увидел здоровенного гуся. Ну, теперь-то я понимаю, что гусь мне попался самый обыкновенный, просто я сам был маленький, да еще и воображение будь здоров! Честно говоря, я подумал, что это чудище сейчас меня съест. Он шипел, хлопал крыльями и шел прямо на меня. Я заорал, откуда-то появился отец и спас меня от непосредственного столкновения с живой природой».

«Ясно, – бодро отозвался Джуффин. – Что ж, я так и думал. Скажи-ка, Макс, а у тебя было много детских страхов?»

«По-моему, не очень, – неуверенно ответил я. – Вообще-то я был довольно храбрым ребенком. Даже в темноте оставаться не боялся, наоборот – любил. А когда двоюродные братья рассказали мне страшную сказку про привидения, я повадился лазать на чердак, чтобы лично познакомиться с этими красивыми полупрозрачными существами – увы, безуспешно. Таких мелких происшествий, как с гусем, было достаточно, но я обо всем быстро забывал. Я имею в виду, что этот грешный гусь не преследовал меня в ночных кошмарах. А когда я снова увидел гуся вблизи несколько лет спустя, я даже не вспомнил, что когда-то считал, будто это страшно. Ну вот разве что больших собак я боялся довольно долго, но это прошло после того, как я научился их любить. И еще лет в семь я довольно сильно боялся Всадника без головы. Мне даже кошмары с его участием снились».

«А это что за пакость такая? – оживился Джуффин. – Был такой призрак в ваших краях?»

«Да нет, ерунда, на самом деле никакого всадника не было. Просто я прочитал о нем в книжке. А потом еще кино посмотрел. Но даже Всадника без головы я боялся не больше месяца – это всего тридцать дней, – а потом увлекся чем-то другим. Знаете, пожалуй, все свои настоящие страхи я заработал уже после того, как стал взрослым».

«Ну, считай, тебе повезло, – подытожил Джуффин. – Насколько я могу судить, этот твой гусь – всего лишь первое неприятное происшествие. Имей в виду, вполне может случиться, что тебе доведется встретиться и с другими страхами своего детства. Хорошо, если они не имеют над тобой никакой власти».

«Хотите сказать, что сейчас на меня попрут большие собаки и безголовые всадники? – удивился я. – А что, на меня объявили охоту?»

«Я не знаю, Макс. Я только предполагаю. Просто мне известно о существовании такого старинного заклятия – довольно простенького в исполнении, надо сказать, как и вся древняя магия Хонхоны. Наслать на человека его детские кошмары проще простого. Такие наваждения сами по себе не могут причинить никакого вреда – ни убить, ни ранить, ни даже ударить. Они – просто картинки, которые исчезают, если ты смотришь на них недостаточно внимательно. Но для многих людей подобное заклятие становится самым страшным наказанием. Некоторых оно и вовсе способно свести с ума. А бороться с таким наваждением проще простого – достаточно не обращать на него внимания. Помни об этом, если перед тобой вдруг появится армия безголовых всадников».

«Что ж, спасибо, что предупредили. Ну и новости! Но кто это ворожит?»

«Надеюсь, рано или поздно ты это выяснишь, сэр Тайный сыщик, – обнадежил меня шеф. – По крайней мере, могу тебя утешить: скорее всего, твой гусь – дело рук дилетанта. Если бы за дело взялся серьезный колдун, ты бы вряд ли так легко отделался. И постарайся больше не будить меня, ладно? Могу тебя заверить, после вашего отъезда моя жизнь и без того стала чересчур утомительной».

«Хорошей вам ночи», – виновато сказал я.

«И тебе того же», – не без некоторого ехидства откликнулся он.

– Ну дела! – растерянно сказал я вслух, когда голос шефа перестал звучать в моем сознании и я снова остался без собеседника.

Признаться, поначалу я хотел разбудить своего спутника и поделиться с ним странной историей про огромного гуся, но потом передумал. Пусть себе спит до утра. Кто знает, вдруг это дурацкое наваждение – не моя частная собственность, а наше общее достояние, одно на двоих? Со своими безобидными кошмариками я уж как-нибудь справлюсь. А вот какие страхи терзали в детстве сэра Лонли-Локли? Честно говоря, я предпочитал и дальше оставаться в неведении.

После встречи с гусем лихая езда сквозь необитаемое пространство ландаландской ночи утратила для меня свое очарование. Я был здорово на взводе и все время ждал неприятностей, как начинающий водитель на горной дороге.

Я думал, что готов ко всему, но зрелище, открывшееся мне примерно полчаса спустя после беседы с шефом, стало для меня настоящим сюрпризом. В доброй полусотне метров впереди прямо посреди дороги стоял дом – и какой! За несколько лет жизни в Соединенном Королевстве я успел убедиться, что местная архитектура может быть похожа на что угодно, но только не на удручающе однообразные новостройки моей далекой родины. Тем не менее на моем пути высился ностальгический привет из прошлого, многоэтажное здание из стекла и бетона. Оно походило не столько на жилой дом, сколько на какое-нибудь учреждение, вроде научно-исследовательского института.

«А это еще что за чушь? – удивился я, вглядываясь в слепые глазницы темных окон. – Считается, что я и этого должен бояться – так, что ли?.. За кого меня принимают, хотел бы я знать?»

И вдруг я вспомнил, что действительно боялся одного пустого здания, очень похожего на сие прекрасное видение. Ну, не то чтобы по-настоящему боялся, но старался смотреть на него как можно реже. Этого уродца строили на пустыре, неподалеку от дома, в котором я жил в детстве. В нашем старом районе, застроенном невысокими зданиями, сей многоэтажный монстр был настоящей белой вороной. Мне в ту пору было лет семь или восемь; я был храбр, как пьяный ландскнехт, по меньшей мере двадцать три часа в сутки, но почему-то упросил родителей переселить меня в другую комнату, маленькую и без балкона. Наобещал, помнится, за исполнение непонятного им каприза целую гору каких-то благоглупостей типа ежедневного выноса мусорного ведра и табеля, состоящего из одних пятерок. Все это я затеял только потому, что из окон моей нежно любимой спальни, оклеенной веселыми обоями, повествующими об идиллической лесной жизни ежиков, зайчиков и гномов, открывался изумительный вид на стройку. А возвращаясь домой из школы, я с преувеличенным интересом рассматривал булыжники под ногами, лишь бы не бросить косой настороженный взгляд на чудище из стекла и бетона. Я ни разу не появился на территории стройки – это я-то, которого ноги сами несли навстречу любому завалящему приключению! При этом у меня не было никаких щекочущих воображение гипотез касательно того, что происходит в новостройке. Я не населил уродливый дом ни привидениями, ни живыми покойниками, ни злыми гоблинами, ни даже какими-нибудь шпионами, которые, вообще-то, мерещились мне в те времена на каждом шагу. Просто новый дом мне не нравился. Почему – об этом я предпочитал не задумываться.

Через много лет, уже взрослым, я вернулся в город, где прошло мое детство, и был поражен жалким состоянием своего давнишнего неприятеля. Дом оказался невысоким – всего-то восемь этажей! – его первый этаж был густо покрыт граффити, а большая часть стекол выбита. Дом пустовал, и я почему-то ужасно обрадовался такому положению вещей. То ли во мне проснулась мстительность, то ли в глубине души я всерьез полагал, что в этих серых стенах не может случиться ничего хорошего, так что пусть уж лучше приходит в упадок.

Как бы там ни было, но я уже давно не боялся этого дома. Не могу сказать, что его появление меня обрадовало, но сие происшествие относилось скорее к забавным, чем к трагическим. Я сбавил скорость до минимальной и осторожно поехал навстречу убогому кошмару своего детства.

Разумеется, дом не исчез. Но проехать сквозь это наваждение оказалось ничуть не труднее, чем в случае с гусем.

– Глупости какие, – сердито сказал я себе. – Ну, я узнаю, кто это развлекается! Ох, что будет!

Впрочем, я и сам понимал, что ничего особенного не будет. Все эти наваждения нельзя было считать серьезными неприятностями. То ли глупая шутка, то ли просто ностальгическая экскурсия в золотое детство. Очень даже ничего себе развлечение.

Потом, как я и предвидел, на дороге появилась огромная собака, типичное проклятие рода Баскервилей. Впрочем, «проклятие» исчезло совершенно самостоятельно, не дожидаясь, пока я его зашибу. Кажется, оно само поняло, что не дотягивает – не то что до кошмара, даже до дружеской шутки сэра Мелифаро.

Собаку сменила большая, размером с перекормленного орла, ворона, плюющаяся, как невоспитанный верблюд. Поначалу я недоумевал, но потом вспомнил, что какая-то растрепанная девчонка из соседнего двора по большому секрету поведала мне, что, если ворона плюнет кому-нибудь на голову, этот человек обязательно скоро умрет. Так что призрачная ворона исчезала под мой сдавленный смех: я честно старался оберегать сон сэра Шурфа. Ему предстоял трудный день – еще несколько сотен страниц вполне потусторонней прозы.

А незадолго до рассвета мне довелось встретиться с машиной «скорой помощи», из окон которой выглядывали злобные доктора с огромными, как в мультфильме, шприцами, щипцами и клизмами. Доктора здорово смахивали на генерала Бубуту: такие же бородатые, бровастые «Карабасы-Барабасы». Я не выдержал и наконец заржал в голос.

– Я рад, что ты не скучаешь.

Лонли-Локли все-таки проснулся и теперь внимательно оглядывался по сторонам. Словно бы проверял, не рухнуло ли что-нибудь в мире за время его отсутствия.

– Я настолько не скучаю – слов нет, – проникновенно сказал я. И поведал ему историю своих ночных приключений.

– У тебя железная выдержка, – одобрительно заметил Шурф, когда я умолк.

– Нет, что ты, – польщенно улыбнулся я. – Просто у меня короткое дыхание, ты же знаешь. Мне просто не хватает основательности, чтобы всю жизнь бояться одного и того же.

– Да, и это, пожалуй, правда, – подтвердил он. – Тем не менее я не знаю, кто еще мог бы провести ночь наедине с собственными детскими страхами и разбудить своего спутника не криком, а смехом. Кстати, твой соотечественник, – он выразительно помахал в воздухе томиком Кинга, – очень хорошо это понимал.

– Да уж, – улыбнулся я. – Этот парень – крупный специалист по превращению нелепых детских ужастиков в настоящий кошмар! А тебе понравилось?

– Понравилось, не понравилось – странный вопрос. Это же не просто книга, а книга из незнакомого мне мира. Пусть не первая, но одна из немногих, которые попали мне в руки. Литературные достоинства текста, как ты понимаешь, волнуют меня далеко не в первую очередь. Впрочем, история сама по себе чрезвычайно увлекательная, хоть и кажется мне не слишком правдоподобной. Этот писатель, кажется, помешан на идее существования некоего «абсолютного зла», в точности как некоторые сбрендившие Магистры минувшей эпохи. Наивное, мягко говоря, представление о порядке вещей.

Огласив свое решение по делу Стивена Кинга, мой строгий рецензент огляделся, пытаясь определить, где мы находимся, и заметил:

– Хорошо, что ты меня разбудил. Надеюсь, мы скоро будем проезжать мимо Пшорри, последнего большого города на нашем пути, на самой границе Ландаланда с графством Вук. Я бы не отказался позавтракать в цивилизованной обстановке, напоследок.

– Если Пшорри – город, обнесенный невысокой стеной с такими забавными светящимися башенками, то мы его миновали часа два назад, – виновато сказал я. – Как раз между собакой и вороной. Думаю, мы уже давно едем по территории графства Вук. То-то я смотрю, вокруг так пустынно! Но если ты в отчаянии, мы можем вернуться в Пшорри и позавтракать.

– Нет, что ты. Завтрак в Пшорри не стоит таких усилий. Я надеюсь, ты можешь добыть из Щели между Мирами какую-нибудь еду? Боюсь, от вчерашнего менкала твоя собака мало что оставила. Да и не дело это – давиться с утра сухим мясом.

– Не дело, – согласился я, останавливая амобилер, чтобы заняться полезными чудесами.

После завтрака сэр Шурф снова зарылся в книгу. Мне ничего не оставалось, кроме как наслаждаться унылым, но изысканным пейзажем: низкорослые вечнозеленые деревья, земля, сплошь покрытая мелкими круглыми камешками, мокрыми от недавно прошедшего дождя, и многочисленные лужи, похожие на крошечные озера. Дорога, впрочем, хуже не стала, разве что немного уже, но это не казалось мне серьезной проблемой. Рассвет уже давно наступил, а навстречу нам не попалось ни амобилера, ни даже телеги. Пустынная это была земля – графство Вук.

– А городов на нашем пути больше вообще не будет? – спросил я своего спутника.

Шурф неохотно оторвался от книги.

– Ну почему же, будут – если их можно назвать городами. Несколько безымянных поселений и множество одиноких хуторов. Но все это ближе к Вукинаху.

– Столица графства Вук? – спросил я.

– Ну да. Хотя «столица» – это громко сказано. Просто огромная крепость графа Гачилло Вука, окруженная древними замками его верных вассалов и домами мастеровых, зарабатывающих на хлеб исполнением немногочисленных желаний этих неприхотливых господ.

– Печальная картина, – хмыкнул я.

– Ну почему же печальная? До сих пор мне казалось, что ты любишь покой и одиночество.

– Вообще-то, люблю, – согласился я.

– Ну вот, не один ты такой. Графство Вук – место, где живут исключительно люди, влюбленные в покой и одиночество. Земли здесь сколько угодно. Графство Вук – единственная провинция Соединенного Королевства, где землю не покупают, а просто селятся, где понравилось, и живут. А люди осторожные, которые боятся посягнуть на чью-то собственность, просят аудиенции у графа Гачилло, дабы он показал на карте, какие территории в настоящий момент пустуют, а уже потом делают выбор, о котором и сообщают своему новому покровителю.

– А почему так? – изумился я.

– Слишком мало охотников жить на таком расстоянии от столицы. Не забывай, это только ты сюда за два дня доехал, а нормальному человеку потребовалось бы никак не меньше восьми дней, чтобы добраться от Ехо до Вукинаха, – да и то если у него очень хороший, новый амобилер и верный напарник, чтобы не останавливаться на ночлег. Да и Очевидной магией здесь заниматься трудно – слишком уж далеко от Сердца Мира.

– Можно подумать, всему человечеству позарез требуется колдовать.

– Всему человечеству, возможно, и не требуется. А вот большинству граждан Соединенного Королевства по душе комфортная жизнь, каковая совершенно невозможна без начальных ступеней Очевидной магии. Ты когда-нибудь пробовал камру из Пустых Земель? И не пробуй. Отрава похуже той, что ты сам поначалу готовил. Порой мне кажется, что употребление камры является для жителей графства Вук своего рода разновидностью воинской доблести: нужно стиснуть зубы и заставить себя ее проглотить, дабы доказать окружающим, что ты настоящий герой. А жена одного моего знакомого, который соблазнился бесплатной землей и построил дом в графстве Вук, чтобы спокойно встретить приближающуюся старость, вытерпела в этих местах всего полдюжины дней. Она, знаешь ли, привыкла, что масло не брызжет во все стороны во время готовки, орехи можно колоть, слегка прикасаясь указательным пальцем к скорлупе, а варенье никогда не плесневеет в банках.

– Да уж, ей можно только посочувствовать, – понимающе улыбнулся я. – Пустяки, конечно, но такие пустяки вполне могут испортить жизнь человеку.

– Ты не будешь возражать, если я продолжу чтение? – вежливо спросил Шурф.

Куда уж мне было возражать. Даже после полудня, когда меня начало основательно клонить ко сну, я не решился оторвать своего друга от очередного источника знаний – он как раз покончил с Кингом и принялся за «Иствикских ведьм».

Второе дыхание где-то загуляло, так что мне пришлось сделать глоток бальзама Кахара. Вообще-то, в последнее время я стараюсь улаживать все проблемы своего организма, включая усталость, собственными силами, но тут поневоле пришлось прибегнуть к волшебному зелью. Нет ничего хуже сонного возницы, который, тем не менее, считает, что сто с лишним миль в час – именно то, что требуется.

– Макс, ты еще не устал? – великодушно спросил Лонли-Локли. Дело шло к закату, а пухлый том Апдайка был открыт где-то на середине.

– Я устал так давно, что это уже не имеет значения, – улыбнулся я. – Все в порядке, дружище, наслаждайся жизнью.

– Думаю, скоро мы будем в Вукинахе, – заметил он. – Я хотел узнать твое мнение – не желаешь ли ты нанести визит графу Вуку, или же нам следует поискать какую-нибудь гостеприимную ферму в окрестностях? Гостиниц и трактиров здесь, в любом случае, нет, поскольку нет клиентов.

– Это прискорбно, – вздохнул я. – Граф Темный Мешок – мужик хороший, наверное. Особенно в глубине души. А уж как историческому персонажу ему и вовсе цены нет. Но знаешь, я не думаю, что несколько суток беспробудного пьянства в его замке – именно то, ради чего мы покинули столицу.

– Пожалуй, ты прав, – согласился Шурф. – В провинции свое отношение ко времени – здесь им не дорожат. Нам сложно будет объяснить графу, что один вечер в его обществе – максимум, что мы можем себе позволить. И потом, если этому почтенному старцу покажется, что мы уделили ему недостаточно внимания, дело вполне может закончиться дракой. Граф Гачилло Вук в свое время обучал воинскому искусству покойного короля и до сих пор считает своим долгом время от времени напоминать миру о собственной доблести. Был такой казус – в начале своего правления Его Величество Гуриг VIII решил навестить воспитателя своего почившего отца, и Соединенное Королевство почти на полгода осталось без правителя. Разумеется, наш король – не беспомощный ребенок и никогда им не был, но его подвело желание быть вежливым и не огорчать графа Вука, а того, напротив, подвело желание как следует угостить своего сюзерена.

– И после этого ты еще спрашиваешь меня, стоит ли нам заезжать в Вукинах? – возмутился я. – По-моему, нам следует молить судьбу, чтобы сей вельможный владыка даже не заподозрил о нашем пребывании на его территории.

– С другой стороны, почему бы нет? – он пожал плечами. – Я подумал, что ты имеешь полное право получить новые впечатления. Что же касается возможной ссоры по поводу слишком короткого визита – уж для тебя-то это не проблема. Один твой Смертный шар, и граф Вук сам распахнет перед нами ворота своего замка.

– Извини, дружище, – улыбнулся я. – Мне все же кажется, что отдых и Смертные шары – вещи несовместные. А мы ведь вроде бы отдыхаем, я не перепутал?

– Как скажешь, – флегматично отозвался он и снова уткнулся в книгу.

В сумерках я понял, что больше не испытываю желания издеваться над своим организмом. Мое тело требовало, чтобы его уложили спать, и я не видел веских причин ему отказывать.

Мы свернули с большой дороги и довольно быстро отыскали ферму, хозяева которой, худые и жилистые старики, похожие друг на друга, как брат и сестра, охотно согласились предоставить нам ночлег.

Извлеченная из моего кармана корона оказалась настолько огромной суммой, что эти суровые хуторяне, поначалу казавшиеся мне столь же невозмутимыми, как сам Лонли-Локли, пришли в замешательство и вежливо осведомились, сколько лет мы намерены провести под их кровом. Узнав, что мы уедем завтра утром, они некоторое время озадаченно молчали, а потом прониклись к нам снисходительным сочувствием. Решили, что мы то ли безнадежно больны, то ли еще более безнадежно глупы.

Но когда хозяева фермы увидели Друппи, наш авторитет снова поднялся до недосягаемых высот. Мне неоднократно доводилось слышать, что овчарки Пустых Земель – самые большие и грозные собаки то ли в Хонхоне, то ли вообще во всем Мире. Насчет размеров совершенно согласен, мое чудовище уже переросло среднестатистического бегемота и, кажется, не собиралось останавливаться на достигнутом. Но считать этого добряка «грозным» можно только в тех случаях, когда он пытается положить свои передние лапищи на плечи нового знакомца. Уж что-что, а задавить может запросто.

Тем не менее наши хозяева несколько спали с лица и передвигались по собственному дому на цыпочках, хотя Друппи мирно дрых в отведенной мне комнате, время от времени пробуждаясь, чтобы лениво хрустнуть костью жареного менкала из Гуригги и снова задремать. Я присоединился к нему, не дожидаясь ужина. Сейчас меня можно было соблазнить только пухлой подушкой, а уж никак не кругом копченого менкальего сыра.

Я проснулся на рассвете, и мы отправились в путь. Шурф дремал на заднем сиденье. Прошлой ночью он глаз не сомкнул. Сначала дочитывал «Иствикских ведьм», а потом взялся за «Арабский кошмар», по поводу которого пробормотал утром, не размыкая отяжелевших век: «Эта книга наверняка написана каким-нибудь великим Магистром, Макс, помяни мое слово. Слишком уж много совпадений».

Так что мне опять предстояло вести амобилер в полном молчании, если не считать полноценным общением возбужденное повизгивание перебравшегося поближе ко мне Друппи и мой шепот: «Тише, милый, дядю Шурфа разбудишь!»

Зато у меня была возможность спокойно полюбоваться многочисленными замками Вукинаха. Представьте себе город, состоящий исключительно из разнокалиберных средневековых крепостей, и вы получите очень смутное представление об изысканной и мрачной красоте этого места.

Кошмары мне больше не мерещились. Признаться, я даже испытывал некоторое разочарование, поскольку надеялся, что мне заботливо помогут припомнить, чего еще я когда-то боялся? Такие вещи о себе лучше бы все же знать.

Друг мой вернулся к жизни только после полудня и сразу же принялся выколачивать из меня тайну личности Роберта Ирвина. Кажется, он всерьез полагал, будто я лично знаком со всеми обитателями Мира, в котором родился. Увы, я не смог удовлетворить его любопытство. Об авторе «Арабского кошмара» мне было доподлинно известно только одно: однажды этот человек написал замечательную книжку. Мое чистосердечное признание было встречено разочарованной гримасой. В исполнении сэра Шурфа Лонли-Локли – то еще зрелище.

Потом мой спутник уткнулся в книгу, и я снова остался без собеседника – что ж, сам виноват. Нечего из Щелей между Мирами беллетристику пачками таскать. Вот и воздалось мне за слезы какой-нибудь неведомой юной библиотекарши.

Еще до заката мы оказались на территории Пустых Земель. Я понял это, увидев, что вдоль дороги растет множество низкорослых деревьев без листьев, с кривыми узловатыми стволами. Кукирайта – так, кажется, они называются. И произрастает это чудо природы только в Пустых Землях. Иными местами деревья кукирайта почему-то пренебрегают.

Я зябко поежился, вспомнив, что где-то поблизости шляются мои старые знакомые, кочевой народ Хенха, они же «древесные духи», как их там – кархавны, так, что ли? Я полагал, что мне следует избегать случайных встреч с бывшими подданными. Вдруг выяснится, что они до сих пор любят меня больше, чем наше симпатичное Величество Гурига VIII, и не упустят случай еще раз попробовать взять меня в плен и насильно усадить на трон? Меньше всего на свете мне сейчас хотелось драться – в частности, потому, что печальный исход такого сражения был известен заранее, а эти кочевники казались мне на редкость симпатичным маленьким народом.

Судьба была благосклонна к моим пацифистским настроениям. На протяжении всего пути мы не встретили никого, кроме нескольких одиноких телег, влекомых меланхоличными рогатыми менкалами. По отрешенным лицам возниц блуждали загадочные улыбки – куда уж там Джоконде. Эти загорелые Будды местного разлива явно ехали не по делам, а просто так, из ниоткуда в никуда. По крайней мере, мне очень хотелось так думать, а когда мне нравится какая-нибудь романтическая интерпретация реальности, я просто говорю себе: «Так оно и есть, потому что я хочу жить в мире, в котором все устроено именно таким образом».

Между прочим, подобное нахальство – лучшее лекарство от мизантропии, я не раз проверял.

Через несколько часов после заката сэр Шурф решительно потребовал, чтобы я отправлялся спать. Это было куда больше похоже на ультиматум, чем на любезность, но я поймал его на слове и забрался на заднее сиденье. Езда вымотала меня настолько, что я был готов отключиться в любой момент, лишь бы дали.

Проснулся я оттого, что наш амобилер резко остановился. Меня ослепила вспышка белого света, но темнота вернулась прежде, чем я успел снова зажмуриться. Друппи отчаянно залаял из-под сиденья и так же внезапно умолк. Всего этого было вполне достаточно, чтобы мои сердца начали отплясывать акробатический рок-н-ролл – хоть на чемпионат мира по спортивным танцам их посылай.

– Что происходит? – прошептал я и сам не узнал свой голос.

– Уже ничего, – флегматично сказал Шурф.

– А что, в таком случае, происходило?

– Ничего из ряда вон выходящего, – так же спокойно ответил мой неподражаемый друг. – Просто большая стая ночных птиц. Они летели прямо на меня. Далеко не худшее, что может случиться с путником, но и приятным происшествием это не назовешь. Если бы я ехал с такой скоростью, с какой обычно ездишь ты, мы вполне могли бы перевернуться.

– Не понимаю, – растерялся я. – Какие птицы? И почему мы могли бы перевернуться из-за каких-то птиц?

– Просто ночные птицы – крупные, со светящимися глазами, немного похожие на буривухов. Прежде я никогда таких не видел. Их было много, не меньше пяти-шести дюжин, и они летели очень быстро. До сих пор я полагал, что птицы с такой скоростью не перемещаются. Я почуял, что эти птицы одержимы желанием выклевать глаза вознице, остановил амобилер и испепелил всю стаю. Но оказалось, что это было всего лишь наваждение – они не сгорели, как настоящие живые существа, а просто бесследно исчезли. В любом случае, большая удача, что за рычагом сидел именно я. Оказаться пассажиром амобилера, который переворачивается на скорости сто миль в час – не тот опыт, который кажется мне полезным и необходимым.

– Еще бы! – я зябко поежился. – Говоришь, они немного похожи на буривухов? Знаешь, очень может быть, что это совы.

– «Совы»? Кажется, я где-то слышал это название, – неуверенно сказал Шурф.

– Вычитал в какой-нибудь из книжек или в кино видел. Один черт, – я пожал плечами. – Совы – это птицы из моего мира. Странно, да? Кажется, произошла какая-то дурацкая ошибка, и на тебя наслали мои кошмары. Хотя почему, собственно, кошмары? Я очень люблю сов.

– Настолько, что тебе было бы очень неприятно их убивать, да? – оживился Шурф. – Я так и подумал. Ты мог бы залюбоваться этими красивыми птицами и устроить аварию. Во всяком случае, был такой шанс.

– Вот теперь я окончательно перестал тебя понимать, – пожаловался я.

– А тут и понимать нечего. На нас идет охота. Вернее, только на тебя, – невозмутимо сообщил он.

– Охота? На меня?! Но почему?

– Да так, пустяки, – отмахнулся он. – На тебя охотятся сущие неумехи, это сразу заметно. Не позволяй беспокойству овладеть тобой, Макс. Теперь по ночам ты будешь спать, а я – вести амобилер. Думаю, этого достаточно.

– Но почему? – тупо переспросил я.

То ли я спросонок был такой глупый, то ли винить следовало матушку-природу, не потрудившуюся наделить меня сообразительностью, – трудно сказать.

– Спи, ладно? – Шурф был на диво снисходителен. – Утром я тебе все объясню. И ни о чем не тревожься. Надеюсь, ты мне все еще доверяешь? Если я сказал, что все будет в порядке, значит, так оно и есть.

– Океюшки, – сонно согласился я. – Кто я такой, чтобы дергаться, если сам сэр Лонли-Локли, великий и ужасный, предлагает мне защиту и покровительство.

– Вот-вот, – невозмутимо подтвердил он.

В следующий раз я проснулся, когда темнота ночи сменилась серебристой дымкой предрассветных сумерек. Густой туман окутывал землю, и причудливо искривленные деревья окунулись в него по пояс. Из-за ближайшего дерева выглянула задумчивая жующая морда безрогого менкала. Создавалось впечатление, что зверь сосредоточенно пережевывал клочки тумана – впрочем, кто их знает, чем они тут на самом деле питаются.

От этого пасмурного великолепия хотелось не то восхищенно кричать, а не то и вовсе заплакать. Но плакать я не стал, а полез в Щель между Мирами, поскольку холодные туманные утра существуют специально для того, чтобы пить крепкий горячий чай. Я изложил сию аксиому своему спутнику. Сэр Шурф выслушал меня с глубоким вниманием и изъявил желание немедленно стать моим духовным последователем, так что мне пришлось спешно добывать еще одну чашку чая.

– А теперь объясни, пожалуйста, – попросил я. – Кто за мной охотится, на кой хрен ему это нужно, и вообще – какого черта? Я-то был искренне уверен, что ты пригласил меня отдохнуть.

– Так оно и есть, – спокойно откликнулся Лонли-Локли, с удовольствием прихлебывая горячий чай. – Разумеется, я пригласил тебя отдохнуть. И еще – немного помочь мне с управлением амобилером. Кто же мог предположить, что родственники господина Хурумхи Кутыка будут столь яростно бороться за свое наследство?

– Так там еще и родственники имеются? – я понимающе усмехнулся. – Вообще-то, у меня на родине это чуть ли не самый популярный детективный сюжет: многочисленные бедные родственники мочат богатых дядюшек и друг друга из-за наследства. Но я-то тут при чем? Насколько я понял, меня не упомянули в завещании. Это ты у нас – единственный и неповторимый виновник их грядущей нищеты.

– Не бери в голову, Макс, – отмахнулся Лонли-Локли. – Знаешь, у меня такое впечатление, что мои неизвестные недоброжелатели нас перепутали. Я же говорил тебе, что на охоту вышли, мягко говоря, не самые компетентные специалисты.

– Но как они могли нас перепутать?

– Элементарно. Интересно, а как ты это все себе представляешь? Думаешь, семейство Кутык сидит у какого-нибудь волшебного зеркала и наблюдает за каждым нашим движением? Могу тебя заверить, у них нет никакого волшебного зеркала. Просто эти достойные люди знают, что имущество их покойного родственника досталось кому-то другому. Известно им мое имя или нет – в данном случае не имеет никакого значения. И еще они чуют, что незнакомый соперник в данный момент приближается к их дому. Вот, собственно, и вся информация, которая может быть в их распоряжении.

– Ты уверен? – недоверчиво уточнил я.

– Вполне. Я хорошо знаю возможности драххов. Что они действительно могут, так это прочитать древнее заклинание, наслать наваждения, которые пугают одиноких путников, сбивают их с пути и даже могут стать косвенной причиной гибели – если путник пуглив или неосторожен. Действует оно только по ночам и только на бодрствующего человека. Поэтому кошмары тебе не снились и не приснятся. А уж теперь я позабочусь о том, чтобы по ночам ты спал или, по крайней мере, лежал с закрытыми глазами, особенно когда мы будем ехать по горным дорогам.

– Все равно я не понял, как могло случиться, что вместо тебя заколдовали меня?

– Да проще простого, – Шурф покачал головой, огорченный моей несообразительностью. – Они насылали наваждения на незнакомца, которого никогда в жизни не видели. На человека, который, как они чувствовали, приближается к ним с большой скоростью, едет даже по ночам. Откуда им было знать, что я спокойно сплю на заднем сиденье, а амобилер ведет кто-то другой? Они вообще представления не имеют о том, что нас двое.

– Теперь понятно, – кивнул я – скорее желая доставить ему удовольствие, чем потому, что действительно хоть что-то уяснил.

– Ну и хвала Магистрам. Надеюсь, теперь ты сменишь меня за рычагом? – Шурф демонстративно зевнул.

Впрочем, я был совершенно уверен, что он хочет не столько спать, сколько добраться до книг. Я оказался прав. Оказавшись на заднем сиденье, парень тут же бросился перечитывать Кинга. Лицо у него при этом было такое вдумчивое, словно под глянцевой обложкой скрывалась вся мудрость человечества.

Где-то после полудня, когда этот любитель знаний наконец-то задремал, дорога стала совсем узкой и неухоженной, а ландшафт, в свою очередь, решил сразить меня нечеловеческим великолепием. Бескрайние равнины Пустых Земель оказались не такими уж бескрайними. На горизонте маячили не слишком высокие лесистые горы, и я понял, что мы приближаемся к границам графства Хотта.

Скажу больше, там еще и пограничники имелись. Четверо неулыбчивых мужчин и одна, еще более угрюмая, дама бальзаковского возраста. Все как один в шерстяных штанах до колен, вязаных рубахах и меховых жилетах, верхом на рогатых менкалах, с рогатками бабум и тяжелыми кривыми саблями – любо-дорого посмотреть.

Честно говоря, я был несколько обескуражен наличием в этом прекрасном Мире самых настоящих пограничников. Испугался, что ребята сейчас начнут требовать у нас паспорта, да еще, не приведи господи, и с визами. Ни паспорта, ни визы, ни даже каких-нибудь завалящих «водительских прав» на управление амобилером у меня не было с тех самых пор, когда моя нога впервые ступила на благословенную землю Соединенного Королевства. Вообще ни единой бумаги. И до сих пор нужды в документах я, хвала Магистрам, не испытывал.

Но я напрасно волновался. Стоило только сказать, что мы – жители столицы Соединенного Королевства, и суровые стражи границы тут же начали изображать на своих лицах радушие. Не могу сказать, что им это удалось, но попытку я оценил по достоинству. Так расчувствовался, что извлек из Щели между Мирами фиолетовую астру и галантно протянул ее пожилой амазонке. Дама испуганно ахнула, потом робко заулыбалась и осторожно взяла цветок. После этого я решил, что имею полное право уехать. Пограничники не возражали.

Горы стремительно приближались. Через некоторое время дорога неуверенно поползла вверх. А к вечеру мы уже мчались по самой настоящей горной тропе, сквозь густой лес, и я с запоздалой растерянностью понял, что уже давно не знаю, куда, собственно говоря, надо ехать?

Пришлось будить Шурфа, хотя мне ужасно не хотелось совершать столь антигуманный поступок. Я предусмотрительно всучил своему спутнику чашку душистого чая, чтобы не зашиб спросонок, и осторожно поинтересовался:

– Ты дорогу-то знаешь?

– Разумеется, нет, – невозмутимо откликнулся он. – Я же там никогда не был. Но тебе не следует волноваться, Макс. Вовсе не обязательно знать дорогу, достаточно уметь ее находить.

– Тогда давай, находи, – проворчал я. – А то наше путешествие затянется на долгие годы.

Но на долгие годы оно не затянулось. Всего на два дня, утомительных, но чертовски приятных. Это, как я понимаю, и были обещанные каникулы.

Наваждения нас больше не донимали. То ли неизвестный недоброжелатель решил, что сделал достаточно, то ли понял, что такой ерундой нас не проймешь, то ли просто устал. Одним словом, все как-то само собой уладилось, можно было расслабиться и получать удовольствие от поездки. Этим я и занялся.

Езда по горам была не столь быстрой, как я привык, но она таила в себе совершенно особое очарование. Несколько раз я останавливал амобилер и гулял по окрестностям, с жадностью быстро дичающего городского жителя вдыхал изумительный горный воздух, нюхал цветы, валялся в траве и безуспешно гонялся за шустрой лесной мелочью, чьи пушистые хвосты притягивали меня, как магнит. В ходе одной такой погони я нашел раскидистый кустарник, покрытый мелкими темными ягодами, похожими на самую настоящую ежевику. Шурф снисходительно сообщил мне, что ягоды съедобные, но сам их есть не стал. Его, как я понимаю, смущало, что они немытые.

– Это здесь, – уверенно сказал Лонли-Локли, указывая на гигантское сооружение откровенно фаллической формы, украшающее вершину ближайшей к нам горы. – Именно так покойный господин Хурумха Кутык и описывал мне дом своих предков.

– И эту крепость ты называл «старой фермой»? – изумленно спросил я. – Таких высоких зданий я даже в Ехо никогда не видел!

Это была сущая правда. Даже с такого расстояния становилось понятно, что башня на горе раза в два больше, чем мой Мохнатый Дом – самое высокое жилое здание на Правом Берегу Ехо.

– А ты уверен, что высота сооружения – это непременно достоинство? – снисходительно спросил Шурф. – В данном случае она просто свидетельствует о том, что это очень старый дом. Наверняка его построили еще в те времена, когда здесь жили эхлы.

– Великаны? – уважительно уточнил я. – Слушай, а родственники твоей жены не эхлы часом?

– Ты же ее столько раз видел, – Шурф укоризненно покачал головой. – Хельна мне до плеча не достает, какие уж там эхлы! Вся ее крэйская родня – из драххов, я тебе уже говорил.

– Говорил. Думаешь, это легко – переварить такую информацию? Да еще и в таком количестве.

– Не легко, но и не слишком трудно – в самый раз, – отмахнулся он. – Не отвлекайся от дороги, ладно? Скоро вечер, а мне хотелось бы попасть в дом до наступления темноты.

– Это желание не относится к разряду невыполнимых, – улыбнулся я. – Сделаем.

Но я несколько переоценил свои возможности. Дорога, по которой нам пришлось ехать, вполне подошла бы для пешехода. Думаю, и всадник остался бы ею доволен. А вот для поездки на амобилере дорога совершенно не годилась. Слишком узкая и неровная. К тому же по обеим сторонам дороги росли густые колючие кусты, передовые отряды которых с энтузиазмом цеплялись за полы наших лоохи. Я понял, что мы прибудем на место исцарапанные, как семилетние мальчишки после штурма малинника.

– Шурф, ты переживешь, если остаток пути нам придется проделать пешком? – спросил я.

Мы остановились на краю зловещего вида расщелины, через которую был переброшен изящный пешеходный мостик. О том, чтобы пересечь его на амобилере, и мечтать не приходилось. Только пешком, горячо дыша в затылок друг другу – слишком уж узкий.

– Я уже давно приготовил себя к этой мысли, – вздохнул мой спутник. – Надо отдать тебе должное, ты ехал, пока это было возможно. И еще некоторое время после того, как это стало совершенно невозможно. Ты действительно очень хороший возница, Макс, а не просто безумный гонщик, как я полагал прежде.

– Стоп! – восхищенно сказал я. – И как я раньше не додумался? Ты прячешь амобилер в кулак, мы переходим через мост, а потом…

– Наверное, у тебя не слишком хорошее зрение, – проворчал он. – За мостом вообще нет никакой дороги. Только тропинка, причем окруженная не кустами, а деревьями. Мы застрянем там, Макс. Лучше уж сразу смириться с перспективой пешей прогулки и не терять время.

Амобилер мы спрятали в кустах. Брать его с собой не было смысла. У меня в пригоршне один уже имелся, и я не очень-то понимал, зачем он нам нужен. Но Шурф категорически протестовал против предложения спрятать его здесь же.

– Но ты же сам говорил, что там, за мостиком, уже невозможно ехать, – удивился я.

– Просто не люблю складывать все яйца в одну корзину. Это глупо и непредусмотрительно, – безапелляционно ответил он.

Попробуй тут возрази.

Мостик подозрительно раскачивался под нашими ногами. Счастье еще, что он был совсем короткий – всего пять шагов, и мы снова ступили на твердую землю. Пройдя несколько метров, я убедился, что Шурф был прав – здесь уже не покатаешься. И никакая магия не поможет – даже если бы я, паче чаяния, владел какими-нибудь специальными колдовскими приемами, предназначенными специально для любителей гонок на выживание.

Но прогулка по лесу вышла приятная, хоть и пришлось нам подниматься в гору. Кто был по-настоящему счастлив – так это Друппи. Кажется, за время поездки мой пес чуть не разучился пользоваться своими четырьмя лапами. По крайней мере, поначалу он двигался довольно неуверенно, но потом разошелся так, что его белый лохматый хвост мелькал где-то далеко впереди, и мне постоянно приходилось окликать этого непоседу.

Программа-минимум – добраться к дому до темноты – была, можно сказать, выполнена. В лиловом свете сгущающихся сумерек мы уперлись в высокую каменную стену, окружающую бесстыдную фаллическую башню и прилепившиеся к ней низкорослые пристройки. Немного погуляв вдоль стены, мы обнаружили массивные ворота, деревянные створки которых, впрочем, не производили впечатления неприступных.

Примерно четверть часа мы стучали в ворота. Сначала вежливо, потом – с учетом толщины стен дома, потом – так, что, если бы рядом было кладбище, перепуганные мертвецы непременно покинули бы свои уютные могилки, дабы выяснить, что происходит, а под конец – просто изо всех сил. Никакой реакции не последовало.

– Может быть, никого нет дома? – предположил я. – Неудавшиеся наследники прослышали о твоем приезде и решили убраться подобру-поздорову.

– А свет жгут привидения, да? – без тени улыбки спросил Шурф. – Впрочем, мне, знаешь ли, все равно. Есть там кто-то или нет, а мы войдем. Ночевать под забором – не в моих привычках.

Лонли-Локли снял защитную рукавицу с левой руки, аккуратно кончиком указательного пальца прикоснулся к створкам ворот, и они тут же осели на землю грудой серебристого пепла. Только тут я заметил, что он уже успел надеть свои смертоносные перчатки.

«Вот это да! – растерянно подумал я. – Приехал парень к родственникам, ничего не скажешь».

Мне стало немного не по себе. Только теперь до меня окончательно дошло, что ночные наваждения, преследовавшие нас в начале пути, были не просто забавными происшествиями, о которых можно рассказывать друзьям, вернувшись домой, а наглядным свидетельством проявления чужой незнакомой силы – возможно не слишком грозной, но недвусмысленно враждебной.

– Сразу видно нерачительного хозяина. Только пришел домой – и ну все ломать! – нервно усмехнулся я.

Шурф не обратил на мою неуклюжую попытку пошутить никакого внимания. Он замер у прохода и напряженно всматривался в густо-лиловую темноту двора. Можно было подумать, что мы с ним явились сюда, чтобы арестовать какого-нибудь зловредного чародея древних времен.

– По-моему, во дворе все спокойно, – наконец сказал он.

– По-моему, тоже, – подтвердил низкий хриплый голос.

Я подскочил на месте от неожиданности. Шурф смотрел на вещи проще. Скакать он не стал, просто слегка приподнял правую руку в белоснежной перчатке – на всякий случай.

– Не стоит из-за меня беспокоиться, – флегматично сказал все тот же голос. – Я – просто собака, к тому же далеко не такая большая, как ваша.

– Действительно собака, – подтвердил Шурф. – Вон он, прячется за углом.

Друппи растерянно присел на задние лапы, прижавшись к моей ноге. Он не спешил обнюхаться с братом по крови. Думаю, он никогда прежде не встречал собак, которые умеют разговаривать. Ничего удивительного, я и сам никогда таких не встречал.

– Иди сюда, – повелительно сказал Шурф.

– А вы не будете драться? – опасливо спросила собака. – Молодые Кутыки всегда дерутся, когда им кажется, что я верчусь под ногами.

– Какие негодяи, – возмутился я. – Иди сюда, дружок, мы не будем драться.

– А твой большой друг в белой одежде, который сжег ворота? Он тоже не будет драться? – уточнил пес.

Он оказался редкостным симпатягой. Раза в два меньше моего Друппи – впрочем, это тоже весьма немало! – с лохматой серой шерстью и умными золотистыми глазами, пытливо сверкающими из-под густой жесткой челки.

– Тебя никто не будет обижать, – пообещал Шурф. – Иди сюда, говорящий пес. Никогда прежде не видел, чтобы собаки разговаривали, не превращаясь при этом в человека. Думаю, тебя околдовали, верно?

– Я сам виноват. Когда я был глупым щенком, я выпил какой-то напиток из склянки в комнате дедушки Тухты, – объяснил пес. – С тех пор я разговариваю, как человек, никто не знает почему. Старый Тухта потом поил этим зельем все зверье в окрестностях, но никто, кроме меня, не заговорил.

– Значит, весь секрет в пропорциях, – авторитетно объяснил Шурф. – Наверное, вышло так, что ты случайно выпил ровно столько, сколько было необходимо для существа твоего роста и веса.

– Тебе виднее, ты человек, – согласился пес. – Это все ваши дела.

– А как тебя зовут? – спросил я, невольно расплываясь в дурацкой улыбке. Еще никогда в жизни мне не доводилось вот так знакомиться с собаками.

– Дримарондо, – важно сообщил наш новый приятель. И тут же пожаловался: – Новые хозяева дразнят меня «Кутык-Макутык» и смеются, как будто я тоже из их семьи. А я сам по себе! Вы не будете меня так называть? Мне больше нравится Дримарондо. Это имя дал мне покойный дед Хурумха. При нем мне хорошо жилось, не то что сейчас, когда всем в доме заправляет Маркуло! А вы кто? Новые хозяева? Или просто грабители? Если грабители, то украдите меня отсюда, ладно? А то Маркуло совсем меня кормить перестал. А старый Хурумха говорил, что я – очень дорогая собака, с тех пор как научился говорить. И между прочим, не так уж много я ем.

– Да нет, мы не грабители. Скорее уж новые хозяева. Впрочем, там видно будет, – неопределенно сказал Шурф.

– А, понятно. Хорошо, что вы приехали! Кутыки вас уже давно ждут, – оживился пес. – И все гадают: доберетесь вы или не доберетесь. Маркуло даже поспорил со своей сестрой Ули. Он сказал, что не доберетесь. А она сказала: не говори «плюх», если до озера дюжина миль по болотам. То есть – не радуйся, дескать, раньше времени. И они поспорили, да так, что по всему дому горшки летали. А потом помирились, потому что…

– Потом расскажешь, ладно? – остановил его Лонли-Локли. – А пока просто проводи нас к дому.

– А чего тут провожать? – проворчал Дримарондо. – Дом – он и есть дом. Не заблудитесь небось. А мне туда лишний раз соваться неохота.

– Ладно, неохота – не суйся. Только скажи, они где живут? В большой башне?

– Ну да, в большой. Только дедушка Тухта живет отдельно, у него свой домик во дворе, там хорошо и спокойно. Одно плохо: еды у него нет, она вся хранится в погребе, в большом доме. И еще Рэрэ живет в самом дальнем домике, но он там только ночует. У него в большой башне много работы. Зато я у него прячусь, пока он работает. Но у Рэрэ тоже нет еды или почти нет. Совсем плохо! А из погреба пока что-то утащишь… Эх, не жизнь это! Вот пока был жив старик Хурумха…

– Хорошо все-таки, что ты у меня не разговариваешь, – насмешливо сказал я Друппи. – А то я бы давным-давно рехнулся. Это как же вашего брата на болтовню пробивает, если уж научитесь говорить!

– Ты бы лучше достал что-нибудь из своей Щели между Мирами и покормил нашего нового знакомого, – посоветовал Шурф. – Ты же видишь, он так голоден, что больше ни о чем думать не может. И потом, пусть у нас будет хоть один друг в этом доме – все лучше, чем ничего.

– Слушаю и повинуюсь! – приторным тоном хорошо выдрессированного джинна ответствовал я.

Дримарондо получил здоровенный окорок. Друппи вопросительно посмотрел на меня – дескать, а я как же? Новый знакомый разглядывал Друппи с откровенным недоверием. Кажется, его несколько смущали размеры моего пса.

– Это моя собака, сэр Дримарондо, – я решил, что должен позаботиться, чтобы оба зверя чувствовали себя непринужденно. – Его зовут Друппи. К счастью, он абсолютно не заколдован, поэтому говорить не умеет. Но вы и так поймете друг друга, верно? Надеюсь, вы подружитесь.

– Я тоже надеюсь, – вежливо сказал Дримарондо. – А он точно не будет со мной драться? Потому что, если будет, я лучше как-нибудь обойдусь без окорока.

Друппи дружелюбно тявкнул и помотал ушами, чтобы разрядить обстановку. Через несколько секунд эти двое уже мирно обнюхивались. Они отлично поладили и дружно принялись за окорок. По моим расчетам, еды им должно было хватить до утра.

– Пусть себе возятся, – одобрительно сказал Шурф. – Пошли, посмотрим на этих Кутыков. Только будь настороже, ладно?

– Не вопрос, – кивнул я. – Людям, которые не кормят свою собаку, нельзя доверять, это точно.

Мы прошли через мощеный двор, по периметру застроенный маленькими одно– и двухэтажными домиками, приблизились к башне и наконец оказались перед большой, обитой толстыми листами светлого металла входной дверью.

Шурф осторожно потянул ее на себя. Дверь открылась с протяжным скрипом, и мы оказались в полутемном коридоре. Пройдя несколько метров, он распахнул следующую дверь, и мы вошли в небольшой зал, озаренный оранжевым светом доброй дюжины здоровенных светящихся грибов.

За большим прямоугольным столом восседала совершенно неописуемая компания. Я сразу понял, что имел в виду Шурф, когда говорил мне, что среди драххов нет неприметных людей. Глядя на физиономии Кутыков, можно было подумать, что эта семья – не совместное творение природы и случая, а дело рук мастера черной комедии. Возможно, таинственный режиссер даже несколько перегнул палку, собрав их вместе под одной крышей.

Во главе стола восседал самый настоящий опереточный злодей. Моложавое смуглое лицо с крупным орлиным носом, тонкими, но очень яркими, словно бы накрашенными, губами и острым, как локоть, подбородком было увенчано тоненькими нелепыми усиками и густыми, надломленными, как у карточного джокера, бровями.

Этого красавчика окружали не менее прекрасные дамы. Одна из них наверняка доводилась ему сестрой – слишком уж велико было сходство. Такой же острый подбородок, хищный нос, тонкие алые губы, резкие скулы и огромные темные глаза. Длинные черные волосы, гладкие и блестящие, обрамляли сие достойное зрелище. В результате получилась типичная «дама пик» или просто юная ведьма – тоже, впрочем, вполне опереточная.

Другая леди оказалась почти кукольной – если бы не маленький, но крючковатый носик – блондинкой. Все остальные атрибуты «сладкой девочки» были на месте: огромные зеленые глазищи, соблазнительный ротик с капризно оттопыренной нижней губкой и, насколько можно было разглядеть с порога, совершенно сногсшибательная фигура.

Рядом с блондинкой примостилась колоритнейшая старушенция, самая настоящая старая ведьма, но уже, пожалуй, не опереточная, а мультяшная. До сих пор мне не доводилось видеть настоящую живую женщину, у которой кончик причудливо изогнутого носа нависал бы над верхней губой, поросшей нежной седой шерстью, – да так серьезно нависал, что ложку ко рту ей приходилось подносить сбоку. Несуразная величина и удивительная форма этого предмета отчасти компенсировались почти полным отсутствием глаз: две маленькие блестящие бусины, внимательные, сердитые и смышленые, как у ученой крысы.

Одним словом, дамы были хороши, каждая по-своему, – настолько, что хоть в лес убегай. Впрочем, мужской состав тоже не подкачал.

Мое внимание сразу привлек здоровенный, не слишком добродушный с виду и, как мне показалось, не слишком сообразительный увалень, одетый в длинную вязаную хламиду. В его рыжих волосах запутались клочки соломы. Я, впрочем, не удивился бы, если бы узнал, что на сеновале он валялся много лет назад: прическа этого красавчика выглядела так, словно к ней не прикасались с момента его рождения. Он был похож на когда-то славного, но уже давно свихнувшегося от сидения на цепи сенбернара.

Рядом с ним сидел куда более экзотический тип в коротких, едва достигающих колен, грязных, как чумной барак, штанах и замызганном вязаном жилете, надетом на голое тело. Впрочем, у этого грязнули внешность была вполне поэтическая: на темных с проседью кудрявых волосах красовался венок из живых цветов, шею обвивала какая-то декоративная лиана, из-под стола выглядывали перепачканные босые ноги, а глаза были мечтательно устремлены в потолок. Мне показалось, что нас он вообще не заметил.

У края стола примостился очень симпатичный румяный старичок. На звание гнома он, пожалуй, не тянул, но все же показался мне совсем маленьким. Я заметил, что он сидит на очень высоком табурете – чтобы было удобно дотягиваться до стола. Впечатление он производил чрезвычайно приятное, особенно на фоне своего колоритного семейства. Вспомнив утверждение Шурфа, что по внешности всякого драхха можно судить о его нраве, я решил, что с этим дедушкой наверняка можно иметь дело.

Зато напротив старичка восседало настоящее чудовище. Так мог бы выглядеть вконец спившийся самец орангутанга – если бы ему сбрили почти всю шерсть с морды, оставив лишь несколько клочков не то медной проволоки, не то жесткой рыжеватой щетины на одной щеке и примыкающей к ней половине подбородка. Другая часть лица выглядела вполне бритой, но легче от этого не становилось.

Все эти очаровательные люди, кроме мечтательного дяди в венке, которого я про себя окрестил «поэтом», уставились на нас в немом изумлении. Молчание грозило затянуться, поскольку Шурф, как мне показалось, не собирался произносить приветственных речей. Он с неподдельным интересом ученого разглядывал своих свойственников.

И тут прямо за моей спиной раздался приятный сочный баритон.

– Приветствую вас в фамильном замке Кутыков Хоттских!

Я обернулся и увидел высокого темноволосого мужчину средних лет, на удивление аккуратно причесанного и одетого в скромные, но опрятные шерстяные штаны, вязаную рубаху и меховой жилет – как я понимаю, в полном соответствии с неизменной модой графства Хотта. У него было довольно невыразительное строгое лицо и сдержанные манеры.

«Никак дворецкий, – весело подумал я. – Ничего себе! Ехали на ферму, а попали в фамильный замок – так он, кажется, его назвал? И теперь сэр Шурф станет каким-нибудь хоттским бароном, или как они здесь называются. Во влип мужик!»

– Меня зовут Тыындук Рэрэ, и я помогаю господам Кутыкам содержать в порядке этот дом, – представился наш новый знакомый. – Позвольте узнать, кто вы, господа, и с какой целью решили посетить нас?

Я подумал, что парню надо срочно рвать когти в Ехо. С такими замечательными манерами ему следовало бы не прислуживать босоногим вельможам в горах графства Хотта, а украшать своим присутствием королевский замок Рулх.

– Собственно говоря, я – новый владелец этого, как ты изволил выразиться, замка, – холодно сказал Шурф. – Призрак покойного господина Хурумхи Кутыка дал себе труд посетить меня и передать мне свое завещание.

Тишина стала еще более напряженной. У меня возникло неприятное чувство. Можно было подумать, что сейчас все взорвется к чертям собачьим, так что лучше уносить ноги, пока не поздно.

Взрыв действительно последовал, но совершенно безопасный для жизни и здоровья присутствующих. Опереточный злодей уронил кувшин, который уже долго держал в руке. Наверное, парень просто забыл о нем, а теперь, оглушенный новостью, невольно разжал пальцы. Кувшин упал на пол с отчаянным звоном обреченного. Осколки разлетелись по сторонам, а содержимое кувшина растеклось по ковру неопрятной малиновой кляксой.

Брюнетка, сидевшая рядом с виновником катастрофы, лениво повела рукой над полом. Осколки послушно собрались вместе, клякса преобразовалась в струю и совершенно самостоятельно втянулась в кувшин.

– У меня такой неаккуратный старший братец, – насмешливо сказала она. Поставила кувшин на стол и снова уставилась в одну точку.

– Кодекс Хрембера здесь, как я понимаю, не действует? – шепотом спросил я Шурфа.

– А при чем здесь Кодекс Хрембера? Это же не угуландская Очевидная магия, а древнее колдовство драххов, – ответил он. – Но таких умельцев, как эта леди, по пальцам пересчитать можно, ты уж мне поверь.

– Так ты и есть муж Хельны? – наконец спросила старуха.

Голос у нее оказался пронзительным и скрипучим, в полном соответствии с законами жанра.

– Что ж, ничего не скажешь, красавчик! – язвительно добавила она.

– Бабушка, помолчи пока, – тихо сказала ей юная дама пик.

Старуха недовольно на нее покосилась, но вслух возражать не стала.

– Да, я действительно муж Хельны. Моя фамилия Лонли-Локли. Впрочем, думаю, это ты и без меня знаешь, – церемонно сообщил Шурф, не забыв вежливо опустить голову.

Меня он не представил, но мое имя, кажется, никого не интересовало. Можно было подумать, что я – его менкал или какое-нибудь другое полезное домашнее животное. Впрочем, у меня не было никаких возражений. Сейчас я бы с огромным удовольствием превратился в этого самого менкала и отправился бы во двор, щипать травку. Кутыки пока не казались мне существами, в компании которых можно славно провести вечер.

– Что ж, в таком случае позвольте представить вам членов семьи, – дворецкий, надо отдать ему должное, вел себя совершенно невозмутимо.

– Будь столь любезен, – согласился Лонли-Локли.

На мой вкус, эти двое друг друга стоили.

– Господин Маркуло Кутык, старший сын покойного господина Хурумхи, и его жена, госпожа Мичи, – важно произнес дворецкий, указывая на опереточного злодея и блондинку. – Госпожа Фуа Кутык, мать покойного господина Хурумхи, – он почтительно поклонился старой ведьме и повернулся к юной ведьмочке. – Госпожа Ули Кутык, сестра господина Маркуло.

Маленький румяный дедок оказался холостым младшим братом эксцентричного покойника. Тот самый дедушка Тухта, который, по свидетельству говорящего пса, жил в отдельном строении, где-то во дворе. Наполовину выбритый орангутанг носил гордое имя Пурех и был младшим сыном почившего господина Хурумхи, а босоногий «поэт» Йохтумапп и парень с соломой в волосах (его звали Арало Кутык) приходились всем собравшимся какими-то неопределенно дальними родственниками – не то кузенами, не то дядьями, не то троюродными племянниками.

– И что нам теперь, собирать пожитки и идти в лес? – мрачно спросил Маркуло, после того как все имена, кроме моего, были названы. – Ты приехал, чтобы завладеть своим имуществом, так?

– Идти в лес вам не обязательно, – невозмутимо ответил ему Шурф. – Скажу больше, этот вариант представляется мне не самым приемлемым. Во всяком случае, пока. Я действительно собираюсь официально вступить во владение наследством – из уважения к воле покойного, но это не значит, что я намерен выгонять вас из дома.

– Извини за невежливый вопрос, господин Лонли-Локли, но, если ты действительно не собираешься выгонять нас из дома, зачем в таком случае ты вообще сюда приехал? – поинтересовалась ведьмочка Ули. – От вашего Ехо даже до границы путь неблизкий, а о горных дорогах я уж и не говорю. Хочешь сказать, что ты проделал этот путь только для того, чтобы принять участие в нашем семейном ужине?

– Зачем я сюда приехал – это касается только меня, юная леди, – холодно ответствовал Шурф. – Для начала погощу у вас несколько дней, а там поглядим. Надеюсь, вы не оставите без крова нового хозяина этого дома?

– Положим их спать в башне! – неожиданно обрадовалась старуха, отчаянно подмигивая Маркуло. – Будете спать в башне, гости дорогие? – подозрительно ласково спросила она.

Остальные Кутыки тут же заулыбались и активно закивали. Только маленький старичок выразительно посмотрел на нас. Он так ничего и не сказал, но, судя по выражению его лица, селиться в башне нам не следовало ни в коем случае.

Я не мог понять, с какой стати он за нас волнуется, но встретить хорошего человека всегда приятно. Поэтому я тут же отвел для дедушки Тухты маленький, но уютный уголок в своем сердце.

– Я бы предпочел ночевать в отдельном помещении, – возразил Лонли-Локли. – Я заметил, что у вас во дворе хватает пристроек. Прикажите найти для нас что-нибудь поприличнее и прибрать там как следует.

– Я немедленно займусь этим, господин, – пообещал дворецкий и поспешно вышел за дверь.

– А к столу нас так и не пригласят? – ехидно спросил я Шурфа.

– Возможно, и не пригласят, – он пожал плечами. – Но мы не станем дожидаться приглашения. Добро пожаловать в мой новый дом, сэр Макс, – объявил он, сохраняя полную серьезность.

После этого эпохального заявления он решительно шагнул к столу и уселся на грубо сколоченный табурет. В результате осталось только одно свободное место: между Лонли-Локли и орангутангом Пурехом. Признаться, я бы предпочел любого другого соседа по застолью. Я бы даже на коленки к старой ведьме сейчас с радостью взгромоздился, но мне показалось, что такой поступок не будет способствовать созданию непринужденной дружеской атмосферы. Ничего не оставалось, как усесться рядом с этим жутким господином – не стоять же столбом на пороге.

– Будешь пить… – как тебя там? – неприветливо спросил меня Пурех, сунув мне под нос полупустую бутылку.

Сей сосуд источал совершенно неописуемые миазмы, совершенно не похожие на запах алкоголя. Так могло пахнуть разве что какое-нибудь патентованное средство от насекомых, хотя до сих пор я был уверен, что алхимики этого прекрасного Мира пока не додумались до столь гениального изобретения. Да и без надобности оно тут: местные насекомые отличаются малой численностью и неназойливым нравом.

– Я бы тебе не советовал, – доброжелательно шепнул мне маленький симпатичный дедушка Тухта. – Пурех вечно таскает всякую отраву из моей мастерской. Ему ничего не делается, но непривычный человек и скопытиться может, ты уж прости мне столь грубый оборот.

– Ну что вы, разве это грубость, – усмехнулся я. – А за совет спасибо. Впрочем, я и сам не отважился бы, пожалуй. Этот запах…

– Ишь ты, еще и харю от дармового угощения воротит, паскуда! – злобно буркнул Пурех и тут же сам приложился к своей бутылке.

Признаться, я порядком растерялся. За последние годы я успел привыкнуть и к смертельным опасностям, и к собственному невесть откуда взявшемуся могуществу, и к великому множеству других вещей. Но вот от чего я успел основательно отвыкнуть, так это от элементарного бытового хамства. Единственный хам, имевшийся в моем распоряжении, генерал полиции Бубута Бох, давным-давно был укрощен и приручен, так что теперь его темпераментные монологи, посвященные почти исключительно фекальной тематике, казались мне маленькими ежедневными шоу, придававшими нашим трудовым будням особую, ни с чем не сравнимую прелесть.

И вот теперь я молча смотрел на Пуреха и пытался сообразить – что, собственно говоря, полагается делать в подобных случаях? Ответить ему грубостью? Но это могло только усугубить проблему, спровоцировав дивное создание природы на продолжение диалога, который казался мне бесперспективным.

Если честно, в течение всего одной, но чертовски долгой секунды мне очень хотелось его убить или хотя бы «перевоспитать» с помощью своего Смертного шара. Но я был вынужден с сожалением признать, что за такие пустяки живого человека Смертным шаром метелить, увы, не положено. Поэтому пришлось просто сделать вид, будто ничего не случилось и вообще никакого господина Пуреха в природе не существует.

Как ни странно, это оказалось самым верным решением. Хамы немного похожи на наваждения – если не уделять им внимания, они быстро тускнеют, а иногда даже исчезают – по крайней мере, из твоей жизни.

Пурех, конечно, никуда не исчез, но действительно увял и общаться больше не порывался.

Аппетита у меня, честно говоря, не было. Зато Лонли-Локли с интересом перепробовал все блюда, а потом завел со своими родственниками скучную беседу о доходах, которые приносит поместье, и расходах на его содержание.

Если верить отчету господина Маркуло, выходило, что содержание фамильного замка Кутыков и прилегающих к нему земель – самое разорительное дело на свете. Оставалось только недоумевать, почему эти несчастные люди, истратившие на поддержание своего убыточного хозяйства последние гроши, не бросились на шею потенциальному избавителю от тяжкого бремени.

Пока сэр Шурф разговаривал о делах, я развлекался, наблюдая за присутствующими. Создавалось впечатление, что я присутствую на хорошо поставленном спектакле в каком-нибудь экспериментальном театре, где зрители получают возможность полностью погрузиться в происходящее. Колоритная внешность наших новых знакомых, их странные манеры, непривычная смесь деревенской грубости и старомодной церемонности, ничем не прикрытая настороженная враждебность – все это не было похоже на настоящую жизнь, раскрашенную, как мне до сих пор представлялось, в полутона, а не расчерченную на яркие полосы основных цветов спектра.

Разглядывая персонажей этого домашнего спектакля, я довольно быстро решил для себя, кто есть кто.

Номинальным главой семьи был, разумеется, опереточный злодей Маркуло. Во всяком случае, он старался казаться лидером. Его жена Мичи, судя по всему, большого веса в семье не имела. К ее щебету никто особо не прислушивался, хотя голос у дамочки был что надо, звонкий и пронзительный, как вопль телефона в ночи. А вот колдунья Ули, похоже, и была настоящим «серым кардиналом» – то ли при своем братце, то ли сама по себе, тут я пока не разобрался.

На старуху никто не обращал внимания, ей просто позволяли говорить и делать все, что она хочет, как избалованному ребенку.

К дедушке Тухте отношение было вполне уважительное, но прохладное. Он словно был окружен прозрачной, но непроницаемой стеной молчания. Сидел на своем табурете, разглядывал нас с Шурфом и неторопливо отщипывал крошечные кусочки булки – можно сказать, клевал, как птичка.

Мрачный урод Пурех и босоногие «кузены» – хмурый дурачок и мечтательный «поэт», судя по всему, никакого веса в этом семействе не имели. Маркуло постоянно делал им замечания: и пьют они, дескать, слишком много (что касается небритого Пуреха, это была святая правда), и чавкают, и локти на стол положили, да и рожи у них неумытые. Впрочем, на слова Маркуло ребята не реагировали – то ли уже давно привыкли к его брюзжанию, то ли вообще не слушали.

Когда затянувшийся семейный ужин все-таки подошел к концу (своеобразным сигналом отбоя послужило шумное падение под стол перебравшего Пуреха), я вздохнул с облегчением. Честно говоря, я уже давно не проводил время столь скверно. Убийственный аргумент сэра Шурфа: «Между прочим, большинство людей живут так изо дня в день», – не произвел на меня никакого впечатления.

К счастью, в гостиной снова появился господин Тыындук Рэрэ и с вежливым поклоном предложил нам проследовать в свои покои – именно так он и выразился, черт побери.

«Покои» оказались двухэтажным каменным домиком в дальнем конце двора. На первом этаже была одна просторная комната с большим обеденным столом и простыми деревянными лавками, на втором – две маленькие спальни, вопреки моим ожиданиям, чистые и вполне уютные.

– Скажите, господа, а что случилось с нашими воротами? – спросил наш провожатый, перед тем как распрощаться. – Это вы их изничтожили?

– Сначала мы просто стучали, – заметил Шурф.

– Полчаса, не меньше, – ядовито добавил я.

– Да, я слышал, – вздохнул дворецкий. – И собирался открыть, но хозяева не велели. Сказали, что по ночам хорошие люди в гости не ходят. А я обязан выполнять их приказы.

– Любые? – уточнил Шурф.

– Любые, – твердо ответил тот. – Желаю вам приятно провести ночь, господа.

И поспешно удалился, словно опасаясь продолжения беседы.

– Интересно, сколько надо платить человеку, чтобы он выполнял любые приказы? – спросил я своего друга, стараясь изобразить на лице циничную ухмылку. Ухмылка, впрочем, не вышла – ни циничная, ни просто веселая. Вообще никакая. Настроение было пакостное, словно завтра утром мне должны были удалить аппендицит. Ничего страшного, конечно, но чертовски хочется сбежать домой.

– Можно вообще не платить, если сварить хорошее приворотное зелье, – отозвался Шурф. – Приворот бывает не только на любовь, но и на верность хозяину. Хотя, я не уверен, что Кутыки его именно опоили. Может быть, они действительно просто хорошо ему платят или обещают заплатить. Возможно, он живет в этой семье с детства и многим им обязан. А может быть, этот достойный господин просто считает делом чести хорошо выполнять свою работу. Так тоже бывает.

– Шурф, мне здесь не нравится, – решительно сказал я, усаживаясь за стол. – Пока мы ехали, все было просто отлично. А теперь…

– Мне здесь тоже не нравится, – согласился он.

Сел рядом со мной, задумчиво подпер голову рукой, помолчал, а потом спросил:

– Выходит, я испортил тебе отпуск, Макс? Не в моих правилах сожалеть о содеянном, но на сей раз я искренне сожалею.

– Да нет, при чем тут ты. Я сам виноват, наверное, – примирительно улыбнулся я. – Позволил своему настроению испортиться. Мог бы давно избавиться от этой глупой привычки. Просто я давно не имел дела с людьми, которым я настолько активно не нравлюсь, вот и все.

– А Угурбадо? – удивленно спросил Шурф. – А комендант Нунды, убитый тобой Капук Андагума? А…

– Не надо продолжать, я уже понял, – кивнул я. – Но с врагами, знаешь ли, проще. С ними надо сражаться, а не сидеть за одним столом, терпеливо дожидаясь конца семейного ужина.

– Кутыки тоже враги, по крайней мере пока, – сухо заметил Лонли-Локли. – И чем раньше ты это поймешь, тем лучше. Собственно говоря, в связи с этим я как раз собирался предложить тебе перенести наши постели сюда, в гостиную. Пока мы в этом доме, спать следует в одном помещении. И непременно по очереди.

– Думаешь, все настолько серьезно? – засомневался я. – Все-таки эти люди – твои родственники, хоть и дальние. К тому же ты сам дал им понять, что их имущество тебе и даром не нужно – разве что из уважения к воле покойного. На их месте я бы постарался с тобой договориться: дескать, ты владей себе, пожалуйста, чем хочешь – на бумаге, – а мы будем тут жить и присматривать за порядком.

– Это ты так рассуждаешь, – пожал плечами Шурф. – Богатый житель столицы Соединенного Королевства, Тайный сыщик, обремененный множеством дел, которые кажутся тебе по-настоящему серьезными и интересными. К тому же ты – человек, от природы не наделенный страстью к обладанию имуществом. А жизнь этих людей протекает исключительно в стенах дома, который они гордо называют «фамильным замком». Собственно говоря, этот дом – их единственное достояние. А бумаги для них не пустая формальность, а веское подтверждение того, что они – «Кутыки Хоттские», а не какие-нибудь безземельные голодранцы. Можешь мне поверить, они кому угодно глотку перегрызут, когда дело дойдет до дележа, в том числе и друг другу. Что уж говорить о чужаках, вроде нас с тобой. Кроме того, вспомни, что я рассказывал тебе о драххах: по их лицам можно сразу понять, кто чего стоит. Как тебе кажется, среди этих Кутыков есть просто добрые люди?

– Ох, вряд ли, – невольно рассмеялся я. – Эта барышня, сестра Маркуло, по-моему, редкая умница, но добродушным ее личико никак не назовешь. Что касается старухи, судя по физиономии, она – воплощение мирового зла. А добрые люди… Разве что дедушка и этот… поэт.

– «Поэт»? – удивленно переспросил Шурф. – По-моему, здесь нет никаких поэтов.

– Босоногий, с венком на голове, – объяснил я. – Может, стихов он и не пишет, но вид у него самый что ни на есть поэтический.

– А, Йохтумапп, – понимающе кивнул Шурф. – Да, этот не злодей. Но таким человеком очень легко управлять. Если кто-нибудь додумается сказать ему, что мы с тобой приехали сюда специально для того, чтобы срубить все деревья в округе, у нас появится самый непримиримый враг. И довольно опасный. Обычно такие вот сонные парни оказываются отличными лесными колдунами. Да и этот безобидный, как ты выразился, «дедушка» может в любой момент преподнести какой-нибудь неприятный сюрприз.

– Не думаю, – твердо сказал я. – Он всем своим видом давал понять, что нам не следует ночевать в башне, – разве ты не заметил? А потом предупредил меня, чтобы я не пил какую-то отраву из бутылки Пуреха.

– Да, пожалуй, ты прав. Мне он тоже показался славным человеком, – неохотно согласился Шурф. – Но в нашем нынешнем положении лучше считать смертельно опасными всех членов семьи, без исключения.

– Теоретически я с тобой совершенно согласен, – вздохнул я. – И насчет того, чтобы спать по очереди, спорить не стану, в таком деле действительно лучше перестраховаться. Ты лучше скажи вот что: мы сюда надолго приехали? Честно говоря, я думал, что на один день. Полагал, что ты посмотришь на дом, подпишешь какие-нибудь бумаги, и мы поедем обратно.

– Макс, я действительно не знаю, – задумчиво сказал Лонли-Локли. – Дня три ты потерпишь? Мне нужно к ним присмотреться. К тому же существует одна небольшая тайна, которую нам с тобой предстоит раскрыть. Видишь ли, у покойного господина Хурумхи было четверо детей: дочка, эта умелая госпожа Ули, и три сына. А мы сегодня видели только двух сыновей. Самый младший куда-то пропал, и призрак, который приходил ко мне, чтобы отдать завещание, очень просил меня его найти. Он утверждал, что среди мертвых его исчезнувшего сына нет. Думаю, ему лучше знать, он ведь и сам мертвый.

– Вот оно как, оказывается, – я укоризненно покачал головой. – Получается, мы все-таки прибыли сюда, чтобы провести расследование. Так почему ты мне сразу не сказал?

– Ты и без того не слишком-то хотел ехать, – объяснил Шурф. – Мне показалось, что тебя можно соблазнить только обещанием приятного отдыха. Расследований тебе и на службе хватает.

– Вот злодей! – жалобно сказал я. – Ну и влип я с тобой, дружище. До сих пор мне, знаешь ли, казалось, что ты – единственный человек во Вселенной, которому действительно можно доверять.

– Доверять вообще никому не стоит, – менторским тоном заметил Лонли-Локли. – И не потому, что все человечество озабочено тем, как бы тебя провести, а потому, что человеческие поступки далеко не всегда соответствуют твоим ожиданиям – вот и все.

– Ладно уж, – вздохнул я, – пошли за одеялами. Только, чур, я первый сплю! Я проснулся на рассвете и уже с ног валюсь.

– У меня нет никаких возражений, – согласился Шурф, с непередаваемой нежностью покосившись на свою сумку, в которой лежали книги.

Судя по всему, он всерьез вознамерился перечитать их по второму разу. А там, глядишь, и по третьему. И так до тех пор, пока я не соберусь пополнить его дорожную библиотеку.

Мы поднялись наверх и вынесли из спальни все одеяла и перины. Я соорудил из них некое подобие вороньего гнезда в дальнем углу гостиной и уже собирался отрубиться, но мне не дали. Дверь, нерешительно скрипнув, открылась, и на пороге появились собаки: Друппи и говорящий Дримарондо.

– Макс, твой пес давно хотел тебе сказать, что он тебя любит, – торжественно сообщил мне Дримарондо. – Он воспользовался оказией и попросил меня передать тебе эти слова. Кстати, твой пес отлично понимает человеческую речь – куда лучше, чем другие мои родичи.

– А я никогда и не сомневался, милый, – улыбнулся я.

У меня, хвала Магистрам, хватило сил поднять руку и потрепать Друппи по мохнатому загривку.

– Ты уж передай ему, пожалуйста, – попросил я своего четвероногого толмача, – что я его тоже люблю, но спать хочу зверски, так что нежности отложим на завтра, если он не возражает.

На этих словах я закрыл глаза и отключился.

Проснулся я на рассвете, свежий, бодрый, почти счастливый и обремененный целой кучей гениальных, как мне казалось, идей. Зато Лонли-Локли не производил впечатления человека, довольного жизнью – скорее уж наоборот.

– Устал? – сочувственно спросил я.

– Да нет, что ты. Не думаю, что начну страдать от усталости, прежде чем наступит вечер. Просто мною овладело чувство сопереживания, – совершенно серьезно ответил он, выразительно помахивая перед моим носом томиком Кинга. – Я всю ночь снова читал об этих людях, и дело закончилось тем, что их в высшей степени странные проблемы стали моими. А проблем у них немало, и даже благополучный конец истории представляется мне весьма безрадостным. Насколько я понял, они начали забывать о пугающих чудесах, которые с ними случились. И, судя по всему, подразумевается, что вскоре эти люди забудут о них вовсе. Я подумал: возможно, в Мире, где ты родился, это – нормальное явление? То есть чудесные события случаются там со всеми или почти со всеми, но ваша память тут же прячет их в самый дальний чулан, чтобы никогда к ним не возвращаться. Как ты думаешь, такое возможно?

– Ужас какой! – искренне сказал я.

Меня испугала его неожиданная гипотеза, поскольку я и сам всю жизнь подозревал нечто в таком роде – не знаю уж почему.

– Ладно, давай сменим тему, – тактично предложил Шурф.

– Давай, – с облегчением согласился я. – Слушай, я только что подумал: а чего мы с тобой, собственно говоря, дурью маемся? Какие-то загадки, которые почему-то надо разгадывать… Можно подумать, что мы – мальчишки, играющие в сыщиков. Давай я просто шарахну своим Смертным шаром кого-нибудь из Кутыков – того же Маркуло, если уж он у них глава семьи. Спросим у него, куда подевался третий сын, – да обо всем, что тебя интересует, спросим. Он нам тут же все выложит, а потом сделает, что ему скажут, и… Ты чего головой мотаешь? Думаешь, на Кутыков мои Смертные шары не подействуют? До сих пор они действовали даже на покойников.

– Макс, твое предложение кажется мне очень разумным, – сухо сказал мой друг. – Но, к сожалению, в данной ситуации оно никуда не годится.

– Это почему? – изумился я.

– Мы с тобой находимся на территории графства Хотта, – тоном человека, решившего доверить мне великую тайну, сообщил Лонли-Локли. – А законодательная система графства Хотта – одна из самых простых в мире и, как мне кажется, одна из самых справедливых. Ты можешь применить к своему противнику любое оружие, включая магические приемы, и закон графства Хотта будет на твоей стороне – в том случае, если ты действуешь в порядке самообороны. Если же ты применишь свой Смертный шар первым, ты будешь считаться преступником.

– И что? – насмешливо спросил я. – За нами приедет местная полиция? И нас поведут в тюрьму? А мы будем плакать и проситься домой, к доброму дяде Джуффину, – так, что ли? Нечего сказать, напугал ты меня, дружище.

– Макс, я прекрасно понимаю, что представители местной полиции не являются для нас с тобой опасными противниками, – мягко сказал он. – Но, видишь ли, сейчас у меня такой период жизни, когда мне следует быть законопослушным гражданином, где бы я ни находился. Я пока не готов расставаться с этой маской, Макс. Еще не время.

– Извини, об этом я не подумал, – вздохнул я.

Вспомнил, что даже во время эпидемии анавуайны Шурф был единственным высокопоставленным колдуном, который честно угробил полдня в приемной Магистра Нуфлина, чтобы получить официальное разрешение вылечить собственную жену, и понял, что уговаривать его бессмысленно. Оставалось только молить небо, чтобы на нас как можно скорее кто-нибудь напал – в противном случае пребывание в фамильном замке Кутыков грозило затянуться до конца года.

– В таком случае пошли попробуем нарваться на какие-нибудь неприятности, – предложил я. – Надеюсь, если злодей Маркуло набросится на меня со столовым ножом, это даст мне право на самооборону?

– Все зависит от размеров ножа, – строго сказал этот невероятный парень. – Давай-ка для начала поднимемся наверх. Ночью я слышал в наших спальнях какой-то шум, но решил не ходить туда, чтобы не оставлять тебя в одиночестве.

– Спасибо. А что за шум-то был?

– Это были звуки непонятного происхождения, – объяснил Шурф.

Мы поднялись наверх и заглянули в одну из спален. Я остолбенел на пороге. Признаться, я ожидал чего угодно, но уж никак не такого изумительного зрелища.

Спальня превратилась в настоящий райский сад. Вернее, в непроходимые райские джунгли. Пространство комнаты густо заросло гибкими толстыми стволами каких-то вьющихся растений с блестящими, словно смазанными маслом, листьями. Добраться до окна или до кровати можно было бы, только прокладывая себе путь мачете. Крупные голубые цветы, от которых исходил тонкий упоительный аромат, были великолепны. Впрочем, наслаждаться зрелищем мне довелось всего несколько секунд. Потом сверкнула ослепительная вспышка белого света. Шурф испепелил эту красоту и бровью не повел. Впрочем, не знаю, что у него там происходило с бровями – он закрыл лицо правой рукой в огромной защитной рукавице.

– Такой хороший был садик, – укоризненно сказал я ему. – Пусть бы себе рос. Мы же все равно решили, что не будем тут спать.

– Быстро иди умойся и высморкайся. Рот тоже прополощи, – потребовал он. Посмотрел на мою ошалевшую рожу и добавил, не отнимая рукавицу от лица: – Я не шучу, Макс. У этих цветов очень ядовитый аромат. Конечно, чтобы умереть, нужно вдыхать их запах часа два, не меньше. Но головная боль и расстройство желудка тебе тоже ни к чему, верно?

Я молча кивнул и помчался выполнять его инструкции.

Когда я вернулся, дверь во вторую спальню была распахнута, а пол покрыт тонким слоем пепла: очевидно, здесь тоже состоялось великое сражение сэра Лонли-Локли с колдовской флорой. Сам он стоял в коридоре между двумя спальнями и задумчиво смотрел в потолок.

– Кутыки колдуют? – спросил я. – Ничего себе! Я-то, дурак, думал, что на таком расстоянии от Ехо самый крутой колдун может разве что костер без огнива разжечь… Мне вот что интересно: мы уже можем начинать обороняться или лучше для верности подождем, пока нас разрежут на кусочки?

– Я понимаю твое нетерпение, Макс, – мягко сказал Шурф. – Но я очень тебя прошу, повремени пока со своими Смертными шарами, ладно? Посмотрим, как будут развиваться события.

– Тебе интересно, что они еще придумают? – улыбнулся я.

– Вот именно, – невозмутимо ответил он. – В конце концов, использовать твой Смертный шар и допросить это семейство мы всегда успеем, правда?

– Если нас не отравят прямо за завтраком, – ехидно буркнул я. – И кстати, учти, если этот нетрезвый урод снова начнет мне хамить, я в него плюну. Хорошая порция яда – единственное средство перевоспитания таких ребят, поверь моему опыту. А потом можешь брать меня под арест, если тебе так уж приспичит.

Мой друг укоризненно покачал головой и торжественно отбыл в маленькое неуютное помещение, где помещались бочка с водой и несколько древних тазов из хрупкого темного металла, – приводить себя в порядок перед очередным официальным визитом к родственникам.

По моему скромному мнению, мы вполне могли бы проигнорировать семейный завтрак. Признаться, я здорово надеялся, что именно так мы и поступим. В нашем распоряжении была Щель между Мирами, откуда можно извлечь сколько угодно вкусных вещей и съесть их, не созерцая при этом жуткую рожу все того же господина Пуреха. Да и физиономии остальных Кутыков казались мне не самым привлекательным зрелищем во Вселенной.

Но Шурф настоял на походе в большой дом. По его словам, мы должны были «поторопить события». Мне оставалось только смириться.

Впрочем, у меня с самого начала не было иллюзий касательно моей роли в этом путешествии: слушаться дядю Шурфа, катать его в амобилере, носить за ним книжки, преданно заглядывать в глаза и не выпендриваться со своими гениальными идеями – больше от меня ничего не требовалось.

Во дворе нас встретили окончательно сдружившиеся собаки. Когда они увидели у меня в руках очередной окорок, под белобрысым утренним небом стало двумя совершенно счастливыми существами больше.

– Осторожно ходите по двору, – предупредил нас Дримарондо. – Здесь с раннего утра резвился Маркуло-младший, везде мышеловок понаставил. Надеется, что я туда нос суну или вы сапогом наступите.

– Что еще за Маркуло-младший? – нахмурился я.

– Сын Маркуло. Очень злой мальчишка, – пожаловался пес. – Он мне проходу не дает. Сегодня, правда, увидел Друппи, испугался и не стал к нам приставать.

Мой красавец на мгновение оторвался от окорока, чтобы бросить на меня горделивый взгляд. До сих пор он всегда огорчался, обнаруживая, что многие люди его боятся, зато теперь выглядел довольным, как победитель в битве гладиаторов.

– Понял, что не все люди добрые? – сочувственно спросил я. – Эх ты, бедняга. В свое время подобное открытие доставило мне много неприятных часов.

– Я ему всю ночь про Кутыков рассказывал, – вставил Дримарондо. – Объяснял, что с ними лучше всегда быть настороже. Он сначала не верил. Но когда своими глазами увидел, как маленький Маркуло расставляет мышеловки, понял, что я говорю правду.

– Ничего, дружок, так бывает, – вздохнул я, сочувственно потрепав свою собаку по загривку. – Некоторых приятных иллюзий ты сегодня лишился, зато за твои лапы и нос я теперь спокоен… Ладно, сэр Шурф, пошли, навестим этих славных людей, если уж ты жить без них не можешь.

У входа в большую башню нас ждал очередной сюрприз. Только в тот момент, когда мой спутник взялся за дверную ручку, я с ужасом заметил, что над дверью пристроен огромный камень – настоящая глыба. Пока я пытался осознать, что происходит, Шурф потянул на себя дверь, и камень начал медленно, но верно скользить в направлении его темени. Как он сам не заметил этой примитивной ловушки, до сих пор остается для нас обоих величайшей загадкой. То ли местные ведьмочки глаза отвели, то ли он, как и я, ожидал сюрпризов позаковыристей, чем обыкновенный камень под притолокой.

Наконец я пришел в себя и заорал что-то невообразимое, пытаясь утрамбовать команды «посмотри наверх» и «прыгай в сторону» – в одно-единственное слово. Но Шурф сразу меня понял. Он не стал прыгать в сторону, а просто задрал голову и уставился на камень, который уже начал свой краткий полет. Под тяжелым взглядом сэра Лонли-Локли камень сначала замедлил свое стремительное движение, а потом и вовсе завис в воздухе.

Не отрывая взгляда от камня, Шурф принялся снимать защитную рукавицу со своей левой руки. Делал он это неторопливо и аккуратно, как всегда. Думаю, все событие продолжалось несколько секунд, но тогда мне показалось – полчаса, не меньше.

Наконец каменная глыба вспыхнула и исчезла. Несколько частиц темного тяжелого пепла осели на лицо Шурфа – и все.

– Думаю, мне придется еще раз умыться, – невозмутимо заметил он.

– Этот камешек тоже не следует расценивать как нападение? – ядовито спросил я. – Просто милая семейная шутка? Что по этому поводу говорится в нежно любимых тобою законах графства Хотта?

– Не горячись, Макс, – тоном святого мученика сказал этот непротивленец. – Посмотрим, что будет дальше.

Я страдальчески закатил глаза к небу – а что мне еще оставалось?!

Мы вошли в дом. Теперь уже мы были научены горьким опытом, так что, прежде чем сделать шаг, внимательно смотрели под ноги, по сторонам, вверх и даже оглядывались назад – мало ли что. Все эти дурацкие предосторожности оказались как нельзя более кстати. Смертельных опасностей, вроде давешнего камня, больше не было, но несколько примитивных мышеловок и тонких, но прочных веревок, протянутых на высоте лодыжки, мы обнаружили. Судя по всему, это были шутки мальчишки, на которого жаловался Дримарондо. Хотя кто их разберет, этих Кутыков? Может, все вместе старались.

Они уже собрались за завтраком. Не хватало только орангутанга Пуреха, но храп, доносившийся из-под стола, свидетельствовал, что его телесная оболочка тоже присутствует в помещении. Босоногий «поэт» уставился на нас с откровенным ужасом. Ясно, что за садовник украсил наши спальни. Оставалось только понять, зачем он это сделал? Я, мягко говоря, сомневался, что этот мечтательный дядя – основной соперник Шурфа в борьбе за наследство. Впрочем, вполне могло статься, что ему просто приказали.

– Твои цветы были весьма недурны, Йохтумапп, но больше никогда не сажай их прямо в спальне. Растениям в человеческом жилье не место. К тому же их запах вреден для спящего. На первый раз я, так и быть, готов сделать вид, будто верю, что ты действовал из лучших побуждений, – сказал ему Шурф.

Для человека, которого дважды за это утро пытались убить, мой друг вел себя на редкость приветливо.

– Вечно он везде свои сорняки сажает, – с притворным возмущением подхватил Маркуло.

Из-за его спины выглядывал Маркуло-младший – совсем маленький мальчик, худенький и угловатый, с подвижным лицом, готовым скривиться не то в плаксивую гримасу, не то в нахальную усмешку. Я сразу понял, что эти два настроения полностью описывают его каждодневное бытие.

Прекрасное дитя внезапно заулыбалось до ушей и сноровисто швырнуло в нашем направлении какой-то кусок пищи, обагренный жидким соусом.

Было ясно, что мальчишка метил в одного из нас, но попал в хмурого увальня с соломой в волосах, который сидел как раз напротив – прямо в его круглую румяную физиономию. Тот поспешно утерся рукавом и сердито поморщился, но не сказал ни слова. Очевидно, маленькому Маркуло позволялись еще и не такие выходки.

Впрочем, у Шурфа было иное мнение о том, как следует воспитывать детей. Ни слова не говоря, он подошел к маленькому хулигану и взял его в охапку. Мальчик пронзительно заверещал. Его можно было понять, на его месте я и сам, пожалуй, заверещал бы. Лонли-Локли подошел к открытому окну и бережно опустил свою визжащую ношу по ту сторону подоконника.

– Вернешься за стол, когда научишься себя вести, – почти ласково сказал он мальчику и уселся на свое место.

Маркуло-младший обиженно взвыл, но вернуться в дом не решился. Взрослые члены семьи оцепенели. Впрочем, мне показалось, что все, кроме отца этого «ангелочка», были совершенно счастливы, что нашелся наконец-то добрый человек, который исполнил их давнюю заветную мечту.

– Что ты сделал с моим сыном? – наконец возмущенно спросил Маркуло.

– В моем доме никто не должен бросать в других людей кусками пищи, – флегматично заметил Шурф. – Это условие не кажется мне невыполнимым. В то же время его соблюдение будет способствовать порядку в помещении и созданию спокойной атмосферы.

Пока младший Маркуло в голос ревел во дворе, а старший открывал и закрывал рот, как только что пойманная рыба, бойкая старушка поспешно вскочила на ноги, пулей вылетела из комнаты, а через минуту вернулась с огромным котлом в руках. Как она его дотащила – это оставалось для меня абсолютной загадкой. Вообще-то из такой посудины не есть, в ней купаться надо.

– Это для вас, гости драгоценные! – Теперь у старухи были энергичные назойливые манеры и визгливый напористый голос видавшей виды городской цыганки. – Только для вас, и больше никому не дам, пусть даже и не просят! Самое лучшее угощение для моих дорогих гостей!

Она наконец взгромоздила свой чудовищный котел на стол. В стороны полетели брызги, одна из них упала на мое лоохи.

Я глазам своим не поверил: капля жидкости прожгла на одежде дыру, словно это была концентрированная кислота. Хотя, собственно говоря, почему – «словно»? Полагаю, именно чем-то в таком роде нас и собрались угостить.

Подслеповатая старая ведьма не заметила этого маленького происшествия и, гостеприимно осклабившись, настойчиво предлагала нам попробовать ее варево. Впрочем, от котла исходили столь зловонные испарения, что отведать его содержимое не рискнул бы даже вконец оголодавший простак.

Но, оказывается, я плохо знал семейство Кутыков: увалень Арало тут же насупился и потянулся к котлу.

– Сказано же тебе: это только для гостей! – переполошилась старуха, изо всех сил огрев его черпаком по руке.

Арало обиженно взвыл, чуть ли не по локоть засунул в рот ушибленную конечность и нахохлился на своем табурете, мрачно косясь на обидчицу.

Я показал Шурфу дыру на своем лоохи и сопроводил сию наглядную демонстрацию кратким Безмолвным комментарием: «Супчик капнул». Он деловито кивнул и внимательно уставился на радушно улыбающуюся ведьму.

– Ты действительно думаешь, что мы будем есть эту отраву, женщина?

Пожилая злодейка искренне удивилась нашей догадливости. Похоже, до сих пор она была совершенно уверена, что, если поставить перед заезжими простаками котел яду, они сожрут его как миленькие, да еще и добавки попросят.

– Ну, не хотите – как хотите. Ничего, глядишь, не пропадет. Вон Пурех небось проснется и выпьет, – она растерянно заморгала и снова ухватилась за котел. Очевидно, спешила его унести, пока члены семьи не принялись с энтузиазмом раскладывать отраву по своим тарелкам – с них бы сталось.

– Подожди-ка, – остановил ее Шурф. Взял со стола салфетку, окунул ее в котел. Салфетка зашипела и растаяла, оставив на память о себе едкий смрадный запах. – Все видели? – холодно спросил он.

Семейство Кутык обреченно закивало. Но Лонли-Локли не удовлетворился этой эффектной демонстрацией. Взял со стола ложку и зачерпнул немного отравленного варева. Ложка не растаяла, но почернела и обуглилась по краям.

– Вот чем меня пытались накормить, – торжественно объявил он. – Что вы на это скажете, господа? И кстати, о камне над входной дверью. Охотно допускаю, что это была дружеская шутка, но она мне совсем не понравилась. Я вообще не слишком большой ценитель шуток, а уж опасных для жизни – тем более.

Кутыки растерянно молчали. Шурф оглядел аудиторию, убедился, что его речи уделяют должное внимание, удовлетворенно кивнул и продолжил:

– Вы видите, что я приехал не один. Мой спутник, – он указал на меня, – является официальным представителем правительства Соединенного Королевства и одним из самых грозных магов Угуланда. Имейте в виду, его сила не убывает по мере удаления от столицы, как, впрочем, и моя. Так что вы напрасно надеетесь на нашу беспомощность. Этот господин прибыл сюда специально для того, чтобы убедиться, что законы будут соблюдены и мои интересы не пострадают. Вынужден констатировать, что ваше поведение произвело на моего друга столь удручающее впечатление, что он намерен применить против вас силу. До сих пор я противился его законному желанию, поскольку обещал своей жене, что не стану обижать ее родню. Но теперь мое терпение почти исчерпано. Сейчас мы удалимся в отведенное нам помещение, и я очень надеюсь, что кто-нибудь нанесет мне визит и даст удовлетворительные объяснения.

Завершив выступление, сэр Шурф обернулся ко мне.

– Пошли, Макс, – сказал он. – Если кроме яда нам здесь ничего не предлагают, какой смысл ждать окончания завтрака?

И мы торжественно прошествовали к выходу, миновав застывшего на пороге дворецкого, в руку которого мертвой хваткой вцепился перепуганный Маркуло-младший. Вот уж кто вздохнул с облегчением, увидев, что мы не стали рассиживаться за столом.

– Ты их здорово отчитал, – вздохнул я, когда мы оказались во дворе. – Но… Ты же знаешь, сэр Шурф, я – вовсе не такое кровожадное чудовище, как думают столичные домохозяйки…

– Знаю, – спокойно согласился он. – И что же?

– Тем не менее я полагаю, что устный выговор – не совсем подобающее наказание для людей, которые постоянно пытаются меня убить, – решительно закончил я.

– Ты стал занудой, Макс, – невозмутимо сказал этот потрясающий парень. – Все утро твердишь одно и то же. Что с тобой происходит?

Больше я от него ничего не добился. Мы вернулись в свой домик, я добыл завтрак из Щели между Мирами – признаться, я был настолько выбит из колеи, что сначала извлек оттуда три поломанных зонтика, чего со мной уже давно не случалось. Лонли-Локли наблюдал за моими манипуляциями с интересом исследователя.

– Ты напрасно нервничаешь, Макс, – заметил он, с удовольствием принимаясь за еду. – Ситуация под контролем.

Грешные Магистры, до чего я дошел! Слова Шурфа Лонли-Локли больше не вызывали у меня никакого доверия. Но его это, кажется, даже забавляло.

Спокойно позавтракать нам не дали. На пороге появился Маркуло – старший, разумеется. Вид у него был самый что ни на есть торжественный, словно бы этот опереточный злодей собрался петь свою выходную арию. На поверхности злодейской физиономии красовалась старательно исполненная любезная улыбка, руки молитвенно прижаты к груди – так и хотелось воскликнуть: «Камера! Мотор!»

«Каяться пришел небось, – удовлетворенно подумал я. – Вот и ладненько, пусть кается».

– Господа, я пришел, чтобы принести вам извинения за недостойное поведение некоторых членов моей семьи, – начал он.

Шурф нетерпеливо махнул рукой.

– Извинения – это не совсем то, на что я рассчитывал, – заметил он. – Мне требуется удостовериться, что моя собственность находится в хороших руках. А недавние события показали, что на вашу семью нельзя положиться, господин Маркуло. Меня то и дело пытаются убить – и это после того, как я во всеуслышание заявил, что не собираюсь выгонять вас из дома. Понятно, что о доверии и речи быть не может. Поэтому я полагаю, что вам придется подыскать себе другое жилье.

– Но мы исправимся! – драматическим тоном пообещал Маркуло. – Сами посудите, господин Лонли-Локли, кто на вас покушался? Йохтумапп? Так он у нас дурачок, вообще ничего не соображает – разве только деревья где ни попадя сажать мастак. А бабушка – вы же сами ее видели. Ей уже за четыреста лет перевалило, что с нее возьмешь? Принесла вам котел яду – так это у нее в обычае, она всех чужих так встречает.

– А камень? – холодно напомнил Лонли-Локли. – Только не говорите мне, что камень тоже положила бабушка. Я, знаете ли, не спал этой ночью. Стоял у окна и смотрел, что происходит во дворе. Разумеется, я видел, кто положил камень. Поэтому не нужно валить все на старуху.

Я изумленно уставился на Шурфа. Если он с самого начала знал про камень, так какого же черта подставлял под него свою драгоценную голову?! Чтобы мне нервы потрепать – так, что ли?

Потом до меня дошло. Разумеется, мой друг не наблюдал за событиями во дворе, а всю ночь взахлеб читал Кинга. А сейчас просто применял на практике простенький, но эффективный прием: дескать, я-то все и так знаю, а признаваться или не признаваться – это ваше дело.

Прием сработал безупречно. Маркуло отчаянно покраснел и виновато забормотал:

– А камень я не для вас заготовил, а для Пуреха. Думал проучить этого пьяницу, чтобы знал, как себя вести!

– Ну да, – бесстрастно кивнул Шурф. – Если учесть, что твой брат до сих пор спит под столом, ты несколько поторопился. Не думаю, что он сможет доползти до двора раньше чем на закате.

– Ну почему же, к полудню небось вылезет, – оптимистически заметил Маркуло и смущенно заулыбался, как ребенок, уверенный, что ему удалось провести строгую няньку.

– Так дело не пойдет, господин Маркуло. Я тебе не верю, – заключил Лонли-Локли. – Ни тебе, ни твоим родственникам. Впрочем, призрак твоего покойного отца сказал мне, что в его большой семье есть единственный человек, которому можно доверять: твой брат.

– Пурех, что ли? – недоверчиво переспросил Маркуло.

– Разумеется, нет, – невольно поморщился Шурф. – Твой самый младший брат. Скажи, Маркуло, где брат твой Урмаго?

– Урмаго? – Маркуло скривился, словно у него вдруг заболел зуб. – Он куда-то подевался.

– Именно «подевался»? – брови Шурфа иронически поползли вверх. – Не ушел, не уехал, не умер, в конце концов, а «подевался»?

– А как ты сам сказал бы о человеке, который вечером отправился в свою комнату, а наутро исчез? Он даже не оделся. Все его барахло осталось на месте. И с собой этот умник ничего не взял – ни одеяло, ни еду, ни деньги. Вообще ничего. С тех пор никто его не видел. Между прочим, я не поленился объехать всех соседей!

– Вот как? – спокойно спросил Лонли-Локли. – Что ж, весьма похвально, молодой человек. А как твой брат вел себя накануне вечером?

– Как всегда, – пожал плечами Маркуло. – Поужинал, дал пару раз по морде Пуреху, в очередной раз погавкался с Ули, потому что она ни в какую не соглашалась снова запереть бабушку в спальне… Вообще-то, пока был жив отец, ее к столу не выпускали. Она действительно не только вас пыталась накормить ядом. Она его всем то и дело под нос сует, дура старая! Ну вот и запирали ее, от греха… А как только отец умер, Ули сразу выпустила бабушку. Они всегда дружили. Ули у нее с детства ворожбе учится. А бабушка говорит, что Ули очень похожа на нее – дескать, она в молодости точно так же выглядела, как наша Ули сейчас. Врет, наверное, – решительно заключил он.

– Все это очень интересно, – равнодушно кивнул Шурф. – Но вот что я тебе скажу, господин Маркуло. У меня мало времени. И можешь поверить, я не горю желанием встретить старость в вашем фамильном замке. Мой друг – тем более. Но мы не уедем отсюда, пока я не выясню, где находится твой брат. Мой вам совет, вместо того чтобы тщетно пытаться нас убить, оповестите своих родственников, что избавиться от нас очень просто. Нужно найти юного господина Урмаго. И все будет хорошо. Я официально передам ему бумагу, подписанную вашим отцом, и уеду домой.

– Так дом завещали тебе или ему? – возбужденно спросил Маркуло.

– Мне. Но единственный человек, которому я имею право передать свою собственность – если пожелаю, конечно, – ваш младший брат. А я пожелаю, поскольку для меня ваше хозяйство – скорее бремя, чем источник радости. Кстати, если не секрет, в каких ты с ним был отношениях?

– Ну, – Маркуло задумался, – в обыкновенных отношениях. То дрались, то мирились. А как еще можно ужиться с человеком под одной крышей?

– А почему дрались-то? – заинтересовался Шурф.

– Он обижал Пуреха и бабушку, – наябедничал Маркуло. – Пытался воспитывать моего сына, щипал мою жену и еще все время соревновался с Ули: кто кого переколдует. А вы пробовали жить в доме, где все время кто-то колдует?

– Пробовал неоднократно, – без тени улыбки признался Шурф. – И поэтому могу понять и отчасти разделить твое недовольство. Что еще?

– И еще Урмаго хотел перестроить старую башню, а я не позволял тратить деньги на такой вздор. Теперь он куда-то подевался, а Ули запела ту же песню: давай, мол, перестроим башню, там нечисти полно.

– А что там за нечисть? – оживился я. Наконец-то они заговорили о простых и понятных, близких моему сердцу вещах.

– Да так, бабушка в последнее время болтает, что там живет кто-то, – неохотно ответил Маркуло. – Но ты же видел бабушку! Она еще и не то может рассказать. А Ули за ней любую чушь рада повторять.

Он меня не убедил. Я отлично помнил, как старая ведьма предлагала отправить нас спать в башню и с каким энтузиазмом остальные Кутыки отнеслись к этому предложению. Это могло означать только одно: все они знали или, по крайней мере, свято верили, что там опасно находиться.

– Ладно, Маркуло. Ты можешь идти, – тоном вельможного господина заявил Шурф. – И передай своим родичам: пусть зайдут ко мне после полудня. Только не все вместе, а по одному. Я хочу поговорить с каждым, а, когда вы собираетесь вместе, это становится весьма затруднительно.

– С каждым? – недоверчиво переспросил Маркуло. – Даже с бабушкой?

– Это весьма желательно, – кивнул Шурф. – Но если она не захочет, не стоит ее неволить. Понадобится – я сам к ней зайду.

– Как хочешь, – буркнул Маркуло. – Но лично я к ней стараюсь не заходить.

– И ведь не врет, – флегматично заметил Шурф, когда мы остались одни.

– Я думаю! Могу себе представить комнатку его бабушки. На потолочных балках наверняка висят живые змеи и несвежие покойники с ближайшего кладбища.

– Вполне возможно, – пожал плечами мой друг. – Но я имел в виду другое: он вообще все время говорил правду. Вернее, с того момента, как мы перестали обсуждать покушения на наши с тобой жизни. По крайней мере, теперь я уверен, что этот человек действительно не знает, куда подевался его брат. Жаль! До этого разговора я полагал, что Маркуло в курсе. А теперь придется вести дознание по всем правилам.

– А может быть, он просто очень хорошо врет? – предположил я. – Сначала у него не получалось, но по ходу дела парень быстро освоил это искусство.

– Нет, Макс, он нас не обманывал, – мягко возразил Шурф. – Можешь мне поверить, когда имеешь дело с потомком драххов, не надо быть ни магом, ни даже мудрецом, чтобы отличить правду от лжи. Требуется только некоторый опыт. А опыт у меня, сам понимаешь, имеется.

– Ладно, – проворчал я. – Мне и самому показалось, что парень не врет… Слушай, ты бы хоть сейчас объяснил мне толком, зачем мы сюда приехали? За наследством? Или все-таки для того, чтобы разыскать пропавшего Урмаго?

– Я и сам задавал подобный вопрос призраку господина Хурумхи Кутыка, – признался Шурф. – Но не добился от него ничего определенного. Если тебя интересует моя позиция, могу сказать, что я нахожусь тут не ради розысков этого пропавшего юноши и уж конечно не ради наследства. Скорее уж потому, что хочу понять, зачем меня посетил этот странный мертвец.

– Затем, чтобы наглядно доказать тебе, что есть жизнь после смерти, – ехидно сказал я. А потом великодушно добавил: – Ты, наверное, спать хочешь? Так давай, не стесняйся. А я пока подежурю. Постерегу твой покой. И свой заодно.

– Спасибо, – вежливо сказал Шурф. – Полагаю, что мне вполне хватит двух часов отдыха, а потом мы с тобой вплотную займемся делом.

Грешные Магистры, я был почти счастлив, услышав его многообещающее заявление. Именно это мне и требовалось: заняться делом, быстренько навести порядок в запутанных семейных делах моего друга и на всех парусах помчаться домой.

Не нравилось мне в «фамильном замке Кутыков Хоттских», и чем дальше – тем больше. Теоретически, все это время мне бы должно было быть смешно. Но развеселиться у меня никак не получалось – я и сам не мог понять почему.

Сэр Лонли-Локли отбыл ко сну – иначе и не скажешь. Превратил мое уютное гнездо из одеял и подушек в аккуратный прямоугольник и вытянулся там во весь рост, как часовой Королевской Гвардии. Только, в отличие от часового, он располагался в горизонтальной плоскости. Придал своему лицу максимально серьезное выражение, закрыл глаза и уснул. А я остался сидеть у окна, созерцая пустынный просторный двор через щель между плотными занавесками.

Поначалу я скучал, поскольку рассматривать во дворе было нечего. Разве что умиляться, наблюдая за возней собак. Но через некоторое время во дворе началось оживление.

Из башни вышла бабушка, за нею шествовал увалень Арало с огромной лопатой наперевес. Некоторое время они что-то оживленно обсуждали, то и дело заговорщически оборачиваясь на наши окна. Потом старая ведьма удалилась в дом, а мордоворот Арало принялся копать.

Он работал как настоящий экскаватор. Камни, которыми был вымощен двор, летели в разные стороны вместе с комьями земли, а через четверть часа яма во дворе уже годилась для закладки фундамента небольшого домика. Но сей героический труженик продолжал работу.

«Клад он ищет, что ли? – недоумевал я. – Или наоборот, собирается закопать какие-нибудь семейные реликвии? Какой мудрый поступок – проделать это среди бела дня, на глазах у всех желающих! Впрочем, чего еще ждать от этих Кутыков?»

От размышлений меня отвлек тихий стук. Некоторое время я растерянно оглядывался по сторонам, пока не понял, что стучат в дальнее окно гостиной, которое не выходило в общий двор, а было обращено к высокой каменной стене, окружающей владения Кутыков.

За мутным стеклом маячила круглая физиономия старого Тухты. Этот добродушный дедушка сейчас выглядел то ли сердитым, то ли встревоженным, поэтому я без лишних вопросов распахнул окно. Осторожность осторожностью, но я решил, что не следует перегибать палку. В конце концов, человек, которого считают чуть ли не самым опасным колдуном в столице Соединенного Королевства, вполне может позволить себе роскошь немного пообщаться с безобидным стариком из графства Хотта, не вытаскивая из постели грозного сэра Лонли-Локли.

– Можно я зайду в дом? – спросил Тухта Кутык, когда окно было открыто. – Не хотелось бы мне, чтобы кто-то из моей родни застукал меня под вашими окнами. А в гостиную они без приглашения вряд ли сунутся.

– Я им сунусь! Конечно, заходите, – кивнул я, помогая старику взобраться на подоконник.

Вообще-то, мне пришлось попросту ухватить его под мышки и приподнять: дедушка оказался таким маленьким, что подоконник был вровень с его плечами.

На подоконнике он сначала отдышался, потом недоверчиво покосился на пол, расстояние до которого явно казалось ему почти непреодолимым. Я вздохнул – все-таки этот симпатичный гном был очень упитанным и весил ненамного меньше, чем я сам – снова сгреб гостя в охапку и аккуратно поставил его на пол.

Старик тут же засеменил к невысокому табурету, стоявшему в глубине гостиной, на максимальном расстоянии от всех окон, уселся на него, извлек из-за пазухи старинную курительную трубку причудливой формы, любовно оглядел ее со всех сторон и принялся набивать табаком, доставая его, щепоть за щепотью, прямо из кармана своего мехового жилета. Как и все курильщики трубок, он действовал неторопливо, вовсю наслаждался процессом технической подготовки к любимой церемонии и не отвлекался на всякие пустяки – например, на меня.

– Вы просто в гости зашли или поговорить нужно? – вежливо осведомился я через несколько минут.

К этому моменту мне начало казаться, что нежданный визитер вовсе не собирается вступать в переговоры, а просто решил, что в нашем доме ему удастся спокойно покурить, благо вокруг не шастают его шумные внучатые племянники и прочая родня.

– Я бы не стал вас беспокоить, если бы не считал своим долгом поговорить с вами, – степенно заметил старик и снова замолчал, поскольку у него начался очень ответственный период жизни: раскуривание трубки.

Мне пришлось заткнуться и потерпеть – еще минут пять, не меньше. Немного потоптавшись на месте, я уселся напротив своего гостя, прямо на пол, скрестив ноги. Это инженерное решение оказалось в высшей степени правильным: теперь наши лица были примерно на одном уровне, и потенциальному собеседнику больше не приходилось задирать голову, чтобы увидеть выражение моего лица. Полагаю, там имела место такая гремучая смесь любопытства и нетерпения, что мой неторопливый гость наконец-то сжалился и приступил к делу.

– Ехали бы вы домой – ты и твой друг. Опасно вам здесь оставаться, – внушительно сказал он и снова умолк: только что раскуренная трубка требовала внимания.

– Ну, не так уж опасно, – улыбнулся я. – Мы все-таки не дети беспомощные.

– Вы-то не дети, конечно. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы распознать хорошего колдуна, вроде тебя или твоего приятеля. Уж я-то сразу понял, что с вами лучше не шутить. Но когда хороший человек берется за плохое дело, судьба может повернуться к нему спиной, – проворчал старик. – Имей в виду, юноша: этот хитрец, мой покойный братец, сделал твоему другу скверный подарок. Да и с нами он поступил не по совести. Я могу понять, почему он решил отобрать дом у Маркуло. Они никогда не ладили, тут уж ничего не попишешь. И я мог бы понять, если бы Хурумха решил выжить из дома своего старшего. Скажу больше, я был бы просто счастлив, если бы он решил помочь нам избавиться от никчемного паразита Пуреха, позора нашей семьи. До сих пор удивляюсь, почему Хурумха не позаботился об этом еще при жизни? Выгнал бы в лес пьянчугу – и дело с концом! Но ведь кроме Маркуло и Пуреха у него есть другие дети. И брат, если уж на то пошло, – обиженно добавил он. – И еще старая мать, которая, конечно, выжила из ума, но когда-то была хозяйкой этого дома, а поэтому имеет право спокойно провести старость в одной из его комнат.

– Подождите, – перебил я. – Вы сказали: «другие дети». А ведь его младший сын Урмаго куда-то пропал. Вы-то сами случайно не знаете, куда он подевался?

Старик недовольно пожал плечами. То ли это означало, что он не знает и знать не хочет, то ли – что мой собеседник просто не желает менять тему разговора.

– Я вас не из любопытства спрашиваю, – объяснил я. – Просто не далее как час назад новый хозяин вашего дома в моем присутствии сообщил господину Маркуло, что старый Хурумха попросил его найти пропавшего Урмаго. Сказал, что он, дескать, тот самый человек, которому можно поручить присматривать за вашим хозяйством.

– Да уж! – фыркнул дедушка Тухта. – Малыш Урмаго присмотрит, пожалуй. Он вам тут нахозяйничает, будете довольны! Впрочем, я не удивляюсь, этот оболтус всегда был любимчиком Хурумхи. Чего я не понимаю, так это почему мой братец просто не завещал дом Урмаго, если уж он решил, что Маркуло недостаточно хорош, чтобы присматривать за хозяйством? Зачем ему понадобилось отдавать свое имущество чужому человеку?

– Я, конечно, не знаю, как все было на самом деле, – задумчиво сказал я. – Но мне кажется, что ваш покойный брат написал свое завещание уже после того, как умер и стал призраком. Никогда бы не подумал, что такое возможно, но чем только Темные Магистры не шутят! И насколько я понимаю, призрак отлично знал, что его любимый сын куда-то пропал чуть ли не сразу после его похорон. Знаете, я здорово подозреваю, что господин Хурумха затеял всю эту историю с завещанием только для того, чтобы кто-то потрудился разыскать беднягу Урмаго. Думаю, он хорошо изучил своих домочадцев и решил, что от вас толку не будет. А вот мой друг – тот самый парень, на которого можно рассчитывать.

– Не понимаю я тебя, – почти сердито откликнулся старик и старательно запыхтел своей трубкой. – С какой это стати Хурумха решил, что на него можно рассчитывать? Они ведь даже не были знакомы.

– Сейчас объясню, – терпеливо сказал я. – Вы знаете, что мой друг и я – не просто какие-нибудь столичные бездельники, а Тайные сыщики?

– Вот оно как, – удивленно протянул он, выпустив изо рта чуть ли не дюжину причудливых колец дыма. – Тайные, говоришь? Ну ладно, тайные так тайные. И от кого это, интересно, вы таитесь?.. Но я все равно не понимаю, с чего бы это вам искать Урмаго? Какой в этом интерес? Зачем кого-то искать, если можно просто забрать дом, а нас выставить за ограду и отправить нищенствовать по окрестным хуторам – и дело с концом! Я, конечно, не говорю, что твой друг именно так и поступит, – поспешно добавил старик. – Это было бы весьма скверно. Но видишь ли, большинство людей, с которыми я знаком, не спешили бы отказываться от своих законных прав на имущество ради какого-то незнакомого молокососа, которого, вдобавок ко всему, еще и разыскивать надо.

– А вам не приходило в голову, что моему другу ваш фамильный замок и даром не нужен? – вздохнул я. – Понимаю, вам довольно трудно в это поверить. Для вашей семьи дом – не просто крыша над головой, но и предмет фамильной гордости, память о предках, источник благополучия и богатства. Поэтому вы представить себе не можете, что кто-то добровольно откажется от возможности его заполучить. Но для моего друга ваше хозяйство – скорее головная боль, чем удачное приобретение. У него, знаете ли, имеется очень неплохой домик в славном городе Ехо, на самом берегу Хурона. А если бы ему вдруг стало там тесно – да при его жалованье он, пожалуй, мог бы скупить целый квартал в столице Соединенного Королевства или в любом другом месте, хоть в Куманском Халифате.

– Зачем же тогда он вообще приехал? – изумился дедушка Тухта. – Оставил бы все как есть.

– Мой друг приехал сюда потому, что нельзя нарушать волю покойного, – авторитетно объяснил я. – Мертвые, видите ли, страдают, когда живые не выполняют их последнее желание. А мой друг – очень великодушный человек.

– Да, мне тоже так показалось, – взгляд старика потеплел. – Он мог бы куда строже обойтись с дурачком Йохтумаппом, который вырастил в ваших спальнях ядовитые кустарники горной опеххи.

– Вот как они называются, эти кустики. Никогда бы не подумал, что они опасны. Такие красивые растения!

– Красивое часто бывает опасным, мальчик, – снисходительно заметил мой гость. – Но будь добр, доведи свое объяснение до конца. Я по-прежнему не понимаю, зачем вы все-таки приехали?

– Да тут и понимать нечего, – я начал терять терпение. – Мой друг не хочет возиться с вашим грешным фамильным замком. И ему вовсе не хочется выгонять всех вас на улицу. Между прочим, на его месте я бы уже давно рассердился на ваше семейство. Сначала все эти наваждения, которые подстерегали нас на дороге, потом ядовитые кусты в спальне, потом камень над входом, да еще и котел с ядом на завтрак. Наследство наследством, но свинство это все, вот что я вам скажу! При этом ему не хочется нарушать волю покойного. А призрак вашего брата ясно дал понять, что будет вполне доволен, если мой друг, сэр Лонли-Локли, передаст право распоряжаться хозяйством его младшему сыну Урмаго. Но Урмаго сначала нужно разыскать. Именно этим мы и собираемся заняться. Чем скорее мы найдем вашу непутевую пропажу, тем лучше. Нас, между прочим, на службе ждут не дождутся. Теперь вам все ясно?

– Теперь ясно, – согласился старик. – Что ж, не так плохо. Урмаго, конечно, оболтус, как вся молодежь, но с ним вполне можно договориться. Из дома он никого гнать не станет, разве что своего братца Пуреха, но тут я ему и сам помогу, если понадобится. Этот болван вечно залезает в мою лабораторию, переворачивает там все вверх дном и выпивает, что под руку попадется… Да, вот оно как обернулось! Еще мой дед любил говаривать, что все к лучшему, а он был мудрым человеком, – оптимистически заключил Тухта и снова принялся набивать трубку.

– Может, оно и к лучшему, – осторожно заметил я. – Да вот только Урмаго мы пока не разыскали. А если мы его не найдем…

– Да, я уже понял, что без этого юного бездельника Урмаго наши дела плохи, – кивнул старик, любуясь неспешными метаморфозами дымных колец. – Но он найдется, не сомневайся. Парень и раньше любил загулять. Один раз его почти полгода дома не было, а потом оказалось, что у него просто девчонка завелась – аж где-то на границе. Так, пока они не разругались, он о доме и не вспоминал.

Я невольно проникся симпатией и сочувствием к загулявшему Урмаго. Когда-то и у моих родственников были аналогичные проблемы со мной, любимым, – до тех пор, пока у меня не хватило пороху окончательно покинуть ареал их обитания.

– Дело в том, что мы не можем ждать полгода, – наконец сказал я. – Для нас и дюжина дней – непозволительная роскошь. Мы можем посвятить розыскам от силы два-три дня. И если Урмаго не найдется… Честно говоря, я не знаю, что именно собирается в этом случае предпринять мой друг. Но подозреваю, что вам его решение не понравится. Уж простите мою откровенность, но до сих пор никто из вашей семьи не позаботился о том, чтобы вызвать у нас дружеские чувства. Ну вот разве что вы.

– Эх! – вздохнул дедушка Тухта. – Не хотелось бы мне с вами враждовать. Я вообще не люблю ни с кем ссориться. В жизни и без того есть чем заняться.

– А кто сказал, что с нами нужно враждовать? Пользы от этого никакой. Что требуется, так это помочь нам найти Урмаго.

– Почем я знаю, куда он подевался, этот непутевый? – проворчал старик. – Все-то у него не как у людей. Нашел когда запропаститься, ничего не скажешь! А семья без него теперь по миру пойдет.

– Ну, предположим, вы не знаете, где он, – согласился я. – Но кто-то из вашей семьи, возможно, знает. Вы бы поговорили со своими родственниками. Объясните им, что, как только объявится Урмаго, проблема с наследством разрешится к всеобщему удовольствию.

– Ну, не скажи. Маркуло будет очень недоволен, если Урмаго станет хозяином в этом доме.

– Могу себе представить. Но по крайней мере, родной брат вряд ли выпрет его из дома.

– Все может быть. Хотя ты прав, выгнать-то, конечно, не выгонит. Все-таки родная кровь. И вообще, лучше иметь дело со своими, чем с чужаками.

– Ну вот, и я о том же. Поэтому поговорите со своими родственниками. Если кто-то что-то знает, пусть лучше расскажут. В противном случае…

Я замялся, потом решил, что немного попугать Кутыков не помешает, и зловещим шепотом добавил:

– Есть много способов развязывать языки, можете мне поверить. У меня, например, даже мертвецы разговаривают, если очень припечет. Просто мой друг не хочет обижать родню своей жены. Вернее, до сегодняшнего утра не хотел. Все-таки ваши домочадцы здорово его достали.

– Да, уж что-что, а это они могут, – ворчливо согласился старик. – Ладно, – пообещал он, – я передам им твои слова. В конце концов, это в моих же интересах. Не те мои годы, чтобы скитаться по соседям в поисках ночлега. Да и лабораторию жалко. Столько лет я ее обустраивал, не бросать же теперь.

– А что за лаборатория? – полюбопытствовал я. – То и дело о ней слышу.

– Я занимаюсь алхимией, – важно сообщил дедушка Тухта. – Ты небось, как все ваши, думаешь, что мы тут в подметки не годимся угуландским знахарям. По правде сказать, часто так оно и есть. Но я-то учился искусству алхимии у одного из ваших беглых Магистров. Он целых семнадцать лет снимал у нас дальнюю пристройку, пока не решил вернуться в Ехо. И вот что я тебе скажу – он, конечно, показал мне много такого, о чем я не знал прежде, но и у меня нашлось чем удивить этого угуландского гордеца. Иногда мне удается совершать самые настоящие чудеса, которые даже не снились хваленым колдунам из столицы Соединенного Королевства, вроде тебя. Ты заметил у нас во дворе говорящую собаку? Моя работа!

– Дримарондо трудно не заметить, – улыбнулся я. – Кстати, он жаловался, что его здесь плохо кормят. Что ж вы так, а?

– Да, Маркуло скуповат. У него это называется «быть хорошим хозяином». Я сам иногда подкармливаю Дримарондо, но, наверное, не так часто, как следует. Маркуло, чтоб ему пусто было, поднимает шум всякий раз, когда видит, что я беру с обеденного стола еду для собаки. А я очень уж не люблю ссориться.

– Я и сам не люблю ссориться, но такого пса грех голодом морить. Да и вообще всякого.

– Грех, – согласился старик. – А может, ты его себе заберешь? Все будут только рады. Что скажешь?

– У меня уже есть собака. Вон, по двору носится. А зоопарк я пока открывать не собираюсь.

– Ну, тебе самому, может, и не надо. Но ведь у вас, в Ехо, за такого пса небось большие деньги можно выручить?

Грешные Магистры, кажется, мне предложили самую настоящую взятку. Столько лет ждал, и вот наконец свершилось.

– А человек, который заплатит за собаку большие деньги, наверняка не станет экономить на ее пропитании, – рассудительно завершил дедушка Тухта.

Я был посрамлен: никакой взяткой тут и не пахло. Просто этот добряк заботился о благополучии Дримарондо, старался подыскать для него теплое местечко, подальше от жадины Маркуло.

– Возможно, вы не поверите, но у меня вряд ли найдется время для торговли говорящими собаками, – проворчал я.

Признаться, я здорово опасался, что он меня в конце концов уговорит, благо посадить мне на шею очередного домашнего питомца – дело нехитрое. Дримарондо, конечно, славный пес, но меня чрезвычайно пугала перспектива заполучить в сожители столь бойкого говоруна. Я ведь, пожалуй, через неделю такого счастья из дома убегу.

– Что ж, нет так нет, – пожал плечами старик. – Ладно, засиделся я тут с тобой. А чего сидеть-то, все уже вроде и так ясно. Выйду через дверь, теперь нет нужды скрывать, что я к вам ходил.

– Правильно, – кивнул я. – Лучше передай своему семейству: если кто-то знает, куда подевался Урмаго, пусть расскажет. Как только этот пропащий объявится, мы тут же уедем домой, ко всеобщей радости. И заодно постарайся вдолбить в их горячие головы: убить нас гораздо труднее, чем им почему-то кажется. А рассердить довольно просто. Я-то, если честно, еще со вчерашнего вечера сердит.

– Ты сердит? – изумился мой собеседник, поспешно сползая с табурета. – А с виду и не скажешь.

– Когда это станет заметно, будет уже поздно что-то исправлять, – пригрозил я, запирая за ним дверь.

– …Фу-у-у-у! – с облегчением выдохнул я, оставшись в одиночестве. И добавил уже про себя: «Какое же счастье, что я не специализируюсь на дознании! Собачья работа».

Потом я снова уставился в окно и глазам своим не поверил: во дворе не осталось и следа от недавних земляных работ. Праздник труда благополучно завершился, пока я беседовал с дедушкой Тухтой. Во всяком случае, кучи земли вперемешку с камнями были убраны, а на том месте, где увалень Арало рыл яму, теперь красовался большой яркий ковер.

Некоторое время я рассеянно рассматривал крупные лиловые цветы на зеленом фоне ковра, а потом меня осенило: да это же ловушка, специально для дорогих гостей! Примитивная настолько, что место ей не в реальной жизни, а в одном из мультфильмов про Тома и Джерри, нежно любимых шефом столичного Тайного Сыска. Очевидно, предполагалось, что мы увидим во дворе красивый ковер и тут же решим немного на нем попрыгать, даже не сообразив, что на этом самом месте поутру рыли яму.

– Не верю! – сказал я вслух, обращаясь к низенькому беленому потолку, каковой должен был символизировать небо. – Ну не верю, и все тут.

Потолок безмолвствовал. Зато в дальнее окно снова постучали.

На сей раз судьба решила вознаградить меня визитом прекрасной дамы – за хорошее поведение, так, что ли? За окном обнаружилась хорошенькая жена Маркуло, как ее там? – ну да, Мичи. Леди Мичи Кутык, с ума сойти можно.

Она улыбалась мне из-за пыльного стекла, демонстрируя пару дюжин великолепных мелких зубов, и отчаянно строила глазки. Я проникся уважением к ее простому человеческому желанию приблизиться ко мне, любимому, и распахнул окно. В глубине души я надеялся, что прекрасная леди окажется переносчиком какой-нибудь полезной информации.

Ага, размечтался! Мичи тут же взобралась на подоконник и спрыгнула в комнату, не дожидаясь особого приглашения.

– У нас есть всего полчаса, – заговорщическим шепотом сообщила она, награждая меня многообещающим взглядом.

Можно было подумать, что мы уже много лет были любовниками и давно научились использовать всякую возможность в очередной раз обмануть ее бдительного супруга.

– Ты мне сразу понравился, – снисходительно добавила Мичи и начала деловито расстегивать многочисленные крючки своего теплого жилета.

Я опешил. Во-первых, бурный дорожный роман не входил в мои ближайшие планы, во-вторых, меньше всего на свете мне хотелось осложнять и без того непростые взаимоотношения с семейством Кутык, в-третьих, ясное дело, ждал подвоха, а в-четвертых… Честно говоря, госпожа Мичи мне активно не нравилась. Было в ее привлекательной мордашке нечто отталкивающее – я и сам не мог сформулировать, что именно.

Суммировав все вышеперечисленные аргументы и присовокупив к ним тот факт, что поблизости дремлет сэр Шурф Лонли-Локли, чей покой казался мне практически святыней, я решил любой ценой соблюсти невинность. И, за неимением лучших средств самообороны, обрушил на гостью мощный словесный поток:

– Служба скорой сексуальной помощи нуждающимся ландскнехтам? Программа «Адюльтер в каждой семье»? Или просто скука заела, милая барышня?

– Алю… адю… Чего? – испуганно спросила она, продолжая расстегиваться.

– Того! – фыркнул я. – Впрочем, и сам понимаю, что скука заела. Сочувствую. Но ничем помочь не могу.

– Я тебе не нравлюсь, что ли? – разочарованно спросила Мичи. – Ну так бы и сказал, а то мелешь не пойми чего. Ладно, тогда я пойду.

Она не выглядела слишком огорченной. Просто надулась, как ребенок, которому объяснили, что конфету можно будет получить только после обеда.

– А я, между прочим, хотела тебе чего-то рассказать, – с хитрой усмешкой шепнула она. – А теперь не расскажу!

– Надо будет – расскажешь, – пообещал я, с тоской вспоминая о своих могущественных Смертных шарах.

Шарахнуть бы ее одним, и через несколько минут мое удовлетворенное любопытство мирно поползло бы обратно в норку – дремать до следующей оказии. Ох уж этот любитель законности, сэр Шурф Лонли-Локли, связавший меня по рукам и ногам! Утешало меня только одно: после полудня этот парень проснется и устроит допрос всех Кутыков, поголовно, а я могу умыть руки. Но на всякий случай я использовал прием, который обычно оказывается действенным не в реальной жизни, а в бородатых анекдотах.

– Да и не можешь ты знать ничего интересного, – высокомерно сказал я ей. – Откуда?

– Откуда?! – возмутилась Мичи. – Да я все разговоры в доме слушаю! И все замечаю. От меня ничего не укроется!

Кажется, мой примитивный прием подействовал: вот теперь она действительно обиделась.

– Ну и что такого интересного ты могла услышать? – с деланым равнодушием спросил я.

– А вот не скажу! – И она торжествующе уставилась на меня круглыми голубыми глазами, пустыми и недобрыми, как у дешевой пластмассовой куклы.

– Ну вот, я так и думал, – подзадорил ее я.

– Чего ты «так и думал»? Пока ты тут думал, Арало для вас яму вырыл! – выпалила Мичи. И тут же спохватилась: – А где – не скажу!

– О, грешные Магистры! – я закатил глаза к потолку. – Это не новость, деточка, ты уж извини. Я все утро смотрел, как он рыл эту грешную яму.

– Да? – искренне удивилась Мичи. – Вот дурак этот Арало, даже глаза отвести тебе не смог. Я пойду, – сердито добавила она. – Все равно от тебя никакого толку. Тебе же, наверное, вообще женщины не нравятся.

– Не нравятся, – с энтузиазмом подтвердил я. – Ни женщины, ни мужчины, ни дети, ни старики. Мне нравятся только менкалы. У вас тут часом нет парочки молодых менкалов?

К моему искреннему восхищению, Мичи мне поверила. Покосилась на меня с откровенным ужасом и заспешила к окну.

– Только не говори Маркуло, что я к вам заходила, – сказала она, торопливо вскарабкиваясь на подоконник. – А то он подумает дурное!

Вот уж действительно.

Моя несостоявшаяся возлюбленная поспешно исчезла. Я надеялся, что она не станет наносить мне повторный визит с предложением интимных услуг. А еще я надеялся, что она непременно попытается соблазнить сэра Лонли-Локли и судьба будет настолько благосклонна, что позволит мне полюбоваться на сие зрелище, хотя бы в замочную скважину.

Пока, впрочем, мне предстояло развлечение совсем иного рода: пришло время будить моего друга. Вообще-то я не садист, но парень сам просил меня это сделать.

Сэр Шурф проснулся от легчайшего прикосновения к плечу. Уселся на груде одеял, выпрямил спину, поднял подбородок, приосанился. Он выглядел так, словно помещался не в центре убогой самодельной постели, а на императорском троне – живой памятник величию человеческого духа, да и только.

Я вкратце пересказал ему все, что успело произойти, Шурф слушал, важно кивал, переваривая информацию. Но договорить мне не дали. Со двора донесся пронзительный вопль такой силы, что стекла задрожали. Вопль оборвался так же внезапно, как и начался.

Я бросился к окну. Нарядного ковра перед входом в дом больше не было, а в центре двора зияла копия Мировой Бездны в примерном масштабе 1:72. Очевидно, кому-то из Кутыков только что крупно не повезло. Надо понимать, сумасшедшая старуха и увалень Арало не потрудились посвятить в свой злодейский план остальных членов семейства. Ну вот, допрыгались. Судя по давешнему воплю, несчастный был взрослым мужчиной, и теперь я гадал, кого так угораздило?

– Странно, что он больше не орет, – сказал я Шурфу. – На его месте я бы еще долго скандалил.

– Если бы остался жив, – сухо заметил он. И озабоченно добавил: – Вот что меня беспокоит. Идем-ка посмотрим, что там с этим беднягой.

– Это ж какую яму надо было вырыть, чтобы человек насмерть разбился! – изумился я.

Но дело оказалось куда хуже. Увалень Арало совершил настоящий трудовой подвиг, но все же размеры ямы не слишком выходили за рамки моих представлений о возможном. Метра три глубиной, не больше.

Зато дно ямы было густо усеяно кухонными ножами, кинжалами и прочей остро заточенной дрянью всевозможных размеров, от сапожной иглы до кочерги. Общая картина смахивала на спину ощетинившегося гигантского ежа, только вместо кленового листочка на его «иглы» был нанизан зеленый ковер, недавно прикрывавший яму. А вместо сыроежки – человеческое тело. Мертвое, насколько я мог судить. Бедняга был пропорот насквозь не меньше чем дюжиной острых лезвий. Особенно поражали размеры ржавого тесака, торчавшего между его лопаток.

– Это Пурех, – сказал Лонли-Локли. – Не вовремя его понесло во двор.

– Вот бедняга, – вздохнул я. – О ком, о ком, а о нем даже плакать никто не будет, я полагаю.

– Это как раз не имеет значения, – пожал плечами Шурф. – Тот, о ком сокрушаются несколько дюжин родственников и друзей, ничуть не менее мертв, чем тот, чья смерть не выжала ни единой слезы.

– Это правда, – согласился я.

Пурех Кутык, вероятно, был самым малопривлекательным типом из всех, кого я умудрился встретить за годы своей насыщенной неприятными впечатлениями жизни, но его смерть произвела на меня удручающее впечатление – просто потому, что бедняга угодил в дурацкую, нелепую ловушку, заготовленную специально для нас с Шурфом. А я-то, дурак, веселился, размышляя о могучем интеллекте старой злодейки, выносившей сей коварный план.

Кутыки тем временем начали собираться во дворе, привлеченные шумом. Они, надо сказать, не слишком спешили. Как я понимаю, вопли Пуреха регулярно раздавались в этом доме и раньше, но интересными событиями до сего дня не сопровождались.

Первым появился дедушка Тухта, которого я уже начал считать чуть ли не своим приятелем. Он заглянул в яму да так и застыл на месте с открытым ртом.

– Вы ему поспособствовали или он сам? – наконец спросил старик.

Я возмутился и открыл было рот, но не успел ничего сказать: парадная дверь распахнулась, и оттуда вышли Маркуло, его страстная жена и дурно воспитанный наследник. Вот уж кому трагическое происшествие пришлось по душе: прелестное дитя сразу же устремилось к краю ямы и с восторгом уставилось на жертву происшествия.

– Это как же? – беспомощно спросил Маркуло, обводя взглядом всех присутствующих. – Это что же получается, наш Пурех упал в яму? Да как же его сюда занесло?!

Сейчас он совсем не был похож на злодея, даже на опереточного. Просто испуганный, растерянный человек, у которого только что погиб какой-никакой, а все-таки брат.

– Прими мои соболезнования, Маркуло, – сказал Лонли-Локли. – Кстати, яма-то, как я понимаю, была вырыта специально для меня. Вернее, для нас обоих, верно? И это после нашего с тобой утреннего разговора. Нечего сказать, мудрый поступок.

– Да это все бабушка, – простонал Маркуло. – С ней никто, кроме Ули, не может справиться, а Ули после завтрака ни с того ни с сего заперлась у себя в комнате и ревет. А когда она ревет, к ней лучше не соваться. И я подумал – пусть себе бабушка тешится, вы же все равно в эту яму не упадете, какой от нее вред?.. Кто же знал, что Пурех в кои-то веки решит пойти прогуляться? Он и до спальни-то своей редко доползает.

– Доползал, – педантично поправил его старый Тухта. – С Пурехом все кончено. Его теперь даже мои припарки не спасут. Видишь, откуда торчит большой нож?

– Да вижу я, вижу, – вздохнул Маркуло и – я глазам своим не поверил! – вытер навернувшуюся слезу.

Удивительное дело, он был совершенно раздавлен горем. Я-то полагал, что пьянчуга Пурех для Кутыков – своего рода кара Господня за прегрешения всех колен семейства, наказание, которое прочие домочадцы терпят, стиснув зубы. Впрочем, покойникам всегда достается больше любви, чем живым. Наверное, просто потому, что они лежат молча, неподвижно и наконец-то больше никому не мешают.

– Так ты говоришь, твоя сестра заперлась и плачет? А почему?

К моему удивлению, эта подробность заинтересовала Шурфа куда больше, чем очередное нелепое покушение на нас, завершившееся трагедией в семействе Кутыков.

– А кто ее знает, – отмахнулся Маркуло. – Женщины иногда ревут без всякой причины.

– Без причины, говоришь? – Шурф укоризненно покачал головой. – Придумай что-нибудь еще, Маркуло.

– Да не знаю я, не знаю, отчего она ревет! – в сердцах закричал Маркуло. – Сам у нее спроси, если не веришь.

– Кто ревет? – холодно поинтересовалась сама Ули, появляясь на пороге дома. Она действительно выглядела не лучшим образом. Не заплаканной – очевидно, она уже успела привести себя в порядок, – но подавленной. Она держалась недружелюбно и высокомерно, как это часто бывает с гордыми людьми, когда им паршиво.

– Да ты, кто же еще, – буркнул Маркуло. – Тут вон столичный гость интересуется.

– А с чего он решил, будто я реву? – надменно осведомилась она. – И что тут у вас стряслось?

– Пурех упал в яму и умер, – лаконично объяснил ей старый Тухта.

– Потрясающе, – Ули брезгливо передернула плечами. – Дела в этом доме идут все лучше и лучше, нечего сказать. А откуда взялась яма? И почему он умер от такого пустяка?.. Ага, теперь понимаю, – кивнула она, заглянув в яму. – И чья же это работа?

Она обвела всех присутствующих, в том числе и нас, грозным вопрошающим взором. Ни дать ни взять, учительница начальных классов, обнаружившая на классной доске матерное слово.

– Чья, чья. А как ты думаешь? Кто, кроме твоей любимой бабушки, мог такое учудить? – ворчливо спросил Маркуло.

– Да кто угодно, хоть ты сам, – пожала плечами Ули. – К тому же я не верю, что бабушка сама вырыла эту яму. Не те ее годы.

– Яму рыл ваш кузен Арало, – любезно сообщил я. – Впрочем, старуха действительно была с ним. Я за ними долго наблюдал из окна. Только под конец отвлекся и пропустил момент, когда там появились ножи, поэтому не знаю, кто именно их принес.

– Понятно, – кивнула она. – Что ж, спасибо, что просветил, гость.

– А ты не знаешь, куда Тыындук запропастился? – озабоченно спросил сестру Маркуло. – Я думал, он на крик прибежит, а его все нет. Ты его куда-то посылала?

– Я просто попросила его навести порядок в башне. Ты же его знаешь, он, пока работу не закончит, на другие дела отвлекаться не станет. Впрочем, он уже заканчивает.

– В башне?! – взвился Маркуло. – Ты спятила, сестричка! Там же… – и он осекся, опасливо поглядывая на нас.

– Это вы все спятили, – возразила Ули. – Носитесь со своей башней. Нет там ничего, кроме парочки несчастных привидений наших далеких предков, да и те появляются раз в год по обещанию. Мало ли что бабушка выдумывает. Я ее люблю, но не следует забывать, что с головой у бедняжки в последнее время совсем худо.

– А как же?.. – начал было Маркуло. Потом умолк – то ли не мог сформулировать свою мысль, то ли просто побоялся сболтнуть лишнее в присутствии посторонних.

– А зачем тебе Тыындук понадобился? – безмятежно спросила Ули.

– Ну как же, надо ведь, чтобы кто-нибудь занялся похоронами.

Маркуло поглядел на яму, в которой лежало мертвое тело его неудачливого братца, и снова сник.

– А вы все на что? Зови Арало, пусть этот умник роет еще одну яму. Только теперь не во дворе, а на семейном кладбище – на что он еще годится, безголовый?

– Думаю, нам с тобой пора поговорить, леди, – твердо сказал ей Лонли-Локли.

До сих пор он пребывал в задумчивости, но теперь, очевидно, определился с планом ближайших действий.

– Можем пройти в твою комнату или куда сочтешь нужным, – предложил он. – Лишь бы там не было лишних ушей.

– А тебе не кажется, что сейчас мне не до разговоров? – взвилась Ули. – У меня, между прочим, только что брат погиб.

– Ну, насколько я успел заметить, рыдать над его телом ты все равно не собираешься, в противном случае уже давно начала бы, – парировал Шурф. – А раз так, не будем терять время.

– И припекло же тебе! – Ули неодобрительно покачала головой. – Где ты с утра-то был?.. Ладно, если хочешь, можно и поговорить. Только к себе в комнату я никого не пускаю, даже родню. Если хочешь, мы можем пойти в комнату на втором этаже. Когда-то она была устроена специально для уединенных бесед.

– Как скажешь, мне все равно, – согласился мой друг. – Макс, если у тебя нет других планов, я бы попросил тебя присоединиться к нашей беседе, – церемонно сказал он мне.

Мне оставалось только возвести глаза к небу. Хотел бы я знать, какие, по его мнению, у меня могли быть «другие планы»?! И вообще, если бы мое мнение действительно принималось во внимание, наш амобилер уже был бы на полпути к Ехо.

Мы вошли в дом. До сих пор нам довелось побывать только в большом зале на первом этаже, где проводились гастрономические оргии, но теперь выяснилось, что возле самого входа начинается узкая деревянная лестница, ведущая наверх. Скользкие ступеньки, истертые тяжелой поступью многих поколений Кутыков, приветливо поскрипывали под ногами. Если бы хозяева дома обладали хотя бы четвертью ее дружелюбия, с ними вполне можно было бы иметь дело.

Второй этаж разительно отличался от первого – словно это были два разных дома или даже два разных измерения. Внизу царила средневековая простота интерьера и витали ароматы деревенской кухни. А здесь обстановка показалась мне если не изысканной, то уж по крайней мере элегантной. Широкий коридор был устлан светлыми ковровыми дорожками, каменные стены задрапированы бледно-желтой тканью, на подоконниках стояли простые глиняные кувшины с букетами, составленными из лесных цветов и сухих веток причудливой формы. Откуда-то доносился слабый запах уандукских благовоний.

Лонли-Локли тоже вовсю глазел по сторонам.

– Здесь и внизу явно хозяйничают разные люди, – одобрительно заметил он.

– Да, – согласилась Ули. – Внизу у нас общая комната, кухня и покои Маркуло. А на этом этаже расположены мои комнаты.

– У вас есть вкус, – одобрительно сказал я.

– Да, я знаю, – равнодушно кивнула Ули. – Но все равно спасибо на добром слове, гость, – неохотно добавила она после короткой паузы.

– Ты одна занимаешь весь этаж? – уточнил Лонли-Локли.

– Можно сказать, что сейчас это так. Здесь еще расположены комнаты моего брата Урмаго. Вы уже знаете, что он пропал. Маркуло мне говорил, что вы намерены его разыскать.

– Именно об этом я собираюсь с тобой побеседовать, – согласился Шурф. – Мне показалось, что ты, леди Ули, самый разумный человек в этом доме. От кого еще и ждать помощи, если не от тебя?

– Я догадываюсь, что ты хотел поговорить со мной именно об Урмаго – о чем же еще? – вздохнула Ули. – Но не будет толку от этого разговора. Впрочем, если хочешь – почему бы и не поговорить?

Мне показалось, что симпатичная ведьмочка готова расплакаться, но она умела держать себя в руках, поэтому дело ограничилось несколькими горчайшими вздохами.

Миновав несколько запертых дверей, мы вошли в просторную комнату, аккуратно прибранную, но почти пустую. Было заметно, что ею долго никто не пользовался. Для того чтобы сделать подобный вывод, не требуются толстые слои пыли на окнах и хлопья паутины в углах. Просто я давно заметил, что в помещениях, которые становятся не нужны своим хозяевам, всегда царит совершенно особая атмосфера печали, покоя и неприкаянности. Такое ни с чем не перепутаешь.

– Садитесь, – предложила Ули, указывая на громоздкие деревянные стулья, покрытые когда-то густым, но уже давно истертым серебристым мехом.

Мы с Шурфом послушно заняли указанные нам места. Ули уселась напротив и внимательно разглядывала нас огромными черными глазищами. Сейчас она казалась мне настоящей красавицей. Я вспомнил рассказ Шурфа о том, как неуловимо меняется впечатление от внешности драххов с неуравновешенным характером, и понял, что у нашей собеседницы наступил период лирического настроения. По крайней мере, она больше не походила на даму пик из сувенирной карточной колоды, как вчера вечером, когда мы увиделись впервые.

– Я думаю, что от нашего разговора проку не будет, – неохотно произнесла она, уставившись в пол. – Я не знаю, куда подевался мой брат. И очень об этом сожалею. Насколько я поняла со слов Маркуло, наш хитрый отец составил свое завещание таким образом, что на самом деле дом и имущество должны достаться не столько тебе, сколько Урмаго. Что ж, меня бы это совершенно устроило. Он всегда был моим любимым братом, несмотря на то, что у нас обоих довольно неуживчивый характер. Впрочем, в нашей семье он у всех неуживчивый.

– Да, я заметил, – сухо сказал Шурф.

– Если бы я могла помочь вам разыскать Урмаго, я бы это сделала, – решительно заключила Ули. – Скажу больше, любой из членов нашей семьи вам бы охотно помог. Как бы там ни было, а лучше уж пусть хозяином дома будет Урмаго, чем ты, – она укоризненно посмотрела на Лонли-Локли и добавила: – А ведь ты мог бы оставить все как есть! Насколько мне удалось разузнать, ты весьма богат, да и живешь далеко от этих мест. И не говори мне, что ты решил выполнить волю нашего мертвого отца только потому, что боишься его призрака. Такие, как ты, не боятся мертвых. Впрочем, я думаю, ты вообще ничего не боишься.

– Благодарю за лестный отзыв, – галантный Шурф даже отвесил ей неглубокий поклон. – Но воля вашего покойного отца должна быть исполнена, так что это обсуждению не подлежит.

– Но… – она умолкла, махнула рукой, как бы признавая, что дальнейшая дискуссия бесполезна, поднялась со стула, пересекла комнату, остановилась у окна и тихо спросила, не оборачиваясь к нам: – Что теперь с нами будет? Ты выставишь нас на улицу?

– Поначалу у меня не было таких планов, – сказал Лонли-Локли. – Даже в голову не приходило, что придется кого-то куда-то гнать. Но после всего, что случилось в этом доме с момента нашего приезда, я склонен переменить мнение. Тебе не кажется, что нас слишком уж часто пытались убить? Хвала Магистрам, палачи из вас никудышные, но ваши намерения были вполне очевидны. Впрочем, я еще ничего не решил. Скажу одно, если бы сейчас объявился твой брат Урмаго, это решило бы все проблемы.

– Но он… – голос Ули дрогнул, и она замолчала.

– Кажется, ты совершенно уверена, что твой брат не найдется – по крайней мере, в ближайшее время, – заметил Шурф. – Хотел бы я знать, откуда такая уверенность?

Мне стало смертельно скучно. Детский сад какой-то – тоже мне выездная сессия Тайного Сыска столицы Соединенного Королевства! Даже мне было совершенно ясно, что если уж кто-то в семейке Кутыков, глаза бы мои на них не глядели, знает, куда подевался Урмаго, то именно Ули.

Мне даже не требовалось прислушиваться к подсказкам чуткого сердца – у барышни все на лице было написано, да такими крупными буквами, хоть в суд присяжных ее тащи, не утруждая себя поиском других доказательств. Наше время тратилось столь бездарно, что у меня сердце кровью обливалось.

Я решил прибегнуть к Безмолвной речи и душевно пообщаться со своим другом, гением, как выяснилось, психологического детектива, сэром Лонли-Локли.

«Шурф, она все знает, можешь мне поверить»

Он даже бровью не повел.

«Ну да, разумеется, она знает. Странно, что ты не понял это раньше».

Я начал закипать.

«Шурф, один мой Смертный шар, и она все нам расскажет, ко всеобщему удовольствию. Какого черта?!..»

«Потерпи еще немного, Макс, – невозмутимо попросил этот начинающий святой, настоящий отличник дзэн-буддистской подготовки. – Мне интересно, как она будет выкручиваться».

«Да никак она не будет выкручиваться! – Если бы Безмолвная речь позволяла переходить на крик, я бы уже орал. – Намелет еще гору чуши, и ладно! Или вообще ничего больше не скажет. А ее родственнички тем временем сдуру перебьют друг друга, пытаясь соорудить для нас еще пару ловушек. Этот доморощенный «властелин зла» Маркуло переберет на поминках и угодит в собственный капкан, а бабушка выльет на себя очередной котел яду. Ты бы хоть старушку пожалел».

«Мы это немного позже обсудим, ладно? – попросил он. – Не суетись, Макс, дай мне спокойно поговорить с этой милой дамой. Не волнуйся, я не хуже тебя понимаю, что она говорит неправду. Очень забавно наблюдать за столь неопытным лжецом, правда?»

После наших переговоров мне пришлось приступить к дыхательным упражнениям – единственный известный мне способ не выпрыгнуть в окно с душераздирающим воплем: «Да пошли вы все!»

Ули косилась на нас недобрым, тяжелым взглядом. Наверняка заметила, что мы ведем Безмолвную беседу, и сердилась, что не может подслушать. Впрочем, кто их знает, этих лесных колдунов? Возможно, она все отлично услышала и хмурилась именно потому, что поняла: мы ее раскусили.

– Я не вызываю у вас обоих особого доверия, да? Но если бы я могла помочь вам найти Урмаго… Можете поверить, я бы не стала дожидаться приглашения, – наконец сказала она, нервно перебирая тонкими пальцами бахрому на оконной занавеске. – И не только потому, что это единственный способ избавиться от твоих притязаний на наш дом, господин Лонли-Локли. Урмаго всегда был моим любимым братом и моим единственным другом, хочешь – верь, хочешь – нет. Но он не найдется, можешь не стараться. Только время потеряешь.

Глаза у нее уже были на мокром месте, но плотину пока не прорвало.

– Ты могла бы помочь и своему брату, и всем остальным, если бы просто рассказала мне все, что знаешь, – Шурф держался как педагог с большим стажем работы в колонии для малолетних преступников, говорил с Ули твердо, но спокойно и терпеливо. – Среди мертвых его нет. А это значит, что ничего непоправимого не случилось.

– Ничего непоправимого! – кривляясь, как невоспитанная девчонка, передразнила она. – Да что ты в этом понимаешь?!

Под конец Ули все-таки сорвалась на крик, закрыла лицо руками, выбежала из комнаты. Из коридора донеслись торопливые шаги и приглушенные всхлипывания. Все завершилось мощным хлопком какой-то дальней двери.

– Даже так! – Шурф восхищенно покачал головой.

Он был похож на заправского гурмана, которому только что довелось попробовать какой-нибудь раритетный коньяк сорокалетней выдержки.

– Ну и зачем тебе понадобилась вся эта комедия? – укоризненно спросил я. – Почему ты не даешь мне выпустить пару-тройку Смертных шаров и устроить нормальный человеческий допрос, если уж тебе так приспичило разыскать бесценную пропажу по имени Урмаго? Мы попусту теряем время и треплем нервы этим достойным людям. И к слову сказать, провоцируем их на дурацкие покушения, смертельно опасные для их собственного здоровья, как недавно выяснилось. Зачем все это? Я все стараюсь понять, кто из нас спятил: я или ты? И впервые в жизни мне кажется, что у тебя больше шансов победить при голосовании, ты уж не обижайся, дружище.

– Что ж, если тебе действительно необходимо знать причины моего поведения, я к твоим услугам, – Лонли-Локли отвесил мне шутовской поклон, вполне в духе сэра Мелифаро. – Я, видишь ли, не уверен, что мои мотивации непременно покажутся тебе приемлемыми, поэтому и не спешил открывать карты. Но если уж ты требуешь объяснений, постарайся внимательно меня выслушать и хорошенько обдумать все, что я скажу. Возразить всегда успеешь.

Его многообещающее вступление было прервано чудовищным грохотом. Пол под нашими ногами заходил ходуном. Дверь, ведущая в коридор, захлопнулась с таким пафосным грохотом, словно она была крышкой гроба. Зато окно, напротив, распахнулось, и в комнату влетела стая упитанных летучих мышей. Представители инфернальной фауны огласили помещение дружным воем, немного похожим на волчий, и принялись исполнять под потолком фигуры высшего пилотажа. «Бочки», надо сказать, удавались им особенно.

Я охнул, вскочил со стула, на всякий случай прикрыл лицо правой рукой и поспешно защелкал пальцами левой, выпуская Смертные шары. Впрочем, я быстро понял, что малосимпатичные зверьки были обыкновенным наваждением – мои залпы не причиняли им никакого вреда. Маленькие шаровые молнии беспрепятственно катились к противоположной стене, где им была предоставлена дивная возможность вспыхнуть мягким изумрудно-зеленым светом и угаснуть навсегда. Летучие мыши по-прежнему кружили под потолком, убедительно имитируя выступление сводного хора вервольфов. Но я по инерции метнул еще чуть ли не полдюжины шаров, прежде чем смог успокоиться и занять свое место.

Сэр Лонли-Локли изволил укоризненно покачать головой.

– Забавно – неужели ты сразу не понял, что они не настоящие? Это же заметно с первого взгляда, – Шурф даже не поленился усмехнуться краешком своего неулыбчивого рта. – Таких существ просто нет в природе. Не волнуйся, Макс. Маленькая леди Ули в гневе. И ничего лучшего не смогла придумать, бедняжка. Но для девчонки, выросшей в лесу графства Хотта, она на удивление способная колдунья.

– Пошли отсюда, – мрачно предложил я. – Поговорим в другом месте.

– А вот этого делать не стоит ни в коем случае, – строго сказал мой друг. – Не забывай, грозная госпожа Ули очень дорожит своим домом и не станет наносить ему вред. Пока мы сидим в этой комнате, потолок не обрушится на наши головы. А вот если мы вернемся в отведенное нам жилье… Пристройкой, знаешь ли, можно легко пожертвовать.

– Ну да, ради такого святого дела, как похороны незваных гостей, – кивнул я. – Ладно, останемся здесь. Тогда расскажи мне сказку. Ты обещал.

– Если «сказкой» ты любезно называешь беседу о наших делах, тогда расскажу. Но сначала, если тебе не очень трудно, угости меня замечательным напитком, который ты неоднократно добывал из Щели между Мирами на протяжении нашего путешествия, – попросил он.

– Чаю хочешь? – улыбнулся я, пряча руку под стол. – Хорошее дело. Правда обстановка не слишком располагает.

– Тебе очень мешают эти твари? – сочувственно спросил Шурф, с удовольствием пробуя крепчайший эрл-грей из спешно добытой мною полулитровой кружки.

– А ты как думаешь? Мельтешат тут. Да еще и вой стоит!

Мой друг поднял руки над головой и совершил плавное круговое движение. Шум стих, летучие мыши исчезли – словно и не было ничего.

– Они бы исчезли и без моей помощи, если бы ты не концентрировал на них свое внимание, – снисходительно объяснил он. – Но поскольку тебе никак не удавалось отвлечься, мне пришлось применить этот нехитрый магический прием. Хотя, как ты уже заметил, с тех пор как мы переступили порог этого дома, я стараюсь обходиться без магии.

– Это как раз дело хозяйское. Хуже другое – ты стараешься, чтобы и я без нее обходился, – проворчал я. – И перед появлением наших маленьких крылатых друзей из преисподней ты как раз великодушно согласился объяснить мне истинные причины своего экстравагантного поведения.

– Иногда мне жаль, что ты не пишешь книги, – внезапно перебил меня Шурф. – Порой ты начинаешь изъясняться столь необычными фразами, что я испытываю желание перенести их на бумагу, дабы ознакомить с ними других ценителей изящной словесности.

– Хочешь – записывай, кто ж тебе не дает, – я пожал плечами. – Давай отложим беседу о моих талантах на потом, ладно? Лучше рассказывай, пока еще что-нибудь не стряслось. Объясни, почему ты не позволяешь мне быстренько околдовать семейство Кутыков и покончить с этим дурацким делом? И я от тебя отстану. Буду сидеть в углу, молчать в тряпочку и героически отбиваться от наваждений, ядовитых растений и падающих на голову камней. С какой стати ты вдруг решил обходиться без магии? Только имей в виду, если ты собираешься сказать, будто ворожба в доме Кутыков угрожает благополучию этого Мира, я не поверю. Скажи спасибо сэру Джуффину Халли. Он так лихо разыграл меня во время беспорядков с мемуарами Йонги Мелихаиса, что словосочетание «Мир рухнет» не вызывает у меня ничего, кроме некоторой неловкости.

– Да нет, Макс, не говори ерунду, – отмахнулся Лонли-Локли. – На таком расстоянии от Угуланда можно колдовать сколько угодно – если получится, конечно. Не сомневаюсь, что у нас с тобой получится, причем не только здесь, а даже в Арварохе, так что это тоже не проблема. Просто я решил воспользоваться этим пустяковым, в сущности, случаем, чтобы понять, чего мы с тобой на самом деле стоим.

– Как это? – ошеломленно спросил я. – Каким образом ты собираешься это выяснить, скажи на милость?

– Для начала я намерен выяснить, сумеем ли мы с тобой, два таких могущественных человека, распутать это простенькое дело, не прибегая к ворожбе? Знаешь, будет весьма прискорбно, если обнаружится, что без моих перчаток и твоих Смертных шаров мы не в силах справиться даже с этими простодушными лесными колдунами из графства Хотта.

– Но на кой тебе понадобились такие эксперименты? Просто из любопытства?

– Не только, – он немного помолчал и будничным тоном добавил: – Не хотелось бы тебя пугать, но могущество, вроде нашего, не драгоценный камень, который можно спрятать в тайнике и быть уверенным, что это достояние останется при тебе до конца жизни. Иногда магическая сила покидает своего обладателя – без каких бы то ни было видимых причин. А потом возвращается. Или не возвращается – так тоже бывает. – Он внимательно посмотрел на меня и одобрительно заметил: – Вижу, мои слова не произвели на тебя особого впечатления. Или ты просто мне не веришь?

– Если бы ты сказал мне это пару лет назад, я бы постарался тебе не поверить. А если бы все-таки поверил, непременно грохнулся бы в обморок, – усмехнулся я. – Ну или хоть в штаны навалял бы, на худой конец – просто чтобы отвлечься. А сейчас… Даже не знаю почему, но мне действительно все равно. Вода дала, вода взяла, как любят говорить представители одного мудрого маленького северного народца на моей, по счастию, далекой родине. Ладно, и что с того? Ты решил провести генеральную репетицию, на всякий случай?

– Да, – согласился Шурф. – Заодно веду подсчет ситуаций, в которых мы могли бы погибнуть, если бы не владели магией. Пока, можно сказать, все идет неплохо, вот только давешний камень над входом не слишком мне нравится. Такая примитивная ловушка, но она вполне могла оказаться фатальной. Это, конечно, был непростительный промах.

– Ну, Кутыки небось не просто каменюку приготовили, но и глаза тебе отвели, – предположил я. – Но почему ты вдруг решил провести эту самую репетицию? Дурные предчувствия? Тебе кажется, что сила может скоро покинуть тебя? Думаешь, пора подготовиться?

– Да нет, что ты, – отмахнулся он. – Никаких предчувствий нет и быть не может. Такие вещи всегда случаются внезапно. Просто я уже очень давно хотел проверить себя в подобной ситуации, да все не было случая. Я ведь был занят исключительно служебными делами и не мог позволить себе неоправданный риск. Как-то, задолго до того, как ты появился в Ехо, сэр Джуффин рассказал мне о том, как он сам утратил могущество, и его рассказ произвел на меня весьма сильное впечатление. Полагаю, именно на такой эффект он и рассчитывал. Ты же знаешь, шеф никогда ничего не делает без далеко идущих целей.

– Да уж, он у нас великий стратег, – невольно улыбнулся я. – Вот уж чего не могу представить, так это Джуффина, утратившего могущество. А когда с ним это случилось? В молодости?

– Нет, гораздо позже. Сила ушла от сэра Джуффина в ту пору, когда он уже зарекомендовал себя в качестве Кеттарийского Охотника, и могущественных врагов у него было столько, что любой здравомыслящий человек на его месте постарался бы умереть добровольно – просто чтобы не растягивать удовольствие. В его распоряжении оставались только изворотливый ум и непреклонное намерение выжить.

– Не так уж мало, – нерешительно сказал я.

– И не так уж много. Не забывай, что сотни людей, весьма искушенных в магии, считали своим долгом избавиться от Кеттарийского Охотника, а тут такой случай.

– И как он выкрутился?

– Ему пришлось удрать из Соединенного Королевства. Джуффин переменил внешность – заметь, ему пришлось довольствоваться самыми примитивными ухищрениями, поскольку обращаться за помощью к специалистам было равносильно самоубийству – ловко прикинулся ограбленным иррашийским купцом, благо отлично говорил на их наречии, нашел своих, с позволения сказать, «земляков», разжалобил их какой-то печальной историей, присоединился к каравану и в конце концов оказался в Ирраши. Там он провел несколько лет. Поначалу стал простым уличным торговцем, продавал вэр тамошним мастеровым…

– А что это за дрянь такая – вэр?

– Не сказал бы, что дрянь, – серьезно, словно речь шла о принципиально важных вещах, возразил Шурф. – Вэр – это сорт иррашийского пива. В отличие от камры, пиво у них отличное, по крайней мере, на мой вкус. Сэр Джуффин рассказал мне, что за пару лет ему удалось сколотить небольшой капитал и открыть свое дело. Он держал трактир, где посетителям подавали все тот же вэр и небольшой выбор холодных закусок. За прилавком стоял сам Джуффин: он не мог позволить себе роскошь платить наемному работнику.

Я неудержимо расхохотался, представив, как изумительно смотрелся сэр Джуффин Халли, сосредоточенно наполняющий кружки за прилавком пивной.

– Да, сейчас это действительно кажется забавным, – согласился Шурф.

– Даже не верится, – я озадаченно покачал головой. – А он тебя не разыграл часом?

– Поначалу я и сам так думал. Эта история показалась мне настолько неправдоподобной, что я дал себе труд проверить некоторые факты, – признался Лонли-Локли. – Оказалось, сэр Джуффин рассказал мне чистую правду. Он прожил в Ирраши около семи лет. А потом пришло утро, которое сам он назвал самым восхитительным утром в своей жизни: сила вернулась, словно прошедшие годы были обыкновенным пустым сном. Разумеется, сэр Джуффин тут же избавился от своего бизнеса и вернулся в Ехо.

– Странная история, – вздохнул я. – Почему он мне ее никогда не рассказывал?

– Случая подходящего не было, полагаю, – пожал плечами Шурф. – И знаешь, что мне показалось самым удивительным? Сэр Джуффин сказал, что теперь считает годы, проведенные в Ирраши, не только тяжелым испытанием, но и самым полезным опытом в своей жизни. Он утверждал, что именно тогда и узнал себе цену. И еще он сказал, что никогда не чувствовал себя столь свободным, как в те дни, когда понял, что может жить, даже утратив единственный смысл своего существования. Просто жить, несмотря ни на что, без надежды, без цели, без обещания награды в конце испытаний. Он ведь не знал тогда, что его сила вернется. Думал, его настигло какое-нибудь древнее проклятие, лекарства от которого не существует. Предполагал, что вслед за могуществом уйдет и жизненная сила, а потому приготовился к скорой смерти. И только гораздо позже, вернувшись в Ехо и получив доступ к тайной библиотеке Ордена Семилистника, сэр Джуффин выяснил, что утрата могущества – на время или навсегда, как повезет – явление весьма распространенное среди практикующих Истинную магию. «Бич Магов» – вот как называется этот недуг в древних рукописях Хонхоны. Говоря начистоту, от его откровений я испытал настоящий ужас – впервые с тех пор, как Безумный Рыбник вырвался из рук мертвых Магистров Ордена Ледяной Руки. Разумеется, сейчас мирные времена, и вряд ли моей жизни будет угрожать опасность, если я вдруг стану беспомощным, как новорожденный. Но есть вещи, которые хуже смерти.

– Что может быть хуже смерти? – тихо спросил я.

– Когда умрем – разберемся, – неожиданно подмигнул мне Шурф. – И хватит об этом. Хвала Магистрам, у нас есть другие заботы, – решительно заключил он.

– Подожди, – попросил я. – Выходит, из-за истории нашего шефа, которая так тебя впечатлила, мы сидим тут, как два идиота, и стараемся вразумить семейство Кутыков при помощи задушевных бесед? Не понимаю, в чем, собственно, состоит вызов? Хлопот много, это правда, но…

– Как я уже сказал тебе в самом начале, я решил воспользоваться случаем и испытать, на что мы с тобой годимся.

Этот упрямец казался мне слегка смущенным, но менять свое решение он явно не собирался.

– Я с самого начала попросил тебя потерпеть всего пару дней, – добавил он. – Если, скажем, завтра вечером я окончательно пойму, что обычными методами мы ничего не добьемся, я сам попрошу тебя пустить в ход свои Смертные шары.

– Поскольку сделаешь вывод, что грош нам цена? – сочувственно спросил я. – И как мы с тобой после этого жить на свете будем? Ну ты даешь, сэр Шурф. Такой вроде бы взрослый, серьезный дядька… Ладно! К твоему сведению, я тоже азартный человек. Со мной в свое время никто в карты играть не садился, поскольку я славился привычкой крушить мебель в случае плохой сдачи.

– Это ты к чему? – спросил он.

– А к тому, что я с удовольствием поиграю по твоим правилам, – объявил я. – Никаких проблем, дружище. Мы их с дерьмом сожрем, без всяких там Смертных шаров и прочей мистической дребедени.

Как бы в подтверждение моих слов пол в комнате снова заходил ходуном. В окно ворвался порыв ураганного ветра, а в коридоре раздалось зловещее хихиканье, больше похожее на крик кикиморы.

– Ну, и что дальше? – строго спросил я у окружающей обстановки.

Это, как ни странно, подействовало. Пол снова стал казаться вполне надежным, хихиканье прекратилось, ветер утих.

Я заговорщически подмигнул Лонли-Локли, в глубине души удивляясь внезапной перемене собственного настроения. Сейчас я был готов перевернуть мир. Скажу больше, я был готов голыми руками удавить каждого, кто откажется предоставить в мое распоряжение точку опоры, необходимую для выполнения этой операции.

– Значит, так, – решил я. – Ты, сэр Шурф, как хочешь, а я собираюсь для начала хорошенько обшарить весь дом. Составишь мне компанию?

– Неужели ты полагаешь, будто пропавший Урмаго просто заперт в одной из комнат? – недоверчиво спросил Шурф. – По-моему, это было бы слишком.

– Разумеется, я не думаю, что он сидит в одной из комнат, – улыбнулся я. – Просто хочу как следует сориентироваться на местности. И потом, когда побываешь в чьей-то комнате, начинаешь лучше понимать ее владельца. О многочисленных мелких секретах, которые копошатся в каждой спальне, я уже не говорю. Какая-нибудь записка… Впрочем, нет, вряд ли кто-нибудь из Кутыков вообще умеет писать. Но все равно, кто знает, что попадется нам на глаза?

– Пожалуй, ты прав, – согласился Лонли-Локли. – Но я еще планировал побеседовать с каждым из Кутыков. Возможно, кто-нибудь из них окажется разговорчивее, чем леди Ули. Некоторым людям чужая смерть развязывает языки. Остается решить, что следует сделать раньше.

– Разумеется, обшарить комнаты, пока их обитатели хоронят своих мертвых. Впрочем, можно сэкономить время. Ты общаешься с Кутыками, я обыскиваю дом. Вечером встречаемся и делимся информацией. По-моему, отличный сценарий.

– Не уверен, что это удачная идея. Нам лучше держаться вместе. Не так уж безобидны хозяева этого дома. К тому же их много. Я-то с ними и без магии справлюсь, а вот ты…

– Боишься оставить меня без присмотра? – улыбнулся я. – Я уже взрослый, дружище. Обещаю тебе, что не буду вздрагивать при виде летучих мышей, лягушек, пауков и прочих чудес нашей доброй феи Ули. И родственников твоих драгоценных обижать не буду, честное слово. Но если кто-то из них захочет откусить мне голову, я сумею за себя постоять, ты же знаешь.

– Знаю, но… – он замялся. Подбирал тактичные формулировки, надо полагать.

– Никаких «но», дружище, – решительно сказал я. И ехидно добавил: – А то вечером завтрашнего дня я буду вынужден признать, что способен только на один-единственный бессмертный подвиг: стоять по стойке «смирно», спрятавшись за твоей надежной спиной.

Сейчас меня было легче убить, чем убедить, что обыскивать дом – занятие бесполезное. Но это был не внезапный приступ ослиного упрямства. Просто у меня уже был готов план, как мне тогда казалось, просто замечательный.

Если уж Шурфа перемкнуло на дурацкой идее «проверить, чего мы стоим», и мне не светило удовольствие оглушить своими Смертными шарами всех Кутыков поголовно, я решил, что никто не мешает мне устроить небольшой перекрестный допрос мебели, посуды и прочих неодушевленных предметов. Вполне могло статься, что судьба злополучного Урмаго решилась в одной из комнат дома.

А если нет – что ж, ничего страшного. Я был совершенно уверен, что обитатели дома не раз обсуждали между собой его исчезновение. И уж друг другу они наверняка говорили куда больше, чем расскажут нам. Если вещи в их комнатах согласятся открыть мне семейные тайны Кутыков, считай, дело сделано.

Я не сомневался, что сумею правильно распорядиться полученным знанием. Собирался выдать его за очередное интуитивное озарение или сфабриковать цепочку сложных умозаключений, с помощью которых якобы пришел к определенным выводам. Я здорово надеялся, что Шурф меня не раскусит. В последнее время я все-таки научился врать. Даже Джуффина пару раз обвел вокруг пальца, а это дорогого стоит. Все прочие мои подвиги попросту меркнут по сравнению с этим достижением.

– Ладно, – неохотно сказал Шурф. – Поступай как считаешь нужным. Только побереги свою голову, сэр Макс. И головы моих свойственников, если это не будет противоречить моей первой просьбе.

– Все будет хорошо, – твердо пообещал я.

Двинулся к выходу и тут же наткнулся на первое препятствие. Дверь, ведущая в коридор, оказалась запертой. Я не сомневался, что об этом позаботилась рассерженная ведьмочка Ули. Что ж, оставалось надеяться, что прочие проблемы будут не сложнее этой.

– Можно применить магию или следует вышибать дверь ногой? – ехидно осведомился я. – Я готов играть по твоим правилам, сэр Шурф, но не хочется без особой надобности крушить чужую собственность.

Это чудо природы всерьез призадумалось. Я с любопытством ждал его решения.

– Думаю, в данном случае ты вполне можешь воспользоваться соответствующими магическими приемами, – наконец сказал он. – Не сомневаюсь, что в случае крайней нужды ты вполне способен взломать эту, да и любую другую дверь в доме, своими силами. Пожалуй, нам не следует быть столь щепетильными в мелочах.

– И на том спасибо, – улыбнулся я.

И с удовольствием применил на практике совсем недавно приобретенное полезное умение. Пару дюжин дней назад я как раз взял несколько уроков у Нумминориха – наш нюхач с детства был крупным специалистом по взлому дверных замков. Его мама научила.

Оказавшись в коридоре, я немного растерялся. Что ни говори, а дом Кутыков был велик. Когда точно не знаешь, что именно собираешься найти, надо хотя бы решить, откуда начинать поиски. Да уж, пожалуй, задачка не совсем для моей головы.

Впрочем, кое-что я все-таки соображал. По крайней мере, у меня хватило ума вспомнить: Ули говорила, что на этом этаже расположены не только ее покои, но и комнаты пропавшего Урмаго. Логика подсказывала, что начинать расследование нужно именно с них. И я решительно распахнул первую же дверь.

Часа через два я понял, что, если так пойдет дальше, я просто рехнусь от переутомления, причем практически без пользы для дела.

О чем только не поведали мне многочисленные предметы обстановки в комнатах второго этажа! Теперь у меня была куча совершенно бесполезных сведений о характере и привычках красотки Ули и ее брата Урмаго. Что ж, по крайней мере, переворошив воспоминания вещей, я выяснил, как выглядела наша пропажа.

Младший сын беспокойного призрака оказался самым симпатичным представителем семейства Кутыков. Высокий и не то чтобы толстый, а просто очень большой, круглолицый улыбчивый парень с копной густых темно-каштановых волос. В целом Урмаго был похож на добродушного лохматого сенбернара, он даже изъяснялся громко и отрывисто, как лает большая собака. Прямолинейный, немного вспыльчивый, но вполне добродушный. И то же время совсем не дурак – это тоже сразу бросалось в глаза.

Одним словом, просто отличный парень. Луч света в темном царстве этих психованных драххов. Ум, честь и совесть семейства Кутыков. Будь моя воля, я бы ему не то что дом, но и все земли графства Хотта пожаловал. Славное вышло бы царствование, вполне в духе рыцарских романов о короле Артуре.

Даже во время шумных, но непродолжительных ссор со своей непокладистой сестренкой Урмаго оставался таким же симпатягой: его улыбчивая физиономия приобретала по-детски обиженное выражение, а светло-коричневые глаза становились большими и круглыми, как у буривуха. Ссорились они, надо сказать, из-за сущих пустяков, а потом с удовольствием мирились – по несколько раз на день.

Что касается леди Ули, теперь она казалась мне славной, но неуравновешенной, взбалмошной и капризной девицей, подверженной резким перепадам настроения – как, впрочем, многие талантливые люди. А Ули Кутык была, на мой взгляд, просто гениальной колдуньей. Ее успехи наглядно доказывали, что на угуландской Очевидной магии свет клином не сошелся.

Я уже не сомневался, что наваждения, развлекавшие нас с Шурфом по дороге, были делом ее рук. Урмаго, насколько я понял, был преданным учеником своей сестренки – не слишком способным, но старательным и азартным. С другими членами семьи ребята, мягко говоря, не были связаны узами глубокой любви. Впрочем, Урмаго симпатизировал старику Тухте, а Ули просто обожала бабушку Фуа, что, кстати, неоднократно становилось причиной бурных скандалов.

Все это было прекрасно, но после нескольких часов, проведенных в комнатах второго этажа, у меня так и не появилось ни единой зацепки. Я по-прежнему не знал, куда подевался Урмаго, и, что еще хуже, у меня не было никаких стоящих идей на сей счет. Единственное, что я мог теперь сказать наверняка: если парень и попал в беду, вряд ли это произошло по вине Ули. Как бы ребята ни поругались напоследок – а это вполне могло случиться где-нибудь в другом помещении, которое я еще не успел обследовать, – но не такие у них были отношения, чтобы из-за одной-единственной ссоры сживать друг друга со света.

Я решил, что следует осмотреть другие этажи дома.

Вниз спускаться, пожалуй, не стоило – там сейчас было полно народу. Кутыки, как и многие другие представители рода человеческого, искренне полагали, что таинству смерти можно противопоставить лишь мистерию большой жратвы. Судя по доносившимся снизу голосам и кухонным запахам, там готовились поминки.

Я послал зов Шурфу, дабы доложить, что по-прежнему нахожусь среди живых, и заодно убедиться, что у него самого все в порядке. А убедившись, отыскал лестницу и потопал наверх.

На третьем этаже я пробыл недолго, поскольку быстро понял, что попал в необитаемое помещение. Там находились комнаты покойного Хурумхи Кутыка, заставленные древней мебелью, которая настойчиво порывалась поведать мне предания далекой старины. Я быстро заскучал и отправился дальше.

На четвертом этаже я обнаружил множество нежилых комнат, забитых причудливым драгоценным хламом, этакий музейный запасник. Зато в конце коридора располагалось гнездо старой гарпии, выжившей из ума отравительницы, любимой бабушки леди Ули.

Из этого жилого помещения могла бы получиться неплохая декорация для любительского спектакля о докторе Фаусте. Во всяком случае, паутины в углах, пучков лесных трав, подвешенных к потолочным балкам, и сушеных змей тут хватало.

К моему величайшему удивлению, старуха была у себя. Сидела тихонько в одной из дальних комнат и молча наблюдала, как я любуюсь ее апартаментами. Я-то, болван, не сразу ее заметил, поскольку был совершенно уверен, что она сейчас суетится внизу: командует на кухне, готовит очередную порцию яда для нас с Шурфом. Или, напротив, производит какие-нибудь сатанинские обряды над телом невинноубиенного Пуреха.

Впрочем, уже потом, задним числом, я вспомнил, что старуха была главной виновницей его нелепой гибели. Очевидно, поэтому и решила отсидеться у себя, от греха подальше.

Столкнувшись нос к носу со старой ведьмой, я приготовился к крупным неприятностям. Бабушка Фуа с самого начала вызывала у меня непреодолимую антипатию. А уж после многочисленных неуклюжих покушений я был совершенно уверен, что старуха – наш враг номер один.

Но на сей раз она сумела меня удивить.

– Ходит, ходит… – на удивление беззлобно проворчала она, когда поняла, что я ее наконец заметил. – А куда дружка своего длинного подевал? И чего ты тут вынюхиваешь? Что надеешься найти в моих комнатах? Небось бутылку с приворотным зельем стащить решил? Так ты попроси хорошо, может, я и сама тебе дам.

– Да нет, – растерянно возразил я. – Приворотное зелье мне пока, хвала Магистрам, без надобности. Обхожусь как-то своими силами.

– Ишь какой прыткий! – Она покачала головой – не то укоризненно, не то одобрительно – и вдруг захихикала, тоненько, как девчонка.

Стало ясно, что ко мне у старухи нет никаких претензий. Уж я-то никоим образом не претендовал на наследство старого Хурумхи! Она, конечно, уже не раз пыталась меня прикончить, но просто так, без задней мысли, за компанию с Шурфом, чтобы тому было не слишком скучно совершать свою последнюю прогулку за горизонт. Как говорится, ничего личного.

Я решил, что просто обязан попробовать завязать со старой ведьмой дружеские отношения – лучше поздно, чем никогда. Благо обычно я вызываю симпатию у женщин преклонного возраста, не знаю уж почему.

Первая же из серии обаятельных улыбок побудила старуху покинуть убежище и подойти ко мне поближе – приворожил я ее, что ли? Вторая произвела на нее столь неизгладимое впечатление, что она заулыбалась в ответ, демонстрируя крупные зубы – немного чересчур белые и крепкие для человеческого существа столь преклонного возраста.

– Чего скалишься-то? – добродушно спросила она.

Я улыбнулся еще шире и пробормотал какую-то несусветную чушь – дескать, рад, что застал ее здесь, и все такое.

– А где мне еще быть-то? – ворчливо спросила старуха. – Я здесь живу. И буду жить – до тех пор, пока твой дружок не выставил нас всех за ограду.

– Да не выставит он вас за ограду, – отмахнулся я. – И не собирался.

– А Маркуло говорил, что выставит, – недоверчиво возразила старуха.

Удивительное дело, теперь она производила впечатление нормального, разумного человека. Сейчас было довольно трудно поверить, что именно эта пожилая женщина была инициатором двух самых идиотских покушений за всю историю криминалистики и наверняка планировала еще пару-тройку мероприятий в таком же духе.

– Ну сама подумай, бабушка, – душевно сказал я. – Ваш Маркуло моего приятеля вчера первый раз в жизни увидел. А я его уже много лет знаю. И, между прочим, вместе с ним к вам приехал. Так кто из нас лучше знает, чего он хочет – Маркуло или я?

Мои слова оказались для нее настоящим откровением. Старуха переваривала информацию минут пять. Она умолкла и, кажется, даже не дышала – я уж испугался было, что она «зависла», словно в ее голове вместо нормальных человеческих мозгов был инсталлирован какой-нибудь местный аналог Windows-95. Наконец бабушка встрепенулась и продолжила беседу.

– Так что, говоришь, твой приятель нас в лес не прогонит? А не врешь? – Она критически вгляделась в мою честную, как у юного скаута, рожу и удивленно отметила: – Да, видать, не врешь. Твоими бы устами!

Она так расчувствовалась, что умиленно добавила:

– Хороший ты, видать, мальчик, только дружки у тебя, как я погляжу, непутевые. Ты уж не обижайся.

Я чуть было не взвыл от восторга. Старая ведьма подарила мне ни с чем не сравнимую возможность по возвращении домой обзывать своих коллег по Тайному Сыску «непутевыми дружками». Им такое определение подходит как нельзя лучше, особенно блистательному сэру Джуффину Халли.

Шеф, надо думать, будет польщен.

– Так что ты все-таки здесь искал? – затеребила меня новая подружка.

Я решил, что небольшая порция правды делу не повредит.

– Единственное, что мне хотелось бы найти, так это следы твоего пропавшего внука Урмаго. Между прочим, для вас же и стараюсь. Мой друг сегодня сказал Маркуло, что призрак покойного Хурумхи просил передать управление хозяйством его сыну Урмаго и никому другому. И вдруг выясняется, что Урмаго-то как раз и пропал. Ну вот сама подумай – что нам всем теперь делать?

– Вот оно как! – старуха искренне удивилась. – Так я не поняла, кому все-таки дом-то завещали? Твоему дружку или этому сопляку?

– Скажем так, обоим. Но мой друг заранее готов поступиться своими правами в пользу Урмаго.

– Урмаго тоже не сладкий пряник, – проворчала старуха. – Но в лес родичей гнать не будет, тут я спокойна. Где же его вурдалаки носят? В кои-то веки я бы хотела, чтобы этот мальчишка сидел дома! Лучше уж с ним иметь дело, чем с твоим дружком. Тот-то нам совсем чужой.

Она сникла, окончательно осознав, что без возвращения блудного Урмаго у этой истории не будет хорошего конца.

– Где его вурдалаки носят? – задумчиво повторил я. – Да уж, хороший вопрос.

Признаться, я был разочарован. Раскатал губу, думал, собеседница бросится мне на шею и, заливаясь слезами, расскажет, что несчастный Урмаго привязан к вековому дубу на вершине соседней горы и только одинокая хищная птица сыйсу навещает его раз в дюжину дней на предмет поклевать печень.

Но старуха, похоже, действительно не знала, куда подевался Урмаго. Уж очень искренне она радовалась, когда узнала, что хозяином дома может стать не злобный чужак Шурф Лонли-Локли, а ее родной внук.

– Не подскажешь, где его искать? – без особой надежды спросил я.

– Да почем же мне знать? – проворчала старуха. – У соседей его вроде нет. Маркуло всех объехал, было дело. Или сговорились они? Да нет, не могли Маркуло и Урмаго сговориться! Они и кусок мяса из похлебки не могли поделить без ссоры.

– А ты не пробовала ворожить? – без особой надежды спросил я. – По-моему, Ули очень хорошая колдунья, а ведь говорят, что она – твоя ученица. Есть же способы узнать, куда пропал человек. Вызвать лесных духов или… ну, не знаю – в зачарованном зеркале подсмотреть, сон вещий навеять. Наверняка должны быть какие-то способы.

– Да, в молодости я, пожалуй, смогла бы, – вздохнула старуха. – А теперь стара я для настоящей ворожбы. Жизнь из меня уходит, сынок, неужели не видишь? Через год-другой вся утеку, не станет меня, – печально добавила она.

У меня комок подкатил к горлу. Впору было броситься на шею старой ведьме и дуэтом оплакать нашу общую судьбу. Всякая человеческая жизнь завершается приведением в исполнение смертного приговора, а прежде чем это случится, многие из нас вынуждены без суда и следствия томиться в узилище постаревшего немощного тела.

– Ты что это? – удивленно, почти испуганно спросила старуха. – Пожалел меня, что ли? – недоверчиво уточнила она.

– Нет, – честно сказал я. – Это не жалость. Это называется сопереживание. Чего мне тебя жалеть, бабушка Фуа? Все мы в одной лодке.

– Ну, тебе-то еще рано плакаться, – снисходительно сказала она. – Молодой еще.

– Это проходит. Ладно, скажи мне лучше вот что. Ты-то, может, и не ворожила, чтобы найти Урмаго. А Ули? Она же его очень любит, верно?

– Да уж, любит, – ворчливо подтвердила старуха. – А ты бы у нее самой и спросил – ворожила, не ворожила? Я ей не сторож! – И с обидой добавила: – Во всяком случае, если она и ворожила, то без меня. И советов моих ей больше не надо – вот так она решила.

– Да я бы с радостью у нее спросил. И уже спрашивал. Но она ничего не говорит. И глаза у нее на мокром месте.

– Ули плачет? Ну и дела. В последний раз она плакала, когда замочила свои пеленки, а ее матушка, покойница, не догадалась их переменить. С тех пор из нашей Ули слезинки не выжмешь.

– Теперь выжмешь, – усмехнулся я. – Стоит только спросить у нее, куда подевался Урмаго, и получишь столько слезинок, что умываться можно.

– Выходит, дело плохо, – старуха совсем сникла. – Значит, она все-таки гадала и узнала, что Урмаго больше нет, а мне не сказала.

– Быть такого не может, – возразил я. – Среди мертвых его нет – если верить самим мертвецам. А кому и верить, если не им, правда?

– Как знать, – вздохнула старуха. – Всякие бывают мертвецы. Иные брешут не хуже живых.

– Все может быть, – растерянно согласился я.

До сих пор мне как-то не приходило в голову, что мертвые тоже могут врать. Это было интересное, но, мягко говоря, не совсем своевременное открытие.

– Ладно, – вздохнул я. – Пойду еще поброжу по дому, если так. Приятно было с тобой поговорить, бабушка Фуа.

– Поброди, поброди, – кивнула старуха. – Чего ж не побродить, ежели бродится. – Она замолчала, а потом добавила шепотом: – Ты бы это… поостерегся, что ли. В башню, смотри, не лазь!

«Вот это да, – изумился я. – Поутру котел с ядом, потом яму для нас приготовила с кухонными ножами и тесаками на дне, а теперь – «в башню не лазь». Можешь ты, однако, очаровывать дам, сэр Макс, если захочешь».

– А что там в башне? – поинтересовался я. – Разве там опасно? Ули сказала, что ваш дворецкий – ну, этот господин с таким смешным именем, я его не запомнил – как раз сегодня затеял там уборку.

– Ха! – осклабилась старуха. – Так то ж Тыындук. Он вообще ничего не боится, вурдалачье племя. А все равно зря он туда полез.

– Так что же там? – настойчиво спросил я. – Что там такое творится, в вашей грешной башне?

– Не знаю, сама не видела и видеть не хочу, – отмахнулась старуха. И с убежденностью религиозной фанатички добавила: – А все-таки нехорошее это место.

– Ну ладно, нехорошее, значит, нехорошее.

Что-что, а тратить время на бесполезный спор мне не хотелось. Зато напоследок я решил разобраться с некоторыми, смутными пока, подозрениями. Бесформенные и нелепые, они копошились в моем сознании, но обещали со временем превратиться в настоящую гипотезу – если, конечно, я буду хорошо себя вести.

– Можно задать тебе вопрос, бабушка Фуа? – вежливо осведомился я.

– Спрашивай, сынок. Что ж не спросить, если неймется, – со снисходительностью, свойственной многим старикам, согласилась она.

– Вчера, когда мы только приехали, ты сама предлагала поселить нас в башне. А на завтрак пыталась накормить ядом. А потом велела своему родичу вырыть яму и накрыть ее ковром – наверняка ведь надеялась, что мы туда провалимся, верно? Ты не думай, я не сержусь, тебя можно понять. Непонятно другое: почему теперь ты не велишь мне ходить в эту грешную башню, словно я – один из твоих внуков?

– А почем я знаю, – с девчоночьим легкомыслием отмахнулась старуха. – Вчера увидела вас и так разозлилась, так разозлилась – слов нет. А тут еще Маркуло говорит: «Вот, понаехали новые хозяева!» И тут вы зашли – ты и твой приятель. Такие важные, нарядные… Так бы и придушила!

Бабушка Фуа с воодушевлением причмокнула, словно не было для нее ничего слаще, чем воспоминания о приступах дурного настроения.

– А сегодня с утра спустилась я в кухню поглядеть, как там Мичи завтрак готовит, – продолжила старуха. И пояснила: – Она ведь дурочка, жена Маркуло, да еще и жадная! За ней не присмотришь, так и булки сожжет, и масла не положит. И тут приходит Маркуло и снова говорит: вот, дескать, теперь еще и новых хозяев кормить надо. Будем, говорит, теперь для их пропитания работать. И такое меня зло на вас взяло! Ну и стала я зелье варить – такое, чтобы уж наверняка вас проняло. Но вы его есть не стали. Хитрые вы люди, угуландцы! А после завтрака Маркуло и говорит: одного я не пойму – то ли гости у нас бессмертные, то ли бабка совсем из ума выжила. Ясное дело, он меня раззадорил. Только и с ямой дело не выгорело, я уже знаю, что вместо вас туда пьянчужка Пурех свалился. Это я все к тому, чтобы ты понял: сердита я на вас была донельзя! А сейчас ты зашел, а я смотрю: хороший паренек, приветливый и почтительный. Зачем такого убивать? Тем более что уж тебе-то наше имущество точно не достанется.

– Ясно, – кивнул я. – Так, значит, Маркуло…

– А чего Маркуло? – спохватилась старуха.

– Да так, ничего, – улыбнулся я. – Не бери в голову, бабушка. И спасибо за предупреждение. Я уже понял, что с вашей башней лучше не шутить.

– Вот-вот, не надо с нею шутить, – обрадовалась старуха. – То-то и оно, что не шутить. Эк ты хорошо сказал-то, сердце радуется!

Я покинул комнату старухи в твердой уверенности, что первое впечатление меня не подвело. Как окрестил я с самого начала Маркуло «злодеем», так оно и было. То ли он хорошо знал характер своей бабки, то ли и вовсе заворожил ее – в общем, позаботился, чтобы старая ведьма разозлилась на нас несколько больше, чем следует. В результате из бабушки получилось своего рода «оружие массового поражения». Она оказалась неумелой, зато азартной убийцей. И «поэт» Йохтумапп наверняка вырастил ядовитые кусты в наших спальнях не по своей инициативе, а под чутким руководством главы семьи. А уж в том, что Маркуло собственноручно устроил примитивную ловушку, приладил над входной дверью камень, который чуть не угробил Лонли-Локли, сомневаться и вовсе не приходилось – он сам проговорился.

По всему выходило, что Маркуло и есть самый главный «профессор Мориарти» в этом милом семействе. Отсюда сам собой напрашивался вывод, что и Урмаго исчез не без его помощи. Наверняка Маркуло с самого начала подозревал или даже точно знал, что отец завещает дом не ему, а брату, и устранил соперника. Разумеется, он не мог предвидеть, что на сцене появится еще один наследник, сэр Шурф Лонли-Локли, о котором до сих пор в этом доме вообще никто слыхом не слыхивал.

Эту ясную, как летний день, картинку омрачало только поведение Ули. Не укладывалось оно в мою простенькую и понятную гипотезу – хоть плачь! Я не мог поверить, что Ули стала бы покрывать старшего братца, если бы он причинил ее любимцу Урмаго хоть какой-нибудь вред.

Я уютно устроился на ступеньках лестницы, ведущей наверх, в ту самую башню, куда мне не советовала соваться бабушка Фуа. Даже чашку кофе из Щели между Мирами извлек, чтобы мыслительный процесс стал совсем уж приятным занятием. Сделал глоток ароматного крепкого напитка, прислонился затылком к стене, с удовольствием ощутив ее прохладную твердь. И снова принялся думать о прекрасной ведьмочке Ули, ее пропавшем братце Урмаго, злодее Маркуло и других членах этой «семейки Адамс».

Сейчас, когда я остался в одиночестве, Кутыки казались мне не живыми людьми, а забавными персонажами черной комедии. Даже трагическую гибель пьянчуги Пуреха я, хоть убей, не мог воспринимать как реальное событие. Не жизнь, а комикс какой-то.

Немного поразмыслив, я окончательно пришел к некоторым выводам. Умница Ули отлично знала, что случилось с ее братом Урмаго, – ну, положим, это было ясно с самого начала. Ее упорное нежелание говорить с нами на эту тему можно было объяснить следующим образом: либо в его исчезновении был виноват кто-то из членов семьи (читай: Маркуло) и девочка решила, что грех это – сдавать своих родичей посторонним; либо Урмаго покинул дом по собственной инициативе и попросил Ули сохранить его тайну.

Черт, а ведь пока мы тут дурью маемся, парень вполне мог просто отправиться в кругосветное путешествие, или сбежать в соседнее государство с какой-нибудь замужней дамой, или уйти в разбойники, или, или, или… Да мало ли что могло взбрести в голову неглупому, энергичному и, что немаловажно, очень молодому человеку, которому смертельно надоела тихая жизнь в захолустье. В «фамильном замке Кутыков Хоттских», как высокопарно выражался господин дворецкий.

Эта версия, как мне казалось, объясняла и странное поведение Ули. Девочка понимала, что возвращение брата спасло бы семью от разорения, но благородное сердечко вынуждало ее свято хранить тайну. Мало ли какие у них тут понятия о чести.

Все это хорошо, но практической пользы от моих умственных усилий пока было – всего ничего.

– Какой ты умный, с ума сойти можно! – ехидно сказал я себе. – Ладно уж, испепеляй свою чашку, горе мое. Нас ждет башня.

И я решительно зашагал вверх по скользким полированным ступенькам. Не могу сказать, будто я действительно рассчитывал, что экскурсия в таинственную башню принесет хоть какую-то практическую пользу. Просто предостережения заботливой старухи подействовали на меня как реклама. Словосочетание «нехорошее место» уже давно стало для меня чем-то вроде дорожного знака с надписью «Добро пожаловать!». Меня как магнитом туда тянуло, честное слово.

Так называемая «башня» оказалась не слишком просторным и почти совершенно пустым помещением на самом последнем этаже фамильного небоскреба Кутыков. Одиночество мне не грозило: здесь обретался «дворецкий» Кутыков, господин Тыындук Рэрэ.

Леди Ули, помнится, сказала, что поручила этому достойному мужу навести порядок в башне. Уж не знаю, что она ему поручила, но наведением порядка тут и не пахло – скорее уж капитальным ремонтом. Дворецкий разбирал каменную кладку стен. Думаю, это была адова работа. А, судя по темпам – на полу лежало дюжины две не слишком крупных камней, – для завершения процесса требовалось года полтора-два, никак не меньше.

– Разумеется, я не могу руководить вашими действиями, сэр, но, откровенно говоря, я бы не рекомендовал вам находиться в этом помещении, – заметил Тыындук Рэрэ, отвешивая мне вежливый поклон.

– Но ты-то здесь находишься, – возразил я.

– Я – другое дело. Я выполняю поручение хозяев дома, поэтому у меня просто нет выбора.

– А что может быть опасного в этом помещении? – спросил я, с любопытством оглядываясь по сторонам.

Мое чуткое сердце и не думало беспокоиться. В отличие от местных экспертов, оно вовсе не считало башню «плохим местом». Я окончательно расслабился. Вспомнил безобидные наваждения, которые насылала на нас разгневанная леди Ули, и решил, что опасности, подстерегающие всякого гостя башни, – того же свойства. Вполне достаточно, чтобы напугать лесных колдунов из графства Хотта, но уж никак не человека, несколько лет прослужившего в Тайном Сыске столицы Соединенного Королевства.

– Здесь не так уж опасно, – внезапно согласился со мной господин Рэрэ. – Но насколько я понял со слов… – простите, но, с вашего позволения, я не стану называть имя очевидца, – эти стены были свидетелями некоего ужасного события. Знаете, старинные замки, вроде этого, со временем иногда становятся почти разумными существами. Они способны запоминать, а иногда и делиться своими воспоминаниями с гостями. Не думаю, что вам это понравится.

– Ну, не скажи, – возразил я, присаживаясь на корточки рядом с этим достойным человеком. – Я ведь все-таки не обыкновенный досужий зевака, которого можно напугать до полусмерти каким-нибудь простеньким наваждением. Разве я не говорил, какая у меня служба?

– А у тебя есть служба? – уважительно переспросил он. Удивительное дело, Тыындук Рэрэ тут же перешел на «ты», а его безупречная вежливость вымуштрованного слуги уступила место нормальной человеческой теплой улыбке. Очевидно, до сих пор этот господин считал меня никчемным богатым бездельником, а теперь причислил к лику «своих», служивых людей.

– Ну да, – кивнул я. – Я служу в Малом Тайном Сыскном Войске столицы Соединенного Королевства.

– Это что-то вроде полиции? – заинтересованно уточнил он, не отрываясь, впрочем, от работы.

– Вот именно, что-то вроде. Только полицейские гоняются за обыкновенными преступниками, а мы – за колдунами.

– А что, колдуна тоже можно арестовать? – изумился Тыындук. – Он же может заворожить преследователя и…

Дворецкий так и не подобрал подходящего слова и сделал красноречивый жест рукой, пытаясь наглядно изобразить, как лихо исчезнет из рук своего преследователя гипотетический колдун.

– Правильно, – согласился я. – Поэтому умелого колдуна может арестовать только очень умелый. В этом, собственно, и состоит моя работа.

– Так ты… Ага, вот оно как, – Тыындук Рэрэ осекся и несколько секунд переваривал информацию. – А твой друг? – наконец спросил он. – Тоже, что ли, ворожит?

– А как, по-твоему, он испепелил ваши ворота? – усмехнулся я.

– Ну, почем я знаю, какие там у вас в Соединенном Королевстве хитрые колдовские смеси можно добыть, – неопределенно ответил он. – Необязательно уметь колдовать, чтобы воспользоваться зельем, купленным в лавке, верно?

– По большому счету, ты прав, – признал я. – Но Шурф не покупал никаких средств. Просто поднял руку и испепелил ваши ворота. Собственно говоря, невелик подвиг.

– И ты так можешь? – изумился дворецкий.

– Могу, – я немного подумал и честно добавил: – Правда, у меня пока через раз получается. Но я-то в Тайном Сыске всего несколько лет служу.

– Ты точно не заливаешь? – усомнился Тыындук Рэрэ.

Вопрос его прозвучал скорее жалобно, чем вызывающе. Этот достойный человек искренне хотел мне поверить, но у него не выходило.

– Ладно, смотри, – вздохнул я.

Выбрал из кучи камней один, побольше, и прищелкнул пальцами, от всей души надеясь, что уроки сэра Лонли-Локли не пропали зря и я вполне способен испепелить что-нибудь покрупнее давешней кофейной чашки.

К счастью, я был в хорошей форме и не опозорился. От камня осталась горстка рыжеватого пепла. Тыындук Рэрэ смотрел на меня, как футбольный фанат на живого Марадону. Куда только подевалась его невозмутимость.

– Ну и дела! – наконец сказал он. – Но почему?..

На этом месте дворецкий осекся, прикусил язык и даже отвернулся. Наверное, испугался, что я смогу прочитать в его глазах окончание фразы, чуть было не сорвавшейся с губ. Но ход его рассуждений и без того был совершенно очевиден.

– Ты хотел спросить, почему мы, такие крутые, до сих пор не расправились с твоими хозяевами? А тебе не приходило в голову, что мы просто не очень-то злые люди?

– А разве так бывает? – спросил он. – Признаться, до сих пор я думал, что нет добрых и злых людей, а есть сильные и слабые. И сильные всегда берут свое, если им хочется, а слабым лучше отсидеться в погребе, чтобы остаться в живых.

– В каком-то смысле ты, наверное, прав, – неохотно согласился я. – А все-таки слабые люди часто куда опаснее, уж ты поверь мне на слово.

– Как это может быть? – Теперь дворецкий окончательно забросил свою работу и внимал мне, как провинциальный подросток заезжему гуру.

– Все очень просто. Сильному обычно нет дела до окружающих, – объяснил я. – Тот, на чьей стороне сила, старается обходить других людей стороной, чтобы не зашибить ненароком. Ему нечего с ними делить, незачем что-то доказывать. Кому доказывать-то, если остальные просто не принимаются во внимание? А слабый вынужден постоянно бороться за место под солнцем – подпрыгивать, расталкивать всех локтями, глотки чужие грызть. И добром такое мельтешение редко заканчивается. Знаешь, самый опасный злодей, с которым мне довелось столкнуться, когда-то был довольно посредственным колдуном. Ну, не то чтобы слабым, но он вечно оказывался вторым – в любой компании. В результате такого наворотил, что… Ладно, это долгая история, и к нашим делам она никакого отношения не имеет. Просто поверь мне на слово, мой друг совсем не хочет обижать обитателей этого дома. Скажу тебе больше, он меня сегодня полдня уговаривал успокоиться. Я-то, в отличие от него, не так уж силен, а поэтому ужасно рассердился после того, как нас попытались убить.

– Да, нехорошо вышло, – согласился дворецкий. – Если бы господин Маркуло спросил у меня совета, я бы предложил ему попробовать уладить дело миром, договориться с твоим другом, пообещать ему часть доходов от поместья. Но с тех пор, как умер господин Хурумха, мое мнение мало кого в этом доме интересует, – обиженно добавил он.

– А почему ты у них служишь? – полюбопытствовал я. – Извини за бестактный вопрос, но такой парень, как ты, мог бы найти отличную работу даже у нас, в Ехо. Что ты тут забыл?

– Видишь ли, все не так просто, – вздохнул он. – В свое время господин Хурумха спас мне жизнь. А у нас, в графстве Хотта, такой закон: если кто-то спас тебя от верной смерти, значит, твоя жизнь принадлежит ему.

– Как это? – изумился я. – Рабство у вас тут, что ли?

– Не совсем, но… Да, пожалуй, немного похоже. Видишь ли, считается, что, если уж ты побывал в лапах у смерти, твоя жизнь закончилась. И если кто-то тебя спас, значит, твоя жизнь – его добыча. Как на охоте. Вообще-то, иногда спаситель бывает столь великодушен, что отпускает спасенного на все четыре стороны. Существует такой специальный обряд. Но господин Хурумха не захотел меня отпускать.

– Не повезло, да? – сочувственно вздохнул я.

– Ну, как сказать, – протянул дворецкий. – Конечно, покойный господин Хурумха сделал меня своим слугой и заставил принести клятву, что я всегда буду заботиться о его семье. Но если бы не он, я бы уже много лет был мертвецом. К тому же мне неплохо жилось в этом доме, пока старый хозяин не умер. Да и сейчас жить вполне можно. Господин Маркуло, конечно, не такой разумный человек, как его покойный отец. Но ничего, многие люди живут куда хуже, чем я. Даже те, кому приходится заботиться только о собственной семье.

– Да уж, – невольно улыбнулся я. – Разные бывают собственные семьи.

– Так что я не жалуюсь, – заключил Тыындук Рэрэ. – Просто хочу сказать, что, будь моя воля, все бы повернулось иначе. Но в последнее время от меня почти ничего не зависит.

– Да, это я понял, – кивнул я. – Слушай, а расскажи мне об этой башне. Почему ее все так боятся? И, если уж речь зашла, ты-то что тут делаешь? Зачем разбираешь эту стену? Работы, как я погляжу, непочатый край.

– Да, работу мне, пожалуй, и к следующей зиме не закончить, это я уже понял, – печально согласился дворецкий. – Но госпожа Ули будет недовольна, если я стану болтать о том, что случилось в этой башне. Ты бы лучше у нее самой спросил.

– А она ничего не хочет рассказывать. Только ревет, – я пожал плечами. – Вообще-то, эта грешная башня не самое главное. Я сюда просто из любопытства забрел. Мой друг хочет разыскать Урмаго, а я решил ему помочь. Но пока что-то не получается.

– А вам-то зачем искать Урмаго? – опешил дворецкий.

И мне пришлось в очередной раз толкать прочувствованную телегу насчет замысловатой последней воли покойного Хурумхи Кутыка. Тыындук слушал меня так внимательно, словно от моих слов зависела его судьба. Впрочем, так оно, наверное, и было – в каком-то смысле.

– Вот оно как, – сказал он, когда я умолк. – Ничего удивительного, Урмаго всегда был любимым сыном старика. А уж тот умел отличить спелую пумбу от червивого ореха.

Я хмыкнул, облагодетельствованный свежей пейзанской метафорой. Мой собеседник тем временем что-то усердно обдумывал, печально уставившись на свои ухоженные, как у столичного придворного, руки с удивительно длинными сильными пальцами.

– Скажи мне, только честно, – неожиданно попросил он. – Ты очень хороший колдун? Или, кроме как камни жечь, ничего больше не умеешь?

– Ну уж, по крайней мере, не только камни жечь, – невольно усмехнулся я. – А вот хороший я колдун или плохой – не знаю. Смотря что нужно сделать. Что я точно хорошо умею, так это убивать и уговаривать. Вернее, заставлять людей делать все, что я прикажу. Ну и еще кое-что по мелочам, – добавил я, рассудив про себя, что докладывать этому почтенному человеку об успехах на поприще путешествий между Мирами, пожалуй, не стоит. Ни к чему ему многие знания и сопутствующие им многие печали. Своих небось хватает.

Некоторое время дворецкий смотрел на меня испуганно и недоверчиво. Наконец понял, что я не собираюсь демонстрировать свою смертоносную силу прямо сейчас, и немного расслабился.

– Значит, ты уговаривать умеешь, – тихо, как бы про себя, повторил он. – Что ж, ладно. Конечно, госпожа Ули будет очень недовольна, если я проболтаюсь, но я обещал покойному Хурумхе заботиться обо всех его детях.

Я сразу понял, к чему идет дело, и теперь старался не дышать – чтобы не спугнуть своего собеседника.

– Урмаго не пропал, – почти беззвучным шепотом сказал дворецкий. – Он здесь.

– В доме? – изумленно выдохнул я. – Что, его Маркуло в подвале прячет? Или?..

– Да нет, господин Маркуло ничего не знает. Думает, брат просто загулял – так ведь уже бывало. Он, конечно, молит теперь всех духов леса, чтобы Урмаго не нашел дорогу домой. Очень уж не хочет с ним делиться! Но господин Маркуло не стал бы причинять зло своему брату. Может быть, ты и твой друг сочли моих господ плохими людьми, поскольку с вами они очень уж недружелюбны. Но все члены семьи любят друг друга, хоть и нелегко им ужиться под одной крышей. И господин Маркуло не исключение. Он любит своих родичей, хотя по нему не скажешь, наверное.

– Ну, может, и правда любит, – согласился я, вспомнив, каким несчастным выглядел Маркуло, растерянно застывший над мертвым телом пропойцы Пуреха. А ведь я на его месте, пожалуй, в пляс бы пустился.

– Так где же Урмаго? – нетерпеливо спросил я. – Ты сказал…

– Да, господин Урмаго по-прежнему здесь. В этом доме, – подтвердил дворецкий. – В этой самой башне, будь она неладна!

– Да где же он? – я уже ничего не понимал.

– В стене, – угрюмо сообщил Тыындук. – Он – в стене, так уж вышло. Поэтому я и рискнул навлечь на себя гнев госпожи Ули, рассказал тебе все начистоту. Если уж ты умеешь уговаривать, может, ты как-нибудь уговоришь его выйти? А то госпожа Ули велела мне разобрать все стены в надежде, что ее брат найдется. Но она сама не слишком верит, что от этого будет толк. Он ведь стал бестелесным, как лесной дух, и теперь может просто спрятаться в одном из камней, это и мне понятно.

– А как он туда попал? – ошеломленно спросил я. – Его заколдовали? Но кто?

– Может, и заколдовали. А может, сам невесть чего наворожил, дело темное. Могу тебе сказать одно, Урмаго и Ули все время ворожили. У госпожи Ули куда лучше выходило – она-то постарше, поопытнее. Да и пошла в бабку, а старая Фуа в ее годы была грозной ведьмой. Но Урмаго очень старался не отстать. Упрямый в точности как отец. А ворожить они ходили в эту башню. И вместе здесь запирались, и поодиночке. И вот однажды оба не пришли завтракать. Я, ясное дело, отправился их разыскивать. И нашел только Ули. Она сидела тут и плакала. Так плакала, что сердце обмирало. А когда я стал ее расспрашивать, сказала только одно: «Урмаго теперь живет в стене, и я не знаю, как его оттуда выманить». А потом спохватилась и взяла с меня клятву, что я никому не расскажу. Она ведь надеялась, что сама сумеет его выручить. Ходила сюда каждую ночь, ворожила так, что камни кричали, как голодные младенцы, а дом сотрясался до основания – хорошо хоть не рухнул! С тех пор остальные домочадцы боятся этой башни больше, чем прогулки по вурдалачьему кладбищу в полнолуние. Я-то знал, в чем дело, но госпожа Ули запретила мне их успокаивать. Она почему-то не хотела, чтобы кто-то из домашних узнал правду про Урмаго. Но как она ни колдовала, ничего не вышло. И вот сегодня пришла она ко мне и говорит: «Я все перепробовала, ничего не получается, давай стену разбирать!» Вот сижу, разбираю… Ну что, как думаешь, ты сможешь уговорить его выйти?

– Надо попробовать, – вздохнул я. – Вообще-то, я имел в виду немножко другое. Мне, знаешь ли, надо видеть перед собой человека, которого я собираюсь уговорить, а вашего Урмаго хрен увидишь. Ну да ладно! В любом случае, хорошо, что ты мне все рассказал. Сейчас подумаю, что тут можно сделать.

– А можно? – с надеждой спросил дворецкий.

– Если он еще жив, то наверняка, – твердо сказал я. – Кстати, а он жив? Что Ули по этому поводу думает?

– Она думает, что жив. Сердцем, дескать, чует, – вздохнул дворецкий. – Ее бы устами, как говорится.

– Что ж, будем надеяться, что сердце ее не обманывает, – бодро заключил я. – Пока человек не встретил свою смерть, безвыходных ситуаций не бывает, поверь моему опыту. Впрочем, я однажды даже с того света человека приволок; другое дело, что его это не слишком обрадовало… Если не получится у меня, позовем на помощь моего друга. А не сможет он, мы сюда подмогу из Тайного Сыска вытащим.

– И что, ваши коллеги поедут в такую даль, чтобы помочь чужому человеку? – изумился Тыындук. – Урмаго ведь даже не житель Соединенного Королевства, на кой он вам сдался?

– Пустяки все это, – отмахнулся я. – Да будь он хоть из Куманского Халифата, этот счастливчик. Грех это – оставлять человека в стене. Другое дело, если ему самому нравится там сидеть. Но я здорово сомневаюсь, что это действительно такое уж великое удовольствие. Ничего, если выяснится, что в этой стене он был счастлив как никогда прежде, залезет обратно, дурное дело нехитрое… Ох, зря, конечно, Ули нам сразу не сказала, в чем дело!

– Ей в голову не приходило, что от вас можно ждать помощи, – пожал плечами дворецкий. – Наверное, она не знала, что вы такие хорошие колдуны. У нас тут все думают, что угуландцы только у себя дома на что-то способны, а как уедут подальше, даже детей пугать не годятся. А еще она думала, что вы нарочно навредите Урмаго. Сам понимаешь, когда стало известно, что к нам едет наследник, в этом доме о твоем друге говорили как о злейшем враге.

– Оно и понятно, – вздохнул я. – Господин Маркуло – великий пропагандист, это я уже понял. А как же ты рискнул мне довериться?

– Иногда надо рисковать, – объяснил он. – Особенно если уверен, что хуже уже не будет. К тому же Маркуло молод и не разбирается в людях. Мало ли что он там о вас говорил. Я привык доверять своему чутью и своему опыту. Ну а по мне, вы оба – просто чужаки. Не слишком добродушные, но и не жадные до чужого добра.

– Спасибо на добром слове, – усмехнулся я. – Ладно, а теперь давай немного помолчим. Мне надо подумать.

Тыындук кивнул и принялся за работу. Впрочем, теперь он отковыривал очередной камень без особого энтузиазма – скорее просто потому, что это было какое-никакое, а занятие.

Как я понимаю, дворецкий верил в мои возможности. Да я и сам в них верил. Как-то привык в последнее время думать, будто для меня нет ничего невозможного. Казалось, надо только понять, с чего начать, а там все как-нибудь само собой получится.

Я уже устал скорбно вопрошать после всякой очередной передряги: где была моя голова?! Очевидно, имеется такое специальное таинственное место, куда эта никчемная часть тела периодически перемещается.

Впрочем, прежде чем отправиться на незаслуженный отдых, мой угасающий разум все же совершил несколько движений в верном направлении. Чего греха таить, я вполне понимал, что должен послать зов Шурфу, обрадовать его успешным завершением расследования и избавить от дурной работы. Теперь и коню ясно было: парень напрасно старается, допрашивая многочисленных Кутыков, которых и пересчитать-то трудно, не то что разговорить. Ни черта интересного они ему не скажут – хотя бы просто потому, что не знают.

Но мало ли что я там понимал. Во мне вдруг разбушевался мой старый знакомый, малоприятный хвастливый подросток, который обожает повергать окружающих в изумление. Стоило только представить, как я выхожу во двор в сопровождении Урмаго и скромно объявляю: «А вот и мы», – и все мои благие намерения испарились. Наверное, отправились разыскивать дорогу в ад, вымощенную их ближайшими родственниками.

А за миг до полного угасания рассудок велел мне послать зов Джуффину и попросить у него совета. Но завещание усопшего не стало для меня священным руководством к действию. Мне словно вожжа под хвост попала. Я вдруг решил, что невелика честь сделать все по подсказке мудрого дяди Джуффина. И так, дескать, вечно чуть что – сразу бегу к нему за советом.

Нелепое желание доказать всему миру, что я и сам чего-то стою, разрывало меня на части. Вообще-то, я уже не раз замечал, что могущество и опыт не всегда спасают представителей рода человеческого от внезапных приступов непроходимой глупости – просто помрачение какое-то находит, честное слово. Но на сей раз это было нечто из ряда вон выходящее.

Прежде мне никогда не доводилось извлекать из каменных стен живых людей. Но это меня почему-то не остановило.

Для начала я попросил дворецкого покинуть помещение. Я еще и сам толком не знал, с чего начну, но решил, что от несчастных случаев лучше застраховаться. Хватит на сегодня в этом доме и одного покойника.

Тыындук Рэрэ поспешно удалился. Впрочем, на его физиономии значилось столь откровенное любопытство, что я ни на секунду не сомневался: он не откажется от возможности подсматривать за моими действиями в замочную скважину. «Что ж, – решил я, – пусть себе смотрит, не жалко. Показательные сеансы Угуландской магии здесь, в горах графства Хотта, зрелище эксклюзивное».

Оставшись один, я метнул в стену свой Смертный шар. Честно говоря, я на него очень рассчитывал. Я уже как-то привык, что это оружие, странная природа которого оставалась загадкой для меня самого, никогда не подводит. До сих пор их могущество позволяло мне развязывать языки мертвецам и исцелять смертельно больных, снимать заклятия с очарованных и изменять свойства волшебных предметов, созданных куда более могущественными колдунами, чем я сам. Однажды мне удалось подчинить своей воле даже воды Хурона, и я полагал, что договориться со стеной жилого дома будет ничуть не труднее.

Но на сей раз меня ждала неудача. Маленький сгусток пронзительного зеленого света ударился о стену, стал большим, тусклым и прозрачным, как мыльный пузырь, и наконец исчез. Следовало предвидеть, что этим кончится – так происходит всегда, когда я имею дело с обыкновенными неодушевленными предметами. Я-то думал, что, если уж Урмаго действительно сидит в стене, значит, и сама стена заколдована. Ан нет, ошибочка вышла.

Я взволнованно прошелся по пустой комнате, сосредоточенно потирая лоб кулаком. Новых идей не было, и посещать меня они явно не собирались. Признаться, я так рассчитывал на помощь своих безотказных Смертных шаров, что теперь был совершенно выбит из колеи.

«Попробовать встать на его след, что ли?» – вяло подумал я. Но сразу же отказался от этой идеи. Урмаго пропал не сегодня и даже не вчера, так что вряд ли я сумею нащупать его след. А даже если сумею – где гарантия, что бедняга переживет такое издевательство над своим организмом?

– Смирись, дружище, – вслух сказал я, прислоняясь спиной к холодной каменной кладке. – Мыслителя из тебя не получилось. Это тебе не ядом плеваться.

Кое-как смирившись с позорным провалом на поприще героя-спасателя, я твердо решил позвать на помощь Лонли-Локли. Я уже почти собрался послать ему зов. Но…

До меня вдруг дошло, в чем была моя главная ошибка: я так и не удосужился выяснить, как все было на самом деле. Учинить допрос какому-нибудь предмету обстановки, и дело с концом. Самое смешное, что именно за этим я сюда сначала и пришел, голова дырявая.

Иногда я становлюсь таким азартным, что самому страшно делается. «Еще одна попытка, – решил я. – А потом пошлю зов Шурфу, и гори все огнем».

Я уселся на пол и немедленно взялся за дело. Решил, что один из камней, извлеченных дворецким из стенной кладки, – наилучший свидетель, какого только можно пожелать. Возможно, он расскажет мне не только о том, что происходило в башне в ту злополучную ночь, но и сообщит некоторые подробности о существовании господина Урмаго внутри стены.

Сначала меня постигло очередное разочарование. Камень наотрез отказался давать показания. Он, если можно так выразиться, вообще не шел на контакт. Через десять минут я взмок от напряжения, но так и не увидел ни одного эпизода, имевшего место в этом грешном помещении.

Вконец раздосадованный, я отвернулся от упрямого камня и сердито уставился на противоположную стену – без каких-либо задних мыслей, просто потому, что она была напротив. И вот тут у меня наконец все получилось, да еще как.

Не так давно Джуффин мимоходом объяснил мне, что тому, кто хочет исследовать «прошлое вещей», следует остановить выбор на небольшом предмете. Чем меньше его размеры, тем, дескать, легче добиться результата.

Затевать дискуссию я тогда не стал – не до того было. Но, признаться, был изрядно удивлен, поскольку не раз развлекался на досуге, учиняя «допрос» мебели в собственной гостиной. Выяснял, что творилось дома в мое отсутствие. И никаких трудностей не испытывал, даже когда выбирал в качестве «собеседника» монументальный обеденный стол или кресло, явно рассчитанное на задницу великана. Очевидно, и в этой области я оказался оригиналом – то ли сказывалось нездешнее происхождение, то ли приносила пользу моя принадлежность к загадочному отряду млекопитающих под названием «Вершители», я не слишком над этим задумывался. Получается – и хвала Магистрам, чего еще желать-то.

Но вот разговорить целое жилое строение или хотя бы его часть, вот как эту стену, например, – такой фокус мне до сих пор не удавался. Впрочем, я и не очень-то старался, если честно. Безуспешно попробовал пару раз объясниться начистоту с трехэтажным зданием и бросил, заключив, что сие чудо мне пока не по зубам.

Зато теперь все было иначе. Мне не пришлось прилагать никаких усилий, не понадобилось проявлять даже подобия инициативы. Какое там, я даже не успел подумать, что следует попробовать. Целый ворох ярких видений обрушился на меня, как груда конфетти и серпантина на гостя, опоздавшего к началу карнавала.

Это было не слишком похоже на мои прежние опыты. Кадры сменяли друг друга с такой скоростью, что я едва успевал усвоить хоть какую-то часть информации. Последовательность событий явно не соответствовала реальному ходу вещей, зато кадры были хороши, словно над ними поработал опытный оператор. Я видел то расширившиеся от ужаса зрачки юной ведьмочки Ули, то легкомысленную улыбку на круглом румяном лице ее брата Урмаго, то две копны волос, черных и каштановых, склонившихся друг к другу, две пары пересохших от волнения губ, с которых срывался горячий шепот – чужие, незнакомые мне слова заклинаний.

А потом, в самом конце, уже совершенно обалдевший от переизбытка драгоценных сведений, я увидел главный эпизод этого длинного и почти бессвязного «слайд-фильма». Урмаго с закрытыми глазами и улыбкой лунатика медленно пересекал комнату по узкой сияющей тропинке на пыльном полу – или это был просто бледный лунный луч, пробравшийся в башню сквозь полуприкрытые оконные ставни? Парень подошел к стене и плавным, удивительно красивым движением погрузил в камень широко разведенные руки. Впрочем – в камень ли? Стена дрожала, словно была сложена из множества застывших, но еще не затвердевших слоев темного тягучего желе.

Наконец я увидел последний кадр: Урмаго погрузился в стену целиком и только тогда, очевидно, осознал, что происходит. Испугался, отчаянно забился, задергался всем телом, как мошка, увязшая в смоле, которая когда-нибудь станет янтарем.

Мое чуткое второе сердце, будь оно неладно, взвыло, переполнившись его паническим ужасом и сокрушительной тоской живого тела, которое внезапно осознало собственную смертность. Я почувствовал, что вот-вот захлебнусь в мутном потоке чужого отчаяния, и начал действовать – просто потому, что это единственный известный мне способ не обезуметь, не утонуть в чужой муке, не увязнуть навеки в чужой судьбе, как в стене.

Повинуясь порыву, я вскочил на ноги и бросился к стене, ничего не соображая, не представляя даже, во что именно я намерен погрузиться – в настоящую твердую каменную кладку или в постепенно оживающие обрывки чужих воспоминаний о событиях прошлого.

Потом, много позже, я смог оценить, как точно было выбрано время для моего безрассудного прыжка: в тот самый момент, когда настоящее стало столь мягким и податливым, что сквозь него можно было нащупать прошлое. А я взял такой хороший разгон, что с треском разорвал истончившуюся ткань реальности.

Впрочем, я не настолько силен в теории, чтобы убедительно объяснить, как все произошло. Знаю только, что каким-то образом слился с собственным видением и повторил нелепое, но чудесное путешествие Урмаго, затеянное его неугомонной сестренкой. Не приходилось сомневаться, что именно ее алчное любопытство подгоняло эту парочку юных чародеев-любителей. Ребята решили научиться проходить сквозь стены, и это им, можно сказать, почти удалось.

Ровно наполовину.

В человеческом языке нет слов, чтобы описать мои тогдашние ощущения. Привычные системы координат исчезли, а ориентироваться в новых я так и не научился.

Кажется, времени больше не было, и поэтому я оставался пленником стены целую вечность. Хотя, если бы при мне были часы, секундная стрелка вряд ли успела бы совершить даже единственный короткий прыжок от одного деления к другому.

Не было и пространства в привычном понимании этого слова. Можно сказать, я сам стал особой разновидностью пространства, причудливым разветвленным лабиринтом, предназначенным для моих же собственных хаотических перемещений. Но в то же время я четко осознавал, что мое тело больше не занимает никакого места, даже крошечной точки размером со след ангела, мириады которых, говорят, способны поместиться на кончике иглы.

Самое удивительное, что мне совсем не было страшно. Вообще-то, меня сложно назвать великим героем. Как был ходячим архивом глупых страхов, так им и остался. Многочисленные передряги, в которых мне довелось побывать, не прибавили мне храбрости. Скорее уж наоборот: иногда я вздрагиваю, заметив, как своевольно шевелится в дальнем углу комнаты моя собственная тень, – слишком уж независимыми от моей воли кажутся мне ее движения. Уж теперь-то я совершенно точно знаю, что окружающий мир – куда более опасное место, чем это может показаться поначалу.

Но тут я оставался спокойным и равнодушным, даже вялым, как пляжник, задремавший на солнцепеке после пары бутылок пива. Жалкие остатки моего сознания наслаждались теплом и совершенно новым для меня чувством глубокого покоя, который – я знал это без тени сомнения – был окрашен в ровный сумрачно-серый свет.

И еще я чувствовал, что я здесь не один. Теоретическое знание, что где-то в этой стене обретается пропавший Урмаго, в тот момент не имело никакого значения. Я просто ощущал близкое присутствие такого же существа, как я сам, странного сгустка миниатюрной бесконечности.

Каким-то образом я к нему приблизился. Меня побуждал к этому слабый, словно бы даже и не мой, а чей-то сторонний интерес, совершенно не похожий на агрессивное жизнерадостное любопытство, свойственное представителям органической жизни. Наверное, морская волна, с убаюкивающим шипением растекающаяся по берегу, испытывает такой же нежный зуд, соприкасаясь с влажным следом своей предшественницы.

А потом странное очарование моего нового существования было грубо нарушено. Мой могущественный опекун, Меч Короля Мёнина, уже давно не напоминавший мне о своем существовании, решил немедленно прекратить сие сомнительное удовольствие.

И тогда пространство, наполненное смутными, но изумительными ощущениями, – существо, которым стал я сам, – взорвалось от острой боли. Этот локальный катаклизм основательно встряхнул мое угасающее сознание и вернул все на свои места. Я снова стал счастливым обладателем человеческого рассудка, мгновенно оценил ситуацию, взвыл от неконтролируемого животного ужаса и совершил инстинктивный, почти неосознанный рывок куда-то вперед.

Когда мне в лицо ударил холодный ночной ветер, я понял, что все осталось позади. Я прошел сквозь эту грешную стену, моя рука сжимала чужую холодную, влажную ладонь, а воздух сотрясался от пронзительного крика, способного мертвых поднять из могил. Я и сам не знал, чьи голосовые связки потрудились над созданием этого шедевра. Неужели все-таки мои?

Во всяком случае, для воплей у меня имелся неплохой повод. Я падал вниз с самой вершины высоченной башни проклятого «фамильного замка Кутыков Хоттских», построенного умелыми руками великанов эхлов, будь они все неладны.

«Хана тебе, парень! – с ужасающей отчетливостью подумал я. – Вот теперь точно хана, и никакой Меч Короля Мёнина…»

Завершить фразу следовало словами: «тебе не поможет», но этого я просто не успел. Мое тело снова погрузилось в какую-то странную среду, мягкую, влажную и колючую, но скорее дружелюбную, чем враждебную. Я напрочь не понимал, что происходит, но успел по-детски обрадоваться тому, что не было ни удара, ни боли – вообще никаких неприятных ощущений, к которым следует готовиться, если уж падаешь на землю с такой высоты.

А потом меня поглотила милосердная тьма. Эх, умел бы я терять сознание по заказу, проделывал бы это по несколько раз на день – хлоп, и никаких проблем.

Когда я пришел в себя, мир снова был простым и понятным. Моя голова тут же, как ни в чем не бывало, заработала в нормальном режиме. Ничего выдающегося, конечно, но для повседневных нужд – именно то, что надо.

Я сразу сообразил, что мне отчаянно и, как тогда казалось, необъяснимо повезло: я упал не на землю, а в огромный стог сена. Впрочем, называть эту гору «стогом» значило бы сильно преуменьшить ее достоинства. Чуть позже, выбравшись наружу, я выяснил, что она достигала окон третьего этажа. Я даже не подозревал о существовании этого гигантского сеновала – он находился на заднем дворе, куда я еще не успел заглянуть. Да и в окна во время странствий по дому я особо не пялился, не до того было.

Прежде всего следовало убедиться, что мое тело готово функционировать в нормальном режиме, и в случае положительного результата попробовать покинуть маленькую мягкую вселенную, состоящую исключительно из вездесущей, колючей, порядком отсыревшей травы.

Для начала я пошевелил пальцами рук и ног. Сей захватывающий трюк мне удался как нельзя лучше, чему я несказанно обрадовался и героически попробовал повертеть головой. Осторожно повернул ее вправо – грандиозно! Окончательно успокоился и повернул ее влево – скорее для проформы. Я уже и так понял, что с моей драгоценной шеей все в порядке.

Слева от меня обнаружилась человеческая нога, обутая в чудовищных размеров сапог. Сам счастливый обладатель конечности погрузился в сено на куда большую глубину, чем я. Оно и неудивительно, парень, надо думать, весил раза в два больше – если вес господина Урмаго хоть немного соответствовал его росту и комплекции.

Разумеется, это был он, большой, симпатичный парень, эпизодами из жизни которого я сегодня неоднократно любовался. В отличие от меня, бедняга все еще пребывал в шоковом состоянии, и упрямое выражение его осунувшегося лица свидетельствовало о том, что возвращаться к сознательной жизни Урмаго пока не собирается. Впрочем, это не имело особого значения. Его могучие легкие трудились, вдыхая и выдыхая ночной воздух, сердце билось как миленькое, а все остальное, как я рассудил, приложится.

– Макс, тебе не кажется, что это немного слишком? – строго спросил Лонли-Локли.

Его физиономия маячила всего несколькими метрами ниже. Я и не заметил, когда он успел вскарабкаться почти на вершину этого, наверняка самого большого в мире, сеновала.

– Да, пожалуй, действительно немного слишком, – согласился я, от души радуясь его появлению.

– Когда я был мальчишкой, мы с братьями тоже развлекались, прыгая с крыши отцовской виллы в стог сена, – его тон немного смягчился. – Но ты-то уже давно не мальчишка, что бы ты сам об этом ни думал. Да и здание слишком высокое. Не понимаю, как ты вообще мог решиться на такую выходку? Ты же, насколько я помню, всегда боялся высоты.

Я был готов взвыть от восторга. Выходит, сэр Шурф считает, будто я просто развлекаюсь. Ну, дела!

– Видишь ли, дружище, я обнаружил большой стог сена и решил как следует поискать в нем пропавшего господина Урмаго – чем он хуже иголки? – ехидно сказал я. Выдержал драматическую паузу и торжественно заключил: – Моя гипотеза оказалась верной. Как видишь, он здесь! – И я выразительно указал на сапог своего бесчувственного товарища по недолгому, но впечатляющему полету.

Неподдельное изумление на обычно бесстрастном лице Лонли-Локли стало своего рода кульминацией моей славной биографии и самой высокой платой за неприятные переживания последних минут.

Разумеется, потом мне пришлось рассказать ему, как все было на самом деле. Урмаго в это время неспешно приходил в себя под неусыпным надзором бабушки Фуа. Старуха отлично понимала, что наличие ее младшего внука в мире живых – непременное условие дальнейшего благополучия всех членов семьи. Теперь она целеустремленно накачивала беднягу Урмаго травяными отварами собственного приготовления. Можно было с уверенностью предсказать, что парень скоро поправится. На его месте я бы постарался сделать это безотлагательно, хотя бы для того, чтобы избавиться от необходимости почти ежеминутно заглатывать всякую целебную дрянь.

А мы сидели в уютной гостиной на втором этаже. На сей раз леди Ули все-таки пустила нас в свои покои. Впрочем, я был уверен, что сейчас ради меня она пошла бы еще и не на такие жертвы. Пока я сбивчиво рассказывал, как разыскал и извлек из стены ее братца, Ули сидела напротив и пожирала меня восхищенным взглядом. Надо понимать, я навсегда останусь в ее памяти в качестве заезжего «доброго волшебника», могущественного и благородного. Ули была еще слишком молода, чтобы знать: большинство героических подвигов люди совершают по глупости, и я являюсь ярчайшим подтверждением этого смешного правила.

Зато у Лонли-Локли не было на мой счет никаких иллюзий.

– Все просто ужасно, Макс, – бесстрастно констатировал он, выслушав мою исповедь. – Впрочем, расследование ты провел быстро и эффективно, что само по себе заслуживает уважения. Но мне, признаться, в голову не приходило, что ты все еще способен совершить такое множество роковых ошибок за столь короткий промежуток времени.

– Да я и сам от себя не ожидал, – признался я.

Сейчас я мог бы согласиться не только со столь справедливым утверждением, но даже с откровенным поклепом. Мне было так хорошо, что описать невозможно.

Измученное тело удобно расположилось в кресле-качалке – я дал себе страшную клятву, что обзаведусь таким же, как только попаду домой. Передо мной стояла огромная кружка с горячим отваром из лесных ягод, каковой, по утверждению леди Ули, должен был чуть ли не навсегда успокоить мои нервы. Сердца мои пели дуэтом, наслаждаясь успешным завершением опасного приключения. И кто я такой, чтобы, находясь практически на вершине блаженства, оспаривать священное право сэра Шурфа ласково называть меня безумным идиотом, каковым я, чего греха таить, действительно порой становлюсь.

– Должен принести тебе извинения, дружище, – смиренно сказал я. – Надо было дать тебе разобраться с этим делом самостоятельно – если уж мы договорились, что не будем колдовать. Но знал бы ты, какой меня азарт разобрал!

– Что ж, тебя вполне можно понять, – согласился Шурф. – Впрочем, я не в обиде. К тому моменту, когда всех обитателей дома оглушил твой душераздирающий крик, я уже твердо знал, что Урмаго надо искать в башне. Более того, я догадывался, что он стал жертвой неумелого колдовского трюка – развоплотился или еще что-нибудь в таком роде. Мне вполне достаточно понимать, что я был на верном пути. В конце концов, я не собирался никому ничего доказывать – разве что себе самому. Да и эта идея, как я сейчас понимаю, была не менее мальчишеской, чем твои выходки.

– Ох, что касается моих так называемых «выходок»… – я в очередной раз удивленно покачал головой, не в силах поверить, что все вышеописанные события действительно произошли со мной, а не с кем-то другим. – Чего я до сих пор не могу понять – откуда взялось это сено, да еще и в таком количестве? Неужели моя удача действительно столь велика? Или же… – Я запнулся, не решаясь сформулировать свою безумную догадку.

Но Шурф сразу понял, что я имел в виду.

– Нет, Макс, вынужден тебя огорчить, гора сена не возникла из небытия только потому, что ты отчаянно нуждался в мягкой подстилке. Но и обыкновенным везением это назвать нельзя. Ты еще не догадываешься, откуда оно взялось? Ули, будь добра, объясни моему коллеге.

– Ну, – смущенно начала Ули, – мы ведь хотели научиться проходить сквозь стену, а не застревать там на всю жизнь.

– Конечно! – воскликнул я. – Сам мог бы догадаться – вы с Урмаго заранее позаботились, чтобы не разбиться. Соломки, так сказать, подстелили. А потом ты велела домашним оставить все как есть, потому что надеялась, что сено рано или поздно все-таки пригодится твоему брату.

– Ну да, – кивнула она. – Конечно, в глубине души я не переставала надеяться, что Урмаго все-таки сумеет благополучно завершить свой долгий путь сквозь стену. Я пыталась ему помочь, хотя мои заклинания почему-то перестали действовать после того, как… Сама не знаю, в чем тут дело. Но уж ты-то наверное знаешь?

– Понятия не имею, – честно признался я. – Никогда не был силен в теории. Откровенно говоря, я до сих пор не понимаю, как мне вообще удалось все это провернуть.

– Ничего особенного, просто своей ворожбой ты нечаянно разбудил старые заклинания, вот и все, – снисходительно объяснил Шурф. – Так часто происходит, и я бы не взялся заранее предсказать последствия случайной встречи двух разных чудес. К тому же обстановка в башне этому способствовала: старинная постройка, замкнутое помещение, где уже много лет не занимались ничем, кроме магии, – обычно подобные факторы усиливают эффект любого заклинания.

– Но почему у меня ничего не получалось? – настойчиво спросила Ули. – Я ведь так старалась!

– Не сомневаюсь, – согласился Лонли-Локли. – Но я полагаю, что твоих усилий было недостаточно, леди. Ведь в первый раз вы с Урмаго читали заклинание хором, верно? Вот тебе и ответ на твой вопрос. Это означает, что вдвоем вы можете сделать куда больше, чем поодиночке. Имей это в виду, девочка. В будущем вы должны действовать очень осторожно. С магией не шутят. Прикосновение к чудесам всегда опасно, тут уж ничего не попишешь. Впрочем, я от души надеюсь, что это ты уже и сама поняла. Нет ничего драгоценнее личного опыта – при условии, что экспериментатор остается в живых. Я давно предполагал, что древняя магия Хонхоны, традиции которой сохранились только в старинных кланах драххов, вроде вашего семейства, куда более серьезная вещь, чем полагают избалованные угуландской Очевидной магией чародеи из Ехо. Теперь я получил веские доказательства в пользу этой теории. Что ж, можно считать, что время, потраченное на поездку, не пропало даром.

– А ведь как я не хотела, чтобы ты приезжал! – с искренним облегчением рассмеялась Ули. – Все и так было плохо, хуже некуда: отец умер, Урмаго пропал, Маркуло с хозяйским видом бродил по дому, облизываясь на отцовские сундуки, и рассказывал всем, как он теперь все обустроит, а тут еще какой-то наследник объявился. Плевать я хотела на хозяйство, в лесу с голоду не умрешь, даже если очень захочешь. Но потерять башню, в которой так легко совершать чудеса… Больше всего на свете я боялась именно этого!

– Ну видишь, а мы оказались такие хорошие, – усмехнулся я. – А ты на нас несколько ночей кряду какие-то глупые кошмары насылала. Думала небось что мы испугаемся и поедем домой, прятаться под мамашины юбки?

– Какие кошмары? Я не понимаю, – растерянно пробормотала Ули.

То ли она была очень хорошей актрисой, то ли действительно не имела никакого отношения к гигантскому гусю, бригаде «скорой помощи» и прочей компании наваждений, развлекавших меня по дороге.

– Она действительно ни при чем, – подтвердил Лонли-Локли.

– А при чем я «ни при чем»?

Ули запуталась в словах и умолкла, но ее глаза умоляюще уставились на Шурфа, требуя продолжения. Она сгорала от любопытства не меньше, чем я сам.

– Проблема в том, что госпожа Ули – не единственная хорошая колдунья в этой семье, – заметил Шурф. – И, увы, даже не самая лучшая. По крайней мере, пока. Ты уж не обижайся, девочка, – великодушно добавил он, – у тебя еще все впереди.

– Но бабушка уже старенькая, – горячо запротестовала Ули. – Она давно ничего толком не может, куда ей!

Мне показалось, что она защищает не столько свой авторитет, сколько невиновность старой ведьмы. «Ха, а может, и впрямь бабуля решила тряхнуть стариной?» – весело подумал я.

– Разумеется, твоя бабушка тут ни при чем, – согласился Лонли-Локли. – Не о ней речь. А вот твой старший брат…

– Маркуло? – изумленно спросила Ули. И презрительно фыркнула: – Маркуло – хитрюга, каких мало, но он почти ничего не умеет. Так, по мелочам.

– Он гораздо хитрее, чем ты думаешь, – мягко возразил Шурф. – Господин Маркуло, в отличие от вас с Урмаго, не спешил хвастать своими достижениями перед другими членами семьи. Вот вы все и думали, что колдун он никудышный. А на самом деле он настоящий мастер. Только у него несколько иная специализация, чем у тебя.

– Иная – что? – несчастным голосом переспросила Ули. Она была похожа на троечницу, поплывшую на ответственном экзамене.

– Не важно, – отмахнулся Лонли-Локли. – Скажем так: господин Маркуло – человек весьма практичный. Пока вы с Урмаго учились готовить лекарственные зелья, склеивать разбитые кувшины и проходить сквозь стены, он учился вещам, которые считал более полезными: насылать на людей наваждения и кошмарные сны, подчинять их своей воле, влиять на их настроение. Очень тонкая наука! Но Маркуло – человек талантливый и упорный, этого у него не отнимешь. Теперь ты понимаешь, почему он держал свои умения в тайне? Никто не захочет жить под одной крышей с человеком, который в любой момент может подчинить тебя своей воле. Собственно говоря, он неоднократно это проделывал, просто вы не замечали.

– Проделывал, говоришь? Что ж, может быть.

Ули надолго задумалась. Очевидно, припоминала некоторые житейские ситуации, которые теперь представали перед ней в совсем ином свете.

– А сейчас он где, этот чернокнижник? – встревожился я. – Того гляди, откроется окно, и к нам пожалуют все персонажи зачитанного тобою до дыр Стивена Кинга. И теплая компания иствикских ведьм заодно. Ты как хочешь, а я – пас. С меня хватит, по крайней мере на сегодня.

– Все в порядке, Макс, – отмахнулся Шурф. – Господин Маркуло нас не побеспокоит. Я позаботился об этом еще часа два назад.

– Позаботился? – переспросил я. И испытующе посмотрел на своего друга. Неужели этот толстовец все-таки изменил своим миротворческим принципам и испепелил Маркуло? Что-то не верилось.

– Господин Маркуло в настоящий момент с удобствами расположился в подвале, – пояснил Шурф. – Единственный ключ от двери находится у меня, и я отдам его госпоже Ули не раньше, чем мы с тобой соберемся в дорогу. Что будет с ним дальше – не моя забота. Полагаю, члены семьи должны сами решить его дальнейшую судьбу. В конце концов, нас с тобой это не касается. Если бы Маркуло являлся гражданином Соединенного Королевства, я был бы обязан доставить его в Канцелярию Скорой Расправы, а так… – Он пожал плечами и добавил: – Но, как видишь, я принял меры, чтобы до нашего отъезда в этом доме было тихо. Во-первых, господину Урмаго требуется полный покой, а во-вторых, с тебя, пожалуй, действительно пока хватит.

– Святая правда, – усмехнулся я.

– Так что, выходит, Маркуло насылал на вас какие-то наваждения? – озабоченно спросила Ули. – Да, вот уж чего я от него никак не ожидала! Даже презирала его – так пыжится, а на деле ничего толком не умеет.

– Ну, с этой точки зрения твой старший брат достоин глубокого уважения, я тебя уверяю. Кстати, он насылал наваждения не только на нас, имей в виду. Насколько я понимаю, почти вся ваша семья плясала под его дудку. Ну, положим, что касается тебя и Урмаго – он мог разве что испортить вам настроение, не больше. И еще, как мне кажется, брат вашего отца, господин Тухта, не слишком подпал под его влияние. Хотя тот факт, что он не решался открыто брать еду для собаки, свидетельствует, что некоторую власть Маркуло над ним все-таки имел. А вот с отцом Маркуло пришлось по-настоящему тяжело. Покойный господин Хурумха сам был неплохим лесным колдуном. Поэтому он так и не написал завещание в пользу Маркуло, даже перед смертью, когда силы уже почти оставили его. В свои последние часы старик выдержал невообразимо тяжелую борьбу. Теперь я хорошо представляю, как это было. Ваш отец не раз брался за перо и бумагу, но его непокорная рука все время выводила имя «Маркуло» – вместо Урмаго, которого он твердо решил сделать хозяином дома. Приходилось сжигать документ и начинать сначала. Дело кончилось тем, что господин Хурумха вовсе не оставил завещания. И благодаря этому эпизоду он окончательно узнал цену своему старшему сыну. Так что даже после смерти старик продолжал тревожиться обо всех членах семьи, особенно о вас с Урмаго – вы же, как я понимаю, были его любимцами.

Ули печально улыбнулась и кивнула.

– Да. Отец всегда говорил, что мы должны быть хозяевами в его доме, когда его не станет. Правда, когда я подросла, он почему-то решил, что я рано или поздно выйду замуж и уеду, поэтому в последние годы все обещания доставались одному Урмаго. Знаете, он был очень похож на маму, наверное, еще и поэтому отец так к нему привязался. Но для нас не имело никакого значения, одно имя будет упомянуто в завещании или оба. Мы с детства привыкли делиться: что твое, то мое, и точка.

– Ну вот, – кивнул Шурф. – Как я уже сказал, вашему отцу так и не удалось составить завещание. Эта проблема настолько его угнетала, что после смерти он стал неприкаянным призраком и оставался таковым, пока не придумал выход: позвать на помощь меня. Думаю, при жизни он немного интересовался делами дальних родственников и был в курсе, что его племянница вышла замуж за жителя Ехо, к тому же весьма сведущего в магии. Я представлялся ему идеальным союзником: слишком богат, чтобы польститься на его имущество, слишком занят своими делами, чтобы иметь возможность переехать в графство Хотта, да еще и служитель закона. К тому же я не из тех, кто способен отмахнуться от просьбы мертвеца – наверное, это тоже принималось во внимание.

– Но я по-прежнему не понимаю, почему отец завещал дом тебе, а не Урмаго? – спросила Ули. – Думаю, Маркуло больше не мог ему помешать, верно?

– Ну, положим, в завещании были упомянуты мы оба. К тому же твой отец тоже весьма хитер. Иногда мертвые могут наблюдать за делами живых, поэтому старик знал, что Урмаго куда-то исчез, но был уверен, что тот все еще жив. Мертвые не застрахованы от ошибок, и Хурумха подозревал, что это – очередная интрига Маркуло. Его можно понять. Когда в доме живет такой человек, очень трудно считать исчезновение его основного конкурента обычной несчастливой случайностью. Поэтому он решил напугать всю семью: сначала прислать к вам наследника, чтобы вы распрощались с мечтами о безбедной жизни в этом доме, и только потом сообщить, что Урмаго – ваш единственный шанс. Господин Хурумха рассчитывал, что в таких обстоятельствах Маркуло будет благоразумен и вернет Урмаго на место в целости и сохранности. У меня, к слову, есть некоторые основания полагать, что он ошибался: утром я беседовал с Маркуло и достаточно откровенно объяснил ему, как обстоят дела. Велел ему объявить остальным членам семьи, что найти Урмаго в ваших общих интересах. Вместо этого он внушил бабушке, что она должна приняться за изготовление очередной ловушки. Ты уж прости меня за откровенность, леди Ули, но твой старший брат удивительно глуп! Хитер, сообразителен, но при этом глуп настолько, что поначалу я не мог в это поверить. Все время пытался найти какие-то тайные, скрытые мотивы его поведения.

– Сообразителен и в то же время глуп? – удивился я. – Дырку над тобой в небе, Шурф, а разве так бывает?

– Разумеется, – откликнулся он. – И очень часто. Кстати, ты сам являешься его полной противоположностью, сэр Макс. Ты весьма умен, но, увы, отнюдь не хитер. И, что еще хуже, не слишком сообразителен.

Я вопросительно поднял брови – дескать, это что еще за новости?

– Я не собирался тебя хвалить, а уж обижать – тем более. Просто, по моему глубокому убеждению, умным можно считать человека, способного видеть вещи такими, каковы они есть, анализировать и сопоставлять факты, выявлять закономерности, принимать во внимание и постоянно обрабатывать новые данные и с известной вероятностью прогнозировать развитие того или иного события, – Лонли-Локли так увлекся изложением своей теории, что остановить его было совершенно невозможно. – Сообразительным я называю того, кто способен быстро сориентироваться в каждой конкретной ситуации и обратить ее себе на пользу. О хитрости же свидетельствует в первую очередь умение временно дезориентировать окружающих, помешать им разобраться в истинных мотивах твоего поведения. Если мы вернемся к конкретному примеру, мы увидим следующее: господин Маркуло довольно живо реагировал на происходящее; кроме того, он даже сумел ввести нас с тобой в заблуждение. Я ведь тоже поначалу был уверен, что твои детские страхи, которые сопровождали нас по дороге – дело рук леди Ули. Следовательно, Маркуло и хитер, и сообразителен. Но при этом он оказался совершенно не способен правильно оценить ситуацию в целом и уж тем более – спрогнозировать ее развитие. Он не анализировал свои ошибки и не делал никаких выводов. Как только одно неумелое покушение на нас заканчивалось неудачей, он тут же затевал новое – чужими руками, разумеется. При этом он совершенно не принимал во внимание предыдущие ошибки – вот что удивительно! Признаться, меня до сих пор удивляет его прямолинейность, граничащая с безумием.

– Но Маркуло действительно вполне безумен, – снисходительно улыбнулась Ули. – Когда мы были маленькими, это бросалось в глаза. Иногда, впрочем, с ним было весело – пока он не повзрослел. Маркуло всерьез полагал, что станет счастливым, если ему будет подчиняться как можно больше людей. Честно говоря, до сих пор я не придавала этому особого значения – посмеивалась над ним, и ладно.

– Посмеивалась, говоришь? Что ж, думаю, тебе не помешает узнать, что неконтролируемые перепады настроения, по милости которых ты не раз ссорилась с Урмаго и творила немало других глупостей, – дело рук твоего старшего брата, – сообщил ей Шурф. – Больше ему ничего не удавалось с тобой сделать, но это не значит, что он не хотел. Кстати, как ты думаешь, почему ваш средний брат Пурех был таким горьким пьяницей?

– Я думала, дело в том, что он – болван, – сухо сказала Ули. – О мертвых плохо говорить не полагается, и все же…

– Просто Пурех был самым слабым в семье, – мягко сказал Лонли-Локли. – Маркуло проверял на нем свою силу еще в ту пору, когда они оба были подростками. Как я уже сказал, Маркуло весьма глуп и поэтому не придумал ничего лучше, чем заставить брата пить все, что под руку подвернется. Ему нравилось, как ничего не подозревающий отец кричит на Пуреха, ему еще больше нравилось наблюдать, как того начинают презирать все члены семьи…

– Но мы даже не подозревали, – растерянно пробормотала Ули. – Мы думали, просто Пурех так неудачно уродился. Каюсь, я сама мечтала, как мы с Урмаго от него избавимся – прогоним в лес или отвезем куда-нибудь подальше, да хоть в Пустые Земли, потому что просто невозможно жить с ним под одной крышей. Оказывается, мы могли бы его расколдовать, да? А теперь он умер, и уже ничего не исправишь. Как все несправедливо! – И она тихо заплакала, уже который раз за этот день.

– Это правда, девочка, – спокойно согласился мой друг. – Справедливость не является непременным условием человеческого бытия.

– Ну, Маркуло! Экспериментатор, мать его. Гипнотизер хренов, – сердито сказал я, чувствуя, что еще немного, и гнев захлестнет меня с головой.

Нелегко было удержаться от искушения немедленно отправиться в подвал и разобраться с этой скотиной Маркуло. Голыми руками придушил бы.

– Остынь, Макс, – сухо сказал Шурф. – Нас с тобой эта история не касается. Я считаю своим долгом изложить факты леди Ули, которая представляется мне человеком, способным принимать решения и приводить их в исполнение. Не забывай, ты не единственный человек во Вселенной, обладающий правом карать виновных. Строго говоря, такого права у тебя нет вовсе. По крайней мере, не здесь и не сейчас.

– Да знаю, знаю, – буркнул я.

Я прилагал все мыслимые и немыслимые усилия, чтобы успокоиться, и у меня, хвала Магистрам, понемногу получалось.

Шурф еще довольно долго рассказывал мрачной, как туча, Ули о том, как ловко злодей Маркуло управлял действиями бабушки и несчастных кузенов, которые и без ворожбы боялись его как огня. С «поэтом» Йохтумаппом у него вообще разговор был короткий: «Не сделаешь, как я велю, срублю твое любимое дерево». А на таких условиях парень был готов не только вырастить в наших спальнях ядовитые кусты. Он, я думаю, и в пеший поход на битву с Завоевателем Арвароха отправился бы беспрекословно. Этот странный тип любил растения столь страстно и преданно, что я, пожалуй, даже представить себе не мог, какого рода взаимоотношения их связывают.

– Да, чуть было не упустил еще одну интересную деталь, – добавил Лонли-Локли, когда наша беседа уже близилась к концу.

Ночь за окном постепенно уступала свои права бледным предрассветным сумеркам, а мы с Ули затеяли своего рода состязание – кто глубже зевнет.

– Знаешь ли ты, девочка, что твое решение не рассказывать мне о том, что на самом деле случилось с Урмаго…

– Я уже и сама догадываюсь, – перебила его Ули. – Тоже проделки Маркуло, да?

– Разумеется. Сам-то он действительно не знал, куда подевался Урмаго, и добросовестно объехал всех соседей в округе, разыскивая его – отчасти потому, что ему было положено проявлять признаки беспокойства, а отчасти потому, что растерялся. Как это – младший брат пропал накануне дележки наследства, и не по его вине?! К тому же не было никаких гарантий, что Урмаго не вернется. И когда я сообщил, что намерен разыскать Урмаго, Маркуло запаниковал. Страх обострил его интуицию – так, кстати, часто бывает, – и он вдруг почувствовал, что ты как-то причастна к этому делу. Вот и принял меры, чтобы твой рот оставался на замке – на всякий случай. Мне кажется, больше всего на свете Маркуло боялся, что мы и вправду разыщем вашу пропажу. Тогда ему пришлось бы собственноручно убивать какого-никакого, а все-таки брата.

– Да уж, – хмуро сказала Ули. – Это было странное ощущение. Несколько раз я собиралась сказать вам правду – не потому, что действительно надеялась на вашу помощь, но утопающий хватается за любую соломинку, верно? И всякий раз, когда я открывала рот, на меня накатывала такая волна неприязни к вам обоим, что даже одним воздухом с вами дышать было противно.

– Ну да, нечто в таком роде я и имел в виду, – согласился Шурф. И обернулся ко мне: – Пошли спать, Макс. Все мы уже порядком устали, а закончить разговор можно и завтра. Надеюсь, и сам господин Урмаго будет в состоянии принять в нем участие.

– Интересно, а жену свою ко мне тоже Маркуло присылал? – весело спросил я, с некоторым сожалением покидая уютное кресло. – Еще одно покушение? Она должна была… э-э-э… зацеловать меня до смерти, так, что ли?

– Вполне возможно, – равнодушно пожал плечами мой друг.

– А что, Мичи к тебе приставала? – рассмеялась Ули. – Знаешь, сэр Макс, я думаю, что в данном случае Маркуло ни при чем. Она ко всем мужчинам пристает, глупышка. Однажды Маркуло ее даже с Пурехом застукал.

На этой оптимистической ноте мы и расстались, пожелав друг другу хорошей ночи.

– Сегодня можем спать одновременно, я правильно понимаю ситуацию? – с надеждой спросил я, когда мы добрались до своего домика. – Или все-таки лучше перестраховаться?

– Ну, хороший сторож никогда не помешает, – авторитетно заметил Лонли-Локли. – Впрочем, сегодня с обязанностями охранников вполне справятся эти господа, – и он указал на двух совершенно довольных жизнью собак: моего Друппи и говоруна Дримарондо.

Черт, а я-то почти забыл об их существовании за этот бесконечно долгий день, начавшийся с котла яда, поданного на завтрак.

– Нас сегодня хорошо кормили, – гордо сообщил мне Дримарондо. – Как только твой друг посадил Маркуло в подвал, бабушка Фуа тут же вынесла много мяса из кухни.

– Ну вот видишь, жизнь налаживается, – улыбнулся я.

Расходиться по спальням мы все-таки не стали – мало ли что взбредет в голову тому же Йохтумаппу. А вдруг он решил, что теперь должен проделывать свой фокус с ядовитыми кустами каждую ночь?

Так что из одной огромной груды одеял мы быстренько соорудили две горки поменьше. Нырнув туда, я обнаружил, что жизнь еще прекрасней, чем казалось до сих пор.

И все-таки, прежде чем заснуть, я задал Шурфу еще один вопрос, последний на сегодня:

– Скажи, а откуда ты все это узнал?

– Что именно? – сонно переспросил он.

– Ну, про Маркуло, например. Как он приучил Пуреха к пьянству, как старый Хурумха по его милости не мог написать завещание, как он насылал на нас мои детские страхи и про остальные подвиги этого гения. И еще ты говорил, что уже собирался отправиться в башню, поскольку выяснил, что Урмаго где-то там.

– Грешные Магистры, Макс, все так просто, – зевнул он. – Я хорошенько расспросил всех обитателей этого дома, как и собирался с самого начала. Сравнил их рассказы, подумал, сделал соответствующие выводы. Между прочим, этот маленький старик по имени Тухта всегда знал, что Урмаго и Ули используют башню для ворожбы. И, кстати, видел, как они поднимались туда накануне его исчезновения. Было бы странно, если бы я не сделал соответствующие выводы. А что касается Маркуло, он, как я тебе уже сказал, очень глуп, и это не пустое оскорбление побежденного противника, а констатация факта. Этот человек никогда не умел по-настоящему прятать концы в воду. Просто его родственники не отличаются аналитическим умом, вот и все.

– Знаешь, я даже не это имел в виду, – вздохнул я. – Мне вот что интересно: как ты заставил их говорить правду?

– А, ну это оказалось еще проще, – отмахнулся Шурф. – Я выяснил, что достаточно строго смотреть в глаза собеседнику, чтобы у того пропала охота меня обманывать.

– Так просто? – изумился я. Потом представил себе, как должен выглядеть со стороны «строгий» Шурф Лонли-Локли, и тихо рассмеялся. – Да уж, вообще-то ребят можно понять!

– Кстати, прежде я не знал, что могу заставить людей говорить правду, не пуская в ход ни магические приемы, ни даже свой авторитет профессионального убийцы, – затметил мой друг. – Так что, можно сказать, я действительно не без пользы провел время в этом доме. Да и ты тоже, насколько я понимаю, – снисходительно добавил он.

– Да уж, – вздохнул я.

Лонли-Локли не ответил. Кажется, он уже спал, и я с удовольствием последовал его примеру.

Когда я проснулся, комната была насквозь пронизана солнечными лучами, в которых плясали тысячи пылинок – хорошо, что Шурфа не было в комнате, он бы наверняка был шокирован их численностью. Я подумал, что он отправился на последний тур переговоров с Кутыками, и расплылся в счастливой улыбке, когда понял, что мне не обязательно включаться в этот процесс.

Вообще-то, каждый человек чудо как хорош, если правильно рассчитать дозировку. Самые невыносимые типы могут показаться почти ангелами, если видеть их один раз в три года и не дольше тридцати секунд кряду. Надо отдать должное Кутыкам, они оказались далеко не такими монстрами, как мне казалось поначалу, и все же я понял, что с меня хватит.

К моему величайшему восторгу, сэр Лонли-Локли придерживался такого же мнения. Он появился часа через два и как бы мимоходом заметил, что мы несколько загостились. Я был готов броситься ему на шею. Но в последний момент решил, что практичнее будет заняться багажом – наши вещи каким-то образом умудрились расползтись по всему дому.

Попрощаться с нами пришла только Ули. Урмаго все еще валялся в постели. Бабушка Фуа и дедушка Тухта несли вахту у его изголовья, отлучаясь только для того, чтобы помешать в котле какое-нибудь очередное лекарственное зелье. Терпкий запах травяных отваров медленно расползался по двору.

Отмороженные кузены молча сидели над свежей могилой Пуреха, которого похоронили прямо во дворе, в той самой яме, в которой он нашел свою смерть, рассудив, очевидно, что рыть еще одну такую же – дурная работа. Тугодум Арало с некоторым опозданием осознал свою причастность к гибели родственника и теперь страдал с таким ожесточенным упорством, словно печаль была тяжелой физической работой, требующей добросовестного напряжения всех мышц. А босоногий «поэт» Йохтумапп отнесся к происшествию более практично – решил, что из бесполезной могилы может выйти неплохая цветочная клумба, и теперь возился с рассадой.

Жена и сын Маркуло, очевидно, находились под домашним арестом – по крайней мере, их было не видно и не слышно. Что касается Тыындука Рэрэ, он всецело посвятил себя починке ворот.

– Извините, что я одна вышла вас проводить, – сказала Ули. – У нас дома сейчас невесть что творится. Большая радость сразу после большого горя. И еще мы никак не можем решить, что делать с Маркуло. Не убивать же родича, в самом деле. А жить с ним под одной крышей – нет уж, хватит! И потом, им просто нечего сказать вам на прощание, потому что… – она смущенно умолкла, даже прикрыла рот узкой ладошкой.

– Можешь не краснеть, леди Ули, я и так понимаю, что твоим родичам не слишком легко заставить себя вдруг взять да и полюбить меня, – пожал плечами Шурф. – Ненависть – та же дурная привычка, от нее трудно быстро избавиться.

– Твоя правда, – кивнула она. – Вот Урмаго с радостью пришел бы проводить своих спасителей, но он пока не может.

– Еще чего. Пусть лежит смирно, пьет лекарства и не рыпается! – потребовал я. – По вашим законам его жизнь теперь принадлежит мне. Так что пусть бережет ее как зеницу ока, а то я рассержусь.

– Ой, а ведь и правда, – с ужасом прошептала Ули. – А мне и в голову не приходило…

– И не надо, – усмехнулся я. – Это шутка, леди. Просто глупая шутка. Хотя… А ведь у вас в доме живет человек, которому этот закон стоил свободы. Твой отец был не слишком великодушен с Тыындуком. – Я кивнул в сторону увлеченного починкой ворот дворецкого, который демонстративно не обращал внимания на наш разговор. – Может быть, хоть Урмаго возьмет с меня пример и не станет слишком серьезно относиться к дурацким обычаям?

– Ты предлагаешь обмен? – оживилась Ули. – Ты оставишь свободным Урмаго, а за это мы должны отпустить Тыындука?

– Никаких обменов, – устало вздохнул я. – Это не ультиматум, леди. Просто я даю тебе повод подумать. Может быть, до тебя дойдет, что жизнь одного человека не может принадлежать другому – даже тому, кто ее спас. Во всяком случае, так не должно быть. А если не дойдет… что ж, в конце концов, это не моя проблема.

– Одно удовольствие слушать твои рассуждения о свободе, Макс, – флегматично сказал Шурф.

Я так и не понял – то ли он действительно выражал восхищение, то ли откровенно издевался.

– Тем не менее, – добавил мой друг, – мне хотелось бы сидеть в амобилере еще до заката, поэтому я позволил себе прервать твою речь. Будем считать, что ты сказал достаточно. Осталось решить самый последний вопрос.

Он галантно поклонился Ули и спросил:

– Надеюсь, вы не будете возражать, если я возьму с собой то, что полагаю своей частью наследства?

Ее темные глаза на миг снова стали враждебными и недоверчивыми, потом Ули взяла себя в руки и сухо подтвердила:

– Разумеется, сэр Шурф, это твое право. Возможно, тебе понадобится повозка, чтобы доставить имущество к тому месту, где вы оставили свой амобилер? Я распоряжусь, но это отнимет некоторое время.

Ули держалась с истинно королевским хладнокровием, и все же было совершенно очевидно, что вопрос моего друга оказался для нее серьезным ударом. Наверняка она уже привыкла думать о нас как о самых благородных людях во Вселенной, а тут – на тебе, все закончилось дележкой добра.

– Спасибо за заботу, но повозка без надобности, – невозмутимо отказался Шурф. – Мое имущество и само как-нибудь доберется до амобилера. – Он обернулся в глубь двора и позвал: – Иди сюда, Дримарондо. Как видишь, я держу свое слово.

Пес вихрем вылетел из-за угла. Я не уверен, что его лапы действительно соприкасались с землей. До сих пор он казался мне не просто говорящей собакой, но и очень разумным существом – куда разумнее, чем некоторые двуногие. Но счастье на несколько минут превратило его в обыкновенного лохматого щенка, визжащего и скулящего от восторга, словно он не мог выговорить ни единого слова.

Друппи тоже выглядел довольным. Очевидно, пока мы в поте лица вели свое любительское расследование, эти двое уже успели распланировать свою будущую счастливую собачью жизнь в Ехо на несколько лет вперед: как они будут ходить друг к другу в гости, ежедневно уплетать подкопченные в ароматном дыму окорока и прочие милые глупости.

– Ты хочешь забрать Дримарондо? – глаза Ули стали совершенно круглыми.

– Слово «хочешь» в данном случае не совсем уместно. Но мы с ним заключили своего рода договор, – проворчал Шурф.

Он наградил визжащего Дримарондо таким строгим взглядом, что, будь на месте несчастной собаки я сам, дело вполне могло бы закончиться позорной лужей. Но пес не дрогнул – сейчас ему море было по колено.

– И это все, что ты хочешь забрать? – Теперь Ули никак не могла снова уверовать в наше бескорыстие.

– Знаешь, леди Ули, было бы довольно странно, если бы я стал выволакивать из погреба сундуки с приданым твоей бабушки, – пожал плечами Лонли-Локли. – Ну сама подумай, зачем они мне?

Ули еще долго растерянно смотрела нам вслед. Перед тем как свернуть в густые заросли низкорослых деревьев, густо покрытых мелкими желтыми цветами, я обернулся и помахал ей рукой. Она нерешительно махнула в ответ, развернулась и пошла в дом твердой походкой полководца, которому предстоит еще немало сражений.

– Как ты решился взять собаку? – весело спросил я Шурфа. – До сих пор мне казалось, что твое жилище – не совсем подходящее место для домашних животных.

– До сих пор мне тоже так казалось, – флегматично ответил он. – А вот Хельна очень хотела завести собаку, но была вынуждена смириться с некоторыми неудобствами, связанными с моим присутствием в доме. И когда я встретил Дримарондо, я решил, что это мой единственный шанс доставить ей удовольствие, не причиняя чрезмерного ущерба собственным интересам. В конце концов, с этим псом всегда можно поговорить по душам, причем не только высказать свои претензии, но и выслушать его мнение. К тому же он заблаговременно дал мне честное слово, что никогда не будет заходить в мою комнату.

– Да уж, в Мире не слишком много собак, способных принести такую клятву, – рассмеялся я. – Но когда вы успели договориться?

– Вчера, когда же еще? Надо отдать должное этому псу, большую часть нужной мне информации я получил именно от него. Да почти всю, если уж говорить откровенно. Эти разини Кутыки не так уж много знают о том, что творится в их собственном доме. – Шурф посмотрел на мою изумленную физиономию и добавил: – А чему, собственно, ты так удивляешься? Люди редко обращают внимание на собак. Поэтому Дримарондо присутствовал почти при всех событиях, которые меня интересовали. Он сидел на пороге спальни умирающего Хурумхи, прятался в подвале, где ворожил Маркуло, и, вообще, чего только ни повидал. Этот пес наблюдателен и любопытен. К тому же в последнее время он был вынужден постоянно шарить по всему дому в поисках пищи.

– Так это Дримарондо тебе всех заложил? – восхитился я. – И небось не просто так, а в обмен на иммиграцию в Соединенное Королевство. Гениально!

– Ты прав. Мы заключили своего рода джентльменский договор. Дримарондо очень умен и осторожен. Пока он полагал, что ему придется и дальше жить в этом доме, он делал вид, что ему не так уж много известно.

– А как же твой строгий взгляд? – с улыбкой спросил я.

– Видишь ли, у этого пса есть один серьезный недостаток: на него почти невозможно искренне рассердиться, – вздохнул сэр Шурф.

Главный герой нашего диалога вынырнул из густых зарослей и тоном опытного дипломата обратился ко мне:

– Макс, твой пес попросил меня узнать, не обидишься ли ты, если мы вас немного обгоним, а потом вернемся?

– Когда это я на него обижался? Только смотрите не заблудитесь в этом лесу. Меньше всего на свете мне хочется браться за еще одно расследование. – Я улыбнулся и сказал Шурфу: – Кому действительно крупно повезло, так это Друппи. Теперь у него появился личный переводчик.

К тому месту, где был спрятан наш амобилер, мы добрались задолго до заката. Там нас ожидал очередной сюрприз.

За время нашего отсутствия амобилер Шурфа превратился в огромное птичье гнездо. Несчастная машина была погребена под грудой веток, камней и сухой травы. В гнезде сидела большая птица с орлиным клювом, оперением ультрамаринового цвета и блестящими оранжевыми сердитыми глазами. Вместо того чтобы вежливо поздороваться, крылатая экспроприаторша зашипела на нас, как змея, и угрожающе захлопала крыльями.

– Мамочки! Синяя птица! – воскликнул я, невольно отступая на шаг от гнезда.

Шурф не понял причину моих бурных эмоций. Метерлинка я ему из Щели между Мирами пока не извлекал.

– Это и есть птица сыйсу, Макс, – сказал он. – Ты их никогда прежде не видел? Впрочем, неудивительно, они предпочитают жить в безлюдных местах.

– Это заметно, – кивнул я. – Городская птица никогда не позволила бы себе роскошь свить гнездо в чужом амобилере. Что делать-то будем?

– Ничего, – Шурф пожал плечами. – Если бы у нас был только один амобилер, нам пришлось бы ее прогнать. Но поскольку мы предусмотрительно запаслись еще одним…

– Ты решил подарить этой птице свой амобилер? – удивился я. – Просто так, на добрую память?

– А почему нет? – безмятежно спросил мой друг. – Если ты помнишь, у меня с самого начала было предчувствие, что нам понадобится запасное транспортное средство. И я искренне рад, что причина оказалась настолько безобидной. Могло быть хуже.

Я послушно вытряхнул из пригоршни свой амобилер. Бедняга Дримарондо от неожиданности припал к земле и закрыл морду передними лапами. Друппи смотрел на него снисходительно, как столичный житель на провинциала.

– Не бойся, дружок, – сказал я собаке. – Если уж ты решил перебраться в Ехо, тебе придется привыкнуть к чудесам.

– Ничего страшного, – вежливо откликнулся пес. – Я быстро ко всему привыкаю.

Мы уезжали под торжествующие крики «синей птицы». Кажется, она всерьез решила, что ей удалось нас напугать.

– Послушай, дружище, – спросил я Шурфа незадолго до окончания нашего путешествия, – я вот все думаю: почему ты вытащил меня в эту поездку? Если у тебя было предчувствие, что без меня в этом деле не обойтись, то оно тебя, наверное, все-таки обмануло. Насколько я могу судить, ты бы отлично справился и без моей помощи. К тому моменту, когда мы с Урмаго вывалились из башни, ты уже знал, где его следует искать, и я ни на минуту не сомневаюсь, что нашел бы. Я, конечно, лучший возница в Соединенном Королевстве, но Джуффин утверждает, что ты вполне мог бы добраться туда Темным Путем – раз, и все! На кой я тебе сдался?

– А тебе не приходило в голову, что я просто люблю путешествовать в хорошей компании? – спросил он, неохотно отрываясь от очередной книги. – К тому же, как я уже неоднократно говорил, ты слишком засиделся в Ехо.

«Книга огненных страниц»

В Ехо не принято праздновать дни рождения. Я даже не уверен, что местные обыватели вообще дают себе труд помнить, в какой именно по счету день года они впервые огласили Вселенную испуганным ревом.

До сих пор только сэр Мелифаро сообщил мне, что имел честь родиться на следующий день после принятия Кодекса Хрембера – то есть в самый первый день Эпохи Кодекса. Впрочем, я ни разу не заметил, чтобы в этот день кто-нибудь таскал Дневное Лицо господина Почтеннейшего Начальника за уши или водружал на его стол именинный пирог с доброй сотней свечей.

Мне нравится такой подход к делу. Даже когда я был молод, глуп и охоч до праздников, собственные дни рождения всегда повергали меня в жесточайшую депрессию, вне зависимости от качества проведения этого ответственного мероприятия и количества участников. Веселился я в компании сорока веселых приятелей или пил дешевое вино в подъезде с малознакомым угрюмым типом – какая разница. «Поздравляю, теперь ты еще на один шаг ближе к смерти, дорогуша!» – насмешливо говорил мне малоприятный тип, который с незапамятных времен снимает угол на окраине моего сознания и всегда оказывается прав – сколько я себя помню.

В конце концов я просто перестал отмечать дни рождения. Через несколько лет научился вовсе о них не вспоминать. После того как я покинул город, добрая сотня жителей которого держала в памяти сию знаме нательную дату, и в моем доме перестали раздаваться поздравительные телефонные звонки, настойчивые, как мяуканье голодной кошки, проблема окончательно сдохла.

Правда, оставался еще и Новый год, но и с этим я справился, в очередной раз сменив место жительства. Следует отдать должное силе традиций – для того чтобы отделаться от новогодних вечеринок, мне пришлось перебраться не в другой город, а в иной Мир.

Впрочем, Последний День года существует и здесь, но никто не считает этот день праздником – разве что своеобразной точкой отсчета, днем, к началу которого все дела должны быть приведены в порядок. Думаю, эта традиция была придумана специально для лентяев вроде меня, которые обожают откладывать свои дела на некое неопределенное «завтра», которое, как мы в глубине души надеемся, никогда не наступит. Так вот, Последний День года и есть это самое «завтра», которое все-таки наступает, поэтому нам поневоле приходится «подбирать полы своего лоохи, чтобы не споткнуться» – по меткому выражению сэра Джуффина Халли.

Все это я рассказываю, чтобы стало понятно: в Ехо не придают большого значения памятным датам. Здесь не принято отмечать ни дни рождения, ни прочие знаменательные личные вехи. Зато хорошее настроение считается достаточным основанием для маленького личного праздника – зачем искать какой-нибудь дополнительный повод?

Именно поэтому я был почти шокирован, когда однажды вечером сэр Джуффин Халли сообщил мне, что сегодня исполнилось ровно шесть лет с тех пор, как я впервые попал в Ехо.

– Ровно полдюжины! – весело сказал он. – Можно сказать, юбилей.

– Вы что, считали? – не веря своим ушам, спросил я.

– Не то чтобы специально считал. Просто у меня хорошая память на даты, как у всякого человека, вынужденного регулярно составлять отчеты, – объяснил шеф. – Да не хмурься ты так, – насмешливо добавил он. – Можно подумать, я наступил на твою любимую мозоль.

– Именно это вы и сделали. Это ведь что-то вроде дня рождения, а я надеялся, что с днями рождения покончено раз и навсегда.

– Мой старый учитель Махи не раз говорил тебе, что надежда – глупое чувство. А ты до сих пор все на что-то надеешься. Но тут тебе крупно не повезло, мой бедный сэр Макс. Я считаю своим гражданским долгом регулярно разбивать твои многочисленные надежды, а посему…

– Только не говорите, что вы испекли мне пирог и воткнули туда полдюжины свечей! – фыркнул я. – Этого я точно не переживу.

– Ну что ты. Во-первых, не такой уж я злодей, а во-вторых, искусство печь пироги никогда не было моим сильным местом. Вот окорок зажарить – это всегда пожалуйста.

Джуффин покинул кресло, потянулся до хруста в суставах и неожиданно объявил:

– Ну ее к Темным Магистрам, эту грешную службу! Пошли поужинаем в каком-нибудь славном местечке, на твой выбор. Признаться, у меня уже лет четыреста не было решительно никакой возможности почувствовать себя сентиментальным старым ослом.

– Неужели четыреста лет назад вы себя таковым чувствовали?

– С известной регулярностью, – подтвердил он. – Но тогда мне недоставало мудрости, чтобы получить удовольствие от этого чувства. А тут такой шанс.

Что до меня, я тоже решил не упускать своего шанса. Воспользовался привилегированным положением и затащил шефа в «Трехрогую луну». До сих пор предполагалось, что вынудить сэра Джуффина Халли поужинать где-либо, кроме «Обжоры Бунбы», совершенно невозможно, поэтому я здорово рассчитывал на небольшой памятник у входа в осчастливленное нами заведение.

До новолуния оставалось еще несколько дней, а это означало, что никаких поэтических турниров сегодня не намечается. В такие дни «Трехрогая луна» становится одной из самых тихих и милых забегаловок столицы. Поэты тут все равно собираются, что придает «Трехрогой луне» ни с чем не сравнимое очарование литературного клуба, но стихов они не читают, не отвлекают посетителей от неспешной болтовни ни о чем, вкусной, как «Лунный танг» – гордость местного шеф-повара. Когда-то чуть ли не вся моя жизнь состояла из этой грешной болтовни, но теперь ее без преувеличений можно назвать редкой роскошью, своего рода праздничным деликатесом.

– А с чего это вас пробило на празднование юбилеев? – спросил я Джуффина, как только мы определились с заказом. – Сколько здесь живу и ни разу не заметил, чтобы кто-то отмечал какие-нибудь знаменательные даты.

– Ты не принимаешь во внимание, что я вот уже несколько лет дотошно изучаю обычаи твоей родины, – усмехнулся он. – И у меня хватило наблюдательности заметить, что у вас это принято.

– А у вас, часом, не хватило наблюдательности заметить, что у меня лично это совершенно не принято?

Я, впрочем, уже понял, что не в силах притворяться недовольным, и сопроводил свой вопрос совершенно не соответствующей тексту растроганной улыбкой.

– Разумеется, хватило. Если бы ты любил такого рода праздники, я бы сделал все возможное, чтобы отбить у тебя к ним охоту. Но поскольку ты их активно не любишь – что ж, значит, я обязан наглядно доказать тебе, что все не так страшно. Собственно говоря, активное неприятие любой традиции – столь же очевидная глупость, как и слепая приверженность ей. Верное решение всегда находится между «да» и «нет», ты и сам знаешь.

– Это правда, – неохотно согласился я.

Честно говоря, в глубине души я и сам всегда считал, что мое демонстративное горделивое невнимание к праздникам – такая же глупость, как наивный восторг моих прежних друзей по поводу приближающегося Нового года.

– А откуда, собственно, столь неодобрительное отношение к знаменательным датам? – полюбопытствовал Джуффин. – Глупость, конечно, не спорю. Но на фоне прочих человеческих развлечений – вполне безобидная.

– Безобидная, наверное. Просто я и без всех этих праздников всегда очень остро чувствовал, что времени слишком мало. А тут еще такое напоминание. Я же говорил вам, сколько в моем Мире живут люди?

– Лет семьдесят, – кивнул Джуффин. – Действительно очень мало. Такое ощущение, что судьба злонамеренно лишила твоих соотечественников единственного шанса хоть немного поумнеть – опыта.

– Вот-вот, – согласился я. – Меня все время грызло беспокойство: слишком мало времени! Настолько мало, что не имеет смысла рыпаться, все равно ничего не успеешь. А любой день рождения или, скажем, Новый год – лишнее напоминание о том, как мало тебе осталось. Чем не повод для печали?

– Да-да, знакомая песня, – невесело усмехнулся Джуффин. – Можешь себе представить, я не раз слышал ее и тут.

Я удивленно поднял брови.

– Как это? Здесь же люди триста лет живут, как минимум. А многие, насколько я знаю, – ладно, не будем показывать пальцем! – гораздо дольше, – я лукаво покосился на своего шефа и добавил: – Если разобраться, это величайшая несправедливость. Мы тут жрем отведенное нам время столовыми ложками, в то время как мои бедные соотечественники умирают, не приходя в сознание[3] – по меткому выражению одного из них.

– Человеческая жизнь – это вообще одна сплошная непрерывная несправедливость, – холодно заметил шеф. – В каком бы Мире ты ни родился, можешь не сомневаться, несправедливостей на твой век хватит, было бы желание их выискивать. И что с того? Да, триста лет – это действительно несколько больше, чем семьдесят. С другой стороны, семьдесят – гораздо больше, чем год. Знаешь, сколько живут мухи? И насколько мне известно, еще ни одна муха не впала в депрессию.

– Так то мухи, – вздохнул я. – Не думаю, что мухам вообще свойственно впадать в депрессию.

– Выходит, людям есть чему у них поучиться, – неожиданно заключил Джуффин.

– Да я и учусь помаленьку. Впрочем, если у вас на примете есть какая-нибудь особо мудрая муха с педагогическими талантами, можете меня ей представить.

– Один – ноль в твою пользу, – признал Джуффин, с удовольствием поднимая руки вверх. – И с чего это меня понесло читать тебе проповеди? Ты у нас уже давно такой взрослый, что страшно делается.

– Мне самому страшно делается, – пожаловался я. – Знаете, когда я услышал, сколько вы тут живете, решил, что теперь еще долго буду оставаться до неприличия молодым. А недавно присмотрелся к своему отражению в зеркале – и на тебе. Какие-то дурацкие высокопарные складки у рта, какая-то скорбная морщина на лбу. Такой стал солидный дядечка, всего за несколько лет. А ведь мне долго удавалось выглядеть как мальчишка. Ровесники от зависти кисли.

– Просто пореже смотрись в зеркало, – пожал плечами Джуффин. – А еще лучше – вообще не смотрись, пока не научишься быть старым или молодым по своему выбору, только и всего.

– Сэр Кофа понемногу учит меня менять внешность, но его наука дается мне с трудом, – признался я.

– Я имею в виду совсем другое. Наш Кофа – великий мастер недолговечных иллюзий. Он может казаться молодым или старым, толстым или худым, мужчиной или женщиной, но при этом он остается пожилым человеком с большим жизненным опытом за спиной. Кофа – всегда Кофа, в какие бы маски он ни рядился. А я говорю о возможности выбрать себе возраст, который в настоящий момент кажется тебе наиболее удобным, и погрузиться в него целиком – до тех пор, пока тебе не покажется, что пришло время стать иным. Ты ведь видел оба обличия леди Сотофы? Помнишь, как она выглядит на Темной Стороне и как – у себя в кабинете?

Я кивнул, с удовольствием вспоминая, как на моих глазах пухленькая седая старушка впервые превратилась в ослепительную юную красавицу. Это, конечно, был настоящий шок.

– Ну вот, можешь мне поверить, ее личность и общее самочувствие тоже при этом меняются, – добил меня Джуффин. – Что касается здоровья, с этим у нее всегда в порядке, но молодая Сотофа обладает вспыльчивым характером и открытым сердцем, а пожилая – спокойствием, внешним добродушием и некоторой замкнутостью. Собственно говоря, отличий куда больше, я привел в качестве примера самые очевидные. Это очень похоже на те перемены, которые происходят во внешности и характере все того же сэра Кофы, когда он покидает Ехо. С той только разницей, что Кофа ничего не может с этим поделать, а Сотофа руководствуется то соображениями необходимости, то сиюминутным капризом – всякое бывает.

– Ох, как все сложно устроено! – я демонстративно схватился за голову.

– Даже сложнее, чем тебе кажется, можешь мне поверить, – улыбнулся Джуффин.

– А вы? – осторожно спросил я. – Вы тоже выглядите таким образом только потому, что вам так удобнее?

– Ты имеешь в виду – выгляжу как старая развалина? – расхохотался Джуффин.

Он здорово преувеличивал, конечно. Какая уж там «развалина»! Я даже не дал себе труда возражать, только укоризненно пожал плечами – и так все ясно.

– Мог бы и отвесить пару комплиментов усталому старику, – подмигнул шеф. – Я так старательно на них напрашивался. Ничего, сэр Макс, возможно, когда-нибудь и ты будешь с удовольствием прятать свою нахальную мальчишескую рожу под суровыми седыми бровями. Если доживешь до этого светлого дня, конечно, – ехидно добавил он. – А пока мой тебе совет: не отвлекайся на пустяки, пореже смотрись в зеркало, и все будет путем.

– Тогда я перестану бриться, – пригрозил я. – Через пару лет у меня будет борода, как у генерала Бубуты. Представляете, какая прелесть?

– Собственно говоря, меня всегда удивляло, что ты не пользуешься услугами цирюльников, – заметил Джуффин. – Или ты до сих пор не подозреваешь об их существовании?

– Подозреваю, – усмехнулся я. – Но смутно. И ни разу не дал себе труд проверить эту смелую гипотезу.

Шеф изумленно покачал головой и не поленился прочесть мне подробную лекцию о развитой сфере бытовых услуг в столице Соединенного Королевства. Главным выводом, который мне предлагалось сделать, была революционная, на мой вкус, идея, что этими самыми услугами можно регулярно пользоваться. Признаться, это мне до сих пор как-то в голову не приходило.

Одним словом, о времени, смерти и праздниках мы больше не говорили. Просто трепались о пустяках. Иногда мне приходилось отвлекаться от болтовни, чтобы здороваться с прибывающими завсегдатаями «Трехрогой луны». И ведь сам не заметил, как умудрился обзавестись кучей приятелей в этом славном местечке.

В общем, как бы я там ни выпендривался со своей «декларацией независимости от памятных дат», а вечер получился очень милый. Именно о таких вечерах я мечтал когда-то в юности и вот, смотри-ка, домечтался.

В довершение ко всему, шеф заявил, что я омерзительно выгляжу, и пара Дней Свободы от забот пойдет мне на пользу. Я открыл рот, потрясенный таким великодушием, да так с открытым ртом и отправился домой.

Добравшись до своего жилища, я уселся в гостиной и принялся составлять грандиозные планы на внезапный уик-энд. В последнее время я дома и ночевал-то редко. После нашего с Шурфом побега в графство Хотта мстительный Джуффин припахал меня столь основательно, что иногда мне начинало казаться, что всяческие мелкие злодейства совершаются в Ехо по его личному поручению и только для того, чтобы не дать мне перевести дух.

Неудивительно, что, сделав первый глоток сладкого воздуха свободы, я растерялся и никак не мог решить, чего, собственно говоря, мне хочется.

Еще пару дней назад я бы непременно заключил, что хочется только одного: спать. Но сегодня я наконец-то умудрился выспаться, поэтому душа просила более экзотических развлечений.

Следующим пунктом программы, разумеется, могла бы стать личная жизнь. Но с личной жизнью следовало повременить по крайней мере до завтра. Нынче утром леди Меламори покинула меня с намерением во что бы то ни стало переночевать дома. Дескать, уже дюжину дней там не была. Тоже мне горе.

Но Меламори можно понять. Больше всего на свете она боится, что наш роман незаметно превратится в обыкновенную счастливую жизнь вдвоем. На мой взгляд, ничего страшного в этом нет, но у моей прекрасной леди аллергия на все «обыкновенное», даже на счастливую жизнь.

В общем, я все взвесил и решил, что, пожалуй, не стану вламываться в ее дом, с настойчивостью мелкого коммивояжера предлагая себя, любимого. Хотелось бы, конечно, но я был вполне способен повременить до завтрашнего утра. Впереди была почти вечность, целых два дня блаженного безделья.

Стыдно признаться, но ничего оригинального я так и не придумал, а посему просто отправился погулять с Друппи. Пес был совершенно счастлив, да я и сам не дурак побродить пешком по ночному городу, поэтому прогулка затянулась надолго, чуть ли не заполночь. А вернувшись домой, я застал в своей гостиной Малое Тайное Сыскное Войско, почти в полном составе. Страшный сон уголовника, да и только.

Отсутствовали лишь Джуффин и сэр Кофа Йох. Оно и понятно – шеф на меня сегодня уже нагляделся, а Кофа просто не мог бросить на произвол судьбы весь город ради какой-то дурацкой вечеринки, на которой к тому же совершенно нечего вынюхивать. Уж о ком, о ком, а о нас этому хитрецу давным-давно известно куда больше, чем нам самим, я полагаю. Все-таки Кофа – человек старой школы.

Мелифаро удобно устроился в центре стола. Он сидел там, скрестив ноги по-турецки, и отчаянно сражался с бутылочкой, запечатанной сургучом. На меня он поначалу не обратил никакого внимания. А когда все-таки обратил, воздел глаза к потолку и тоном мученика заявил: «Никуда от тебя не денешься, Ночной Кошмар!» Да ничего иного я от него и не ждал.

Луукфи Пэнц на сей раз не стал встречать меня обычным в таких ситуациях восторженным воплем: «О, и сэр Макс тут, какая неожиданность!» – но было заметно, что он приятно удивлен моим приходом. Полагаю, парень опять забыл, что это – мой дом, а не случайно выбранный трактир.

Нумминорих тут же принялся теребить Друппи. Минуту спустя эти двое уже носились друг за другом по всему дому, и я бы не взялся определить, чья деятельность была более разрушительной. Впрочем, я уверен, что Нумминорих, как «царь природы», все-таки превзошел своего брата по разуму в искусстве переворачивания мебели.

Сэр Шурф удобно устроился в своем любимом кресле с кружкой в руках – единственный человек, который удосужился со мной поздороваться. Впрочем, он сделал это столь торжественно, что мне вполне хватило.

Меламори тоже была тут. Сидела как ни в чем не бывало, раскачиваясь в кресле-качалке, недавно сделанном столичными умельцами по моему заказу. Она лукаво посмотрела на меня – я, впрочем, и так не сомневался, что эта вечеринка ее рук дело, – и продолжила о чем-то шептаться с Кекки. Хотел бы я знать, о чем можно шептаться в мире, где для секретных разговоров существует Безмолвная речь?!

– Это что, совещание? – весело спросил я.

– Нет, Макс, это просто вечеринка, – совершенно серьезно возразил Шурф. – Для совещаний существует Зал Общей Работы в Доме у Моста.

– Спасибо, что сказал. Теперь буду знать, чем совещание отличается от вечеринки, – улыбнулся я. – Оказывается, важно правильно выбрать место.

– И время, – неожиданно вмешался Луукфи. – С утра, например, вечеринку не устроишь, как ни старайся.

– Почему же? – возразил я. – Если перед этим не спать всю ночь, то запросто.

Тут же завязалась обстоятельная дискуссия на эту тему. Я же от участия в диспуте уклонился. Залез с ногами в кресло, вертел в руках кружку, наполовину наполненную каким-то ароматным зельем, и с удовольствием слушал болтовню своих друзей. Умилялся, словом.

– Какой-то ты сегодня молчаливый, – удивленно заметил Мелифаро. – Сглазили тебя, что ли?

– Отстань, – добродушно отмахнулся я. – Не мешай мне вас любить.

– Уважительная причина, чтобы оставить тебя в покое, – серьезно согласился он. – Нас и по отдельности-то любить довольно сложно, а уж всех вместе… И как тебе удается?

– Белая магия тысяча триста пятнадцатой ступени, – усмехнулся я. – И никаких проблем.

Такие импровизированные вечеринки уже давно стали своего рода традицией. Захватчики появляются на моей территории не реже чем раз в дюжину дней, а то и чаще. Неосвоенные пространства Мохнатого Дома кажутся моим коллегам их законными владениями: когда помещение принадлежит человеку вроде меня, совершенно лишенному чувства собственности, любой гость чувствует себя полноправным хозяином.

Большую часть вечеринок я вовсе не почтил присутствием, поскольку по ночам мне по-прежнему приходится дежурить в Доме у Моста. Но мне нравилось знать, что в моей гостиной вечно околачивается кто-то из коллег. В конце концов, без этих людей и их странных чудес моя жизнь была бы неудавшейся шуткой. К тому же трехэтажный дом выгодно отличается от однокомнатной квартиры: если ты устал и хочешь спать, к твоим услугам почти целая Вселенная, до краев заполненная одеялами и одиночеством.

Однако сегодня вечеринка закончилась рано. Примерно через час мои друзья стали постепенно растворяться в оранжевом тумане уличных фонарей. В отличие от меня, утром их ждали дела.

Последней уехала Меламори. Собственно, я сам отвез ее домой: леди решила, что это будет чрезвычайно романтично. У меня на сей счет имелось иное мнение, но, когда за нею закрылась тяжелая парадная дверь и я ощутил на губах горьковатый привкус нежной беспричинной печали, пришлось согласиться: действительно, чертовски романтично. Про себя я порой называл ее поэтом-практиком. Меламори за всю свою жизнь не зарифмовала и двух строчек, но ей это не требовалось, она оперировала не рифмами, а поступками, создавая свои мимолетные шедевры не из слов, а из событий, вплетала себя в ненадежную ткань реальности, отходила в сторону и одобрительно кивала: «Хорошо!»

Я оставил амобилер у ее дома и вернулся домой пешком. Первая одинокая прогулка за много-много дней. Вылазки в обществе Друппи не в счет – какое уж там одиночество, этот пес не только понимает каждое мое слово, но и в моем переменчивом настроении разбирается не хуже самого сэра Джуффина.

Мои мудрые ноги каким-то образом перехитрили разум, прагматично наметивший самый короткий маршрут, и сделали изрядный крюк, так что домой я вернулся незадолго до рассвета, счастливый, спокойный и немного опустошенный.

«Кажется, я – самый счастливый человек во Вселенной, – удивленно подумал я, забираясь под одеяло. – И как такое со мной могло случиться?»

Не знаю, что именно меня взбудоражило – то ли это нехитрое умозаключение, то ли головокружительная прогулка по ночному городу, то ли предвкушение нескольких свободных дней кряду, но уснуть не удалось. Собственно говоря, спать мне совершенно не хотелось. Зато хотелось курить и писать стихи. «Кури на здоровье, дорогуша, – великодушно сказал я себе. – Но я тебя умоляю, никаких стихов! Не позорься».

После того как сигарета погасла, я некоторое время старательно ворочался с боку на бок, с удивлением узнавая все симптомы бессонницы. А я-то был уверен, что с этой дурью покончено раз и навсегда. Наконец я решил, что с испытанным злом следует бороться испытанными же методами.

Чем хороша бессонница – именно ей я обязан своим поверхностным, но обширным образованием. Забраться под одеяло с хорошей книгой – совершенно особенное удовольствие, и строгие умники, предпочитающие читать в специально предназначенных для этой цели библиотечных креслах, никогда не поймут, как много потеряли.

И в ту ночь я решил, что в моей постели не хватает сговорчивой подружки в твердом переплете, и отправился на поиски.

Проблем с книгами у меня, хвала Магистрам, быть не могло. Когда-то в Мохнатом Доме размещалась библиотека столичного Университета. Библиотека уже давно переехала в новое здание, лучше приспособленное для хранения древних фолиантов. А часть книг осталась в старом здании – то ли потому, что они были слишком потрепанными, то ли для них просто места не хватило, то ли директор библиотеки был разгильдяем, вроде меня.

Одним словом, книги достались мне вместе с домом, старой мебелью и кучей исторически ценной пыли, залежи которой я до сих пор время от времени обнаруживаю в дальних углах – даром, что в те времена, когда я был преуспевающим суверенным монархом кочевого народа Хенха из Пустых Земель, здесь суетились две дюжины слуг, которых посадил мне на шею наш заботливый король.

Правда, среди этих букинистических сокровищ было непросто найти что-нибудь удобоваримое. В Соединенном Королевстве как-то не сложилась традиция создания художественной литературы. В моей библиотеке можно обнаружить все что угодно, начиная от древних исторических мемуаров и заканчивая заумными философскими трактатами. Учебники по алхимии и механике – сколько угодно. Медицинские трактаты, географические исследования, школьные учебники по Очевидной магии времен Эпохи Орденов и даже толстые тома, заполненные шедеврами местной поэзии, – пожалуйста. Но ни одного завалящего детектива, хоть головой об стенку бейся.

Впрочем, сейчас у меня была генеральная стратегическая задача: уснуть. Я заранее решил, что меня вполне устроит какой-нибудь философский трактат – и поумнеть не успею, как отключусь. Поэтому я вылез из теплой постели и отправился в книгохранилище.

С тех пор как в мою библиотеку повадился шастать сэр Лонли-Локли, там царил образцовый порядок. Этот потрясающий парень в течение полугода терроризировал моих несчастных слуг, зато теперь все книги стояли на полках, а не были свалены в стопки на полу.

Правда, я никак не мог постичь логику, которой руководствовался сэр Шурф, расставляя книги. Было очевидно, что он раскладывал их не по алфавиту, не по тематике и даже не в хронологическом порядке – но вот как?.. Во всяком случае, сейчас я не собирался искать ответ на этот вопрос. Все, что мне требовалось – найти книгу, которая сможет меня усыпить. Желательно быстро и ласково.

Некоторое время я слонялся среди стеллажей, недоверчиво поглядывая на толстые корешки книг. Повертел в руках «Хроники династии Клакков». Было бы любопытно узнать побольше о королях-вурдалаках, но текст, написанный неизвестным придворным автором пару тысячелетий назад, показался мне совершенно непроницаемым. Буквы знакомые, слова тоже, но смысл витиеватых выражений ускользал от моего разума, изрядно ошалевшего при встрече с иным менталитетом.

Среди груды медицинских трактатов я наткнулся на «Речи Каккулата». Этот оригинальный мыслитель, ученый и философ начала Эпохи Орденов был знаменит тем, что убивал на месте каждого, кто пытался вступить с ним в спор, оглашая окрестности истошным криком: «А ты готов умереть за свою правду?» В возрасте двухсот восьмидесяти лет философ Каккулат героически погиб за собственную правду, встретив на свою беду достойного противника, искушенного не только в составлении логических конструкций. Я уже давно собирался полюбопытствовать, что это была за правда такая, за которую столько народу полегло, да все руки не доходили. Ну вот, дошли вроде бы.

Я взял под мышку увесистые «Речи» и уже собрался было вернуться в спальню, когда мой взгляд неожиданно упал на ярко-алый переплет одной из книг. Переплет выглядел почти новым, и это меня заинтересовало. По идее, в моей библиотеке не было ни одной книги в таком хорошем состоянии, кроме восьмитомной «Энциклопедии» Манги Мелифаро и нескольких тонких брошюр со стихами моих приятелей из «Трехрогой Луны», но они лежали у меня в спальне.

– А ну-ка, что тут у нас? – пробормотал я, снимая книгу с полки.

На алом переплете красовались буквы цвета свернувшейся крови. Моя находка именовалась «Книга Огненных Страниц» – не больше и не меньше. Открыв ее наугад, я обнаружил, что мне крупно повезло. Кажется, я все-таки откопал нечто весьма похожее на беллетристику.

Текст захватил меня сразу же. Я и сам не заметил, как присел прямо на пороге и с головой ушел в книгу.

Я проснулся незадолго до полудня. Голова гудела, как с похмелья, которого у меня не было и быть не могло – я уже сам не помню, когда мне в последний раз случалось надираться.

С памятью вообще творилось неладное. С одной стороны, я совершенно точно помнил, что в полдень мне надо быть на службе. В то же время, мне смутно казалось, что сэр Джуффин Халли что-то там говорил насчет положенных мне Дней Свободы от забот. Двух или даже трех. Интересные дела.

Мы отправились мыться вместе – я и мои сомнения. В конце концов я решил не мучиться и отправил зов шефу.

«Доктор, у меня провалы в памяти, – торжественно объявил я. – Никак не могу вспомнить, вы вчера отпустили меня на отдых или мне примерещилось?»

«Я тебя отпустил? – удивленно отозвался он. – Вот уж не думаю. Боюсь, тебе просто приснился сладкий сон, которому, увы, не суждено сбыться. Сейчас нам всем очень долго будет не до отдыха. В полдень у нас совещание, и я надеюсь, что ты не опоздаешь».

«Не опоздаю. Во всяком случае, не больше чем на четверть часа, – пообещал я. – Я еще не завтракал».

«Нет уж, – твердо сказал шеф. – Завтракал ты или нет – это твои проблемы. А твои опоздания рано или поздно сведут меня в могилу, так что окажи мне услугу, хотя бы сегодня будь вовремя».

«Ладно», – вздохнул я.

Пулей выскочил из бассейна и побежал одеваться. Кажется, под хвост Джуффину в кои-то веки попала вожжа. Я решил, что раз в жизни могу прикинуться очень дисциплинированным молодым человеком. Разумеется, мне было ужасно интересно, как выглядит сэр Джуффин Халли, на полном серьезе отчитывающий меня за пятнадцатиминутное опоздание, но, поразмыслив, я решил, что мне следует ограничиться теоретическими исследованиями в этой области, а с полевой практикой придется подождать до лучших времен.

В Дом у Моста я вошел минуты за три до полудня – оказалось, что мне под силу и такие чудеса.

Впрочем, мои коллеги уже были в сборе. Сидели в Зале Общей Работы – все, кроме Луукфи, который, как я понимаю, остался в Большом Архиве, и Лонли-Локли. Зато физиономии у присутствующих были такие серьезные, словно они решили как-то компенсировать отсутствие нашего Мастера Пресекающего ненужные улыбки.

– А где же сэр Шурф? – спросил я, усаживаясь на подоконник. – Опаздывает или просто выскочил на минутку кого-нибудь убить?

Коллеги посмотрели на меня с неодобрительным, почти брезгливым изумлением.

– Макс, такими вещами не шутят, – наконец строго сказал сэр Кофа. – Что это значит: «вышел на минутку кого-нибудь убить»?! Можно подумать, у нас тут банда разбойников, а не Тайный Сыск. Такие высказывания, да еще и в устах сотрудника, нас компрометируют.

– И будь любезен, сядь в кресло, – вмешался Джуффин. – Не мельтеши. Все-таки у нас совещание, а не вечеринка.

«Они меня разыгрывают, – подумал я. – Точно, разыгрывают. Возможно, именно поэтому и Шурфа нет. Такой серьезный парень любой розыгрыш может испортить. Ладно, пусть себе наслаждаются».

– И все-таки, где Шурф? – снова спросил я, послушно занимая свободное кресло. – И почему мы не пьем камру? Что это за совещание – за пустым-то столом?

– Сэр Лонли-Локли решил больше не обременять себя Королевской службой, – сухо сказал Мелифаро. – Он подал в отставку.

– Извини, но мне не смешно, – отозвался я. – Придумай что-нибудь получше.

– Я могу придумать все, что пожелаешь, – усмехнулся он. – А потом, если очень попросишь, зарифмовать. И даже прочитать в «Трехрогой Луне», на радость всем любителям поэзии. Но мне показалось, что ты хочешь узнать правду. Тебе не смешно? Если честно, мне тоже.

– Так что, Шурф действительно подал в отставку? Это не розыгрыш? – изумленно уточнил я, обводя глазами своих коллег. На их лицах я не заметил и тени улыбки, даже на физиономии Нумминориха, который, по моим наблюдениям, просто физически не способен так долго и старательно сохранять серьезный вид.

– Это не розыгрыш, – наконец откликнулся Джуффин. – Но о Шурфе и его отставке можно поговорить позже. А сейчас перейдем к делу, если сэр Макс не возражает.

– А камру в «Обжоре» кто-нибудь уже заказывал? – напомнил я. – Извините мое занудство, ребята, но я не успел позавтракать.

– Это твои проблемы, сэр Макс, – сухо сказал шеф. – Вот закончим совещание, пойдешь в какой-нибудь трактир и выпьешь там столько камры, сколько в тебя влезет. А на службе надо работать. Или хотя бы не мешать другим своим чавканьем.

«Точно, вожжа под хвост попала, – изумленно подумал я. – И еще какая! Чтобы сэр Джуффин Халли проводил совещание, не уставив весь стол кувшинами с камрой и подносами с печеньем… Да еще и эта дурацкая фраза: «На службе надо работать» – прямо готовый лозунг над столом генерала Бубуты, только еще про дерьмо надо что-нибудь вставить. Заболел он, что ли? Но Джуффин не может просто так взять и заболеть. Кто угодно, только не Джуффин!»

Пока я пытался понять, какая муха укусила нашего шефа, он приступил к делу. Манера его изложения тоже настораживала. Она, собственно говоря, настораживала больше всего.

Даже когда столице Соединенного Королевства угрожали по-настоящему серьезные опасности, вроде эпидемии анавуайны, Начальник Тайного Сыска проводил совещания в манере ведущего хорошего ток-шоу – говорил емко и увлекательно, оставляя собеседникам возможность разбавить его монолог своими репликами. Сейчас же шеф был смертельно серьезен, словно собрал нас здесь для того, чтобы огласить свое завещание. Впрочем, до завещания дело все-таки не дошло. По крайней мере, пока.

– Значит, так, господа, – начал Джуффин. – Мы с вами стоим на пороге великих и, в то же время, не слишком приятных событий. Кто-нибудь из вас знает о цветении Пустого Сердца?

Мои коллеги изумленно переглянулись. Только Нумминорих нерешительно промямлил:

– Кажется, я что-то читал в хрониках Древней Династии…

– И что же ты там вычитал? – почему-то неодобрительно спросил Джуффин.

– Я точно не помню, – смущенно признался Нумминорих. – Кажется, это волшебный цветок, который нужно полить чьей-то кровью. Только я забыл, чьей именно и зачем это следует делать. Я всегда думал, что это просто легенда.

– В таком случае, не перебивай меня, сэр мыслитель, – сердито сказал Джуффин. – Лучше послушай, что я вам расскажу. Пустое Сердце – это действительно своего рода цветок, хотя к ботанике это явление не имеет никакого отношения. Оно всегда расцветает неподалеку от Сердца Мира. К счастью, это случается очень редко. Я сказал «к счастью», потому что цветение Пустого Сердца всегда ведет к кровопролитным беспорядкам среди населения. Никакая гражданская война не может сравниться с безумием, которое охватывает людей, когда они начинают драться друг с другом за право напоить Пустое Сердце своей кровью, – хотя бы потому, что в битве за Пустое Сердце каждый сражается только за себя. Нам с вами немного не повезло – очередное цветение Пустого Сердца совпало с нашим пребыванием на государственной службе. Собственно говоря, это произойдет через несколько дней. Через три или четыре дня – точнее пока сказать не могу.

– Извините, Джуффин, – сухо сказал Кофа, – но я не понимаю, с какой стати появление какого-то цветка, будь он хоть дюжину раз волшебный, должно стать причиной, как вы выразились, «беспорядков»? Я знаю настроения в городе лучше, чем кто бы то ни было. И поверьте мне, ни о какой гражданской войне сейчас и речи быть не может. Столь стабильной ситуация в столице Соединенного Королевства не казалась мне уже давно.

– Неудивительно – она и есть самая что ни на есть стабильная, – пожал плечами шеф. – И оставалась бы таковой еще очень долго, если бы не этот грешный цветок. Угораздило же нас стать свидетелями величайшего чуда новой эпохи, будь оно дюжину раз неладно! Если вы еще не поняли, цветение Пустого Сердца лишает разума всех, кто находится поблизости, – без исключения. Это действует примерно как Смертные шары нашего сэра Макса. – Он ехидно покосился на меня и добавил: – Вообразите, что сэр Макс оглушил своими Смертными шарами все население Ехо и окрестностей. А потом отдал приказ: «А теперь ну-ка все быстренько обнимите меня!» Представляете, какая будет давка? И как его несчастные жертвы станут драться друг с другом, чтобы получить возможность выполнить приказ своего господина? Их-то больше сотни тысяч, а обняться с Максом сможет разве что дюжина самых шустрых. Так вот, с Пустым Сердцем дело обстоит еще хуже, поскольку зовет оно к себе всех, сила его притяжения непреодолима, а нужен ему только один человек – любой, кто первым успеет выполнить его приказ. Напрягите воображение и представьте себе, чем это чревато.

– Оно, как вы выразились, «зовет» вообще всех людей? – уточнил Мелифаро. – То есть даже грудные младенцы вылезут из колыбелек и поползут в направлении этого вашего цветка?

– Нет, насколько мне известно, детей оно щадит. В древних эльфийских «Хрониках Безумий» высказано предположение, что это как-то связано с половой зрелостью. Полагаю, так оно и есть, поэтому младенцы никуда не поползут. Возможно, самые дряхлые старики тоже останутся дома. А вот подростки, например, с удовольствием примут участие в битве. И начнут со своих мамаш, я полагаю.

– Плохо дело, если так, – резюмировал Мелифаро.

Он отвернулся и уставился в одну точку. Мне показалось, что даже яркий оранжевый цвет его лоохи поблек и незаметно превратился в благородный песочный оттенок. Парень выглядел гораздо элегантней, чем обычно, я бы искренне порекомендовал ему всегда так одеваться, но почему-то именно сейчас мне стало здорово не по себе от такой перемены.

Сэр Кофа с отсутствующим видом смотрел в окно. Можно было подумать, что он-то как раз собрался нынче же вечером эмигрировать из Соединенного Королевства, а поэтому мрачные прогнозы касательно грядущих беспорядков на улицах столицы были ему до лампочки. Кекки впилась глазами в равнодушное лицо Кофы, словно пыталась найти там хоть какую-то утешительную информацию.

Меламори внимательно разглядывала свои руки. Мне показалось, что она очень хочет заплакать, но уже давно забыла, как это делается, и теперь пытается вспомнить.

Нумминорих уставился на меня несчастными, округлившимися, как у испуганного ребенка, глазами. Я не смог оставаться равнодушным и послал ему зов: «Всегда есть какой-нибудь выход, парень, и сейчас он найдется, вот увидишь!» Нумминорих тут же оттаял, едва заметно кивнул мне и улыбнулся краешком губ – тоже мне, нашел кому верить, бедняга.

– Если бы здесь был сэр Шурф, он бы непременно прочел нам обстоятельную лекцию об этом грешном цветке, подробно перечислив, из каких книг извлечены цитаты. И это было бы весьма кстати, поскольку лично мне по-прежнему непонятно, что это за хрень такая, ваше «Пустое Сердце», каким образом оно порабощает человеческую волю и, самое главное – что будет с тем «счастливчиком», который первым пробьется к цветку и отважится «напоить его своей кровью»? – Я посмотрел на мрачного, как грозовая туча, Джуффина и мужественно выдавил из себя некое подобие улыбки. – Но если уж его нет – что ж, Магистры с ней, с лекцией. Скажите лучше, какие мы будем принимать меры?

– Ну почему же, можно и лекцию прочитать, – вздохнул Джуффин. – Только я буду краток, поскольку рассказывать особенно нечего. Этот, как ты изволил сказать, «счастливчик» отдаст Пустому Сердцу всю свою кровь, цветок напьется, и всеобщее безумие прекратится. Насколько мне известно, потерять всю свою кровь и остаться в живых решительно невозможно, поэтому победителю не позавидуешь. А вот какие мы будем принимать меры, я пока не знаю. Вернее, знаю, но не уверен, что в данном случае моего мнения достаточно. Поэтому думать будем вместе. Поскольку ситуация из ряда вон выходящая, мы все в одной лодке. У меня тоже нет соответствующего опыта. Кстати, и Магистр Нуфлин понятия не имеет, как можно уберечься от этой напасти, поэтому сия скверная новость стоила ему сердечного приступа. Магистры знают, что творится. Никогда бы не поверил, что такой могущественный колдун, как Нуфлин Мони Мах, может свалиться с обыкновенным сердечным приступом, будто какой-нибудь пожилой лавочник, потерявший свои капиталы. Впрочем, возможно, он просто симулирует.

– Симулирует? – оживился Кофа. – Да, было бы забавно.

– При всем желании не могу счесть это забавным, – пожал плечами шеф. – Сейчас всего можно ожидать. А уж от Нуфлина – тем более… Значит, так, господа. Условия задачи таковы: через несколько дней у подножия Холоми начнет цвести Пустое Сердце. К нему будут ломиться абсолютно все жители столицы и окрестностей. Возможно, на следующий день подоспеют жители других городов Угуланда – впрочем, по сути, это уже ничего не изменит. Вот и подумайте: что мы можем сделать в такой ситуации?

– А что, собственно говоря, происходило в прошлый раз? – спросил Мелифаро. – Насколько я понял, Пустое Сердце цветет не впервые.

– Да, не впервые, – кивнул Джуффин. – Но в последний раз это событие случилось около шести тысяч лет назад. В то время Ехо был совсем маленьким городком, окруженным непроходимыми лесами. Так что битва за Пустое Сердце хоть и попала во все исторические хроники как самое кровавое событие тех лет, но унесла не больше тысячи жизней – примерно треть взрослого населения. Королевскому семейству повезло, у тогдашних правителей были очень мудрые слуги, которые не побоялись связать своих владык по рукам и ногам и спрятать в глубоком подвале. Поэтому династия не прервалась.

– Ну, кого-кого, а Его Величество Гурига мы уж точно можем запереть в подвале, – оживился сэр Кофа. – Полагаю, даже силу применять не придется. Молодой король – человек разумный. Если вы ему все объясните…

– Ну, предположим, Гурига мы действительно спрячем, – неохотно согласился Джуффин. – И что дальше? Связать все население Ехо по рукам и ногам? Идея заманчивая, но, чтобы успеть, нам надо было начать еще в прошлом году.

– Связывать не обязательно. Можно дать им глубокий наркоз, – рассмеялся я. – Что может быть лучше?

– Что ты имеешь в виду? – нахмурился шеф.

Мне показалось, что его чертовски раздражают мои мужественные попытки любой ценой сохранять хорошее настроение. Странно – вообще-то, до сих пор считалось, что именно это от меня и требуется.

– Усыпить всех на фиг, и дело с концом, – смущенно объяснил я, прогоняя с лица никому не нужную улыбку.

Джуффин посмотрел на меня с искренним восхищением. Было бы с чего. Признаться, я удивился, что он сам не додумался до столь простого решения. Впрочем, вполне могло быть, что он-то давным-давно до всего додумался, но решил придержать свои идеи в рукаве и посмотреть, на что мы годимся. Кто его разберет, этого кеттарийского хитрюгу.

– Так, – наконец сказал Джуффин, – звучит неплохо. И как ты себе это представляешь?

– Ну, как… – Я пожал плечами. – Наверное, есть какое-нибудь сильное снотворное или еще лучше – подходящее заклинание. Вам виднее, я же пока дилетант… А помните, как вы остановили время в доме вашего соседа Маклука? Может быть, можно остановить его во всем городе?

– Это, к сожалению, не получится. Время можно остановить только в закрытом помещении. Разве что методично обойти все дома в городе, но на это у нас попросту не хватит времени, – Джуффин раздраженно пожал плечами, словно досадуя на дурацкие законы природы. – Но твоя идея усыпить всех горожан очень даже ничего. Насколько я знаю, существует одно полезное древнее заклинание, Колыбельная Маннаха. Всего-то девятая ступень Белой магии, для равновесия Мира практически безопасно. Одна правильно исполненная Колыбельная действует в радиусе до двух миль. Простой фокус, но утомительный чрезвычайно. Конечно, с нас дюжина потов сойдет, пока мы усыпим весь город, но в этом деле мы можем рассчитывать на активную помощь Ордена Семилистника. Колыбельная Маннаха – их достояние, поэтому специалистов у нас будет больше чем требуется.

– А мы? – неожиданно спросила Меламори.

Ее голос невозможно было узнать, и это испугало меня куда больше, чем дикая история о Пустом Сердце, в которую я, впрочем, никак не мог по-настоящему поверить.

– Что ты имеешь в виду, девочка? – ласково спросил Кофа.

– Неужели не ясно? – она обвела нас сухими, но блестящими, как у больного лихорадкой, глазами. – Я хочу понять, мы тоже начнем ломиться к этому кошмарному цветку, убивая друг друга?

– Мы тоже люди, леди Меламори, хотя и довольно могущественные, – неохотно сказал Джуффин. – Поэтому все, что я говорил о прочих, касается и нас. Собственно говоря, именно по этой причине сэр Лонли-Локли подал в отставку. Полагаю, он уже удаляется от Ехо на максимальной скорости, на которую способен его амобилер.

– Он испугался? – изумленно спросил Мелифаро. – Вот тебе и Лонки-Ломки! Грешные Магистры, вот уж не думал, что этого парня так легко напугать.

– Я полагаю, он просто решил оградить нас всех от своего общества, – мягко сказал Джуффин. – Следует признать, что, когда дело доходит до убийства, Шурф действует куда эффективнее, чем большинство присутствующих здесь. К тому же следует учесть, что на зов цветка будет идти не знакомый вам сэр Шурф Лонли-Локли, а Безумный Рыбник, во всей своей первозданной красе. Полагаю, сэр Кофа еще помнит, что это был за тип, и может на досуге любезно просветить любопытствующих. Пожалуй, только я сразился бы с ним на равных. Могу еще допустить, что у Макса хватило бы – не умения и могущества, а скорее удачи! – чтобы уцелеть, да и то сомнительно. Так что сэр Шурф поступил честно и предусмотрительно, избавив нас от своей персоны.

– В таком случае я бы предпочла, чтобы вы тоже избавили нас от своей персоны, сэр, – твердо сказала Меламори. – И еще мне бы очень хотелось, чтобы Макс оказался как можно дальше от меня, если уж на то пошло. Впрочем, сэр Кофа тоже не подарок, да и с Мелифаро я бы предпочла не ссориться. Надеюсь, Кекки и Нумминорих не обидятся, если я честно скажу, что их боюсь гораздо меньше. Впрочем, в таком деле возможны любые неожиданности. При этом вынуждена признать, что и я, в случае чего, не самое безобидное существо в этом Мире. Вы понимаете, о чем я говорю, сэр Джуффин? Вам не кажется, что лучшее, что мы все можем сделать, – это умчаться отсюда на край света?

– Я думал об этом, – спокойно согласился шеф. – И продолжаю об этом думать. Что касается меня, я бы с превеликим удовольствием скрылся на самой дальней окраине Вселенной и подождал, чем все закончится. Во всяком случае, я рассматриваю этот вариант как одно из возможных решений, хотя вынужден напомнить тебе, что в наши непосредственные обязанности входит забота о безопасности жителей Ехо и поддержание порядка в столице. Тебе не кажется, что, оказавшись на краю света, мы вряд ли сможем исполнять свой долг перед обществом? – с неуместным пафосом спросил он.

Сказать по правде, в исполнении сэра Джуффина Халли рассуждения о «долге перед обществом» звучали как чистой воды издевательство. Но он, кажется, был вполне серьезен.

– Извините за откровенность, сэр, но плевать я хотела на свои служебные обязанности и уж тем более на какой-то там долг, – отмахнулась Меламори. – Я тоже подаю в отставку. Прощайте, господа.

Она поднялась и вышла из Зала Общей Работы. Мы молча смотрели ей вслед. Через несколько секунд я опомнился и послал ей зов. Не знаю, что я собирался ей сказать. Наверное, просто не хотел оставлять ее в одиночестве. Но Меламори окружила себя барьером, непроницаемым для Безмолвной речи. Я и не знал, что она это умеет.

Я собрался было выскочить следом за ней, но Джуффин остановил меня.

– Сядь, пожалуйста, на место, Макс. Совещание пока не закончилось, а ты – единственный человек в этой комнате, чью отставку я не приму ни при каких обстоятельствах. Почему – объясню позже. А свою личную жизнь будешь улаживать на досуге, договорились?

– Но я хотел выйти только на минуту, – нерешительно возразил я.

– Надеюсь, – кивнул шеф. – Но Меламори сейчас лучше не трогать. Если она действительно решила сбежать – неужели ты станешь ее отговаривать? Пусть остается в живых, она имеет на это полное право.

– Я просто хотел ее успокоить, – промямлил я.

– Не думаю, что это возможно, – отрезал Джуффин. – Во всяком случае, не сейчас. И уж точно не при помощи страстных объятий в коридоре Управления, а я здорово сомневаюсь, что ты способен придумать нечто более оригинальное.

В глубине души я отлично понимал, что он прав. Если бы Меламори не хотела остаться в одиночестве, она бы не стала отгораживаться от моей Безмолвной речи, а значит – что толку бегать за ней по улицам?

Но слова Джуффина произвели на меня неприятное впечатление. Я уже давно привык к его безжалостной прямоте, но от нее никогда не пахло обычной бессмысленной жестокостью. Никогда – до сего дня.

– Больше нет охотников подавать в отставку? – бодро спросил Джуффин у наших коллег, на которых выходка Меламори произвела почти такое же гнетущее впечатление, как на меня. – Имейте в виду, я считаю, у вас есть на это некоторое право. Не я дал вам жизнь, и я не вправе настаивать, чтобы вы потеряли ее только потому, что вашему начальнику взбрело в голову, будто он должен оставаться на своем месте до конца.

Желающих покидать Королевскую службу больше не нашлось. Никто не стал произносить высокопарных фраз о долге, чести и прочей хренотени, только сэр Кофа укоризненно покачал головой и тихо сказал:

– Не перегибайте палку, Джуффин. Не настолько все страшно, как вам кажется. И не из такого дерьма выбирались.

– Вот именно, «не из такого», – огрызнулся шеф.

– По-моему, я нашел решение, – неожиданно сказал Мелифаро. – Если вы говорите, что безумие закончится, как только этот дрянной цветок напьется крови – что ж, значит, мы должны постараться напоить его как можно скорее, только и всего. Усыпим горожан, как предложил Макс – чтобы не было никаких беспорядков. А когда они уснут, устроим небольшой пикник на острове Холоми – для маленькой компании добрых друзей. И как только появится это грешное Пустое Сердце…

– Не забывай, мы тут же начнем драться друг с другом, согласно сценарию не по годам мудрой леди Меламори, – мрачно закончил Джуффин. – Впрочем, твое предложение кажется мне разумным. Именно чего-то в таком роде я и ждал. Остается найти того единственного и неповторимого «счастливчика», который… Ладно, над этим я сам подумаю. – Джуффин одним стремительным движением покинул свое кресло и решительно объявил: – Все свободны до вечера. Полагаю, такие новости требуют уединенных размышлений. На закате встретимся и продолжим наш разговор. Если кто-то из вас хочет отправить своих близких подальше от столицы, я – за. Хотя, если они уснут под сладостные звуки Колыбельной Маннаха вместе с другими горожанами, они будут в полной безопасности. В любом случае, я готов оказать вам помощь, если она вдруг понадобится. Но рассказывать правду о Пустом Сердце настоятельно не рекомендую. Придумайте что-нибудь другое или просто скажите «надо», не вдаваясь в объяснения. Клятв я с вас брать не буду – не маленькие. Надеюсь, вы сами прекрасно понимаете, что преждевременная паника сведет на нет все наши попытки обойтись минимальными жертвами. А ты, сэр Макс, можешь пойти позавтракать, если еще не передумал, но через полчаса возвращайся. К тебе есть отдельный разговор.

Дверь кабинета захлопнулась за Джуффином. В Зале Общей Работы воцарилось тягостное молчание. Можно было подумать, что все мы то ли захворали какой-то неизлечимой болезнью, тягостной и отвратительной, вроде проказы, то ли просто являемся сообщниками в некоем мерзком дельце, от которого нам самим тошно. Атмосфера была такая гнетущая, что я поспешно решил воспользоваться советом шефа и отправиться в какой-нибудь трактир. Есть мне уже не хотелось, но оставаться в Доме у Моста было невыносимо.

Я встал и направился к выходу.

– Приятного аппетита! – сказал мне вслед Мелифаро.

Вот уж никогда не думал, что эту безобидную фразу можно наполнить таким количеством яда. Я удивленно обернулся к нему.

– Ты чего злобствуешь? И так все хреново – дальше некуда. Ты будешь счастлив, если я пойду не завтракать, а вешаться? Могу доставить тебе такое удовольствие. В сущности, мне уже почти все равно.

– Извини, – неохотно сказал он. – Просто нервы ни к черту. Если бы сейчас здесь была кошка, я бы немного потаскал ее за хвост, чтобы отвести душу, но вместо кошки мне подвернулся ты. Ладно, иди жри свой грешный завтрак, счастливчик. А я, пожалуй, попробую выгнать из дома свою жену. Нечего ей здесь делать.

– И моим тоже, наверное, – нерешительно сказал Нумминорих.

– Еще бы, – согласился сэр Кофа. – Отправляй свое семейство куда-нибудь в Тулан. Там-то уж они точно будут в безопасности. – Он обернулся к Кекки и строго сказал ей: – Тебя это тоже касается, леди. И не спорь. От тебя здесь все равно никакого толку не будет.

– Я так не думаю, – несчастным голосом возразила она.

– Хочешь об этом поговорить? – Кофа обнял ее за плечи, и они вышли в коридор.

Мелифаро и Нумминорих торопливо последовали за ними.

Я посмотрел им вслед, а потом осознал, что остался один, и вернулся в свое кресло. Теперь можно было никуда не уходить, а просто извлечь из Щели между Мирами чашку крепкого кофе и сигарету. Ничего больше мне сейчас не хотелось, и я подозревал, что еще долго не захочется. Желудок противно ныл от одной только мысли о еде.

Все рушилось, и я никак не мог понять, почему оно рушится. Сама по себе ситуация по-прежнему не казалась мне безвыходной. Выкручивались же мы как-то до сих пор.

Что меня по-настоящему убивало, так это мелкие подробности, неуловимые, но физически ощутимые перемены во всем, начиная с атмосферы в Доме у Моста. Я был готов стоически перенести внезапный приступ мизантропии Джуффина, избыток яда в репликах Мелифаро, арктический холод, притаившийся в глазах сэра Кофы. Но невыразимое чудесное настроение, обитавшее в этих стенах, как-то незаметно растаяло, словно и не было его никогда. Теперь мне казалось, что я медленно погружаюсь в глубины океана и давление неумолимо возрастает с каждым метром – еще немного, и окажется, что на такой глубине мне, беспомощному ныряльщику, ничем не защищенному от безжалостных законов физики, уже не выжить.

Разумеется, если бы не дикая выходка Меламори, все было бы не настолько паршиво. Катастрофы мирового масштаба очень скверно сочетаются с личными неприятностями. По собственному опыту знаю, что и с тем, и с другим вполне можно справиться – но только не одновременно. Я снова попробовал послать ей зов – бесполезно. У меня даже голова разболелась – верный признак того, что тебе сопротивляется хороший колдун.

«Экая ты у нас, оказывается, могущественная, радость моя. Можешь ведь, когда хочешь», – печально подумал я, извлекая из кармана очередную сигарету.

Курить, впрочем, было не менее противно, чем думать о еде, а от кофе меня и вовсе тошнило, но привычный ритуал хоть как-то помогал отвлечься от апокалиптических настроений.

Наконец мне пришло в голову, что надо связаться с Шурфом. Этот парень всегда действовал на меня успокаивающе. Уехал он или нет, но я здорово надеялся, что уж он-то не откажется со мной поговорить.

Он действительно не отказался. Отозвался на мой зов сразу же и, как мне показалось, был даже рад меня услышать. Хотя, с другой стороны, у Шурфа и по лицу-то не поймешь, рад он или нет, а уж во время Безмолвного диалога – и подавно.

«Приятно услышать тебя, Макс», – вежливо сказал он.

Можно подумать, я послал ему зов исключительно для того, чтобы поздороваться.

«Ты еще в Ехо?» – спросил я.

«Уже нет».

«Но почему ты так быстро смылся? Без тебя мне тут совсем хреново, дружище. Наверное, ты принял разумное решение, но… В конце концов, есть еще несколько дней. Мало ли какой выход мы успели бы придумать».

«Я уехал только потому, что таков был приказ сэра Джуффина Халли, который, к твоему сведению, все еще является моим непосредственным начальником. Джуффин дал мне всего час на сборы и велел уезжать как можно дальше. Желательно на другой континент, если уж я до сих пор толком не выучился перемещаться между Мирами – как он сам выразился. Признаться, это распоряжение привело меня в некоторое замешательство, но я исполнил приказ, как того требует служебная дисциплина».

«Ничего не понимаю, – растерялся я. – Джуффин сказал, что это было твое решение – подать в отставку и уехать. Но он его, дескать, полностью одобряет. Объяснил, что в сложившихся обстоятельствах ты представляешь для нас страшную угрозу, стращал младших сотрудников Безумным Рыбником…»

«Ясно, – сухо отозвался Шурф. – Значит, я подал в отставку. Что ж, спасибо за хорошую новость. Хочешь дельный совет, Макс?»

«Еще бы!»

«Уноси ноги из Ехо», – лаконично сказал он.

«Как это? – опешил я. – Куда?»

«Куда угодно. На твоем месте я бы непременно воспользовался опытом путешествий через Хумгат. Во Вселенной много Миров, Макс. Будет жаль, если тебе придется заплатить жизнью за страстную привязанность к одному из них».

«Но почему ты уверен, что мне непременно придется заплатить жизнью?» – жалобно спросил я.

Нечего сказать, поговорил с хорошим человеком, чтобы успокоиться.

«Потому что полное чудес идиллическое существование среди добрых друзей, которое ты так любил, заканчивается. Вернее, уже закончилось, – сурово ответил Лонли-Локли. – В битве за Пустое Сердце каждый будет играть за себя. А ты играть за себя пока не умеешь. Впрочем, по большому счету, ты вообще не умеешь играть. Когда ставки становятся по-настоящему высоки, тобой руководят исключительно искренние привязанности. Они-то тебя и погубят».

«Думаешь, все так плохо? – недоверчиво спросил я. – Но мы уже, кажется, нашли выход…» – И я вкратце пересказал ему итоги недавнего совещания.

«Плохо дело, Макс. Твои слова подтверждают мои самые худшие опасения, – отозвался он, когда я закончил. – Джуффин уже начал свою последнюю решающую игру, и это мне очень не нравится».

«Что ты хочешь сказать?»

«Ничего определенного. Ничего такого, что можно четко сформулировать. Просто имей в виду, что сэр Джуффин Халли не рассказал вам самого главного».

«Что за «самое главное» такое? – испугался я. – Что, все еще хуже? Этому проклятому цветку нужна не одна жертва, а гораздо больше?»

«Нет, цветок действительно готов принять только одного. Но не жертву, а избранника. Видишь ли, отдать свою кровь Пустому Сердцу – вовсе не значит умереть, как сказал вам сэр Джуффин. Позволь процитировать тебе небольшой отрывок из древних хроник. В последнее время я так часто обращался к этой книге, что многое запомнил наизусть. Неизвестный автор текста был свидетелем последнего цветения Пустого Сердца, в кровопролитной битве за которое победил некий сэр Синема. В позднейших хрониках этого героя называют Великим Магистром, но я не уверен, что в те времена действительно существовали магические Ордена. Впрочем, это частности. Лучше послушай: «Только тот счастливец, кто сумеет напоить влагой своего несовершенного тела Пустое Сердце, узнает вкус истинной жизни. Ему станет ведомо, ради какого великолепия рождаются живые существа, и обитаемая Вселенная будет всего лишь одной из драгоценных игрушек в его сокровищнице». Надеюсь, ты понимаешь, что это – всего лишь метафора, беспомощная попытка описать нечто неведомое автору строк. Никто не знает, что именно случилось с этим отважным господином Синемой. Но можешь не сомневаться, Макс, тот, кто отдаст свою кровь Пустому Сердцу, не умрет. Скорее уж наоборот».

«Ничего себе! А я-то все гадал, кому придется стать жертвой и будет это добровольный выбор или, как водится в таких случаях, не очень-то добровольный… Слушай, а Джуффин точно об этом знает? Может быть, он просто читал другую книжку?»

«Можешь мне поверить, Джуффин знает куда больше, чем я. Возможно, именно поэтому он и позаботился, чтобы я как можно скорее покинул Ехо. Забавно, но у меня действительно неплохие шансы стать избранником Пустого Сердца. Достаточно отправить на покой Шурфа Лонли-Локли и призвать на помощь Безумного Рыбника», – неожиданно закончил он.

В его заявлении не было ни заносчивости, ни героического пафоса, ни даже смутных сожалений – обычная констатация факта.

«Думаю, что так, – согласился я. – А почему, в таком случае?..» – Я нерешительно запнулся, поскольку, признаться, мне очень не хотелось, чтобы он передумал.

«Почему я не остался принять участие в состязаниях? – переспросил он. – Есть несколько причин, Макс. Во-первых, я действительно счел нужным подчиниться приказу своего начальника. Что бы ты об этом ни думал, но это не дурацкая причуда ретивого служаки, а всего лишь дань дисциплине, которая помогает мне сохранять рассудок в любых обстоятельствах. Безумцем я уже был, довольно долго, и пока, знаешь ли, не готов добровольно вернуться в этот ад. Во-вторых, совершенно ясно, что сражаться мне пришлось бы с тобой и с Джуффином. А перед вами обоими у меня есть своего рода обязательства, которые не позволяют мне рассматривать вас в качестве соперников. Каждый из вас в свое время спас мне жизнь; к тому же вы оба помогли мне соприкоснуться с настоящими чудесами, без которых человеческое существование кажется мне пустым и бессмысленным».

Сэр Шурф замолчал, но, когда я уже решил, что все сказано, он вдруг добавил:

«Впрочем, даже не это главное. Просто меня больше не интересуют вещи, за обладание которыми надо сражаться с другими людьми. Этого добра в моей прежней жизни было более чем достаточно. Возможно, древние хроники рассказывают правду и Пустое Сердце действительно способно открыть своему избраннику невероятные вещи. Но я не нуждаюсь в его дарах. На них свет клином не сошелся, знаешь ли».

«Ты меня окончательно напугал», – пожаловался я.

«Боюсь, что недостаточно, – возразил он. – Ты ведь не собираешься последовать моему совету?»

«То есть смыться? Я еще не знаю, Шурф. Я подумаю».

«Смотри, – предупредил он. – Потом будет поздно. Впрочем, это твоя жизнь. Поступай как знаешь».

Мы распрощались довольно сдержанно. Мне показалось, что сэр Лонли-Локли решил махнуть на меня рукой. В конце концов, свое мнение он уже высказал и понял, что уговаривать меня – напрасный труд. Оно и правильно – я был настолько оглушен, что вообще с трудом понимал, на каком свете нахожусь.

Я положил голову на руки, закрыл глаза и некоторое время старался вообще ни о чем не думать.

страница сгорела

– Ты спишь тут, что ли, Макс? – удивленно спросил Джуффин, выглядывая из кабинета. Теперь он выглядел приветливым и веселым, совсем как прежде. – Ну ты даешь. А я-то, старый дурак, терпеливо жду тебя в кабинете в полной уверенности, что ты пошел жрать… Заходи уж, горе мое.

Я поднял отяжелевшую голову, потом оторвал от кресла не менее отяжелевшую задницу и вошел в кабинет. Джуффин аккуратно закрыл за мной дверь и занял свое место.

– Что, хреново тебе? – с неожиданным сочувствием спросил он. – Ничего, сэр Макс, это только начало. Дальше будет еще хуже.

– Спасибо, утешили, – огрызнулся я. – Кстати, я только что разговаривал с Шурфом. Послал ему зов, чтобы возмущенно спросить: «На кого ты нас оставил?» И выяснил…

– Что я сам отправил его в отставку, – невозмутимо кивнул Джуффин. – Так оно и есть. За это утро я сказал столь мало правды, что сам удивляюсь такому достижению. Признаться, я-то опасался, что давно потерял форму.

– Вы не потеряли форму, – вздохнул я. – Настолько не потеряли, что мне не по себе делается.

– Так и должно быть, – отрезал Джуффин. Некоторое время изучающе меня разглядывал, потом понимающе кивнул: – Сэр Шурф не поленился поделиться с тобой информацией, извлеченной из старых книжек? Что ж, тем лучше. Он избавил меня от необходимости вести тебя в библиотеку. Я, знаешь ли, не мастер шпарить наизусть длинные цитаты.

– Угадайте, о чем я сейчас вас спрошу, – буркнул я.

– Можешь мне поверить, уже угадал, – обезоруживающе улыбнулся Джуффин. – Я готов ответить на твой вопрос, сэр Макс, даже если ты так и не решишься его сформулировать. Можешь мне поверить, от тебя я ничего скрывать не собираюсь. Собственно говоря, на тебя вся моя надежда. – Он на мгновение умолк, потом нетерпеливо махнул рукой: – Да что там долго говорить. Ситуация такова, сэр Макс: я не собираюсь упустить этот шанс. Такой подарок – величайшая из тайн этого Мира к моим услугам!

– Вы имеете в виду Пустое Сердце? – спросил я, не в силах скрыть охвативший меня почти панический ужас.

– Ну, уж по крайней мере, не ужин у мадам Жижинды, – неожиданно расхохотался шеф. – Слушай, сэр Макс, давай сразу договоримся: все, что ты думаешь по этому поводу… Думай себе на здоровье, а мне пересказывать не трудись. Я и сам знаю, что сейчас творится в твоей бедной голове. И, честно говоря, плевать хотел на твои душевные муки. Мне нужно получить Пустое Сердце, и я его получу. А ты мне поможешь.

– Каким образом я-то вам помогу? Насколько я понимаю, я могу или унести отсюда ноги, пока не поздно, или переждать это дивное событие в собственном подвале, под глубоким наркозом, или же путаться у вас под ногами, с энтузиазмом бряцая каким-нибудь дурацким оружием. Вы ведь сами говорили, что зов этого вашего ботанического чуда распространяется на всех без исключения.

– На людей, сэр Макс. Только на людей, – с иезуитской улыбкой сказал Джуффин. – А не на Вершителей, да еще и рожденных в ином Мире. Ты будешь в полном порядке, мальчик, можешь мне поверить. Именно поэтому мне и нужна твоя помощь. Как ты думаешь, зачем я вообще затащил тебя в этот Мир, почему возился с твоей персоной, чуть ли не пылинки с тебя сдувал? Потому что мне понравились твои прекрасные глаза? Ну так можешь мне поверить, без них я бы как-нибудь обошелся.

Я молча смотрел на шефа, совершенно ошеломленный его откровенностью. Он ехидно прищурился и обрушил на меня очередную порцию слов:

– Только не вздумай жаловаться, что тебя с самого начала собирались использовать, и молоть всякую чушь в таком духе. Кто-кто, а уж ты от моей затеи выиграл больше всех. Что бы ты сейчас делал, если бы я не затащил тебя в Ехо? Стонал бы жалобно, просыпаясь по утрам, сожалея, что очередное чудесное видение оказалось пустым сном, и теперь тебе надо возвращаться к опостылевшему существованию? Чем ты его скрашивал, когда становилось совсем уж тошно? Банкой пива, поисками «великой любви» и размышлениями о том, как тебя однажды оценят по достоинству? Ну вот, я и оценил. И в качестве аванса предложил тебе куда более увлекательный способ проводить время. Несколько лет ты был совершенно счастлив. Может быть, сейчас тебе кажется, что это не слишком долгий срок, но можешь мне поверить, счастье не является нормальным состоянием для человеческого существа. А уж для такого, как ты, – тем более. Ребята вроде тебя рождаются, чтобы неотрывно смотреть во тьму – помнишь, когда-то давно тебя испугали эти слова, сказанные одной старой ведьмой? Потому ты и испугался, что в глубине души знал: так оно и есть.

– Все, что вы говорите, правда, – признал я. – Вы действительно предложили мне достойную замену – какие могут быть возражения. Но зачем вы так яростно на меня набросились? Ту же самую информацию можно было изложить совсем другими словами. Для вас пустяки, а мне было бы не так паскудно. Вы говорите, что рассчитываете на мою помощь, а ведете себя так, словно вам позарез припекло со мной рассориться.

– Так оно и есть, отчасти, – согласился Джуффин.

Его бесстрастный взгляд добил меня окончательно, поскольку был куда более красноречив, чем слова, которым, при желании, вполне можно было бы не поверить. Уж сколько раз этот тип меня разыгрывал – в воспитательных, так сказать, целях.

– Не драматизируй ситуацию, сэр Макс, – холодно добавил шеф. – Я о тебе забочусь. Когда Пустое Сердце примет меня, я исчезну навсегда – по крайней мере, из твоей жизни. Было бы неплохо, если бы к этому моменту ты окончательно уяснил, что я – не добрый дядюшка и не твой лучший приятель, а просто случайный попутчик. Мы прошли вместе добрую сотню шагов по коридорам чудес, но это не значит, что тебе будет о чем сожалеть после того, как я скроюсь за поворотом. А то с тебя станется ходить в трауре несколько дюжин лет кряду. Впрочем, пожалуй, я несколько поторопился. Ты все еще куда более обидчив, чем следовало бы, а нам предстоит провести вместе несколько тяжелых дней. Теперь ты будешь сверлить меня сумрачным взором и дуться по темным углам. Ай, ладно, Магистры с тобой, сверли, дуйся. Сейчас мне от тебя требуется не обожание, а помощь. Насколько я знаю, ты уже успел научиться говорить «спасибо» не языком, а поступками. Вот и примени сие полезное знание на практике, договорились? Просто скажи мне «спасибо» напоследок, и все будет отлично.

– «Отлично» уже никогда ничего не будет, – огрызнулся я. – Впрочем, это мои проблемы. Разумеется, вы можете на меня рассчитывать. Рассказывайте, что от меня требуется, я вас внимательно слушаю.

– Только не вешайся в уборной, ладно? – неожиданно весело подмигнул мне Джуффин. – Можешь мне поверить, я – не такая большая потеря, как тебе сейчас кажется.

– Да, наверное. Тем не менее мне еще некоторое время будет так казаться, тут уж ничего не попишешь. Давайте поговорим о деле, ладно?

– С удовольствием, – согласился он. – Значит, так, сэр Макс. Сначала нам предстоит рутинная работа: усыпить всех жителей Ехо, чтобы под ногами не путались. Разумеется, я полностью согласен с твоим предложением. Это было первое, что пришло в голову и мне самому. Орден Семилистника тоже будет дрыхнуть, в полном составе, во главе с Магистром Нуфлином. Я его так напугал, что самому страшно стало, едва вспомнил потом, что это – мои собственные дурацкие выдумки.

Я невольно улыбнулся, потому что знал, как это бывает: порой врешь так вдохновенно, что сам начинаешь верить собственным словам, а потом какое-то время не можешь вспомнить, как обстоят дела в действительности. А улыбнувшись, я сразу же поморщился от боли в груди, потому что разум услужливо шепнул мне: «Через несколько дней он исчезнет – и чьим словам ты будешь вот так понимающе улыбаться по дюжине раз на дню?»

Черт, что бы там ни говорил Джуффин, как бы он ни старался «разбить мне сердце» – этой фразой непременно воспользовался бы автор какого-нибудь романа – но я по-прежнему не мог воспринимать его в новом качестве чужого и, в сущности, малознакомого человека, связанного со мной только своеобразными деловыми интересами, о которых я до сих пор имел очень смутное представление.

– Не отвлекайся, – сухо сказал шеф.

Он, как всегда, был в курсе скачков моего переменчивого настроения. Правда, на сей раз оно скакало от просто паршивого к отвратительному и обратно.

– А вот после того, как мы уложим всех баиньки, начнется самое интересное, – продолжил Джуффин. – Надо отдать должное сообразительности сэра Мелифаро. Он оказал мне большую услугу, заявив, что надо будет найти жертву. Если бы я сам подал эту идею, это было бы… Ну, скажем так, не совсем правильно.

– Потому что вы собираетесь предложить себя в качестве этой самой жертвы? – понимающе кивнул я. – В любом случае – кто ж вам даст? Вы у нас человек ценный. Общеизвестно, что Соединенное Королевство без вас загнется… Кстати, я почти уверен, что именно так оно и будет.

– Не преувеличивай, – усмехнулся шеф. – Не настолько я значительная персона, просто хорошо умею прикидываться таковой. Кстати, неужели ты не обратил внимания, что в последнее время я почти ничего не делал? Вы и сами отлично справлялись со всеми проблемами, пока я смотрел кино на улице Старых Монеток. Ну, разве что в историю с мемуарами Йонги Мелихаиса мне пришлось вмешаться, да и то лишь потому, что твое безумное предложение разбудило во мне любопытство. А не будь меня, сэр Шурф вполне обошелся бы собственными силами.

– Сэр Шурф подал в отставку, – напомнил я.

– Его отставка продлится ровно до того момента, пока не закончится наша эпопея с Пустым Сердцем, – отмахнулся Джуффин. – Потом ты пошлешь ему зов, и он вернется, никуда не денется.

– Ладно, – кивнул я. – Но все равно я не думаю, что ваше предложение принести себя в жертву будет принято на ура.

– Не будет, – согласился он. – Поэтому я даже не стану его произносить. Вместо этого мы принесем в жертву тебя. То есть мы с тобой просто скажем ребятам, что лучшей кандидатуры, чем ты, не найти. У тебя два сердца, Меч Короля Мёнина в груди и прочая мистическая чепуха за пазухой. Если я скажу, что ты – единственный, у кого есть шанс остаться в живых после этой передряги, это прозвучит достоверно.

– Вполне, – усмехнулся я. – Правда, возражения все равно будут.

– Ты так думаешь? – сочувственно сказал Джуффин. – Что ж, значит, тебе предстоит сюрприз, который ты, возможно, сочтешь неприятным. Возражения, скорее всего, все-таки прозвучат, но очень вяло. Ровно настолько, насколько этого требует хороший тон. Ты славный парень, сэр Макс, но это не имеет никакого значения. Ты чужой в этом Мире, и всегда останешься чужим. А чем больше твое могущество, тем меньше простой человеческой любви остается на твою долю. И Магистры с ней, вот уж без чего можно обойтись, поверь моему опыту! Посылать тебя на верную смерть наши коллеги все-таки вряд ли стали бы, а вот рискнуть они тебе позволят с легким сердцем – не в первый раз, в конце концов.

– Ладно, если вы так говорите, значит, так оно и есть, – кивнул я.

Честно говоря, мне уже было все равно.

– Мне кажется, что надо бы постараться оставить ребят в живых, – неожиданно мягко сказал Джуффин. – Поэтому я и выбрал тебя в помощники. Ты к ним привязан, и в данном случае это хорошо. К тому же в твоем распоряжении есть куча способов обезвредить человека, не прибегая к убийству. А теперь будет еще больше. Давай руку.

Я покорно протянул ему левую руку и только потом решил спросить, зачем это нужно.

– Маникюр тебе сделаю, – беззаботно отозвался шеф. – Только не отвлекай меня расспросами. Эта процедура требует всего моего внимания.

Теперь Джуффин был весел, как птичка, обнаружившая кормушку. Кажется, даже помолодел на пару сотен лет. Я и не заметил, когда он успел извлечь из бездонных ящиков своего письменного стола флакончик с черной тушью и тонко отточенную деревянную щепку.

Уверенным движением опытной маникюрши Джуффин уложил мою руку на стол и принялся что-то чертить на ногтях. Через несколько минут он что-то удовлетворенно пробурчал себе под нос и взялся разукрашивать мою правую конечность.

– Ну вот и все, – торжественно заявил шеф, закончив работу. – И не бойся мыть руки, этот состав смыть невозможно, даже если очень постараешься… Что ж, теперь я могу передать тебе твое новое снаряжение.

С этими словами он извлек откуда-то из-под лоохи хорошо знакомую мне шкатулку. В этой шкатулке Шурф Лонли-Локли хранил свои смертоносные перчатки. Я ни на секунду не сомневался, что они по-прежнему там. С тех пор как сэр Шурф поступил на службу в Тайный Сыск, эти опасные вещицы перестали быть его личной собственностью. Он не мог забрать их с собой, при всем желании.

– Вы хотите, чтобы теперь их носил я?

Слова с трудом отрывались от моего языка – они сами знали, что не нужны. И без них все ясно.

– Разумеется. Мне они без надобности. И сам кое-что умею, – усмехнулся шеф. – А тебе пригодятся, когда будешь отбиваться от коллег. Заранее уверен, что ты постараешься использовать только правую перчатку, а не левую, поэтому с легким сердцем отдаю тебе обе. Можешь примерить. Не бойся, я начертил на твоих ногтях защитные руны, в точности такие же, как у Шурфа. Главное – ни в коем случае не прикасайся руками к другим частям своего тела. А то знаю я тебя, решишь почесать нос по привычке и сам не успеешь заметить, как умер.

– Но я не хочу носить эти перчатки, – запротестовал я. – Зачем они мне? Я и без них довольно опасен.

– Конечно, ты не хочешь, – согласился Джуффин. – Именно поэтому они должны принадлежать тебе. Такое оружие можно доверить только человеку, который не жаждет им обладать. Хорош бы я был, если бы отдал эти перчатки сэру Кофе или тому же Мелифаро!

– В таком случае, отдайте их Нумминориху, – посоветовал я. – Он точно начнет отказываться, я его хорошо изучил.

– Ну, откажется он – и что дальше? – пожал плечами Джуффин. – Извини за откровенность, сэр Макс, но твой протеже слишком глуп, чтобы правильно распорядиться этими перчатками. И вообще, бери и не рассуждай. Это не подарок, а приказ. Или моя личная просьба, если тебе так больше нравится.

– Формулируйте как хотите, мне от этого не легче, – вздохнул я, неохотно надевая перчатки – сначала парализующую правую, а потом, с трудом преодолевая внутреннее содрогание, – смертоносную левую.

– Ну и как же они действуют? – растерянно спросил я, когда понял, что никаких особенных ощущений мои руки не испытывают.

– Обыкновенно. Сэру Шурфу было достаточно просто поднять руку. Впрочем, на это у тебя, хвала Магистрам, пока не хватит могущества. Все к лучшему, в отличие от него, ты не умеешь контролировать свои движения, а уж желания – тем более. Поэтому тебе придется слегка прищелкнуть пальцами – так, словно ты собираешься выпустить Смертный шар, – и перчатки оживут. Можешь не репетировать, и так все получится… Ладно, снимай пока это украшение и спрячь его понадежнее. В ближайшие дни оно тебе будет без надобности.

– А то, может, выйти на угол и потренироваться на живых людях? – усмехнулся я.

Перчатки, впрочем, я снял поспешно и с неописуемым облегчением. Аккуратно убрал их обратно в шкатулку, каковую тут же уменьшил и спрятал в пригоршне – самый надежный сейф! Мне пришло в голову, что, возможно, никто не станет заставлять меня пускать перчатки в дело. А быть их хранителем – что ж, милое дело. Мне так даже спокойнее.

– Вы как хотите, а я буду пить кофе, – объявил я, проворно вытаскивая чашку из Щели между Мирами. – Если вам это очень мешает, можете меня убить. Иных вариантов не существует.

– Делай что хочешь, – Джуффин брезгливо пожал плечами. – Только стол мне не запачкай.

Это тоже было нечто новенькое. Прежде шеф никогда не поднимал шум из-за бардака на своем столе. Зачем тратить слова, когда можно просто вызвать какого-нибудь из младших служащих и ликвидировать безобразие?

– Ладно уж, как-нибудь не запачкаю, – вздохнул я, извлекая из Щели между Мирами здоровенную бумажную салфетку.

Джуффин одобрительно наблюдал, как я раскладываю эту «простыню» на столе. Кажется, он и правда опасался, что я загажу его суверенную территорию. Ну, дела.

Несколько глотков кофе сделали полезное дело: я наконец-то начал соображать. И у меня сразу родился очень хороший вопрос.

– Слушайте, а почему бы нам просто не усыпить всех ребят, вместе с прочими горожанами? Все лучше, чем рассказывать им дурацкие сказки, будто я собираюсь мужественно отдать жизнь за все человечество. И сражаться мне ни с кем не придется.

– Если бы это было возможно, я бы вообще не стал заводить с тобой разговор – зачем лишние хлопоты? – равнодушно отозвался Джуффин.

– Но почему невозможно? – удивился я.

– Потому что Пустое Сердце не расцветет, если ради него не будет бодрствовать хотя бы полдюжины человек, – объяснил он. – Пустому Сердцу необходимо, чтобы хоть кто-то сражался за право к нему приблизиться. Оно, знаешь ли, любит внимание, но вполне готово обойтись небольшой аудиторией. Однако нас двоих явно недостаточно. А вот если к нам присоединятся, к примеру, Кофа, Мелифаро, Нумминорих и Луукфи, дело, считай, в шляпе.

– Но почему именно они? – упрямо спросил я. – Давайте оставим кого-нибудь другого. Нескольких простых горожан…

– Которых не жалко – ты это имеешь в виду? – понимающе усмехнулся шеф.

– При чем тут «жалко» – «не жалко»? – сердито отмахнулся я. – Почему вообще надо кого-то жалеть? Я же, в любом случае, убивать никого не собираюсь. А отбиваться от простых горожан легче, чем от наших коллег, поэтому дело наверняка обойдется без несчастных случаев. Я аккуратненько приложу их правой перчаткой Шурфа, если уж вы мне их навязали, – и все. Ребята проведут несколько часов без сознания – тоже мне горе… Между прочим, я не уверен, что легко справлюсь с тем же Мелифаро. О Кофе я вообще не говорю, в свое время он даже вас чуть не уложил на лопатки. Куда уж мне!

– Не прибедняйся, сэр Макс, – строго сказал Джуффин. – Если захочешь остаться в живых, ты горы свернешь, я тебя уверяю.

– Я не прибедняюсь, а трезво смотрю на вещи, – проворчал я. – Зачем оставлять бодрствовать чуть ли не самых могущественных людей в Соединенном Королевстве, если можно обойтись без них?

– Ладно уж, объясню, – неожиданно согласился Джуффин. – Не хотел зря тебя пугать, но теперь придется. Видишь ли, когда спит могущественный человек, его Тень вполне может начать шалить. Некоторые Тени – к счастью, очень немногие! – тоже неравнодушны к зову Пустого Сердца, и с ними проблем не оберешься. Вполне может статься, что в финале нам с тобой придется иметь дело с Тенью старого пройдохи Нуфлина. Хотя я очень надеюсь, что пронесет. Все-таки спокойная старость не пошла ему на пользу. А вот наши коллеги пусть бодрствуют, мне так будет спокойнее.

– Но если так, вы можете приказать им уехать, как приказали Шурфу, – не унимался я. – Зачем рисковать?

– Видишь ли, сэр Макс, – торжественно провозгласил Джуффин. – Возможно, ты мне не поверишь, но я испытываю уважение к такому понятию, как свободный выбор. Не столь безоговорочное, чтобы позволить остаться в Ехо сэру Шурфу, который кажется мне по-настоящему серьезной опасностью, или, к примеру, позволить уехать тебе – ты мне сейчас необходим как никогда. Но что касается остальных – пусть решают сами.

– Извините, но ваши объяснения кажутся мне притянутыми за уши, – устало вздохнул я. – И что должна бодрствовать целая компания, и что Тень могущественного человека может расшалиться, и уж тем более ваша сладкозвучная песнь о свободном выборе – это вообще ни в какие ворота не лезет. Я вас, хвала Магистрам, не первый день знаю.

– Ну, не веришь – не надо, – пожал плечами Джуффин. – Что я могу поделать? Иных объяснений у меня для тебя пока нет. Не потрудился придумать, знаешь ли. И имей в виду на будущее, сэр Макс, правда часто выглядит недостоверно – в отличие от умело сконструированного вымысла.

Я промолчал. Сэр Джуффин Халли умеет выдвигать простенькие, но убийственные аргументы, против которых не попрешь. Но про себя я решил, что постараюсь уговорить ребят уехать.

Возможно, я сделаю даже больше. В конце концов, любого человека можно застать врасплох, уменьшить и спрятать в пригоршню. Человека также можно отправить в другой Мир, а можно просто увезти подальше от города и оставить одного в глуши, с кучей припасов, но без амобилера. Если хорошенько подумать, наверняка окажется, что число приемлемых вариантов стремится к бесконечности. Свобода выбора – дело хорошее, но перспектива отбиваться от обезумевшего сэра Кофы Йоха, невменяемого Мелифаро или от Луукфи с Нумминорихом казалась мне совсем уж удручающей. Дело, конечно, не в том, что я их опасался. Я их любил, а это гораздо хуже.

– Можешь пока идти, – неожиданно сказал мне Джуффин. – Прогуляйся, обдумай все, что я тебе рассказал. А если тебе вдруг покажется, что правда о Пустом Сердце нуждается в публичной огласке, будь любезен вспомнить, что за тобой имеется небольшой должок и молчание – неплохой способ начать оплату счетов. Я не стану накладывать заклятия, чтобы заставить тебя молчать – между прочим, именно потому, что уважаю свободу выбора. И, признаться, мне ужасно любопытно, как ты себя будешь вести, – весело заключил он.

– А сэр Маба? – спросил я напоследок. – Он, часом, не собирается составить вам конкуренцию? Потому что если он – один из нападающих, я уж точно пас, и не уговаривайте.

– Ты его еще плохо знаешь. Маба брезглив, – усмехнулся Джуффин. – Он никогда не станет принимать участие в битве с другими людьми, сколь бы головокружительные награды ни полагались победителю! Помогать он, разумеется, тоже никому не станет, старик в своем репертуаре. Одним словом, Мабы больше нет в Ехо. Впрочем, его вообще нет в этом Мире.

– Сидит небось в Кеттари, играет в шахматы с Махи Аинти, – невольно улыбнулся я. – Счастливчики.

– Вполне может быть, что играет, но уж никак не в Кеттари. Я же сказал тебе, в этом Мире его сейчас нет… А с кем это он, по твоему утверждению, играет в шахматы? – равнодушно переспросил Джуффин.

– С Махи – с кем еще? – Я уже взялся за ручку двери. – Хотел бы я к ним присоединиться, но ведь пошлют подальше.

– Махи, Махи… – рассеянно повторил Джуффин. – Погоди, а кто такой этот Махи? Что-то не припоминаю.

– Ничего себе! – Я впервые по-настоящему испугался за рассудок шефа. – Это же ваш учитель. Старый шериф Кеттари, сэр Махи Аинти, тот самый…

– Шерифом Кеттари довольно долго был я сам, – спокойно сказал Джуффин. – А передо мной шерифом был Мокки Балла – редкостный тупица, между прочим, так что ничему особенно интересному он меня не научил за добрую сотню лет нашей совместной работы. После моего отъезда шерифом Кеттари стал мой племянник Холатла Халли, а после него… А даже не знаю кто. Не до того мне было, чтобы интересоваться новостями с родины. Но на моей памяти никакого шерифа Махи Аинти в Кеттари не было. И вообще, господина с таким именем я никогда не встречал.

Прежде мне и в голову не приходило, что Джуффин может просто взять да и сойти с ума. Но теперь меня наконец посетила такая гипотеза. В каком-то смысле это была неплохая новость. Если Джуффин рехнулся, вполне могло статься, что и Пустое Сердце собирается зацвести только через несколько сотен лет или вообще никогда. Просто у сэра Джуффина Халли в кои-то веки начался шизофренический бред, а мой бедный нос по-прежнему не способен распознать запах безумия.

Впрочем, у шефа появилась аналогичная идея на мой счет.

– Ты начал путать сны с реальностью, мальчик, – сочувственно сказал он. – Это гораздо опаснее, чем ты думаешь. Какие бы дела ни творились, главное – ясно осознавать, что именно с тобой происходит. Я понимаю, тебе сейчас нелегко, но это нормальное состояние. Ребятам вроде нас с тобой легко подолгу не бывает.

– Значит, сэр Махи Аинти – мой сон? – уточнил я. – И наше с Шурфом путешествие в Кеттари – тоже? И моя поездка в те края после эпидемии?

– Час от часу не легче, – вздохнул Джуффин. – Приди в себя, горе мое. В обществе сэра Шурфа ты, насколько мне известно, мотался не в Кеттари, а в графство Хотта. И сам знаешь, будь моя воля, я тебя с этим потомком эльфов вообще никуда не отпустил бы. А теперь еще и эпидемию какую-то придумал!.. Приводи в порядок свою бедную голову, сэр Макс, чем скорее – тем лучше. В ближайшее время она тебе понадобится. Какая ни есть, а лучше чем ничего.

Я взял себя в руки и сдержанно кивнул.

– Вот и славно, – улыбнулся шеф. – Ты гораздо сильнее, чем тебе самому кажется. Так что справишься с этой небольшой проблемой.

– Я постараюсь, – так же сдержанно ответил я, хотя под моей горемычной крышей уже бушевала настоящая буря.

– Не забудь, сразу после заката у нас совещание, – напомнил Джуффин. – А пока можешь наслаждаться жизнью.

– Напоследок, – саркастически добавил я и вышел из кабинета.

Впервые я покидал кабинет сэра Джуффина Халли, испытывая колоссальное облегчение оттого, что мне больше не нужно находиться в его обществе.

– …Куда все катится? – жалобно спросил я себя, усаживаясь за дальний столик трактира, название которого так и не прочитал, когда остановил у его дверей свой амобилер.

Потом я попробовал задать тот же вопрос Меламори. Ответа не последовало – впрочем, я не слишком-то рассчитывал. Ее молчание казалось мне настолько неправдоподобным, что я даже не мог как следует из-за этого огорчиться. В каком-то смысле оно меня даже обнадеживало. На фоне упорного нежелания леди Меламори становиться одним из действующих лиц нелепой мистической драмы, в которую вдруг превратилась моя единственная и неповторимая жизнь, происходящее казалось мне все менее реальным.

Впервые за все годы пребывания в Ехо мне ужасно хотелось напиться – до полной невменяемости, до потери сознания, памяти и прочих составляющих личности. Было бы совсем неплохо потерять их, да не на время, а вообще навсегда, чтобы не осталось никаких проблем.

Но разумеется, я не напился. Не так плохи были мои дела. Ясная голова требовалась мне как никогда прежде, поскольку я все еще рассчитывал распутать клубок из странных тайн сэра Джуффина Халли, которого я только что потерял – в любом случае, как бы ни развивались события.

Но пока что разум наотрез отказывался мне служить, для этого даже напиваться не требовалось.

После тщетной попытки внедрить в организм хоть какую-то пищу, запах и даже вкус которой я совершенно не ощущал, мне стало совсем тошно. Пришлось отставить тарелку в сторону и закурить. Тоже вполне противно, но терпеть можно.

Я попробовал послать зов самому Махи Аинти и убедился, что он то ли просто не хочет со мной общаться, то ли действительно не существует. Тогда я попытался связаться с Шурфом. Я подозревал, что никаких советов, кроме уже прозвучавшего (и, наверное, самого ценного) – уносить ноги, я от него не дождусь. Но мне ужасно хотелось выяснить: ездили мы в Кеттари или все-таки не ездили? И еще: была ли в Ехо эпидемия анавуайны? «По крайней мере, станет ясно, кто сошел с ума – я или Джуффин», – думал я.

Но и Шурф молчал, словно его уже не было среди живых. Наверное, парень предусмотрительно отказался от возможности периодически узнавать свежие новости. И так ведь ясно, что все хреново.

Грешные Магистры, как же я ему завидовал!

«Связь больше не работает, – подумал я. – Может быть, я вообще никогда не владел Безмолвной речью? А возможно, никакой Безмолвной речи вовсе не существует? Просто мне однажды приснился дурацкий сон о таком способе общения, и я в него уверовал…»

Чтобы разобраться хотя бы с этим, я послал зов Мелифаро. Я не собирался обсуждать с ним текущие проблемы – по крайней мере, не сейчас. Просто решил проверить, существует ли в природе Безмолвная речь, и если да, то способен ли я ею пользоваться?

К моему несказанному облегчению, Мелифаро тут же откликнулся.

«Извини, Макс, но мне сейчас немного не до разговоров, – сказал он. – У меня тут, видишь ли, семейные проблемы».

«Ладно, поговорим потом, – миролюбиво согласился я. – А если твои семейные проблемы заключаются в том, что леди Кенлех не желает эвакуироваться из столицы Соединенного Королевства, передай ей, что я присоединяюсь к твоей просьбе. И еще скажи, что я прошу ее прихватить с собой сестричек. Сейчас это самая большая услуга, которую она может мне оказать».

«Я ей передам, – сухо согласился Мелифаро. – Но не слишком ли это самоуверенно с твоей стороны – полагать, будто Кенлех должна считать твое мнение по этому вопросу более важным, чем мнение собственного мужа?»

Затем он поспешно попрощался и разорвал нашу Безмолвную связь. Я снова остался один, изрядно огорошенный неожиданным поворотом нашей беседы.

«Это что – проснулась запоздалая ревность? – изумленно подумал я. – Самое время, конечно. Ну да, разумеется, я же у нас главный местный Казанова. Ни одной чужой жены не пропускаю, сразу же лезу к ним под подол со своими ценными мнениями по любому вопросу, а они, дурочки, считают мои мнения более важными, чем мнения своих мужей. Бред собачий!»

Некоторое время я молча курил и за неимением иных развлечений разглядывал свои руки. Они казались мне совсем чужими из-за странных узоров, которыми были теперь изукрашены ногти.

Впрочем, если бы только руки. Все вокруг постепенно становилось чужим. Вот и люди, чье присутствие еще вчера делало меня самым счастливым человеком во Вселенной, вели себя как малоприятные незнакомцы – взять хотя бы того же Мелифаро. О Джуффине я уже не говорю. Даже местная кухня внезапно перестала мне нравиться – судя по тому, как я только что давился, пытаясь позавтракать.

«Мир сдвинулся», – пришла мне в голову цитата из когда-то прочитанной книжки, кажется из «Темной Башни» Стивена Кинга.

«Мир сдвинулся, – снова подумал я, теперь уже более уверенно. – Но может быть, его еще можно «задвинуть» на место?»

Впрочем, я прекрасно понимал, что «задвинуть на место» ничего не получится, а потому следует последовать давешнему совету мудрого Шурфа Лонли-Локли и делать ноги. Бежать куда угодно, лишь бы отсюда.

Ясно, конечно, что деваться мне особо некуда, да и Джуффин небось устроит погоню. С другой стороны, если вас укачало от езды в автобусе, главное – выйти, немного постоять на твердой земле, отдышаться, прийти в себя, а уже потом думать, что делать дальше. По-моему, так.

Ну и?..

То-то и оно, что ничего. Меня охватило ничем не объяснимое оцепенение, какой-то паралич воли, иначе и не назовешь. «Подождем еще немного, хотя бы до завтра, все уладится, вот увидишь!» – шептал мне сытый, спокойный голосок, притаившийся в одном из потаенных уголков моего сознания. Самое удивительное, что я ему почти доверял – то ли потому, что очень хотел верить в лучшее, то ли у меня просто не было сил сопротивляться. Скорее всего, и то и другое, конечно.

А ведь было совершенно очевидно, что ничего не «уладится». Ни завтра, ни через дюжину дней – вообще никогда. Некая невидимая критическая черта, отсекавшая меня от надежды, была уже пройдена. Не знаю, когда именно, но это, пожалуй, не имело значения.

еще одна страница сгорела

Очертя голову я бросился склеивать свою разваливающуюся на части жизнь. И начать решил с Меламори. По правде говоря, это следовало сделать гораздо раньше.

«Не хочет пользоваться Безмолвной речью, и не надо, Магистры с ней, – думал я. – Но когда Меламори увидит меня, живого и теплого, возможно, она не станет выкидывать меня в окно? Черт, мне ведь, в сущности, так мало нужно. Если мы просто попрощаемся по-человечески, договоримся о встрече – не сегодня вечером и не завтра, а потом, когда этот дурацкий цветок насосется крови и исчезнет – что ж, тогда у меня появится веская причина позволить будущему наступить».

Я надеялся, что еще успею застать ее дома. Человеку, который решил уехать, обычно требуется время на сборы, на лихорадочные попытки вспомнить, в какой из бесчисленных шкатулок, разбросанных по всему дому, лежат деньги, на сочинение нескольких сентиментальных записок, которые, несомненно, будут сочтены глупостью, разорваны в клочья и сожжены – на это, к слову сказать, тоже понадобится время.

Разумеется, не все люди тратят время на такие пустяки. Но мне казалось, что я неплохо знаю Меламори. Из совокупности моих обширных знаний о ее привычках следовало, что сейчас она как раз приступает к сочинению последней (или даже предпоследней) прощальной записки, каковую, впрочем, непременно порвет, как уже порвала несколько предыдущих, поскольку в последний момент поймет, что слов, которые ей нужны, не существует в человеческом языке.

Я бросил на стол новенькую сияющую корону и поспешно покинул трактир. Ругал себя на чем свет стоит: «Расселся тут, кретин! Ну почему ты сразу к ней не поехал?»

Удовлетворительного ответа на сей вопрос у меня не было. Просто все пошло наперекосяк, и я никак не мог сообразить, какой край реальности следует выравнивать в первую очередь.

Мне, можно сказать, повезло. Я столкнулся с Меламори на пороге ее дома. Она как раз укладывала здоровенную дорожную сумку на заднее сиденье амобилера.

– Ты забыла упаковать меня, милая. Боюсь, тебе понадобится еще одна сумка.

Я старался говорить так, словно бы все у нас в полном порядке и моя прекрасная леди просто собралась в коротенький отпуск. Скажем, на ярмарку в Нумбану, или где там еще положено проветриваться.

– Ты тоже хочешь уехать? Это правда? – недоверчиво спросила Меламори.

Мне показалось, что в ее глазах засветилась надежда. Впрочем, это глупое, но позитивное чувство поспешно покинуло свое временное убежище, и серые глаза Меламори снова стали холодными и тусклыми, как грязные весенние льдинки.

– Очень хочу, – искренне ответил я. – По крайней мере, с тобой. Возможно, это действительно самый лучший выход.

– Не обманывай меня, Макс, – неожиданно сказала она. – Джуффин велел тебе остановить меня, верно? А поскольку ты немного сентиментален и не хочешь применять силу, ты хитришь. Сейчас ты как раз лихорадочно прикидываешь, что лучше: уговорить меня хотя бы на день повременить с отъездом, спрятать меня в пригоршню или сразу шарахнуть своим Смертным шаром.

– Да что с тобой? – опешил я. – С какой стати я стал бы с тобой хитрить? Когда это ты перестала мне доверять?

– А с чего ты взял, будто я когда-то тебе доверяла? – спросила она. – Мне было хорошо с тобой, это правда. Скажу больше, я до сих пор влюблена в тебя. Но любить и доверять – не одно и то же. Я никогда не забывала, что ты за существо, и всегда была настороже. Впрочем, так было даже увлекательнее – пока дело не запахло полным дерьмом! Но теперь я пас. Разбирайтесь со своими паршивыми цветочками без меня, господа колдуны. Я не собираюсь отдавать свою жизнь за сомнительную честь оставаться твоей любовницей на пару дней дольше. Ты хорош, сэр Макс, но не настолько, можешь мне поверить.

Если бы дело происходило несколько лет назад, на этом наш разговор, пожалуй, и закончился бы. Когда я был немного моложе и гораздо глупее, я придавал огромное значение словам, сказанным вслух. Но теперь мне было плевать, из каких слов складывает она свои нелепые фразы. Какая разница? Мое чуткое второе сердце отлично знало, что творится с этой сердитой девочкой. Меламори была настолько напугана, что вообще почти не соображала. Поэтому и старалась как следует на меня рассердиться, а еще лучше – рассердить меня, чтобы затеять ссору. Гнев тем и хорош, что заставляет замолчать все прочие чувства, в том числе и страх.

Я подошел к ней, решительно обнял за плечи. Она сжалась в сердитый комок, как дикий уличный котенок, которого только что принесли в дом и собираются искупать, но потом понемногу расслабилась, потому что я уже давно научился успокаивать людей – не дурацкими уговорами, а массажем в области основания черепа, больше похожим на обыкновенное поглаживание. Через несколько минут мы в обнимку сидели на заднем сиденье амобилера, и ее громоздкая дорожная сумка агрессивно вгрызалась в мое бедро, обещая великолепный синяк, на добрую память.

– Я тебя обидела? – наконец спросила Меламори.

– Нет, – улыбнулся я. – Но надо отдать тебе должное, ты очень старалась.

– Мне страшно, Макс, – тихо сказала она. – Мне так страшно, как еще никогда не было. А ведь не такая уж я трусиха!

– Скорее наоборот, – заверил я ее. – Но у каждого из нас есть шанс встретиться с настоящим страхом. Даже когда начинает казаться, что бояться больше нечего…

– И вот пришла моя очередь, – сердито кивнула она. А потом спросила: – Макс, ты действительно не будешь заставлять меня оставаться в Ехо?

Я помотал головой.

– Ни в коем случае. Скажу тебе больше, если бы ты вдруг решила остаться, мне пришлось бы силой уволочь тебя куда-нибудь подальше.

– Все настолько скверно? – упавшим голосом спросила Меламори.

– А Магистры знают. Скорее скверно, чем хорошо, – неохотно признал я. – Я и сам все думаю: может быть, смыться? Да еще и вместе с тобой – заманчивая перспектива!

– Ну… ладно, давай, – нерешительно согласилась Меламори.

Особого энтузиазма она, впрочем, не проявила.

Я удивился. Честно говоря, сейчас, когда Меламори немного успокоилась, я ожидал, что мое предложение составить ей компанию будет встречено с восторгом. И – на тебе.

Она поняла мое разочарование и объяснила – смущенно, но вполне решительно:

– Мне кажется, Джуффин тебя не отпустит, Макс. Я знаю, ему очень нужен этот цветок. Мне Шурф сказал, что избранник Пустого Сердца не умирает, а, наоборот, становится таким живым, что нам, дескать, и не снилось. Остальное я додумала сама. Полагаю, ты можешь сделать аналогичные выводы.

– Шурф тебе это сказал?

Я сделал вид, что удивился. Мне не хотелось делиться с Меламори своей информацией. Куда еще ее пугать, и так уже испугалась – дальше некуда.

– И когда он успел? – спросил я. – Я ему уже не раз посылал зов, но он молчит – в точности как ты сегодня полдня молчала.

– Он еще утром мне все сказал. Часа за два до нашего совещания. И настоятельно посоветовал уносить ноги, правда не вдаваясь особо в подробности… – Меламори удивленно посмотрела на меня. – Я думала, что он всех предупредил. Интересно, почему только меня?.. Впрочем, это не мое дело. Наверное, Шурфу виднее, кого предупреждать, а кого – нет.

– Наверное, – эхом откликнулся я. – Ладно, ты права, с Джуффина вполне станется устроить за мной погоню. Мне тоже кажется, что его здорово припекло. Еще попадешь под раздачу!

– Поэтому я и старалась с тобой поссориться, – угрюмо сказала Меламори. – Ведь это так естественно – рвануть куда-нибудь вдвоем, правда? Первое, что приходит в голову. В глубине души я ужасно боялась, что ты это предложишь. Мне очень не хочется оказаться между тобой и сэром Халли. Поэтому…

– Поэтому уезжай одна, – кивнул я. – Ты права. Может, еще увидимся.

– Если повезет, – вздохнула она.

– Если повезет, – упавшим голосом повторил я.

На душе образовался мерзейший осадок. Я понял, что Меламори совершенно уверена: из этой истории мне не выпутаться. И, несмотря на это, не предпринимает никаких мер по спасению моей шкуры. А ведь могла бы – ну ладно, не увезти меня с собой, но хотя бы назначить романтическое свидание где-нибудь на краю света, через дюжину дней, чтобы у меня был серьезный стимул плюнуть на все, сорваться с места и унести ноги. Но нет. Она молчала, опустив глаза, и, кажется, терпеливо ждала, когда я покину амобилер и дам ей возможность уехать.

Что-то неестественное было в ее поведении. Моя Меламори вдруг стала вести себя как чужая, незнакомая женщина. Я не обиделся – какие уж тут обиды. Просто вдруг понял, что уже потерял ее, как совсем недавно потерял Джуффина, – в любом случае, как бы ни сложились обстоятельства.

– Ладно, – деревянным голосом сказал я. – Не будем растягивать это сомнительное удовольствие. Счастливого тебе пути. Прощай.

Ту Меламори, которую я знал, слово «прощай» привело бы в бешенство. Больше всего на свете она боялась именно этого сочетания звуков, поскольку почти всерьез считала его заклинанием, последствия которого могут оказаться необратимыми. Но на этот раз она не стала возмущаться, а с явным облегчением кивнула и эхом повторила:

– Прощай.

Я поспешно покинул ее амобилер, взялся за рычаг собственного и рванул с места, так быстро, как только мог. Мне было очень больно. Вот уж не думал, что мне еще когда-нибудь будет так больно – совсем как в юности, когда самая незначительная размолвка с любимой девушкой кажется катастрофой вселенского масштаба, а коротенькая разлука на несколько дней заставляет всерьез размышлять о смерти, единственном надежном убежище от лютой, непереносимой тоски.

«Как был ты сумасшедшим идиотом, так им и остался, дорогуша, – печально подумал я. – А свое драгоценное могущество можешь скатать в трубочку и засунуть в задницу, многоуважаемый сэр Вершитель. Практика показывает, что иногда оно до фени».

Но внезапно мне пришло в голову, что все еще в моих руках. Прежде Джуффин то и дело твердил, что я – Вершитель, а значит, все будет так, как я захочу. Да я и сам неоднократно получал наглядные подтверждения этой дикой теории. Правда, старый шериф Кеттари, сэр Махи Аинти, как-то объяснил мне, что желания мои исполняются «рано или поздно, так или иначе – чувствуешь разницу?» Еще бы я ее не чувствовал! Но поскольку сэра Махи я, скорее всего, выдумал, его утверждение можно было игнорировать.

В общем, я решил, что пришло время как следует «захотеть». Сейчас я и сам понимаю, насколько нелепо это звучит, но ведь и попытка утопающего вцепиться в хрупкую скользкую камышинку – не самый мудрый поступок.

– Я хочу, чтобы все было… – сказал я вслух и запнулся, потому что не мог сформулировать, как именно все должно быть. – …Как раньше! – наконец неуверенно закончил я.

Я поразился тому, сколь жалобным, оказывается, может быть мой собственный голос. Словно у первоклассника, получившего первую в своей коротенькой жизни двойку. И как, оказывается, мало нужно, чтобы довести меня до столь плачевного состояния. Пара-тройка «задушевных» разговоров с хорошими людьми – всего-то!

Мне стало стыдно за свое идиотское поведение. Совершенно ясно, что жалобный лепет делу не поможет. Писком судьбу не проймешь.

Я остановил амобилер на какой-то узенькой улочке, положил голову на руки, закрыл глаза и постарался сосредоточиться. Я еще надеялся, что все-таки смогу найти в себе силы перекроить внезапно исказившуюся реальность.

Разумеется, для этого требовалось не орать вслух всякую чепуху, а медленно и осторожно сплести паутину из собственных представлений о том, какой должна быть единственная и неповторимая человеческая жизнь. А потом аккуратно набросить эту сеть на притихшую реальность, уже готовую измениться. Никто не учил меня этой хитроумной волшбе, но я откуда-то знал, что и как следует делать.

Эх, знать-то я знал, но…

Как и следовало ожидать, у меня ничего не вышло. Я физически ощущал, что зашел в тупик. Создавалось впечатление, что, если протянуть руку в темноту, притаившуюся под моими веками, я смогу потрогать стену, в которую уперся. Я даже знал, что стена эта окажется холодной и влажной – от слез моих многочисленных предшественников, надо полагать.

«Ладно, – внезапно решил я. – Чем хуже, тем лучше. Гори все огнем!»

Я взялся за рычаг и зачем-то поехал в Дом у Моста, испытывая равнодушное отвращение к необходимости как-то жить дальше.

Утешало лишь одно – не так уж много от меня осталось. Я, безумный дурак, почему-то все еще болтался в Ехо, но какая-то часть меня послушалась совета мудрого сэра Лонли-Локли и благополучно сделала ноги. Та самая дивная часть, которая являлась хранилищем моей неиссякаемой жизнерадостности и волшебной, неописуемой легкости, переполнявшей меня с тех пор, когда я впервые здесь появился.

Я настолько свыкся с этой чудесной легкостью, что теперь, когда она ушла, чувствовал себя старым, больным и разбитым. Даже на зеркало, висевшее в полутемном коридоре Управления, покосился со смутным опасением – я бы ничуть не удивился, обнаружив там сутулого, морщинистого старика. Но в моей внешности не произошло никаких перемен – по крайней мере, пока.

В Зале Общей Работы я увидел Мелифаро и Нумминориха и слегка оттаял. Эти ребята являлись крупными специалистами по поднятию моего настроения, и я с надеждой подумал: а вдруг и сейчас им это удастся?

Впрочем, одного взгляда на их угрюмые физиономии было достаточно, чтобы понять: сегодня они пас. Вот еще немного испортить мне жизнь – это пожалуйста.

– А вот и «его величество» пожаловало, – мрачно сказал Мелифаро. – Какая честь для всех нас.

Нумминорих неуверенно улыбнулся. Скорее всего, просто потому, что улыбаться в таких случаях было положено. Еще вчера вечером наши с Мелифаро шутливые перепалки являлись обязательной частью каждодневной увеселительной программы, официально именуемой «государственная служба». В самом начале своей карьеры в Малом Тайном Сыскном Войске я быстро уяснил, что обижаться на этого парня бессмысленно. А немного позже понял, что обижаться на кого бы то ни было – вообще последнее дело, самый дурацкий способ проводить время.

Но сегодня тон Мелифаро меня настораживал. То ли у этого парня появились какие-то личные претензии ко мне, то ли он просто срывал на мне злость.

«Плевать, – подумал я, – пусть себе бурчит. Все мы сейчас не сахар. Я и сам хорош, надо думать».

– Как бы нам пошептаться, ребята? – спросил я, оглядываясь по сторонам.

– А о чем шептаться? – сердито удивился Мелифаро. – Если есть новости, выкладывай. А если нет – чего зря воду в ступе толочь?

– Иногда это бывает полезно, – усмехнулся я. – Заметно, что ты не знаешь основ алхимии.

– Это правда, – оживился Нумминорих, счастливый обладатель чуть ли не дюжины дипломов о высшем образовании. – Если воду из подземных источников толочь некоторое время в специальной фарфоровой посудине, в определенный день луны и с соответствующими заклинаниями, она может стать целебной или ядовитой – все зависит от положения звезд. И от заклинаний, конечно.

– Ну вот, и я о том же, – обрадовался я. – Пойдем куда-нибудь поболтаем.

– Но почему обязательно нужно куда-нибудь идти? – упрямо спросил Мелифаро.

– В этом помещении у меня нет вдохновения. Тебе подходит такое объяснение?

– Ладно уж, приму твою жалкую версию, за неимением лучшего. – В нем, хвала Магистрам, наконец-то проснулся прежний сэр Мелифаро, смешливый и беззаботный, с характером, выступающим в наилегчайшем весе.

– Думаешь, нам сойдет с рук, если мы оставим Управление без присмотра? – спросил Нумминорих.

– Сойдет, не сойдет – какая разница? – проворчал Мелифаро, направляясь к выходу. – Все равно все катится к Темным Магистрам! – мрачно добавил он.

– Вот именно, – в тон ему усмехнулся я. – К тому же в случае чего можно свалить все на меня. Этот номер всегда проходит на ура, а теперь и подавно пройдет, фирма гарантирует.

– Пьем за счет казны Соединенного Королевства? – деловито спросил Мелифаро, усаживаясь за массивным дубовым столом в «Пьяном скелете». – Или твое великодушное величество угощает?

– А какая тебе разница? – я пожал плечами. – Не за твой – вот и ладно.

– Ну, не скажи, – он расплылся в ехидной улыбке и окончательно стал похож на самого себя. – Если за казенный, я закажу что-нибудь подешевле, чтобы продемонстрировать свой патриотизм. А если за твой… ну, ты же не маленький, сам понимаешь, что начнется.

– Тогда считай, что за мой, – усмехнулся я. – В моем положении было бы глупо экономить. Так что не стесняйся.

– Ты позвал нас сюда, чтобы огласить свое завещание? – насмешливо спросил Мелифаро. – Я всегда знал, что ты паникер, но сегодня ты просто неподражаем.

– Без завещания как-нибудь обойдусь. Никогда не мог понять, зачем люди пишут завещания. Неужели им действительно не по фигу, что будет с их имуществом после того, как леди смерть выключит свет? Впрочем, очень может быть, что со мной ничего не случится. Джуффин почти уверен, что так оно и будет. Мне кажется, он несколько преувеличивает мою удачливость, но хочется верить…

– Так, – Мелифаро нахмурился. – Если уж начал ныть, объясни, что подвигло тебя на сей монолог?

– А ты сам не догадываешься? Куда подевалась твоя хваленая проницательность?

– Она иногда дает мне отдохнуть, – буркнул он. – Побыть обычным тупицей, который понятия не имеет, что творится в чужих сердцах. По правде сказать, прелестное состояние. Правда, это всегда происходит немного не вовремя – вот, например, сегодня.

– Ладно, объясню, – вздохнул я. – Дело в том, что… Ну, ты же сам предложил поскорей напоить этот грешный кровожадный цветок, чтобы он угомонился и все стало на свои места, верно? А Джуффин на это заметил, что осталось только найти «счастливчика», который должен отправиться в пасть этому дивному растеньицу. Так вот, после того как вы разошлись, Джуффин сообщил мне, что этим счастливчиком являюсь именно я.

– Не бережет он лучшие кадры! – хмыкнул Мелифаро.

– Но почему шеф решил скормить ему именно тебя? – несчастным голосом спросил Нумминорих.

– Он что, окончательно рехнулся? – Мелифаро укоризненно покачал головой. – До сих пор ты был его любимчиком. Это, выходит, он тебя заблаговременно откармливал, как породистую индюшку, так, что ли? И кстати, почему ты до сих пор не удрал на край Вселенной? У тебя неплохие шансы унести ноги – даже от Джуффина. Если верить долетавшим до меня слухам, ты в Хумгате как дома. По крайней мере, мог бы попробовать.

– Все не так страшно, – мягко сказал я. – То есть страшно, конечно, но у меня все же есть шанс выкрутиться. Джуффин уверен, что я – единственный человек, которому, в силу некоторых причин, страстные призывы Пустого Сердца будут до фени. То есть я сохраню разум и буду вести себя осторожно. А Меч Короля Мёнина наверняка позаботится, чтобы я остался жив. Может быть, он вообще порубит сие священное растение в капусту, и у нас будет неплохой салат, чтобы отпраздновать счастливый финал этой истории. Джуффин очень на это рассчитывает. Я тоже. А что мне еще остается?

– Но какой смысл? – спросил Мелифаро. – Зачем так рисковать?

– Ну, должен же кто-то разобраться с этим грешным Пустым Сердцем. А у меня есть хоть какой-то шанс выжить. Ну, и приобрести бесценный опыт заодно.

Следовало признать, что я мету вполне убогую чушь. Но мне было очень сложно придумать какие-нибудь разумные аргументы, не разглашая истинную причину нашей с Джуффином нелепой затеи.

– У тебя в роду были самоубийцы? – гнул свое Мелифаро.

– Были, не были – какая разница, – отмахнулся я. – Я, собственно говоря, хотел попросить вас обоих на время уехать из столицы. Чем дальше – тем лучше. А то совсем скверно может получиться, если мне, в довершение к прочим радостям жизни, еще и с вами драться придется.

– А зачем тебе с нами драться? – удивился Нумминорих. Потом вспомнил, о чем идет речь, и неохотно кивнул: – Ну да, конечно…

– Дошло? – вздохнул я.

– Уехать, говоришь? – нахмурился Мелифаро. – А сэр Джуффин что думает по этому поводу? Почему, собственно говоря, он до сих пор не приказал нам паковать дорожные сумки?

– Он сказал, будто хочет, чтобы вы сделали свободный выбор.

Мне было стыдно публично транслировать эту душеспасительную ахинею, но ничего иного не оставалось.

– Джуффин и сам, скорее всего, куда-нибудь уедет после того, как мы усыпим горожан, чтобы не зашибить меня ненароком, – добавил я, удивляясь, что до сих пор не покраснел.

– Ничего не понимаю! – решительно заключил Мелифаро. – Извини, Макс, но у меня такое ощущение, что ты врешь. Или повторяешь вранье Джуффина. Или, еще хуже, перевираешь его вранье. Положим, у вас с шефом всегда были какие-то дурацкие секреты, но в такой критической ситуации могли бы честно объяснить, что происходит. Вроде бы все свои, разве нет?

«Были свои, – печально подумал я. – А стали чужие. Такие, брат, дела».

Но вслух я ничего не сказал, только пожал плечами – дескать, не веришь – не надо, что я могу поделать?

– Не хочешь ничего добавить? – спросил Мелифаро. – Хотя бы одно правдивое заявление – просто для разнообразия.

– Я уже все сказал, – вздохнул я. – Собственно говоря, я хочу только одного – чтобы вы куда-нибудь уехали, всего на несколько дней. Сделайте мне подарок, ребята. Избавьте меня от необходимости с вами драться. Так и рехнуться недолго.

– Если ты действительно считаешь, что так нужно… – нерешительно начал Нумминорих.

– Вот и поезжай, доставь удовольствие его величеству, – снисходительно сказал ему Мелифаро. – Небось еще успеешь догнать свое семейство! А я… Возможно, через пару дней я действительно уеду. Невелика радость с выпученными глазами ломиться на зов этого грешного цветка, и все только для того, чтобы в финале встретить там наше штатное чудовище с полным ртом ядовитой слюны и дурацким куском древнего лома наперевес. Но сначала я должен разобраться, что происходит на самом деле. Извини, Макс, но так уж я устроен.

– Когда ты вернешься, я с удовольствием отвечу на все твои вопросы – если уцелею, конечно, – мягко сказал я.

– Нет, дело обстоит иначе. Если ты правдиво ответишь на мои вопросы, я с удовольствием уеду, хоть на край света. Давно мечтал о хорошем длинном отпуске вместо каких-нибудь паршивых двух Дней Свободы от забот.

– А если к тому времени, когда ты решишь, будто разобрался, уезжать будет поздно? – спросил я.

– Посмотрим, – он легкомысленно пожал плечами. – В конце концов, влипать в неприятности – моя профессия.

– Это не неприятности, а гораздо хуже, – мрачно сказал я. И сунул ему под нос свои разукрашенные пальцы. – Как по-твоему, зачем мне такая красота?

– Откуда я знаю, – хмыкнул он. – Мода пошла на выпендреж под старину, так, что ли?

– Еще подумай, – сухо сказал я. – На чьих ногтях в последний раз ты видел такую красоту?

– А что, разве ты не единственный в своем роде?.. Ах, ну да, припоминаю. На умелых ручках нашего великолепного дезертира Лонки-Ломки было нарисовано что-то подобное… – Он запнулся и пронзительно посмотрел на меня: – Хочешь сказать, что свои волшебные ручки он оставил тебе в наследство? Да уж, нашел кому!

– Так вот, – мягко сказал я, – меньше всего на свете мне хочется применять их на практике, дружище. А ведь придется, если ты в последний момент решишь отпихнуть меня от Пустого Сердца.

– Так, – мрачно сказал он. – Я-то надеялся, что сэр Шурф взял свою грешную игрушку с собой, на память о светлых днях, проведенных в стенах Дома у Моста. Только этих грешных перчаток нам тут не хватало!

– Да, мне тоже не нравится быть их владельцем, – согласился я. – Но сэр Джуффин чихать хотел на мое частное мнение.

– Если честно, ты меня не убедил, – хмуро заявил Мелифаро. – Какая, к Темным Магистрам, разница – есть у тебя эти грешные перчатки или нет? С ними или без них – ты все равно опасен для жизни окружающих. Так что приходится выбирать: обходить тебя за три квартала или просто не брать в голову. Как ты понимаешь, обходить тебя я как-то не привык, а теперь уже просто не успею обзавестись такой полезной привычкой. Было бы глупо начинать тебя бояться после стольких лет знакомства.

– Да не нужно меня бояться, – вздохнул я. – Чем бояться, лучше немного поразмыслить и осознать, что через несколько дней здесь начнется бардак. А в эпицентре этого бардака буду находиться я, с кучей опасных магических причиндалов, да еще и перепуганный как никогда в жизни. Грешные Магистры, ну зачем вам такое развлечение, ребята?!

– Не знаю зачем, – буркнул Мелифаро. – Разве что для коллекции. Ладно, Макс, я подумаю. В любом случае, пара дней у нас в запасе еще есть.

– И на том спасибо, – печально улыбнулся я. И вопросительно посмотрел на Нумминориха: – А ты, дружище?

– Если это нужно, я уеду, честное слово! – пообещал он. – Но не сегодня, ладно? Мелифаро правильно говорит: пара дней у нас еще есть. Может быть, я смогу чем-то помочь. Никогда заранее не знаешь, как все повернется, правда?

– Ага, – согласился я. – Именно это меня и беспокоит.

– А меня, напротив, обнадеживает, – заявил Мелифаро.

Нумминорих с воодушевлением закивал, всем своим видом показывая, что круче его до сих пор не рождалось ребят в этом прекрасном Мире. Тоже мне пионер-герой.

Мне захотелось придушить обоих упрямцев – прямо сейчас, не откладывая. Но вместо этого я улыбнулся и предложил им выпить. Это предложение, в отличие от предыдущего, прошло на ура.

Вечернее совещание в Доме у Моста походило на затянутое представление в театре абсурда. Если бы драматург Ионеско решил написать пьесу о буднях спецслужб, думаю, у него вполне могло бы получиться нечто в таком роде: скучно, тягостно, вполне безысходно, зато за пределами человеческой логики. И вообще – за пределами.

Нас осталось совсем мало. Кроме меня и Джуффина за столом в Зале Общей Работы сидели только сэр Кофа, Нумминорих и Мелифаро. Кекки не было – очевидно, у Кофы хватило красноречия убедить ее уехать. Тем лучше, хоть кого-то уберегли. Луукфи, святая простота, судя по всему, спокойно отправился домой на закате – как обычно, словно ничего не случилось. Впрочем, вполне возможно, он действительно до сих пор ничего не знал. Я обозвал себя болваном: мог бы потратить полчаса, чтобы ввести человека в курс дела! – и дал себе слово, что сегодня же ночью непременно с ним поговорю.

Джуффин довольно бодро рассказывал, как мы будем усыплять население столицы. Дескать, Старшие Магистры Семилистника уже начали подготовку к этому мероприятию, так что нам и напрягаться особенно не придется.

Я одного не мог понять: а зачем, собственно говоря, в таком случае, нужно это дурацкое совещание? И без него все ясно – дальше некуда.

Кажется, шефу просто очень хотелось, чтобы в Управлении Полного Порядка царила спокойная, деловая атмосфера. Она, впрочем, имела место – но только в радиусе полутора метров от кресла сэра Кофы. Вот уж кто был спокоен, как Будда. Я с горечью подумал, что уж его-то я вряд ли уговорю удрать – если даже на Мелифаро с Нумминорихом моего авторитета не хватило.

«Значит, с ним не разговаривать нужно, а делать что-нибудь, – решил я. – Хотя бы спрятать в пригоршню, для начала… А то помню я его фокусы с курительной трубкой. Кто-кто, а я даже увернуться не успею…»

Джуффина я слушал вполуха, даже не заметил, когда он успел сказать, что все могут расходиться по домам. Вынырнул из омута мрачных размышлений под задорный скрип отодвигаемых кресел.

– А тебе нужно дополнительное приглашение, сэр Макс? – весело спросил шеф. – Как ты все-таки любишь свою работу!

– А что, разве дежурить сегодня ночью не нужно? – растерянно спросил я. – Все-таки не конец света – я имею в виду, что жизнь пока не остановилась.

– Не остановилась. Но это мы скоро исправим, – пообещал Джуффин. – А дежурить тебе сегодня ни к чему. Я сам остаюсь здесь на всю ночь. Дел куча.

Он проводил глазами наших коллег, скрывшихся в темноте коридора, и заговорщическим шепотом добавил:

– Спасибо, что никуда не сбежал. Так мило с твоей стороны.

– «Спасибо» тут говорить не за что, – честно сказал я. – Я остался в Ехо исключительно по инерции. Лень и надежда, что все как-нибудь уладится, – самое опасное сочетание.

– Это я и без тебя знаю, сэр философ, – усмехнулся Джуффин. – Все равно мне чертовски приятно, что нет нужды отправляться за тобой в погоню на край Вселенной – это было бы увлекательно, но хлопотно. Кстати, не обольщайся: кого-кого, а уж тебя я найду где угодно, даже на Изнанке Темной Стороны.

– Ну, найдете, – равнодушно отозвался я. – И что дальше? В угол меня поставите?

– Поставлю! – обрадовался Джуффин. – Непременно.

– Мне сейчас довольно трудно развеселиться, – устало сказал я. – Лучше действительно пойду, чтобы не портить вам праздник своей хмурой рожей.

– Ступай, – кивнул Джуффин. – У тебя же, если я не ошибаюсь, на эту ночь намечен ряд душеспасительных бесед? Кстати, на твоем месте я бы не стал активно вмешиваться в частную жизнь сэра Кофы. Он этого не любит, а сопротивляться умеет куда лучше, чем ты думаешь. И Луукфи не дергай попусту. Он все равно своих буривухов не оставит – так зачем трепать парню нервы?

– Да не собираюсь я ни во что вмешиваться. Это вы у меня не из той части головы мысли прочитали, – горько усмехнулся я. – Залезли случайно в чулан, где у меня свалены радужные мечты.

– Хорошо выкручиваешься, – одобрительно заметил шеф. – Неумело, но остроумно. Просто загляденье.

– Рад, что вам нравится, – буркнул я.

Честно говоря, мне было здорово не по себе. Я вдруг понял, что дружелюбная болтовня Джуффина больше всего смахивает на игру сытого кота с очень глупой мышью, которая даже не пытается удрать. Мышью, разумеется, был я. Неуклюжей, неповоротливой мышью, изрядно разбаловавшейся и отупевшей на хороших харчах. Теоретически, по законам жанра, теперь мне причитался чувствительный, но не смертельный удар тяжелой кошачьей лапой.

– А твои вялые попытки уговорить Мелифаро и Нумминориха уехать – это вообще полный провал, – неожиданно сурово сказал Джуффин. – Чему я тебя учил все эти годы, сэр Макс? Если уж ты принял решение – хорошее или никуда не годное, это уже другой вопрос! – будь любезен сделать все, чтобы его осуществить. Раз ты вбил себе в голову, что они должны уехать, значит, в качестве средства убеждения ты должен был применить свои Смертные шары, а не убогие словесные конструкции. Тем более что выступление у тебя вышло не ах.

– Смертные шары я придерживал для второго раунда переговоров, – неохотно ответил я, впервые в жизни испытывая глубокое отвращение к его способности видеть меня как на ладони.

– Можешь не хлопотать, второго раунда не будет, – холодно сказал Джуффин. – Я об этом позабочусь. И запомни хорошенько: всегда есть только одна попытка, сэр Макс. А колдун, который верит в сказку о существовании второй и уж тем более третьей попытки, обычно долго не живет.

– Какая вам разница, сколько я проживу? – огрызнулся я. И поспешно вышел, поскольку у меня не было ни желания, ни сил продолжать этот разговор.

Вообще-то, я здорово опасался, что Джуффин тут же вернет меня обратно, хотя бы для того, чтобы запереть на всю ночь, от греха подальше. Но он не стал это делать. Да и зачем бы? В его распоряжении было немало других способов заручиться моим молчанием. Больше, чем я мог вообразить.

Прохладный ночной воздух остудил мой пылающий лоб. Я поднял голову и увидел в небе абсолютно круглую зеленоватую луну.

«Странно, – рассеянно удивился я, – а вчера мне казалось, что дело только близится к новолунию. Или дело было не вчера, а во сне?»

Фонари озаряли улицу Медных Горшков тусклым, но теплым оранжевым светом. У моих ног, как сытые щенки, копошились клочки густого тумана. Ночь была чудо как хороша, и я ухватился за ее великолепие, как за последнюю надежду.

«Что бы ни случилось, а эта восхитительная луна останется в небе, – подумал я. – И туман будет время от времени укрывать мелкие разноцветные камешки мостовой, и этот аромат…»

Я осекся и невольно поморщился от фальши собственного внутреннего монолога. Обычно люди начинают обращать внимание на красоту окружающего мира только в том случае, когда их дела совсем плохи. Недаром столько народу становится поэтами в юности. Обычно созданию очередного ритмически организованного шедевра предшествует размолвка с хорошенькой девушкой или, того хуже, – временное отсутствие девушки, с которой можно было бы ссориться всласть. Впрочем, некоторым особо чувствительным натурам хватает «двойки» по химии или скандала с родителями.

И сейчас я понял, что действую по одной из самых популярных среди представителей рода человеческого схем: по команде «все хреново, жизнь не удалась» начинаю усиленно любоваться пейзажем.

– Стоило, конечно, становиться таким могущественным дядей только для того, чтобы обнаружить, что как идиотом родился, так им и помрешь, – сердито сказал я себе вслух. И с непонятным мне самому садистским удовольствием добавил: – Причем очень, очень скоро.

Умею я, однако, поднимать себе настроение.

еще одна страница сгорела

Я довольно быстро понял, что Джуффин предусмотрительно наложил на меня какое-то заклятие. Во всяком случае, меня охватила такая неестественная, непреодолимая апатия, что я не осуществил ни один из своих планов.

Какое там. Я устроился на переднем сиденье амобилера, якобы для того, чтобы собраться с мыслями, и сам не заметил, как задремал.

Это был неглубокий, но тяжелый сон. Говорят, именно так впадают в забытье солдаты, сутками сидящие под обстрелом в окопах: уснуть по-человечески в таких условиях невозможно, а для того чтобы потерять сознание, они слишком крепкие ребята, поэтому измученному телу приходится самостоятельно переключаться на режим сохранения энергии.

Проснулся я от холода, когда луна уже скрылась за горизонтом, но до рассвета оставалось еще далеко, и понял, что хочу только одного: забраться под теплое одеяло, выпить чего-нибудь горячего… Попытка собрать волю в кулак, обдумать создавшееся положение, разработать хоть какой-то план и начинать действовать не привела ни к чему. Собственно говоря, я просто не был способен думать на эту тему дольше нескольких секунд. Потом внутренний монолог обрывался, а глаза снова начинали закрываться. Я ни на что не годился – кроме как доехать до дома и завалиться в кровать.

Утром дела обстояли не лучше. Правда, мое настроение уже нельзя было назвать скверным. Можно сказать, у меня вообще больше не было настроения – никакого. И эмоций тоже не было. Они беспомощно копошились где-то на периферии моего сознания, как слепые котята в ведре с водой, за мгновение до последней попытки сделать вдох.

«Омерзительно, – совершенно равнодушно, как о ком-то чужом, думал я. – Самое время умирать. Жалеть мне, кажется, больше не о чем».

Но я не умер, разумеется. Я автоматически умылся, оделся – о завтраке даже думать было противно – и дисциплинированно поехал на службу.

Джуффин сидел в своем кабинете, свежий и бодрый, словно у него за спиной была не бессонная ночь на рабочем месте, а продолжительный отпуск на лоне природы.

– Неприятности вам к лицу, сэр, – без тени улыбки сказал я.

– К сожалению, не могу ответить тебе тем же, – насмешливо отозвался он. – У тебя редкий дар превращать чудесное событие в личную трагедию, сэр Макс. Но я думаю, ты мог бы не столь активно его эксплуатировать.

– Не говорите ерунду, – деревянным голосом отозвался я. – Вы же меня заколдовали, да? Я чувствую себя непонятно зачем ожившей мумией.

– Не преувеличивай, – отмахнулся шеф. – «Заколдовал» я его, видите ли… Просто позаботился, чтобы твои бурные переживания не свели тебя с ума и не нарушили мои планы, вот и все. Мне уже стало скучно наблюдать твое суетливое, но бездеятельное беспокойство. Признаться, ты меня немного разочаровал напоследок. Я-то надеялся, что за эти годы ты хоть чему-то у меня научился.

Я пожал плечами – дескать, отцепитесь, – уселся в кресло и уставился в одну точку.

«Интересно, – думал я, – неужели Джуффину нравится иметь дело с таким тюфяком, в которого он меня превратил? Ну, если нравится, значит, так ему и надо».

Забавно: мои мыслительные процессы не претерпели почти никаких изменений. Я отлично понимал, что именно со мной происходит, понимал, что это, в сущности, ужасно, но мое понимание больше не имело никакого значения, как не имеет значения журчащий за стеной монолог героя телефильма, который смотрят жильцы соседней квартиры.

Я чувствовал на себе тяжелый взгляд шефа и смутно осознавал, что под непереносимой тяжестью этого взгляда проваливаюсь все глубже и глубже, в густой мутный туман полной апатии. Что ж, Джуффин поступил милосердно, хотя вряд ли им руководило желание облегчить мне жизнь.

сгорело сразу несколько слипшихся страниц

Следующие три дня почти не сохранились в моей памяти. Оказывается, очень трудно запомнить события, если они не сопровождаются привычными эмоциями. Помните вкус диетической манной каши, сваренной на воде, без соли и сахара? Нелепое сравнение, но лишь так можно хоть в каком-то приближении описать эти три дня, заполненные сумбурными, но однообразными хлопотами.

Смутно помню, что сначала улицы Ехо опустели. Всюду мелькали только бело-голубые лоохи адептов Ордена Семилистника всех рангов. Потом куда-то подевались и они; моя ненадежная память и житейская логика хором подсказывают, что их тоже усыпили. Да я и сам, кажется, принимал самое активное участие в этом историческом мероприятии.

По крайней мере, я все время был при деле – настолько, что мне почти не удавалось поспать, хотя сейчас я представления не имею, чем именно занимался. Колдовал – так, что ли? Очень может быть, что и колдовал. Да так, как мне прежде и не снилось. Впрочем, в эти дни даже неопытный Нумминорих вел себя как бывалый отставной Магистр какого-нибудь грозного Ордена. А тихий обитатель Большого Архива, обаятельный, рассеянный и неловкий сэр Луукфи Пэнц, словно бы взялся исполнять главную роль в пьесе о бурной юности знаменитого Лойсо Пондохвы да и вжился в образ. Впрочем, ничего удивительного – поют же некоторые домохозяйки под гипнозом почище Марии Каллас. А толку-то.

Утро четвертого дня я встретил на нашей половине Дома у Моста. Я безучастно созерцал восход солнца. Не потому, что это зрелище доставляло мне удовольствие, просто так вышло, что пару часов назад я устало рухнул в одно из кресел в Зале Общей Работы, лицом к окну, в надежде, что удастся задремать. Но так и не задремал.

Вместо сновидений мне пришлось пялиться на узкие ярко-оранжевые полосы, окрасившие небо над островерхими крышами опустевшего Старого города. Поскольку устал я за последние дни так, как, пожалуй, еще никогда не уставал, созерцание было сродни глубокому сну с открытыми глазами.

Оранжевое солнечное сияние постепенно заполнило все пространство перед моими глазами; наконец мне показалось, что я нахожусь в центре большого костра, а еще через секунду почувствовал его обжигающий жар и пулей выскочил из кресла, спасая свою шкуру.

Почти сразу я понял, что никакого костра не было и в помине. А потом осознал, что проснулся. То есть не просто вернулся от дремотного оцепенения к бодрствующему состоянию. Проснулся старый добрый Макс, которого и в помине не было рядом со мной в последние дни. Мои сердца в бешеном ритме колотились о ребра, мне хотелось плакать, кричать, биться головой о стенку, потому что я снова считал, что все пропало и я уже не успею хоть что-то исправить. Но сейчас это идиотское истерическое состояние казалось мне почти благом. По крайней мере, я снова был живым – приятное разнообразие.

А потом в моей груди лениво зашевелился Меч Короля Мёнина, и знакомая тупая боль сразу привела меня в чувство, куда эффективнее, чем стакан холодной воды или звонкая пощечина.

– Ох, как же все хреново! – тихо сказал я вслух. И замолчал, поскольку мне требовалось немного подумать. Может быть, еще можно успеть спасти ситуацию? Отважная дурочка надежда действительно умирает последней, и я до сих пор не могу решить, нравится мне это или нет.

– Хреново, говоришь? – бодро откликнулся из-за полуоткрытой двери своего кабинета Джуффин. – Магистры с тобой, сэр Макс. По-моему, лучше просто не бывает!

Повинуясь скорее порыву, чем здравому смыслу, я зашел в его кабинет и некоторое время с холодным любопытством разглядывал шефа.

Он еще больше помолодел, теперь это сразу бросалось в глаза. Еще несколько дней назад мне показалось, что Джуффин благополучно избавился от груза пары-тройки нелегких столетий, но тогда дело было скорее в радикальной перемене его настроения: государственный чиновник высшего ранга начал превращаться в знаменитого Кеттарийского Охотника – еще бы он не переменился! А теперь кроме озаряющего его лицо лихорадочного, опасного, но чарующего внутреннего огня я обнаружил и более очевидные перемены. Куда-то исчезла паутинка мелких морщин, окружавших раскосые глаза, почти разгладились глубокие складки у рта, губы стали ярче, а впалые прежде щеки заметно округлились.

Словом, перемен было много, и далеко не все поддаются описанию. Важно общее впечатление: тот сэр Джуффин Халли, с которым я имел дело все эти годы, выглядел как чрезвычайно бодрый и энергичный, но все же весьма пожилой джентльмен. Теперь же, скажем, у меня на родине ему не дали бы и пятидесяти – даже с поправкой на здоровый образ жизни и личное могущество.

Я всегда предполагал, что в молодости шеф был довольно красив, но даже не подозревал насколько. Впрочем, сейчас его обаяние на меня не слишком-то действовало – наверное, просто потому, что я знал: этот невероятный дядька больше никогда не будет моим другом. Впрочем, вряд ли он вообще когда-то им был. Мало ли что мне, дураку, казалось.

Но считать его своим врагом – черт, это по-прежнему было выше моих сил. Больше всего на свете мне сейчас хотелось, чтобы Джуффин сумел убедить меня, что мы не враги и никогда ими не станем. Я, чего греха таить, вполне был готов ему подыграть.

Ага, размечтался.

– Ну и зачем вы превратили меня в бессмысленного болвана? – наконец спросил я. – До сих пор со мной всегда можно было договориться, разве не так?

– Смотри-ка, очухался, – жизнерадостно констатировал Джуффин. – Вообще-то, по моим расчетам, это замечательное событие должно было произойти немного позже. Ну да ладно, ты всегда был шустрым… Кстати, а почему ты решил, будто я превратил тебя именно в «бессмысленного болвана»? Признаться, мне показалось, что ты еще никогда так здорово не соображал, как в последние дни. Я уж было начал покусывать локти, что не наложил на тебя эти чары с самого начала. Скольких глупостей можно было бы избежать… Да шучу я, шучу! – почти сердито рявкнул он, заметив, как я меняюсь в лице. И добродушно добавил: – Совсем спятил, бедняга. Куда подевалось твое чувство юмора, Макс? И как, интересно, ты собираешься жить дальше без своего единственного достоинства?

– Может быть, вы и шутите, – мрачно сказал я. – И вполне может статься, что я спятил. Но мне действительно не смешно. Более того, мне настолько паскудно…

– Твое драгоценное настроение – это твоя проблема, – холодно заметил Джуффин. – Скажи сразу: ты ругаться пришел или просто поболтать? Если ругаться, имей в виду, у меня нет времени на такие глупости. А вот ежели спокойно поговорить, то на сие святое дело несколько минут у меня, пожалуй, найдется. Только не спрашивай снова, почему я тебя заколдовал, ладно? По этому поводу могу сказать одно: мне было нужно, чтобы ты занимался делом, а не бился головой об стенку. И уж тем более не занимался организацией массового дезертирства моих сотрудников в разгар самой важной стратегической операции за последние шесть тысяч лет.

– Ладно, – нетерпеливо сказал я. – Заворожили вы меня, и Магистры с вами. И со мною заодно, на себе я уже крест поставил. Но почему вы так упорно не хотите отпускать ребят? Зачем они вам здесь нужны? Только не нужно снова рассказывать мне о вашем уважении к «свободе выбора» – после всего, что вы со мной вытворяли.

– Ну, положим, ты и все остальные, мягко говоря, не одно и то же, – заметил Джуффин. – Впрочем, по сути ты совершенно прав. Я действительно не хотел, чтобы Кофа, Мелифаро, Нумминорих и Луукфи куда-то уезжали.

Он внезапно встал, пересек кабинет, уселся на подлокотнике моего кресла и доверительным шепотом продолжил:

– Они мне нужны. И не только потому, что мне не хватало хороших помощников, чтобы усыпить весь город, – хотя и это тоже, конечно. Пойми ты, наконец, мой бедный перепуганный сэр Макс, битва за Пустое Сердце должна быть настоящей битвой, а не вялым расшвыриванием по сторонам кучки беспомощных горожан. Есть вещи, которые следует делать красиво или не делать вовсе. Даже если за красоту жеста приходится платить кровью – своей или чужой, не важно. Пока ты этого не поймешь, можешь считать, что еще и не начинал учиться магии.

– Я действительно не понимаю, – упрямо сказал я. – И не хочу понимать.

– Хочешь не хочешь, а придется, – хладнокровно заметил Джуффин. – У меня, знаешь ли, уже давным-давно был готов изумительный план развития событий – четкий, продуманный, можно сказать, безупречный. Можешь мне поверить, я располагал достаточным количеством времени, поскольку еще сто лет назад я точно знал, чего жду и к чему готовлюсь. Разумеется, судьба неоднократно вносила в мою работу свои коррективы. Но к тому моменту, когда я нашел крошечный бутон Пустого Сердца среди древних камней под стенами Холоми, мне стало ясно, что мы с судьбой достигли совершенства в искусстве составления планов и менять больше ничего не надо. Кстати, могу по большому секрету сказать тебе, что истерика леди Меламори и ее поспешный отъезд были частью моего плана. Девчонки мне тут совсем не нужны. Если верить Кодексу Траххов, Пустое Сердце неравнодушно к женщинам, причем настолько, что готово помогать им в битве. Смахивает на обычное древнее вранье, но мне лишние сюрпризы ни к чему. Бедная девочка. Теперь она, надо думать, сгорает от стыда за свое поведение. Если еще увидитесь, можешь ее утешить. Объясни, что на самом деле она совсем не трусиха. И уж тем более не «предательница». В молодости люди любят цеплять на себя всякие дурацкие позорные ярлыки, а потом сутулятся под их гнетом до глубокой старости. Скажи этой девочке, что так уж вышло: роль, отведенная ей в моем плане, оказалась очень маленькой и не слишком выигрышной. Не беда, будут в ее жизни и другие спектакли.

– Что ж, – вздохнул я, – по крайней мере, это куда лучше, чем героическая гибель в финале. Спасибо, что вы мне это сказали. Я-то, грешным делом, тоже припас для нее пару-тройку соответствующих ярлыков.

Один из самых тяжелых камней свалился с моего сердца. Наше с Меламори прощание оставило у меня на душе омерзительный осадок, а теперь вдруг выяснилось, что автором сценария была не она – что ж, и на том спасибо.

– А вот отъезд из Ехо наших четверых коллег в моем плане не предусмотрен, – завершил Джуффин. – Ты уж извини, что с тобой не посоветовался, – ехидно добавил он.

– И как же должны развиваться события согласно вашему плану? – устало спросил я, решив не обращать внимания на его ядовитый тон.

– Увидишь, – невозмутимо ответствовал Джуффин. – Не уверен, что тебе понравится, но со временем ты оценишь мои усилия, обещаю.

– Если оно у меня еще будет, это самое время, – равнодушно отозвался я.

– Согласно моему сценарию, ты все-таки должен уцелеть, – лукаво подмигнул Джуффин. – Грех это – Вершителями разбрасываться. Вашего брата в этом Мире и так днем с огнем не доищешься.

– Это называется: рациональное использование ресурсов, – заметил я.

Признаться, мне и в голову не приходило шутить. Условный рефлекс – так, что ли?

– Именно! – обрадовался шеф. – И больше не ной, чтобы я кого-то там отпустил, ладно? Все равно уже ничего не изменишь. Времени не осталось что-то менять. А последние пару часов в этом прекрасном Мире мне испортишь. Можешь поверить, у меня сейчас и без того нервы на пределе.

– Пару часов? Всего-то?!

– Ну да, – подтвердил Джуффин. – Но тебе не следует слишком волноваться насчет предстоящей битвы с нашими коллегами, – заговорщическим шепотом добавил он. – Они сейчас, конечно, в такой хорошей форме – слов нет. Но я, видишь ли, немного слукавил, когда сказал тебе, что ты единственный, кому удастся сохранить разум, когда Пустое Сердце раскроет свои лепестки.

Я удивленно уставился на него. Что еще за сюрпризы припрятаны в рукаве у этого хитреца? В мое сердце тут же постучалась незваная гостья. Юродивая дурочка надежда заглянула ко мне на минутку, чтобы шепнуть: «Сейчас он скажет, что в очередной раз разыграл тебя в воспитательных целях, дружелюбно сообщит, что ты опозорился, и все встанет на место».

«Ага, размечтался!» – снисходительно буркнуло второе сердце. Оно всегда было много мудрее, чем моя бедная голова.

– Я тоже буду в полном порядке, – подмигнул мне Джуффин. – Можешь мне поверить: у меня есть что противопоставить этому грешному цветку. Я пойду к Пустому Сердцу, повинуясь не его зову, а собственному трезвому расчету. Покинуть наш прекрасный Мир, превратившись напоследок в сбрендившего идиота, не способного контролировать собственные действия, – это не по мне. Я сделаю свой последний шаг добровольно, ясно осознавая, что и зачем я делаю, – в противном случае все грядущие чудеса не имели бы никакого смысла, во всяком случае для меня. Поэтому тебе не стоит беспокоиться о сражении с нашими коллегами. Я буду рядом и, в случае чего, помогу.

– Если так, то я вообще не понимаю, зачем я вам понадобился. Вы спокойно могли отпустить меня куда угодно. Вы же справитесь со всеми четверыми одной левой.

– Ну, видишь ли… Я, конечно, всю жизнь работал без страховки. Но в таком ответственном деле лучше иметь помощника. Тот самый случай, когда я просто не могу позволить себе никаких неожиданностей. А кроме того – неужели тебе не приходит в голову, что я просто решил сделать тебе подарок? Скорее всего, незаслуженный, но я, знаешь ли, не люблю мелочиться. Ты станешь свидетелем величайшего из чудес этого Мира, хочешь ты этого или нет.

– Ну да, только за билет в первый ряд придется заплатить четырьмя головами, – мрачно кивнул я. – Глупыми горячими головами, которые почему-то решили остаться в Ехо и посмотреть, что будет. Или это вы их приворожили?

– Не сгущай краски, – беззаботно отмахнулся Джуффин. – Ребят приворожил не я, а возможность приобщиться к тайне Пустого Сердца. Они куда мудрее тебя, сэр Вершитель, и отлично понимают, что в этом Мире является сокровищем, а что – карнавальной мишурой, которую можно сжечь в саду, чтобы не путалась под ногами. И потом, никто не заставляет тебя их убивать. Правая перчатка сэра Шурфа в твоем полном распоряжении – чего тебе еще? Чем ты недоволен, сэр зануда?

– Не знаю. Просто все не так, как надо.

– А как надо-то? – ехидно спросил Джуффин. – Ты знаешь? Давай, рассказывай.

– Не знаю, – повторил я. – Но не так. Как-то иначе. Впрочем, уже все равно ничего не изменишь, да? А знаете, что хуже всего? Я вам больше не верю. Совсем.

– Что ж, значит, ты стал немного умнее, только и всего, – усмехнулся Джуффин. – Верить вообще никому нельзя. Неужели я никогда тебе этого не говорил? А уж верить мне… Выразить не могу, насколько это глупо.

– Да, – равнодушно согласился я. – Можете поставить мне двойку. Дневника у меня, правда, нет. Ничего, можете на лбу нарисовать, кровью нерожденного младенца – так даже эффектнее.

– Иди проветрись, сэр Макс, – добродушно сказал Джуффин. – Прогуляйся или перекуси – когда еще доведется. На трактиры, правда, рассчитывать больше не приходится, но ведь Щель между Мирами никуда от тебя не делась. А то шутки у тебя получаются натужные. И совсем не смешные – куда хуже, чем обычно. Хотя ты и в лучшие времена был не таким великим остроумцем, как тебе самому почему-то казалось – уж прости меня за откровенность. Все равно мне нужно закончить пару дел, а ты меня отвлекаешь. А через час я буду в твоем полном распоряжении – до самого конца.

Он звонко рассмеялся, явно наслаждаясь тягостным впечатлением, которое произвела на меня его формулировка: «до самого конца». Все к лучшему, я наконец-то понял, что уход Джуффина не принесет мне ничего, кроме неописуемого облегчения. Сэр Джуффин Халли, человек, который долгое время был центром моей маленькой личной Вселенной, мой добрый друг и эксцентричный учитель, веселый товарищ по самым невообразимым переделкам и заботливый опекун, спасавший мне жизнь столько раз, что я уже давно перестал понимать, кому из нас она теперь принадлежит, – одним словом, господь бог и добрый дядюшка в одном лице, исчез еще несколько дней назад. Я больше не сомневался, что возвращаться он не собирается.

Я послушно поднялся и покинул его кабинет. Вернулся в Зал Общей Работы, уселся на подоконник и попытался собраться с мыслями. Ни есть, ни тем более гулять по опустевшим улицам города, который еще недавно казался мне лучшим местом во Вселенной, мне не хотелось. Думать о том, как я буду жить потом, когда вся эта дрянная история с Пустым Сердцем так или иначе завершится, мне тоже не хотелось. Откровенно говоря, меня попросту тошнило от необходимости жить дальше. Впрочем, от мыслей о смерти меня тошнило еще больше. Болезненные спазмы скрутили мой живот, стоило только повторить про себя любимую фразу наших давних арварохских приятелей: теперь, дескать, «легче умереть».

Несколько минут спустя в Зал Общей Работы вошел Мелифаро, бледный и осунувшийся, но на первый взгляд вполне вменяемый. Я был готов броситься ему на шею. Именно он мне и требовался, по крайней мере для начала.

– Почему ты еще никуда не уехал? – спросил я, вглядываясь в его безучастное лицо. – Времени уже, наверное, почти не осталось, но еще можно успеть.

– Успеть – что? – холодно спросил он. – Уйти с твоей дороги, сэр Вершитель?

– Что ты мелешь?! – оторопел я. – С какой «моей дороги»?

– Макс, мы уже все знаем про Пустое Сердце, – сказал Нумминорих. Я и не заметил, когда он появился в дверном проеме. – Сэр Манга нам объяснил.

– Что он вам объяснил? – упавшим голосом спросил я.

– А как ты думаешь? – мрачно спросил Мелифаро. – Между прочим, мой отец когда-то был не последним человеком в Ордене Потаенной Травы – прежде чем стать путешественником. Ты не знал или просто забыл? Или ты просто не в курсе, что члены этого Ордена очень любили раскапывать всякие зловещие тайны древности? Так что Манга отлично знает, что такое Пустое Сердце. И, в отличие от тебя, охотно делится своими знаниями со всеми желающими. Правда, сам-то он схватил в охапку матушку и моего старшего братца Бахбу и уехал в Ландаланд, как только узнал, что цветок вот-вот расцветет. Но это его личный выбор.

Я открыл было рот, но Мелифаро пресек мои попытки объясниться.

– Не надо ничего объяснять, Макс, – он говорил мягко, но безучастно – таким тоном терпеливые люди обычно разговаривают с докучливыми чужими детьми. – Так уж вышло, что нам предстоит сражаться друг с другом за право прикоснуться к величайшему из чудес Вселенной. Я уже понял, что ты этого не хочешь. Можешь поверить, мы с Нумминорихом тоже не в восторге от такой перспективы. Но тут уж ничего не попишешь: таковы правила игры. А от своего шанса я не откажусь, как бы мал он ни был.

– Но… – начал было я.

На сей раз меня перебил Нумминорих.

– Макс, я знаю, ты хочешь как лучше. Ты всегда хочешь как лучше. Но лучше не будет. От твоих слов ничего не изменится, только грустно станет. Не будем портить пустыми спорами свои последние часы в этом прекрасном Мире, ладно?

– О’кей, – вздохнул я. – Больше никаких разговоров.

Я уже и сам понял, что дискуссия тут не поможет, да и времени не было на болтовню. Оставался один выход: действовать, а там – по обстоятельствам.

Раздумывать тоже было некогда, поэтому я сделал самое простое, что пришло в голову: быстро провел левой рукой вдоль тела Мелифаро. Как и следовало ожидать, он мгновенно уменьшился и исчез между большим и указательным пальцами моей умелой конечности.

Я с облегчением перевел дух. Нумминорих не казался мне серьезным противником. Я был совершенно уверен, что уж его-то в случае чего и за шиворот уволоку – куда угодно, хоть в иной Мир. Поэтому, когда парень попросту исчез, не сходя с места, у меня рот распахнулся от изумления. Нумминорих, надо понимать, ушел отсюда Темным Путем – грандиозное достижение для новичка.

«И когда это он успел стать таким крутым? – изумленно подумал я. – Неужели Джуффин научил, в связи с грядущими событиями? Вообще-то, с него станется. Еще неизвестно, кого из нас этот хитрец на самом деле собирается приносить в жертву».

Мои размышления были прерваны самым неприятным образом: жгучая боль в левой руке внезапно пронзила меня насквозь. Кисть судорожно дернулась, большой палец, который был прижат к ладони, самовольно покинул свой пост, и сэр Мелифаро с кошачьей грацией приземлился на все четыре конечности. Я еще не успел сообразить, что происходит, а он уже выпрямился и укоризненно посмотрел на меня.

– Макс, я же сказал тебе: ничего не надо. Не дергайся, ладно? В следующий раз просто останешься без руки. У меня и сейчас было искушение, но… Мы с тобой слишком долго были друзьями. К тому же я обязан тебе жизнью, а такие вещи, к сожалению, всегда имели для меня большое значение. Надеюсь, это пройдет.

Он говорил тихим, бесцветным голосом, как начинающий актер при первой читке новой пьесы.

Его монолог звучал настолько фальшиво, что мне стало тошно. Тот сэр Мелифаро, которого я знал все эти годы, должен был ругаться, как неотесанный лесной разбойник, обрушить на мою бедную голову град язвительных насмешек или деловито объяснить, что к чему, опрокинув меня на лопатки своей безупречной логикой, – в зависимости от настроения. Черт, да я бы предпочел, чтобы он просто дал мне по морде – по крайней мере, такой поступок вполне соответствовал моим представлениям о норме.

Но он и не думал драться. Просто отвернулся и, кажется, с нетерпением ждал, когда я уберусь куда-нибудь подальше. Все равно куда – лишь бы с глаз долой.

Я отвернулся и молча вышел из Зала Общей Работы. Это было сокрушительное поражение. Мне следовало постараться смириться с судьбой – хотя бы для того, чтобы не сойти с ума прямо сейчас, а продержаться еще пару часов. Но способность призывать на помощь смирение никогда не была моим сильным местом. Поэтому оставался только один выход: не думать. Вообще. Ни о чем. Отменить мысли, выключить их таинственный источник – и дело с концом.

Самое удивительное, что мне это как-то удалось. Я вышел из Управления и зашагал вверх по улице Медных Горшков, почти не осознавая, где я нахожусь и что делаю, а просто трудолюбиво передвигая ноги: левой, правой, левой, правой… Ритм ходьбы успокаивал меня, даже завораживал, почти как ритм шаманского бубна.

страница сгорела

Решение пришло само собой. Я даже не пытался его найти, просто шел себе и шел по пустынному городу, ежась от холода – и не свежий весенний ветер с Хурона был тому виной. Это был мой собственный внутренний холод – согреваются же некоторые счастливчики внутренним огнем. Кажется, даже сердце мое уже побелело от инея, и это, в общем, было к лучшему. Своего рода местный наркоз, этакая новокаиновая блокада, патентованное средство от болевого шока.

Убаюканный благословенным холодом и ритмичным перестуком собственных подошв, я вполне мог бы бесцельно бродить по Ехо, дивному городу из моих оживших снов, до тех пор, пока тяжелая рука Джуффина не ляжет на мое плечо – дескать, пора. Собственно, я и собирался.

Но решение все-таки пришло. Я совершенно точно знал, что оно не было рождено моим притихшим разумом, а появилось откуда-то извне. Оттуда, где меня не было и быть не могло.

«Темная Сторона» – всего два слова, но этого было вполне достаточно. Довольствуются же водители парой-тройкой геометрических фигур, нарисованных на блестящей поверхности дорожного знака, когда хотят определить свой дальнейший маршрут. «Темная Сторона – а ведь это, пожалуй, выход, – изумленно подумал я. – Какой-никакой, но лучше чем ничего. Много лучше».

Самоуверенность Джуффина, который отпустил меня погулять: дескать, никуда ты теперь не денешься, дружок; обидная и, можно сказать, позорная неудача, которую я потерпел при первой же попытке эвакуировать Мелифаро и Нумминориха в безопасное место, – все это парализовало мою волю. Я отказался от борьбы, решил: пусть идет как идет. Иного выхода все равно вроде бы нет. Удрать? Но я мог не сомневаться, что сэр Джуффин Халли глазом не моргнув достанет меня – хоть в Кумоне, хоть на Арварохе, хоть в ином Мире. Какая, к черту, разница, он всегда с удовольствием охотился в любых угодьях. Джуффин был на добрых семьсот лет старше и большую часть своей жизни угрохал исключительно на занятия магией. Моя партия могла заранее считаться проигранной. Посадите начинающего шахматиста за одну доску с чемпионом мира и посмотрите, что будет.

И вдруг я понял, что какой-то шанс у меня все-таки имеется – при условии, что я сумею навязать противнику свое поле битвы. Единственным местом, где я мог как-то потягаться с Джуффином, была Темная Сторона, магическое пространство, где мое могущество не поддается никакому описанию, где каждое мое слово немедленно приводится в исполнение, что бы я ни вякнул. Достаточно сказать – и все, сделано!

Но на Темную Сторону еще надо было как-то попасть. О том, чтобы заручиться помощью Стража, сейчас и мечтать не приходилось: старый добрый сэр Мелифаро закончился вместе с моей (столь же старой и доброй) жизнью, уступив место странному, непредсказуемому незнакомцу. Теперь он всерьез собирался сражаться со мной за право обладания дрянным колдовским цветком, который, надо отдать ему должное, оказался сильнее моей бесконечной любви к этому Миру.

Но рискнуть все-таки стоило. Почему бы нет? Можно подумать, мне еще оставалось что терять.

Прежде мы, как правило, уходили на Темную Сторону из подземелья под Домом у Моста. Вообще-то, это совсем не обязательно, но мои старшие коллеги неоднократно твердили, что этот путь – самый короткий и легкий, вполне доступный даже новичку.

Я был не таким уж новичком, но до сих пор мне никогда не доводилось предпринимать подобное путешествие в полном одиночестве. Все, что мне оставалось, – спуститься на несколько сотен ступенек вниз и попробовать проделать сей трюк самостоятельно.

Как только решение было принято, тут же пробудился мой инстинкт самосохранения. Доберусь я до Темной Стороны или нет, это еще вопрос. И ни в коем случае не следовало забывать, что мне предстоит иметь дело с сэром Джуффином Халли – человеком, который обладает сволочной способностью читать в моем сердце. Он всегда видел меня как на ладони, следовательно…

Я откуда-то знал, что следует делать. Фокус был не из легких, но, когда тебя загоняют в угол, обычно обнаруживаешь, что можешь горы свернуть.

Мне удалось инсценировать вполне качественное раздвоение личности. «Я гуляю», – думал я. Вернее, не просто думал, а отчетливо проговаривал про себя, не размыкая губ: «Вот, гуляю себе и гуляю – а чем еще теперь заниматься?.. Какие пустые улицы, черт бы их побрал! Вообще-то, я люблю пустые улицы, но сейчас – ненавижу… И все-таки я гуляю, гуляю, гуляю – наверное, в последний раз, дырку в небе над этим грешным мистическим бурьяном, которому так некстати приспичило вылупиться…»

Вскоре я решил, что такой монотонный внутренний монолог звучит недостаточно достоверно, и начал разнообразить его художественными описаниями улиц. Получалось очень даже ничего. Хвала Магистрам, я изучил Старый город лучше, чем линии на собственных ладонях. Теперь мне не составляло труда рисовать перед внутренним взором разноцветные фасады невысоких просторных домов с остроконечными крышами, мелкие камешки мозаичных мостовых, пестрые вывески над многочисленными трактирами, магазинчиками и лавками мастеровых и великое множество других незначительных, но очаровательных деталей и описывать, описывать, описывать это неброское уютное великолепие, не умолкая ни на миг.

А ноги тем временем несли меня к Дому у Моста. Я здорово надеялся, что мне удалось провести Джуффина, потому что если не удалось… Откровенно говоря, я предпочитал не задумываться о возможных последствиях.

Удача пока не оставляла меня – в коридоре Управления было пусто. Я бегом бросился вниз, туда, где начиналась узкая лестница, крутые ступеньки которой устремлялись под землю. Наспех сфабрикованный сэр Макс тем временем предавался ностальгической экскурсии у стен Мохнатого Дома. К этому моменту я достиг выдающихся успехов – мой бывший «царский дворец» был куда более реален, чем самый достоверный из миражей, ноздри мои трепетали от терпкого запаха обвивших его вечнозеленых растений; казалось, еще немного, и я смогу прикоснуться к мягким, как у лиственницы, иголочкам.

Черт, но я действительно уткнулся в них носом!

«Ты переиграл, дружище. Опять перегнул палку, как всегда», – угрюмо подумал я, обнаружив, что больше не спускаюсь вниз по каменным ступенькам, истертым сапогами многих поколений могущественных угуландских чародеев, а стою перед входом в Мохнатый Дом и растерянно поглаживаю оккупировавшую его стены бархатистую зелень, влажную после недавнего дождя. Надо понимать, это было грандиозное достижение на поприще магического искусства, но в гробу я видел свои драгоценные достижения. Сейчас мне требовалось совсем другое: оказаться на Темной Стороне, чем скорее, тем лучше.

– Подожди-ка, – вслух сказал я себе. – Не дергайся. Возможно, это выход.

Досадно, конечно, что неконтролируемое могущество унесло меня из подземелий Управления, но мне вовремя пришло в голову, что сам по себе такой способ перемещения – очень даже ничего. Если я сосредоточусь и представлю себе прогулку по Темной Стороне столь же достоверно и детально, как только что рисовал перед своим внутренним взором Мохнатый Дом, результат вполне может оказаться удовлетворительным. Чем черт не шутит – вдруг я действительно окажусь на Темной Стороне Ехо, без предварительной беготни по крутым лестницам и бесконечным подземным лабиринтам Дома у Моста? Во всяком случае, стоило попробовать. И немедленно. Я уже и так потерял прорву времени.

Мне требовалось не так уж много: темнота и возможность идти вперед, не глядя под ноги. Вообще-то, даже эти условия не были непременными, но так уж я привык.

«Просто закрою глаза, – решил я, – и пойду по проезжей части, благо столкновение с чужим амобилером мне явно не грозит».

Перспектива потерять ориентацию и вмазаться лбом в дерево или стену близлежащего дома меня не пугала – тоже мне горе. Ну стукнусь, ну и что? Значит, потру ушибленное место и начну сначала – а что еще прикажете делать?

Я медленно брел по мостовой, инстинктивно раскинув руки в стороны, чтобы смягчить возможный удар, и представлял себе, как опустевшие улицы Старого города укутываются мерцающим туманом, превращаются в зыбкий пейзаж Темной Стороны. Отчаяние и страх, как ни удивительно, лишь обострили мою способность концентрироваться на цветных картинках, нарисованных воображением в темноте под закрытыми веками. Я сосредоточенно представлял себе теплое сияние, исходящее от разноцветных камешков тамошних мостовых и островерхих крыш, серебристые потоки неторопливого ветра и смутное бормотание перламутровых деревьев – иных воспоминаний о Темной Стороне у меня, кажется, и не было.

Сделав всего пару дюжин шагов, я остановился, задохнувшись от сокрушительного ощущения, сладкого и ужасающего. Меня словно бы захлестнула мощная волна, описать природу которой я не берусь. Ее прикосновение немного походило на электрический разряд, но вибрации, сотрясавшие мое тело, были нежными и осторожными. У таинственной, сокрушительной силы, взявшей меня в оборот, не было намерения отнимать мою жизнь. Кажется, она просто решила приветливо поздороваться.

От неожиданности я открыл глаза и обнаружил, что все уже случилось. Я был на Темной Стороне Ехо.

– Так быстро! – изумленно сказал я вслух. – Вот здорово!

Я обрадовался успешному исходу эвакуации своего драгоценного тела за пределы внезапно взбунтовавшейся реальности и напрочь забыл, что настоящая битва еще и не начиналась. С минуты на минуту мне наверняка следовало ждать в гости грозного и, увы, куда более проницательного, чем мне бы хотелось, сэра Джуффина Халли, который, вне всякого сомнения, не даст мне просто так выйти из игры.

Но в тот миг я и думать не мог о каких-то дурацких битвах со спятившим шефом. Меня окружало сияющее великолепие Темной Стороны, загадочного места, которое – сейчас я знал это без тени сомнения – было моим настоящим домом, моей истинной родиной, какой бы ужасающий смысл ни скрывался за этим банальным определением.

Некоторое время я просто бродил по улицам Темной Стороны Ехо. С благодарной улыбкой вдыхал свежий, густой, как туман, прохладный, как милосердная рука целителя, воздух. Всем телом дрожал от наслаждения – когда знаешь, что каждый твой вдох может стать последним, самые обыденные ощущения воспринимаются с ошеломляющей остротой, а уж ощущения человека, прогуливающегося по Темной Стороне, обыденными не назовешь даже при куда менее драматических обстоятельствах.

Разумеется, этот невыносимый кайф не мог продолжаться вечно. Время текло и здесь, медленно, но неумолимо, и мне не удалось ни вырваться из его потока, ни даже нырнуть поглубже. Поэтому в какой-то момент поток времени вынес меня на побережье – туда, где свершаются события. Впрочем, на этом побережье, именуемом «Здесь-И-Сейчас», события не просто свершаются, они имеют значение, и от этого никуда не денешься.

– Сэр Макс, ты что, решил поиграть со мной в прятки?

На Безмолвную речь эта насмешливая реплика Джуффина совершенно не походила. Создавалось впечатление, что голос моего всемогущего шефа звучит отовсюду. Доносится из плотно запертых окон домов, стекает с древесной листвы и даже льется сверху, с упоительного лилового неба Темной Стороны. Надо признать, этот слаженный хор звучал вполне зловеще. Сэр Джуффин Халли всегда был признанным мастером спецэффектов, а уж после знакомства с достижениями кинематографа он довел это искусство до совершенства.

– Что ж, очень мило и вполне в твоем духе, – беззаботно заметил Джуффин. Сделал эффектную паузу и добавил: – Только немного несвоевременно, ты не находишь? Ты бы лучше вернулся в Дом у Моста. Веселье вот-вот начнется. Неужели ты всерьез вознамерился отсидеться на Темной Стороне?

– Ага, – угрюмо откликнулся я. – Именно что «вознамерился». Такое удачное слово.

– Ну, извини, что приходится вносить коррективы в твои планы, дружок. – Кажется, шеф пребывал в столь лучезарном настроении, что испортить его было совершенно невозможно. – Видишь ли, сейчас ты мне нужен именно в Ехо, а не где-нибудь еще. Возвращайся, Макс. Ты же не любишь принуждение, верно? Хороши мы оба будем, если мне придется тащить тебя за шиворот, а ты станешь пронзительно визжать, да еще и вырываться.

Я невольно улыбнулся, представив себе сие дурацкое зрелище. И тут же подумал, что это, наверное, самая последняя из бесчисленных улыбок, потревоживших мои губы по милости сэра Джуффина Халли. Хоть траурный марш по этому поводу заказывай.

– Сами знаете, что по своей воле я не вернусь, – сказал я, внутренне содрогаясь от ужаса.

Как ни крути, а до сих пор мне еще никогда не доводилось ссориться с Джуффином. Видит бог, я бы предпочел прожить жизнь, так и не обогатившись столь ценным опытом. Но меня никто не спрашивал, к сожалению.

Я остановился, почувствовав, что силы оставляют меня, и прислонился спиной к причудливому стволу одного из деревьев, сияющему тусклым, но теплым оранжевым светом, как оживший янтарь. Удивительное дело: я сразу почувствовал себя лучше. И ноги больше не подкашивались, и колени не дрожали. Я почти успокоился и понял, что обязан своим исцелением дереву. Оно великодушно поделилось со мной своей силой, так что теперь я мог позволить себе роскошь оставаться упрямым до самого конца и еще какое-то время после.

страница сгорела

– Ну, если тебе непременно приспичило подраться, я к твоим услугам, – объявил Джуффин. – Зря ты это затеял, Макс, – добавил он. – Ты, конечно, многому успел научиться за последние годы, но я тебе пока не по зубам, прими соболезнования.

Я и сам знал, что он мне не по зубам, но сейчас мне было плевать. Я уже смирился с тем фактом, что сегодня мне наверняка придется умереть, и решил: пусть это произойдет здесь, на Темной Стороне, где мои желания всегда были законом и исполнялись с пугающей легкостью. Кто знает, может быть, в самое последнее мгновение я успею пожелать для себя какой-нибудь иной участи и моя смерть останется ни с чем – уже в который раз.

– Что ж, если нужно драться, значит, будем. Куда ж я от вас денусь?

На самом-то деле мне хотелось спросить: а почему бы просто не оставить меня в покое? С ребятами Джуффин и без моей неоценимой помощи справится, это ясно. И вообще, все аргументы шефа, призывавшего меня к личному участию в грядущей идиотской битве за дурацкий цветок, выглядели, мягко говоря, неубедительно.

Но я не стал спрашивать. Захочет – сам скажет, а не захочет – выдумает какую-нибудь очередную чушь. Что ж я его, не знаю?

– А кто тебе сказал, что мы будем именно драться? – насмешливо спросил Джуффин.

Теперь его голос звучал не отовсюду, а из-за моей спины. Я обернулся, чтобы убедиться – шеф действительно стоял в нескольких шагах от меня. Никто, впрочем, и не сомневался.

С того момента, когда я покинул его кабинет, Джуффин стал еще моложе. Теперь он казался чуть ли не моим ровесником. Только глаза остались прежними: очень светлые, как пасмурное небо над Ехо, безжалостные и холодные, как кусочки льда, извлеченные из самого сердца айсберга. Если бы не они, я вообще вряд ли узнал бы своего бывшего шефа. Господин Почтеннейший Начальник окончательно уступил место Кеттарийскому Охотнику по прозвищу Чиффа, и сейчас я очень хорошо понимал, почему его имя заставляло цепенеть бесстрашные сердца Великих Магистров ушедшей эпохи. Существо, спокойно и отстраненно взирающее на мир из этих сияющих светлых глаз, было способно на все просто потому, что функционировало в какой-то иной системе координат. В нем не было ничего человеческого, и в первую очередь – человеческих слабостей. С ним было невозможно договориться. Во всяком случае, я сразу понял, что и пробовать не стоит.

– Драка предполагает активное участие обеих заинтересованных сторон, дружок, – назидательно сказал Джуффин. Еще и подмигнул мне с видом заговорщика, будто намекая, что на самом деле мы оба играем в одну и ту же игру, возможно довольно опасную, но очень веселую. – А в нашем случае активность буду проявлять только я, бедный, бедный сэр Макс.

– Стой на месте и не двигайся! – выпалил я, поскольку наконец-то вспомнил, что здесь, на Темной Стороне, каждое мое слово – закон, против которого не попрешь.

Но Джуффин демонстративно переменил позу. Сделал шаг вперед, скрестил руки на груди и укоризненно покачал головой.

– Мои соболезнования, – снисходительно сказал он. – Ты у нас, конечно, Вершитель, а это – усраться как круто, но… Видишь ли, сэр Макс, тебе действительно крупно не повезло. Я – тот самый единственный и неповторимый человек, которому ты не можешь причинить никакого вреда. А уж навязать свою волю – тем более. Поэтому не дергайся. Если будешь вести себя прилично, я могу рассказать тебе, почему так происходит. Тебе же интересно, правда?

Я молча покачал головой. Мне действительно было абсолютно неинтересно. Более того, я был твердо намерен заткнуть уши, если он все-таки пустится в объяснения. Я понятия не имел, о чем он собирается говорить, но мое мудрое второе сердце знало без тени сомнения, что некая тайна, которую хранит Джуффин, должна оставаться тайной любой ценой, во что бы то ни стало, потому что прикосновение к ней сулило безумие. Целую вечность безумия.

Тупая, ноющая боль в груди показалась мне чуть ли не благословением. Мой защитник, Меч Короля Мёнина, наконец-то понял, что его подопечного обижают, и решил вмешаться. Что ж, лучше поздно, чем никогда. Я опустил глаза и обнаружил, что меч стал видимым и осязаемым. Теперь он нелепо торчал из моей грудной клетки, словно я был участником массовки какого-нибудь фильма о средневековых войнах, отлучившимся на перекур вместе с прилаженным «реквизитом». Неистребимая дурочка надежда возрадовалась и яростно засучила ножками, призывая меня к немедленным действиям. На сей раз я был с нею совершенно солидарен.

Я взялся за рукоятку меча. Не знаю уж, что именно я собирался с ним делать. Возможно, искренне полагал, будто могу просто прирезать своего внезапно помолодевшего шефа и уйти восвояси, не потрудившись даже всплакнуть над его хладным трупом. Но меч меня подвел. Это выглядело как самое настоящее предательство.

Стоило мне прикоснуться к рукояти, и мое волшебное оружие начало таять – очень быстро, как кубики льда, брошенные в горячий чай. Вязкая жидкость, прикосновение которой заставило меня содрогнуться от отвращения и поспешно отдернуть руки, текла по моей Мантии Смерти, оставляя на черно-золотой материи неопрятные клейкие пятна, словно я облился сладким сиропом.

– Короля Мёнина никогда не было, Макс, – насмешливо сообщил мне Джуффин. – Это просто миф. Одна из многих занимательных сказок, которыми я морочил тебе голову, ты уж извини. И вообще, пойдем-ка отсюда. У нас осталось очень мало времени. А поскольку сегодня мы оба пришли без Стража, нам предстоит совершить довольно долгую прогулку, чтобы отсюда выбраться.

Он положил мне на плечо тяжелую, горячую руку – это был снисходительный, почти ласковый и в то же время не допускающий никаких возражений жест – и неторопливо зашагал по сияющим камешкам призрачной улицы.

Я покорно последовал за ним. Его прикосновение парализовало мою волю, я почувствовал себя совсем слабым, сбитым с толку и слишком усталым, чтобы сопротивляться. Подчиниться было проще. Это здорово смахивало на потребность заснуть после нескольких суток принудительного бодрствования, когда от человека не остается ничего, кроме одного-единственного всепоглощающего страстного желания закрыть глаза и раствориться в блаженной тишине.

– А теперь послушай, что я тебе скажу, – вкрадчивым, но не допускающим возражений тоном говорил Джуффин. – Наверное, тебе следовало узнать все несколько раньше – тогда ты не стал бы тратить силы на всю эту суету. Вообще-то, я отлично понимаю и даже одобряю твое страстное желание во что бы то ни стало повернуть все по-своему. Я и сам такой. Просто тебе не повезло. Ты нарвался на единственного человека, с которым ничего не можешь поделать. Это не беда. Скоро я уйду навсегда, и больше никто не помешает тебе пинать непокорную реальность своими сапогами. Но еще пару часов придется потерпеть. – Он внимательно вгляделся в мое лицо и укоризненно покачал головой. – Ну нельзя же так падать духом. Куда подевался старый добрый сэр Макс, любопытный, как целая дюжина горных лисят? Неужели ты действительно не хочешь спросить меня о самом главном? Вижу, что не хочешь! Тем не менее тебе придется меня выслушать. Дело в том, что ты – плод моего воображения, сэр Вершитель. Я выдумал тебя, мальчик, и должен признать: ты – лучшее из чудес, которые мне удавалось совершить. Венец моих усилий. Ты настолько хорошо получился, что и сам без тени сомнения веришь в собственное существование.

Впервые в жизни я был готов потерять сознание от обыкновенных слов. Конечно, в юности мне не раз случалось излишне бурно реагировать на человеческую речь, но со временем я худо-бедно усвоил, что слова – всего лишь звуковые волны, сотрясающие воздух в соответствии с волей обладателя пары легких, языка, нёба, альвеол и прочих полезных инструментов, необходимых для воспроизводства человеческой речи.

Но сейчас я действительно был на грани обморока. В глазах потемнело, по опустевшей голове в панике носились последние обрывки беспомощных мыслей, собственное тело казалось мне чужим и неуправляемым. Словно со стороны я наблюдал его неуклюжие движения и с холодным любопытством ожидал того момента, когда оно все-таки грохнется на землю и избавит меня от обременительной необходимости заниматься его проблемами.

Ужас состоял в том, что слова Джуффина разбудили во мне некие смутные, не поддающиеся формулировке воспоминания, о существовании которых я подозревал всю жизнь. И, ясное дело, сознательно держал их под семью замками, понимая, что малейшее прикосновение к этой тайне способно свести меня с ума.

– Только не корчи из себя впечатлительную барышню, – с досадой поморщился Джуффин. – Никакой ты не впечатлительный, сэр Макс. Просто вбил себе в голову, что интеллигентный человек обязан быть впечатлительным, чувствительным, и все такое прочее. Последствия дурацкого воспитания, полученного тобой в нелепейшем из Миров, куда мне пришлось тебя поместить. Я подозревал, что длительное пребывание там не пойдет тебе на пользу, но, ты уж прости меня, бедняга – это был единственный выход. Я обшарил всю Вселенную в поисках такого места, где ты мог бы прожить пару дюжин лет, даже не подозревая о собственном могуществе, и в то же время не растерять его безвозвратно. Это было необходимо, поскольку… Сам знаешь, после того как картина написана, следует выждать некоторое время, чтобы краски просохли, и только потом можно прикасаться к ней руками. Ты же в свое время немного занимался живописью, я не перепутал?

Я упрямо молчал, поэтому Джуффин нетерпеливо отмахнулся от собственного вопроса:

– Ладно, ладно, и сам знаю, что не перепутал. Уж что-что, а твою драгоценную биографию я наизусть помню, лучше, чем собственную. И кстати, прежде чем падать в обморок, мог бы сказать мне спасибо. Теоретически, ты должен быть благодарен мне куда больше, чем дети своим родителям, поскольку мой личный способ увеличивать численность населения отнимает кучу времени и сил. И, можешь мне поверить, совершенно не доставляет физического удовольствия, – ядовито заключил он.

– И на кой вам это понадобилось? – наконец спросил я. – По-моему, людей и без того несколько больше, чем надо. Зачем было тратить столько усилий, чтобы создать еще одного?

Удивительное дело, мой голос звучал вполне равнодушно, словно мы обсуждали какой-нибудь очередной кинофильм из моей коллекции.

– Что касается количества людей, ты совершенно прав, – согласился Джуффин. – А вот их качество меня редко устраивало. Можно сказать, почти никогда. Из всех человеческих существ, которые встречались на моем пути, разве что Лойсо Пондохва вызывал некоторое уважение, но этот великолепный экземпляр мне, к сожалению, удалось уничтожить. Поэтому пришлось самому взяться за дело. Насколько мне известно, до сих пор еще никому не удавалось создать полноценного человека, обладающего не только разумом и волей, но и некоей дополнительной субстанцией, которую твои бывшие соотечественники именуют «душой». Уж прости мне столь наивное определение, но другого термина, который был бы тебе понятен, не существует. Более того, мне удалось создать не обычного человека, а Вершителя – куда более могущественного, чем Вершители, рожденные обычным образом. Как думаешь, почему ты столь легко всему обучаешься? Почему так бесстыдно удачлив? Почему выходишь целым и невредимым из любой переделки? Почему второе сердце так быстро прижилось в твоей груди, да и эта ржавая железка, которую ты со столь трогательной доверчивостью принял за Меч Короля Мёнина, не доставила тебе особых неудобств? Можешь мне поверить, сэр Макс, если бы ты был, так сказать, «настоящим» живым человеком, тебе пришлось бы здорово попотеть, прежде чем ты освоил бы самое простенькое из подвластных тебе чудес. Впрочем, ты бы попросту не смог дожить до сегодняшнего дня. При твоем легкомыслии и полном отсутствии внутренней дисциплины у тебя не было ни единого шанса. Так что радуйся. Радуйся, а не скрипи зубами, как ограбленный пиратами купец. Я выдумал тебя, и это – твоя величайшая удача! Пока у твоего могущества есть один существенный изъян: ты становишься совершенно беспомощным, когда имеешь дело со мной – это естественно. Но после того, как я закрою за собой дверь, ведущую в вечность, ты будешь абсолютно свободен от этого досадного ограничения. Всего-то и осталось – потерпеть пару часов и заплатить за входной билет в настоящую жизнь.

– Что вы называете «платой за входной билет»? – настороженно спросил я.

– Экий ты все-таки непонятливый, – усмехнулся Джуффин. – Впрочем, это не удивительно. Не хочешь понимать, потому и не понимаешь. Тебе придется заплатить своими привязанностями, дружок. Маленькими, дурацкими, можно сказать, младенческими привязанностями. Как ты думаешь, почему я постарался организовать для тебя небольшое сражение с коллегами? Уж по крайней мере не потому, что мне приспичило убить их, да еще и твоими руками. Честно говоря, мне плевать, останутся ли в живых эти сопляки Мелифаро, Нумминорих и Луукфи и наш штатный пожилой индюк, достопочтенный сэр Кофа! Дело не в них, а в тебе. До сих пор ты мертвой хваткой цеплялся за всякого, кто давал себе труд продемонстрировать, что испытывает к тебе хотя бы минимальную симпатию. Глупо, сэр Макс. Пора смириться с очевидным: тебе никто не нужен. Да и ты никому не нужен, если быть честным до конца. У тебя нет ничего общего с этими людьми, кроме твоего детского желания видеть вокруг себя улыбающиеся знакомые лица. Одно из двух: либо ты поймешь это сегодня и сметешь их со своего пути, либо не поймешь и погибнешь. Разумеется, я мог бы немного бережнее относиться к результату собственных трудов. Обернуть тебя в вату и спрятать в сейф для пущей сохранности… Но я, знаешь ли, всегда стремился к совершенству. Все или ничего – вот мой девиз! Если ты не сможешь переступить через такую мелочь, как личная привязанность к людям, которые иногда составляли тебе компанию за кружечкой камры, можешь пропадать, туда тебе и дорога! Впрочем, я уверен, что ты справишься. У тебя в груди бьются два замечательных каменных сердца, одно другого тверже, просто ты должен наконец научиться быть честным с собой.

– Мерзость какая, – искренне сказал я.

– Что именно? – он почему-то обрадовался.

– Да все, – равнодушно ответил я. – Вы, Джуффин, на редкость мерзкий тип и занимались всю жизнь, как я понимаю, исключительно мерзостями. И в итоге у вас получилась отменная мерзость, венец вашей омерзительной деятельности – то есть я. Учтите, еще немного, и меня стошнит. Прямо на ваше лоохи. И в таком виде вы будете вынуждены предстать перед Пустым Сердцем – правда, здорово? Угостите его своей кровью пополам с моей блевотиной. Надеюсь, этот дивный кустик будет в восторге.

– Когда я создавал тебя – а на это ушло несколько лет, потому что мне пришлось сплетать твое бренное тело из невесомых паутинок сновидения, – я был слишком увлечен собственным образом, – задумчиво сказал Джуффин.

Он выглядел вполне довольным. Кажется, мой гневный монолог не произвел на него ожидаемого впечатления.

– Ты бы удивился, если бы узнал, насколько ты похож на меня самого – каким я был в юности, – добавил он. – Такой же непримиримый молодой человек. И ужасающе серьезный, невзирая на твою дурацкую манеру шутить по любому поводу. Ну вот с чего ты взял, что многократное повторение слова «мерзость» – именно то, что должен сказать юный Вершитель своему усталому создателю? Глупо, мальчик. Ты получил в подарок жизнь, которая только начинается, и бесконечное могущество, цену которому узнаешь еще не скоро. Я не требую от тебя благодарности. Сам понимаю, что мое создание вряд ли способно искренне испытывать это чувство. Но где радость? Где удивление? Где трепет перед непостижимым чудом, частью которого ты являешься? Посмотри на свои руки – они великолепны! Я угрохал год жизни, чтобы создать столь совершенные кисти рук, а ты даже не даешь себе труда восхититься моей работой. Вместо этого ты терзаешь свою бедную голову сентиментальными глупостями. Кстати, заметь – я не требую от тебя ничего невыполнимого. Я не поставил тебя перед необходимостью сражаться с сэром Шурфом или своими руками прикончить леди Меламори. Оценил бы, что ли, мое великодушие.

– Все равно мерзость, – я пожал плечами и поднес к лицу свои разрекламированные верхние конечности. – Магистры с ними, с моими привязанностями. Да и со мною самим заодно. Мне уже все равно, если честно. Но неужели жизнь того же сэра Мелифаро, да и всех остальных ребят, – такая дешевка, что их можно делать мишенями на полигоне, где великий и ужасный Вершитель по имени Макс будет выполнять некие тренировочные упражнения с целью самоусовершенствования? Вы учили меня быть безжалостным, Джуффин, и мне кажется, что у вас неплохо получилось. По крайней мере, я знаю, что это умение дорогого стоит. Но я знаю и другое: тренироваться следует на самом себе, по крайней мере поначалу. А я ведь – начинающий. И потом, если вы не лукавите и всерьез вознамерились научить меня расшвыриваться чужими жизнями, как свинья дерьмом, вы опоздали. Уж что-что, а это я всегда умел. Я заранее знаю, что, когда дело дойдет до настоящей драки, я не задумываясь смету со своего пути любого, лишь бы сохранить свою драгоценную шкуру. И что? Из этого следует, что я – великий просветленный? Бросьте, Джуффин, это мерзейшее качество. Когда в следующий раз будете создавать очередного Вершителя, имейте это в виду. Великодушие – единственная стоящая приправа к могуществу. Возможно, новая модель окажется удачнее. А что касается меня… Да гори все синим пламенем!

Продолжить выступление мне не удалось, поскольку вокруг началось настоящее безумие. Восхитительный, зыбкий, мерцающий мир, окружавший нас со всех сторон, вспыхнул, как папиросная бумага, к которой поднесли спичку. Пламя действительно было синим – я никогда не забуду этот сочный, яркий, чистый ультрамариновый цвет. Мой разум взвыл от ужаса, но сердце ликовало, и тело содрогалось от восторга, соприкасаясь с пронзительно синими языками пламени, которые не причиняли мне никакого вреда.

Передо мной мелькнуло исказившееся от боли и гнева лицо Джуффина, озаренное синими сполохами. «Неужели ты знал, что Синее Пламя – самое опасное оружие на Темной Стороне?» – то ли спросил, то ли подумал он, а потом умолк навсегда, поскольку огонь сожрал его почти мгновенно, вместе с мелкими камешками мостовой, по которой мы шли, узорчатой решеткой ограды и фасадом старинного одноэтажного дома.

Я истерически расхохотался, когда понял: в последнее мгновение своей жизни Джуффин был уверен, что я заранее припрятал в рукаве козырную карту. А ведь на самом деле дурацкая фраза про «синее пламя» была обычным идиоматическим оборотом, случайно сорвавшимся с моего болтливого языка. Сломленный неудачей, постигшей меня при попытке остановить Джуффина, опустошенный его откровениями, я успел забыть, что на Темной Стороне каждое мое слово, облеченное в форму приказа, обладает чудовищной, бесстыдной силой древнего заклинания.

Я брякнул: «Гори все синим пламенем», и теперь Темная Сторона Ехо была охвачена огнем. Реальность становилась серебристым пеплом; не прошло и минуты, как кроме этого пепла не осталось ничего, даже ветра. Оказывается, ветер тоже может сгореть.

Только я стоял посреди этого мрачного великолепия, как своего рода несгораемый сейф, – упрямый осел, причудливый вымысел покойного сэра Джуффина Халли, которому, оказывается, не суждено было увидеть цветение Пустого Сердца. Хотя теперь я бы, по правде говоря, с радостью отдал жизнь, чтобы сделать ему этот прощальный подарок.

Я предвидел, что сейчас меня захлестнет волна отчаяния и безумия и вряд ли мне когда-нибудь удастся выбраться на берег. Но я получил коротенькую отсрочку: несколько восхитительных мгновений абсолютного спокойствия. Мне почти удалось превратить эти мгновения в вечность. Еще немного, и я бы нашел маленькую отмель в потоке времени, крошечный необитаемый остров, где есть место только для одного Робинзона – при условии, что ему достанет мужества ступить на берег своего персонального безвременья.

Мне-то мужества не хватило. В последний момент в моем сердце дрогнула некая предательская струнка, и я понял, что шанс упущен, а второй попытки не будет никогда. И я со смирением принял свою участь, поскольку – что мне еще оставалось?

– Не было ничего, – твердо сказал я себе. – Не было твоего драгоценного сэра Джуффина Халли. Не было Ехо, лучшего города во Вселенной. Молчи, дурак! – прикрикнул я на себя, когда понял, что разум не желает соглашаться с этой простой, но сомнительной истиной. – Мне лучше знать. Не было ничего, и тебя тоже никогда не было, поэтому заткнись и дай мне умереть достойно, без соплей, слюней и паршивых сожалений.

Но я не был искренним до конца, когда произносил этот монолог. Ложь – пагубная привычка. Стоит только однажды научиться, и тут же начинаешь лукавить даже наедине с самим собой. Я по-прежнему страстно хотел выжить – во что бы то ни стало, любой ценой. Я был заранее согласен на адские муки, даже на безумие, опасный огонек которого лукаво подмигивал мне в конце тоннеля, как зеленый сигнал семафора – виллькоммен, герр Макс, путь для вас всегда открыт.

Я был готов принять любые условия, лишь бы не оборвалась тоненькая сияющая нить, все еще соединяющая меня с миром живых. Просто я никогда не верил, что смерть действительно приносит успокоение.

страница сгорела

И разумеется, я не умер. Не так это просто, оказывается.

Почти благословенная тьма, сомкнувшаяся было над моей макушкой, поспешно отступила. Даже память не желала меня покидать, и это было хуже всего. Эта взбесившаяся стерва с наслаждением подсовывала мне эпизод за эпизодом дивного, сказочного прошлого, которое закончилось – я был уверен, вернее, я знал – навсегда.

Чаще всего перед моим внутренним взором мелькало веселое лицо Джуффина. Теперь, когда Кеттарийский Охотник стал горсткой пепла, события последних дней, все его дикие выходки и оскорбительные замечания казались мне незначительными и безобидными. Какая разница, что он говорил, как ворожил, что собирался сделать? Он был для меня куда больше чем другом или учителем. Уж не знаю, кто из нас кого выдумал; это – дело темное. Но Джуффин самолично построил мою Белую Стену, прорубил в ней широченную Зеленую Дверь[4], да еще и позволил мне крепко ухватиться за его сильную руку, чтобы робкое заячье сердечко не остановилось от страха, когда я делал свой первый осознанный шаг в неизвестность. Это гораздо больше, чем один человек может сделать для другого. Или даже один вымысел для другого – пусть так, какая, к чертям собачьим, разница?! Мне следовало бы вспомнить об этом, прежде чем услаждать собственный слух высокопарной болтовней о мерзости, могуществе и милосердии.

А теперь – что ж, поздно локти кусать. Джуффин сгорел вместе с Темной Стороной, да и Зеленая Дверь навсегда захлопнулась за моей спиной. Я мог быть уверен: по эту сторону чудес не будет. Никаких.

Я огляделся и обнаружил, что сижу на грязной булыжной мостовой. Кажется, я вернулся в тот самый город, где когда-то родился. Впрочем, я не был уверен, что моя догадка верна. Во-первых, никак не мог сфокусировать зрение на деталях, а во-вторых, мне было абсолютно все равно. Какая разница, где находится тело после того, как его обитатель умер?

Впрочем, что касается дыхания, пульса и прочих медицинских показателей, с этим у меня все было в полном порядке. Я действительно оказался чертовски живучей тварью. Мое биологическое существование продолжалось, и смириться с этим фактом оказалось куда труднее, чем я предполагал. Больше всего мне сейчас хотелось завыть, как воют одинокие оборотни, доведенные до ручки сценаристами и режиссерами третьесортных ужастиков, – громко, во всю силу своего голоса, долго и с наслаждением издавать душераздирающие звуки, пугая все живое в радиусе нескольких километров.

Я был почти уверен, что вой облегчит мою боль, но почему-то не позволил себе это маленькое невинное удовольствие. Кажется, я просто знал, что, когда боль исчезнет, от меня вовсе ничего не останется, а дремучий инстинкт самосохранения требовал, чтобы оставалось хоть что-то.

«Тихо, – приказал я сам себе, – заткнись! И без тебя тошно».

Внутренний монолог приносил некоторое облегчение, и я судорожно ухватился за это немудреное средство местной анестезии.

«Теперь ты понимаешь, почему самураи делали себе харакири? Не демонстративный героизм средневековых психов, а жест милосердия: иногда жить становится так больно, что меч, раздирающий внутренности, приносит облегчение. Но у тебя-то нет ни меча, ни даже мужества, дружок, только боль, так уж ты нелепо устроен».

Я шептал себе под нос какую-то чушь про самураев и боль, про мужество и отчаяние и почти не понимал собственных слов, но это как раз не имело значения. Больше всего на свете я боялся замолчать, потому что, когда иссякнет поток слов, окажется, что надо как-то жить дальше, а к этому я не был готов.

Чего я действительно не понимал – с какой стати так остервенело боролся за свою жизнь, почему решил сохранить ее любой ценой? Ну вот, уцелел я, уплатив эту самую «любую цену», – и что теперь?

страница сгорела

Вечность спустя я осознал, что стало совсем темно и очень холодно. Это было скорее хорошо. Правда, кисти рук утратили подвижность, ресницы отяжелели от смерзшихся слез и даже кровь уже не бежала, а лениво ползла по жилам. Но холод принес облегчение. Сначала он остудил разгоряченный лоб, потом сковал тело, а потом подобрался к самому сердцу, и я с благодарностью ощутил, что боль отступает, а на смену ей приходит печаль.

– Моя печаль проживет дольше, чем я, – негромко сказал я вслух и вдруг понял, что это не красивая фраза, а констатация факта.

Печаль была не чувством, а отдельным, почти независимым от меня существом. А когда я все-таки поднимусь и уйду куда глаза глядят, она останется на этом месте – невидимая, но осязаемая и почти бессмертная, как все призраки. И редкие одинокие прохожие будут вздрагивать от беспричинной, но пронзительной тоски, случайно наступив на один из гладких серых камней мостовой.

А потом подул ветер. Он проник в мою сгустившуюся кровь и зашумел в голове – так причудливо, бессвязно, неразборчиво бормочет поднесенная к уху морская раковина. Его смутный шепот превратился в низкий, глухой, но вполне человеческий голос, и я даже смог разобрать слова.

О чем ветер поет

В пустом сердце моем?

О том поет, что огонь

Сжег все в сердце моем.

По моим щекам текли слезы, они обжигали кожу, а потом застывали, замерзая на ледяном ветру, и я знал, что вместе с соленой влагой из меня утекает жизнь. Тихая песенка, которую принес ветер, стала моим «самурайским мечом» – единственным и неповторимым оружием, которое мне действительно подходило, поскольку оно не требовало ни мужества, ни твердости. Не нужно было делать последний и решающий героический жест – достаточно слушать и плакать, и ждать, просто ждать.

О чем ветер поет

В пустом сердце моем?

О том, что вечный лед

Сковал сердце мое.

– И это правда, – шептал я ветру. – Все правда, все правда, дружище! Так оно и есть.

И вдруг песня оборвалась. Я почувствовал, что кто-то трясет меня за плечо. «Ну вот, – обреченно подумал я. – В кои-то веки собрался умереть, и не дают, уроды. Сейчас небось еще придется доказывать, что я не пьян и меня не нужно арестовывать за нарушение общественного порядка».

Я обернулся и увидел перед собой озабоченное, хмурое лицо Шурфа Лонли-Локли. «Макс, – спрашивал он, – где ты взял эту гадость?»

Он повторял этот вопрос снова и снова, потому что я молча смотрел на него, не в силах уразуметь, что означают сложные сочетания звуков, которые издает этот странный человек, поразительно похожий на Чарли Уотса из «Rolling Stones». Шок оказался настолько глубоким, что я утратил способность понимать человеческую речь. Впрочем, я вообще перестал понимать что бы то ни было. К счастью, не навсегда.

– Ну, так-то лучше, – бодро сказал голос Джуффина над моим ухом. – Не пахнет от него больше никаким безумием, а ты паниковал.

Я открыл глаза и тут же снова зажмурился: комната была залита ярким солнечным светом. Впрочем, я успел заметить, что нахожусь в доме Джуффина и лежу в его кабинете, прямо на полу, вернее, на роскошном кеттарийском ковре теплого янтарного цвета. Кроме самого шефа, который сидел рядом со мной на корточках, в кабинете находился Шурф Лонли-Локли. Я вдруг вспомнил, как он тряс меня за плечо, а потом… Потом я вспомнил все, что этому предшествовало, и это испытание оказалось не из легких. Я тут же судорожно сжался в комок, инстинктивно защищаясь от боли, которая обрушилась на меня вместе с воспоминаниями, но Джуффин решительно ухватил меня за плечи и перевел в сидячее положение.

– Слушай меня внимательно, сэр Макс, – очень мягко, но настойчиво сказал он. – События, воспоминания о которых доставляют тебе такие страдания, – чистой воды наваждение. Я еще не знаю, что именно тебе примерещилось, но имей в виду: одним из последних происшествий, которые действительно имели место в твоей жизни, был наш с тобой поход к ворчуну Мохи.

– Правда? – переспросил я.

Лицо мое уже расползалось в кривой улыбке. Можно было подумать, что его левая сторона сразу поверила Джуффину, а правая все еще сомневалась.

Так или иначе, но мои мускулы понемногу расслабились, даже нога, которую свело судорогой, когда я сжался в комок, пытаясь укрыться от воспоминаний, совершенно самостоятельно пришла в норму, и я наконец-то понял, что могу сидеть без посторонней помощи.

– А потом была небольшая вечеринка у тебя дома, – добавил Шурф. – Через пару часов после полуночи мы разъехались по домам, а ты, как я понимаю, отправился в свою библиотеку. Во всяком случае, я нашел тебя именно в библиотеке, с «Книгой Огненных Страниц» в руках. Ты помнишь, как она к тебе попала?

– Я просто взял книгу с полки, – я немного подумал и добавил: – Обложка яркая, в глаза бросается. Странно, что я раньше ее никогда не замечал…

Потом до меня начало доходить, и я изумленно спросил:

– Так это была просто книга? Книга, в которой написана всякая дрянь про меня и про вас? И про все остальное?

– Ну да, – серьезно сказал Джуффин. – Это очень страшная штука, Макс. Ребят, которые выжили, прочитав несколько страниц, по пальцам пересчитать можно. Собственно говоря, до тебя их было всего двое, и оба – куда более опытные и могущественные чародеи, чем ты, счастливчик. Изумительная вещь, редчайшее сокровище, одно из самых опасных чудес, доставшихся нам в наследство от Эпохи Орденов. Гениальное творение Дрогги Аринриха, Великого Магистра Ордена Белой Пяты. В начале Эпохи Кодекса мы нашли и надежно спрятали в одном из хранилищ Холоми восемь его книг. И наивно решили, что это – все. Выходит, ошибались.

– Так, значит, это была просто книга? – тупо повторил я, чувствуя, что моя кривая улыбка наконец-то выравнивается, равномерно распределяется по всей физиономии. – Выходит, вы не сгорели в синем пламени? – восхищенно спросил я Джуффина, который сочувственно разглядывал мою ошалевшую рожу.

– Разумеется, я не сгорел, – совершенно серьезно подтвердил он. – Кстати, а откуда ты узнал про Синее Пламя? Неужели из этой дрянной книжонки? Или твой приятель Лойсо рассказывал?

– Нет, Лойсо мне ничего такого не рассказывал, это точно. А оно действительно существует?

– Как тебе сказать, – задумчиво протянул Джуффин. – Мне приятно думать, что нет. Наш общий знакомый, Лойсо Пондохва, в свое время искренне надеялся, что оно существует. Но пока ни у кого, хвала Магистрам, не было возможности увидеть его воочию. Синее Пламя – это миф, Макс. Причем миф, о котором известно очень немногим. Считается, что Синее Пламя может почти мгновенно уничтожить любую реальность, вот только до сих пор никому не удавалось заставить его вспыхнуть – к счастью, конечно… А что, оно фигурировало в твоих чудных видениях? Дырку над тобой в небе, сэр Макс, хотел бы я знать, как ты вообще умудрился уцелеть?

– Но если это была всего лишь книга…

– Не «всего лишь книга», а «Книга Огненных Страниц», – хмуро сказал Шурф. – Тот, чье внимание ей удается похитить, умирает, прочитав о собственной смерти. Тебе повезло, я вырвал эту дрянь из твоих рук как раз тогда, когда ты внимательно читал фрагмент, где подробно описывалось, как ты сходишь с ума. Первые несколько часов ты не реагировал на внешние раздражители; кроме того, от тебя исходил столь сильный запах безумия, что любой знахарь счел бы тебя безнадежным. К счастью, сэр Джуффин как-то привел тебя в порядок.

– Джуффин, скажите мне, только честно: вы случайно не ждете, когда зацветет Пустое Сердце? – спросил я.

Как в омут головой бросился.

Что мне сейчас действительно требовалось, так это расстаться с ужасающим предположением, что проклятая книга была в некотором смысле пророческой. Покончить с этой темой требовалось как можно скорее, пока страх окончательно не поработил мой разум, который сейчас был беспомощен, как новорожденный младенец.

– Ясно, – усмехнулся Джуффин. – Надо понимать, тебе подсунули своего рода салат из всех сомнительных легенд, доставшихся нам от Древней династии. Можешь не волноваться, мальчик. Во-первых, я не верю в эту легенду, а во-вторых, она мне не слишком нравится.

– Самое ужасное, что я вам не верю, – признался я. – Не могу убедить себя, что вы не имеете отношения к тому человеку, с которым я имел дело в последние дни. Вернее, в наваждении.

– Разумеется, – спокойно согласился Джуффин. – Тебе требуется время, чтобы убедиться, что события, о которых ты прочитал в «Книге Огненных Страниц», не имеют никакого отношения к твоей настоящей жизни. А потом тебе придется как следует потрудиться, чтобы отделить одно от другого. Тут тебе никто не поможет, так что придется справляться самому. Но ты справишься, сэр Макс. Куда ты денешься.

– Постараюсь, – кивнул я, снова укладываясь на ковер. У меня больше не было сил оставаться в сидячем положении. – Я полежу немножко, ладно? – едва шевеля непослушными губами, спросил я.

– Конечно, – улыбнулся Джуффин. – Хочешь валяться на полу – на здоровье. Кто ж тебе запретит? Хорошая порция сладких снов – именно то, что тебе сейчас требуется.

– Сладких, да… Сладких – хорошо бы, – пробормотал я.

Впрочем, судьба была столь милосердна, что позволила мне на сей раз обойтись вовсе без сновидений. Надо понимать, таким образом мои ангелы-хранители извинялись за давешнее разгильдяйство.

Проснулся я в собственной спальне, в Мохнатом Доме. Очевидно, коллеги заботливо доставили меня домой, когда решили, что я больше не представляю угрозы для общественного спокойствия.

За окном плескались густые синие сумерки – не то закат, не то рассвет, сразу и не разберешь. Через несколько минут я понял, что все-таки закат: темнота сгущалась, а не рассеивалась. Рядом со мной никого не было, и это к лучшему.

Мне хотелось бы заявить, что вместе с отличным физическим самочувствием ко мне вернулось фирменное хорошее настроение, и решительно поставить жирную точку в конце этой тягостной истории, но зачем врать? Мое настроение вовсе не было хорошим. Зато темная, почти зримая тень той самой печали, которая обещала пережить меня, была совсем рядом, пряталась в дальнем углу спальни, и я чувствовал ее прохладное дыхание на своем затылке.

– Прекрати! – сердито сказал я себе. – Все осталось позади, и не вздумай отравлять мне жизнь, мусоля подробности своего драгоценного наваждения. Пора бы тебе просто обрадоваться, дорогуша. Лучше поздно, чем никогда.

Ага, как же. Дать себе хороший совет проще простого, а вот последовать ему… По крайней мере стало ясно, что дальнейшее пребывание в постели даст мне отличную возможность совершить продолжительное путешествие по темной тропе депрессии. А посему я встал, закутался в теплое домашнее лоохи и отправился вниз, в ванную.

По дороге я продолжал глушить себя душеспасительной лекцией на тему «жизнь прекрасна». Раздвоение личности – великое дело: в конце концов мне удалось хотя бы отчасти отождествить себя именно с той половиной, которая хотела просто радоваться благополучному исходу этой паскудной истории. Нашу идиллию несколько нарушали пронзительные вопли маленького, вездесущего и неугомонного параноика, который то и дело любопытствовал: «Интересно, а какую книгу ты читаешь сейчас, бедный, бедный сэр Макс? И что будет, когда она закончится? Новая «Книга Огненных Страниц», и так до бесконечности? Или до тех пор, пока ты не нарвешься на абзац, где будет подробно описана твоя смерть?»

Худо-бедно, но я заставил этого гада заткнуться. Дыхательные упражнения Шурфа Лонли-Локли действительно дорогого стоят. При случае и рассудок спасти могут, оказывается.

Как раз вовремя – когда я поднялся в гостиную, я обнаружил там теплую компанию своих коллег. Не хватало только Джуффина, который считает, что большой бесконечной вечеринки, каковая официально считается службой в Тайном Сыске, вполне достаточно, а потому крайне редко удостаивает присутствием все прочие светские мероприятия.

Разумеется, я прекрасно понимал, что сегодня ребята появились у меня в качестве волонтеров своеобразной «службы спасения» или психологической «скорой помощи». Как бы там ни было, но я чувствовал признательность. Их приветливые рожи действительно были вполне способны привести меня в норму – по крайней мере, на какое-то время. Другое дело, что меня все время подмывало осторожно разузнать, как они повели бы себя, если бы этот сволочной цветок, главный герой «Книги Огненных Страниц», расцвел на самом деле, но я благоразумно придушил это дурацкое желание. Оно немного подергалось и затихло – оставалось надеяться, что ночью мне не придется гоняться по дому за этим оживающим мертвецом.

Вечер, по большому счету, удался. Правда, я так и не сумел окончательно расслабиться, выбросить из головы живучие обрывки предательских сомнений и просто наслаждаться обществом своих друзей. Но я очень надеялся, что это не слишком заметно – мне не хотелось огорчать ребят.

А еще меньше мне хотелось огорчать Меламори, поэтому, когда веселая компания наших коллег постепенно растворилась в оранжевом свете уличных фонарей и мы остались вдвоем, я приложил все усилия, чтобы она не заметила никаких перемен. Это чертовски трудно, когда имеешь дело с человеком, который знает тебя как облупленного, но я был уверен, что заслужил, по меньшей мере, четверку с плюсом по прикладному притворству, – пока не заметил, что пальцы ее дрожат, а на дне глаз притаилась тревога, граничащая с отчаянием.

Черт побери, какие все-таки проницательные люди меня окружают.

Утром я отправил зов Джуффину и честно признался, что мне пока не удалось обнаружить в своей шкуре старого доброго сэра Макса. А занявший его место нервный, подозрительный субъект, ни на секунду не забывающий, что великолепная действительность, с которой он имеет дело, в любую минуту может растаять, уступив место какой-нибудь мрачной, зловещей или просто тоскливой главе очередной «Книги Огненных Страниц», так меня достал, что хоть из окна третьего этажа его выбрасывай.

«Боюсь, на сей раз тебе действительно придется справляться самому, – сочувственно откликнулся шеф. – Впрочем… Ладно, приезжай в Дом у Моста. Поболтаем».

Разумеется, я тут же сорвался с места и ринулся на это свидание с такой скоростью, словно за мной по пятам неслась дружная стая оголодавших каннибалов. Впрочем, в каком-то смысле, так оно и было.

По пути мне удалось совершить почти невозможное – сбить с ног самого сэра Мелифаро на пороге Тайного входа в Управление и исчезнуть за поворотом коридора прежде, чем из его уст раздалось первое из многочисленных непечатных выражений, долженствующих сообщить Миру о справедливом негодовании моей случайной жертвы. До сих пор все происходило наоборот. Этот торопыга сбивал меня с ног с завидной регулярностью, не реже чем раз в полгода, а я возмущенно сотрясал воздух – поскольку не убивать же хорошего человека из-за сущих пустяков.

– Ну ты даешь, сэр Макс, – укоризненно сказал Джуффин, пододвигая ко мне кресло. – До сих пор твое поведение было более последовательным. Всякий раз, когда тебе удавалось выйти живым из очередной передряги, ты искренне радовался этому выдающемуся событию. И правильно делал. А сейчас? Сколько можно устремлять страдальческий взор в потаенные глубины своей нежной души? И какой, скажи мне на милость, в этом толк?

– Вот и я думаю – сколько можно? – мрачно согласился я. – Но дальше теоретического понимания, что все хорошо, дело не идет. Мне все равно паршиво – так, словно я все еще читаю эту грешную книжонку.

– Ну что ты. Нельзя столь неуважительно отзываться об одном из самых непостижимых и опасных чудес, созданных руками человека, – совершенно серьезно упрекнул меня шеф.

Он немного помолчал, а потом объявил:

– На самом деле ты отлично можешь справиться с этой проблемой. Но почему-то упорно не желаешь – вот в чем загвоздка. Может быть, тебе просто хочется, чтобы с тобой немного понянчились? – Он укоризненно покачал головой. – Ты будешь страдать, а мы – носиться вокруг тебя, как наемные няньки вокруг капризного наследника какого-нибудь богатого семейства? Ладно, могу тебе это устроить, хоть на целую дюжину дней. Сэр Мелифаро самолично будет менять под тобой ночной горшок, добрый дяденька Кофа – кормить тебя с ложечки, остальным тоже придумаем какие-нибудь развлечения, а я могу взять на себя обязательство пичкать тебя сладкими пилюлями от душевной боли. Только я не верю, что тебе действительно так уж этого хочется.

– Ну почему же, – невольно улыбнулся я. – Если вы сумеете убедить сэра Мелифаро, что теперь он обязан возиться с моим ночным горшком, я, пожалуй, буду вполне счастлив.

– Уже лучше, – усмехнулся Джуффин. – Как ты все-таки любишь эту тему! Может, тебе просто следует пожить полдюжины дней у генерала Бубуты? Спокойная обстановка, разговоры исключительно о горшках и их содержимом. Именно то, что тебе требуется.

– Ничего не выйдет, – я с улыбкой покачал головой. – К сожалению, дома Бубута ведет себя вполне прилично, а жена у него – и вовсе прелесть. Так что я быстро зачахну в их семейном раю.

– Ладно, – вдруг решил Джуффин. – Думаю, тебе не повредит небольшая познавательная экскурсия. Вставай, поехали.

– Куда? – настороженно спросил я.

Признаться, я и сам понимал, что веду себя как последний идиот. Ну вот какого черта надо было сжиматься в комок и глядеть исподлобья?! Но ничего не мог с собой поделать.

– Куда, куда… В Холоми! – насмешливо сказал шеф. – Будем поливать волшебные цветы на тамошних огородах, чтобы росли быстрее.

Его шутка привела меня в такое смятение – вспомнить стыдно. Джуффин укоризненно покачал головой.

– Не сходи с ума без крайней нужды, сэр Макс. Я просто покажу тебе эту многогрешную книгу. Сможешь даже подержать ее в руках: в Холоми она совершенно безопасна. Возможно, тогда до тебя дойдет, что эта история действительно закончилась.

– Поехали, – согласился я, покидая кресло. – Признаться, я-то думал, что вы уничтожили эту дрянь.

– Ну и напрасно ты так думал, – сухо сказал Джуффин. – «Книга Огненных Страниц», разумеется, очень опасна. Но в то же время это – одно из самых удивительных чудес нашего Мира. И величайшее произведение искусства, если уж на то пошло. Уничтожать такое сокровище было бы безумной расточительностью – если учесть, что у нас имеется отличное хранилище для подобных сувениров. Пока книга остается в Холоми, она никому не навредит. Сам увидишь, так что поехали.

– Ты стал ездить гораздо осторожнее, чем прежде, – удивленно сказал Джуффин, после того как мы проехали несколько кварталов на моем новеньком амобилере. – На первый взгляд разница почти не заметна, и все же… Мне это не нравится, сэр Макс. Отчаянная мальчишеская бесшабашность всегда была твоей сильной стороной.

– Мне и самому это не нравится, – мрачно подтвердил я. – Для того чтобы носиться так лихо, как прежде, надо расслабиться и забыть обо всем – просто наслаждаться быстрой ездой. А я все время думаю. Пытаюсь понять: можно ли вам доверять, и вообще… Ну, вы, наверное, и сами понимаете, – смущенно закончил я.

– Разумеется, мне нельзя доверять, – совершенно серьезно согласился Джуффин. – И не потому, что я – такой уж великий интриган. Просто доверять вообще можно только своему сердцу. Неужели ты до сих пор этого не понял? Слушай его, парень: оно гораздо мудрее, чем ты можешь себе представить.

– Я пытаюсь его слушать, – вздохнул я. – И ничего не слышу.

– А ты не пытайся, – пожал плечами Джуффин. – Просто слушай.

– Да, это разные вещи, – угрюмо согласился я. – Джуффин, я все хотел у вас спросить, чтобы не гадать попусту: Король Мёнин действительно был, или это просто миф?

– Почему «был»? Я совершенно уверен, что он все еще есть – где-нибудь, каким-нибудь странным образом… Хотя в каком-то смысле Мёнин – действительно миф, как и любой Вершитель, – усмехнулся шеф. – Но этот миф основан на более чем реальных фактах. Скажем так, в свое время человека по имени Мёнин при большом желании можно было даже потрогать. А как по-твоему, с чьей Тенью ты однажды отправился на долгую прогулку? И чей, интересно, меч приютился в твоей груди, если уж на то пошло?

– Ясно, – кивнул я. – Значит, Меч Короля Мёнина все-таки существует. Уже легче. Но почему он не спас меня от этого наваждения? Прежде он никогда не подводил. Помните, как старательно, даже вопреки необходимости, он охранял меня от колыбельной прожорливого чудовища из залива Ишма?

– Хороший вопрос, – согласился Джуффин. – Я и сам недоумевал поначалу. А потом вспомнил, что Меч Мёнина все еще зависит от желаний своего прежнего господина. Возможно, Король Мёнин счел, что приключение пойдет тебе на пользу? И вообще, это еще вопрос – кто именно подсунул тебе «Книгу Огненных Страниц». Не так уж много у тебя врагов, мальчик. И всего один друг, способный на такую жестокую шутку. Мёнин был куда более суровым человеком, чем тебе могло показаться на фоне вашей почти идиллической дружбы: обмен письмами, драгоценные сувениры на добрую память… – Он хмыкнул и умолк, задумчиво качая головой. Очевидно, сам удивлялся собственной гипотезе.

– В Холоми бы его посадить за такие штучки, – сердито буркнул я. – И не выпускать, пока не прочитает все творения этого вашего литературного гения, Магистра Дрогги, от корки до корки… Ладно, черт с ним. Лучше попробуйте снять еще один тяжкий камень с моего сердца. Как насчет сэра Махи Аинти – он-то есть?

– Разумеется, – удивленно кивнул Джуффин. – И вместо того чтобы полагаться на мои голословные утверждения, ты можешь просто послать ему зов. Возможно, Махи не откажется лишний раз с тобой поболтать. А почему, собственно, ты сомневаешься?

– В этом наваждении его не было. В частности, мне примерещился наш с вами длинный и, честно говоря, тягостный диалог, в ходе которого вы доказывали мне, что понятия не имеете, кто такой сэр Махи Аинти. Не поверите, вчера я просто не решился послать ему зов. Боялся, что он не откликнется и тогда я уж точно сойду с ума.

– Кажется, я понимаю, – задумчиво протянул шеф. – Старый хитрец Махи достаточно могуществен, чтобы позволить себе роскошь не присутствовать ни в чьих наваждениях.

– А вы? – я снова заподозрил неладное.

– Я-то? Разумеется, недостаточно, – Джуффин равнодушно пожал плечами. – К тому же я никогда не давал себе труд окружить себя надежным заклятием, ограждающим от необходимости фигурировать в чужих наваждениях. В голову не приходило, что это может понадобиться, ты уж извини.

– В финале моего наваждения вы выглядели так молодо, – улыбнулся я. – Почти как мой ровесник – ну, совсем немного постарше.

– На самом деле именно так я и выгляжу, когда остаюсь наедине с собой, – усмехнулся Джуффин. – Помнишь, когда мы с тобой сидели в трактире у моего земляка Мохи, ты спрашивал, не иллюзия ли мой облик, а я перевел разговор на другую тему? Теперь могу признаться: мне действительно приходится прикладывать некоторые усилия, чтобы казаться солидным пожилым джентльменом. В первый же год после вступления в должность я понял, что парень с лицом Кеттарийского Охотника не слишком подходит для кресла Почтеннейшего Начальника Тайного Сыска. Горожане предпочитали самостоятельно справляться с проблемами, лишь бы не идти в Дом у Моста на свидание с «грозным Кеттарийцем». А стоило мне «постареть», и все пошло как по маслу… Только не падай в обморок, Макс. Думаю, это просто совпадение.

– Ладно, Магистры с вашей внешностью, – вздохнул я. – На самом деле мне не дает покоя совсем другая подробность. В этом наваждении вы говорили, что выдумали меня. Дескать, на самом деле я соткан из ваших снов, и все такое…

– Ну и что? – Джуффин насмешливо поднял брови. – Теперь ты хочешь, чтобы я сказал тебе, что это неправда и ты – обыкновенный, нормальный человек, тот самый мальчик, который тридцать с чем-то лет назад родился у твоей мамы? Хорошо, будь по-твоему. Слушай: все это неправда. Ты – нормальный, обычный человек. Делать мне нечего – каких-то дурацких сэров Максов придумывать. Ты доволен?

– Черт! – я чуть не плакал. – Так хочу вам поверить и не могу! Сам дурак – зачем спрашивал, если не был готов поверить, правильно?

– Правильно, – меланхолично отозвался шеф. – Забавно: люди, по большей части, почему-то упорно отказываются верить во множество вещей, которые, в сущности, не имеют решительно никакого значения. О, люди постоянно настороже: им мерещится, что их обманывают, разыгрывают, водят за нос. Каждый мнит себя этакой важной персоной, ради которой был затеян бесконечный спектакль, полный коварных замыслов и интриг, тщится заранее разгадать планы злоумышленников и искренне гордится своим могучим умом после каждого нового «разоблачения». И ты не исключение из этого правила, к сожалению. Сам подумай, мальчик: зачем тратить силы и время, копошась в своих благоприобретенных подозрениях и моих ненадежных опровержениях? Не проще ли махнуть на все рукой? Какая разница, каким образом ты появился на свет? Главное, что появился – этого вполне достаточно. Но ты предпочитаешь играть в дурацкую игру под названием «верю – не верю». Зачем? Есть только одна вещь, в которую имеет смысл не верить: смерть. Но в свою смерть каждый человек почему-то верит свято, не требуя доказательств, хотя не такая уж это хорошая новость, если разобраться. Странно, правда?

– Странно, – согласился я. – И все-таки…

– Ты хочешь спросить меня: «И все-таки, как обстоят дела на самом деле», верно? – усмехнулся Джуффин. – Ну уж нет! Я не собираюсь навязывать тебе свою версию, даже ту, которую искренне считаю правдивой. Сам выбирай, во что тебе верить. Как решишь, так и будет.

– Я не понимаю, – беспомощно сказал я.

– Ты все отлично понимаешь. – Шеф был неумолим. – Мы, люди, куда могущественнее, чем нам кажется. Не только ты, сэр Вершитель, а вообще все. Хотим мы этого или нет, но каждый из нас вынужден жить в той реальности, которую он сам для себя выбрал. Трагедия состоит в том, что почти никто не делает этот выбор осознанно, поэтому и реальность нередко получается та еще… А ты у нас – редкостный счастливчик. Однажды тебе уже пришлось сделать выбор – легкомысленно поверить словам приснившегося тебе незнакомца и отправиться навстречу непостижимым событиям, или сказать себе: «Все чепуха» – и остаться дома. Тогда у тебя хватило мужества принять очень странное, можно сказать, безумное, но единственно верное решение. Так что некоторый опыт в делах такого рода у тебя, хвала Магистрам, есть. Вот и сейчас сам решай, что правда, а что – нет. Как скажешь, так и будет… Ого, да мы уже приехали! – обрадовался он, заметив, что наш амобилер уже съехал с парома на стоянку у входа в Королевскую тюрьму Холоми. – Вот и славно. Идем, покажу тебе нового пожизненного узника и твоего заклятого врага.

Джуффин чуть ли не силой вытряхнул меня из амобилера и увлек за собой в один из коридоров. Навстречу нам никто не вышел. Наверное, шеф успел заранее предупредить коменданта Холоми о нашем приезде и попросить, чтобы у нас никто не путался под ногами. Оно и к лучшему, в кои-то веки я чувствовал себя дрянным собеседником.

– Хранилище для опасных волшебных вещиц находится под самой крышей, – тоном экскурсовода говорил Джуффин, открывая передо мной дверь, ведущую на лестницу. – Так что придется тебе попрыгать по ступенькам, бедняга.

– Ничего страшного, – слабо улыбнулся я.

Впрочем, преодолев добрую дюжину лестничных пролетов, я переменил мнение.

– Вот здесь, – наконец объявил Джуффин, останавливаясь перед тяжелой металлической дверью. – Только не пытайся ее открыть. Давай я сам попробую.

На сей раз шеф возился с дверью чуть ли не четверть часа. Наверное, она была заперта с помощью самых что ни на есть надежных заклинаний. Это, в общем, обнадеживало – если уж чуть было не лишившая меня разума книга была всего лишь одним из многочисленных экземпляров этой коллекции.

Большая комната без окон, куда мы наконец вошли, была очень похожа на зал провинциального краеведческого музея. Многочисленные экспонаты хранились в стенных шкафах и трогательных деревянных ящичках с застекленным верхом.

– Нет, что ты, это не стекло, – Джуффин покачал головой. – Окаменевшая вода моря Укли – вот что это такое. Был один такой мастер в Эпоху Орденов, которому удавалось превратить воду в некоторое подобие льда, не прибегая к помощи мороза. Один из Старших Магистров Ордена Ледяной Руки; учеников он, говорят, так и не оставил. Собственно говоря, в свое время эти ящики тоже были довольно опасным оружием, но о них я расскажу тебе как-нибудь потом… Сейчас займемся твоей книгой. Смотри, вот она.

Шеф подошел к одному из высоких стенных шкафов и извлек оттуда толстый том в ярко-алом переплете. Я сразу узнал крупные буквы цвета свернувшейся крови. «Книга Огненных Страниц» – да, это была та самая книга, которую я нашел в своей библиотеке.

– Она, – внезапно охрипшим голосом сказал я. И с удивившей меня самого ненавистью добавил: – Погань этакая!

– Не преувеличивай, – посоветовал Джуффин. – Конечно, тебе пришлось несладко, да и сейчас жизнь, возможно, кажется тебе не столь замечательной, как обычно. Но когда-нибудь ты поймешь, что получил бесценный опыт. Я до сих пор не знаю, что именно тебе примерещилось – и знать не хочу! Но именно благодаря этой книге ты узнал, насколько хрупкой и непрочной может оказаться реальность в неумелых руках. Возможно, когда-нибудь это знание спасет твою драгоценную шкуру, а возможно, оно спасет какой-нибудь очередной Мир, готовый рухнуть от твоих неуклюжих порывов и капризных выходок, – время покажет. Возьми книгу в руки и открой. Не бойся. Пока мы находимся в стенах Холоми, она тебя не поймает.

Поскольку я все еще медлил, он насмешливо добавил:

– Можешь мне поверить, сэр Макс, меньше всего мне сейчас хочется в очередной раз надолго остаться без заместителя. Поэтому плохих советов я тебе давать не стану.

Я наконец-то заразился азартным настроением шефа. Решительно махнул рукой – дескать, была не была! – и принял книгу из его рук. Ничего особенного я при этом не почувствовал – и хвала Магистрам. Я сразу заметил, что в книге не хватает нескольких страниц – в самой середине. Открыл ее и обнаружил несколько клочков обгоревшей бумаги.

– Это те самые страницы, которые ты прочитал, – объяснил Джуффин. – Они сгорают по мере того, как читатель проживает запечатленные на них события. Автор книги, Магистр Дрогги Аринрих, предполагал, что у каждой из его книг будет только один читатель – первый и последний.

– Зато какой внимательный! – ядовито усмехнулся я. – Читатель, который честно проживет все события, описанные в книге, и покорно умрет по воле ее автора… М-да, заманчиво. Слушайте, но каким образом он мог написать обо мне и о вас? Ну, вы, может быть, и были его современником, но я-то появился в этом Мире совсем недавно.

– А он ничего не писал, – удивленно ответил Джуффин. – Как такое можно написать? Магистр Дрогги был не писателем, а могущественным чародеем. Он только создал «Книгу Огненных Страниц». Что касается текста, он появляется лишь в тот момент, когда она попадает в руки своей жертвы, и в очень большой степени зависит от того бардака, который царит в голове несчастного читателя. Можно сказать, что ты сам был автором ужаснувшей тебя истории, а колдовство Магистра Дрогги только помогло твоим тайным страхам обрасти почти настоящей плотью – ну и, пожалуй, задало определенное настроение, без которого твои печальные приключения, возможно, не приобрели бы привкус настоящей обреченности. Кстати, именно поэтому не имеет значения, с какого места человек начинает читать эту книгу. Ты-то, как я вижу, открыл ее на середине, но твоя история началась с самого начала, верно?

– Не знаю, – я пожал плечами. – Трудно судить. Вполне могло оказаться, что я пропустил описание доброй дюжины веселых вечеринок и сразу угодил к началу неприятностей… Впрочем, наверное, вы правы. Откуда в этой дрянной книжонке могли появиться вечеринки? Не для того она была создана, верно?

– Ну, не скажи, – совершенно серьезно возразил Джуффин. – Ты вполне мог нарваться, к примеру, на описание последнего обеда семейства Талабунов. И умереть вместе с ними от обжорства, прежде чем тебя обнаружил сэр Шурф. Не слишком славный конец, правда?

Мне стало смешно – не потому, что его шутка была в моем вкусе. Но здоровенный камень, тяжелый, как могильная плита, наконец-то свалился с моего сердца. Там, конечно, еще кое-что осталось – несколько мелких острых осколков, но я был уверен, что как-нибудь разберусь с этим опасным мусором. Теперь, когда я держал в руках околдовавшую меня волшебную книгу, я наконец-то осознал, что события последних дней действительно были обыкновенным наваждением, чем-то вроде дурного сна. У меня пропала тягостная потребность постоянно сравнивать сэра Джуффина Халли с главным героем моего кошмара и мучительно пытаться определить, какой из них «настоящий» и, самое главное, – кто из них говорил мне правду, а кто – только то, что я хотел услышать.

– Вы были правы, когда затащили меня сюда, – сказал я Джуффину. – Теперь сам не понимаю, с какой стати так дергался. Ну, околдовали меня как следует – так не в первый же раз. Подумаешь, великое дело! Зато опять как-то выкрутился.

– Ну наконец-то, – с явным облегчением откликнулся шеф. И ехидно добавил: – Добро пожаловать обратно в мир вменяемых людей, сэр Вершитель.

– Спасибо, – серьезно откликнулся я. – И в первую очередь за то, что не отправили меня в Приют Безумных. Такого классического параноика еще поискать надо. Представляете, вчера у меня собрались все наши ребята, пришли проведать несчастного болвана, так я весь вечер следил, чтобы никто из них не стоял у меня за спиной. Хотя теоретически я, разумеется, понимал, что у них нет никаких очевидных причин всаживать мне отравленный кинжал между лопаток.

– Ну почему же нет, – усмехнулся Джуффин. – Представляешь, как ты их достал за все эти годы?

В Управление я вернулся в самом радужном настроении. Я был твердо намерен и впредь оставаться счастливым и спокойным. Теперь это стало для меня не столько вопросом душевного комфорта, сколько делом чести, своего рода «контрольной работой», за которую надо было получить «пятерку» – во что бы то ни стало, любой ценой. Я просто не мог позволить какому-то дрянному наваждению оставить глубокий шрам на моем сердце.

«Хочешь страдать – марш в уборную, чучело!» – прикрикнул я на себя, когда угрюмое безумие попыталось было вернуться и испоганить чудесный вечер, который я решил провести в обществе Меламори. Эта выходка повергла в восхищение не только мою прекрасную спутницу, но и пару дюжин прохожих. Я несколько увлекся внутренней борьбой и умудрился произнести сей сакраментальный афоризм вслух, в самом центре оживленной улицы Медных Горшков. С другой стороны, надо же хоть иногда приносить радость людям.

Конечно, мне еще не раз пришлось бороться с приступами глубокой печали, здорово похожей на отвратительные ощущения, которые я испытываю, вставая на след мертвеца. Но из этих схваток я всегда выходил победителем, а печаль отступала. С каждым разом она отходила на шаг дальше, и я имел все основания надеяться, что настанет день, когда она окончательно скроется за горизонтом.

Джуффин наблюдал за моей борьбой со сдержанным любопытством, но не вмешивался. О «Книге Огненных Страниц» мы с ним больше не говорили. Эта тема была закрыта раз и навсегда – по крайней мере, мне так казалось.

Но однажды, уже в начале зимы, несколько дюжин дней спустя после самого странного и неприятного из моих приключений, мне довелось снова услышать имя Великого Магистра Ордена Белой Пяты Дрогги Аринриха – на сей раз из уст сэра Лонли-Локли. К этому времени я настолько оклемался, что даже не сразу вспомнил, кто он, собственно говоря, такой, этот Магистр Дрогги.

Мы с Шурфом сидели в его саду, благо день выдался солнечным и на редкость теплым. Даже ветер, дувший с Хурона, на берегу которого стоит дом моего друга, приносил не холод, а приятную свежесть. Мохнатый умник Дримарондо уютно устроился в ногах у своего покровителя и внимательно слушал его продолжительные пассажи о древней и современной поэзии Угуланда. В глубине души я был уверен, что пес понимает мудреные рассуждения сэра Лонли-Локли о литературе куда глубже, чем я. Порой он отпускал такие комментарии, что мне становилось неловко за собственную поверхностную образованность.

– Поэты древности, в отличие от современных, редко создавали больше дюжины стихотворений в течение своей долгой жизни, – говорил Шурф. – Оно и понятно – все они были отменными магами и не любили растрачивать себя на пустяки. Поэтому за каждым поэтическим произведением тех времен непременно скрывается целая Вселенная, наполненная чудесами – нередко опасными для того, кто неосторожно разбудит задремавшие строки.

– Грешные Магистры, Шурф, да твое выступление записывать надо! – в очередной раз восхитился я.

– Хочешь – записывай, я не возражаю, – невозмутимо откликнулся он.

– Не буду я ничего записывать, обойдешься. Ты принял обыкновенный комплимент за конструктивное деловое предложение, – фыркнул я.

– Тот же Дрогги Аринрих, создатель «Книги Огненных Страниц», которую ты однажды обнаружил в своей библиотеке, – хладнокровно продолжил Лонли-Локли, – был одним из величайших поэтов своего времени. А ведь он написал всего несколько стихотворений. Есть версия, что его печально знаменитые «Книги Огненных Страниц» – всего лишь драгоценная оправа для стихотворений Магистра Дрогги.

– Как это? – насторожился я.

– Считается, что в каждую из книг он заключил одно свое стихотворение, – объяснил Шурф. – Книга сама решает, какую историю рассказать своей жертве, но с одним условием: перед тем как умереть, читатель непременно услышит стихи Магистра Дрогги. Он был очень высокого мнения о своих поэтических способностях и искренне полагал, что делает своим будущим жертвам великие дары, за которые не грех и жизнью расплатиться. Признаться, я не разделяю его точку зрения, но по-человечески Магистра Дрогги можно понять.

– Думаешь, можно? – недоверчиво переспросил я. – Видал я поэтов с манией величия, но чтобы настолько…

– К счастью, теперь стихи Дрогги Аринриха можно прочитать, не расплачиваясь за это жизнью, – мечтательно добавил Шурф. Кажется, он совсем меня не слушал. – В этом есть и моя заслуга, – неожиданно признался он. – По мере того как «Книги Огненных Страниц» одна за другой оседали в хранилище Холоми, я сам переписывал оттуда стихи и передавал их профессорам литературы Королевской Высокой Школы, которые занимаются составлением антологий древней поэзии. В моем столе хранятся их письма с выражениями признательности. Честно говоря, Макс, я горжусь тем, что причастен к столь замечательному делу, как поиск забытых имен и утерянных строк наших мертвых поэтов. Стихотворение, которое я нашел в твоей книге, стало девятым по счету, и я думаю, оно – последнее.

– Стихотворение, которое ты нашел в моей книге? – До меня наконец начало доходить. – А не песня о пустом сердце, часом?

– Может быть, и песня, – пожал плечами Шурф. – Когда я изучал книгу, я не находился под воздействием ее чар, поэтому музыки не услышал.

– Зато я ее слышал, – проворчал я. – И ревел, как корова! Гениальный замысел, надо отдать должное его автору: сначала довести человека до ручки, внушить ему, что он навсегда потерял все, что ему было дорого, начиная с себя, любимого, а потом добить несколькими простенькими зарифмованными строчками – тут не захочешь, а зарыдаешь. Хорошо, что там было всего два куплета, а то я наверняка начал бы биться головой о мостовую, в полном соответствии с авторским замыслом.

– Там было не два, а три куплета, – возразил Лонли-Локли.

– Да? – удивился я. – Ну, значит, между вторым и третьим была очень длинная пауза, и ты успел вовремя вытащить меня из этого литературного кошмара.

– Хочешь узнать, как заканчивается это стихотворение Магистра Дрогги Аринриха? – спросил Шурф.

Я был не уверен, что мне действительно этого хочется. Но легче одной рукой повернуть вспять торпедный катер, чем остановить сэра Лонли-Локли, вознамерившегося во что бы то ни стало осветить жизнь ближнего своего благодатным лучом угуландской поэзии.

– Я прочитаю его для тебя, а ты постарайся не цепляться за свои неприятные воспоминания. Просто слушай и наслаждайся, – торжественно сказал он.

Надо отдать должное сэру Лонли-Локли, он умеет читать чужие стихи, как собственные: не актерствуя, а отдаваясь внутреннему чувству ритма, так что его тихий голос завораживает и незаметно уводит в сторону от тропы, истоптанной усталыми ступнями миллионов людей, как ритм шаманского бубна.

О чем ветер поет

В пустом сердце моем?

О том поет, что огонь

Сжег все в сердце моем…

О чем ветер поет

В пустом сердце моем?

О том, что вечный лед

Сковал сердце мое…

О чем ветер поет

В пустом сердце моем?

О том, что пламя и лед

Вместе в сердце моем.

– Пламя и лед, – эхом повторил я. – Да, это единственный стоящий выход. Спасибо, Шурф, мне действительно следовало услышать последние строчки.

– Я тоже так подумал, – невозмутимо согласился он.

– Это тот самый редкий случай двойной кодировки произведения, когда внешняя простота формы не мешает компетентному специалисту безошибочно констатировать несомненную глубину содержания. Собственно говоря, указанный признак является характерной особенностью всего пласта магической поэзии, так называемых «странствующих стихов» периода Древней Династии. К сожалению, эксперименты современных авторов по освоению этого метода нельзя определить как успешные, поскольку разрешенной магии, доступной рядовому обывателю, явно недостаточно, чтобы внести в литературное произведение магический заряд, благодаря которому оно становится тождествено ритуальному заклинанию, – авторитетно заключил Дримарондо.

Моя нижняя челюсть с грохотом обрушилась на грудь.

– И давно твоя собака посещает лекции по литературе в Королевской Высокой Школе? – наконец спросил я Шурфа.

– Ну что ты, – серьезно возразил он. – Только публичные лекции в Королевском Университете. К счастью, я дружен со многими тамошними профессорами, и мне удалось договориться, чтобы мою собаку пускали на лекции без сопровождения. Впрочем, Дримарондо выбирался туда всего три раза.

– Этого вполне достаточно, чтобы перенять общепринятую манеру излагать свои мысли, – рассудительно заметил пес. – Что же касается способности воспринимать поэзию – думаю, она у меня врожденная, поскольку пониманию научиться невозможно. Вот толкованию – пожалуй.

– Ну вы даете, ребята! – Я восхищенно покачал головой и тихо рассмеялся, поскольку беседа с начинающим, но весьма талантливым мохнатым литературным критиком по имени Дримарондо показалась мне вполне достойным финалом драматической эпопеи с «Книгой Огненных Страниц».

Лабиринт Мёнина

Now I’m not looking for absolution

Forgiveness for the things I do

But before you come to any conclusions

Try walking in my shoes

Depeche Mode, «Songs of Faith and Devotion»

Белые камни Харумбы

У сэра Джуффина Халли, безупречного практически во всех отношениях джентльмена, имеется одна-единственная скверная привычка, каковой, впрочем, вполне достаточно, чтобы свести в могилу человека, вынужденного ежедневно иметь с ним дело. Шеф обожает будить людей в самое неподходящее время.

Иногда я начинаю жалеть, что мы с ним не живем в простом и понятном мире, где деспотический начальник, возжелавший силой извлечь своего заместителя из сладкой тьмы сновидений, вынужден использовать примитивные технические средства связи типа телефона, пейджера или, на худой конец, посыльного, которому поручается жалобно мяукать под дверью несчастной жертвы до победного конца. Ибо телефон можно отключить и выбросить в окно, пейджер – растоптать, а потом утопить в унитазе, окна наглухо закрыть, установить бронированную входную дверь и обить ее войлоком (иногда лучше переборщить с предосторожностями). Потом следует заботливо обложить свои чуткие уши подушками, и пусть тогда хоть один гад попробует до тебя добраться.

Но меня угораздило надолго застрять в Мире, где существует Безмолвная речь. Поди скройся от неугомонного шефа, когда его коронная реплика: «Давай, давай, просыпайся!» – раздается не в телефонной трубке, а в твоей собственной голове, от которой никуда не денешься. Во всяком случае, сколько раз я пробовал игнорировать его настойчивый зов – безрезультатно!

Иногда я начинаю всерьез подумывать, что мне следует обзавестись уютной спальней в каком-нибудь ином Мире и завершать всякий рабочий день поспешным низвержением в Хумгат – отличная замена неторопливой прогулке по предрассветному городу. Зря я, что ли, так долго учился путешествовать между Мирами? Давно пора начинать применять сие таинственное магическое искусство в практических целях.

На сей раз злодей Джуффин умудрился разбудить меня ровно через час после того, как я наконец-то закрыл глаза. Но мои жалкие попытки объяснить шефу, что столь омерзительно я не чувствовал себя даже сразу после того, как умер, не произвели на него никакого впечатления.

«А бальзам Кахара тебе на что? – спросил он. – Целые поколения могущественных чародеев в течение долгих тысячелетий не щадили усилий, сберегая и совершенствуя рецепт этого бодрящего зелья. Должен же хоть кто-то применять его по назначению. Так что давай, исполняй свою историческую миссию, а потом поднимайся и приезжай ко мне домой. И учти, если через час тебя не будет, я начну рыдать в голос».

«Ужас какой, – вяло откликнулся я. – Погодите-ка, я должен приехать именно к вам домой, а не в Управление? Я не ослышался?»

«Ты не ослышался», – подтвердил Джуффин и умолк.

Оно и к лучшему – башка у меня гудела, как церковный колокол после вечеринки беспутных попов-расстриг, решивших как следует отпраздновать Хеллоуин. Что мне действительно требовалось – так это опустить голову на подушку и поспать еще часов семь, но я был вынужден ограничиться глотком тонизирующего бальзама.

Хвала Магистрам, это простенькое чудо – всего-то восьмая ступень Черной магии – по-прежнему имеет некоторую власть над моим замордованным всяческими чудесами организмом. Во всяком случае, умываться я отправился уже в добром здравии. Я настолько пришел в порядок, что даже начал понемногу терзаться любопытством.

Приглашение Джуффина показалось мне довольно странным. Ну, положим, тот факт, что шеф разбудил меня всего через пару часов после того, как мы расстались, вполне в порядке вещей. Я – такое специальное полезное живое существо, над которым можно всласть поизмываться, когда под рукой нет какой-нибудь другой дежурной жертвы, а злодейская душа господина Почтеннейшего Начальника требует своего. Но какого черта он ждет меня дома? До сих пор наш кабинет в Доме у Моста вполне подходил для деловых встреч. К тому же Джуффин не такой уж любитель бессмысленных перемещений в пространстве. Вряд ли шеф стал бы приезжать с утра на службу только для того, чтобы через пару часов получить счастливую возможность лишний раз поскучать на сиденье собственного амобилера, едва ползущего с Правого Берега на Левый под управлением бывшего гонщика Кимпы. Значит, домой он вернулся внезапно. Хотел бы я знать зачем?

Мне пришла в голову совершенно крамольная мысль: на виллу господина Почтеннейшего Начальника Тайного Сыска было совершено грабительское нападение, но я поспешно прогнал дурацкую идею прочь: совершенно невозможно! Хотя…

– Ничего не понимаю! – решительно заключил я, обращаясь к своему лохматому отражению в зеркале.

Отражение сочувственно покивало, кое-как связало непослушные космы в хвост и отправилось одеваться. Мне ничего не оставалось, кроме как послушно последовать его примеру.

На пороге спальни мне пришлось выдержать настоящее сражение со своим зверинцем. Армстронг и Элла, два мохнатых чудовища, которые когда-то были котятами, возмущенно мяукали: им, знаете ли, кажется, что я очень неплохая грелка для постели, где они обожают валяться. Друппи, хвала Магистрам, не мяукал, поскольку родился собакой. Зато этот непоседливый центнер всклокоченного белого меха решил, что я встал специально для того, чтобы прогуляться с ним по окрестным кварталам. Теперь пес восторженно прыгал вокруг меня и лез обниматься.

– Извини, милый, но тебе пока ничего не светит, – виновато сказал я собаке. – Скажи спасибо своему любимчику, сэру Джуффину, это он во всем виноват.

Друппи разочарованно присел на задние лапы и озадаченно помотал головой. Кажется, он просто не мог поверить, что человек, которому он после первого же знакомства отвел почетное место в своем любвеобильном сердце, мог сотворить такую вопиющую гадость – отвлечь меня от долгой прогулки с ним. Я ласково погладил большую умную голову собаки, подавил отчаянный зевок, поплотнее завернулся в Мантию Смерти и покинул свои апартаменты.

Нет ничего лучше, чем ясное, солнечное весеннее утро в старом центре Ехо. И нет ничего хуже, чем ясное, солнечное утро в любое время года и в любой точке Вселенной, если вам не дали выспаться. Поначалу мне приходилось подавлять настойчивое желание изловить всех солнечных зайчиков в округе и собственноручно набить морду каждому из них. У меня вообще весьма тяжелый нрав, а уж после принудительной побудки он обычно зашкаливает за отметку «отвратительный». Если бы сейчас вдруг выяснилось, что этому прекрасному Миру угрожает какой-нибудь очередной апокалипсис, я бы, скорее всего, вежливо осведомился, что я могу сделать, чтобы ускорить его наступление.

Но когда я пересекал мост Гребень Ехо, мне на нос села маленькая пестрая бабочка. Через мгновение она убедилась, что сей замечательный предмет не является цветком, и поспешно улетела, но моя хмурая физиономия уже расплылась в умиленной улыбке, каковая безнадежно заблудилась в окрестностях лица и продолжала блуждать там, даже когда я переступил порог гостиной Джуффина. А ведь я собирался начать наше общение с прочувствованного монолога на тему «сэр Макс тоже живой человек». Намечалось даже небольшое театрализованное представление. Пожалуй, обошлось бы без продолжительных глубоких обмороков, но я твердо вознамерился воздеть воспаленные очи к небу, драматически стиснуть виски дрожащими пальцами и зевать до хруста за ушами. Не могу сказать, что я действительно надеялся, будто мне удастся растрогать этого злодея, но я был просто обязан попробовать.

Ничего не вышло, к моменту встречи я пребывал в совершенно лучезарном настроении. Зато Джуффин был мрачен, как отражение грозовой тучи в тусклом зеркале. Он поднялся было мне навстречу, серебристое лоохи сверкнуло в лучах полуденного солнца, как крылья стремительной чайки, но на середине пути шеф вдруг передумал и рухнул обратно в кресло. Адресовал мне тяжелый испытующий взгляд исподлобья и отвернулся к окну.

– Можно подумать, что это не вы меня, а я вас разбудил, – заметил я, разглядывая его насупленные брови. – Что-то случилось?

– «Что-то случилось» – это еще слабо сказано, – буркнул Джуффин. – Скорее уж «стряслось». Или, если быть точным, неминуемо стрясется в самом что ни на есть ближайшем будущем. Да ты садись, Макс. Устраивайся поудобнее, разговор предстоит долгий. Извини, что я не дал тебе выспаться, но тут такое творится…

Он нетерпеливо махнул рукой и умолк, задумчиво уставившись в окно. Решал, с чего начать, я полагаю.

Признаться, я опешил, услышав его извинение. Приятно, конечно, иметь дело с вежливым человеком, но такое поведение совершенно не вязалось с обычными манерами шефа. Предполагается, будто каждый сотрудник Тайного Сыска должен испытывать глубокую искреннюю благодарность за то, что его до сих пор не убили, и больше ничего не требовать.

– Так что творится-то? – спросил я. – И почему вы решили встретиться со мной дома?

– Так лучше, – невнятно, но безапелляционно объяснил Джуффин. И довольно неуверенно добавил: – По крайней мере, есть надежда, что здесь нам никто не помешает. Хотя, если бы в нашем распоряжении было немного больше времени, я бы предпочел провести этот разговор на Темной Стороне. А еще лучше – в каком-нибудь ином Мире, где уж точно не будет никаких посторонних ушей. Но чего-чего, а времени у нас нет совсем.

– Так, я уже испугался, – вздохнул я. – Это о чем же, интересно, вы собрались со мной побеседовать? И с каких пор в нашем кабинете в Доме у Моста завелись чужие уши?

– Не бери в голову, Макс, – отмахнулся он. – И уж тем более, не трать силы на неубедительную имитацию какого-то бездарного испуга, излишества тебе не к лицу. Ничего страшного не происходит, просто… Одним словом, Нуфлин Мони Мах при смерти. Собственно говоря, этого следовало ожидать, но я думал, что старик продержится еще пару дюжин лет, как минимум.

– Магистр Нуфлин при смерти? Как такое может быть?

– А чему ты удивляешься? – пожал плечами Джуффин.

– Это как-то не вяжется с его имиджем, – растерянно объяснил я.

– Неужели до сих пор ты думал, что Нуфлин бессмертен? С чего бы это? Старик живет на свете довольно долго, и вот его время вышло. Такое, знаешь ли, со всеми случается, рано или поздно.

– Так, – решительно сказал я, с трудом подавляя желание устроить непродолжительную, но бурную истерику. – И что теперь? В Соединенном Королевстве грядут гражданские волнения в связи с предстоящей кончиной Магистра Нуфлина, великого и ужасного? Или волнения намечаются исключительно среди членов Ордена Семилистника? И нам придется расхлебывать эту несладкую кашу, сваренную из чужих амбиций?

– Да нет, не думаю, – отмахнулся Джуффин. – По моим сведениям, ничего подобного не намечается. Конечно, в делах такого рода всегда следует опасаться неприятных неожиданностей, но в любом случае все это пустяки. Суета сует и томление духа, как с некоторых пор любит выражаться наш сэр Мелифаро, пребывая в состоянии тяжелого похмелья. Кстати, он уверяет, что похитил сию мудрую сентенцию непосредственно из твоих болтливых уст. Звучит красиво, но излишне претенциозно, ты не находишь?.. В общем, с политической стороной проблемы мы как-нибудь разберемся, если вообще будет с чем разбираться. Орден Семилистника, разумеется, не пользуется пылкой всенародной любовью, как и всякий правящий клан в любом известном мне государстве, но, по большому счету, людям глубоко плевать на власть Ордена, им и без того есть чем заняться. Жизнь человеческая, знаешь ли, прекрасна и удивительна настолько, что в ней не так уж часто находится место скучной борьбе за власть. Разве что столичные жители по традиции все еще интересуются политикой, но после скандала с мемуарами Йонги Мелихаиса наши горожане, по-моему, приобрели устойчивое отвращение к беспорядкам. А если мальчики из Ордена сами решат устроить свару… Ха! Пока за оградой Иафаха хозяйничает наша Сотофа, я могу быть совершенно спокоен. Женщины Семилистника вполне способны призвать к порядку своих расшалившихся коллег, да так аккуратно, что ни одна крыша в Ехо не вздрогнет. В общем, забудь, сэр Макс. Это не наши проблемы.

– Отлично, – зевнул я. – Это самая лучшая новость со времен последней прибавки к моему жалованью. Но почему в таком случае вы не дали мне выспаться? Только не говорите, что, узнав о приближающейся кончине Магистра Нуфлина, вы почувствовали себя одиноко и вам захотелось немного подержаться за мою дружескую руку. Все равно не поверю.

– Еще чего не хватало! – фыркнул шеф. – Ну и воображение у тебя, мой бедный романтичный сэр Макс.

– Какое там воображение, – вздохнул я. – Обычный сарказм дурно выспавшегося человека… Нет, правда, зачем я вам так срочно понадобился? Или вы полагаете, что я могу вылечить Магистра Нуфлина? Шарахнуть Смертным Шаром и рявкнуть: «А ну быстренько выздоравливай, старый негодник!» А что, можно попробовать.

– Не стоит, – сухо сказал Джуффин.

– Всегда подозревал, что вы не слишком дружны, – хмыкнул я.

– Не говори чушь, – отмахнулся шеф. – Дружны не дружны – какая, к Темным Магистрам, разница? Как бы я ни относился к Нуфлину, но его смерть в данный момент представляется мне весьма досадным и несвоевременным событием. Так что если бы я полагал, будто ты способен его вылечить, мы бы уже ехали в Иафах. Но я заранее могу предсказать, что у тебя ничего не выйдет. Только, чего доброго, угробишь старика раньше времени.

– Почему это? – удивился я. – До сих пор из меня получался неплохой целитель. Во всяком случае, мои пациенты не жаловались.

– Попробовали бы они пожаловаться, – неожиданно рассмеялся Джуффин. И тут же снова насупился. – Дело в том, что никто не может помочь тому, чья сила превосходит его собственную. А вот навредить – запросто, если повезет, конечно. Так уж все устроено. Ну а Магистр Нуфлин – куда более могущественный колдун, чем ты, хотя в данный момент, конечно, для него и пальцем пошевелить – достижение. Тебе все ясно?

– Считайте, что да, – вздохнул я, хотя ни черта мне, конечно, не было ясно. – Доброго волшебника из меня, увы, не получилось. Карьера спасителя отечества и памятник в полный рост в холле главной резиденции Семилистника мне пока не светят. Тогда хоть камрой, что ли, угостите.

– Запросто, – просиял шеф. – Кимпа ее уже варит. В тазу, разумеется. Я предупредил его, что жду тебя в гости.

– Таз-то хоть большой? Или, как в прошлый раз, всего на дюжину литров? – невозмутимо осведомился я. Потом пригорюнился: – Не знаю, как вам, а мне грустно. По-моему, Магистр Нуфлин был вполне симпатичным дядей, что бы там о нем ни рассказывали.

– Прошедшее время не слишком уместно, – заметил шеф. – Нуфлин, хвала Магистрам, пока жив. А что касается твоих нежных чувств к умирающему старику, которого, объективно говоря, довольно трудно назвать «симпатичным дядей», – не могу с тобой согласиться, при всем моем к нему ува… м-да… Ладно.

Я с трудом сохранял серьезность, наблюдая его внутреннюю борьбу. В конце концов Джуффин решил не сотрясать воздух упражнениями по прикладному лицемерию и после небольшой заминки продолжил:

– Видишь ли, сэр Макс, дело не в личных качествах Нуфлина. Просто ты ему всегда нравился, а у тебя есть одно забавное свойство: ты всем отвечаешь взаимностью. И посему абсолютно не разбираешься в людях. Все, кому ты нравишься, по твоему глубокому убеждению – милейшие люди, а прочие – злодеи, каких мало.

– Ну да, – авторитетно подтвердил я. – По-моему, отличный способ определить, кто есть кто. Сами подумайте, это какой же надо быть сволочью, чтобы меня не любить.

– Да уж, – фыркнул Джуффин, вручая мне кружку с горячей камрой, каковая, вопреки его зловещим посулам, все-таки была сварена и подана не в тазу, а в обыкновенном кувшине, размеры коего, впрочем, впечатляли.

Мы немного помолчали. Я терпеливо ждал, когда шеф соизволит наконец объяснить, зачем я ему понадобился. А он внимательно разглядывал некую загадочную точку в пространстве, аккурат над моим левым ухом, и не торопился приступать к делу.

– Ну и дельце тебе предстоит, сэр Макс! – наконец сказал Джуффин и снова задумчиво умолк.

– Так все-таки есть дельце? – заинтересовался я.

– Ну да, – вздохнул он. – Нуфлин решил, что ты – именно тот единственный и неповторимый герой, который доставит его в Харумбу в целости и сохранности.

– Очень может быть, – я пожал плечами. – При условии, что он знает дорогу. Лично я понятия не имею, что это за Харумба такая и где она находится.

– Да, об этом я тебе еще не рассказывал, – кивнул Джуффин. – Дабы не шокировать. А теперь расскажу, даже если уши заткнешь. Харумба – это Страна Мертвых, Макс.

– Вы не очень обидитесь, если я не буду падать в обморок? – сухо спросил я. – Нашли чем меня шокировать. А кто вам мертвого Йонги Мелихаиса за ручку привел?

– Да погоди ты, – отмахнулся Джуффин. – И имей в виду, тебе не очень идет образ бывалого человека, стреляного воробья, или как там это называется. Милое идиотское выражение искреннего удивления украшает твою физиономию куда больше, уж поверь мне на слово. Хотя бы потому, что оно больше соответствует истинному положению дел. Когда я говорю о Стране Мертвых, я имею в виду именно настоящую страну, расположенную на континенте Уандук, а не всяческие неописуемые уголки Вселенной, вроде того, откуда ты в свое время героически приволок нашего горе-писателя.

– Страна Мертвых находится на Уандуке?! И это именно страна?! Они там что, живут, как нормальные живые люди? Может быть, у них еще и король имеется? Или, чего доброго, президент? И дипломатические миссии в столицах дружественных государств? Как это может быть, Джуффин? Я все-таки немного знаю, что такое смерть.

– Знаешь, – спокойно согласился он. – Но очень и очень немного, как ты сам справедливо заметил. Обычно смерть раз и навсегда отлучает человека от привычного бытия, тут ты прав, разумеется. Но «обычно» – не значит «всегда». Из любого правила есть исключения, так уж все устроено. Харумба – место, где обитают эти самые исключения. Кстати, никакого короля в Харумбе нет. У них там, знаешь ли, своего рода демократия. Считается, что все равны перед лицом смерти. Особенно те, кому удалось от нее ускользнуть.

Шеф задумчиво умолк и уставился на меня тяжелым немигающим взглядом.

– Но… – начал было я.

– Не торопи меня, ладно? – мягко попросил Джуффин. – Я и так тебе все расскажу. Возможно, даже несколько больше, чем тебе хотелось бы услышать. Просто надо собраться с мыслями.

– Собирайтесь, – растерянно согласился я и потянулся за кувшином, чтобы подлить себе камры. Руки у меня дрожали – вот уж не знаю, с какой стати.

– Ох, нет ничего труднее, чем объяснять некоторые простые общеизвестные факты неофиту вроде тебя, – наконец заключил Джуффин. – Ладно, все равно придется хотя бы попробовать. Итак, сэр Макс, в этом прекрасном Мире есть некоторое – не слишком большое, всего несколько сотен – количество счастливчиков, которым удалось победить смерть. По крайней мере, отчасти. Страна Мертвых Харумба была основана несколько тысячелетий назад коренными обитателями материка Уандук.

– То бишь эльфами, – кивнул я. – Или как их там по-научному?

– Кейифайи, – нетерпеливо подсказал Джуффин. – Как ты, надеюсь, и без меня знаешь, чистокровные эльфы живут столь долго, что их считают практически бессмертными. А вот их потомки от браков с людьми или крэйями редко живут подолгу. Некоторым эльфам присуще чувство родительской любви, и поскольку этим вечно юным беднягам то и дело доводилось одного за другим хоронить своих престарелых детей, они заключили, что следует попытаться как-то обмануть смерть. Продлить жизнь своих потомков на сколь-нибудь серьезный срок уандукские чародеи так и не сумели. Зато им удалось создать условия, в которых любой мертвец может продолжать привычное существование. При этом его личность остается неизменной, а телесные ощущения и душевные порывы, которые испытывает умерший в Харумбе, в точности те же, что при жизни.

– То есть вообще никакой разницы? – деловито уточнил я.

– Ну, мне трудно об этом судить, пока сам не попробуешь, не узнаешь, – осторожно ответил шеф. – Но говорят, что никакой, словно бы и не умирал вовсе. Есть только одно неудобство, с которым приходится мириться: умерший не должен покидать пределы Страны Мертвых, поскольку смерть терпеливо караулит его на границе Харумбы. Рассказывают, впрочем, будто Харумба – славное местечко и вполне заслуживает того, чтобы провести там не одно тысячелетие.

– Но почему в таком случае там хоронят не всех? – изумленно спросил я. – По-моему…

– Да-да, – кивнул Джуффин. – Бедный, бедный сэр Макс, у меня для тебя плохие новости. Стать одним из обитателей Страны Мертвых совсем непросто. Еще неизвестно, что труднее – получить разрешение на переезд в Харумбу или улизнуть от смерти в иную Вселенную. Свободный вход открыт только прямым потомкам хранителей Харумбы – небольшого закрытого сообщества очень старых кейифайев. Замечу, что никому из них уже давно не приходила охота обзаводиться новыми наследниками взамен упокоившихся в чертогах Харумбы, да и внуки с правнуками редко появляются в этих странных семействах. У остальных людей тоже есть шанс попасть в Харумбу, но он, мягко говоря, невелик. Два основных условия – личные достоинства и огромные деньги. Да, и еще нужно быть достаточно удачливым, чтобы не умереть насильственной смертью, поскольку возродиться к жизни в пределах Харумбы может только тот, кто умер в ее пределах, под присмотром и, так сказать, руководством ее хранителей.

– Личные достоинства, говорите? И деньги?! – я был ошеломлен. – Ничего не понимаю! А деньги-то тут при чем? Несложно смириться с тем, что бедняку не светит жизнь во дворце, хвала Магистрам, не в том счастье. Но шанс на бессмертие должен быть бесплатным, иначе свинство какое-то получается.

– Да, на первый взгляд требования хранителей Харумбы представляются весьма несправедливыми, – согласился Джуффин. – С другой стороны, справедливость как таковая вообще не является одним из непреложных законов Вселенной. Это понятие – всего лишь порождение великой потаенной мечты всякого человека получить хоть какую-то награду за свои истинные и мнимые достоинства, не оцененные ближними. Впрочем, хранителей Харумбы можно понять. Поскольку ребята дарят своим подопечным бессмертие, но не могут предоставить им полную свободу действий, они берут на себя обязательства содержать их в течение бесконечно долгого промежутка времени. И еще как содержать! Говорят, каждый обитатель Харумбы может устроиться с комфортом, какой не снился даже правящим монархам этого Мира, – если пожелает, конечно. Любителя простой жизни не станут принуждать купаться в роскоши. Но убежденных аскетов, знаешь ли, не так уж много, особенно после того как выясняется, что заботиться о здоровье во имя долголетия больше не нужно. Словом, меня не удивляет, что минимальная плата за вход в Харумбу составляет около миллиона наших корон.

Я присвистнул. Все-таки корона Соединенного Королевства – очень крупная денежная единица. Семья средних горожан без особых претензий может очень неплохо прожить на эти деньги несколько дней, не пользуясь при этом щедростью Его Величества Гурига Восьмого, который, продолжая семейную традицию, приказал владельцам столичных трактиров бесплатно кормить всех голодных, а счет за убытки выставлять его казне.

Мое жалованье, правда, составляет около тысячи корон за дюжину дней, но тут следует иметь в виду, что я у нас какой-никакой, а все же заместитель Почтеннейшего Начальника Тайного Сыска, его Ночное Лицо, как записано в официальных бумагах. Общеизвестно, что никому из государственных служащих в Соединенном Королевстве не платят столь щедро, как нам. Оно и понятно – если уж государство нуждается в постоянных услугах целой группы весьма могущественных колдунов, каждый из которых даже в одиночку вполне способен устроить согражданам новые Смутные Времена, пусть они будут настолько сытыми, насколько это возможно, – до икоты, до мучнистой отрыжки, до угрызений совести, в конце концов.

Но для того чтобы скопить целый миллион корон, даже мне потребовалась бы почти вечность, да еще и проведенная в режиме суровой экономии.

– М-да, пожалуй, бессмертие мне пока не по карману, – печально заключил я.

– Бессмертие по рецептам Харумбы тебе в любом случае не светит, как и прочим Вершителям, – с неуместной жизнерадостностью сообщил мой задушевный друг, сэр Джуффин Халли, злодей, каких мало. Посмотрел на мою разочарованную рожу и снисходительно добавил: – Не расстраивайся, сэр Макс. С другой стороны, теперь у тебя появился дополнительный стимул оставаться в живых как можно дольше.

– Логично, – вздохнул я. – Впрочем, я никогда не жаловался на недостаток причин оставаться в живых. Ладно уж, Магистры с ним, с уютным уандукским бессмертием, которое мне не светит. Но все равно нечестно получается. У хороших людей редко бывает возможность скопить миллион корон – да какое там, даже пару тысяч. Это не значит, что все хорошие люди обречены на карьеру портовых нищих, но целый миллион корон… Готов спорить, его даже у вас нет!

– Да, – спокойно согласился шеф. – Можешь себе представить, мне до миллиона недостает нескольких дюжин корон, я как раз недавно проверял свои текущие счета в Канцелярии Больших Денег. Самое удивительное, что этих нескольких дюжин корон мне уже лет сто недостает. Мистика какая-то, честное слово.

– Могу вам одолжить, – улыбнулся я. – Вот уж это точно не проблема. А вы в крак, небось, свой миллион выиграли? До выхода знаменитого Королевского Указа, гласящего, что господину Почтеннейшему Начальнику Малого Тайного Сыскного Войска навеки запрещается играть в карты в общественных местах во имя сохранения гражданского мира?

– Не весь, конечно, но какую-то часть, – с удовольствием подтвердил Джуффин. – Кроме того, не забывай: прежде чем стать господином Почтеннейшим Начальником, я довольно долго считался самым высокооплачиваемым наемным убийцей в Соединенном Королевстве. Карманы у меня в то время были дырявые, но кое-что в складках все-таки застревало.

– Вот! – ехидно сказал я. – Теперь понятно, кто в состоянии накопить на бессмертие в Харумбе: наемные убийцы и удачливые карточные шулеры. А что, прекрасная компания. Хотя мое чувство социальной справедливости по-прежнему бурно протестует против такого положения дел. Революцию, что ли, устроить? Под лозунгом: «Даешь бесплатный вход в Харумбу для мирового пролетариата!»

– Страсти какие, – снисходительно согласился Джуффин. – А что, действительно, организуй-ка восстание. А мы с Кофой будем его подавлять. Уж что-что, а это умеем. Главное, чтобы твой бунт обошелся без фатальных последствий. Компания в Харумбе действительно собралась неплохая, грех такую портить. И знаешь почему? Потому что деньги – это почти обязательный, но далеко не единственный ключ от входа в Страну Мертвых. Ты уже забыл – в качестве решающего фактора я сперва назвал личные достоинства кандидатов и только потом упомянул размер вступительного взноса в этот самый дорогой из элитарных клубов. Чтобы окончательно закрыть вопрос о деньгах, замечу, что, по моим сведениям, примерно три дюжины нынешних обитателей Харумбы были допущены туда без платы за вход. С них не взяли ни гроша. Эти господа поселились в Харумбе по специальному приглашению ее старожилов.

– Небось, какие-нибудь знаменитости? – неодобрительно спросил я.

– Ну, не сказал бы, что такие уж знаменитости. Во всяком случае, далеко не все. Просто очень хорошие, вернее, в высшей степени приятные люди. Знаешь, из тех ребят, которые сразу же становятся душой общества в любой компании – неважно, попадут ли они к Королевскому двору или окажутся среди портовых нищих. Это врожденный дар. Встречаются ведь гениальные поэты или скульпторы – их даже учить ничему не надо, они от рождения способны творить чарующие вещи, для них это так же естественно, как для тебя клевать носом после бессонной ночи. Ну а иногда случается, что человек наделен даром создавать вокруг себя совершенно особую атмосферу счастливой легкости. Для этого вовсе не обязательно обладать острым умом, чувством юмора или даже природной добротой. Просто надо быть теплым, как этот нелепый древний камин в твоей большой гостиной.

– К которому все невольно придвигаются поближе зимним вечером, даже любители покритиковать его старомодный дизайн, вроде вас, – с невольной улыбкой закончил я. – Да, встречаются такие ребята. Жаль только, что редко.

– Действительно не так часто, как хотелось бы, – рассеянно подтвердил Джуффин. – Вот для таких людей вход в Харумбу открыт, можно сказать, настежь. Достаточно изъявить желание. Впрочем, парочка особо популярных знаменитостей в Страну Мертвых тоже просочилась – по многочисленным просьбам тамошних обитателей. Они ведь интересуются делами живых, совсем как провинциалы событиями в столице. Что же касается богачей, готовых уплатить вступительный взнос, им рекомендуется заявить о своем желании умереть в Харумбе заранее. Хранители Харумбы тщательно собирают подробные сведения о кандидате, а потом предоставляют эту информацию своим питомцам. И жители Страны Мертвых сами решают, хотят они заполучить такого соседа или нет. Они, знаешь ли, весьма переборчивы. Когда впереди уютная вечность, заполненная исключительно маленькими радостями бытия, любые перемены, в том числе и новые знакомства, начинают казаться не слишком привлекательными. У Магистра Нуфлина было не слишком много шансов получить приглашение в Харумбу. Он, мягко говоря, не обладает даром привлекать к себе любовь окружающих. Но ему здорово повезло: многие обитатели Страны Мертвых все еще любопытны, а Нуфлин является счастливым обладателем рекордного количества самых невероятных секретов, каковые с удовольствием разгласит после смерти – почему бы и нет? Так что его появление в Харумбе сродни покупке какой-нибудь тысячетомной энциклопедии «Тайны, чудеса и легенды Мира» для тамошней библиотеки. Но подобная энциклопедия вряд ли когда-нибудь будет написана, а Магистр Нуфлин – вот он, еще тепленький, сам в гости просится. К тому же Нуфлин будет первым настоящим магом, изъявившим желание поселиться в Харумбе. Обычно наш брат или умирает насильственной смертью, или всю жизнь ищет свой собственный способ с нею договориться. Некоторые даже находят – если очень повезет. Но Орден Семилистника, при всем его внешнем могуществе, так и не сумел набрести на тропинку, уводящую в сторону от смерти. А Нуфлин однажды понял, что уже стар и при всем желании не сможет обратиться к иной традиции: для этого ему не хватило бы ни времени, ни сил. Поэтому старик обратился к хранителям Харумбы и еще несколько лет назад получил официальное приглашение. Ему предложили уплатить пять миллионов корон – не то доплата за тяжелый характер, не то ребята просто решили, будто Нуфлин настолько богат, что с него следует брать как можно больше, – и приезжать в любое удобное для него время. Деньги у старика действительно есть. Вернее, у Ордена Семилистника, который после похорон своего Великого Магистра станет, надо полагать, самой нищей шарашкиной конторой в Соединенном Королевстве. Но это их внутренние проблемы, нас они не касаются. У нас с тобой есть только одна настоящая проблема: прокатить Нуфлина до Харумбы.

– Тоже мне проблема, – фыркнул я. – Его-то перевезти – раз плюнуть. А вот деньги? Каким образом можно доставить на Уандук пять миллионов корон?! Я даже не решаюсь предположить, сколько весят такие деньжищи.

– Ну, для подобных операций, хвала Магистрам, существуют именные чеки, Вековечный Банк при Управлении Больших Денег и специальная Невидимая Флотилия, занимающаяся исключительно перевозкой ценностей. В ее составе служат уроженцы островов Укумбийского Моря, причем только члены семей, посвященных в древние обряды Морской Охоты – единственная надежная гарантия, что их суда никогда не будут ограблены пиратами. В общем, в Харумбе от Нуфлина не потребуют ничего, кроме чека.

– А значит, и беспокоиться не о чем, – оптимистически заключил я.

– Ты даже вообразить не можешь, какое количество поводов для беспокойства остается в нашем распоряжении. Во-первых, Нуфлина подвела его обычная прижимистость. Он откладывал отъезд в Харумбу, как скупые люди откладывают любую дорогую покупку. Ждал неизвестно чего.

– Ждал, пока припечет по-настоящему, – сочувственно кивнул я. – Могу его понять, просто невозможно заставить себя сделать некоторые вещи, пока тебя не припрут к стенке. И в первую очередь это касается визитов к врачу. А ведь поездка в Харумбу чем-то сродни посещению знахаря, верно?

– Ну, в каком-то смысле, – хмыкнул шеф. – Тебе-то еще простительно подобное легкомыслие, по молодости да по глупости многое сходит с рук. А вот Нуфлин мог бы быть хоть немного рассудительнее. Однако он тянул с отъездом до тех пор, пока смерть лично не заявилась на порог его спальни. Теперь у бедняги нет сил не то что добраться до Уандука – он с постели-то с трудом встает. И времени осталось совсем мало. Существуют, конечно, всякие снадобья, способные немного продлить его век, но они не всесильны. Старик проживет еще дюжину дней, может быть, две – если очень повезет. А попасть к хранителям Харумбы Нуфлин непременно должен живым. Воскрешать тех, кто умер своей смертью, там не умеют.

– Дюжина дней, говорите? – повторил я. – А что, вполне возможно. Когда мы с Кофой возвращались из Уандука на пузыре Буурахри, у нас ушло даже меньше времени. Вы же знаете, мы установили там магический кристалл, как на амобилерах…

– Ну да, и твоя любовь к спешке оказалась весьма кстати, – согласился Джуффин. – Поэтому, собственно говоря, Магистру Нуфлину и требуется твоя помощь.

– Но разве нельзя отправиться на Уандук Темным Путем? – нерешительно спросил я. – Это же еще быстрее, раз – и все!

– Быстрее-то быстрее, – вздохнул шеф. – Проблема в том, что сам Нуфлин теперь беспомощен, как младенец, а чужое колдовство почти наверняка убьет его наповал. Во всяком случае, старик предпочитает не рисковать, и он совершенно прав. Поэтому у него теперь одна надежда: на тебя и чрезвычайно полезное шило в твоей заднице. Но если бы это было нашей единственной проблемой!

– А что, есть еще и другие проблемы?

– А как же. Ты, наверное, догадываешься, что за свою долгую жизнь Магистр Нуфлин успел нажить немало смертельных врагов. Но я уверен, у тебя не хватит познаний в арифметике, чтобы вообразить себе их число.

– Небось можно заселить пустой город? – в тон ему откликнулся я.

– Скорее уж обезлюдевшее государство, – шеф пожал плечами. – И знаешь, всех этих людей можно понять. Скажу больше, я не стану осуждать того, кто использует последний шанс отомстить Нуфлину и помешает старику добрался до Харумбы, где его ждет весьма приятная, как говорят, разновидность бессмертия. Но в мои обязанности входит сделать все, чтобы наш Великий Магистр прибыл в Харумбу живым и, желательно, неповрежденным. Видишь ли, если Нуфлин лишится, к примеру, руки или ноги, хранители Страны Мертвых не смогут его исцелить, и бедняге придется влачить свое увечье сквозь грядущие тысячелетия.

– Ужас какой, – искренне сказал я. – А если бы у него, к примеру, были мигрени? Или больные зубы?

– Ну уж нет, от всяких простеньких недомоганий и старческих хворей обитатели Харумбы, хвала Магистрам, избавлены, – заверил меня Джуффин.

– Уже легче, – фыркнул я. – Вечность, заполненная всеми заработанными при жизни болячками, не самая приятная штука. Ладно, я уже понял, что доставить Магистра Нуфлина в Харумбу – не совсем то же самое, что отвезти красивую девушку на загородный пикник.

– Рад, что ты это понял, – флегматично откликнулся шеф. – Поскольку отправиться на этот, с позволения сказать, пикник предстоит именно тебе. Причем одному, без помощников.

– Одному?! Джуффин, а вы не перегибаете палку? Ну, положим, мое присутствие на летающем пузыре Буурахри действительно заставит его лететь гораздо быстрее, чем это обычно происходит. Но неужели вы считаете, будто я такой великий герой, что способен одной левой справиться с многочисленными врагами Магистра Нуфлина?

– Ну что ты, Макс, – мягко возразил Джуффин. – Разумеется, я так не считаю. Боец из тебя никудышный, по крайней мере пока. Будь моя воля, я бы тебя и близко не подпустил к этой дрянной истории. Беда в том, что Великий Магистр Нуфлин Мони Мах искренне полагает, что ты – тот самый единственный и неповторимый человек, который в целости и сохранности доставит к вратам Страны Мертвых его тело, в последнее время ставшее до неприличия бренным. Впрочем, если принять во внимание тот факт, что старик всегда был великолепным провидцем… Что ж, все может быть. В конце концов, ты у нас везучий.

– Ага, – угрюмо подтвердил я. – Только удача у меня, как бы это сказать… Несколько своеобразная, вы не находите?

– Это правда, – согласился шеф. – Но если ты думаешь, что я не пробовал переубедить Нуфлина, ты глубоко заблуждаешься. Я пытался. Скажу тебе больше, на этой почве мы даже поскандалили. Весьма бурно и, скорее всего, в последний раз. Больше просто не успеем. Я, знаешь ли, весьма настойчиво предлагал ему свою драгоценную персону в качестве охранника. И могу поклясться, столь благих намерений у меня еще никогда в жизни не было. Я лично знаком со всеми заклятыми врагами Нуфлина. С некоторыми был дружен, а кое-кто до сих пор мечтает впиться зубами в мою глотку – обычная история. По крайней мере, я совершенно уверен, что способен справиться с каждым из этих ребят, а многих мог бы просто вразумить, не доводя дело до драки, о чем и сообщил Нуфлину.

– А он что, сомневается в ваших способностях? – сварливо спросил я. – Этот бедняга искренне полагает, что я круче? Плохи же его дела.

– Да не то чтобы, – поморщился Джуффин. – Просто он мне не доверяет. Порой его осторожность и предусмотрительность граничат с обычной глупостью. Как ни странно, старик так и не научился разбираться в людях. Считает, будто все эти годы я вынашивал план страшной мести и теперь рвусь воплотить его в жизнь. Но за что я должен ему мстить?! За то, что в начале Смутных Времен Нуфлин никак не мог решить, что лучше: убить меня или переманить на свою сторону? Какие пустяки. В ту пору я сам некоторое время раздумывал, не расправиться ли с ним при случае. Если уж быть до конца откровенным, мои колебания продолжались чуть ли не до последнего дня битвы за Кодекс – и что с того? Война есть война. Но мы оба, хвала Магистрам, остались живы. Какие тут могут быть счеты?

– А Лонли-Локли, он что, тоже не доверяет? – упавшим голосом спросил я. – Из нас двоих могло бы получиться вполне сносное сопровождение. Я бы мог подгонять летающий пузырь и поплевывать ядом на тех злодеев, которых не успел испепелить сэр Шурф.

– Да, – согласился Джуффин. – Я тоже предложил Нуфлину такой вариант. Угробил чуть ли не час жизни на безуспешные попытки объяснить ему, что тебе потребуется надежное подкрепление. А уж человека надежнее сэра Лонли-Локли попросту не существует в природе. Но Нуфлин упрям как…

– Как осел, да? – горестно подсказал я.

– Я смутно представляю себе, что такое осел, но надеюсь, ты добросовестно подобрал для сравнения самую упрямую скотину во Вселенной, – шеф с досадой пожал плечами и умолк.

– И теперь мне предстоит в одиночку отбиваться от оравы разъяренных могущественных колдунов? – упавшим голосом спросил я. – Ну-ну. Ладно, если Магистр Нуфлин настаивает, можно попробовать, но боюсь, старик не представляет себе, сколь ничтожны его шансы благополучно добраться до побережья Уандука. И мои, кстати, тоже. Разве что повезет, и меня оставят в живых в качестве экспоната какой-нибудь частной коллекции трофеев. Надеюсь, я буду неплохо смотреться за стеклом витрины.

– Нуфлин почему-то совершенно уверен, что путешествие завершится благополучно, если сопровождать его будешь именно ты, – проворчал Джуффин. – Его доверие к тебе воистину безгранично. Умеешь ты, сэр Макс, пыль в глаза пускать, вот что я тебе скажу… Ладно, выше нос, на самом деле не так уж все и страшно. Во-первых, большинство противников Нуфлина ни на что толком не годятся без милой их сердцу угуландской Очевидной магии, каковая почти не работает на таком расстоянии от Сердца Мира. Во-вторых, я искренне надеюсь, что о вашем путешествии никто не пронюхает. Конечно, почти все эти ребята ясновидцы, и им нет нужды читать свежие газеты, чтобы узнать о ближайших планах нашего сияющего Магистра Нуфлина. Но и я, хвала Магистрам, не три дня назад колдовать научился. Да и помощники у меня будут превосходные. Вернее, помощницы. Поворожим вместе с Сотофой и ее девочками, напустим туману, так что самые выдающиеся пророки Мира будут в течение ближайшей дюжины дней давать неверные прогнозы по всем вопросам без исключения. Может быть, все обойдется, и единственной настоящей проблемой в предстоящем путешествии для тебя станет смертная скука.

Это его выступление мне, чего скрывать, очень даже понравилось. Хотел бы я только, чтобы тон шефа был хоть немного уверенней.

– Ехать-то когда надо? – спросил я.

Печальный опыт совместной работы с сэром Джуффином Халли научил меня, что на такой вопрос существуют два ответа: «Прямо сейчас» и «Вообще-то, надо было еще вчера, но…»

Однако на фоне моих мрачных прогнозов ответ шефа прозвучал весьма оптимистически:

– Сегодня ночью. Под покровом темноты – а как ты думал? Да, и имей в виду, Макс, об истинной цели твоей поездки не должен знать никто. Вообще никто. Думаю, ты сам понимаешь, что это требование продиктовано не моим нездоровым пристрастием к секретам, а исключительно необходимостью. Разумеется, я знаю, что среди близких тебе людей нет болтунов, но поскольку нам предстоит обвести вокруг носа не городских сплетников, а могущественных колдунов прекрасной эпохи…

– Я понимаю. Но имейте в виду: интуиция нашей леди Меламори – это нечто. Она ловит меня на вранье примерно за полчаса до того, как я начинаю искажать факты.

– Да пусть себе ловит, – пожал плечами Джуффин. – На здоровье. Лишь бы правды не знала. Передай ей, если очень рассердится, может отвесить тебе пару-тройку оплеух, я разрешаю. Официальная версия такова: ты срочно улетаешь в Куманский Халифат по личной просьбе тамошнего правителя Нубуйлибуни – как бишь его?..

– Нубуйлибуни цуан Афия, – подсказал я.

Забывчивость шефа изрядно меня обескуражила. До сих пор он никогда не путался в именах, даже самых заковыристых. Это как же надо было заморочить голову человеку.

– Ну да, ну да, – рассеянно согласился Джуффин. – Согласно нашей официальной версии, при Куманском дворе стряслось нечто из ряда вон выходящее. А поскольку у халифа остались чрезвычайно приятные впечатления от твоего прошлого визита, он попросил Его Величество Гурига, бла-бла-бла… Дальше и сам можешь досочинить.

– Могу. Дурное дело нехитрое. А сам цуан Афия, в случае чего, подтвердит эту информацию?

– Разумеется, не подтвердит, – шеф пожал плечами. – Но и не опровергнет. Он попросту проигнорирует всякий вопрос, исходящий от кого бы то ни было, за исключением разве что нашего общего приятеля Гурига. Некоторые владыки, знаешь ли, предпочитают общаться исключительно с равными. Но и своему коллеге ответит не раньше, чем через полгода, поскольку торопливость не считается достоинством, приличествующим правителям Куманского Халифата.

– Тоже верно.

Я невольно улыбнулся, вспомнив порядки Куманского двора, от которых и сам пострадал немало: чуть ли не две дюжины дней дожидался аудиенции у халифа. А ведь дело у меня было не просто срочное, а безотлагательное.

– В общем, так, – устало вздохнул Джуффин. – До заката можешь резвиться. Заодно и нашу официальную версию раструбишь на всех углах. И постарайся врать как можно убедительнее, я тебя умоляю.

– Ладно, буду врать, – пообещал я. И после небольшой, но напряженной паузы спросил: – Думаете, я серьезно влип?

– Как всегда, – ехидно ответствовал шеф.

– Какая прелесть, – буркнул я, уже с порога.

Впрочем, не такой уж скверной казалась мне жизнь, когда я покидал дом сэра Джуффина. Во-первых, на пороге топтался мой старинный приятель по имени Хуф. Я бережно взял собачку на руки, чтобы предоставить ему счастливую возможность облизать мой нос – до сих пор не могу понять, что привлекательного он находит в столь заурядном предмете. Во-вторых, солнечные зайчики по-прежнему жизнерадостно плясали на серебристой поверхности Хурона, не заботясь о безопасности многочисленных возниц, вынужденных пересекать мосты почти вслепую. И, в-третьих, пьянящий ветер дальних странствий уже кружил мою бедную глупую голову. Не могу сказать, что перевозка умирающих стариков на летающем пузыре Буурахри сквозь плотно сомкнутые ряды их старинных врагов – мое любимое занятие, но я очень люблю жизнь во всех ее проявлениях. При условии, что эти самые проявления отличаются некоторым разнообразием.

Одним словом, я был вынужден с некоторым удивлением признать, что настроен скорее оптимистически. Довольно странно, если учесть, что сам сэр Джуффин Халли явно не был уверен в благополучном исходе нашей похоронной процессии.

Настроение стало еще лучезарнее, когда я обнаружил, что владелец крошечного трактирчика, приютившегося в конце Гребня Ехо, выставил несколько столиков на свежий воздух – явление само по себе ничем не примечательное, если бы за одним из столиков не сидела леди Меламори. Ее яркое полосатое лоохи трепетало на ветру, как флаг неведомой державы. Любовь всей моей жизни наворачивала мороженое с энтузиазмом оголодавшего за зиму медведя-шатуна. Она еще и перемазаться умудрилась, совсем как наш пернатый умник Куруш, который, в отличие от нее, не имеет решительно никакой возможности пользоваться салфетками.

Меня она упорно отказывалась замечать, пока я не уселся напротив. Справедливости ради следует отметить, что появление моей физиономии в полуметре от ее носа заставило Меламори на мгновение оторваться от мороженого.

– Здорово! – обрадовалась она. – А я как раз тебя выслеживаю. До меня дошли слухи, что ты сидишь дома у нашего шефа. Кофа собственными глазами видел, как твой амобилер пересекал мост. Я предположила, что рано или поздно тебе придется покинуть сие убежище. И вот, как видишь, сижу, караулю.

– Гениально, – вздохнул я. – Собирать информацию ты действительно умеешь. А вот сидеть в засаде – не очень-то.

– Что, скажешь, я плохо сижу? – возмутилась она. – По-моему, так просто отлично!

– Никаких возражений, – моя улыбка помимо воли уползала куда-то за священные границы, в пределах которых, по мнению матушки природы, должна была простираться моя рожа. – Сидишь ты великолепно. И развлечение нашла достойное. Но вот меня так и не заметила. Скажу больше, даже если бы я не ехал по этому мосту в амобилере, а скакал по его перилам в чем мать родила, распевая народные песни жителей границ, ты бы вряд ли оторвалась от мороженого.

– Не преувеличивай, – строго возразила Меламори. – Ну, если бы ты просто скакал голышом, я бы, пожалуй, действительно могла пропустить это замечательное событие. Но если бы ты при этом еще и пел, мне бы кусок в горло не полез… А вообще-то, я решила, что в таком наряде ты и сам меня распрекрасно заметишь. И, как видишь, оказалась права. Так что я очень хорошо сижу в засаде, просто отлично сижу, и попрошу без грязных инсинуаций.

– Инсинуации были, признаю, – покаялся я. – Но не грязные. Я их мыл перед употреблением, честное слово.

– Ну извини, – снисходительно согласилась она. – Ежели мыл, тогда никаких претензий. В знак примирения могу угостить тебя мороженым. Только не вздумай тянуть лапы к моему, обжора! Я закажу еще одну порцию.

– Это кто еще обжора, – хмыкнул я. – Ладно, заказывай. Мороженого, камры и вообще всего, что душа пожелает. Будем кутить напоследок.

– Ты что, умирать собрался? – хладнокровно поинтересовалась Меламори. – Я бы тебе не советовала. Жизнь, знаешь ли, прекрасна и удивительна.

– Не умирать, а уезжать, – вздохнул я. – И теперь начинаю понимать, что это ужасно. Я уеду на этот грешный Уандук, а ты останешься здесь, и некому будет вытереть твой замечательный ротик, когда ты в очередной раз дорвешься до мороженого, – вот так!

Я наконец сделал то, чего мне хотелось с самого начала: использовал белоснежную салфетку по назначению и привел изумительное личико Меламори в полное соответствие с собственными консервативными представлениями об элементарных требованиях гигиены.

– А я измазалась? – смутилась она. – С ума сойти. В детстве не понимала, как людям удается есть мороженое и оставаться чистыми, и до сих пор не понимаю. С другой стороны, если ты все равно уедешь, какая разница – утираться или не утираться? По-моему, ты единственный человек во Вселенной, которого всерьез заботит эта проблема. Правда, есть еще мама, но с нею я вижусь так редко, что она не в счет… Ой, подожди, а ты что, действительно уезжаешь? Надолго?

– Не знаю еще, – я пожал плечами.

– А что ты забыл на Уандуке? – строго спросила она.

– Могу соврать, могу промолчать. Выбирай, что тебе больше нравится.

– Понятно, – вздохнула Меламори. – Расспрашивать бессмысленно, да? Ну тогда хоть соври, чтобы я была в курсе официальной версии.

Я послушно пересказал ей очередной шедевр сэра Джуффина Халли, который уже давно снискал себе славу если не самого талантливого, то, безусловно, самого плодовитого автора в жанре художественной фальсификации. Господа журналисты могут «откусить», как любил говаривать мой старинный приятель Андэ Пу, великий поэт, а ныне гражданин далекого южного Ташера.

– Что ж, звучит вполне достоверно, – снисходительно согласилась Меламори. Потом загрустила – минуты на полторы, никак не меньше. Наконец бодро тряхнула отросшей челкой и снова принялась за мороженое.

– Макс, я давно хотела спросить: а ты очень ревнивый? – деловито осведомилась она с набитым ртом.

– Очень. С трудом удерживаюсь от желания запереть тебя в подвале на все время своего отсутствия. Впрочем, этот злодей Джуффин все равно быстренько тебя разыщет и выпустит. Не по доброте душевной, а чтобы на службу ходила. Мой тебе совет: больше никогда не задавай подобных вопросов глупым мужчинам, особенно накануне их отъезда. Это травмирует нашу нежную психику.

Меламори звонко расхохоталась.

– Ты решил, что я подыскала тебе подходящего заместителя? Ты гений, Макс, я бы ни за что не додумалась! Но вообще-то я имела в виду не себя, а Друппи. Собиралась узнать, будешь ли ты возражать, если я заберу к себе твою собаку? Пусть поживет со мной, пока ты проводишь ревизию многочисленных гаремов его Величества Нубуйлибуни цуан Афии. Я с ним буду гулять. По крайне мере, я вполне способна удержать его на поводке – в отличие от некоторых.

– Не преуменьшай мое могущество, и без того весьма сомнительное, – рассмеялся я. – А вообще это замечательная идея. Единственный известный мне способ не разбить его большое нежное сердце. Он тебя очень любит.

– Еще как! – подтвердила Меламори. – Знаешь что? – деловито спросила она, добивая мою порцию мороженого. – По-моему, нам с тобой просто необходимо прогуляться по городу. Без всяких там катаний на амобилере, скорбных поцелуев на прощание и потоков джубатыкской пьяни, чтобы залить горе.

– Отличная идея, – улыбнулся я. – Хотя от пары-тройки поцелуев на прощание я бы не отказался. Со своей стороны обещаю, что скорбными они не будут.

– Договорились, – кивнула она. – Но ведь у тебя, наверное, куча дел перед отъездом?

– Наверное, – равнодушно согласился я. – И единственный разумный поступок, который я могу совершить в данной ситуации, – это послать их подальше. Прогулка с тобой – единственное и неповторимое дело, которое я просто обязан довести до конца. Имей в виду, под «концом» я разумею именно прощальные поцелуи. Все остальное – к Темным Магистрам!

– Отлично! – резюмировала она и торжественно отставила в сторону обе опустевшие вазочки.

В ее темно-серых глазах плясали мои старые приятели солнечные зайчики. На сей раз они явились с официальным предупреждением, что нам с Меламори предстоит не слишком долгий, но чертовски хороший весенний день.

«Грешные Магистры, – подумал я. – Человек просто не может быть таким счастливым, это противно нашей природе. Наверное, я все-таки сумасшедший».

Определившись с диагнозом, я расслабился. Великодушно позволил себе и дальше пребывать в этом замечательном настроении.

Настроение мое переменилось только перед самым закатом, когда выяснилось, что мне все-таки пора пулей лететь на другое свидание – в Иафах.

Меламори, впрочем, выглядела вполне довольной. Сидела на краю моей постели и с удовольствием планировала их с Друппи счастливую будущность. Одна прогулка – утром, после завтрака, вторая – в обед, если удастся удрать со службы. И, конечно, вечером. Продолжительное путешествие по городу, пара-тройка дружеских визитов, полуночные посиделки в саду Лонли-Локли в обществе говорящего пса Дримарондо, одного из крупнейших любителей и знатоков древней угуландской поэзии. Слушая ее, я понял, что до сих пор совершенно не умел наслаждаться жизнью. Вот как, оказывается, надо.

– Не перегни палку, – попросил я, впопыхах запихивая в дорожную сумку какие-то бессмысленные предметы. – Складывается впечатление, что ты всю жизнь мечтала сплавить меня как можно дальше. Я рад, конечно, что ты не грустишь из-за моего отъезда… Ох, рад-то я рад, но мне обидно!

– Вот уж чего я точно не собираюсь делать, так это грустить из-за твоего отъезда, – неожиданно серьезно сказала она. – Ни за что! Слишком мелочное чувство. Не хочу его испытывать.

– Ты такая же сумасшедшая, как я сам, – удовлетворенно констатировал я. – Впрочем, нет. Ты гораздо хуже. Любой сведущий знахарь из Приюта Безумных был бы в ужасе, но мне нравится. Сумасшедшая птица, прилетевшая с Арвароха и ловко прикинувшаяся женщиной, вот ты кто!

– Любая женщина – сумасшедшая птица, – Меламори оставалась серьезной. – Любая, запомни это, сэр Макс! Проблема в том, что большинство женщин не стремится научиться летать. Им лишь бы вить гнезда. Просто беда с нами.

– Отличная метафора, – одобрительно промычал я, пытаясь затянуть ремень на дорожной сумке.

– Никакая это не метафора. Констатация факта, – вздохнула Меламори. – Мне-то повезло, я от рождения испытываю отвращение к витью гнезд. И именно поэтому – заметь! – решительно отказываюсь грустить по поводу твоего отъезда.

– А я решительно отказываюсь жить в мире, где нет тебя, – заключил я.

Еще минут пять я топтался на пороге. Наконец нашел в себе силы развернуться и уйти. Решил, что Великий Магистр Ордена Семилистника вряд ли должен расплачиваться жизнью за мою персональную слабость к затянутым прощальным сценам.

Джуффин ждал меня в Доме у Моста, так что я решил пройтись пешком, даром что ноги все еще гудели после многочасовых блужданий в обществе неугомонной Меламори. Когда дело доходит до пешей ходьбы, ее темперамент становится совсем уж невыносимым. Как я вообще ее в дом заманил – диву даюсь.

Теплый ветер донес до меня слабый аромат цветущих садов Левобережья; оранжевые и голубые огоньки один за другим загорались в окнах домов; звуки музыки выплескивались из распахнутых настежь дверей трактиров, которых в этой части Старого Города чуть ли не больше, чем жителей.

Я люблю Ехо почти так же сильно, как саму жизнь, и совершенно уверен, что у этого дивного города попросту не бывает плохих дней. Его мозаичные мостовые прекрасны всегда, в любую погоду, вне зависимости от моего дурацкого настроения. Они были восхитительны за много столетий до того дня, когда мои глаза впервые сощурились от сияния здешних фонарей; их красота будет кружить романтические головы и после того, как я отправлюсь на свою самую последнюю прогулку. И все же сегодня город был как-то особенно неотразим. Густая синева долгих сумерек, приправленная ароматами дыма, меда и мяты, ластилась ко мне, как огромная невидимая кошка, пока я неторопливо шагал в направлении улицы Медных Горшков, – маленькое, неброское, но совершенно необъяснимое чудо, предназначенное, кажется, для меня одного.

– Ах ты предатель! – ласково сказал мне сэр Кофа Йох, которого я поначалу не заметил.

Дело не в том, что в коридорах Управления Полного Порядка вечно царит полумрак, просто Кофа уже экипировался для очередного рейда по городским трактирам – закутался в свой знаменитый укумбийский плащ, который способен превратить в невидимку даже такого солидного пожилого джентльмена, как наш Мастер Слышащий.

– Почему предатель? – опешил я.

– Ну как почему? Едешь на Уандук, прямехонько в объятия гостеприимного цуан Афии – и без меня! Неслыханное вероломство.

– Без вас – это ладно, он туда еще и без меня едет, гад такой! – сварливо сказал Мелифаро. Он выглянул из своего кабинета, заинтригованный звучанием наших голосов, и взирал на меня с таким упреком, словно я только что силой отнял несколько центнеров конфет у оравы голодных сирот.

– Моему адвокату дадут слово или меня сразу расстреляют? – осведомился я.

– А что такого интересного может сообщить твой адвокат? – полюбопытствовал Кофа. – Кстати, давно хотел спросить: что это за нелепая профессия?

– Адвокат – это такой специальный человек, который помогает влипшим в неприятности идиотам выкручиваться и оправдываться. Почему-то считается, будто сами они слова в свою защиту сказать не способны, – тоном знатока объяснил ему Мелифаро, большой любитель криминального кино моей исторической родины. – Но наш сэр Макс сам себе адвокат, одно удовольствие его слушать. Сейчас небось будет молоть какую-нибудь чушь о трудном детстве.

– Не дождетесь, – фыркнул я. – Хотя детство у меня действительно было то еще. Но по сравнению с предстоящей мне тоскливой поездкой в Куманский Халифат, без вас обоих – единственных существ, которые могли бы хоть как-то скрасить мое убогое существование, детство представляется мне не самой мрачной страницей биографии. Поэтому стреляйте, господа, мне терять нечего.

– Разжалобил, сволочь, – огорчился Мелифаро. И доверительно сообщил Кофе: – А я уж было морду ему бить собрался.

– Ни в коем случае. Теперь нам придется покупать ему пирожные, – тоном опытного врача, выписывающего рецепт, сказал Кофа. – А то как бы руки на себя не наложил. Макс умный мальчик и прекрасно понимает, что без меня в Куманском Халифате делать совершенно нечего.

– Нет, он наконец-то осознал, что это без меня там нечего делать, – гордо возразил Мелифаро. – По крайней мере такому зануде, как он. Я – единственный, кто мог бы его как следует напоить, а потом, возможно, и вытащить на увлекательную экскурсию по чужим гаремам. Но теперь… Чем он будет заниматься на досуге? Газеты читать?

– Хваленые куманские гаремы – ничто по сравнению с их кухней, – снисходительно отметил Кофа. – Я в свое время как следует распробовал и то и другое, и могу тебя заверить…

Пока они препирались, я тихонько проскользнул в пустующий Зал Общей Работы, а оттуда – в кабинет шефа. Будь моя воля, я бы болтал с коллегами до наступления следующего утра, тем паче, что они как раз изготовились меня утешать, но время, увы, поджимало.

– Наконец-то! – с явным облегчением сказал Джуффин. – Я уж собирался посылать тебе зов. Только никак не мог подобрать достойные ругательства, способные внушить тебе некоторое уважение к начальству, а сэра Шурфа с его знаменитым конспектом рядом не оказалось. Он ушел пораньше, чтобы сопровождать свою собаку в Королевский Университет. Кстати, любопытно, этот пес все еще слушает лекции или уже ведет собственный спецкурс? Не знаешь? Ладно, пошли.

Не откладывая дело в долгий ящик, Джуффин стремительно покинул кресло и начал медленно погружаться в каменную стену.

Я судорожно сглотнул. Сколько раз мне доводилось принимать участие в подобных мероприятиях, но к некоторым вещам просто невозможно привыкнуть. Зажмурился и героически ломанулся следом за шефом. Пережил несколько не самых приятных секунд – с некоторых пор я чертовски боюсь застрять в стене! – а потом с облегчением обнаружил себя в уютной темноте одного из многочисленных подземных переходов, соединяющих Дом у Моста с Иафахом, главной резиденцией Ордена Семилистника, благостного и единственного, если пользоваться казенной формулировкой, обязательной для употребления в официальных документах.

– Я решил немного сократить путь, чтобы избавить тебя от продолжения дискуссии о гаремах Куманского Халифата, – объяснил Джуффин, с ангельским злорадством разглядывая мою перекошенную рожу.

– Жизнь мою вы решили немного сократить, – проворчал я, к его неописуемому удовольствию.

– Ты дела-то уладил перед отъездом, герой? – лукаво спросил шеф, пока мы брели по темному коридору.

– Нет, – честно ответил я. – Понял, что на все дела у меня не хватит времени, и сосредоточился на главном.

Признаться, я думал, что сейчас мне заслуженно намылят голову. По идее, я должен был не предаваться романтическим прогулкам с любимой девушкой, а подыскать себе более полезное занятие. К примеру, передать сэру Шурфу толстенную стопку самопишущих табличек с отчетами из провинциальных отделений Тайного Сыска, каковые я тщился привести в порядок в течение последних дней. Работал с упорством тупого, но трудолюбивого первокурсника, корпящего над первым в жизни рефератом. Торжественный акт передачи следовало сопроводить краткой, но внятной лекцией о своих достижениях на этом поприще, дабы сэр Шурф мог продолжить и благополучно завершить мой скорбный труд. Кроме того, мне полагалось ввести Мелифаро в курс нескольких мелких дел, расследование коих почему-то входило в сферу моей компетенции; вызвать Нумминориха из внеочередного отпуска, каковой он получил исключительно по причине моей личной симпатии к его семейству; вручить очередную коробку «контрабандных» сигар из Щели между Мирами генералу городской полиции Бубуте Боху, чьи отношения с Тайным Сыском в последнее время опять начали усложняться… Ох, список мелких, но обязательных дел, каковые мне, по идее, полагалось привести в порядок перед отъездом, был настолько велик, что даже не умещался в моей бедной голове!

Но, к моему изумлению, шеф не стал ворчать, а одобрительно кивнул:

– И правильно. Хорош бы ты был, если бы провел день, закопавшись в эти грешные таблички.

– Ваша покладистость меня настораживает, – фыркнул я. – Начинаю чувствовать себя умирающим.

– А ты считаешь, что доброго отношения заслуживают только умирающие? – усмехнулся Джуффин.

Увы, ему так и не удалось поднять настроение – ни мне, ни, кажется, даже себе. Дело, скорее всего, было не в нас. Просто мы уже приближались к Иафаху, древние стены которого теперь излучали мрачное, гнетущее настроение. Казалось, еще немного, и оно начнет клубиться и оседать на пол невесомыми влажными клочьями, как зимний гугландский туман.

– Ужас, да? – шепнул Джуффин, открывая невидимую дверь, небольшой проем высотой чуть больше метра.

Нам пришлось вползать туда чуть ли не на четвереньках. Этот крысиный лаз привел нас в один из коридоров резиденции Ордена Семилистника. Проем тут же исчез, словно его никогда не было. Я не удержался от искушения и украдкой пощупал стену. Камни были прохладные и немного скользкие, как стены колодца.

– Конечно, ужас, – согласился я. – Похоже, строители Иафаха предполагали, что в гости к обитателям резиденции будут ходить исключительно маленькие дети. И еще гномы. Или это такой простой, но эффективный способ заставить нас склониться перед могуществом здешних старожилов?

– Подозреваю, что ты прав, – проворчал шеф. – Впрочем, я имел в виду не вход, а поселившееся здесь настроение. Неужели не чувствуешь?

– Хотел бы я его не чувствовать. Просто я уже успел с ним смириться. Сначала решил, что это моя личная депрессия, а когда понял, что меня гнетет чужое настроение, так обрадовался, что перестал обращать на него внимание.

– Я тебе завидую, – буркнул Джуффин. – Меня редко пронимают подобные мелочи, но еще немного, и мне начнет казаться, что это я старый, больной и почти мертвый, а не…

– Ну, не все так ужасно.

Леди Сотофа Ханемер бесшумно вынырнула из какой-то ниши. По счастью, фирменная сияющая улыбка оставалась при ней, и даже изумительные ямочки на щеках были на месте.

– Выше нос, старый лис! – потребовала она, приподнимаясь на цыпочки, чтобы провести крошечной ладошкой по лбу сэра Джуффина Халли. – Когда все эти глупенькие мальчики, наши, с позволения сказать, Старшие и Младшие Магистры, бродят по резиденции с таким видом, словно твердо решили повеситься и теперь разыскивают подходящую веревку, это я еще могу понять. Но ты-то! Твой длинный нос создан не для того, чтобы его опускать. Верь мне, уж я-то знаю, что следует делать с носами.

– Вот ведьма! – восхищенно отозвался Джуффин. – Спасибо, Сотофа, я твой вечный должник. Как рукой сняло.

– Не «как», а именно рукой, – невозмутимо ответила она и повернулась ко мне: – Макс, ты-то с каких пор бродишь по свету с постной рожицей? Впрочем, не такая уж она у тебя и постная. Небось грустил за компанию с шефом? Этого требует служебная дисциплина? Тогда можешь смело начинать улыбаться, твой начальник уже вполне доволен жизнью.

– Я тоже, – искренне сказал я. – Быть недовольным жизнью в вашем присутствии – ересь и святотатство.

– Молодец, – одобрила леди Сотофа. – Чему ты точно успел научиться, так это делать мне удачные комплименты. Именно такие, которые мне нравятся. Если бы мы встретились в другой день, я бы непременно угостила тебя вареньем. Мои ученицы варят его из нераспустившихся бутонов айоххи. Эти сладкие цветы растут только на севере Черухты. И еще, разумеется, в нашем саду. Впрочем, не буду травить тебе душу. Идемте, мальчики, отведу вас к Нуфлину. Зря, что ли, я полчаса караулила вас в этом коридоре?

– Вообще-то я знаю дорогу. Или он спрятался? – Джуффин выразительно посмотрел на свою старинную подружку.

– Да не то чтобы спрятался, – рассмеялась Сотофа. – Просто сидит в саду, в хижине, которую я для него построила. Скажу тебе по секрету, Джуф: в этой хижине он мог бы прожить еще несколько лет, даже не прибегая к помощи знахарей. А если бы он послушал меня лет сто назад, когда я поняла, что его сила стремительно угасает, и предложила ему свою защиту, мог бы жить и жить, еще хоть тысячу лет. Тогда помочь ему было проще простого.

– Я помню эту историю, – кивнул Джуффин. – Нуфлин испугался, что ты получишь над ним слишком большую власть.

– Ага. Как будто мне нужна какая-то власть, – она высокомерно передернула плечами. – Но наш Великий Магистр не доверял никому, даже своему отражению в зеркале. По крайней мере, я не раз замечала, что он всегда отворачивается от зеркала, когда считает деньги или пишет какое-нибудь секретное письмо. Что ж, и кому от этого плохо? Иногда лучше быть простодушным, чем слишком уж хитрым – того и гляди перехитришь сам себя… Ладно, следуйте за мной.

Леди Сотофа провела нас в конец коридора и распахнула дверь, ведущую в сад. Он был великолепен, как всякий сад, погруженный в ласковую темноту весеннего вечера – невнятная, но щемящая смесь шорохов, теней и ароматов.

– Хижину, которую я соорудила для Нуфлина, почти невозможно обнаружить, – гордо сказала леди Сотофа. – Даже я сама могу сделать хороший крюк по окрестным кустам, прежде чем наткнусь на входную дверь. Не только сейчас, в темноте, но и при свете дня.

– Смотри-ка, не один Маба способен на такие чудеса, – обрадовался шеф. – Я думал, только он у нас горазд партизанить, ан нет. Знай наших!

– Ты так радуешься, словно это твое чудо, – насмешливо заметила леди Сотофа.

– В каком-то смысле немножко мое, – улыбнулся Джуффин. – Я ведь тоже из Кеттари, – И он два раза легонько стукнул по кончику собственного роскошного носа указательным пальцем правой руки. Ну как же, их знаменитый кеттарийский жест: «Два хороших человека всегда могут договориться».

– Ой, да ты не дурак примазаться к чужой славе! – звонко расхохоталась Сотофа. Ее беззаботный девичий смех рождественским колокольчиком зазвенел над унылой оградой Иафаха.

Жалкие остатки наголову разгромленной армии моих мрачных предчувствий трусливо ретировались в ближайшие кусты. Там, где присутствует эта могущественная ведьма с внешностью заботливой бабушки и манерами задиристой гимназистки, мрачным предчувствиям делать нечего.

Домик, где скрывался от смерти Великий Магистр Ордена Семилистника Нуфлин Мони Мах, мы все-таки нашли, хотя поплутать успели основательно. «Вот наворожила, вот расстаралась, а теперь сама мучаюсь!» – ворчала леди Сотофа.

Но наша экспедиция все же завершилась успехом. Джуффин неожиданно нашарил в темноте садовых зарослей входную дверь. Ничего удивительного, шеф частенько гостит в заколдованном доме Мабы Калоха. Надо думать, у него имеется совершенно уникальный опыт в делах такого рода.

Заждавшийся нас старик был не слишком похож на умирающего. Сидел в уютном кресле у дальней стены единственной комнаты. Сегодня я впервые как следует разглядел лицо Великого Магистра Нуфлина Мони Маха. До сих пор оно всегда скрывалось в полумраке под просторным капюшоном и даже при ярком освещении казалось скорее смутной игрой теней, вопиющим торжеством неопределенности, словно было создано не реалисткой природой, а учеником импрессионистов, старательным, не слишком умелым, но чертовски последовательным подражателем своих великих учителей.

Лик Магистра Нуфлина оказался довольно заурядным стариковским лицом, морщинистым, пучеглазым, горбоносым и суровым, как у пожилого конквистадора. Его выражение показалось мне скорее сердитым, чем страдальческим. Складывалось впечатление, что Великий Магистр был бы не прочь отчитать, а то и вовсе выпороть негодяйку смерть, которая позволила себе бестактно приблизиться к нему на непочтительное расстояние. Поскольку это его желание вряд ли относилось к числу осуществимых, Нуфлин решил отыграться на нас.

– Вы, как я погляжу, не слишком торопились, – сварливо сказал он. – В кои-то веки могли бы и подсуетиться. В конце концов, это происходит в первый и в последний раз. У меня нет скверной стариковской манеры умирать каждые полгода. Я, конечно, понимаю, вам таки поднадоело со мной считаться. Но что я вам скажу: могли бы еще немного потерпеть, не так уж долго осталось.

Джуффин едва заметно поморщился, я растерянно заморгал. Вот уж чего не ожидал, так это скучной свары напоследок. И только леди Сотофа, кажется, искренне наслаждалась происходящим.

– Не стоит тратить драгоценное время на спор с Джуффином, – наконец сказала она. – Если пожелаете, можете написать ему гору ругательных писем из Харумбы. Пересылайте их мне, и я даю вам слово, что заставлю его прочитать все, до последней строчки.

– Ой, Сотофа, ты такая мудрая, – проворчал Нуфлин. – Слишком мудрая для такой молодой девочки! Не к добру это.

Я не сдержал улыбку. Конечно, теоретически я понимаю, что Магистр Нуфлин старше леди Сотофы как минимум на тысячу лет. Но слышать, как совершенно седую старушку снисходительно называют «молоденькой девочкой», в высшей степени забавно.

– А ты, как всегда, ухмыляешься. – От зорких глаз Нуфлина ничего не ускользало, и теперь он решил приняться за меня. – Ну, объясни, что ты здесь увидел смешного? Посмотреть на тебя, так кажется, что нет в Ехо более счастливого юного оболтуса, чем сэр Макс из Тайного Сыска. Джуффин, за что ты ему деньги платишь? За «хи-хи»?

– Ну, если я буду сидеть с постной рожей, пока мы не доберемся до Уандука, вам же самому тошно станет, – огрызнулся я, чувствуя, что отчаянно краснею.

Как был всю жизнь стеснительным нахалом, так им и остался. Иногда мне кажется, что человека совершенно невозможно изменить, сколь бы усердно ни колотила по его башке маньячка судьба.

– Ну, положим, я еще сам не решил, что меня больше раздражает: постные рожи или глупые ухмылки, – проворчал старик. – Пожалуй, и то и другое. Так что будь любезен, отыщи золотую середину и постарайся изобразить ее на своем непростительно юном лице.

– Получил? – Джуффин дружески толкнул меня локтем в бок. Голос его звучал не то сочувственно, не то злорадно. – Зато теперь мы с тобой в одной лодке, – оптимистически добавил он.

– Господа, вы еще не заметили, что меня безмерно раздражает ваша жизнерадостность? – буркнул Магистр Нуфлин. – Сами могли бы сообразить: ни одному умирающему не понравится получать наглядные доказательства и без того очевидного факта, что его кончина не слишком огорчает окружающих.

– Ваша правда, – я почувствовал себя законченной скотиной. – Извините нас. Просто сейчас я чувствую себя скорее солдатом накануне сражения, чем гостем на похоронах. Сэр Джуффин здорово напугал меня рассказами о ваших могущественных врагах, которые будут подстерегать нас по дороге. И теперь я немного на взводе. А когда я на взводе, я начинаю хихикать по любому поводу и вовсе без.

– Ну и зачем ты так застращал мальчика, Джуффин? – укоризненно спросил старик. – В воспитательных целях?

– Просто я стараюсь быть откровенным со своими сотрудниками, когда это возможно. Человек имеет полное право знать, что ему грозит опасность. Хотя бы для того, чтобы не расслабляться и быть настороже.

– Пустяки, – отмахнулся Магистр Нуфлин. – Ничего с ним не случится. Будем надеяться, что со мной тоже. А теперь хватит болтать. Не знаю как вам, а мне время дорого.

– Безусловно, – кивнул Джуффин. – Пузырь Буурахри ждет вас в саду. Сэр Макс потрудился захватить с собой дорожную сумку. Насколько я успел вас изучить, прощальных сцен не намечается, верно?

– В таком случае помогите мне встать, – вздохнул Нуфлин. – Вот уж не думал, что однажды мне придется принимать чью-то помощь.

Его худое тело показалось мне почти невесомым. Я не ахти какой силач, но Магистра Нуфлина вполне мог бы пронести на руках через весь город. А рука, вцепившаяся в мое плечо, была такой холодной, что я ощущал ее ледяное прикосновение сквозь плотную ткань своей Мантии Смерти. Мне пришло в голову, что никогда прежде высокопарное название моей одежды не было настолько уместным, как сейчас, когда мне пришлось стать кем-то вроде Харона, на чьем утлом челне отправляются в свой последний круиз мертвецы.

Магистр Нуфлин покосился на меня с некоторым любопытством. Я понял, что он по-прежнему способен читать сумбурное содержимое моей башки, как утреннюю газету, и с удовольствием это проделывает. «Еще один ясновидящий, – удрученно подумал я. – Похоже, обитателей этого Мира, не способных видеть меня насквозь, можно пересчитать по пальцам».

Что касается летающего пузыря Буурахри, меня ждал очередной сюрприз. Я-то все недоумевал – каким образом умудрился его проглядеть, пока мы плутали по саду? А когда Джуффин остановился на краю поляны, засаженной мелкими белыми цветами, похожими на маргаритки, и торжественно заявил: «Ну вот», – я почувствовал себя полным идиотом.

Шеф укоризненно покачал головой.

– Чему ты удивляешься, Макс? Разумеется, я позаботился о том, чтобы сделать пузырь невидимым. Вернее, незаметным. Помнишь укумбийский плащ нашего Кофы? Ну так вот, я изучил его на досуге, и мне удалось сотворить подобное чудо с нашим летательным аппаратом. Не так уж это было сложно.

– Ну, я-то, положим, его вижу, – лукаво заметила леди Сотофа. – И вы видите, правда, Нуфлин?

– Можно сказать, вижу, – согласился Великий Магистр. – Но контуры дрожат и расплываются, а сквозь днище корзины просвечивает трава. Наверное, дело в том, что я очень ослаб. Но если его видит Сотофа… Джуффин, ты уверен, что хорошо заколдовал это летательное средство?

– Не знаю, хорошо ли, но, скажем так, – неплохо. Могу вас заверить, что наши горожане не увидят ничего, как и сэр Макс, – Джуффин отвесил мне комический поклон. – А это главное. В таком деле чем меньше определенности, тем лучше.

– Интересно, как я буду забираться в корзину пузыря, если я его не вижу? – спросил я, почему-то чувствуя себя обиженным. Они-то все видят, гады, чернокнижники проклятые, а я – нет.

– Не печалься, горе мое, – усмехнулся шеф. – Как только ты к нему прикоснешься… – Он взял меня за руку и опустил ее на шершавую поверхность корзины.

И я тут же увидел пузырь Буурахри. Он не возник из небытия внезапно, как в кадре фантастического фильма, – его очертания открывались моему взору постепенно. Нечто похожее происходит, когда глаза привыкают к темноте, и ты с удивлением понимаешь, что мутная мгла, окружавшая тебя минуту назад, представляет собой вполне упорядоченное пространство, расчерченное четкими контурами узнаваемых предметов.

Сначала мы со всеми возможными предосторожностями усадили Магистра Нуфлина. Хвала Магистрам, у него ничего не болело. Единственным симптомом надвигающейся смерти была сокрушительная слабость, которая лишила его не только магической силы, но и способности ловко управляться со своим худощавым телом. Потом я тоже забрался в корзину и удивился, не обнаружив там ничего похожего на удобное ложе для умирающего старика. Зато в корзине было установлено громоздкое кресло с высокой спинкой. Магистр Нуфлин устроился там, как император на троне: прямой позвоночник, руки аккуратно сложены на укрытых пледом коленях. Даже взор его теперь казался мне вполне пламенным – откуда только силы взялись?

– Вам будет удобно? – осторожно спросил я.

– Не слишком, – он пожал плечами. – Особенно когда мы поднимемся в воздух и начнется качка. Но если я улягусь, меня тут же станет клонить в сон. А смерти, знаешь ли, куда сподручнее подбираться к спящему. Умереть, лежа под одеялом, не входит в мои планы. Кроме всего, это попросту недостойно.

Я понимающе кивнул и обернулся туда, где стояли Джуффин и леди Сотофа. Они молча смотрели на Нуфлина. Ничего похожего на печаль не обнаружил я в их фосфоресцирующих очах – ни единого намека хоть на какое-то чувство, для которого можно отыскать название в одном из человеческих языков. И в то же время это нельзя было назвать равнодушием. Я каким-то образом чувствовал, что на дне их глаз таится боль. Слабую тень этой боли можно нашарить разве что в темной глубине слова «навсегда», произнесенного шепотом и без малейшего намека на пафос.

Они прощались. Не с другом, Магистр Нуфлин никогда не был другом – ни им, ни вообще кому-либо под этим небом – скорее уж со своим прошлым, неотъемлемой частью которого был умирающий старик, неподвижно застывший в кресле за моей спиной.

Хвала Магистрам, мне хватило ума не нарушать магию их расставания шумными воплями: «До свидания, Джуффин, я непременно пошлю вам зов! Надеюсь заглянуть к вам на кружечку камры, леди Сотофа, как только приеду!» Единственное, что я мог сделать – стать тишайшим из свидетелей, тенью, безмолвной и безучастной настолько, что ее присутствие ничего не меняет.

Я почти услышал нежный звон рвущейся серебристой паутины и понял: все, пора улетать. Прощание закончилось, теперь этих троих ничто не связывало. Даже их воспоминания друг о друге отныне надежно спрятаны в потаенную шкатулку, на крышке которой выжжена надпись: «Больше не имеет значения».

Пузырь Буурахри взмыл над землей, повинуясь моему приказу.

Я сидел на дне корзины и молча смотрел в небо, затянутое тучами. Удивительное дело, на сей раз я даже как-то не вспомнил, что боюсь высоты. Я вообще старался не забивать голову всякими ненужными мыслями. Просто смотрел на холодное зеленоватое свечение, очерчивающее контуры одного из облаков, а когда в неаккуратном лохматом разрыве показалась совершенно круглая луна, благодарно улыбнулся, сочтя ее появление добрым знаком.

– Пузырь действительно летит очень быстро, – шелестящий голос Магистра Нуфлина нарушил тишину. – И это лишний раз доказывает, что я сделал правильный выбор, когда настоял на твоей кандидатуре.

Мне показалось, что старик говорит вполне приветливо. Отсутствие Джуффина оказывало на него весьма благотворное воздействие. По крайней мере, сварливые интонации почти исчезли.

– Боюсь, вы все-таки погорячились, – вздохнул я. – Ну да, я неплохо управляюсь с транспортными средствами, это правда. У меня они начинают бегать с такой скоростью, что ваши знаменитые гонщики от зависти млеют. Но охранник из меня тот еще. Вы ведь сами знаете, я не очень опытный колдун.

– Ты совершенно неопытный и до безобразия молодой. К тому же ты еще не слишком-то освоился в нашем Мире, – равнодушно согласился Нуфлин. – Зато ты очень удачлив и, что особенно важно, хочешь, чтобы наше путешествие завершилось благополучно. А твои желания имеют куда большую власть над реальностью, чем иные заклинания. Полагаю, это мой единственный шанс добраться до Харумбы. Если бы я считал, что мне требуется профессиональный охранник, я бы, пожалуй, взял в спутники Сотофу, она очень умелая девочка. Или твоего начальника. Из бывших убийц получаются самые надежные защитники.

– Сэр Джуффин сказал, что вы ему не доверяете, – заметил я, чувствуя, что отчаянно краснею. – Ни ему, ни сэру Шурфу, вообще никому. Только мне. Потому, дескать, что у нас с вами нет никаких счетов. Мне это кажется немного странным. Вы же видите людей насквозь. И наверняка отлично понимаете, что Джуффин не стал бы делать вам гадостей напоследок, правда?

– Знаешь, мальчик, я действительно долгое время полагал, будто вижу людей насквозь. Мне очень нравилось думать, что так оно и есть. Старость – отвратительная штука, но одно несомненное преимущество у нее все-таки имеется. Она избавляет от иллюзий. От любых иллюзий, в том числе и насчет собственной исключительности. Не такой уж я мудрец, как принято полагать. Я действительно всегда был довольно прозорлив и весьма хитер, но это не значит, что я способен видеть людей насквозь. На это никто не способен. Можно прочитать чужие мысли – невелика наука. Можно с уверенностью предсказать действия любого живого человека; порой мне кажется, что нет ничего проще. Но узнать, кто на самом деле стоит перед тобой, – невозможно! Ты понимаешь, о чем я?

– Не знаю, – честно сказал я. – Скорее все-таки нет.

– Что ж, значит, у тебя есть шанс понять, – оптимистически заявил Нуфлин. – Видишь ли, мальчик, каждый из нас живет в окружении загадочных существ – других людей. Но когда ты пытливо вглядываешься в лицо очередного незнакомца, ты видишь всего лишь собственное отражение. Часто – искаженное до неузнаваемости, но все же… Положим, ты способен прочитать чужие мысли – и что с того? «Я ненавижу тебя!» – думает незнакомец, и ты решаешь, будто он – злейший враг, поскольку ты сам употребил бы слово «ненавижу», только размышляя о враге. А на самом деле никакой он не враг. Незнакомцу решительно наплевать на тебя, просто у него, предположим, болит голова, и в такие минуты он с ненавистью думает о любом живом существе, которое попадается на его пути. Теперь понимаешь?

– Вы хотите сказать, что мы примеряем на себя слова, мысли и поступки других людей, чтобы составить хоть какое-то представление о них? И оно обычно оказывается ошибочным, поскольку мы знаем, что говорит или делает другой человек, но не знаем, почему он так поступает? – нерешительно откликнулся я.

– Ловишь на лету, – одобрительно отозвался Нуфлин. – Так что когда Джуффин говорит тебе, будто я ему не доверяю, он невольно заблуждается. Он делает этот вывод, располагая полным набором моих слов, решений и поступков, даже воспоминаниями об интонации и выражении моего лица. Все это он примеряет на себя. Но для того чтобы понять, почему я отказался от помощи, ему потребовалось бы надолго залезть в мою шкуру – что, к слову сказать, вполне возможно, когда такой умелый колдун, как сэр Халли, имеет дело с другими людьми. Но я-то под свою шкуру никого не пускаю, уж на это у меня сил хватит до самого конца. То же самое происходит, когда я пытаюсь разобраться, что за тип этот Кеттариец, наемный убийца, которому я, чего скрывать, обязан относительно легкой победой в Войне за Кодекс; один из немногих знатоков почти недоступного мне искусства, каковое он сам с пафосом именует Истинной магией; идеальный начальник Тайного Сыска – можно подумать, что он родился специально для этой должности! – трогательно опекающий своих подчиненных. Я знаю о твоем опекуне очень много, куда больше, чем он сам предполагает. Но я по-прежнему не знаю, кто он. И уже вряд ли когда-нибудь узнаю. А что касается моего отказа от его услуг – разумеется, я не настолько глуп, чтобы предположить, будто Джуффин перережет мне глотку, как только летающий пузырь удалится от столицы. Просто меня посетило некое предчувствие, и теперь я знаю, что ты – единственный спутник, который мне требуется на этой самой последней дороге. Что там внизу, кстати?

– Темнота, – лаконично ответил я.

– И никаких огней, да? Что ж, значит, Ехо уже далеко позади, – вздохнул Нуфлин. – За нашей болтовней я так и не успел попрощаться с этим городом.

– Уехать – это и есть попрощаться, – возразил я. – Зачем еще какие-то дополнительные церемонии? Я раньше все время старался почувствовать что-то особенное, покидая то или иное место. Когда был совсем молодой и глупый, даже стихи всякий раз писал по такому поводу. А потом вдруг понял, что любой отъезд – поступок вполне самодостаточный.

Признаться, я несколько обалдел от собственной наглости. Если бы вчера кто-нибудь сказал мне, что я начну спорить с Великим Магистром Нуфлином Мони Махом, чуть ли не жизни его учить, я бы немедленно отвез этого пророка к ближайшему знахарю, от греха подальше.

Но старик совсем не рассердился. Посмотрел на меня со снисходительной улыбкой и, как мне показалось, с некоторым любопытством.

– А ты что, был поэтом, мальчик? Вот уж никогда бы не подумал. Ты не похож на поэта. Слишком практичный.

– Вы же сами сказали: невозможно разобраться, что представляет собой другой человек, – улыбнулся я. – Меня, кстати, многие считают практичным, не только вы. И, наверное, только я сам знаю, какой романтический идиот прячется в этом незамысловатом свертке, – я выразительно похлопал себя по животу.

– Странно, – пожал плечами Нуфлин. – Признаться, я думал, что знаю о тебе если не все, то очень многое. И вдруг выясняется, что сэр Макс поэт. Удивительно.

– Ничего удивительного, – смущенно откликнулся я. – Никакой я не поэт. Просто человек, который когда-то, очень давно, писал стихи. Это разные вещи. И разумеется, я никогда никому об этом не рассказывал… Впрочем, нет, проговорился однажды в присутствии сэра Лонли-Локли, но он – наилучшая гробница для чужих тайн.

– Полагаю, что так, – рассеянно согласился старик. И с любопытством спросил: – И какие же стихи ты писал? Ты помнишь хоть что-нибудь?

Мне сегодня то и дело приходилось краснеть от смущения, но сейчас мои уши, надо думать, начали светиться в темноте, как некие чудовищные сигнальные огни на борту летающего пузыря, сводя на нет нашу маскировку.

– Очевидно, помнишь, – усмехнулся Нуфлин. – Ну, прочитай что-нибудь.

Заплетающимся языком я начал бормотать, что, дескать, ничего не помню и вообще…

– Ничего, не смущайся, – подбодрил меня он. – Я отлично понимаю, что ты твердо решил не читать свои стихи – никому, никогда. То ли потому, что считаешь их скверными, то ли потому, что боишься, что они, как некое заклинание, вернут тебя в прошлое, к тому смешному беззащитному мальчику, который их написал. Но будь добр, сделай для меня исключение. Мне теперь все можно доверить.

Грешные Магистры, как он это сказал. В его тихом бесцветном голосе таилось устрашающее очарование самой смерти. Не мрачного чудовища, чья утроба набита разлагающимися остовами органической живности, а печального сказочника в темном плаще, того самого, о котором рассказывал свою последнюю историю Оле Лукойе. Безжалостного, но приветливого всадника, у которого всегда найдется прелестная и страшная сказка для каждого, чье время закончилось навсегда.

Так что я плюнул на все свои зароки и позволил полузабытым словам выползти из надежного тайника, спрятанного в самом дальнем углу моего сердца.

Кажется, в эту ночь я прочитал своему спутнику все, что успел написать за свою коротенькую жизнь. Даже рваные строчки, которые я легкомысленно записывал на бумажных салфетках за бесчисленными столиками маленьких дешевых кафе, а потом комкал и сжигал или топил в густом томатном соусе. А мне-то казалось, что я никогда их не вспомню.

Ответом было молчание, долгое, как остаток ночи. Особого успеха моя ритмизированная исповедь не снискала, но и критика на меня не обрушилась. Магистр Нуфлин умел слушать со спокойной, великодушной бесстрастностью, так что в какой-то момент я почти забыл о его присутствии. Мне начало казаться, что я остался совершенно один в корзине пузыря Буурахри и устроил себе такой своеобразный вечер воспоминаний, оглушил разум потоком зарифмованной ритмичной речи – просто чтобы не рехнуться, болтаясь между небом и землей в чреве сомнительного летательного аппарата.

Когда я наконец заткнулся, то внезапно, без малейшего намека на сомнение почувствовал, что старик мне благодарен. Не потому, разумеется, что мои юношеские стихи были такими уж великими шедеврами, просто я помог ему скоротать ночь. Одну из многих ночей, сквозь строй которых предстояло пройти его немощному телу на пути к вожделенному бессмертию.

– Постарайся остаться молодым, Макс, – тихо сказал Нуфлин, когда оранжевые сполохи замельтешили на границе видимой и невидимой области небес. – Если тебе не удастся перехитрить смерть, хотя бы не позволяй ей загнать тебя в ловушку обессилевшего стариковского тела. Оно того не стоит, мальчик. Старость действительно отвратительная штука. Тебе не понравится. Можешь не отвечать. Зачем болтать о вещах, которых не понимаешь? И моли судьбу о том, чтобы никогда не понять.

Я молча кивнул.

– А ты таки хитрец почище своего начальника, мальчик, – вдруг лукаво сказал Нуфлин. Сейчас его голос звучал вкрадчиво и обладал скрытой, но пугающей силой, как в прежние времена, когда Магистра Нуфлина Мони Маха можно было называть «великим и ужасным» почти без тени иронии.

Я вопросительно поднял брови.

– Теперь я тебе немножечко должен, – пояснил он. – Ты помог мне дожить до утра, в точности как говорится в одном из твоих коротеньких стихотворений[5]. А поскольку у меня осталось мало времени, придется вернуть долг незамедлительно.

Я уставился на своего спутника, силясь вообразить, что за сюрприз приготовила мне на сей раз судьба.

– Знаешь, почему я дожил до столь преклонных лет? – снисходительно спросил старик.

Вопрос, как мне показалось, был не риторический, на него полагалось дать членораздельный ответ.

Я пожал плечами.

– Думаю, потому, что вы были сильнее своих врагов. И осторожнее. И наверняка гораздо удачливее.

– Все это общие фразы, – отмахнулся Нуфлин. – Неужели ты думаешь, что умирающий старик нуждается в комплиментах глупого мальчика вроде тебя? Кстати, я никогда не был самым могущественным колдуном в Соединенном Королевстве. Возможно, самым умным и предусмотрительным, это да. Но что касается силы, мое имя никогда не значилось в списке первых. Зато в моем распоряжении с юных лет имелся один хитрый фокус, весьма полезный для того, кто хочет оставаться в живых как можно дольше.

– Именно то, что требуется, – уважительно кивнул я.

– У меня было много учеников, – продолжил Нуфлин. – Как Великий Магистр, я был обязан заниматься обучением каждого члена своего Ордена. Но знаешь, что я тебе скажу? У меня не было ни одного настоящего ученика. И не то чтобы мне совсем уж никто не нравился. Но и дурному было понятно, что избранного сочтут моим будущим преемником. А я не собирался обзаводиться преемником. Видишь ли, мальчик, я до последнего момента надеялся, что сумею перехитрить смерть. А если хочешь пожить подольше, надо вести себя так, словно считаешь себя бессмертным – так я думал. Выходит, что ошибался.

– Но ведь там, куда мы едем, вас ждет бессмертие? – осторожно спросил я.

– Говорят, так оно и есть, – буркнул Нуфлин. – А я, за неимением лучшего, стараюсь не сомневаться. Можешь мне поверить, я таки очень стараюсь. Но, знаешь, откровенно говоря, я и сам вполне мог бы открыть такой бизнес: брать деньги с умирающих дураков да и закапывать их поглубже. Все шито-крыто, проверить невозможно: живых в Харумбу не пускают, бессмертных не выпускают, Безмолвная речь не работает. А уж написать письмо родственникам, подделав почерк, любой студент способен. Нет уж! Если эти сбрендившие кейифайи из Харумбы докажут мне на деле, что я – старый дурак, а они – чудотворцы, овладевшие секретом бессмертия, может быть, тогда я и начну верить людям. Но не раньше… С другой стороны, и кому от этого хорошо? Уж точно не мне.

Старик отвернулся и некоторое время тихо бранился себе под нос. Портовым нищим, на мой взгляд, не помешало бы взять у него пару уроков ораторского мастерства. По сравнению с Великим Магистром Ордена Семилистника эти бродяги сюсюкают, как юные девицы из зажиточных семей.

Наконец Нуфлин умолк, перевел дух и, как ни в чем не бывало, продолжил:

– Ладно, давай-ка поговорим о деле. Я собираюсь научить тебя своему коронному фокусу. Думаю, кому-кому, а уж тебе он пригодится. И не раз. Да и мне будет приятно знать, что мое искусство не умрет навсегда после того, как за мной закроются врата Харумбы.

Я растерянно молчал, не зная, что тут можно ответить. Благодарить? Но мяукнуть пару раз «спасибо» – слишком ничтожная плата за чудо. По мне, лучше уж молчать в тряпочку и глядеть на своего благодетеля восхищенными глазами преданного ученика.

– Тебе потребуется время, чтобы как следует освоить мою науку, – строго сказал Нуфлин. – Что ж, время у тебя, надеюсь, есть. Задача такая – соорудить вокруг себя стену из белого кирпича.

Он снисходительно оглядел мою рожу, которая не выражала никаких чувств, кроме абсолютного непонимания, укоризненно покачал головой и объяснил:

– Разумеется, речь не идет о настоящих строительных работах. Эту стену ты должен воздвигнуть в своем воображении. Впрочем, обычные фантазии тут не помогут. Стена из белого кирпича должна быть воздвигнута не наяву, но и не во сне, а на границе между тем и другим.

– В темноте под закрытыми веками?

Кажется, я начал понимать. В свое время мне уже доводилось действовать подобным образом, только никаких защитных стен я тогда не возводил. Писал письмо своему таинственному защитнику, Мечу Короля Мёнина, и, что самое удивительное, меч получил мое послание.

– Можно сказать и так, – согласился Нуфлин. – И запомни: небрежность тут неуместна. Такую стену можно построить только из очень хороших кирпичей. Ни один из них не может занять свое место в кладке, пока ты не убедишься, что его формы безупречны, а ладонь должна ощутить тяжесть, почти как наяву. Разумеется, у тебя уйдет много времени на то, чтобы представить себе первый кирпич. Наверняка будет очень трудно сложить первый ряд…

– Могу себе представить! – растерянно сказал я. – Одной ночи тут не хватит. Если уж на то пошло, мне придется брать очень длинный отпуск. И надолго отказаться от сна.

– Не обязательно, – покачал головой Нуфлин. – Эту стену ты можешь строить постепенно, день за днем, используя всякую свободную минуту. Фокус состоит в том, что, закрыв глаза на следующий день после первой попытки, ты должен увидеть не пустоту, а результат своей вчерашней работы. С этим у тебя, возможно, тоже будут трудности – в первое время. Или не будут. Джуффин говорил, ты способный. Главное, не пугайся большого объема работы, дело того стоит.

– Думаю, что да, – неуверенно согласился я.

– Он, видите ли, думает! – с неподражаемыми интонациями старого скандалиста, обладающего богатым опытом дискуссий на коммунальной кухне, возмутился Нуфлин. – Да ты пока понятия не имеешь, о чем говоришь! – Он немного успокоился и продолжил: – Эта стена должна окружить тебя, как круглая ограда. Чем выше она будет, тем лучше. Впрочем, ты сам поймешь, когда можно будет остановиться. И не думай, будто тебе придется воздвигать ее всякий раз, когда возникнет опасность. Достаточно один раз построить стену. Если ты выполнишь работу безупречно, она будет защищать тебя всегда, даже в тех случаях, когда ты о ней не вспомнишь.

И он умолк.

– Это все? – нерешительно спросил я.

– Ну да. А чего ты еще хотел?

– И эта стена защитит меня… – я немного помедлил, глупо ухмыльнулся и недоверчиво закончил: – От всего на свете?

– Не от всего на свете, а только от внешних врагов, – строго сказал Нуфлин. – От старости и смерти она не спасает, как видишь. И от разнообразных хворей, по-моему, тоже. Своим здоровьем я обязан скорее природе, чем чудесам.

– Ясно, – вздохнул я и тоже замолчал.

Если честно, я здорово сомневался, что когда-нибудь займусь строительством этой таинственной стены из белого кирпича. Заманчиво, но чертовски хлопотно. Я заранее предвидел, что у меня попросту не будет времени возводить эту стену в темноте под закрытыми веками – на службе спать не очень-то получается, а дома… Да у меня на личную жизнь времени не хватает, какая уж там стена! К тому же до сих пор мне вполне хватало защиты, которой окружил меня невидимый Меч Короля Мёнина, с некоторых пор прочно засевший в моей груди.

Разумеется, я не стал говорить все это Магистру Нуфлину. Я постарался даже не думать об этом, поскольку был совершенно уверен, что чтение моих мыслей для него – самая простая вещь на свете.

Но через несколько минут мне стало стыдно. «Умирающий старик, самый могущественный человек в Соединенном Королевстве, вдруг решил передать тебе свое сокровенное знание, а ты… – укоризненно сказал я себе. – Ты мне глубоко противен, сэр Макс! Лентяй, разгильдяй, легкомысленный болван. Нет уж, ты разучишь его фокус и доведешь исполнение до совершенства. И не потому, что твоей драгоценной заднице не помешает лишний щит, а просто из уважения к этому человеку. А потом, когда сам соберешься на покой, научишь еще кого-нибудь – чтобы его таинственное искусство не пропало навсегда», – вот приблизительное содержание строгого выговора, который я себе влепил.

Внушение подействовало. По крайней мере, я решил начать немедленно и тренироваться всю дорогу. В принципе, я действительно очень быстро всему учусь, так что у меня имелся шанс управиться с этой грешной стеной до возвращения домой.

Магистр Нуфлин удовлетворенно кивнул. Он явно был в курсе моего внутреннего монолога. Мне стало неловко. Одно дело уживаться с тем фактом, что мои мысли читает сэр Джуффин Халли, который и без того знает меня как облупленного и заранее готов принять меня таким, каков я есть. И совсем другое – понимать, что свидетелем твоей немудреной склоки с самим собой стал совершенно посторонний человек. Но мне поневоле пришлось смириться с проницательностью своего спутника – а что еще я мог сделать?

– Судя по огням внизу, мы уже пролетаем над заливом Гокки, – меланхолично отметил Нуфлин. – Знаешь, что я тебе скажу, мальчик? Ложился бы ты спать. Как я понимаю, это странное сооружение все равно будет лететь к месту назначения, верно?

Под словом «спать» подразумевалась первая тренировка по возведению невидимой стены, это было ясно и ежу.

– Лететь-то оно будет, – согласился я. – И все же не дело это – оставлять пузырь Буурахри без управления.

– Почему? – холодно осведомился старик. – Тебе надо каким-то образом контролировать процесс? Но с тех пор, как мы поднялись в воздух, я что-то не заметил, чтобы ты возился с управлением. Только поначалу, когда мы набирали высоту.

– Это правда, – признал я. – Пузырь Буурахри уже знает направление, этого вполне достаточно.

– Ну вот, – пожал плечами Нуфлин. – Так зачем же тебе бодрствовать?

– На всякий случай. Мало ли что может случиться.

– Можешь мне поверить, я разбужу тебя примерно за полчаса до того, как оно начнет «случаться», – пообещал Нуфлин. – Что я действительно умею, так это предвидеть неприятности.

– Верю, – неохотно согласился я.

– А мне спать нельзя в любом случае. Так что отдыхай, пока есть возможность, – заключил он и так лукаво посмотрел на меня, что я больше не сомневался: о том, чтобы просто завалиться спать, и речи быть не могло.

Настойчивость Нуфлина меня здорово раздражала – именно потому, что в глубине души я прекрасно понимал: старик совершенно прав. «Завтра, завтра, не сегодня – так лентяи говорят» – боюсь, этот стишок из учебника немецкого языка будет преследовать меня всю жизнь. Как ни крути, а без труда…

Короче говоря, я принялся «вытаскивать из пруда» очередную «рыбку». Кое-как устроился на дне корзины. Единственное одеяло, которое я в последний момент запихнул в сумку, оказалось слишком тонким, а запасных, как выяснилось, никто сюда не положил. А лезть в Щель между Мирами в поисках пледа мне было не с руки. Тут с одним чудом справиться бы.

Я закрыл глаза, сосредоточился и вообразил первый белоснежный кирпичик. К моему несказанному удивлению, все получилось не просто быстро, а, можно сказать, мгновенно. Я сразу же ощутил на ладони холодную тяжесть и представил себе, как осторожно кладу его на землю в нескольких сантиметрах от круглых носков дорожной обуви.

Дело пошло как по маслу. Перед тем как окончательно уснуть, я уже был окружен низенькой круговой оградой из одинаковых белых кирпичей. Сие призрачное сооружение достигало середины щиколотки, и это было гораздо лучше, чем просто хорошо. «Если буду продолжать в таком темпе, маета закончится через полдюжины дней, а то и раньше», – удовлетворенно подумал я. И с чувством выполненного и даже перевыполненного долга нырнул в разноцветный омут беззаботных сновидений.

Когда я проснулся, все было в полном порядке. Наш летающий пузырь парил над бескрайними водами, а мой подопечный был живехонек. Сидел в своем кресле и, кажется, дремал. Нападать на нас никто не собирался – по крайней мере пока.

Я послал зов Джуффину, сообщил ему, что у нас, дескать, все хорошо. «Поплюй, чтобы не сглазить», – без тени иронии посоветовал шеф.

Некоторое время я удивленно размышлял, каким образом сэр Джуффин мог подцепить одно из самых распространенных суеверий моей далекой родины? Наконец заключил, что сие тайна великая есть, и приступил к следующей беседе. При всей нелюбви к Безмолвной речи я не мог отказать себе в удовольствии перекинуться парой-тройкой сотен словечек со всеми, кто остался дома.

После полудня Магистр Нуфлин изволил открыть глаза. От еды решительно отказался, заявил, что теперь это для него непозволительная роскошь. И настойчиво потребовал, чтобы я продолжил строительство стены – пока есть время.

Как ни крути, он был совершенно прав. Нам предстояло еще полдюжины дней пути и, возможно, куча неприятных неожиданностей. Я рассудил, что было бы неплохо закончить строительство защитной стены прежде, чем на горизонте объявится первый из грозных любителей мщения, задушевное общение с которыми было мне обещано в качестве своеобразного средства от дорожной скуки.

Так что большую часть дня я провел с закрытыми глазами. В конце концов, это странное колдовство захватило меня полностью. Я бы даже не вспомнил об ужине, если бы спутник не прочел мне своевременную лекцию о необходимости подкреплять силы.

На исходе третьих суток полета я с изумлением понял, что работа подходит к концу. Ничего такого, что можно было бы назвать событиями, за это время не произошло. Состояние здоровья моего подопечного не ухудшилось, никто не пытался на нас напасть, даже погода не менялась. Можно сказать, что никакой погоды вовсе не было: равномерно пасмурное небо не выказывало намерения разразиться дождем или ослепить нас яркими солнечными лучами, ветром и не пахло, а температура воздуха идеально соответствовала представлениям человеческого тела о том, что такое «ни холодно ни жарко», и не привлекала к себе внимания.

«Смотри-ка, я сделал это!» – с равнодушным удивлением отметил я, обнаружив, что высокая иллюзорная стена из белого кирпича окружает меня плотным кольцом. В ней не обнаруживалось ни единого изъяна, а реальность этого сооружения в тот момент не вызывала у меня никаких сомнений. Когда я поднялся на ноги, чтобы выглянуть наружу, туда, где среди прозрачных серых облаков пылала тускло-оранжевая полоса заката, мне показалось, что стена каким-то невообразимым образом движется вместе со мной. Впору было удивляться – и как я до сих пор обходился без этой защитной стены, которая теперь казалась мне чуть ли не наиважнейшей частью тела?

– А ты таки да, очень быстро всему учишься, мальчик. Даже слишком быстро, – не размыкая глаз, заметил Магистр Нуфлин, чье присутствие в последнее время казалось мне столь необременительным и ненавязчивым, что я – поверить невозможно! – почти забыл о его существовании.

– Теперь тебе надо как следует отдохнуть, – авторитетно добавил старик.

– Будете смеяться, но я совершенно не устал. Скорее даже наоборот. Такая приятная бодрость.

– Знаю я эту бодрость, – насмешливо кивнул он. – Все идет просто великолепно, а наутро очередной глупый мальчик, растерявший жалкие остатки своих силенок, падает в самый что ни на есть дурацкий, никому не нужный обморок.

– Все так страшно? – изумился я.

– Хочешь проверить – проверяй, – пожал плечами Нуфлин. – Но имей в виду, даже если я очень сильно захочу тебе помочь, у меня вряд ли что-то получится. Так что попробуй поспать. Или хотя бы просто полежи с закрытыми глазами, благо есть возможность.

– Да, хвала Магистрам, все эти мрачные пророчества касательно ваших мстительных приятелей, похоже, оказались липой, – оптимистически согласился я.

Удивительное дело, мне не пришлось долго ворочаться под тонким одеялом. Сон сморил меня почти сразу. Я засыпал с безмятежной улыбкой ребенка, который уверен, что живет в добром сказочном мире, где с ним не может случиться решительно ничего плохого.

Господи, каким же я был болваном.

Я спал, и мне снилось… Надо быть полным кретином, чтобы полагать, будто все случившееся со мной в ту ночь действительно было обыкновенным сном, но я по-прежнему отчаянно хватаюсь за эту – если не спасительную, то, по крайней мере, успокоительную – формулировку: «Я спал, и мне снилось».

Итак, я спал, и мне снилось, что я – глубокий старик, все еще живой лишь потому, что у него не осталось сил даже на то, чтобы немедленно умереть.

Нет, я не увидел свое отражение в зеркале. В этом сне не было никаких зеркал, так что мне не пришлось содрогаться, разглядывая собственную физиономию, изборожденную глубокими морщинами, или седые пряди редких истончившихся волос, выбивающиеся из-под традиционного угуландского тюрбана. Впрочем, я долго, почти зачарованно изучал тыльную сторону своих рук: сухая, как пергамент, сморщенная, будто измятая, кожа; толстые желтые ногти, больше похожие на потрескавшиеся обломки морских раковин; узловатые суставы, безжалостно искореженные не то временем, не то ревматизмом; причудливое переплетение лиловых вен – как пьяный кошмар скульптора-модерниста. Вполне достаточно, чтобы испытать панический животный ужас пополам с отвращением к собственной плоти.

Но есть вещи похуже, чем созерцание своего внезапно состарившегося тела. Бесконечная немощь и вялое, апатичное равнодушие казались сейчас моими врожденными, а не приобретенными свойствами. О, если бы в моем распоряжении осталось хотя бы одно живое, трепетное, достоверное свидетельство, что прежде все было иначе! Но тошнотворная слабость ощущалась нормой, естественным, привычным состоянием. Память о том, что когда-то давно каждая клеточка моего тела восторженно пела, захлебываясь свежестью ночного ветра, а дух был исполнен – если не сокрушительной силы, то, по крайней мере, веселого любопытства, – являлась всего лишь теоретическим, умственным знанием, а не болезненным уколом, сулящим надежду на выздоровление.

Дряхлая оболочка оказалась самой надежной темницей для духа. У меня не осталось сил даже на то, чтобы по-настоящему страдать от свершившихся необратимых перемен. О том, чтобы сопротивляться сковавшей меня слабости или хотя бы как следует разозлиться и разнести в клочья поработившую меня реальность, и речи не шло. Я мог только неподвижно сидеть в неуютном полумраке, который царил в этом странном сновидении, и рассеянно перебирать драгоценности своих воспоминаний – все еще привлекательные, но совершенно бесполезные игрушки. Они не были волшебными талисманами, способными принести божественную прохладу перемен, а годились лишь на то, чтобы орошать их скупыми стариковскими слезами.

Впрочем, даже слез у меня не нашлось. Наверное, я уже был недостаточно живым для того, чтобы плакать. Я принял свою судьбу – потому что так было проще. Мое внезапное смирение проистекало не из мудрости, его причиной была все та же телесная слабость. Помнится, мне вдруг захотелось съесть что-нибудь вкусное – кажется, я просто осознал, что это единственный доступный мне способ испытать жалкое подобие физического удовольствия; все остальные разновидности наслаждений уже давно остались по ту сторону возможного.

Я не знаю, как долго тянулся этот кошмар. Разум утверждает, что совсем чуть-чуть, секунд десять. В крайнем случае он готов согласиться на пару дюжин этих самых секунд – никак не больше. Но какая-то часть меня не в силах принять эту утешительную версию. Маленький мудрец, снимающий флигель на заднем дворе моего сознания, знает, что дремотное умирание одинокого старика продолжалось невообразимо долго. Возможно, его следует измерять годами. Но я до сих пор упорно затыкаю уши, когда он пытается заговорить на эту тему.

Все закончилось совершенно неожиданно: я услышал дикий, душераздирающий крик и проснулся.

Первое мгновение после пробуждения было воистину ужасно. Я увидел орущего человека, скорчившегося на полу корзины, и с содроганием узнал в нем себя.

Сам я наблюдал это малопривлекательное зрелище как бы со стороны. Прежде чем все встало на свои места, я успел осознать, что сижу в кресле Магистра Нуфлина и мои руки, такие же сухие и сморщенные, как в давешнем ужасном сне, бессильно покоятся на укрытых теплым пледом коленях.

А потом меня с головой накрыла знакомая волна жгучей боли, которая сопровождает всякое пробуждение моего могущественного защитника. Меч Короля Мёнина уже в который раз стал зримым и осязаемым, его рукоятка торчала из моей груди, а клинок безжалостно терзал плоть. Столь сильной боль не была даже в ту ночь, когда сероглазая Тень Мёнина пронзила меня этим волшебным оружием – не потому, что собиралась убить, а для того, чтобы уберечь.

И ведь уберегла.

Я захлебнулся ароматным ночным воздухом, понял, что ору с отчаянием новорожденного младенца, и мой крик вдруг превратился в восхищенный смех – радость бытия оказалась гораздо сильнее боли. Впрочем, теперь боль понемногу уходила прочь, а рукоятка меча постепенно таяла, превращалась в причудливый клубок белесого тумана, который тоже понемногу рассеивался.

Через несколько минут я окончательно пришел в себя, успокоился и даже поспешил сделать скоропалительный вывод: ничего страшного не случилось, мне приснился кошмарный сон, но я уже проснулся, так что все позади.

Не могу описать, с каким наслаждением я ощупывал свое тело, разглядывал руки – теперь они были в полном порядке: мои, родные! – просто дышал, поражаясь, сколь восхитительным, оказывается, может оказаться это будничное занятие. Я дотянулся до кувшина с водой и выпил чуть не все его содержимое. Каждый глоток заново убеждал меня: реальность – это то, что происходит сейчас, а не кошмарная тягомотина давешнего сновидения.

Вдоволь напившись, я наконец вспомнил о своем спутнике. И чуть не умер со стыда. Представил себе, какое впечатление должны были произвести на него мои вопли, и в отчаянии схватился за голову: нет мне прощения! Да уж, сэр Макс – лучшая в мире сиделка для умирающих стариков. Сократит жизнь, доведет до инфаркта быстро, качественно, недорого.

Кошмар.

Но к моему величайшему удивлению, Магистр Нуфлин по-прежнему то ли дремал, то ли просто безучастно сидел в своем кресле. А ведь мои вопли вполне могли бы разбудить даже матросов парусника, бороздившего море где-то далеко внизу, в ультрамариновой темноте безлунной ночи.

Я хотел извиниться за свое экстравагантное поведение, объяснить, что порой мои ночные кошмары выходят за рамки обычных остросюжетных страшных снов. Пообещать, что впредь постараюсь быть сдержанным – ну и что там еще обещают в таких случаях.

Открыл было пасть и тут же снова ее захлопнул: до меня наконец начало доходить.

Я обессиленно прислонился к стенке корзины, чувствуя, как струйка холодного пота медленно ползет по спине. Вот теперь мне стало по-настоящему страшно.

Меч Короля Мёнина никогда прежде не вмешивался в мои кошмары. И, собственно говоря, правильно делал: какая бы дрянь мне ни снилась в его присутствии, до сих пор она не была по-настоящему опасна для жизни. Скорее уж мои страшные сны можно было считать неоценимым опытом – не слишком приятным, но в высшей степени полезным. И если уж меч возник из небытия, чтобы разбудить меня, значит, опасность была такой настоящей, что хоть в обморок хлопайся.

И тут – очень неохотно, потому что некоторые вещи лучше не осознавать, если хочешь сохранить рассудок (а я собирался сделать это любой ценой), – я понял еще кое-что. Старческое тело, в темнице которого мне довелось побывать, не было моим. Я не зря так долго разглядывал свои руки в этом кошмарном сне. Да, беспощадное время могло искорежить их в соответствии со своим извращенным вкусом, оно имело полное право превратить мои руки в худые пожелтевшие слепки причудливых птичьих лап, но куда, скажите на милость, подевался маленький, но глубокий шрам от ожога на тыльной стороне правой кисти? И еще пальцы. Старость вполне могла искривить фаланги, изуродовать суставы, но сделать их чуть ли не в два раза короче – невозможно! Это были не мои руки, вот в чем дело.

И, кажется, я прекрасно знал, кому они принадлежали. В конце концов, я отлично помнил, что пробуждение застигло меня в кресле Магистра Нуфлина Мони Маха, в нескольких шагах от собственного, хорошо знакомого тела, которое – я хотел бы усомниться, но не мог сделать себе такой роскошный подарок – в тот момент было занято другим жильцом. Совсем как уютный заячий домик, где по праву силы и согласно сказочному сюжету поселилась разбойница лиса. Ясно теперь, почему я так ненавидел эту сказку в детстве, ненавидел с непримиримой страстью, на которую способны только очень маленькие дети и великие безумцы. Ненавидел, несмотря на счастливый финал, где появлялся бесстрашный петух и изгонял захватчицу своим жизнерадостным криком. Наверное, предчувствовал, что рано или поздно мне доведется побывать в шкуре бедолаги зайца, который не способен отвоевать свое жилище без помощи великодушного защитника.

– О господи, дырку в небе над твоим домом! – тихо сказал я вслух, невольно смешав в одной фразе разговорную лексику разных Миров.

Я не стал задавать своему спутнику драматические вопросы из серии: «Что это было?» и «Зачем вы это сделали?» Какого черта спрашивать, и так все ясно. Не потому, что я такой уж мудрый и проницательный, просто мне довелось побывать в его шкуре, и теперь я действительно знал о нем все. Оставалось только позволить этому смутному знанию оформиться в более-менее осмысленную словесную конструкцию.

У этого знания была оборотная сторона. Я отлично понимал, почему Нуфлин затеял эту подлую, паскудную игру. Более того, я чувствовал себя не столько жертвой, сколько соучастником его мерзкой интриги, а это, пожалуй, было совсем уж глупо.

Я закрыл лицо руками, чтоб не видеть неподвижный темный силуэт могущественного старика, который чуть было не… Ох, я по-прежнему боялся четко сформулировать, что именно он чуть было не сделал.

Я не узнавал себя. Мне бы следовало послать зов Джуффину, обрушить на него поток жалоб и просьб о помощи или хотя бы о практическом совете. Но я этого не сделал. Собственно, я и так знал, что именно посоветует мне шеф. На его месте я бы тоже сказал любому из своих друзей: «Убей его и немедленно возвращайся». И еще я знал, что не воспользуюсь подобным советом, потому что связан по рукам и ногам сопереживанием. А это чувство куда более могущественное, чем обычная жалость, которая вечно сует свой нос в человеческие дела и обрекает нас на бесконечное повторение бессмысленных ошибок.

Впрочем, Джуффин сам прислал мне зов. «У тебя все в порядке?» – осведомился он.

«Почти», – лаконично ответил я.

Мне показалось, что шеф не слишком мне верит. Безмолвная речь не больно-то приспособлена для передачи эмоций собеседника, но я хребтом чувствовал его настороженность. Джуффин всегда был рядом со мной – в каком-то смысле – и, несомненно, почуял грозившую мне опасность.

«Со мной действительно все в порядке, просто дурные сны замордовали, – добавил я. – Вы же знаете, я боюсь высоты, так что все время буду на взводе, пока мои ноги не ступят на твердую землю. Ну или пока я не привыкну. Это было бы наилучшим выходом, правда?»

«Да уж», – снисходительно проворчал Джуффин. Мне показалось, что он успокоился. В конце концов, я был жив, да и говорил ему сущую правду. Ну, почти.

Попрощавшись с шефом, я снова умолк. Что-что, а проводить с Магистром Нуфлином «разбор полетов» мне уж точно не хотелось. Я был готов заплатить почти любую цену за возможность провести остаток пути в полном молчании. Но такое счастье мне не светило, конечно.

Нуфлин заговорил первым, и его голос звучал столь невозмутимо, что недавние события снова показались мне бредом больного воображения, заслуживающим немедленного забвения.

– Передай мне кувшин с водой, будь столь любезен, – вежливо попросил он. Немного помолчал и с неподражаемой царственной снисходительностью добавил: – Если уж ты все никак не можешь решиться меня убить, потрудись сделать доброе дело.

Я передал ему кувшин, старательно избегая прикосновений. Нуфлин заметил проснувшуюся во мне почти суеверную брезгливость и ответил на нее взглядом, исполненным снисходительного любопытства.

– Напрасный труд, мальчик. Старость, знаешь ли, не заразна, – заметил он, когда я снова забился в свой угол.

Грешные Магистры, как он это сказал! Наверняка хотел, чтобы его голос прозвучал насмешливо и язвительно, чтобы каждое слово превращалось в презрительную ледяную градину и больно щелкало по моей макушке, но в последнее мгновение старик дрогнул и обрушил на меня столько боли – половины ее хватило бы, чтобы отравить воды Великого Средиземного Моря, над которым мы как раз пролетали.

Сначала мне показалось, что пошел мелкий дождь, и только потом я понял, что плачу. Вдруг вспомнил, что однажды в раннем детстве очень хотел зареветь, когда – подробности жирным нефтяным пятном вдруг всплыли на поверхность моей памяти – выяснил, что все люди непременно стареют и умирают.

Но тогда я не смог заплакать – впервые в жизни. До этого момента громкий требовательный рев исторгался из груди по любому поводу и быстро приносил облегчение. Я понял, что все эти годы носил в своем сердце маленький горький комок отчаяния. Старался запрятать его как можно дальше, то и дело переупаковывал в очередную спасительную философскую систему, сулившую смутную надежду на бессмертие, – а что еще делать, если избавиться от источника неизбывной тоски было не в моих силах?

И вот теперь наконец пришло время по-детски выплакать эту боль и принять свою судьбу, которая, вопреки моей тайной уверенности в собственной исключительности, была почти точной копией всякой человеческой участи.

– Старость заразна, и смерть заразна. Судьба заразна, – пробормотал я сквозь слезы, а потом внезапно успокоился и добавил, смутно удивляясь твердости собственного голоса: – Но в одном вы правы, прикосновения тут ни при чем. Все мы больны старостью и смертью – с рождения, тут уже ничего не попишешь. С чего вы решили, будто я стану вас убивать? Я не могу держать на вас зла – просто потому, что знаю, от какого ужаса вы пытались избавиться. На вашем месте я бы и сам ухватился за любой шанс. И знаете что? Я восхищаюсь вами, потому что побывал в вашей шкуре. И теперь не могу понять, как вам удалось заставить себя бороться за возможность вернуться к жизни? Откуда вы черпали силу? Я не нашел ее источника в своем сердце, когда…

Я осекся, потому что окончание фразы – «когда я был вами» – показалось мне до безобразия нелепым. К тому же оно было не совсем точным. Я вдруг понял, что не просто побывал в шкуре Магистра Нуфлина. Случилось нечто большее, на мгновение я каким-то образом стал всеми умирающими стариками всех миров, всеми смертниками, доживающими последние дни перед исполнением приговора в жалкой, обветшавшей темнице.

Теперь я знал, что порой покой и смирение могут быть страшнее самого черного отчаяния. Поэтому злодейская выходка моего спутника не попала в мой личный архив под грифом «Подлое предательство». Тот, кому довелось хоть на мгновение оказаться в чужой шкуре, поостережется употреблять слова, чье звучание сходно с презрительными плевками. Пресловутое предательство Нуфлина сейчас казалось мне настоящим сокровищем, черной жемчужиной, зловещей, но драгоценной. Оно было порождением величайшего мужества, которое, оказывается, может остаться в распоряжении человека, когда не только дряхлое тело, но и усталый дух его сдался на милость победительницы смерти.

Мое внезапное, иррациональное милосердие не было предназначено Великому Магистру Нуфлину Мони Маху лично. Черт с ним, с праведным мщением, но вряд ли я смог бы так легко пренебречь собственной безопасностью, если бы речь шла только об этом человеке, с которым я не был связан ни узами дружбы, ни оковами тайных клятв. Только служебным долгом, который, что греха таить, никогда не являлся для меня основным смыслом бытия.

Но Нуфлин – нечаянно, конечно, – позволил мне прикоснуться к восхитительной тайне. Теперь я знал, что иногда человек бывает способен бороться не просто до конца, а немного дольше – и еще как бороться! Отрубленная голова действительно может впиться зубами в горло палача. Слабое утешение для приговоренного, но другого нет и быть не может.

Это было чрезвычайно полезное открытие, если принять во внимание, что мне тоже предстояло когда-нибудь стать умирающим стариком. Конечно, в Ехо, где среднестатистический гражданин редко отправляется на кладбище прежде, чем отпразднует свой трехсотлетний юбилей, а могущественные колдуны порой растягивают свою жизнь на долгие тысячелетия, я мог надеяться, что дряхлым стариком я стану не слишком скоро. Но в тот момент, когда старость валит тебя на землю, связывает по рукам и ногам и принимается звать на помощь свою подельщицу смерть, тот факт, что позади осталось не семьдесят, а тысяча семьсот лет, не имеет никакого значения.

– Я не мог не попытаться, – просто сказал Нуфлин. – И я удивлен, что ты это понимаешь. Жаль, что ты оказался достойным противником. Но я вынужден признать, ты заслуживаешь лучшей участи, чем скоропостижная смерть от старости в этом немощном теле.

– Вы тоже, – сухо сказал я. – И не только вы. Все заслуживают лучшей участи, вот в чем ужас, – мой голос предательски дрогнул, а потом я неуверенно добавил: – Но возможно, это Царство Мертвых, Харумба, действительно сулит нечто лучшее, чем…

– Возможно, – старик пожал плечами. – Теперь мне придется на это надеяться, поскольку ничего иного не остается. Но одно я, увы, знаю наверняка: ничто не может сравниться с настоящей жизнью. А если и может… Я, видишь ли, не отличаюсь богатым воображением и не берусь представить себе, как будет выглядеть альтернатива.

– Вы выбрали меня потому, что я показался вам самым слабым противником? – спросил я, когда вновь воцарившееся тягостное молчание начало казаться мне невыносимым.

– Ну, скажем так, самым неопытным, наивным и доверчивым, – равнодушно ответил Нуфлин. – И в то же время твое могущество очень велико, что тоже было немаловажно для благополучного осуществления моего плана. Видишь ли, сила действительно оставила меня, так что оставался один выход – заставить жертву своими руками построить ловушку. Ну кто еще, кроме тебя, так легко и охотно поверил бы моим словам о какой-то нелепой охранной стене? Все более-менее опытные маги отлично знают, что невидимым защитником может стать нарисованный в воображении белый сверкающий плащ. А еще лучше, если удастся усилием воли превратить его в некое подобие шалаша. Да и тот действует не слишком долго и помогает лишь в тех случаях, когда имеешь дело со слабым противником. Незаменимая штука на войне или во время большой смуты, когда поневоле приходится сновать среди стрел и смертоносных снарядов бабума, но при встрече с могущественным колдуном – совершенно бесполезная! А ты юн и несведущ, поэтому принял мои россказни на веру. Впрочем, это не принесло мне пользы, как видишь. Жаль, что я ничего не знал про этот чудесный меч, который почему-то считает своим долгом оберегать тебя. Я бы просто выбрал кого-нибудь другого.

Я внутренне содрогнулся, когда представил себе, что на моем месте мог бы оказаться сэр Мелифаро. Он у нас тоже весьма могущественный парень. И почти такой же неопытный болван, как я сам. К тому же ему на роду написано то и дело влипать в разнообразные неприятности. Пожалуй, у него не было бы никаких шансов выкрутиться. А потом в Ехо вернулся бы наш Мелифаро, и мы получили бы отличную возможность как следует посмеяться по поводу некоторых забавных перемен в его характере, только и всего. Ужас!

– Закроем эту тему, ладно? – предложил я. – Будем считать, что ничего не случилось.

– Очень великодушное предложение, мальчик, – невесело усмехнулся Нуфлин.

– Ответьте мне взаимностью и больше не пытайтесь повторить этот ваш фокус, – устало сказал я. – Меч все равно меня защитит, а паскудные ощущения достанутся нам обоим. Я-то переживу, пожалуй, а вот вам такие потрясения ни к чему. Мне поручили доставить вас в Харумбу живым, и мне не хочется…

– Можешь меня не уговаривать, я себе не враг, – кивнул он.

Я добыл из Щели между Мирами чашку крепчайшего эспрессо, несколько крошечных галет, вроде тех, что подают в некоторых забегаловках в качестве бонуса, и сигарету. Но через несколько минут мне пришлось брезгливо испепелить остатки этого скромного завтрака: я не чувствовал ни вкуса, ни аромата, только легкую тошноту, похожую на первый приступ морской болезни.

Чтобы немного прийти в себя, я поднялся на ноги, выглянул в одно из маленьких смотровых окошек и невольно заулыбался: далеко внизу переливалась в сумрачном свете пасмурного дня жемчужная пыль фонтанов.

«Неужели киты?» – изумился я и почти незаметным волевым усилием заставил летающий пузырь опуститься пониже. Моему взору открылось восхитительное зрелище: среди невысоких волн вальяжно резвилась четверка морских гигантов, поразительно похожих на китов моей родины. Только золотисто-рыжий цвет их блестящей кожи напоминал о том, что дело происходит в другом Мире. С размерами определиться было трудно. Сначала мне показалось, что они даже больше, чем киты моего Мира, потом я сделал скидку на расстояние и тот прискорбный факт, что до сих пор я не видел вблизи ни одного кита, и понял: объективных данных моя голова все равно не выдаст.

– Сэр Макс, неужели ты решил, что теперь нам обоим самое время утопиться? – с неподражаемой иронией осведомился мой спутник. – Ой, если бы ты спросил старого Нуфлина, как он хочет умереть, знаешь, что бы я тебе на это сказал? Только не в холодной воде! У меня от нее кости ломит.

– Нет, топиться мы не будем. Там киты, – объяснил я, не отрываясь от окошка. – Я их еще никогда не видел, разве только на картинке в Энциклопедии Манги Мелифаро.

– Киты? Да что ты говоришь?!

К моему изумлению, Магистр Нуфлин разволновался не на шутку. А я-то думал, что я тут один такой «юный натуралист», способный забыть обо всем на свете, разглядывая изумительные туши этих грациозных громадин.

– Рыженькие, – нежно мурлыкнул я, чувствуя, как по моей физиономии, все еще перекошенной после давешних неприятностей, расползается идиотская блаженная улыбка.

– А не мог бы ты помочь мне подняться? – вдруг спросил Нуфлин. – Мне бы не хотелось пропустить такое знаменательное событие, – добавил он, как мне показалось, довольно смущенно.

– А оно именно знаменательное? – растерянно уточнил я, помогая ему выбраться из кресла.

Великий Магистр ничего не ответил, а припал к смотровому окошку и замер, как маленький ребенок. Через несколько минут мой локоть, в который он вцепился, чтобы сохранять равновесие, взмолился о пощаде, но я не решался шелохнуться. Если уж умирающему старику приспичило посмотреть на китов – что ж, его право.

– Спасибо, Макс, – наконец сказал Нуфлин. – Усади меня в кресло, пожалуйста.

Я помог ему устроиться в кресле и тут же сам припал к окошку. Киты постепенно удалялись, но скрываться под водой, вроде бы, не собирались, так что можно было продолжать любоваться.

– А знаешь, это очень добрый знак, мальчик, – неожиданно сказал Магистр Нуфлин из-за моей спины.

– Еще бы! Киты все-таки! – тоном знатока подтвердил я.

– Обычно они не заплывают в Великое Средиземное Море, – пояснил мой спутник. – В нашем полушарии киты – большая редкость. Вот поближе к Арвароху их много. Моряки с Хонхоны считают встречу с китом наилучшей приметой. Она означает, что все вернутся домой живыми, да еще и с прибылью, огромной, как китовая туша. А мы встретили не одного кита, а сразу четырех.

– Значит, все будет хорошо, – я обернулся к нему и искренне улыбнулся. – Ваша Харумба окажется замечательным местом, вот увидите! А я вернусь домой живым, что тоже не может не радовать.

– Ой, Макс, не прибедняйся! Тебе и примет никаких не нужно, – усмехнулся Нуфлин. – Ты – одно из самых живучих существ в этом Мире, в чем я имел честь самолично убедиться.

– Ничего, лишний добрый знак и мне не помешает, – вздохнул я, с облегчением отметив, что обстановка необъяснимым образом разрядилась.

Спасибо китам. Если бы не они, вряд ли бы мы стали так непринужденно болтать – два человека, отрезанные от мира многими дюжинами футов и высокими бортами корзины бесхитростного летательного аппарата, охранник и его подопечный, неудачливый убийца и его ошеломленная жертва, не в меру великодушный судья и оправданный преступник – все это, с позволения сказать, в одном флаконе.

– Рыжие здесь киты, – еще раз сказал я. Сочетание звуков в слове «рыжие» необъяснимым образом ласкало мое нёбо и идеально соответствовало не только окраске китов, но и восторженной нежности, которую я к ним испытывал. – Там, где я родился, рыжих китов не бывает, – с внезапной откровенностью сообщил я Нуфлину. – Они там… – я запнулся, подбирая определение, и наконец нашел: – …темные, как сумерки в пасмурную погоду.

– А в том Мире, где ты родился, тоже есть киты? – полюбопытствовал Нуфлин.

– Ага, – кивнул я.

Мы снова замолчали, но на сей раз молчание было не гнетущим, а умиротворенным.

Незадолго до заката я почувствовал странное беспокойство. Странное потому, что оно родилось не в моем собственном сердце, а пришло извне. Ощущение было похоже на внезапный порыв ветра, иначе не скажешь.

– Что-то случилось? – сразу спросил я своего спутника.

– Еще не знаю, – настороженно ответил он. – А что ты почуял?

– Ничего определенного. Но…

– Что-то переменилось, – кивнул он. – И знаешь, что я тебе скажу? Мне это не нравится. Хуже всего, что я никак не могу понять, что именно происходит – то ли просто погода портится, то ли надвигаются настоящие неприятности.

– Сейчас окажется, что ваши старинные враги – никакой не миф, а самая что ни на есть суровая правда, – вздохнул я. – Ладно, если что – будем драться. Куда ж я денусь?..

Я не успел договорить, потому что началось черт знает что. Небо разверзлось и пролилось на нас огненным дождем.

Я отлично понимаю, что неуместный пафос делает мою попытку достоверно обрисовать ситуацию совершенно беспомощной, но что я могу поделать, если небо действительно именно разверзлось и пролилось на нас огненным дождем – не больше и не меньше. Разноцветные брызги холодного огня не обжигали кожу, зато они стирали с лица земли наш летающий пузырь, да и нас, его пассажиров, тоже. Я успел заметить, что мое тело зияет зловещими прорехами, как рваное лоохи портового нищего, и испытал ужас, описать который не берусь. Все мои прежние страхи не имели никакого сходства с этим всепоглощающим чувством.

Но у меня в запасе все же было одно-единственное коротенькое мгновение. Его бы не хватило на размышления и поиски выхода, зато хватило на действие – судорожный, но мощный рывок под сень стены из белого кирпича, которая, как ни крути, была раз и навсегда воздвигнута в моем сознании. Разумеется, я бы ни за что не стал этого делать, если бы у меня была возможность обдумать свои действия. Оказывается, иногда паника может спасти жизнь.

Мне снова пришлось испытать сокрушительную, тошнотворную слабость умирающего старика, содрогнуться от ужаса при виде собственного сведенного судорогой тела; вернуться наконец к себе и заорать от жгучей боли в груди, смешанной с восторгом новорожденного. Хвала Магистрам, все это продолжалось очень недолго, словно бы услужливый киномеханик великодушно промотал пленку в ускоренном режиме, бормоча под нос: «Это мы уже видели».

По счастью, я не только отлично помнил события, которые предшествовали повторению одного из самых неприятных эпизодов моей жизни, но и сумел довольно шустро сообразить, что случилось.

Оказавшись на самом краю, я инстинктивно рванулся под защиту своей белой стены. Ничего удивительного, в течение нескольких дней я строил ее в полной уверенности, что она защитит меня от всех напастей. Мне, конечно, доходчиво объяснили, что это бессовестное вранье, но сжиться с новой концепцией я пока не успел.

Все к лучшему. Могущество ловушки каким-то образом протащило меня сквозь время и грубо швырнуло на пол корзины, «мордой в говно», как непременно сказала бы моя бабушка, крупный специалист по бытовым невзгодам.

Впрочем, это, с позволения сказать, сальто назад с переворотом пришлось исполнить не только мне. Магистр Нуфлин сидел в своем кресле – смертельно бледный, взволнованный, зато вполне живой. К счастью, он оказался крепче, чем мы предполагали перед отъездом. От таких потрясений кто угодно мог бы свалиться с инфарктом, а ему хоть бы хны.

– Вы поняли, что случилось? – взволнованно спросил я.

– Думаю, что да.

Нуфлин замялся, а потом торопливо добавил:

– Видишь ли, до сих пор я не слишком часто использовал этот прием с белой кирпичной стеной, и мне в голову не приходило, что такая ловушка способна перенести своего пленника сквозь время. А, собственно, как ты это сделал? – с показным равнодушием спросил он.

Я понял, что Магистр Нуфлин умирает от любопытства, но за свою долгую жизнь законного властителя и признанного мудреца он давным-давно отвык обращаться за разъяснениями, особенно к сопливым неофитам вроде меня. Но вот ведь обуздал гордыню. До чего любопытство людей доводит.

– Тут и рассказывать-то нечего, – я даже по сторонам стал оглядываться, словно бы в надежде отыскать подходящее слово где-нибудь на полу, среди дорожных сумок и одеял. – Когда все… ну, или не все, а только мы с вами стали таять под этим огненным дождем… В общем, я ударился в панику, перестал соображать, забыл, что ваша стена была ловушкой. И воссоздал ее в своем воображении, словно она может меня спасти. И, как видите, действительно спасла. Хотя все это было довольно неприятно.

– Полностью с тобой согласен, – кивнул Нуфлин. – Не так неприятно, как в первый раз, и все же… Будь любезен, выгляни-ка в окно.

Я послушно обернулся к смотровому окошку и обнаружил, что последние остатки заката все еще размазаны по нижнему краю блеклых облаков.

– Начало ночи? – лаконично спросил Нуфлин.

– Ну да. Судя по всему, она только что наступила. И это подтверждает мою версию.

– Да, ты прав. Судя по всему, мы действительно вернулись в прошлое и были вынуждены еще раз его пережить, – задумчиво сказал он. – Ты каким-то образом получил некоторую власть над временем, что само по себе удивительно.

– Здорово, что мы с вами сохранили воспоминания обо всем, что случилось, – заметил я. – Я помню и наш тяжелый разговор, и китов, и весь этот кошмар, который случился под вечер. Вы тоже все помните, верно?

– Разумеется, – кивнул Нуфлин. – И это не только избавляет нас от необходимости снова толочь воду в ступе, но и сулит надежду на спасение. Теперь мы оба заранее знаем, что нас ждет завтра на закате, и, возможно, сумеем надлежащим образом подготовиться к неприятностям. По крайней мере, у нас есть время как следует подумать.

– Изменить курс? – тут же предложил я. И сам понял, что сморозил глупость. Существо, заставившее небеса истекать смертоносным ледяным пламенем, наверняка сможет найти и поразить нас где угодно, хоть на дне моря, было бы желание.

Мы немного помолчали, потом я нерешительно спросил:

– А что если все-таки попробовать уйти Темным Путем? Джуффин говорил мне, что вы наотрез отказались путешествовать таким способом, но теперь я думаю, что дело вовсе не в том, будто чужая магия опасна для вашей жизни…

– Правильно думаешь. Особой опасности тут для меня нет. Просто, путешествуя Темным Путем, я бы не успел заманить провожающего в ловушку, – сухо согласился он. – Что ж, не ошибаются только мертвые. Но кусать локти уже поздно.

– Подождите, почему поздно? – изумленно спросил я. – До заката у нас куча времени.

– Но, к сожалению, недостаточно, чтобы добраться до ближайшего клочка суши. Можешь не хвататься за карту, я и без нее отлично знаю каждый клочок пространства в этой части Мира, – печально сказал старик. – Не понимаешь? Если хочешь воспользоваться Темным Путем, нужно, чтобы ноги твердо стояли на земле. Ну или на полу, в доме, который построен на земле, – этаж, хвала Магистрам, не имеет значения. Но уйти Темным Путем отсюда, из этой корзины… Решительно невозможно. Даже не пробуй, а то навлечешь беду на себя и на меня, вот что я тебе скажу.

– Ну мы и влипли, – разочарованно вздохнул я. – И что делать будем? Говорил же я вам, что охранник из меня никудышный.

– Что ж, другого все равно нет, – философски пожал плечами Магистр Нуфлин. – Впрочем, ты уже спас нас обоих от неминуемой гибели. Так что не прибедняйся, мальчик.

– Послать, что ли, зов Джуффину? – неуверенно предложил я. – Может быть, он знает?

– Ни в коем случае! Даже не вздумай ни с кем разговаривать, – резко сказал Нуфлин. Потом, смягчившись, добавил: – Пойми, Макс, сейчас мы заново переживаем события, которые уже случились с нами однажды. Не стоит отягощать эту ситуацию, и без того двусмысленную и опасную, лишними контактами с внешним миром. Я не знаю, каковы могут быть последствия, но поверь мне на слово, с временем лучше не шутить. Ему палец в рот не клади: сведет с ума и проглотит, ты и пикнуть не успеешь.

– Ладно, – растерянно согласился я. – Но что в таком случае мы будем делать?

– Думать, – строго сказал старик. – Впрочем, можешь не слишком себя утруждать. Лучше успокойся и съешь что-нибудь. На тебе лица нет.

Последовать его снисходительному совету оказалось чертовски трудно. Мне кусок в горло не лез. Впрочем, Магистр Нуфлин не считал нужным контролировать, как я справляюсь с этой задачей. Он неподвижно сидел в своем кресле, прикрыв глаза – не то действительно думал, не то дремал. Я оставил попытки изнасиловать свой взбунтовавшийся организм порцией чего-нибудь съестного и заступил на вахту у окошка. Решил проверить, объявятся ли наши киты. Это почему-то было для меня очень важно.

Золотистые спины морских гигантов появились в срок.

– А вот и киты, – сообщил я Нуфлину. – Здесь они, приплыли как миленькие.

Он равнодушно кивнул. К смотровому окошку на сей раз не попросился.

– Вы еще ничего не придумали? – нетерпеливо спросил я. – А то смотрите, могу подключиться.

Все мои давешние заслуги, вместе взятые, не избавили меня от ехидного молчания Магистра Нуфлина. Уверен, в прежние времена, когда старик еще был в силе, я бы тут же грохнулся замертво – настолько ядовитым был взгляд, которым он меня смерил.

«Так, в мой могучий интеллект он явно не верит, – весело подумал я. – И никто в него не верит, разве что мой пес, да и тот по доброте душевной».

– Что ж, не хотите, чтобы я думал, – не буду. Но скажите, вы хоть догадываетесь, кто на нас нападал?

– Я не догадываюсь, я знаю, – пожал плечами Нуфлин. – А толку-то. Его имя на хлеб не положишь. Скажу тебе больше, его и вслух-то произносить нежелательно.

– Хонна, Великий Магистр Ордена Потаенной Травы?! – изумился я.

Теоретически мне следовало бы испугаться, но я обрадовался. Этот легендарный персонаж уже давно тревожил мое воображение – с тех самых пор, когда Джуффин подарил мне его головную повязку, которая, увы, сгорела, спасая меня от верной смерти. А уж сколько раз она оберегала мой сон, пока была моим талисманом, – и не сосчитать!

– Ты что, спятил? – возмутился Нуфлин. – Его имя нельзя произносить вслух. Это смертельно опасно.

– Но я-то жив, как видите. Мне однажды объяснили, что замертво упадет только тот, кто питает к Магистру Хонне недобрые чувства. Поэтому мне ничего не грозит. В свое время у меня хранилась одна его вещица. Вернее, это я у нее «хранился» – такой хороший был защитный амулет! Если бы не Магистр Хонна, меня бы уже давным-давно в живых не было. Можете себе представить, насколько теплые чувства я к нему испытываю!

– Ну, если ты так уверен… Что ж, поступай как знаешь, – неохотно согласился мой спутник.

– А почему вы полагаете, что это именно он? – взволнованно спросил я. – Неужели Магистр Хонна ваш самый злейший враг? Странно, ведь Орден Потаенной Травы был распущен не по вашей милости, а по его собственной инициативе.

– Он, возможно, не самый злейший враг, хотя свои счеты у нас всегда были. Да с кем их только у меня не было, – неохотно сказал Нуфлин. – Но не в этом дело. Хонна – единственный, кто покинул Ехо с намерением найти силу вдали от Сердца Мира, там, где прочие мастера Очевидной магии становятся беспомощными, как младенцы. И у меня есть сведения из самых надежных источников, что его усилия не пропали даром. Все очень просто, Макс: никто другой не смог бы заставить вечность излиться на нас холодным дождем. Скажу тебе больше, сейчас у моих былых противников, даже если бы они собрались все вместе, вряд ли хватило бы могущества повредить наш летающий пузырь и обрушить его в море – пустяковый фокус, который в прежние времена был под силу любому из Младших Магистров какого-нибудь заштатного Ордена.

– Значит, никто, кроме Магистра Хонны, просто не смог бы ничего с нами сделать? – уточнил я.

– Разве что его любимый ученик, Фило Мелифаро, дед твоего приятеля, – неохотно сказал Нуфлин. – Я слышал, что Фило не только последовал за своим учителем, но и достиг значительных успехов на этом темном для моего понимания пути. Но Фило слишком добродушен. И слишком молод для таких дел.

– Ясно, – кивнул я. Бросил прощальный взгляд на рыжие спины беззаботных морских гигантов, резвящихся далеко внизу, – тоже мне, хорошая примета! – уселся на пол и задумался.

Ничего гениального я, разумеется, не придумал. Зато с удивлением понял, что уверенность Нуфлина в том, что на нас охотится Великий Магистр Хонна, подействовала на меня весьма успокаивающе.

Я больше не мог бояться, как ни старался. Сколько ни твердил себе, что мой внезапный героизм неуместен и порожден легкомыслием молодого идиота, уверенного в несокрушимой силе своего обаяния, но предстоящее нам повторение давешнего приключения не вызывало у меня почти никакой тревоги – ну, разве что самую малость. Если бы выяснилось, что сегодня вечером мне придется посетить стоматолога, я бы, вне всякого сомнения, разволновался куда больше.

«Дурак!» – сердито сказал я себе, когда окончательно понял, что трачу драгоценное время на сущую ерунду. Вместо того чтобы искать выход, сижу, мечтаю, сколь захватывающие и поучительные беседы могли бы вести мы с Магистром Хонной, если бы судьба предоставила нам возможность перекинуться словечком за кружечкой камры вместо всех этих хлопот вокруг Магистра Нуфлина, и без того едва живого.

Слово «дурак» не произвело особого впечатления на ту часть моего сознания, которая была поглощена ударным строительством воздушных замков. Пришлось пойти на крайние меры. В течение нескольких минут я рисовал перед внутренним взором ужасающие картины полного исчезновения меня, любимого, с лица земли.

«Пойми, кретин, тебя прихлопнут просто так, за компанию, – объяснял я себе. – Ему нет никакого дела до тебя. Когда террорист кладет бомбу в автомобиль своей жертвы, он вряд ли станет задумываться о судьбе мухи, беззаботно ползающей по сиденью. И уж тем более не станет отменять задуманное ради спасения несчастного насекомого. Скорее всего, муху вообще никто не заметит. А в данной ситуации ты и есть та самая муха».

Надо отдать мне должное: уж если я решил испортить себе настроение, то своего добьюсь, рано или поздно. Я наконец-то оценил безвыходность ситуации, в которую влип. К тому же ощущать себя мелкой, незначительной фигурой, которую, не задумываясь, принесут в жертву во имя великой цели, было чертовски обидно. За годы, проведенные в прекрасной столице Соединенного Королевства, я привык ощущать себя значительной персоной, центральной фигурой чуть ли не любого происшествия. Моя жизнь не раз подвергалась опасности, но никогда еще меня не убивали просто так, за компанию с какой-нибудь важной шишкой.

«Ну вот, – рассудительно сказал я себе, – не хочешь быть случайной жертвой – и не надо. Постарайся объясниться с этим гением, Великим Магистром Хонной, пока не поздно. Авось выпросишь у него помилование для Нуфлина или хоть для себя, любимого. Только для себя – это, конечно, изрядное свинство. А все же лучше, чем ничего!»

Моя идея – ее, строго говоря, и идеей называть не следовало – казалась простой до безобразия. Я решил провести переговоры с нашим – не то бывшим, не то будущим, с этими путешествиями во времени свихнуться можно! – противником.

Принять такое решение было проще простого. Оно казалось вполне очевидным, и что особенно важно – единственным. А вот с его осуществлением были серьезные проблемы.

У меня до сих пор то и дело возникают мелкие недоразумения с Безмолвной речью: устаю я от нее слишком быстро, иногда даже умудряюсь временно потерять собеседника, совсем как в те времена, когда я был счастливым обладателем самого раздолбанного телефонного аппарата во Вселенной. А уж установить Безмолвный контакт с человеком, которого никогда в жизни не видел…

Словом, у меня были все основания сомневаться в успехе задуманного дипломатического мероприятия. Но стоило хотя бы попробовать, поскольку мне не улыбалась перспектива навсегда увязнуть в сегодняшнем дне. А уж возможность героически погибнуть за компанию с Магистром Нуфлином вызывала у меня чувства, весьма далекие от энтузиазма.

Поскольку единственной зацепкой, которая связывала меня с Великим Магистром Хонной, как ни крути, была его головная повязка, я сосредоточился и принялся восстанавливать в памяти облик этой вещицы, давным-давно сгоревшей от прикосновения «Тонкой смерти».

Было бы что вспоминать, конечно. Обыкновенная старая тряпочка, выгоревшая на солнце до полного исчезновения цвета. Такой блеклый, изжелта-серый лоскуток тонкой ткани, на ощупь напоминающей прохладный шелк. Но я проявил завидное упорство. Бабочка, настойчиво бьющаяся об оконное стекло, по сравнению со мной – сущая бездельница и разгильдяйка.

В конце концов перед моим внутренним взором возникли даже спутанные коротенькие нитки, топорщившиеся по краям могущественной тряпочки. Но это была только половина дела, причем плевая половина. Теперь мне предстояло вспомнить бывшего владельца этой повязки. Ага, легко сказать – «вспомнить»! Человека, которого я не видел никогда в жизни. То еще развлечение.

Сам не знаю как, но кое-что мне удалось. Не то чтобы я действительно вспомнил Великого Магистра Хонну, но мне удалось почувствовать, что между нами существует некая связь – весьма поверхностная и, можно сказать, ни к чему не обязывающая. Нечто похожее ощущает порой новый владелец дома, когда смотрится в старое зеркало и почти видит там размытые отражения прежних жильцов.

И я знал, что сам Магистр Хонна, где бы он ни был, чем бы ни занимал свой ум, сейчас тоже настороженно прислушивается к странному беспокойству, чует, что кто-то незнакомый хочет установить с ним Безмолвный контакт. Оставалось надеяться, что он все так же любопытен, как в старые времена, когда абстрактное влечение к тайне сорвало его с насиженного места и повлекло на край света, по темным лабиринтам новой, чужой, не подогнанной по росту судьбы.

Хвала Магистрам, Магистр Хонна действительно заинтересовался происходящим. Ему не составило труда разыскать меня и обрушиться на мою горемычную голову градом вопросов: «Что такое? В чем дело? Ты кто?»

«Хороший день, – вежливо сказал я. – Прошу прощения, что пришлось вас потревожить. Меня зовут Макс. Мы с вами не знакомы. Вернее, это вы со мной не знакомы, а я очень много о вас слышал. Скажу больше, в свое время сэр Джуффин Халли подарил мне вашу головную повязку, и она не раз спасала мне жизнь, за что я вам глубоко признателен».

«Погоди, – остановил меня он. – Хочешь сказать, что ты просто решил выразить мне свою признательность? Чушь какая!»

«Нет, – честно признался я. – Ради того, чтобы просто сказать спасибо, я бы вряд ли решился вас беспокоить. Да и не вышло бы ничего. Установить Безмолвную связь с человеком, которого я никогда не видел, – до сих пор мне такое чудо было не по плечу. А невозможное я совершаю, только когда меня припрут к стенке».

«Выходит, тебя только что приперли к этой грешной стенке? Очень любопытно, – отозвался мой невидимый собеседник. – Ну-ну, продолжай».

И я продолжил. Выложил ему все, как духовнику на исповеди. Сначала сообщил, что я и есть тот самый единственный и неповторимый «счастливчик», на которого возложили ответственность за доставку Магистра Нуфлина в Харумбу. Эта новость, как и следовало ожидать, не произвела на моего собеседника должного впечатления. Он, как я заранее опасался, тут же вознамерился закончить разговор. Я выпросил еще одну минуту внимания и поведал Хонне, что мы уже успели подвергнуться атаке, которую он запланировал на сегодняшний вечер. То есть для него это событие пока было делом неопределенного, хоть и тщательно распланированного будущего, а для нас – прошлым.

Испытывая законную гордость единственного в своем роде специалиста по невозможному, я добавил, что нам с Нуфлином удалось удрать от его грозной ворожбы в спасительное утро уже прожитого дня. Магистр Хонна изумился, но был вынужден поверить мне на слово: я достоверно описал, как именно выглядела его атака.

Теперь об окончании беседы и речи быть не могло. Этот бывший-будущий агрессор временно забыл о своих счетах с Нуфлином и жаждал полноценного профессионального общения.

В первую очередь Магистр Хонна пожелал выяснить, с кем он имеет дело. Пришлось изложить ему сокращенную версию своей занимательной биографии. К счастью, мне как-то удалось произвести благоприятное впечатление – не столько благодаря собственным достоинствам, сколько потому, что Хонна с известной симпатией относился к подавляющему большинству моих добрых приятелей, начиная с семейства Мелифаро, чьи предки были адептами Ордена Потаенной Травы, и заканчивая сэром Мабой Калохом, с которым мой собеседник, оказывается, был дружен – насколько могли быть дружны Великие Магистры двух разных Орденов. Скажем так, эти достойные джентльмены ни разу не попытались вцепиться друг другу в глотку. По тем временам такие взаимоотношения считались наивысшим проявлением братской любви.

«Ладно, – резюмировал Магистр Хонна, когда я уже был близок к обмороку от переутомления. – С тобой мне все более-менее ясно. Чего я не понимаю – с какой стати ты взялся защищать Нуфлина? Ну, положим, у тебя нет к нему никаких претензий. Опять же, так называемый служебный долг. Надеюсь, ты не придаешь слишком большого значения этому словосочетанию?»

«Если честно, этому словосочетанию я не придаю почти никакого значения. Но вы забыли, мы с ним сидим в одной корзине. Так что и погибать, в случае чего, будем вместе. Вам не кажется, что это весьма веский довод?»

«Что ж, резонно, – согласился он. – Но тебе ничего не грозит, Макс… Я не перепутал? Тебя ведь именно так зовут? Можешь быть спокоен, Меч Короля Мёнина не даст тебе умереть. Впрочем, не обязательно полагаться на его защиту. Я могу извлечь тебя из корзины летающего пузыря, прежде чем…»

«Соблазнительный вариант, – мрачно откликнулся я. – И довольно паскудный, как и положено всякому настоящему соблазну. Нуфлин Мони Мах, мягко говоря, не относится к людям, без которых моя жизнь утратит смысл. И не думаю, что сэр Джуффин Халли уволит меня из Тайного Сыска, когда узнает, что я с треском провалил это задание. Скорее уж похвалит за то, что сам жив остался. Но… Как-то очень уж гнусно выйдет, если я эвакуируюсь и оставлю старика пропадать. И вообще, зачем вам все это?»

«Что – все?»

«Зачем вам убивать дряхлого старика, который и без того едет умирать? Ну, положим, он здорово насолил вам в свое время. Хотя, насколько мне известно, вам-то он как раз не слишком насолил, вы добровольно покинули Ехо в самом начале Смутных Времен, по каким-то своим соображениям, верно? И ребята из вашего Ордена, по-моему, пострадали гораздо меньше, чем другие, – никто не погиб, все разбежались, а изгнание не такое уж великое зло, если даже вы сами сочли его единственным достойным способом обрести невиданное могущество. И, судя по всему, обрели».

«Все правильно, – согласился Магистр Хонна. – Длительное пребывание в Сердце Мира не идет на пользу тому, кто хочет чего-то большего, чем кухонная магия. Доступность чудес развращает не меньше, чем их полное отсутствие, а странствия дают шанс обрести некую золотую середину. Так что изгнание действительно может пойти на пользу тому, чей дух достаточно тверд, чтобы не сломиться под бременем неизбежных неудач, преследующих неофита. Но я и не занимаюсь личной местью. Я лишь восстанавливаю справедливость. Не больше, но и не меньше. На руках Нуфлина слишком много крови – и какой! Самой лучшей крови, которая текла в жилах самых могущественных колдунов Соединенного Королевства».

«Не только на его руках, – возразил я. – Насколько я успел изучить историю этих ваших Смутных Времен, кровью все до ушей перемазались. Почему именно Нуфлин? Или это только начало вашей работы с длинным-длинным списком?»

«Не говори ерунду. Нет у меня никакого длинного списка. Нуфлин – особый случай. Видишь ли, он не только зачинщик смуты – если уж на то пошло, покойный Король приложил не меньше усилий, чтобы развязать гражданскую войну. Но Нуфлин, пожалуй, единственный, кто получил от нее настоящее удовольствие. Можешь мне поверить, он отдавал приказы об убийствах не потому, что смиренно подчинялся необходимости. Скорее наоборот, Нуфлин силой вынудил необходимость подчиниться его тайным властолюбивым мечтаниям, замешенным на зависти, трусливой осторожности и неизбежном одиночестве. Вот, к примеру, Кеттариец, твой нынешний начальник, – тот никогда не испытывал личной ненависти к своим жертвам. И уж тем более не радовался, совершая очередное убийство. Просто следовал своей странной судьбе со смирением истинного странника. Поэтому с него и спроса никакого – по большому счету, разумеется, а другой счет меня не интересует. А вот Нуфлин очень искренне ненавидел каждого, за чьей жизнью посылал своих наемников. И столь же искренне радовался, получая в подарок очередную голову. Впрочем, ненависть – не самый тяжкий его грех. Он убивал тех, кому завидовал. И тех, кого опасался. Тех, кто при всем своем несовершенстве был лучше, чем он. Он уничтожал весьма избирательно – лучших из лучших. Понимаешь, о чем я толкую?»

«Пожалуй, понимаю. Да, действительно мерзкий тип. Что у него в голове делалось – представить тошно! Но… Да какая, к Темным Магистрам, разница, почему он это делал? Это осталось в прошлом. А прошлое – прошло. Тогда – это тогда, а сейчас – это сейчас, и я, хоть убейте, не могу связать их в единую непрерывную цепочку. Если бы вы собирались убить того Нуфлина, который отдавал эти приказы, – что ж, вряд ли я стал бы вам мешать. Но сейчас это не имеет значения. Тот Нуфлин, которого вы приговорили к смерти, и без того давным-давно исчез. Остался только совершенно беспомощный, дряхлый старик. Такая участь сама по себе достаточное наказание. Мне пришлось побывать в его шкуре, поэтому я знаю, о чем говорю».

«Не понимаю, что ты имеешь в виду, – перебил меня Магистр Хонна. – Ты побывал в его шкуре? Но каким образом? Что ты имеешь в виду? Объясни».

И мне пришлось рассказать о последней гастроли Магистра Нуфлина. Без этой предыстории мне не удалось бы объяснить Хонне, каким образом я – не на крыльях пылкого воображения, а целиком, со всеми потрохами – оказался в шкуре своего подопечного.

«Ну ты даешь!» – резюмировал он, когда я закончил объяснения.

К этому моменту мою одежду можно было выжимать, а перед глазами весело плясали разноцветные пятна, верные спутники полуобморочного состояния. Еще полчаса назад я благополучно установил новый личный рекорд продолжительности непрерывного Безмолвного диалога, а конца нашей беседе по-прежнему не было видно.

«Понимаю, со стороны я наверняка выгляжу не то идиотом, не то благородным рыцарем, – вздохнул я. – Но на самом деле…»

«На самом деле ты – нечто среднее, – перебил меня Магистр Хонна. – Впрочем, это твое личное дело. Не мне судить человека, с которым произошло нечто выходящее за пределы моего опыта. Что ж, я должен обдумать наш разговор, да и ты, кажется, выбился из сил. Можешь перевести дух. И не беспокойся о том, как снова установить со мной Безмолвную связь, я сам найду тебя через час-другой».

«Спасибо, – с облегчением выдавил я. – До свидания».

«Такой воспитанный молодой человек, – насмешливо заметил он на прощание. – Просто чудо какое-то! Хотел бы я знать, сэр Макс, у тебя есть хоть какие-то обычные человеческие пороки?»

Чего-чего, а этого добра всегда хватало; наскоро составленный список мог бы насчитать не одну дюжину пунктов. Но отвечать я уже был не в состоянии, так что вопрос повис в воздухе.

Сделав несколько медленных, глубоких вдохов и выдохов, я кое-как расслабил окаменевшие мускулы живота и потянулся к дорожной сумке. Мне срочно требовалось переодеться: даже Мантия Смерти насквозь пропиталась потом, о прочих тряпках и говорить нечего.

Переодевшись в сухую скабу и закутавшись в теплое туланское лоохи, я почувствовал себя достаточно живым, чтобы наконец уделить внимание своему спутнику.

Оказалось, что Магистр Нуфлин смотрит на меня с неподдельным интересом, как отвыкший от полевой практики антрополог на татуированного жителя джунглей.

– Что с тобой происходит? – наконец спросил он. – То сидел, закатив глаза, – спасибо хоть в обморок падать не стал! – то вдруг раздеваться начал. Только не вздумай сойти с ума прежде, чем я окажусь в Харумбе. Потом – твое дело!

– Вы поздно спохватились, – злорадно сказал я. – С ума я сошел так давно, что исправлять сей прискорбный факт уже поздно. Но, вообще-то, я просто беседовал с нашим противником. Решил, что для начала можно попробовать найти с ним общий язык – почему нет? Уроженцы Кеттари, например, считают, что два хороших человека всегда могут договориться. А мы с Магистром Хонной хоть и не кеттарийцы, но вполне славные ребята. Устал я зверски, вот что скверно. Эта Безмолвная речь когда-нибудь меня в могилу загонит.

– И до чего же вы договорились? – в голосе Нуфлина появились недоверчивые интонации.

Его можно было понять. На его месте я бы и сам дергался. Увы, в критических ситуациях самые симпатичные личности порой начинают вести себя по-свински – такова человеческая природа, и чем дольше живешь на свете, тем лучше понимаешь, как мало исключений из этого правила, Люциферу никаких пастей не хватит. А Магистр Нуфлин жил очень долго. Настолько долго, что вполне мог решить, будто исключений не бывает вовсе.

– Мы пока не договорились, – честно признался я. – Я довольно долго объяснял ему, что вас не надо убивать. Некоторые аргументы казались ему смехотворными, к другим он вроде бы прислушался. Теперь Магистр Хонна взял тайм-аут. Будет думать. Надеюсь, моя пламенная речь произвела на него впечатление. Это было бы самым простым выходом из положения, правда? Если учесть, что драться с ним вы уже не можете, а я еще не могу…

– Если тебя интересует мое мнение, имей в виду, что я не думаю, будто этого упрямца так просто уговорить, – проворчал Нуфлин. – Хотелось бы, конечно. Потому что я пока ничего путного не придумал. Есть в моем арсенале пара-тройка фокусов, специально для такого случая, но я, как видишь, не в лучшей форме, а ты, пожалуй, не справишься. Для таких чудес требуется не только могущество, но и некоторый опыт в высокой науке ненависти, тебе совершенно недоступной.

Он адресовал мне укоризненный взгляд (оставалось только удивляться его способности перекладывать проблемы с больной головы на здоровую) и сварливо добавил:

– Взял бы я с собой Кеттарийца и горя теперь не имел бы. Как говорится, знал бы, где споткнешься, подушку подложил бы! А с такой охраной, какую я получил на свою голову, ничего не остается, кроме как попробовать достичь ближайшей суши и воспользоваться Темным Путем. Но за один день мы до земли не доберемся, даже если пузырь будет лететь в два раза быстрее.

– Вот то-то и оно, – веско подтвердил я – лишь бы что-то сказать.

Честно говоря, у меня больше не было сил поддерживать эту тягостную беседу. Их у меня вообще ни на что не осталось.

Я свернулся калачиком на дне корзины и задремал, от всей души надеясь, что Магистр Нуфлин не предпримет очередную попытку завладеть моим телом. Это было бы как-то уж слишком глупо.

Но он не был безумцем. Старик прекрасно понимал, что я – его последний шанс добраться до Харумбы в целости и сохранности. Думаю, он понимал это даже лучше, чем я сам.

Поэтому разбудила меня не очередная порция чертовщины, а насущная необходимость поддерживать Безмолвную беседу. Магистр Хонна сдержал слово и прислал мне зов. Впрочем, я и не сомневался. Он с самого начала показался мне человеком, слову которого можно доверять.

«Ну что ж, – произнес он таким тоном, словно наш давешний разговор не прерывался ни на минуту. – Можно сказать, я принял решение. Не уверен, что ты придешь в восторг, но… Мне кажется, так будет справедливо».

«Не тяните из меня жилы, – мрачно попросил я. – Скажите сразу, ладно?»

«Да я, собственно, и собираюсь это сделать. Итак, сэр Макс, я решил, что поскольку меня не связывает по рукам и ногам необходимость совершать так называемые добрые поступки…»

«Черт! – обреченно подумал я. – Так и знал, что ничего не получится!»

«…У меня нет ни единой стоящей причины отпускать Нуфлина восвояси, – продолжил Хонна. И после эффектной паузы добавил: – Но ты можешь выкупить у меня его голову».

«Выкупить? – изумился я. – Но что вы хотите получить? Не деньги же, в самом деле! А если мою жизнь… Знаете, я, пожалуй, не готов принести такую жертву. Я не хочу умирать и никогда не стеснялся говорить об этом вслух».

«Не болтай ерунду, – перебил он. – Твоя жизнь мне ни к чему: ты не враг и не друг, по крайней мере, пока. Я, можно сказать, вообще с тобой не знаком, сэр Макс. Какое мне дело до твоей жизни? Но у тебя есть одна вещица, которая меня весьма интересует. Меч Короля Мёнина. Обменяешь его на жизнь пройдохи Нуфлина? Сделка, что и говорить, для тебя невыгодная. Но это единственный вариант, на который я готов согласиться».

В первое мгновение я испытал ни с чем не сравнимое облегчение: выход нашелся! Это было профессиональное торжество кризисного менеджера, которому в очередной раз удалось все уладить.

Потом я призадумался. По здравому размышлению, плата была слишком высока. Я уже привык жить с этой полезной мистической железякой в груди. Время от времени Меч Короля Мёнина заставляет меня переживать весьма неприятные мгновения, а иногда он сам решает, какие поступки я должен совершать, абсолютно не считаясь с моим драгоценным мнением по данному вопросу. Но это сущие пустяки по сравнению с теми преимуществами, которые он мне дарит.

Я уже почти забыл, что такое настоящая опасность. Меч предоставил мне ни с чем не сравнимую возможность шутя ускользать от смерти, хоть по дюжине раз на дню. Более надежного защитника и вообразить невозможно. Если бы не он, моя увлекательная биография завершилась бы еще несколько лет назад. Отдать меч и снова стать уязвимым, как все люди… Да нет, гораздо более уязвимым. Мои могущественные опекуны не раз озабоченно предупреждали меня, что смерть испытывает ко мне совершенно особый, обостренный, можно сказать, нездоровый интерес.

Конечно, если бы речь шла о спасении кого-нибудь из моих друзей, я бы не колебался ни мгновения. Была бы ставкой, скажем, жизнь того же Джуффина, я и меч бы отдал, не раздумывая, да еще и в море бы прыгнул прямо из корзины летающего пузыря, если бы такая дикая выходка входила в условия контракта. Правда, я решительно не мог вообразить ситуацию, в которой мне пришлось бы спасать жизнь сэра Джуффина Халли. Он из породы людей, которые просто не могут нуждаться в чужой помощи; разве что по мелочам – за газетой сбегать, годовой отчет за него дописать…

Я покосился на Магистра Нуфлина. Он неподвижно сидел в своем кресле. Глаза прикрыты, дыхание ровное и поверхностное, как у спящего. Но я не сомневался: старик отлично понимает, что сейчас решается его судьба. Он был совершенно спокоен – еще бы! Думаю, Нуфлин с самого начала знал, что я не могу сказать Магистру Хонне: «Ладно, берите его голову, на черта он мне сдался!» – а потом жить дальше, как ни в чем не бывало. Нуфлин Мони Мах знал меня лучше, чем я сам.

Я утер вспотевший лоб и обреченно вздохнул. Выбора, кажется, не было. Вообще-то, с точки зрения нормального человека, я – совершенно безнравственный тип. Откровенно говоря, я никогда не испытывал какого-то особого отвращения к предателям, поскольку прекрасно понимал: все дело в том, что одни люди живут всерьез, а другие играют в увлекательную игру под названием «жизнь», на ходу изобретая и меняя правила. И первые придумали кучу нелестных слов для определения действий вторых, как правило, неудобных и опасных для окружающих, – только и всего. Я уверен, что и сам вполне мог бы не раз заработать почетное звание предателя (по крайней мере, потенциального) – если бы комиссии добропорядочных граждан, считающих своей священной обязанностью судить всех, кто под руку подвернется, довелось как следует покопаться в моей голове.

Но в данном случае о предательстве и речи не шло. Невозможно предать человека, с которым тебя ничего не связывает. Если я отдам Нуфлина, это будет всего лишь выгодная сделка с собственной трусостью, сопровождаемая низким верноподданническим поклоном в адрес алчности и расчетливости, – так я себе это представлял. Мне светила не бездонная пропасть, а всего лишь приятное непродолжительное путешествие в сточную канаву.

Именно это мне и не нравилось. Низвержение в пропасть хоть на каком-то этапе худо-бедно похоже на полет, зато падение в канаву совершенно безопасно. Но уж дерьма наглотаешься на всю жизнь. и, чего доброго, привыкнешь к его вкусу.

«Что ж, – обреченно подумал я, – очевидно, никто не выбирает, ради кого или чего следует приносить жертвы. Нужно быть редким счастливчиком, чтобы пожертвовать собой во имя того, что тебе действительно дорого, а не ради чужого дяди. Очевидно, не такой уж я счастливчик. Впрочем, от меня и не требуется умирать. Всего лишь расстаться с могущественным талисманом – одним из многих талисманов, правда, дружок? Меч Короля Мёнина – высокая плата, что и говорить. Но не слишком высокая».

«Что ж, у нас будет только одно затруднение, сугубо технического свойства, – сказал я Магистру Хонне. – Вы в курсе, что этот меч оказался в моей груди по воле Тени Короля Мёнина? Сам я его туда не совал. И, как следствие, понятия не имею, каким образом его оттуда извлечь».

«Следует понимать, ты согласен?»

«Разумеется я согласен, – подтвердил я. – Не могу похвастаться, что испытываю некое особое воодушевление, но… Одним словом, я согласен – если вы действительно сможете извлечь эту таинственную железяку из моего тела, оставив меня в живых».

«Да не суетись ты, ничего с тобой не случится. А уж каким образом я возьму меч – это мое дело. Если бы я не был уверен, что смогу им завладеть, я бы и разговора не заводил. Главное, чтобы ты не сопротивлялся. Надеюсь, твое согласие – это не только пустые слова?»

«Конечно, нет, – удивленно отозвался я. – Хорош бы я был, если бы думал, что вас можно подкупить одним обещанием».

«Вот и славно, – заключил он. – Тогда до вечера».

Я хотел спросить его: что означает это «до вечера»? Как будет выглядеть наша встреча, что именно придется мне пережить? Иногда пациенту хочется заранее знать подробности предстоящей операции, это почему-то успокаивает. Но Магистр Хонна уже исчез из моего сознания. У меня не было сил снова устанавливать с ним связь, так что я решил махнуть на все рукой. Пусть идет как идет.

– Я с ним договорился, – сообщил я Нуфлину. – Так что все будет в порядке, если только… Вы, случайно, не в курсе, Магистру Хонне можно доверять?

– Вообще-то доверять нельзя никому. Но… – он на мгновение замялся, суеверно опасаясь произнести вслух имя своего противника, и наконец выкрутился: – Человек, о котором идет речь, никогда прежде не нарушал своего слова. В Ордене Потаенной Травы бытовало мнение, что ложь разрушительно сказывается на магической силе. А если всегда говорить правду, со временем твои слова могут приобрести силу колдовских заклинаний. Не знаю, не знаю. Сам я никогда не верил в эту теорию… Погоди, мальчик, ты сказал, вы договорились? Трудно поверить! Чем ты его приворожил?

– Да ничем я его не приворожил. Я купил у него вашу жизнь. Обменял ее на… На одну полезную в хозяйстве вещицу. Вот и все. Думаю, мы с вами все-таки доберемся до этой грешной Харумбы. Иначе быть не может, мы же видели китов, правда?

– Обменял, говоришь? – почти возмущенно переспросил Нуфлин. – Ну и дела. Хотел бы я знать, чего стоит моя голова? Что он за нее потребовал?

– Можете быть спокойны, ваша голова стоит очень дорого, – буркнул я. – Дороже вообразить невозможно.

Я отвернулся и умолк. Настроение мое стало совсем уж поганым. До меня только теперь дошло: без Меча Короля Мёнина я буду совершенно беззащитен, если Нуфлин решится повторить свой фокус с ловушкой. Эта проклятая стена из белого кирпича по-прежнему маячила на периферии моего сознания, так что у старика были отличные шансы все-таки заполучить мое тело. Рассчитывать на его благодарность особо не приходилось. Люди, которые борются за свою жизнь, быстро перестают придавать значение таким глупостям.

– Кажется, я догадываюсь, что за полезную в хозяйстве вещицу потребовал у тебя мой враг, – задумчиво сказал Нуфлин. – Чего я действительно не понимаю – почему ты согласился на обмен? Ты не похож ни на великодушного человека, ни на безумца, мальчик. Тем не менее…

– А вот так, – я пожал плечами. – Согласился потому, что иначе не получалось, вот и все. Все остальные решения были бы неправильными.

– Именно неправильными? – Нуфлин изумленно поднял брови. – Я не понимаю тебя. Объясни.

– А тут и объяснять нечего, – неохотно сказал я. – Когда я представил себе, что могу отдать вас Хонне и спокойно вернуться в Ехо – а он сразу сказал, что ничего не имеет против такого решения – меня начало тошнить, только и всего. Извините, сэр, вы не будете возражать, если я еще немного посплю?

– Да, конечно, – вздохнул он. – Я не буду тебя беспокоить.

Вообще-то я просто хотел немного помолчать, но сам не заметил, как действительно задремал. Удивительно, что мне это удалось – нервы дрожали, как натянутые струны в предвкушении предстоящего веселья. Но сон проявил ангельское великодушие, он пришел ко мне, не спрашивая, готов ли я его принять, и принес в подарок несколько часов удивительной, блаженной тишины.

Я проснулся, когда жемчужно-серое сияние дня неохотно уступало место матовой голубизне ранних сумерек. Магистр Нуфлин тут же подчеркнуто вежливо попросил, чтобы я дал ему воды. Это следовало понимать так: мой спутник уже давно хочет пить, но мужественно терпел жажду, не решаясь прерывать мой сон. Впрочем, вполне возможно, так оно и было.

– В прошлый раз все началось незадолго до заката, – с плохо скрываемой тревогой сказал Нуфлин после того, как я вручил ему чашку с водой. – Значит, нам следует ждать событий с минуты на минуту. Или вы с моим врагом договорились, что он придет за своим имуществом потом, когда наше путешествие будет завершено? – с надеждой спросил он.

– Хонна сказал мне: «До вечера», – вздохнул я. – Не сомневаюсь, что подразумевался именно сегодняшний вечер. Он хочет получить меч, не откладывая. Это называется «предоплата», – и я невольно хихикнул – так нелепо прозвучало это слово, извлеченное из моей прежней, почти забытой жизни.

Нуфлин не обратил никакого внимания на это дурацкое словечко. Задумчиво кивнул и уставился куда-то в небо. Ждал очередного сеанса огненного душа, я полагаю.

Что касается меня, я и сам не знал, чего мне ждать. Но предполагал, что в ближайшее время мне не светит ничего, кроме неприятностей – в любом случае.

Предстоящая процедура извлечения Меча Короля Мёнина из моего тела пугала меня куда больше, чем дальнейшая жизнь без этого могущественного защитника.

Но отступать было некуда, так что к неприятностям я худо-бедно подготовился. К чему я действительно не был готов, так это к полному отсутствию событий.

Ничего не случилось. Небеса больше не порывались обрушить на нас огненный дождь, да и у меня за спиной не шастали зловещие тени каких-нибудь призрачных хирургов, посланцев моего нового делового партнера. Тишина и покой царили в мире, и лишь в моем организме бушевала адреналиновая буря, бессмысленная и беспощадная, как всякое стихийное бедствие.

Через два часа, когда тьма одержала окончательную победу над солнечным светом, я уже был на таком взводе – дальше некуда. Поэтому первые слова Безмолвной речи, возникшие в моем сознании, заставили меня не просто вздрогнуть, а подпрыгнуть чуть ли не на метр.

Это уже потом до меня дошло, что ничего страшного не случилось. Скорее уж наоборот, если Хонна, бывший Великий Магистр Ордена Потаенной Травы, а ныне свободный художник, желает со мной пообщаться, значит, неприятности как минимум откладываются – уже хлеб.

«Видишь, я держу свое слово, – объявил он. – А ты сомневался. Впрочем, если учесть, что в последнее время ты общался исключительно с Нуфлином… Могу себе представить, что ты теперь думаешь о людях!»

«Есть такое дело, – невольно улыбнулся я. – Спасибо, что не стали нас сжигать. А меч? Вы что, передумали?»

«Я не мог передумать, – отрезал он. – Я не барышня, которая обещала тебе поцелуй за хорошее поведение. Меч уже у меня. Я ведь обещал, что ты даже не заметишь».

«Но как это может быть? – изумился я, невольно хватаясь за грудь, которая, если верить утверждениям Магистра Хонны, больше не являлась ножнами для этой исторической реликвии. – Мало того что мне не было больно, так и вас ведь рядом не было. Или?..»

«Вот именно что “или”! – передразнил меня он. – Я взял меч, пока ты спал. Для этого совершенно не обязательно соваться в ваш летательный аппарат и склоняться над твоим беспомощным телом, размахивая окровавленными хирургическими инструментами. Ты ведь именно так себе это представлял?»

«Ну… Да, что-то в таком роде», – смущенно признался я.

Мне стало стыдно. Вообще-то, после всего что успело со мной случиться за годы, проведенные в прекрасной столице Соединенного Королевства, я мог бы хоть немного поумнеть.

«Если бы Меч Мёнина был обыкновенным оружием, а ты – обыкновенным человеком, мне действительно пришлось бы заняться вульгарным знахарством, – снисходительно заметил Хонна. – Впрочем, если бы дела обстояли таким образом, я бы, пожалуй, извлек меч из давным-давно остывшего трупа. А так мне было вполне достаточно дождаться, пока ты заснешь, и установить с тобой связь, немного похожую на близость, необходимую для Безмолвной речи. Только в этом случае я тебя не слышал, а видел. Я прочитал несколько древних заклинаний, из тех, что принято пускать в ход, когда могущественный амулет должен сменить хозяина. Все остальное случилось почти без нашего с тобой участия. Меч Мёнина обладает свойством совершать самостоятельные поступки. Он знал, что ты согласился отдать его мне. И не возражал против перемены хозяина: волшебные вещи, как правило, испытывают ко мне некоторую слабость. Поэтому он сам покинул твою грудь – ты даже ничего не почувствовал – и нашел меня. Не знаю, как все это выглядело со стороны, и вряд ли когда-нибудь узнаю. Главное, что меч у меня. А для вас путь свободен. Скажу тебе больше, я все время буду рядом и сам прослежу, чтобы вы благополучно добрались до Уандука. Мало ли кому еще придет в голову поохотиться на Нуфлина. А ты теперь отнюдь не бессмертный. К тому же у меня есть смутное подозрение, что мне, возможно, придется защищать тебя от твоего подопечного».

«Да, он такой, – усмехнулся я. – Что ж, спасибо. Если честно, я не рассчитывал, что вы будете столь великодушны».

«Если бы ты рассчитывал, я бы не был великодушным, – строго сказал Магистр Хонна. И добавил: – Что ж, теперь пора откланяться. Может быть, еще доведется увидеться, а может, и нет. Твоя судьба – слишком переменчивая штука, чтобы ее можно было предвидеть».

«Да, это я уже и сам заметил», – сухо согласился я.

– Вы не поверите, – сказал я Нуфлину, – но… Елки-палки, у нас с вами все в порядке. Причем уже давно. А мы тут сидим как на иголках, ждем чего-то…

– Он сказал, что отпускает нас? – с явным облегчением спросил старик.

– Не только отпускает, но еще и охранять будет, – с законной гордостью сообщил я. И лукаво добавил: – Магистр Хонна собирается проследить, чтобы вы меня не обижали.

Несколько секунд Нуфлин внимательно смотрел на меня. Мне показалось, что он чуть было не разразился пламенной речью, краткое содержание которой свелось бы к тому, что даже умирающие Великие Магистры способны испытывать рудиментарное чувство признательности к своим свежеиспеченным спасителям.

Знаем, как же.

Но старик, хвала Магистрам, вовремя одумался, так что обошлось без речей. Отвернулся и принялся созерцать – не то зеленоватые звезды в разрывах встревоженных облаков, не то лиловую темноту моря далеко внизу.

– Разбери стену, – сказал он мне минут через пять, когда я решил, что остаток вечера пройдет в полном молчании.

– Что? – мне показалось, я ослышался.

– Разбери стену, – настойчиво повторил Нуфлин. – Ты сам построил ее в своем воображении, и никто, кроме тебя, не может ее разрушить. А ты можешь. Ломать обычно проще, чем строить. В данном случае это правило тоже работает. Вообще-то, я думал, ты сам догадаешься.

– Не до того было, – растерянно сказал я. – Но вы правы, я – законченный болван. Такое простое решение!

– Ничего, мальчик. Ты еще слишком молод, чтобы легко приходить к простым решениям. Будем надеяться, у тебя еще будет время этому научиться, – мягко сказал Нуфлин. – Так что давай, разбирай эту грешную стену. Чем быстрее, тем лучше. Не вводи меня в искушение.

Я невольно улыбнулся его чистосердечному признанию и принялся за дело.

«Ломать не строить» – да уж, что правда, то правда. Еще до рассвета я представил себе, как последний камень белой кирпичной стены крошится в пыль, исчезает, растворяется в темноте под моими веками.

– Вот и все, – сказал я Нуфлину.

Старик кивнул, как бы ставя точку в конце этой тягостной истории.

– Я не знаю, что ждет меня в Харумбе, – тихо сказал он, когда я уже собрался было задремать. – Но надо отдать тебе должное, ты спас остатки того, что когда-то было моей жизнью. Я подумаю, чем отплатить тебе за этот великодушный жест. Не так уж много у меня осталось.

– Не надо платить, – сонно улыбнулся я. – Когда делаешь этот самый великодушный жест, обычно получаешь удовольствие от процесса. К тому же я ведь на службе. А моя работа очень неплохо оплачивается, вы и сами знаете.

Потом я все-таки уснул, и меня окружила веселая толпа разноцветных сновидений, путаных и легкомысленных, совсем как в детстве.

Утром я понял, что сон уже давно не дарил мне столько радости, бессмысленной, но восхитительной, и смутно удивился тому, что жизнь без Меча Короля Мёнина таит в себе не только множество опасностей, но и целый ворох очаровательных преимуществ, о существовании которых я успел забыть.

Остаток полета обошелся без чрезвычайных происшествий и даже без долгих бесед.

Магистр Нуфлин чувствовал себя все хуже. Я ничем не мог помочь ему в безнадежной борьбе со смертью и старался хотя бы не мешать. Тихо, как дрессированный мышонок, сидел в углу корзины и утешался приветами из дома. Столичные новости понемногу начинали казаться мне волшебными сказками, а все проблемы обитателей Дома у Моста – высосанными из пальца. Теперь я молил судьбу об одном: чтобы наше путешествие завершилось как можно скорее.

На седьмой день пути вдалеке показался берег, а небо над нашими головами окрасилось в бледно-оранжевый цвет – надежное свидетельство того, что наше путешествие подходит к концу.

Нуфлин, хвала Магистрам, заметно приободрился. Больше всего на свете я боялся, что мои труды пойдут прахом, и я прибуду к стенам Харумбы с остывающим мертвецом на руках. Слишком уж дорого мне обошелся мой подопечный! Жизнь его теперь казалась мне моим личным сокровищем, а Харумба – своего рода банком, куда я собирался сделать вклад.

– Вот и мне довелось-таки увидеть алое небо над Уандуком. Это хваленое зеркало, в котором отражаются красные пески пустыни Хмиро, – мечтательно вздохнул Магистр Нуфлин.

– Вы говорите так, словно никогда прежде его не видели, – удивился я.

– Конечно, не видел. Я никогда не бывал в Уандуке, – подтвердил он. – Я вообще довольно мало путешествовал. Не до того было. Да и покажи мне колдуна, который добровольно согласится удалиться от Сердца Мира. Только будь добр, не ставь мне в пример своего нового приятеля из Ордена Потаенной Травы. За всю Эпоху Орденов он был единственным. И, кстати, прежде чем заделаться бродягой, он просидел в своей столичной резиденции не одну сотню лет.

Я и не собирался с ним спорить. Не до того мне было. Я радовался его бодрому тону. Магистр Нуфлин явно не был похож на человека, способного вероломно скончаться у меня на руках в ближайшие полчаса, а больше мне ничего и не требовалось.

– Куда теперь? – спросил я. – Налево, направо или в глубь континента? Где она, ваша Харумба? Или мы должны бесцельно парить над Уандуком, пока эта волшебная страна сама не решит открыться нашим взорам?

– Ну и фантазия у тебя, – усмехнулся старик. – Нет, Макс, Харумба – не какой-нибудь зачарованный город, а величина постоянная, она даже на некоторые карты нанесена. Харумба построена у моря, поэтому нам следует просто лететь вдоль побережья, вон в ту сторону, где на горизонте виднеются горы, и, если верить карте, совсем скоро… Ох! – он осекся и драматически схватился за грудь.

– Что-то не так? – испугался я.

– Все не так, – буркнул Нуфлин.

Кажется, старику уже полегчало. По крайней мере, его голос больше не дрожал на ветру, как порванный парус.

– А чего ты хочешь? – проворчал он. – Чтобы я сказал тебе, будто со мной все в порядке? Ну так если бы оно было в порядке, я бы сейчас не в Харумбу с тобой ехал, а сидел бы дома и делом занимался. Ты лучше давай пошевеливайся. Вернее, заставь пошевеливаться этот грешный пузырь. А то в таком темпе ты довезешь до Харумбы разве что мои туфли. Да и те к тому времени успеют окончательно выйти из моды.

Я озадаченно покачал головой – оказывается, Магистр Нуфлин еще и шутить умеет, в придачу ко всем своим многочисленным талантам. Для умирающего, надо сказать, совсем неплохо.

Его язвительное брюзжание окончательно меня успокоило: в таком настроении не умирают. Куда там, еще и окружающих в могилу сводят, за милую душу.

Харумба возникла на горизонте еще до заката и явила собой зрелище, к которому я не был готов. С высоты нашего полета город казался заключенным в сверкающую перламутровую оболочку огромного полупрозрачного пузыря.

В детстве у меня была любимая елочная игрушка – стеклянный шар, в центре которого находился маленький домик с остроконечной крышей, красной дверью и клетчатыми занавесками, нарисованными на окнах. Имелся даже кусочек заснеженной поляны с рождественской елью и двумя крапчатыми мухоморами, нарушавшими пропорции пейзажа (если бы в домике жили человечки, грибы оказались бы им по плечо, а то и выше). Харумба выглядела в точности как эта игрушка. Отличный подарок на елку для юного титана – целый город из солнечно-белого камня, заключенный в сияющий прозрачный шар.

– Спускайся понемногу, Макс, – взволнованный голос моего спутника вывел меня из благоговейного ступора. – И только не вздумай приземляться в городе, живым там нельзя находиться.

– Ясное дело, – согласился я. – А кстати, вы не знаете, где живут эти важные господа, Хранители Харумбы? Тоже в городе? Или где-нибудь снаружи?

– Понятия не имею, – пожал плечами Нуфлин. – Да ты не гадай, а иди на посадку. Как только мы окажемся на побережье, они нас сами найдут. В конце концов, это часть их работы.

– За которую им платят обалденные деньжищи, – подхватил я. – Так что вы правы, они нас действительно найдут, я могу не дергаться.

– Боюсь, что не дергаться ты как раз не можешь, поскольку спокойствие глубоко противно твоей природе, – проворчал он.

На сей раз мне удалось совершить столь мягкую посадку, словно я всю жизнь только тем и занимался, что управлял летающими пузырями, унаследовав эту благородную профессию от своего отца, деда и еще доброй дюжины предков. Место я тоже выбрал удачно – в полусотне метров от моря, неподалеку от рощи низкорослых деревьев с пышными кронами светло-зеленых, почти белых листьев. Крупные черные птицы, как грозди спелых плодов, облепили толстые ветви. Молчаливые и малоподвижные, они показались мне почти зловещими, но я сказал себе, что дело не в птицах, а в мрачной игре моего воображения.

Вдалеке, за рощей, белели изящные строения Харумбы. Теперь, когда мы спустились на землю, странный оптический эффект, заставивший меня предположить, будто Город Мертвых находится в центре огромного мыльного пузыря, почти исчез. Скорее было похоже, что его окружает полупрозрачный туман, а может быть, цветной дым, мечтающий стать туманом, или просто теплый, насыщенный влагой морской воздух дрожит, не давая мне как следует разглядеть очертания города.

Я поежился, когда подумал, что за этими стенами живут мертвецы. Сидят в своих уютных жилищах, больше похожих на летние дворцы местных владык, перебирают какие-нибудь роскошные безделушки, смакуют тонкие вина, подолгу раздумывают над меню очередного обеда, ходят друг к другу в гости, возможно даже заводят романы и вообще наслаждаются жизнью как могут.

Жизнью?! Ну-ну.

Был бы рядом сэр Джуффин Халли, он непременно сказал бы мне: «Не драматизируй, несчастье мое. Ты и сам-то на живого человека бываешь похож раз в год по большим праздникам, красавчик». Но Джуффина рядом, увы, не было, поэтому мне пришлось воспроизвести эту фразу самостоятельно, про себя, стараясь подражать его насмешливым интонациям.

Голос Магистра Нуфлина вернул меня к действительности.

– А я все гадал: сообразишь ты, что мои старые кости – не мешок с соломой? – проворчал мой драгоценный груз. И снисходительно добавил: – Вроде сообразил. Молодец.

– Помочь вам выбраться из корзины? – вежливо осведомился я, не обращая внимания на его бурчание. За эту поездку я так закалил характер, что теперь вполне мог наниматься ковриком для вытирания ног к какому-нибудь лютому сатрапу.

– Не трудись, – вздохнул Нуфлин. – Неужели ты думаешь, будто я собираюсь немного попрыгать на песочке или искупаться в море? – И упавшим голосом добавил: – Впрочем, даже если бы я собирался… Такие удовольствия мне больше не светят, мальчик. Никогда.

– Ну почему же, возможно, одни только удовольствия вам теперь и светят, – возразил я. – Джуффин говорил мне, что обитатели Харумбы…

– Меня не интересует, что он тебе говорил, – отрезал старик. – Кеттариец за всю свою жизнь не произнес и дюжины правдивых слов. Слышать больше не желаю об этом человеке, который, кстати, по слухам, убил, зажарил и съел собственных родителей, когда узнал, что это может увеличить его магический дар, от природы весьма посредственный.

– Джуффин съел своих родителей? Да ну, ерунда какая, – я уже не знал, плакать мне или смеяться перед лицом такого откровения.

– Может, и ерунда, но сейчас мне приятно думать, что так оно и было, – отрезал Нуфлин. – Имей в виду, Макс, упоминания о твоем драгоценном Кеттарийце и его не менее драгоценных мудрых изречениях чрезвычайно действуют мне на нервы. Скажу больше, они меня попросту бесят. Как, впрочем, и упоминания обо всех остальных хитрецах, которым удалось-таки меня пережить, невзирая на все мои старания задержаться в этом прекрасном Мире как можно дольше. Чего я точно никогда не планировал, так это найти в конце жизни утешение в речах Кеттарийца. Так что потерпи еще немного, ладно? Совсем чуть-чуть осталось.

– Я готов терпеть сколько угодно, – покорно ответил я. – Собственно говоря, только этим в последнее время и занимаюсь. Вы еще не заметили?

– Да, – неожиданно согласился Нуфлин. – Думаю, я был не самым приятным спутником. Когда умираешь, да еще так долго и трудно, очень хочется хоть немного насолить живым. Просто невозможно удержаться от искушения! Ничего, в твоем возрасте это даже полезно. Наконец-то поймешь, что мир не состоит исключительно из добрых людей.

– Вы поздно спохватились. Это я как раз понял уже очень давно, – хмуро сообщил ему я. – Еще в детстве. И каждый новый год, представьте себе, приносил мне рекордное количество убедительных аргументов в пользу этой мрачной теории. Уверяю вас, сэр, большую часть своей жизни я был глубоко убежден, что любой мир состоит из чего угодно, только не из добрых людей. Но в Ехо я начал понемногу оттаивать, благо наконец-то появилась возможность. Так что не учите меня мизантропии. Что-что, а это искусство я в свое время освоил. Только оно мне смертельно надоело.

– Ишь ты! – усмехнулся Нуфлин. И сочувственно покачал головой. Возможно, хотел что-то добавить, но я ему не дал.

– Смотрите, к нам идут. Наверное, это и есть Хранители Харумбы.

Мое старое доброе глупое сердце отчаянно билось о ребра, казалось, что завтра в левой части грудной клетки появятся синяки. Даже второе сердце, которое было старше и мудрее меня самого, а посему редко снисходило до участия в общей истерике, вдруг – даже не заколотилось, а взволнованно затрепетало, как простыня на ветру.

Я панически испугался без всяких видимых причин, совсем как в раннем детстве, когда на карнавале к тебе подходит Дед Мороз, насчет которого ты так и не определился: верить в него или нет? А он уже совсем рядом, даже убегать поздно – что хочешь, то и делай.

Как и Дед Мороз, приближающиеся к нам существа отличались от обычных людей разве что экипировкой. Длинные пышные волосы достигали земли и развевались при ходьбе, как некие нелепые плащи; высокие, плотные, как у классических борцов, тела были задрапированы в балахоны жизнерадостного цвета весенней листвы. А я-то, наивный, ожидал увидеть хрупких эльфов, чьи узкие ступни почти не соприкасаются с землей! Лица незнакомцев были закрыты масками из той же ткани, а кисти рук тонули в своеобразных матерчатых варежках, немного похожих на защитные перчатки, оберегающие Мир от смертоносных лап моего коллеги Шурфа Лонли-Локли.

– Приветствуем вас у входа в чертог Харумбы, – голос одного из великанов звучал на удивление мягко. Такая умиротворяющая манера говорить встречается иногда у врачей – тех, кого пациенты считают кудесниками и только что церковные свечи не жгут под их портретами.

– Мы благодарим тебя за то, что ты доставил сюда нашего гостя, – поклонился мне его коллега. – Теперь ты можешь вернуться домой. К сожалению, мы даже вынуждены попросить тебя не задерживаться у стен Харумбы. Твоему спутнику больше не нужна помощь. К тому же у нас нет специальных жилищ, в которых могли бы селиться провожающие.

– Нет проблем, я и сам тороплюсь домой. Но сначала мне хотелось бы убедиться, что с ним все будет в порядке, – сказал я. – Я знаю, что не могу войти в город. Ну и не надо, меня туда и силой не затащишь! Можно я просто немного подожду на берегу? Надеюсь, Магистр Нуфлин будет столь любезен, что пришлет мне зов, когда… Когда поймет, что смерть больше не властна над ним.

– Но это совершенно невозможно. Обитатели Харумбы не могут общаться с внешним миром при помощи Безмолвной речи.

Хранители смотрели на меня почти с ужасом, как священнослужители на студента, явившегося к ним с просьбой отслужить в его присутствии Черную Мессу – ему, дескать, необходимо для реферата.

– Ладно, – покорно согласился я, – если невозможно, то и не надо. Тогда пусть просто пошлет мне записку. Я должен знать, что у него все хорошо. Записку-то написать он сможет?

– Странная просьба, – растерянно заметил один из Хранителей. – Ладно, если вам так хочется и если господин Мони Мах сам пожелает написать вам письмо… Принуждать его, как вы понимаете, никто не станет. Удивительно, что вы так волнуетесь. Обычно родственники наших гостей нам доверяют. Это ваш отец?

Тихий кашляющий смех Нуфлина положил конец этому недоразумению.

– Ох, сэр Макс, насмешил ты меня! Довелось-таки обзавестись наследником на старости лет! Теперь даже умирать не так страшно, – наконец вздохнул он. И объяснил Хранителям: – На самом деле этот мальчик состоит на Королевской службе. Он очень старается хорошо выполнять свою работу, в чем я неоднократно убедился по дороге. К тому же он дорого заплатил за мою старую шкуру и теперь справедливо полагает, что имеет право на информацию о ее дальнейшей участи.

– Простите? – вежливо переспросил один из великанов. – Что вы имеете в виду?

Кажется, они просто не привыкли к такой манере обращаться со словами.

– А, ничего особенного, – с досадой отмахнулся Нуфлин. – Просто, если можете оказать гостеприимство моему спутнику, сделайте это. Я с удовольствием напишу ему записку, если… Ну, словом, если со мной все будет в порядке.

– Вы напрасно сомневаетесь, – заметил тот самый Хранитель, чей добрый голос так понравился мне с самого начала. – Больше никаких «если», дорогой гость. У нас не бывает ни ошибок, ни неудач, ни несчастных случаев. Как только вы переступите Порог, вы станете одним из бессмертных. Поэтому я предлагаю вам не задерживаться.

– Да, конечно, – неожиданно упавшим голосом сказал старик. – Простите мое недоверие, господа. Я, и правда, медлю так, словно за вашим порогом меня ждет не бессмертие, а смерть.

– Это вполне понятно, – согласился Хранитель. – Многие наши гости не могут до конца поверить, что смерть им больше не страшна. Вашей веры в наше могущество обычно хватает на то, чтобы внести деньги на свой новый счет в Вечном банке Харумбы и приехать сюда, но мало кто переступает Порог со спокойным сердцем. Ничего, не далее как завтра утром у вас будет отличная возможность посмеяться над собственными сомнениями вместе с вашими новыми соседями. Они уже приготовили для вас торжественную встречу. Еще никогда нам не выпадала честь принимать у себя столь великого человека. Идемте. Не следует подвергать излишним волнениям ваше сердце, оно и без того много трудилось в последние дни. А ваш спутник может остаться и подождать, если ему так угодно. Каждый волен находиться на этом побережье. Оно не принадлежит никому, в том числе и нам. Мы заботились только о его удобстве.

Одним легким движением он извлек Магистра Нуфлина из корзины летающего пузыря и взял его на руки, словно тот был маленьким ребенком.

– Макс, ты слышал? Ты можешь остаться. А я обязательно пошлю тебе записку, – торопливо сказал Нуфлин. – Ты помнишь, я говорил тебе, что подумаю, чем отплатить тебе за твое великодушие? Я все еще думаю. И об этом тоже будет сказано в записке.

– Удачи вам, – деревянным голосом сказал я. – И счастливой долгой жизни в Харумбе.

– Сказано, пожалуй, от чистого сердца, но звучит пошло, – вздохнул он. – Такой молодой мальчик – и такие банальные пожелания.

– Может быть, тебе требуется еда или еще что-нибудь? – вежливо спросил меня второй Хранитель. – Вообще-то наше гостеприимство обычно не распространяется на живых, но если уж ты решил остаться здесь до утра… Нет ничего хорошего, когда людям приходится страдать от голода или жажды. Это ожесточает вас и заставляет суетиться.

– Точно подмечено, – невольно улыбнулся я. – Спасибо за заботу. Но мне действительно ничего не нужно, я неплохо снарядился в дорогу.

– Хорошо, – кивнул он. – Думаю, ты и сам знаешь, что живым не следует приближаться к стенам Харумбы. Разумеется, ты все равно не сможешь войти, но будет лучше, если и пробовать не станешь. В этом тумане слишком легко заблудиться, хоть он и кажется прозрачным. К тому же он воздействует на человеческие тела самым непредсказуемым образом. Здоровые люди могут заработать множество болезней, скитаясь в нашем волшебном тумане, зато безнадежно больные иногда исцеляются, вдыхая его испарения. Но ведь ты здоров, правда?

– Как лесной колдун, – кивнул я. – Не беспокойтесь, я уже не раз обжигался на незнакомых чудесах и не собираюсь делать глупости. Только искупаться в море, как следует выспаться и дождаться записки от моего подопечного. Кстати, у вас тут не водятся хищники? Я могу спать спокойно?

– Хищников здесь нет. А сможешь ли ты спать спокойно – зависит только от тебя.

Буйноволосый великан улыбнулся – не то насмешливо, не то доброжелательно – и поспешил прочь.

Я же искупался в теплой прибрежной воде и с наслаждением растянулся на песке. Послал зов Джуффину и наконец-то рассказал ему все драматические подробности последнего путешествия Магистра Нуфлина Мони Маха.

Смешно признаться, но до сих пор я ограничивался короткими сдержанными отчетами, содержание которых сводилось к тому, что у нас все в порядке. Я был совершенно уверен, что Нуфлин прослушивает все мои Безмолвные беседы, и великодушно берег его расшатанные нервы. Рассудил, что рассказать шефу о прощальных художествах Великого Магистра всегда успею. И вот сбылось наконец-то.

Еще никогда в жизни я не был столь близок к тому, чтобы уверовать в собственное могущество. Удивить сэра Джуффина Халли один раз – и то дорогого стоит. А слушая мои откровения, шеф исключительно тем и занимался, что удивлялся – по-моему, вполне искренне, а не только для того, чтобы доставить мне удовольствие.

«Ох, сэр Макс, – резюмировал он, когда я наконец умолк. – Ну ты даешь! Мне, откровенно говоря, даже сказать на это нечего».

«Ну, по идее, сейчас вы должны объявить, что я вел себя как идиот, а потом убедительно доказать эту теорему по всем пунктам», – подсказал я.

«Да? – снова удивился Джуффин. – А ты сам действительно считаешь, будто вел себя именно как идиот?»

«Вовсе нет, – жизнерадостно откликнулся я. – Но это как раз не имеет значения. Просто предложенный мною сценарий уже давно стал традицией».

«Долой традиции! – решил шеф. – Тем более что в данном случае главным идиотом оказался я. Отправить тебя Магистры знают куда в обществе этого старого стервятника… Где была моя голова?!»

«Вам виднее, – вздохнул я. – Кстати, я поначалу все удивлялся, что вы не приходите мне на помощь. Обычно вы знаете о моих неприятностях примерно за полчаса до того, как они начнутся. Что, вы немного понаблюдали за нами и решили, что я и сам неплохо справляюсь? Или я действительно работал без страховки?»

«Без, – лаконично ответил Джуффин. Немного помолчал и пустился в объяснения: – Я же говорил тебе, что мы с Сотофой постараемся окружить вас своего рода защитой, чтобы ни одна сволочь не пронюхала о вашем путешествии. В результате мы с ней так хорошо поворожили, что даже я сам не мог добраться до вас сквозь этот туман. Поэтому я ни сном ни духом не ведал о твоих неприятностях. Полагал, что в случае чего ты пришлешь мне зов, но ты молчал, как пленник на допросе».

«Я решил, что должен справляться сам, раз уж все так сложилось. А когда обнаружилось, что одна, как вы выражаетесь, «сволочь» о нас все-таки пронюхала, Нуфлин начал кричать, что ни о каких Безмолвных контактах и речи быть не может. Мы, дескать, и без того заплутали во времени. Вот тогда я окончательно уяснил, что значит остаться в одиночестве – и рад бы позвать на помощь, да нельзя».

«Да, против Хонны наша ворожба оказалась бессильной, – печально согласился Джуффин. – Мысленно снимаю перед ним шляпу: его могущество действительно чрезвычайно возросло вдали от Сердца Мира, кто бы мог подумать! А вот его мстительность, кое-как замаскированная под жажду справедливости, кажется мне как минимум мальчишеством… Ладно, о нем мы еще успеем наговориться, когда ты вернешься домой. Кстати, я надеюсь, ты уже в пути?»

«Еще нет. Отправлюсь завтра утром. Нуфлин обещал, что пришлет мне записку, когда… Ну, когда оклемается после всех этих загадочных оживлений, превращений, или чем они там развлекаются в своей Харумбе».

«Записку?! – снова изумился шеф. – Но зачем?»

«Вот сейчас вы точно назовете меня идиотом, – вздохнул я. – И, наверное, будете правы. Вы не поверите, Джуффин, но я о нем беспокоюсь. И очень хочу, чтобы с ним все было в порядке. Я мог бы торжественно сказать вам, что несу ответственность за каждого, чью жизнь спас, как родители несут ответственность за детей, которым они подарили возможность быть живыми. Но не буду врать ни вам, ни себе. Ответственность тут ни при чем. Просто я так дорого заплатил за его жизнь, что, кажется, невольно начал считать ее своим личным достоянием. И теперь мне хочется увериться, что мое имущество находится в надежных руках. Представляете?»

«Как ни странно, представляю. Мне бы хотелось, чтобы ты поскорее избавился от этого странного чувства собственности, но… Мало ли чего мне бы хотелось. Хорошо хоть, что ты отдаешь себе отчет в том, какова истинная природа твоих поступков. Ладно уж, жди эту грешную записку, если тебе без нее жизнь не мила. Но завтра утром отправляйся домой в любом случае. Ясно?»

«А не то вы поставите меня в угол, – подхватил я. – Ох, Джуффин, знали бы вы, как я хочу домой! Пообедать в “Обжоре Бунбе”, прогуляться по Старому Городу, прийти на службу и как следует поцапаться с Мелифаро. Грешные Магистры, да я без него жить не могу! Передайте ему, что я готов безропотно перенести первую дюжину свеженьких издевательств, которые он, несомненно, уже заготовил, и только потом начну вяло огрызаться… Впрочем, нет, вру, в последнее время у меня стал портиться характер. Дурное влияние Магистра Нуфлина, сами понимаете. Например, меня все время подмывает спросить у вас, под каким соусом вы ели своих изжаренных родителей?»

«Я сожрал их без соуса и даже без соли, как того требует старинный кеттарийский обычай, – фыркнул шеф. – Так вот, оказывается, кто был автором этой глупой сплетни! Да уж, покойный Нуфлин – не человек, а просто какой-то сундук с сюрпризами».

«Покойный? Да, теперь уже наверняка покойный», – согласился я, с суеверной неприязнью покосившись на далекие стены Харумбы.

«Все-таки будешь сидеть там до утра?» – сочувственно спросил Джуффин.

«Ага. Не думаю, что мне здесь будет сладко спаться, но… В конце концов, мне просто интересно получить записку от человека, только что ставшего бессмертным».

«Тоже верно. А что касается сладких снов… Знаешь, я, как и ты, большой любитель искать приключения на свою задницу, но я бы, пожалуй, не стал спать в таком месте. Бальзам Кахара у тебя имеется?»

«Сколько угодно. Так вы думаете, что спать здесь опасно?»

«Не знаю, – неохотно признался шеф. – Просто не знаю, и все. Но Харумба никогда не вызывала у меня большого доверия. Скажу больше, Город Мертвых всегда казался мне одной из тех тайн нашего Мира, в которых лучше не копаться. Возможно, это обыкновенное предубеждение. В конце концов, я как был простым, неотесанным, суеверным кеттарийским пареньком, так в глубине души им и остался».

«Как мы с вами все-таки похожи, – невольно улыбнулся я. – Правда, я не из Кеттари, ну да ничего, нас, простых, неотесанных и суеверных ребят, везде хватает».

Наконец мы распрощались.

Некоторое время я с удовольствием рылся в Щели между Мирами, предвкушая роскошный ужин. В присутствии Нуфлина у меня не было никакого желания пировать – хотя бы потому, что он сам ничего не ел. Но, увы, большой жратвы опять не получилось. Уж очень я нервничал, предвкушая долгую ночь у стен Города Мертвых.

Я попробовал было подманить птиц из рощи, демонстративно разбрасывая вокруг аппетитные куски пирожков, но они не обращали внимания ни на меня, ни на мое угощение, так что в конце концов я почувствовал себя призраком.

Когда солнце скрылось за горизонтом, я уже был настолько на взводе, что начал всерьез сожалеть о своем решении, чего со мной, хвала Магистрам, уже давненько не случалось.

«Ты идиот, сэр Макс, – сердито говорил я себе. – Ты просто законченный кретин! – поневоле приходилось самому ругать себя последними словами, раз уж Джуффин забастовал. – На кой тебе понадобилось затевать эту эпопею с запиской? И ведь никто тебя за язык не тянул, сам решил выпендриться! Ну вот, сиди теперь тут, наслаждайся жизнью. А еще лучше плюнь на все и отправляйся домой. Прямо сейчас, без всяких дурацких записок».

Впрочем, я и сам понимал, что не воспользуюсь собственным разумным советом. Мое знаменитое ослиное упрямство, как же, давно не виделись. Я знал, что буду сидеть тут до утра, даже если небо разверзнется, чтобы обрушить на меня кошмарные видения, пригодные разве что для иллюстрации Дантова «Ада». Иногда принятое решение, каким бы дурацким оно ни было, связывает по рукам и ногам куда надежнее, чем дюжина метров стальной проволоки.

К счастью, я довольно быстро вспомнил, что уже давно перестал быть обыкновенным беспомощным мальчишкой. На самом деле в моем распоряжении имелось великое множество полезных чудес, в том числе и дыхательная гимнастика Шурфа Лонли-Локли, вполне способная превратить перепуганного, взбудораженного, донельзя сердитого на себя Макса в спокойного разумного человека. И когда почти идеально круглая луна появилась на темно-багровом небе Уандука, она не обнаружила на дне моих глаз ни страха, ни смятения, только молчаливую готовность улыбнуться – не сейчас, а немного позже, когда странная радость, доступная только человеку, оставшемуся наедине с ночью, затопит меня, как воды прилива.

Я и сам не заметил, как улегся на теплый песок и закрыл глаза, и почти не удивился, обнаружив, что мои веки стали прозрачными. Сквозь них я по-прежнему видел все тот же ночной пейзаж, разбавленный лунным светом, как кофе молоком – спокойное море, рощу, на ветвях которой дремали грузные, усталые птицы, размытые очертания стен Харумбы и небо, темное, как свернувшаяся кровь, в разрывах облаков. Только теперь этот пейзаж больше не вызывал у меня ни страха, ни внутреннего протеста. Я наконец-то смирился с его существованием, даже отвел ему место в своем сердце – возможно, на самой окраине этой сумасбродной мышцы, и все же…

Сейчас, когда мои глаза были закрыты, я стал видеть лучше, чем прежде. Можно сказать, я наконец-то прозрел.

Город Мертвых больше не казался мне пугающим местом, хотя и земным раем он тоже не был – скорее уж подобием сумрачного Лимба, дарующего своим обитателям бесконечное спокойствие и бесконечную грусть. По белым камням его изящных башенок дождевой водой струилась печаль. Я откуда-то знал, что бессмертные обитатели Харумбы навсегда утратили способность видеть сны, но иногда, лунными ночами, им удается взглянуть на этот берег глазами сонных птиц. И еще я знал, что число птиц в роще точно соответствует числу жителей Харумбы, и поэтому завтра утром, когда в Городе Мертвых наступит время пить камру на верандах, праздновать конец долгой ночи и благодарно улыбаться новому дню, очередному осколку цветного бисера в бесконечном ожерелье вечной жизни, здесь, среди невысоких деревьев с бледной листвой появится еще одна птица, и ее круглые глаза будут мерцать в свете предутренних сумерек, как застоявшаяся вода на дне колодца.

Теперь я знал, что это за птицы. Хранители Харумбы уже давно поняли, что в каждом человеке с момента рождения обитает его собственная смерть, таинственная, ничтожно малая, но почти бесконечно могущественная часть его существа. Обученная искусству умирать – и ничему сверх того – она молча дремлет в тишине, пока мы, наивно уверенные в собственном бессмертии, мечемся по свету в поисках приключений, суетливо роемся на книжных полках, пытаясь обнаружить там источник сокровенного знания, или смирно сидим на месте, наслаждаясь повседневными радостями бытия. Мы почти не имеем связи с этим таинственным существом, нашим настоящим неумолимым убийцей, только сны у нас общие, но нам никогда не удается договориться и заключить пакт о ненападении.

Древние обитатели Уандука совершили величайшее открытие: каким-то непостижимым образом они научились удалять эту частичку человеческого существа, невидимую бомбу замедленного действия, готовую в любой момент уничтожить мягкую беспомощную оболочку своего владельца, – так хирурги вырезают пришедший в негодность кусочек нашей плоти. И, поскольку невозможно просто выбросить ее в стерильный контейнер для мусора, что стоит на полу операционной, отпускают ее на волю. И тогда человеческая смерть становится грузной черной птицей, меланхоличной и малоподвижной. Теперь, когда единственный смысл ее бытия утрачен, она может только дремать в роще у стен Харумбы, среди бледных листьев, почти утративших цвет от близости такого количества чужих смертей – отстраненных от дел, беспомощных и безобидных.

В эту ночь мне открылись и другие тайны Харумбы, скорее печальные, чем зловещие, и совершенно бесполезные. Бывают такие знания, которые вряд ли доведется применить на практике, и даже поделиться ими с друзьями почти невозможно, потому что рассказывать, в сущности, нечего; можно только помолчать как следует, чтобы дать бессловесному, невесомому, не поддающемуся формулировке знанию вылиться из тебя, как молоко из переполненного кувшина.

Хранитель Харумбы появился рядом со мной спустя час или полтора после рассвета, когда мои веки утратили обретенную было прозрачность, съежившись под первыми горячими лучами новорожденного солнца. Молча протянул мне свернутый вчетверо листок плотной голубоватой бумаги, наградил долгим испытующим взглядом.

– Кажется, ты все-таки умудрился стать гостем Харумбы, незнакомец, – заметил он.

В его голосе не было ни упрека моей бесцеремонности, ни восхищения моим мастерством. Обычная констатация факта – вот, дескать, оно как.

– Всего на одну ночь, – мягко сказал я. – А может быть, я просто спал и видел странный сон о белых мостовых Харумбы, сладкой воде ее фонтанов и бесшумной походке бессмертных жителей, как ты думаешь?

– Может быть, – бесстрастно согласился пышноволосый великан. Помолчал и добавил: – Имей в виду, если ты когда-нибудь захочешь скрыться от смерти за стенами этого города, тебе не придется платить деньги.

– Спасибо, – улыбнулся я. – Но мне говорили, что Вершителям не светит такая разновидность бессмертия.

– Скорее всего, тебя обманывали, – спокойно возразил Хранитель. – Вершители не так уж отличаются от прочих людей, что бы ни думали на сей счет суровые угуландские колдуны. А теперь уезжай. Харумба сейчас взволнована, как живое существо. Как женщина, встретившая мужчину своей мечты. Не стоит испытывать ее терпение. Еще решит, чего доброго, поторопить события.

– Зачарованные города Уандука ко мне почему-то неравнодушны, – проворчал я, поспешно забираясь в корзину летающего пузыря. – Так и норовят навек запереть меня в лабиринтах своих переулков.

– В древности, когда наши предки закладывали новый город, они старались поймать перелетную птицу и живьем замуровать ее в фундаменте городской стены, – откликнулся Хранитель. – Считалось, что вместе с птицей в городе навсегда поселится вольный ветер, поэтому его жители не будут страдать ни от дурных снов, ни от пыли, ни от недостатка перемен. Но зачарованные города строили не люди. Во всяком случае, не обыкновенные люди. Да и следовали они совсем иным традициям, а посему не приносили в жертву своим созданиям птичью жизнь. А ты немного похож на такую перелетную птицу. Ты уже давно забыл, где твой дом, у тебя круглые глаза, всегда открытые для чудес, и обрывки лихого ветра спрятаны в твоих рукавах. Поэтому держись подальше от зачарованных городов, мой тебе совет. Ну а когда устанешь бегать от смерти – добро пожаловать в Харумбу. Мы никогда не отменяем своих обещаний.

– Ладно, буду иметь в виду, – растерянно согласился я. И велел летающему пузырю Буурахри подниматься в небо – чем скорее, тем лучше.

Записку Нуфлина я развернул, только когда расстояние между дном корзины и землей достигло нескольких дюжин метров. Его почерк оказался очень мелким, с ярко выраженным наклоном влево и почти неразборчивым из-за обилия завитушек, уместных скорее в учебных работах начинающего каллиграфа, чем в письме самого могущественного человека в Соединенном Королевстве.

«Доброе утро, сэр Макс», – так начиналось его послание.

«Как ни странно, – писал Нуфлин, – сладкие обещания Хранителей Харумбы не оказались лживыми, а ведь я до последней минуты изрядно опасался, что эти господа просто нашли ловкий способ отнимать деньги у чудаков, размечтавшихся о легком бессмертии.

Тем не менее два часа назад я проснулся в своем новом дворце, где все устроено в полном соответствии с моими пожеланиями, и должен отметить, что уже много лет не чувствовал себя настолько здоровым и бодрым. Даже поясница, которая всегда была моим самым слабым местом, не дает о себе знать, а что касается аппетита – можно подумать, что я вернулся в дни своего детства, когда был готов жрать любую дрянь с жадностью оголодавшего волчонка.

Впрочем, мои старческие восторги по поводу здоровья и аппетита вряд ли тебе интересны. Памятуя о твоем любопытстве (тебе ведь наверняка не терпится узнать, как тут у них все устроено), замечу, что мне уже довелось испытать не только голод, но и желание посетить отхожее место; моя кожа по-прежнему чувствует тепло солнечных лучей и прохладу утреннего ветра, да и прочие ощущения ничем не отличаются от обычных. Разве что неприятных заметно поубавилось, как я уже отметил выше.

Хранители этого места (как ты понимаешь, я еще не успел завести иных знакомств) утверждают, что обитатели Харумбы не чураются даже радостей плотской любви. Признаться, меня весьма забавляет мысль о том, что теперь, на старости лет, после долгих столетий аскетического подвига, я вполне могу позволить себе пуститься во все тяжкие. Что ж, по крайней мере, будет чем заполнять ночи – меня как раз предупредили, что единственное неудобство, связанное с моим новым существованием, заключается в том, что спят здесь редко, понемногу и никогда не видят снов. Зато и от усталости не страдают. Откровенно говоря, я не считаю, будто бессонница – такая уж высокая плата за бессмертие.

Надеюсь, мой рассказ хоть немного удовлетворил твое любопытство. А теперь приступим к главному».

– Ишь ты! – вслух сказал я. – Что ж, посмотрим, что у нас считается «главным».

Но Великий Магистр Нуфлин Мони Мах все-таки умудрился удивить меня напоследок. Остается благодарить судьбу за то, что в мой распахнувшийся рот не залетела какая-нибудь чайка.

«Я уже не раз говорил, что собираюсь отблагодарить тебя. Надо отдать тебе должное, сначала ты проявил великодушие и не стал мстить мне за попытку похитить твое молодое, отлично приспособленное для долгой жизни тело, а потом уговорил моего старинного врага отпустить меня восвояси, да еще и расплатился с ним самым ценным из своих талисманов. И вот теперь, когда я стал новым жителем Города Бессмертных (какая все же непростительная глупость называть благословенную Харумбу “Городом Мертвых”!) и окончательно убедился, что твои усилия не пропали зря, пришло время, фигурально выражаясь, выписать чек. Разумеется, о настоящем чеке не может быть и речи: все мои личные сбережения да и почти все богатства моего Ордена перекочевали в кладовые Харумбы. Теперь я могу с чистым сердцем сказать, что оно и к лучшему. К тому же, при всем моем уважении к деньгам, вынужден отметить, что они далеко не всегда являются адекватной платой за некоторые услуги. Поэтому я собираюсь предложить тебе не больше и не меньше как власть над Соединенным Королевством.

Как ты знаешь, у меня не было преемника, который мог бы возглавить Орден Семилистника после моей, скажем так, вынужденной отставки. Возможно, теперь ты и сам догадываешься, почему я не стал назначать преемника: я ведь всерьез намеревался вернуться в Ехо в твоем теле; при этом (уж прости меня за откровенность) карьера служащего Малого Тайного Сыскного Войска отнюдь не казалась мне достойным содержанием новых страниц моей жизни. Поэтому перед отъездом я предупредил всех Старших Магистров Ордена, что они должны оставаться без Великого Магистра столько, сколько понадобится, и беспрекословно склониться перед любым человеком, который придет к ним на закате с непокрытой головой и произнесет некие заветные слова, звучание которых заставит все окна Иафаха распахнуться и снова захлопнуться. В небе над Ехо при этом появится радуга в три дюжины разноцветных полос и будет сиять всю ночь.

Я связал их клятвой – из тех, что невозможно нарушить и остаться в живых, поэтому можешь быть спокоен: ты не услышишь ни единого возражения.

Разумеется, я сам планировал стать собственным преемником. Как видишь, все повернулось не так, как я задумал. Впрочем, все к лучшему – сейчас, когда я встречаю рассвет на террасе своего дворца в Харумбе, я наконец-то могу произнести эти слова без затаенной горечи. Ладно, дабы окончательно отказаться от лукавства, скажу так: почти без горечи.

А ты, сэр Макс, раз уж я обязан тебе удовольствием встретить этот рассвет, можешь занять мое место. Или, если кресло Великого Магистра Ордена Семилистника покажется тебе слишком скучной игрушкой (а я подозреваю, что так оно и есть), ты можешь усадить в него любого, кого тебе заблагорассудится, – да хоть своего драгоценного Кеттарийца. Правда, я заранее уверен, что он тоже откажется. Я неплохо изучил его за эти годы.

Одним словом, судьба моего Ордена и всего Соединенного Королевства в твоих руках, а следующий Великий Магистр будет твоим вечным должником. Я даже не прошу тебя хорошенько подумать перед тем, как принять решение. Если захочешь как следует развлечься – на здоровье!

Ну а теперь, когда все уже сказано, мне осталось написать совсем немного: попрощаться и сообщить тебе заветные слова, вернее числа и буквы. Имей в виду на будущее: почти любой ясновидец может разгадать чужое заклинание, если оно состоит из слов, принадлежащих человеческому языку, но никому не под силу распутать клубок из бессмысленных звуков и цифр. Да, и не вздумай произносить это вслух ни при каких обстоятельствах – только один раз, у Явных Ворот Иафаха, и только на закате. А вот время года, погода и фазы луны никакого значения не имеют».

Далее следовало несколько строк, больше всего на свете похожих на какой-нибудь шпионский шифр: густая каша, сваренная из обрывков бесконечно больших чисел и букв знакомого мне алфавита, которым пользуется добрая половина населения этого Мира. Запомнить невозможно, да что там запомнить – я здорово сомневался, что смогу прочитать вслух этот кошмар, ни разу не запнувшись.

Но читать его вслух, как я только что выяснил, мне и не требовалось. Это удовольствие предстояло счастливчику, которого я сочту достойным занять парадное кресло Великого Магистра Ордена Семилистника, со всеми вытекающими последствиями.

До меня окончательно дошел идиотизм ситуации, и я тихо рассмеялся, усевшись на дно корзины летающего пузыря. Идей на сей счет у меня было много, и все как одна дурацкие. Например, присвоить звание Великого Магистра сэру Мелифаро – чтобы никому мало не показалось. Или вызвать из Ташера моего приятеля Андэ Пу и устроить всем «полный конец обеда», по его собственному меткому выражению.

Вдоволь потешив свое воображение чудовищными сценами единоличного правления Андэ Пу, я устал смеяться в одиночестве и послал зов Джуффину. Кажется, на сей раз мне удалось не только удивить шефа, но даже слегка его шокировать.

«Одним словом, выбирайте достойного кандидата, – заключил я. – А я, так и быть, устрою вам этот подарок ко Дню Чужих Богов».

«Кошмар! – наконец сказал шеф. – Сэр Макс добрался до большой политики. Кажется, мне пора подавать в отставку и уезжать на край Мира, поскольку на территории Соединенного Королевства скоро воцарится абсолютная анархия».

«Ну уж нет, – возмутился я. – Тоже мне, нашли великого анархиста. Я люблю, чтобы вокруг все было спокойно, а бузил только я сам, да и то изредка. В общем, вы пока думайте над кандидатурой, а я спать хочу. Ночка была та еще. Кстати, я теперь знаю, что такое эта Харумба, только рассказать как следует, наверное, не сумею… Но это все потом, ладно?»

«Ладно, – решил Джуффин. – Спи, что с тобой сделаешь. И постарайся добраться домой без приключений. По-моему, ты уже выполнил свою годовую норму».

«По-моему, тоже», – миролюбиво согласился я.

Как ни странно, мне удалось исполнить его просьбу. Семь дней, которые мне пришлось провести между небом и землей, протекли на удивление спокойно и однообразно.

В глубине души я подозревал, что где-то рядом незримо присутствует Магистр Хонна, который вроде бы намеревался охранять меня от всевозможных напастей. И даже надеялся, что он решит со мной пообщаться. Но тут я ошибся – очевидно, этот мудрец не считал меня интересным собеседником. А может быть, какие-нибудь таинственные дела давным-давно отвлекли его от сомнительного удовольствия оберегать мою драгоценную персону. В любом случае грозовые тучи, хвала Магистрам, больше не сгущались над моей головой, так что я успел как следует выспаться, отъесться и даже немного поскучать в финале.

– Ну, что вы решили? – это был первый вопрос, который я задал Джуффину, переступив порог его гостиной.

Таково магнетическое воздействие высокой политики на человеческий организм: я прибыл в Ехо поздно вечером, но не побежал целоваться со своей девушкой, не объявил общий сбор старых приятелей, дабы подарить им уникальную возможность повиснуть на моей шее, а посадил летающий пузырь в саду шефа и тут же ринулся к нему – совещаться.

– Совершенно живой сэр Макс – воодушевляющее зрелище! – с удовольствием констатировал Джуффин. – Наконец-то хоть кто-то допьет остатки камры, скопившиеся в моих кружках за время твоего отсутствия. Я ее специально не выливал, чтобы не переводить на тебя свежую.

– Мелифаро уступил вам парочку своих дежурных острот, чтобы вы могли устроить мне достойную встречу? – понимающе вздохнул я.

– Ну что ты, мальчик, это мое собственное творчество. Неужели ты полагаешь, будто я уже ни на что не гожусь? – возмутился шеф.

– Годитесь, – заверил его я.

Рухнул в кресло и с удовольствием огляделся. Нет ничего лучше, чем оказаться в знакомой обстановке после долгой отлучки!

– Ну, где они, ваши хваленые остатки? Ловите момент, я так истосковался по всему домашнему, что вполне способен их допить.

К счастью, слова сэра Джуффина Халли иногда расходятся с делом, так что вместо обещанных помоев мне досталась здоровенная кружка свежей горячей камры.

– И все-таки что вы решили? – нетерпеливо спросил я. – Кого будем делать Великим Магистром Ордена Семилистника? Вообще-то, если принять во внимание их бедственное финансовое положение, самой лучшей кандидатурой мне представляется Коба. Человек столько лет был старшиной портовых нищих, ему не привыкать.

Джуффин укоризненно покачал головой. А я-то надеялся его рассмешить.

– Да уж, Нуфлин сумел хорошо пошутить напоследок, – наконец сказал шеф. – Поставить судьбу своего Ордена в зависимость от твоего сомнительного чувства юмора – это надо же! Ты не очень обидишься, если я все-таки отклоню кандидатуру Кобы?

– Не очень, – улыбнулся я. – Вообще-то, если бы вы согласились с моим решением, я бы первый начал умолять вас еще немного подумать. Знаю я этого Кобу, замучает налогами честных граждан, по старой нищенской привычке.

Про себя я подумал, что Коба им еще и «Архипелаг Гугланд» устроить может, но эту шутку шеф вряд ли бы понял. Поэтому я спросил:

– Так вы уже кого-нибудь выбрали?

– Не все так просто, – вздохнул Джуффин. – Будешь смеяться, но достойных кандидатов попросту нет. Вообще-то поначалу я надеялся, что выберет Сотофа. В конце концов, она столько лет состоит в Ордене Семилистника, кому и решать, как не ей. Но Сотофе все равно, лишь бы ее не принуждали занять это место. И пусть покарают меня Темные Магистры, если я стану делать вид, будто не одобряю ее желания оставаться в стороне. Потом я подумал, что Его Величеству Гуригу Восьмому будет приятно принять решение по этому вопросу. Король очень обрадовался и сказал: «Так пусть сам сэр Макс и возглавит Орден!» Мне пришлось потратить не один час своей единственной и неповторимой жизни, чтобы изложить ему причины, в силу которых из тебя получился бы никуда не годный Великий Магистр.

– Спасибо! – искренне сказал я. – Только этого мне не хватало. Но что же вы, в конце концов, решили?

– Да ничего мы толком не решили, – признался Джуффин. – Вернее, решили, что пока можно ничего не решать. Придержим эту козырную карту в рукаве, на будущее. В отсутствие Великого Магистра всеми делами в Ордене будут заправлять женщины Семилистника – негласно, разумеется. На такой вариант Сотофа согласна. А это значит, что в тайных подвалах Иафаха будет вершиться куда больше чудес, чем в последние десятилетия, а вот при Королевском Дворе постепенно начнут забывать, что такое настоящая интрига в духе минувшей эпохи. Сам понимаешь, меня это устраивает. О Короле и говорить не буду, он с детства мечтал, чтобы грозный Орден Семилистника превратился в некое подобие «канцелярии по делам чудес» – одну из многих Королевских канцелярий. И вот, похоже, сбылось – кто бы мог подумать.

– А если дела пойдут вразброд? – нерешительно спросил я. – В столицу станут возвращаться беглые Магистры, начнутся какие-нибудь беспорядки и все такое?

– Да нет, не думаю. Пока я сижу в своем кресле, желающих вернуться по пальцам можно пересчитать, – хмыкнул шеф. – Ну а если окажется, что я – плохой предсказатель, вот тогда-то ты и извлечешь из своего рукава нашу козырную карту. А теперь марш отсюда!

Мои брови изумленно поползли вверх: Джуффин еще никогда не выставлял меня из своей гостиной столь бесцеремонно.

– Тебя ждут дома, – усмехнулся он. – И если ты не объявишься там в ближайшие полчаса, беспорядки в столице начнутся уже этой ночью, причем зачинщиками станут мои собственные сотрудники.

– Отечество в опасности! – с пафосом провозгласил я. – Что ж вы мне сразу не сказали? Меняю летающий пузырь Буурахри на ваш амобилер.

Лабиринт Мёнина

Ничто не предвещало неприятностей. Бутерброды падали исключительно маслом вверх, дождь шел только в те дни, когда я выходил из дома в непромокаемых сапогах, на улице мне улыбались незнакомые девушки и их величественные мамаши (первые – многообещающе, вторые – снисходительно). А жизнь в Управлении Полного Порядка протекала согласно священному принципу «солдат спит, служба идет».

Главным спящим солдатом был я: мои ночные дежурства напоминали размеренное существование пожилого курортника, скучноватое, но приятное. Поэтому когда сэр Лонли-Локли пригласил меня поужинать в только что открывшемся трактире с интригующим названием «Уголья Хмиро», я с чистой совестью взвалил ответственность за судьбу Соединенного Королевства на нашего пернатого умника Куруша. В последнее время он поднял цены, теперь час отлучки обходится мне в целых три пирожных, но это меня не остановило.

Нынче вечером сэр Шурф производил впечатление человека, который всерьез вознамерился расслабиться. Даже его смертоносные перчатки отдыхали от дел в шкатулке, а большие сильные кисти рук, украшенные «маникюром» древних защитных рун, мирно покоились на столешнице.

– Я сегодня уезжаю, – деловито объяснил он, когда мы уютно устроились за маленьким овальным столиком в овальном же помещении, с горем пополам имитирующем особенности архитектуры Шиншийского Халифата.

Хозяева этого трактира обещали потчевать жителей столицы Соединенного Королевства исключительно шиншийской кухней; сэр Кофа Йох утверждал, что прежде никто еще не решался на такие эксперименты с желудками наших богачей, и настойчиво призывал окружающих поддержать сей смелый почин, не дать энтузиастам разориться. Мы с Лонли-Локли стали первыми жертвами его рекламной кампании. Прочие наши коллеги пока опасливо обходили «Уголья Хмиро» стороной. Это ведь только наивные обыватели полагают, будто в Тайном Сыске служат исключительно отчаянные храбрецы.

– Куда? И почему, собственно, без меня? Путешествовать надо в хорошей компании.

– Я еду один, поскольку для расправы с мертвецами, воскресшими на кладбище в Уттари, вполне достаточно моего присутствия, – он пожал плечами. – Это же служебная поездка, а не путешествие ради удовольствия.

– Тогда ладно, – рассеянно согласился я.

Откровенно говоря, огорчение мое было любительской инсценировкой. Не так уж мне хотелось срываться с места и куда-то ехать. Да что там, совсем не хотелось. От добра добра не ищут, а я в те дни находился, можно сказать, в эпицентре этого самого «добра».

– До нас дошла информация, что на кладбище в Уттари бесчинствуют какие-то совершенно особенные покойники, – принялся рассказывать Шурф. – Они были колдунами в каком-то ином Мире, там же и умерли, а вернуться к жизни почему-то решили у нас под боком.

– Их можно понять – в смысле, покойников, – заметил я. – Этот Мир – великолепное местечко.

– …Под небом которого совершенно неуместно досадное присутствие полуразложившихся людоедов из чужого Мира, – строго возразил Лонли-Локли.

– Так они людоеды? – огорчился я.

– По крайней мере, так утверждает начальник Тайного Сыска Уттари, – мой коллега пожал плечами. – Как обстоят дела в действительности, я пойму, когда окажусь на месте.

– И надолго ты туда?

– Пока не знаю. Было бы опрометчиво строить планы, не ознакомившись с обстоятельствами. Возможно, окажется, что это дело не для одного дня. Поэтому я позволил себе небольшое отступление от правил и предложил тебе отлучиться со службы для участия в этом ужине. Кстати, я собираюсь заказать суп «Тысяча Специй». И тебе рекомендую. Это – жемчужина шиншийской кухни, мастера которой славятся умелым обращением с пряностями.

– А что, специй действительно тысяча? – недоверчиво спросил я, попробовав ароматное варево. Суп показался мне вполне вкусным, довольно острым, но число «тысяча» вызывало у меня некоторое недоверие.

– Увы, нет, – печально вздохнул Лонли-Локли. – Я читал, что классический рецепт этого блюда предусматривает девятьсот восемьдесят семь специй. Полагаю, его название – дань совершенно необъяснимой человеческой привязанности к круглым числам. Но в супе, который мы едим, их гораздо меньше.

Он, как заправский дегустатор, посмаковал исследуемый состав и резюмировал:

– Всего восемьсот тридцать одна! Не могу понять почему, вроде бы повара выписали из Шиншийского Халифата. Наверное, он просто экономит на самых дорогих пряностях. Полагает, что в Соединенном Королевстве живут только грубые варвары, не способные уловить разницу.

– И жестоко заблуждается. По крайней мере ты у нас точно не варвар. Ты что, действительно на вкус определил, что специй именно восемьсот тридцать одна, а не восемьсот тридцать две, к примеру? – изумился я.

– Ну разумеется, на вкус, а как же еще? Мои вкусовые рецепторы, хвала Магистрам, достаточно чувствительны. Если бы у меня было немного больше свободного времени, я бы мог составить список недостающих специй и официально предъявить претензии хозяину этого заведения, но поскольку через полчаса я должен ехать, придется заняться этим по возвращении.

Я мог только искренне посочувствовать горемычному ресторатору. Когда в твой кабинет вваливается грозный сэр Лонли-Локли, Мастер Пресекающий Ненужные Жизни, торжественно потрясая полным списком не попавших в суп пряностей и требуя немедленной сатисфакции… Ох, счастье все-таки, что я – не владелец трактира! По всему выходит, опасная это профессия.

Я проводил этого потрясающего типа до амобилера, пожелал ему счастливого пути и напоследок безапелляционно заявил, что его священная обязанность вернуться как можно скорее. Дескать, без него мы все тут пропадем.

Грешные Магистры, я как в воду глядел.

Но тогда я и не подозревал, что мой безответственный треп является своего рода мрачным пророчеством. Помахал сэру Шурфу рукой и отправился на службу, предусмотрительно запасшись пирожными для Куруша. Его традиционное ворчание по поводу моего долгого отсутствия казалось мне единственной проблемой, заслуживающей внимания.

На самом деле мне предстояло всего два часа нормальной человеческой жизни – и на том спасибо. По крайней мере, я успел выпить кружку камры, спокойно покурить и даже полистать свежайший, то есть завтрашний, утренний выпуск «Королевского голоса».

В последнее время с тамошними репортерами творятся престранные вещи: ребята начали писать лучше, чем прежде. Думаю, сэр Рогро Жииль устал постоянно краснеть перед приятелями за бесчисленные ляпы своих сотрудников и потихоньку заколдовал весь штат.

Поэтому я отказался от давнишней привычки читать «Голос» через полдюжины дней после его выхода, когда газета хорошенько отлежится под столом и станет частью истории. Напротив, договорился, чтобы свежий номер мне доставляли ночью, прямо из типографии. Запах свежей краски кружит мне голову и почему-то заставляет чувствовать себя чуть ли не самой важной персоной в Соединенном Королевстве.

Идиллия была прервана вторжением сэра Джуффина Халли, что само по себе не лезло ни в какие ворота. В это время суток шефу полагается вовсю наслаждаться жизнью или, на худой конец, спать.

– Вы истосковались по моему обществу? – недоверчиво спросил я. – Все равно зря приехали. Все свежие анекдоты я вам уже рассказал. И вообще я сегодня сонный. То ли шиншийская кухня виновата, то ли за сложившуюся личную жизнь расплачиваюсь.

– Сонный, говоришь? – зловеще переспросил Джуффин. – Ничего, сэр Макс, сейчас я тебя разбужу.

– Мне уже страшно, – отчаянно зевнул я. – Подождите, не говорите ничего, дайте подумать. Может быть, мне лучше просто подать в отставку, пока не поздно?

– Уже поздно, мой бедный сэр Макс, – вздохнул шеф. И печальным, но обыденным тоном, каким обычно жалуются на зловредных жен и скверных поваров, сообщил: – У нас тут, видишь ли, Его Величество потеряться изволило.

– Как это – потеряться?! – опешил я. – Король не может просто так взять и потеряться! У него же телохранители небось имеются. Всяческие стражники, пажи, церемониймейстеры и прочие специальные полезные личности, которые не дают властителям жить по-человечески. Фиг тут потеряешься.

– До сегодняшнего вечера я тоже так думал, – проворчал Джуффин. – Тем не менее Гуриг всегда успешно боролся с придворными за свободу собственной личности. В самом начале правления запретил свите сопровождать его в уборную, потом отменил почетный караул на пороге своей спальни, потом понемногу приучил дворцовую охрану к мысли, что Король имеет полное право в одиночестве бродить по коридорам замка. Когда старый церемониймейстер, который держал в ежовых рукавицах даже его воинственного папеньку, подал в отставку, Гуриг от радости прыгал. И вот допрыгался. Пропал в собственном дворце, среди бела дня.

– Среди бела дня? Странно, в газете об этом ни слова, – я выразительно помахал завтрашним выпуском «Королевского Голоса».

– Еще чего не хватало, – возмутился шеф. – Эта новость не для газет. Если граждане Соединенного Королевства узнают, что остались без своего Короля… Грешные Магистры, в этом случае смута во время книжного скандала памяти блаженного Йонги Мелихаиса покажется нам шумным, но вполне безобидным карнавалом. Это пахнет сменой династии. У Гурига ни братьев, ни детей, ни даже каких-нибудь кузин с кузенами. Род Гуригов никогда не отличался чадолюбием.

– Ужас! – я даже зажмурился. – Но куда он мог исчезнуть? Небось, очередное колдовство? Какой-нибудь мятежный Магистр пронюхал, что Нуфлин отбыл в Харумбу, власть Ордена Семилистника пошатнулась, и не преминул этим воспользоваться?

– Нет, мятежные Магистры тут совершенно ни при чем, – возразил Джуффин. – А вот колдовство, разумеется, имеет место. И какое колдовство! Очередной сюрприз твоего старинного приятеля Мёнина.

– Хреново, – вздохнул я. – Этот ваш Мёнин хуже целой армии мятежных Магистров. Не король, а сундук с сюрпризами. Нет чтобы с достоинством взирать на потомков со страниц учебников по истории, как подобает всякому уважающему себя историческому персонажу… А, кстати, откуда вы знаете, что это он развлекался?

– Хорош бы я был, если бы не знал, – строго сказал Джуффин. – Работа у меня такая. Неужели ты думаешь, что я занимаю свое кресло только потому, что его срочно требуется протереть до дыр?

– А разве нет? – невинно переспросил я. Тут же почувствовал, что перегнул палку, кое-как придал своей роже серьезное выражение и проникновенно сказал: – Извините, просто до меня пока не дошло, насколько все серьезно. Расскажите, как обстоят дела, я больше не буду вас перебивать.

– Что ж, тогда у тебя есть шанс дожить до утра, – ласково пообещал шеф. – Ладно уж, слушай. Исчезновение Гурига обнаружилось на закате, примерно за час до ужина. К счастью, его новый церемониймейстер весьма сообразителен и сделал все для того, чтобы эта информация не стала достоянием остальных придворных. Официально заявил, что Король изволит грустить и желает побыть в одиночестве, отнес в его пустую спальню поднос с едой, дабы не вызывать излишних подозрений, а потом послал мне зов. В этот момент я как раз подъезжал к дому. Пришлось повернуть обратно, отправиться в замок Рулх и браться за поиски. Скажу откровенно, задача оказалась не из легких. Закон Соединенного Королевства запрещает кому бы то ни было становиться на след Короля – при любых обстоятельствах! А ведь даже для меня это единственный способ быстро найти человека. Счастье, что в свое время ты пристроил в нашу контору Нумминориха. Я тут же вызвал его в замок и велел нюхать как следует.

Джуффин умолк, я озадаченно уставился на него.

– И что? Неужели безрезультатно? Насколько я успел изучить нос нашего Нумминориха, вы должны были обнаружить Гурига через несколько минут после старта.

– Не так все просто, – меланхолично откликнулся Джуффин. – Мы сделали ровно половину дела. Теперь я совершенно точно знаю, куда делся Гуриг. Догадываюсь, как его туда занесло. Почти уверен, что он все еще жив. Но это ничего не меняет, Макс. Его Величество угораздило заплутать в знаменитом Лабиринте Мёнина. До сих пор все заинтересованные лица утешали себя надеждой, что этот Лабиринт – страшная сказка для непоседливых юных принцев и еще более непоседливых придворных чародеев. Сегодня я убедился, что это не сказка. К сожалению или к счастью – я еще не решил.

– Так, – обреченно вздохнул я. – Не успел я избавиться от Меча Короля Мёнина, как тут же всплывает новый сувенир. Ставлю дюжину корон, что слоняться по этому грешному лабиринту предстоит именно мне. Я же у нас с некоторых пор специализируюсь по художествам этого шутника Мёнина.

– Совершенно верно, – спокойно подтвердил Джуффин. – Тебе будет легче жить на свете, если я по секрету скажу, что сначала попытался войти в Лабиринт Мёнина сам? Это было бы наилучшим выходом. Но меня не пустили. Хитрец Мёнин заранее позаботился о том, чтобы в его Лабиринт не могли войти могущественные старики вроде меня. Если бы я оказался внутри, я бы просто разнес в клочья эту опасную игрушку: есть вещи, с которыми нельзя шутить. А Мёнин был большим любителем нарушать те немногочисленные запреты, которые должен соблюдать всякий, прикоснувшийся к тайнам Истинной магии. За что в конце концов и поплатился, но это уже его проблемы. Скажу тебе откровенно, сэр Макс, мне не слишком хочется посылать тебя в это пекло. Но я не вижу альтернативы.

– А Лабиринт Мёнина – именно пекло? – дрогнувшим голосом уточнил я.

Джуффин кивнул и отвернулся к окну. Не то обдумывал свое дальнейшее выступление, не то просто не хотел смотреть мне в глаза. Если так, то дело точно пахло керосином, да не простым, а марочным. До сих пор шеф отправлял меня в пасть очередного чудовища по имени «приключение», не испытывая чувств, даже отдаленно напоминающих угрызения совести.

– Я не зря использовал именно слово «пекло», позаимствовав его из твоего лексикона, – наконец сказал Джуффин. – У нас, в Мире, нет ни одной философской системы, которая обещает воздаяние за грехи после смерти. Впрочем, это ты и сам давно уяснил. Зато в этом Мире есть хитроумная ловушка, созданная совместными усилиями Вечности и рехнувшегося от собственного могущества Вершителя по имени Мёнин. Если верить мифу, Лабиринт Мёнина соткан из обрывков разных Миров – всех Миров, какие только существуют в бесконечности Вселенной. Следовательно, и сам Лабиринт бесконечен. Неизвестно, существует ли выход из Лабиринта Мёнина. До сегодняшнего дня даже не было известно, существует ли вход. Теперь мы знаем, что вход все-таки есть, и это позволяет надеяться на наличие некоего подобия выхода.

Джуффин умолк, потом испытующе посмотрел на меня и решительно сказал:

– Знаешь, Макс, я не могу приказать тебе отправиться в Лабиринт Мёнина. Твоя жизнь не принадлежит мне, а вполне возможно, что за порогом Лабиринта тебя ждет смерть или… Впрочем, лучше бы мне помолчать. Нет ничего хуже, чем пророчить беду. Вполне может статься, что Лабиринт примет тебя, как старого друга, и подарит тебе множество восхитительных тайн. Возможно, меня подводит профессиональная привычка с недоверием относиться ко всему неизвестному, и я зря тебя пугаю. Тем не менее имей в виду, если ты откажешься идти в Лабиринт Мёнина, я не стану ставить тебе «двойку». И не напишу слово «трус» напротив твоего имени в своем рабочем дневнике. Да и нет у меня никакого дневника, это у нас только сэр Шурф с причудами.

– Грешные Магистры, как же не вовремя он уехал! – с горечью сказал я. – С ним я бы отправился в Лабиринт, не раздумывая. Может быть, попросим его вернуться?

Джуффин с сомнением покачал головой.

– Не думаю, что это было бы разумно. По моим сведениям, ожившие мертвецы в Уттари – настоящее бедствие. Мертвые колдуны из иного Мира, одержимые жаждой убийства. К тому же они озлоблены страданиями, которые постоянно испытывают их разлагающиеся тела. И, что хуже всего, их число возрастает с каждым часом. Я уверен, что сэр Шурф легко справится с этой напастью, но кроме него, пожалуй, некому. А если мы вернем его обратно… Боюсь, что за время его отсутствия окрестности Уттари могут опустеть. Слишком высокая плата за жизнь нашего Короля, даже если прибавить к ней твою шкуру, тоже весьма ценную в глазах компетентного эксперта вроде меня.

– Спасибо за комплимент, – вздохнул я. – Значит, Шурф вне игры. И вы тоже, поскольку некая неведомая сила не пускает вас в этот грешный Лабиринт. Сие досадно. Если встречу на улице свою судьбу, непременно набью морду этой гадине. Ладно, значит, придется идти в одиночку.

– Так ты решил идти?

Не могу сказать, что шеф удивился. Конечно, этот хитрец с самого начала знал, чем закончится наш разговор. Поэтому я даже отвечать не стал, просто пожал плечами – дескать, и так все понятно.

– Что ж, отговаривать я тебя не стану. Служебное положение не велит. Считай, что памятник в полный рост на какой-нибудь центральной площади Ехо ты уже заслужил, – невесело усмехнулся Джуффин. И твердо добавил: – Но один ты не пойдешь.

– Что касается памятника, его следовало поставить еще года три назад, – в тон ему откликнулся я. – По крайней мере, тогда я еще был достаточно глуп, чтобы искренне обрадоваться этому событию. А теперь, пожалуй, не стоит впустую переводить казенные средства. – Я посмотрел в глаза шефу, осекся и снова стал серьезным: – Один не пойду, говорите? Ладно, но с кем, в таком случае? Кто он, этот счастливчик? Или жребий бросать будем?

– Не будем, – сухо сказал Джуффин. – Давай действовать методом исключения. Меня Лабиринт не принимает. Сэр Шурф в Уттари. Нумминорих слишком неопытен и будет для тебя скорее обузой, чем помощником. Меламори я с тобой не пущу, даже если оба умолять будете. Когда вы с ней собираетесь в одном помещении, там тут же воцаряется совершенно нерабочая атмосфера.

– Еще чего, – буркнул я. – У меня не так много любимых девушек, чтобы таскать их по всяким подозрительным лабиринтам!

– Рад, что ты не настолько романтичен, – улыбнулся шеф. – Ну, кто у нас там дальше? Сэр Луукфи Пэнц? Думаю, ты и сам понимаешь, что этот парень рожден исключительно для нежного воркования с буривухами из Большого Архива, так что пусть остается на своем месте.

– Ага, – кивнул я. – Вот если бы пропал не Король, а буривух, тогда – другое дело.

– Сэр Кофа – самый опытный и, возможно, самый могущественный из наших коллег, – продолжил Джуффин, – но, как ты и сам знаешь, он слишком мирской человек для подобных путешествий. Леди Кекки Туотли – его достойная ученица, со всеми вытекающими последствиями. Так что особого выбора у нас нет. С тобой отправится сэр Мелифаро. По-моему, из этого парня получится неплохой спутник. Он быстро соображает, еще быстрее действует и, в отличие от тебя, никогда не теряет голову. Да и ему это приключение пойдет на пользу. Его потенциальные возможности весьма велики, как и всякий Страж, Мелифаро горы способен свернуть, когда приходит время пройти по тонкой грани, отделяющей Очевидную Магию от Истинной, но до сих пор у него не было решительно никакой возможности как следует попрактиковаться. Надо же когда-то начинать.

– А жизнь – не чрезмерная цена за возможность как следует попрактиковаться? – осторожно спросил я.

– Это нормальная цена, – сухо ответил Джуффин. – Обычная. Ты и сам знаешь.

– Так то я.

Я неопределенно пожал плечами, не в силах четко сформулировать, в чем состоит принципиальная разница между мной и сэром Мелифаро. В моем сознании шевелились смутные предположения – дескать, мне позволили перебраться в этот прекрасный Мир и великодушно предложили здесь пожить, поэтому я вроде как всем вокруг должен, а сэр Мелифаро вроде как нет. Чушь, одним словом.

– Не вижу особой разницы, – Джуффин решительно положил конец моим размышлениям. – Собственно говоря, Мелифаро должен прыгать до потолка. Такой шанс по уши залезть в настоящие чудеса раз в тысячу лет выпадает. В отличие от тебя, парень отлично понимает, что без хорошей практики лет через сто он сможет претендовать разве что на место генерала Бубуты, который к тому моменту, я надеюсь, наконец-то подаст в отставку. Но я сомневаюсь, что наш сэр Мелифаро действительно планирует провести остаток своей единственной и неповторимой жизни в кресле Начальника Городской Полиции. На мой вкус, лучше уж навсегда застрять в Лабиринте Мёнина, все не так паскудно.

– Стоит четверть часа с вами поговорить, и все переворачивается с ног на голову, – улыбнулся я. – Одного не могу понять – то ли вы такой умный, то ли я такой глупый?

– Не могу назвать эти тезисы взаимоисключающими, – подмигнул шеф. – Ладно, какое-никакое, а решение принято. И то хлеб. Сейчас вызову Мелифаро и поедем в Замок Рулх. Такое развлечение надолго откладывать нельзя.

– Нельзя так нельзя, – вздохнул я.

Налил себе немного камры (не то чтобы мне действительно хотелось пить, но когда еще доведется), уткнулся носом в чашку и предался мрачным раздумьям.

Признаться, мне было здорово не по себе. Не страшно, скорее, просто грустно. Перед внутренним взором маячил список запланированных на завтра дел, незначительных, но приятных. Возвращение домой на рассвете, несколько торопливых поцелуев в полумраке коридора, прогулка с собакой по узким переулочкам Старого Города, неторопливый завтрак у ворчуна Мохи в обществе стопки свежих газет и двойной порции его изумительных блинчиков по-мурийски, пара-тройка блаженных часов под одеялом, а вечером еще одна долгая прогулка по городу, на сей раз не с Друппи, а в обществе Меламори, которая наверняка не откажется заглянуть на очередной поэтический вечер в «Трехрогую Луну», благо завтра как раз новолуние. Все эти планы я теперь мог записать на бумаге, а список тщательно скатать в трубочку и аккуратно засунуть в собственную задницу. Им не суждено было осуществиться.

Джуффин заметил прискорбную перемену в моем настроении, адресовал мне вполне сочувственный взгляд и негромко сказал:

– Макс, ты не обязан идти в Лабиринт Мёнина. Я с самого начала ясно дал тебе это понять.

– Я помню, – вздохнул я. – Но вы же сами знаете, что я все равно пойду. И я это знаю. Так что не будем толочь воду в ступе, ладно? А то у меня в сердце снимает угол один малодушный паренек, живучая такая сволочь. В отличие от меня, он просто обожает такие разговоры.

– Понимаю, – серьезно кивнул Джуффин. – Что ж, не буду лишний раз искушать твоего приятеля. Решено – значит решено.

Мы замолчали. Я молчал обреченно, шеф – сочувственно.

Настроение у нас было настолько лирическое, что явление сэра Мелифаро, злого, невыспавшегося и, как следствие, ехидного до изжоги, показалось мне настоящим подарком судьбы. К тому же на сей раз к его ярко-алому лоохи прилагались зеленые сапоги, лиловая скаба и желтый тюрбан. Сие ужасающее зрелище здорово подняло мне настроение, совсем как праздничный фейерверк.

– Ага, сейчас выяснится, что это чудовище боится оставаться одно в темноте, и поэтому я должен всю ночь сидеть рядом с ним и держать его за ручку, ибо вы уже устали его успокаивать, – сварливо сказал он Джуффину прямо с порога, не утруждая себя формальным вежливым сообщением о высоком качестве нынешней ночи.

Под «чудовищем», естественно, разумелся я, кто же еще.

– Что-то в этом роде, – спокойно согласился Джуффин. – Скажем так, сэр Макс боится оставаться один в темноте, которая окутывает коридоры Лабиринта Мёнина. Поэтому было бы неплохо, если бы рядом с ним был парень вроде тебя, способный одним только видом своего наряда отвлечь его от тревожных предчувствий и прочих глупостей. Ты ведь у нас специалист по управлению оттенками его драгоценного настроения?

– Подождите-ка, – Мелифаро озабоченно нахмурился. – Я что-то со сна никак не соображу, где заканчивается шутка и начинается служебная инструкция.

– Шутка – это всего лишь часть служебной инструкции, – строго сказал шеф.

– Да, я так и подумал.

Он растерянно моргал, силясь проснуться. На «автопилоте» вполне можно проделать путь от улицы Хмурых Туч до улицы Медных Горшков и брякнуть дежурную остроту слабого посола, но для того чтобы поддерживать осмысленную беседу с сэром Джуффином Халли, все-таки следует прийти в сознание.

– Так вы говорите, что темнота окутывает коридоры Лабиринта Мёнина? – переспросил Мелифаро. – Впервые слышу это словосочетание. Слово «лабиринт» знаю, о Короле Мёнине, сами понимаете, тоже наслышан, но о том, что у него был какой-то личный лабиринт…

– Почему же – «был»? – насмешливо прищурился Джуффин. – Он есть. И в этом грешном лабиринте заплутал наш бездетный монарх, что, сам понимаешь, чревато большими внутриполитическими осложнениями. Признаться, мне бы очень хотелось сохранить династию Гуригов. Все-таки Соединенному Королевству это семейство приносит исключительно пользу. К тому же в их жилах кровь людей, эльфов и крэйев смешалась в очень хорошей пропорции. Где еще найдешь таких психически уравновешенных монархов?

– Так, – ошарашенно сказал Мелифаро, опускаясь в кресло. – Рассказывайте все по порядку. Я уже проснулся.

Мне пришлось еще раз выслушать историю исчезновения Его Величества Гурига Восьмого и не слишком оптимистическую версию Джуффина касательно природы Лабиринта Мёнина. Мелифаро был на высоте: он и глазом не моргнул.

– Ясно, – просто сказал он, когда шеф умолк. – Мы прямо сейчас должны отправляться? Тогда поехали – чего мы ждем? Макс, это ведь ты рассказывал мне анекдот про обезьяну и полицейского? Ну, когда обезьяна не смогла достать лакомство с верхушки столба и села подумать, а полицейский сказал: «Чего тут думать, прыгать надо!» Так вот, я считаю, он был совершенно прав. Пришло время как следует попрыгать.

Я невольно улыбнулся, восхищаясь его деловитым оптимизмом. Джуффин исподтишка скорчил мне лукавую рожу. Подразумевалось: «Ну что, съел, сэр Макс?» Я был с ним совершенно согласен. Съел.

– Это здесь, – лаконично сообщил Джуффин, когда мы миновали добрую дюжину дворцовых коридоров, несколько огромных, роскошно обставленных комнат и наконец оказались в сравнительно небольшом захламленном помещении.

Чего здесь только не было. На мебельных баррикадах толпились забавные игрушечные зверьки, сшитые из лоскутов меха и кожи; парадные портреты словно бы в наказание были повернуты лицом к стене, а рулоны ковров преграждали нам путь, превращали наше паломничество из угла в угол в увлекательную спортивную игру.

– Уж не знаю, как выглядит Лабиринт Мёнина, но это помещение больше похоже на обыкновенную кладовую, – презрительно фыркнул Мелифаро.

– А это и есть кладовая, – согласился шеф. – Здесь хранятся вещи, которые в свое время стояли в детской Его Величества. Надо думать, у Гурига случился приступ сентиментальности, с ним это бывает. Наверняка он пришел сюда за любимой меховой собакой или решил разыскать картину, которая висела над его постелью. Слоняясь среди воскресших воспоминаний о детстве, он случайно – если, конечно, хоть что-то в этом Мире происходит случайно – задел гобелен, который и без того держался на одном честном слове. Гобелен упал – видите, до сих пор валяется на полу. И тут Гуриг обнаружил нечто такое, мимо чего просто не смог пройти. Любопытство – скорее достоинство, чем порок, но иногда весьма опасное достоинство. Идите-ка сюда, мальчики, я вам кое-что покажу. Вот он, вход в Лабиринт.

Джуффин указывал на неглубокую нишу в стене. Там скрывалась низенькая дверь, украшенная резьбой и кусочками драгоценного светлого металла. Она больше смахивала на дверцу одежного шкафа, чем на вход в неведомое, поэтому я недоверчиво покосился на шефа.

– Не веришь – проверь! – лукаво подмигнул он.

– Да уж придется, – в тон ему усмехнулся я.

– Пошли, – нетерпеливо сказал Мелифаро. Осекся и вопросительно посмотрел на Джуффина: – Или у вас есть какие-то инструкции, сэр?

– Какие уж тут инструкции, – тот с досадой пожал плечами. – На сей раз я знаю о предстоящих вам неприятностях ничуть не больше, чем вы сами. Я, видишь ли, никогда не бывал в Лабиринте Мёнина. Ничего удивительного, до сегодняшнего дня его вообще считали одной из самых завиральных страшилок минувшей эпохи.

– Ничего, зато вы будете первым, кому мы расскажем все, не утаив ни единой подробности, – утешил шефа сердобольный Мелифаро. И, повернувшись ко мне, бодро осведомился: – Ну что, пошли, чудовище?

– Сейчас, – деревянным голосом сказал я, поскольку уже несколько секунд пребывал в глубоком шоке. – Поглядите-ка сюда.

Я только что заметил глубокие, старательно прорезанные царапины в самом центре таинственной дверцы, ведущей в неизвестность. Там было вырезано не что-нибудь, а одиозное слово из трех букв, которое так любят писать на стенах общественных сортиров моей далекой родины (впрочем, заборы, стены, лифты, подъезды и гаражи обычно тоже редко остаются обделены вниманием анонимных каллиграфов).

Мои коллеги отнеслись к наскальной надписи без особого энтузиазма, поскольку ничего не поняли. В лексиконе жителей этого прекрасного Мира нет нецензурных ругательств. Как они выкручиваются – вообразить не могу. Я, конечно, периодически провожу среди них просветительскую работу, но, увы, нерегулярно, так что сейчас, когда дело дошло до полевой практики, ребята не смогли опознать самое короткое из известных мне неприличных слов.

Даже всеведущий сэр Джуффин Халли довольно растерянно взирал то на меня, то на скандальную надпись, очевидно, пытаясь вспомнить, где и при каких обстоятельствах он мог слышать это загадочное слово. А мой единственный прилежный ученик, сэр Шурф Лонли-Локли, не поленившийся записать и выучить наизусть все, что я сумел припомнить, был далеко.

– Это что? Руны Короля Мёнина? – озабоченно поинтересовался Мелифаро. И сам себя перебил: – Нет, на руны не очень похоже. Тогда что? Заклинание?

– Считай, и то и другое сразу, – фыркнул я.

Меня душил смех, но дать ему волю я не решался. Мне не раз доводилось испытывать на собственной шкуре переменчивый тяжелый нрав легендарного властителя древности по имени Мёнин, и я не был уверен, что ему понравится мое ржание на самом пороге его знаменитого Лабиринта.

И потом, вдруг в этом Мире слово из трех букв действительно является не бранью, а заклинанием? Возможно, самым крутым заклинанием всех времен и народов, так что даже наш могущественный шеф еще не успел его вызубрить.

– Наступил ответственный момент, – объявил Джуффин. – А ну-ка, Макс, попробуй открыть эту дверь. Я почти уверен, что у тебя она откроется как миленькая. Но если все-таки не откроется…

– Придется вызывать дворцового слесаря, – хмыкнул я. – Среди ночи он вряд ли быстро заявится, так что постараемся обойтись без его помощи.

Я взялся за дверную ручку и сразу понял, что дверь откроется, никуда она от меня не денется. Так порой бывает, когда берешь за руку малознакомую девушку и уже знаешь, что она разрешит тебе все – ну, по крайней мере, не станет откладывать первый поцелуй на туманное послезавтра.

Страх чуть не свалил меня с ног – всего один, но мощный удар в сердце, маленькую, глупую, чуткую и непомерно нервную мышцу, доставшуюся мне от рождения. Впрочем, вполне равнодушный к моей судьбе загадочный комок призрачной плоти, мое второе сердце, тоже вздрогнуло, как разнежившийся на августовском солнце пляжник от первого порыва вечернего бриза.

Мне чертовски хотелось отказаться от нашей безнадежной затеи с поисками пропавшего Короля и рвануть домой. Гуригом больше, Гуригом меньше, «вода дала, вода взяла», как говорят чукотские мудрецы, – какая, к Темным Магистрам, разница? Было бы из-за чего соваться в пекло.

Но я сунулся, разумеется.

За дверью было так темно, что даже мои глаза, давно обретшие счастливую способность видеть в темноте, поначалу отказались отправлять какую бы то ни было информацию своему начальству, приютившемуся в черепной коробке. Здесь пахло сыростью, где-то вдалеке журчала вода, и вообще, у меня создалось впечатление, что я, скорее, вовсе покинул помещение, чем просто перешел из одной комнаты в другую.

За моей спиной раздалось бодрое сопение Мелифаро и почти беззвучный хлопок закрывшейся двери – это было больше похоже на аккуратный удар в солнечное сплетение, чем на настоящий звук. Я обернулся и сразу понял, что дверь исчезла. Если бы мы захотели сразу вернуться назад, у нас ничего бы не вышло: возвращаться уже было некуда.

– Нет больше никакой двери, – деревянным голосом сказал Мелифаро. Он тоже оглянулся и сразу все понял. – Всегда подозревал, что прогулка в твоей компании добром не кончится. Говорила мне мама: не ходи, сынок, на службу в Тайный Сыск, становись лучше пиратом, как твой старший брат, – и весело, и прибыльно, и почти безопасно. А я, дурак, ее не послушал.

– Она действительно так говорила? – недоверчиво поинтересовался я.

– Ну да, – невозмутимо ответил Мелифаро. – Любая мать хочет, чтобы ее дети хорошо устроились в жизни.

Я завистливо вздохнул: все-таки засранцу чертовски повезло с родителями!

– Ну, пошли, что ли? – бодро вопросил этот счастливчик.

– Угу, – сумрачно согласился я. – Если бы еще нашелся добрый человек и сообщил, куда именно следует идти…

– Идти следует вперед, это и менкалу понятно, – фыркнул Мелифаро. – Если мы должны найти Гурига, следует учитывать, что подавляющее большинство людей в аналогичных ситуациях идет именно вперед. К счастью, я прогуливал не все лекции, когда учился в Королевской Высокой Школе, так что несколько простых истин о закономерностях человеческого поведения в обычных и необычных обстоятельствах худо-бедно усвоил.

– А там вас и этому учили? – изумился я. – Ладно, тогда пошли вперед. Тем более что найти Гурига нам все равно поможет только чудо, а вовсе не знание законов человеческого поведения. Ну и ладно, будем надеяться на чудо.

Чудо не заставило себя долго ждать.

Не успели мы пройти и сотни метров, как оказались на берегу огромного пруда. Темная поверхность воды казалась густой и маслянистой. На буро-зеленом небе сияла почти круглая, всего пару дней назад повернувшая на ущерб луна. Над водой стелился дым, словно где-то рядом на берегу угасал костер, но самого костра не было видно.

Мы озадаченно переглянулись: теперь предстояло решить, куда сворачивать. Вот уж воистину вечный вопрос, куда там Гамлету с его знаменитой дилеммой.

Повинуясь внезапному порыву, я присел на корточки и опустил руки в темную воду. Ни холода, ни влаги я так и не ощутил – больше всего это напоминало погружение в чуть теплую кашу, густую, но податливую.

– Макс, не надо этого делать! – почти испуганно попросил Мелифаро.

– Почему? – равнодушно спросил я.

К этому моменту соприкосновение с темной гущей озерной воды начало доставлять мне странное физическое удовольствие, не слишком интенсивное, но, можно сказать, изысканное. Во всяком случае, извлекать руки из воды мне уже не хотелось.

– Ты как маленький, честное слово. Почему, почему… Просто я совершенно точно знаю, что этого делать не надо. И ты знаешь. Но делаешь.

– Твоя правда, – неохотно согласился я. Его тон немного меня отрезвил. Я подумал, что парень прав: пока мы не знаем, во что именно влипли, лучше вести себя осторожно. Так осторожно, словно нас тут вообще нет.

Я заставил себя вынуть руки из воды, поднялся на ноги и растерянно посмотрел на Мелифаро:

– Сам не знаю, с чего меня угораздило устраивать ритуальное омовение своих дланей?

Я старался говорить подчеркнуто иронично, но голос звучал как чужой. Интонационные нюансы ему почему-то не давались.

Вода в озере тем временем заволновалась, забурлила и внезапно явила нашим изумленным взорам неподражаемо уродливую тварь, которую вряд ли пустили бы даже в самый страшный сон конченого шизофреника. То ли покрытая чешуей жаба, то ли неимоверно обрюзгший бородавчатый дракон – как бы там ни было, но дивное творение веселой природы было размером со слона и перло на нас с энтузиазмом любящей бабушки, встречающей малолетних внуков на переполненном перроне.

Мы оба оказались безнадежными идиотами: растерялись. Если бы здесь был сэр Джуффин Халли, он бы наверняка похлопотал о нашем немедленном переводе из Тайного Сыска в ряды доблестных метельщиков – там нам и место.

В течение длинной, драгоценной, как черная жемчужина, секунды мы молча смотрели на кошмарного представителя местной фауны. Потом моя левая рука наконец вспомнила, что следует делать в таких ситуациях, и пальцы судорожно защелкали, выпуская Смертные Шары.

Но привычная, как утреннее умывание, ворожба мне не удалась. Чудище, похоже, даже не поняло, что я предпринимаю какие-то враждебные действия. Боковым зрением я заметил, что Мелифаро тоже пытается атаковать гиганта, но к этому моменту защищаться было уже поздно. Нас разделяло всего несколько шагов, и я вдруг с ужасающей отчетливостью понял, что сейчас эта тварь нас попросту раздавит. Почти не соображая, что делаю, я плюнул в жабу, моля небо, чтобы моя ядовитая слюна оказалась для нее хорошим «лекарством от жизни».

Жаба действительно остановилась как вкопанная, а потом с душераздирающим, неожиданно писклявым стоном обрушилась на нас. Отскочить в сторону мы не успели.

«Господи, неужели это – все? – изумленно подумал я. – Неужели так просто?!»

Ну да, так обычно и умирают дураки – не в силах поверить, что это происходит именно с ними, а не с кем-нибудь чужим и далеким. Я, как выяснилось, из их числа.

Возвращение к жизни оказалось долгим и чертовски приятным, как пробуждение в начале свободного дня, когда не нужно никуда торопиться, можно лежать, сладко жмуриться, вспоминать только что прервавшийся сон или рассказывать себе какую-нибудь уютную сказку; снова погружаться в дрему, на краткое мгновение опускать лицо в ее сладкие воды, улыбаться зеленоватым теням, мелькающим на дне, и с удовольствием думать о том, что скоро придет время поднимать веки, уже исцелованные нетерпеливыми солнечными зайчиками.

– Макс, ты понимаешь, где мы? – голос Мелифаро ворвался в мое сознание, как звонок будильника.

Сначала я ужасно удивился. Даже возмутился: что этот гнусный тип делает возле моего, с позволения сказать, ложа? Небось, приперся, чтобы за шиворот вытащить меня на службу в неурочное время…

Потом до меня дошло, что я лежу не в постели, а на весьма жестком полу. Еще миг спустя я вспомнил недавние события, и меня передернуло от запоздалого похмельного коктейля, смешанного из равных частей страха и отвращения.

– Макс, почему мы живые? – требовательно спросил Мелифаро. – Нас ведь жаба раздавила.

– Если уж жаба, то не раздавила, а задавила, – машинально поправил его я. – Вот уж не думал, что это может быть смертельно.

– Макс, ты в порядке? – озабоченно спросил Мелифаро. – Метешь невесть что. Слушай, я совершенно уверен, что эта дрянь нас расплющила! Она же упала прямо на нас, а весу в ней…

Он умолк, очевидно прикидывая, сколько именно могло весить чудовище.

– Весу в ней до хрена, – согласился я. – Но у меня, хвала Магистрам, ничего не болит. Руки и ноги действуют, все пальцы шевелятся, голова крутится, я уже проверял. Думаю, я даже встать могу. Но пока не очень хочу, если честно. Чувствую себя так, словно только что проснулся.

– Я тоже, – согласился он. – Но я уже заметил, что мы находимся не на берегу того грешного водоема. Мы в каком-то закрытом помещении, только я никак не могу понять, что оно собой представляет. Вроде просто комната, но без мебели.

– Сейчас разберемся, – неохотно пообещал я. С трудом поборол несвоевременный приступ лени, сел и огляделся по сторонам.

Мы действительно оказались в закрытом помещении, объективно говоря, довольно просторном. Хотя, конечно, по сравнению с моей гостиной в Мохнатом Доме оно казалось почти убогой клетушкой. На стенах висели какие-то картины, но я никак не мог сфокусировать зрение, чтобы как следует разглядеть начинку окружающей нас темноты.

– Макс, мне это все не нравится, – гнул свое Мелифаро.

– Мне тоже, – согласился я. – Причем с самого начала. С другой стороны, было бы гораздо хуже, если бы мы оказались не живыми, а мертвыми, правда?

– Ох, Макс, что-то здесь не так, – упрямо вздохнул он. – Ладно, давай отсюда выбираться. А если выбираться некуда, хоть осмотримся и попробуем понять, куда попали.

Я встал, подошел к стене и щелкнул выключателем. Помещение залил ровный рассеянный свет. Мелифаро растерянно заморгал, озираясь по сторонам. А я подошел к дальней стене и уставился на висящую там картину – совсем небольшую, в скромной раме.

На первый взгляд она напоминала детский рисунок, но уж мой-то взгляд нельзя было назвать «первым». Моя юность прошла в комнате, стены которой были обклеены репродукциями Алексея фон Явленского. Один из любимых художников; я, помнится, все мечтал когда-нибудь поглядеть на оригиналы. И вот, пожалуйста.

– Знаменитая «Принцесса с белым цветком», – вздохнул я. – Вот уж не гадал… Наверное, мы все-таки умерли и попали в рай. Только я не понимаю, почему ты попал в мой рай, а не в собственный? Что скажешь в свое оправдание, дружище?

– Прекрати ломать комедию, – потребовал Мелифаро. – Если ты хоть что-то понимаешь – объясни, если нет, так и скажи. Мы что, попали в тот Мир, где ты родился?

– Похоже на то, – я пожал плечами. – В тот Мир или в его искусную имитацию. Во всяком случае, фон Явленский – мой, с позволения сказать, земляк, а на этой стене висит его картина, и пусть разразит меня гром, если это не подлинник.

Гром меня не разразил, из чего можно было сделать вывод, что я имею полное право претендовать на гордое звание магистра искусствоведения.

– Ну-ну, – обреченно вздохнул Мелифаро. Поднялся и подошел ко мне. – Да, ничего картинка, – вежливо сказал он, не слишком обременяя себя созерцанием «Принцессы». – Ну, если этот Мир, как минимум, очень похож на твою родину, может быть, ты скажешь, где мы сейчас находимся?

– Скорее всего, в музее, – ответил я. – И я, кажется, даже знаю, в каком именно. Я, видишь ли, в свое время интересовался, где хранится фон Явленский, чтобы посмотреть при случае. Но не думаю, что это имеет большое значение: та кошмарная жаба явно была из какого-то совсем иного Мира. Да и Джуффин говорил, что Лабиринт Мёнина соткан из обрывков разных Миров, так что вряд ли мы здесь задержимся, хотя… Заранее, конечно, никогда не скажешь.

– Вот именно, – веско поддакнул Мелифаро. И сочувственно заметил: – Знаешь, Макс, кажется, смерть явно не пошла тебе на пользу. Ты скверно выглядишь. Ты уверен, что с тобой все в порядке? Имей в виду, я в свое время немного учился знахарству, к тому же ни за что не упущу возможность вдоволь поизмываться над твоими телесами.

– Спасибо, дружище, – улыбнулся я. – Но я в порядке. А рожа у меня всегда со сна припухшая, как с похмелья. Ничего удивительного, что после смерти она тоже выглядит не лучшим образом.

– Нет, не припухшая, – серьезно возразил мой друг. – Но что-то с ней явно не так, только я не могу понять, что именно.

– Зато тебе следует умирать почаще, особенно перед свиданиями с красивыми девушками, – усмехнулся я, разглядывая его озабоченную, но излучающую полное физическое благополучие физиономию. – Ты даже помолодел вроде. Или это освещение здесь такое удачное?

– Вот! – торжествующе и в то же время почти испуганно выпалил он. – Я понял, что именно с тобой не так. Ты выглядишь старше, чем обычно, только и всего.

– Ничего хорошего, конечно, – равнодушно заметил я. – Но если учесть, что я не собираюсь на тебе жениться, все в порядке.

– Ох, Макс, в порядке ли? – недоверчиво протянул Мелифаро.

Куда только подевалось его обычное счастливое настроение, ради которого я с таким удовольствием терпел этого, в сущности, невыносимого парня? Но тогда я не обратил на его замешательство никакого внимания. Все происходящее было настолько необычно, что насупленные брови моего спутника казались мне слишком незначительным происшествием.

– Ладно, – вздохнул я. – Фон Явленский тебе не по вкусу, по лицу вижу. Но от культурологического диспута, переходящего в дружеский мордобой, пожалуй, воздержимся. Идем, не век же тут топтаться.

– Вот эта картинка вроде ничего – забавная, – нерешительно заметил Мелифаро, указывая на знаменитый автопортрет Отто Дикса с грудастой музой. – Только женщина какая-то… Слишком уж страшненькая. Хотя сиськи у нее очень даже ничего, – откровенно добавил он. – Это ее для смеху так нарисовали?

– Считай, что для смеху, горе мое, – вздохнул я. – Пошли уж!

По правде сказать, меня одолевали прескверные предчувствия, но я старался казаться бодрым и жизнерадостным. Интересно, насколько достоверно у меня это получалось?

Только распахнув дверь, которая, по идее, должна была вести в следующий зал, я начал постепенно понимать законы этого причудливого пространства. Кажется, оно действительно представляло собой своего рода лоскутное одеяло, сшитое из кусочков разных Миров, и кусочки эти были слишком малы, чтобы позволить путешественнику подолгу оставаться в одном мире.

С моим персональным опытом путешествий между Мирами было нетрудно догадаться, что для перемещения из одного «тупика» Лабиринта в другой следовало открыть дверь – знакомая технология.

Там, за дверью, нас ждал полумрак влажной ночи, разбавленный добрым десятком маленьких тусклых лун, бледных, как непропеченные оладьи. Земля была укрыта неким подобием снега – белая масса под нашими ногами казалась хрусткой и податливой, но температура воздуха явно превышала нулевую отметку. Да и сам «снег» был теплым – я узнал это, когда любопытство заставило меня присесть на корточки и погрузить в него пальцы.

– Опять ты все вокруг щупаешь! – буркнул Мелифаро. – А если бы оно обожгло тебе руки? Или это тоже кусочек того Мира, где ты родился?

– Вряд ли, – вздохнул я. – В моем Мире всего одна луна, да и снег у нас холодный, а тут… Какая-то манная каша.

– Что за каша такая? – без особого любопытства поинтересовался Мелифаро.

– Лучше тебе этого не знать, – усмехнулся я. Посмотрел на его сердитую рожу и великодушно расстался с очередной маленькой тайной: – Просто еда. Это довольно сытно, но не слишком вкусно. Идеальное орудие ежедневной пытки для детей.

– А-а… – разочарованно протянул он. – Ну что, пойдем понемногу? Только я тебя умоляю, веди себя осторожней, ладно? Все-таки я не Джуффин и даже не Лонки-Ломки с его всемогущими ручками – если случится какая-нибудь пакость, вся надежда на тебя.

Я не стал говорить ему, что надежда – глупое чувство. Особенно та, которая вся на меня.

Признаться, я полагал, что уж теперь-то научен горьким опытом и готов к любым неожиданностям. К чему я не был готов, так это к полному отсутствию событий.

Мы с Мелифаро брели по пустынной местности, оставляя глубокие следы на мягкой поверхности теплого снега. Впереди, до самого горизонта, не было ничего, кроме пространства, заполненного все той же «манной кашей».

Понемногу мы привыкли к мысли, что никто не собирается нападать на нас из-за угла (благо никаких углов здесь не было), и расслабились. Первые полчаса вспоминали свежие анекдоты и веселились от души. Еще час старательно делали вид, будто продолжаем веселиться. Потом – натужно пытались делать вид. Потом махнули на все рукой и честно признались друг другу, что смертельно устали мерить шагами эту бессмысленную бесконечность. Больше всего на свете мы оба хотели прилечь или хотя бы с комфортом посидеть, вытянув ноги, расслабив спины. Перекусить, в конце концов.

– Попробуем разгрести это белое дерьмо? – нерешительно предложил Мелифаро. – Не садиться же прямо в него.

За четверть часа нам удалось расчистить довольно большой участок – вполне достаточно, чтобы растянуться во весь рост. Земля под «манной кашей» оказалась скользкой и прохладной, как глина.

– Хорошо дружить с великими колдунами вроде тебя, чудовище! – бодро заявил Мелифаро. – Сейчас ты сунешь свою загребущую лапу в Щель между Мирами и извлечешь оттуда гору теплых одеял и вкусной еды. И, возможно, после этого жизнь перестанет казаться мне неудавшейся шуткой необразованного идиота.

– Сначала обратись к своему сердцу и спроси его, достоин ли ты получать блага из рук человека, которого то и дело обзываешь чудовищем? – добродушно проворчал я.

– Оно говорит, что достоин, – сообщил Мелифаро после секундной паузы.

– Экое бессовестное у тебя сердце, – усмехнулся я. Спрятал руку под полой Мантии Смерти и приступил к обычной процедуре проникновения в Щель между Мирами, которая уже давно стала для меня самым надежным источником всяческих жизненных благ.

Грешные Магистры! У меня ничего не получилось. Ни-че-го-шень-ки. Можно было подумать, что всемогущий сэр Маба Калох никогда не обучал меня этому в высшей степени полезному фокусу. А значит, тысячи сигарет, сотни чашек с кофе, десятки теплых одеял и несколько тонн провизии, извлеченные мною из небытия за последние годы, были чистой воды наваждением.

Холодок паники медленно поднимался по позвоночнику. Я спрятал руку понадежнее, пытаясь уговорить себя, что ничего страшного не случилось, просто я обнаглел, обленился и стал проделывать эту процедуру слишком уж небрежно, так что теперь надо собраться, сосредоточиться, и все пойдет как по маслу. Разумеется, в глубине души я уже знал, что ничего не выйдет, но предпринял не меньше дюжины героических попыток, прежде чем окончательно сдался на милость этого прискорбного знания.

Мелифаро с тревогой наблюдал за моими мучениями.

– Ничего не получается? – наконец деловито осведомился он. – Плохи наши дела. Вообще-то, следовало предвидеть, что именно так все и будет. А мы, болваны, отправились в Лабиринт Мёнина, как на загородную прогулку, даже водой не запаслись. И Джуффин хорош. Уж он-то мог бы догадаться!

– Ну, не знаю, – я сердито пожал плечами. – Вообще-то, нелегко предусмотреть такую пакость. До сих пор мне было по фигу, где ворожить, – хоть в Доме у Моста, хоть в заколоченной уборной на окраине иного Мира.

– Боюсь, в этом проклятом местечке имеет значение только одно: капризы Его Величества Мёнина, – зло сказал Мелифаро. – Теперь я понимаю, что наш легендарный Король был склонен к пакостным шуткам. Интересно, а хвосты кошкам он тоже любил отрывать?

– Какая разница? – вздохнул я. – Чего-чего, а хвостов у нас с тобой, хвала Магистрам, нет. Хуже другое: еды, одеял и прочих благ цивилизации у нас тоже нет. Только эта грешная белая каша, будь она неладна. Вряд ли она съедобная. Зато ее много – до самого горизонта. Что делать будем?

– Терпеть, – с нехарактерным для него спокойствием прирожденного философа ответствовал мой замечательный друг. – И надеяться, что этот неуютный лоскут Вселенной скоро уступит место иному, где будет можно хоть черствую булку украсть, в случае чего. Поэтому рассиживаться, пожалуй, не стоит. Надо идти дальше.

– Как скажешь, – вздохнул я. – Все равно какой, к черту, отдых без хорошего одеяла?

– И без жареной индюшачьей ножки, – мечтательно добавил Мелифаро. – Подумать только, я не стал ее есть, потому что этот неугомонный тип, наш шеф, требовал, чтобы я сломя голову мчался в Дом у Моста. Ну я и подорвался как укушенный – будто первый год его знаю.

– Голову-то хоть не сломил? – сочувственно спросил я.

– Не дождешься!

Мы пошли дальше. Теперь путешествие протекало в полном молчании. Особых поводов для оптимизма у нас пока не было, а натужно скалиться и делать вид, что все в полном порядке, не хотелось.

Еще часа через два мы оба окончательно осознали кошмарную нелепость ситуации: белая пустыня не собиралась баловать наши взоры переменчивостью ландшафта, а ничего, напоминающего дверь в иной мир, в окрестностях не обнаруживалось.

Мы здорово смахивали на идиотов, отправившихся штурмовать Северный Полюс без снаряжения и провизии. Хорошо хоть, холодно здесь не было, скорее уж наоборот – жарковато. В конце концов я даже изрядно вспотел.

– Что-то жарко становится, – Мелифаро замедлил шаг и внимательно посмотрел на меня. – Ты заметил, Макс?

– Да, – вздохнул я. – И хуже всего, что теперь хочется не есть, а пить. Голод можно терпеть сколько угодно, у меня в этой области богатейший опыт, но вот жажда…

– Хуже другое, – перебил он. – Близится рассвет.

– Правда? – только сейчас я увидел, что полоса неба над самым горизонтом стала немного светлее. – И что? Какая разница?

– Хорошо все-таки быть полным кретином, – завистливо сказал Мелифаро. – Ты еще не понял? Становится жарко потому, что близится рассвет. А теперь представь себе, какой ад здесь будет, когда наступит утро.

– Думаешь? – недоверчиво переспросил я.

– Уверен, – печально подтвердил Мелифаро. – Не забывай, все-таки я сын знаменитого путешественника, и отец не поленился заблаговременно набить мою голову всякими полезными знаниями о законах природы.

– Ну, это ничего не значит. Между Мирами-то сэр Манга не путешествовал, – неуверенно возразил я.

– Не будем спорить, – пожал плечами Мелифаро. – Мне бы очень хотелось, чтобы твой дурацкий оптимизм оказался высшей мудростью, а я – последним идиотом. Но… Ладно, чего гадать. Увидим.

Убедиться в его правоте нам пришлось еще до рассвета. Когда полоса над горизонтом окончательно побелела, мы обливались по́том и волокли за собой лоохи только потому, что вовремя поняли: нет никаких гарантий, что следующий мир, куда мы попадем, не окажется царством вечного холода.

Первые лучи голубовато-белого солнца обожгли наши лица, как пчелиные укусы.

– Грешные Магистры! – с отчаянием простонал Мелифаро. – Ну и влипли мы с тобой, дружище.

– Это правда, – ответил я и удивился собственному равнодушию. Мне почему-то не было страшно, не было даже жаль себя. Наверное, я просто не мог поверить, что все это происходит на самом деле. Даже человек, увлекшийся компьютерной игрой, на моем месте сейчас нервно ерзал бы на стуле, а я оставался спокойным, как труп на пороге крематория.

– Мы изжаримся заживо, Макс! – Мелифаро схватил меня за плечи и встряхнул. Моя голова дернулась, словно принадлежала не мне, а тряпичной кукле.

– Ну изжаримся, наверное, – вяло подтвердил я. – И что?

Ответом на этот сакраментальный вопрос оказалась хорошая плюха. Сбылась многолетняя мечта сэра Мелифаро дать мне по морде – достойный предлог наконец-то нашелся.

Я не рассердился и не обиделся. Сразу понял: парень решил, будто я нахожусь в глубоком шоке, и решил привести меня в чувство. Теперь он смотрел на меня с надеждой. Уверен, если бы я закатил истерику, мой друг был бы счастлив. Но я не мог доставить ему такое удовольствие, по крайней мере пока.

– Не надо драться, дружище, – мягко сказал я, почти ужасаясь собственному противоестественному спокойствию. – Это ничего не изменит. А если ты считаешь своим долгом привести меня в порядок, имей в виду, я и так в порядке.

Вообще-то, если кто-то из нас двоих и нуждался в спасительной оплеухе, так это сам Мелифаро. Он был бледен как смерть, несмотря на жару. Даже багровые пятна первых солнечных ожогов не могли скрыть алебастровую белизну его напряженных скул.

– Сядь, – тихо, но жестко потребовал я.

Удивительное дело, парень послушно последовал моему указанию и опустился прямо в горячую белую гущу, покрывавшую эту неуютную землю. Я присел рядом, удивляясь неспешности собственных движений. Да полноте, я ли это?!

Хороший вопрос.

Похоже, ни одна из многочисленных ипостасей более-менее знакомого мне Макса не принимала участия в происходящем. Я, можно сказать, действовал и говорил на автопилоте, причем даже автопилот был новый, какой-то незнакомой мне системы.

– Не нужно бояться, – все так же спокойно и отстраненно сказал я, осторожно накрывая ладонью руку Мелифаро. – Возможно, мы действительно изжаримся в течение ближайшего получаса. К тому идет. Но здесь, в Лабиринте Мёнина, смерть не имеет такого большого значения, как в обычной жизни. Думаешь, мы остались живы после того, как на нас рухнула та кошмарная жаба?

– Вряд ли, – едва слышно ответил он, судорожно облизывая губы пересохшим языком.

Я и сам страдал от переполнившей рот ядовитой соленой горечи, но отрешенно думал: «И это пройдет», словно без конца перечитывал надпись на знаменитом перстне царя Соломона. Нет, даже не так – словно я сам был этой надписью.

– Вспомни, мы умерли в одном мире, а очнулись в другом. А потом открыли дверь и снова оказались в каком-то ином месте. Смерть здесь – просто еще одна дверь. Переход из одного коридора в другой, только и всего.

– Смотри, второе солнце восходит, – хрипло сказал Мелифаро, указывая на ослепительное зарево над горизонтом. – Если их тут столько же, сколько лун… Впрочем, какая разница? Вряд ли мы доживем хотя бы до третьего. И не надо, слишком уж больно… Слушай, Макс, если все обстоит так, как ты говоришь, – зачем мучиться? Просто убей меня. Ну, я имею в виду, плюнь в меня своим знаменитым ядом. И себя как-нибудь убей – все лучше, чем жариться заживо. Будем надеяться, что мы оживем в более приятном месте.

Я покачал головой:

– Этого нельзя делать, дружище.

– Почему? – теперь в его до неузнаваемости изменившемся голосе отчетливо звучали истерические нотки. – Почему мы должны терпеть этот ужас, если единственное, что нам нужно сделать – умереть, причем как можно скорее?!

– Сам подумай: я-то настоящий. И ты тоже. А Лабиринт, как бы кошмарны ни были его проявления, соткан из паутины иллюзий. Поэтому все, что здесь происходит, – не в счет. Смерть не взаправду – ты в детстве никогда не играл в войну? Нет? Ну ладно, все равно ты понимаешь, о чем я говорю, правда?

Он неуверенно кивнул, и я продолжил:

– Но если я убью тебя или ты меня, смерть будет настоящей.

– А, мне уже все равно, – едва слышно прошептал Мелифаро. По его обожженным щекам катились слезы. – Настоящая, не настоящая, лишь бы все кончилось! Этот жар, Макс… Я всегда больше всего на свете боялся ожогов, а теперь все мое тело – один сплошной ожог. И воздух такой горячий, им уже почти невозможно дышать.

– Это как раз обнадеживает, – спокойно сказал я. – Будем молить небо, чтобы воздух этого проклятого места как можно скорее оказался непригоден для дыхания. Такая разновидность смерти куда менее мучительна.

Мелифаро уже ничего не говорил, только стонал, тихо и обреченно, как умирающий ребенок. Я сам не понимал, как мне-то удается нормально функционировать, почти не обращая внимания на жгучую боль – я ощущал ее и в то же время стоял как бы немного в стороне от собственного страдающего тела, наблюдал за его мучениями с хладнокровным сочувствием дальнего родственника. Мучения Мелифаро тревожили меня куда больше.

Я как следует встряхнул своего друга. Смесь стона и рева, сорвавшаяся с его обожженных губ, не произвела на меня решительно никакого впечатления.

– Ты же Страж, парень! – проорал я в его ухо, уже изуродованное волдырями ожогов. – Тебе самой природой даровано находиться между тем и этим. Отойди в сторону! Это не твоя боль! Это вообще не боль – ее нет. Есть только дурацкая игра старого козла Мёнина. Все понарошку, понимаешь?

– Все, Макс, я понял, не ори, – неожиданно ровным и спокойным голосом ответил он. – Уже все в порядке. Спасибо, что напомнил. А теперь перестань меня трясти, а то я вернусь обратно, к тому бедняге Мелифаро, которому все еще больно.

– У тебя получилось! – восхищенно сказал я, отползая немного назад. – У тебя все получилось, дружище. Ты отошел в сторону от своей боли.

– Да, получилось, – все так же отрешенно согласился он. – И не надо так радоваться. Не повторяй мою ошибку, не поддавайся эмоциям: они уведут тебя обратно, к реальности. А к ней лучше не возвращаться, по крайней мере пока.

Я хотел сказать Мелифаро, что он молодец и теперь все будет в порядке, но вдруг понял, что больше не могу говорить, только хрипеть что-то невнятное. Мои губы обуглились, язык распух, а обезвоженная гортань утратила способность издавать звуки. К счастью, это больше не имело значения: страдать вместе с моим медленно сгорающим телом было некому.

Мы еще долго сидели, а после и лежали рядом, в мелком океане пузырящейся белой жижи. И наши ослепшие от жара глаза видели восход третьего солнца, больше похожего на гигантскую рождественскую звезду, смертоносные лучи которой переливались всеми оттенками синего цвета.

К тому времени мы уже были мертвы, но все же каким-то образом созерцали этот ужасающий, великолепный рассвет. Порой я понимаю, что он все еще продолжается. Не где-то в далеком пылающем мире, а в темноте под моими закрытыми веками ультрамариновая звезда медленно, как упрямая черепаха, ползет и ползет к зениту, пока я ворочаюсь с боку на бок, стараясь заснуть.

– …Макс, ты уже оклемался? – Мелифаро, веселый и жизнерадостный, даже удивительным образом помолодевший, тряс меня за плечи. Следов от ожогов на его счастливой роже не было и в помине. Я еще не успел определить, как себя чувствую, а он уже сунул мне под нос кувшин с каким-то прохладным кисловатым напитком.

Сделав несколько глотков, я понял, что жизнь продолжается, а отпив еще немного, окончательно решил, что это мне скорее нравится, чем нет.

– Выглядишь ты премерзко, чудовище, – сочувственно сообщил Мелифаро. – Но улыбаешься душевно, а это самое главное.

– Так-таки премерзко, – недоверчиво откликнулся я. И тут же испуганно спросил: – А что, моя физиономия хранит следы адского пламени? Ты-то все еще вполне красавчик.

– Как всегда! – гордо ответствовал он. И успокаивающе добавил: – Не переживай, Макс, никаких следов пламени и прочей дряни. Просто вид у тебя весьма потасканный, словно ты полгода из Квартала Свиданий не вылезал, а так все в порядке.

– Ну, это еще куда ни шло, – успокоился я. – Потасканность – явление преходящее, в отличие от боевых шрамов.

– Ну, это у кого как, – фыркнул мой друг.

– А кстати, куда мы на сей раз попали? – спросил я. – Ты уже разобрался?

– Ну как тебе сказать, – он пожал плечами. – Помещение какое-то. Вроде кухня. А может, и не кухня. Но здесь есть еда и питье, это точно. Как тебе, кстати, это пойло? По-моему, грандиозно!

– Особенно по сравнению с полным отсутствием какой бы то ни было жидкости, – снисходительно согласился я. – А одежды здесь, часом, нет? Потому что нас сейчас даже Коба в свою команду портовых нищих не принял бы, чтобы не позорили его братство в глазах приличных людей.

С одеждой у нас действительно было худо. Наши тела вышли из недавней передряги без малейшего ущерба, но вот лоохи были заляпаны проклятой белой кашей. В подсохшем состоянии она напоминала низкокачественный каучук и превращала одежду в неопрятные лохмотья, непригодные даже для мытья пола.

– Одежды здесь нет, – вздохнул Мелифаро. – Это было первое, о чем я подумал, когда увидел, во что мы превратились. Зато на окнах есть занавески. Из них можно соорудить что-то вроде лоохи, я уже нашел неплохой нож и прикинул, где надо сделать прорези.

Я критически оглядел занавески. В их пользу говорил тот факт, что ткань была плотная и в то же время мягкая. Я сразу понял, что, завернувшись в такую материю, можно чувствовать себя вполне комфортно. Существенным минусом являлась расцветка, которая, надо понимать, сразу пленила сэра Мелифаро: белая ткань была испещрена яркими красными, желтыми и оранжевыми цветами, на мой вкус, чересчур жизнеутверждающими. Но выбора не было, и я обреченно кивнул:

– Действуй, дружище. Уверен, что мы оба будем похожи на идиотов, но лучше быть одетыми идиотами, чем голыми… Не завидую я хозяевам этого дома, однако. Я бы взбесился, если бы обнаружил на своей кухне двух подозрительных типов, превращающих мои занавески в парадные костюмы.

– Тьфу ты, Макс! Не накличь беду, – в сердцах сказал Мелифаро. – Только объяснений с хозяевами этой кухни нам не хватало. А вдруг они шестирукие клыкастые великаны?

– Великаны – вряд ли, судя по размерам кувшина, – рассудительно возразил я, оглядываясь по сторонам.

Помещение было заставлено странными предметами, по большей части совершенно, на мой взгляд, нефункциональными. Человек вроде меня, немного знакомый с авангардными течениями в дизайне интерьеров, вполне мог допустить, что это и есть мебель. Но даже мне пришлось сделать над собой некоторое усилие, чтобы счесть неправильной формы тетраэдры с усеченными вершинами стульями, а большой вогнутый овал в дальнем углу помещения – столом. Кстати, посуда на этом сооружении стояла вопреки всем известным мне физическим законам – ровно, как на прямой поверхности.

– Да, не великаны, – согласился Мелифаро. – Но шестирукие и клыкастые – вполне возможно.

– Ты просто мысли мои читаешь, – признал я.

– Ну их к Темным Магистрам, – Мелифаро решительно отмахнулся от потенциальной проблемы. – Будем надеяться, что никто не придет. А придут – что ж, все-таки мы с тобой не беспомощные воришки, как-нибудь да отобьемся! Кстати, о воровстве, ты жрать-то хочешь, чудовище? Пока ты валялся без сознания, я нашел здесь продукты питания. С виду странные, но вполне съедобные. Во всяком случае я пока жив.

– И где они, твои хваленые продукты питания? – с энтузиазмом спросил я.

– В мисках, установленных на неровной поверхности, каковая, очевидно, является столом, – объяснил он. – Я ел то, что находится в желтой, и еще попробовал какую-то траву из голубой. Полагаю, хозяева этого дома считают ее салатом. Но как раз трава мне не очень понравилась.

– Ясно, – кивнул я. – Сейчас выявим мои предпочтения.

Содержимое желтой миски с виду напоминало рахат-лукум, по вкусу же походило на тушеное мясо. Гастрономические особенности раскритикованного салата тоже не вызывали особых нареканий – во всяком случае мой недавно вернувшийся к жизни организм остался им доволен.

– Какая прелесть! – умилился Мелифаро, вручая мне изуродованную занавеску, которой, увы, так и не удалось превратиться в нормальное человеческое лоохи. Разве что в довольно злую пародию на эту разновидность одежды.

– Старый добрый сэр Макс, сытый и довольный, как самый толстый кот с богатой фермы, – тараторил он. – Впрочем, прежде чем бежать на свидание, тебе все же придется как следует отоспаться. Вид у тебя что-то…

– Дался тебе мой вид, – возмутился я. – А как еще должен выглядеть нормальный живой человек после таких приключений?

– Тоже верно, – сочувственно вздохнул он.

Впрочем, сам Мелифаро выглядел просто великолепно. Таким красавчиком он на моей памяти не был даже после продолжительного отпуска.

Мы нарядились в цветастые «тоги», а потом ржали, как ненормальные, невежливо тыча друг в друга перстами. Вид у нас теперь был такой нелепый – дальше некуда. К тому же нам позарез требовалась разрядка, и мы ее себе устроили, по полной программе.

К счастью, хозяева сюрреалистической кухни так и не появились – то ли их просто случайно не было дома, то ли создатель Лабиринта, Король Мёнин, предпочитал играть со своими гостями, как сытый кот с мышью, и нам полагалась законная передышка после каждой передряги.

Так или иначе, но, оторжавшись вволю, мы с Мелифаро устроили небольшой военный совет, в ходе которого было принято не слишком оригинальное решение: запастись провизией и упрямо переть дальше, не разбирая дороги. С другой стороны – а что нам еще оставалось?

– Грешные Магистры, лишь бы жарко больше не было! – прочувствованно сказал Мелифаро, когда я взялся за дверную ручку.

Жарко там не было. И вообще, неприятностями вроде бы не пахло.

Мы оказались в просторном светлом вестибюле, одна из стен которого была стеклянной, а другая – зеркальной. Из огромного окна открывался замечательный вид на улицу. Вполне обычная, симпатичная улица: густые деревья, щедро забрызганные солнечным светом, тротуар, выложенный аккуратной розовой плиткой. Толстая важная птица, похожая на удачный гибрид голубя и вороны, неторопливо шествовала по каким-то своим птичьим делам. А в зеркале настороженно хмурились мы с Мелифаро, завернутые в нелепые цветастые занавески. Хороши герои, нечего сказать.

Я внимательно разглядывал наши отражения: что-то с ними было не так. Незнакомый пейзаж за окном взволновал меня куда меньше. И тут до меня наконец-то начало доходить.

– Ты тоже заметил? – несчастным голосом сказал Мелифаро.

Он уже давно пялился в зеркало. Я поначалу даже грешным делом подумал, что парень в восторге от нового наряда и собрался было должным образом откомментировать сей прискорбный факт.

– До сих пор мы с тобой всегда выглядели ровесниками, правда? – требовательно спросил он. – Меня даже иногда принимали за старшего. А теперь…

– А теперь я вполне могу сойти за твоего папашу, – мрачно кивнул я. – За моложавого и бодрого, но вполне папашу. Я здорово постарел, да?

– Да, – эхом откликнулся он. – Но не только это. Ты стал старше, а я… Я сейчас выгляжу, как в те дни, когда только-только поступил в Королевскую Высокую Школу. И не могу сказать, что меня это радует. Пока-то ничего страшного, но если так будет продолжаться и дальше… Слушай, Макс, по-моему, дело дрянь.

Я угрюмо пожал плечами – что тут возразишь. Мелифаро тем временем толкнул меня в бок:

– Макс, посмотри-ка туда. Со своими рожами потом разберемся. Там та-а-акое!

Я послушно обернулся в указанном направлении и подавился собственным удивлением. Дверь, соединявшая вестибюль, в котором мы крутились перед зеркалом, с соседним помещением, приоткрылась от сквозняка, и теперь перед нашими взорами предстало нечто, весьма похожее на парикмахерский салон: зеркальные стены, многочисленные полки с гребнями, щипцами, бигуди и стеклянными флаконами. Вот только вместо кресел там стояли топчаны, а фены для сушки волос больше напоминали душевые кабинки.

На одном из топчанов лежала женщина, руки, плечи и грудь которой густо поросли темной, волнистой, как у овцы, шерстью. Животик, впрочем, был очень даже ничего, плоский и соблазнительно гладкий, а все, что находилось ниже, скрывала длинная цветастая юбка, из-под которой виднелись только острые носки туфель. Возле топчана хлопотал цирюльник, обнаженный до пояса мохнатый мужчина – просто снежный человек какой-то! На нем тоже была юбка, белая, с крупными голубыми горошинами, но она едва доходила до колен, открывая нашим взорам крепкие ноги в гетрах естественного происхождения и изящных кожаных сандалиях на толстой подошве. Дядя сосредоточенно накручивал на бигуди длинную шерсть, растущую на плечах клиентки. Ее руки уже были покрыты мелкими папильотками, а локоны на груди щедро смочены каким-то красящим составом.

– Пошли отсюда, а? – едва слышным шепотом попросил Мелифаро.

Я молча кивнул, и мы устремились к двери, ведущей на улицу. Сейчас у меня было только одно желание: чтобы в том месте, куда мы сейчас попадем, не было никаких обитателей. Все остальное – на усмотрение безумного сценариста, будь он неладен.

Разумеется, это оказалась вовсе не та улица, вид на которую открывался нам из окна. И вообще не улица – пустынное пространство, немного похожее на свалку, которой уже несколько столетий никто не пользуется. Добро пожаловать в новый «тупик» Лабиринта Мёнина, дорогие господа туристы.

– Грешные Магистры! – в сердцах сказал Мелифаро. – И как тебе понравились эти красавчики?

– По большому-то счету, ничего особенного, – я пожал плечами. – Мало ли у кого где волосы растут. Когда попадаешь в другой мир, следует сказать спасибо, если его обитатели хоть немного человекообразны – все не так жутко.

– И как они живут, бедняги? – хмыкнул Мелифаро. – Нечего сказать, красавчики. А дамочка – просто умора! Мало того что шерсть на груди растет, так ей еще понадобилось, чтобы по всему телу кудряшки были!

– Ну, наверное, у них такая мода, – равнодушно предположил я. – Сам подумай: если бы к нам в Ехо пожаловали чужаки из Мира, где живут только лысые люди, – какими уродами мы бы им показались! И все эти наши жалкие попытки причесаться, подстричься поприличнее…

– Да уж, – хмыкнул он. Немного помолчал и спросил: – Макс, как ты думаешь, куда мы с тобой на этот раз попали? Похоже, заброшенное место. И не очень приветливое.

– Приветливых мест здесь, по-моему, просто не бывает, – сердито фыркнул я. – Насколько я могу судить, Его Величество Мёнин специализируется исключительно на издевательствах над живыми людьми. Представляю, как были счастливы его подданные, когда он исчез.

– Ты бы все-таки не ругал его вслух, – серьезно посоветовал Мелифаро. – А то короли – обидчивый народ, знаешь ли. Особенно древние.

– Это его проблемы, – буркнул я. – Я – тоже обидчивый народ.

В глубине души я понимал, что Мелифаро прав, но ничего не мог с собой поделать: я злился. Поскольку у меня не было решительно никакой возможности немедленно свести счеты ни с настоящим виновником наших бед Мёнином, ни с Его Величеством Гуригом, которого ни с того ни с сего понесло на поиски приключений, мой гнев постепенно трансформировался в черную меланхолию, тягостную, как затяжная простуда.

– Макс, – нерешительно сказал Мелифаро, – а как ты думаешь, мы… ну, то есть наш возраст… – он будто подавился этим словом и угрюмо умолк, уставившись куда-то вдаль.

– Что – наш возраст? – резко спросил я. – Ты имеешь в виду, есть ли от этого лекарство? Стану ли я моложе, а ты – старше, когда мы выберемся отсюда? Не знаю. Сомневаюсь, откровенно говоря.

– Вот и я сомневаюсь, – уныло согласился мой спутник и с неожиданной злостью пнул ногой некий археологический экспонат, очертания которого давным-давно утратили определенность, обычно свойственную предметам любой, пусть даже совершенно чужой материальной культуры. – И вообще, – неохотно добавил он, – ты еще веришь, что мы сможем вернуться? Я что-то не очень. Лабиринт – он и есть лабиринт. А мы – два идиота. Короля еще искать собирались…

– До сих пор я всегда как-то выкручивался, – вздохнул я. – В последнее мгновение великодушная судьба непременно вытаскивала меня из любой передряги, словно моя жизнь – и не жизнь вовсе, а просто увлекательная сказка с обязательным счастливым финалом в конце каждой главы. Ладно, поживем – увидим. Что еще я могу тебе сказать, дружище? И вообще, уж ты-то точно зря паникуешь. Повзрослеть – дело наживное, это у всех получается, причем без особых усилий. И у тебя со временем снова получится. А вот я, кажется, серьезно влип. Мало радости – вот так сразу, с бухты-барахты, стать стариком.

– Понимаешь, – тихо сказал Мелифаро, – у меня такое ощущение, что не только наши лица меняются, вот что паршиво. Не знаю, что с тобой происходит, тебе виднее. Но я чувствую, что становлюсь – как бы это сказать? – глупее, что ли. Я только что понял, что забыл многое, чему успел научиться за годы службы в Тайном Сыске. Совсем забыл, как отрезало. Осталось только смутное воспоминание, что раньше я знал кучу полезных вещей. И еще меня покидает уверенность в себе. И еще… Знаешь, чего мне сейчас хочется больше всего на свете?

Я вопросительно поднял брови, и он смущенно буркнул:

– Мне хочется напиться и расколотить все окна в каком-нибудь переулке. И уснуть счастливым. Вот так, Макс. Пока я еще могу держать себя в руках, хотя это очень трудно и неприятно.

– Напиться и расколотить пару окон и я не прочь, – подмигнул ему я. – Проблема в том, что я понимаю: это непрактично. Стариковская мудрость, да?

– Будем надеяться, что не старческий маразм, – неожиданно хихикнул Мелифаро и тут же виновато на меня покосился: – Только не обижайся, Макс. Что-то меня заносит.

– Обижаться буду, когда маразм начнется, – спокойно сказал я. – Обижаться – занятие еще более непрактичное, чем битье окон.

– Мне почему-то не по себе, когда ты произносишь это слово: «непрактично», – вздохнул Мелифаро. – Нервы шалят.

– Еще бы они не шалили. В последнее время мы с тобой слишком часто умираем – какие уж тут, к Темным Магистрам, нервы!

– Вот оно! – изумленно сказал Мелифаро. Даже по лбу себя, кажется, стукнул от избытка эмоций. – Вот в чем дело.

– И в чем же дело? – снисходительно осведомился я. – Одари сокровищами своей лучезарной мудрости усталого старика.

Я хотел его насмешить, но парень аж взвился:

– Думаешь, мне в голову уже не может прийти ничего путного? Ну и ладно! И думай себе что хочешь. Не буду ничего говорить!

– Глупости какие, – устало вздохнул я. – Если ты сделал какое-нибудь великое открытие, будь добр, изложи его по-человечески. Не становись в позу непризнанного гения, ладно? И так проблем хватает.

– Извини, – смущенно сказал он. – Сам не знаю, что на меня нашло. Говорю же тебе, я глупею на глазах. Просто у тебя был такой снисходительный, царственный вид – точь-в-точь мой профессор математики, даже физиономия похожа. А теперь слушай: я почти уверен, что ты становишься старше не постепенно, а рывками. Всякий раз после того, как мы умираем, а потом оживаем. Помнишь, когда мы приходили в себя – сначала в музее, а потом в этом странном месте, которое, к счастью, оказалось кухней, – я все время нудил, что ты отвратительно выглядишь. А ты в ответ отвешивал мне саркастические комплименты. Вернее, я думал, что это комплименты, а на самом деле ты говорил чистую правду – в каком-то смысле. Только я выглядел не лучше, а моложе, вот и все.

– Наверное, ты прав, – согласился я. – По этой жуткой манной каше мы часов двадцать брели, и моложе ты там не стал, это точно. Да и сейчас вроде как не меняешься.

– И ты ни капельки не меняешься, это точно, – заверил меня он. И с комичным энтузиазмом юного скаута добавил: – Я, между прочим, очень наблюдательный!

– Кто же спорит? – усмехнулся я. – Ох, как бы там ни было, но отсюда надо выбираться. Унылое местечко. Убивать нас, хвала Магистрам, вроде бы никто не собирается, но обстановка не радует глаз.

– Вообще-то от добра добра не ищут, – буркнул Мелифаро. – Еще попадем снова на какую-нибудь сковородку… Бр-р-р!

– Готов спорить, что Лабиринт разнообразен, – вздохнул я. – И мы будем наслаждаться его разнообразием до последней капли крови. От добра добра не ищут, согласен, но здесь, по-моему, нет никого намека на это самое «добро».

– Ну-у-у… – нерешительно протянул он, потом отчаянно махнул рукой: – Ладно. Только на этом пустыре нет ничего похожего на дверь. Что будем делать? Ритуальные самоубийства, насколько я понимаю, не наш стиль?

– Еще чего не хватало. Ладно, слушай, есть у меня одна идея. Дурацкая, правда.

– А у тебя других и не бывает! – оживился Мелифаро.

Я скорчил зверскую рожу, выдержал эффектную паузу и наконец ехидно спросил:

– Можно продолжать?

– Валяй, – великодушно согласился мой друг. – Дурацкая идея – это гораздо лучше, чем совсем никакой.

– То-то же, – снисходительно сказал я. – Так вот, поскольку дверей здесь нет и не предвидится, мы должны сделать их сами.

– Как это? – опешил Мелифаро.

– Как, как. Ручками, – я демонстративно сунул ему под нос собственные верхние конечности. Они, мягко говоря, не слишком походили на мозолистые руки опытного мастерового, но это меня не смущало. – Лапками передними, неумелыми. Тяп, тяп – что-нибудь да натяпаем. Ну, с маникюром у нас, конечно, потом долго будут проблемы, но не станем мелочиться. Однова живем!

– Ты с какой радости так развеселился? – опешил Мелифаро.

– Ни с какой, – честно ответил я. – Просто понял, что если немедленно не развеселюсь как следует, сойду с ума. И, чего доброго, повешусь на первом попавшемся суку. А это, сам понимаешь, ни в какие ворота. Вот я и стараюсь. И тебе советую. Все уже так хреново, что хуже быть не может. Следовательно, может быть только лучше. Логично?

– Логично, – растерянно подтвердил он. – А из чего мы будем мастерить эту самую дверь? Как ты себе это представляешь?

– Из подручных материалов, – легкомысленно отмахнулся я. – Из хлама, который валяется у нас под ногами. Надо полагать, качественной работы от нас никто не ждет. Достаточно построить некое подобие дверного проема. Стена, по-моему, не требуется. По крайней мере, я здорово на это надеюсь. Но если в итоге выяснится, что я дурак и стена все-таки нужна, – что ж, будем строить стену. Все лучше, чем бродить по этой помойке и ждать, когда какая-нибудь местная пакость нас убьет.

– Резонно, – неохотно согласился Мелифаро.

«Дверь» мы кое-как построили. Вернее, не дверь, а некое подобие кособокой арки. Работа отняла у нас чуть ли не полдюжины часов и жалкие остатки сил, но в финале, жадно поглощая плоды своего давешнего мародерства на чужой кухне, мы чувствовали себя почти счастливыми: физическая усталость – отличный способ забыть о прочих проблемах.

Я ядовито обозвал наше грандиозное сооружение «Золотыми воротами»: более омерзительной постройки в жизни не видел. Но и более комичной, пожалуй, тоже. На моей далекой родине «Золотые ворота» могли бы обеспечить нам с Мелифаро устойчивую репутацию очень крутых скульпторов-авангардистов.

На вершине постройки вконец распоясавшийся под влиянием благотворного воздействия физического труда Мелифаро водрузил здоровенную фиговину из желтого металла – не потому, что она была необходимым элементом конструкции, а «для красоты». Сие произведение рук нечеловеческих было преисполнено совершенно неземного смысла: оно смутно походило на эскиз унитаза кисти какого-нибудь радикального кубиста и ни на что больше.

Младших братьев фиговины (всевозможный желтый металлический лом, каковой, скорее всего, действительно был золотом) мы с энтузиазмом распределили по всей поверхности конструкции, так что наши «врата в бесконечность» при случае свели бы с ума целую гвардию Смоков и Малышей.

Если честно, я не слишком доверяю собственным идеям. Сколь бы хороши они ни были, в глубине души я всегда опасаюсь, что ничего не получится. А уж что касается нашей постройки – ха! Одного взгляда на нее было достаточно, чтобы окончательно разувериться в успехе мероприятия.

Мы вошли в проем, трогательно держась за руки: больше всего на свете мы с Мелифаро боялись потеряться. Мысль о том, что хитроумный лабиринт может раскидать нас по разным мирам, сводила с ума, поэтому пальцы Мелифаро оставили на моей руке настоящие синяки; подозреваю, что и я держался за его лапу несколько крепче, чем необходимо.

Самое удивительное, что у нас все получилось. Стоило вступить под сень кособокой арки, и пустынная помойка навсегда стала страницей истории наших скитаний. Не самой худшей страницей, кстати. По крайней мере, именно на этом участке Лабиринта мы твердо усвоили нехитрое, но очень полезное в данных обстоятельствах правило: если поблизости нет выхода, следует создать его самостоятельно, из подручных материалов.

Там, куда мы попали, нас ждал уютный домашний полумрак, пахучая благость свежевымытого деревянного пола и пестрый переполох оконных занавесок. В уютном кресле-качалке сидела необычайно колоритная старушенция: ее всклокоченные седые кудри, ястребиный нос и ярко-алая пародия на кимоно произвели на меня глубочайшее впечатление. «Баба-яга какая-то, – ошалело подумал я. – Ну все, приехали. Щас она нас жарить будет».

Но ее светлые глаза лучились спокойствием, тонкие губы раздвинулись в снисходительной улыбке, а худые смуглые руки неспешно сложились в приветственном жесте.

– Некоторые гости бывают подобны ветру: они врываются в дом внезапно и внезапно исчезают, не потрудившись полюбопытствовать, куда их занесло, и не обременяя себя необходимостью запечатлеться в моей памяти. Вы из таких, верно?

Ее голос оказался на удивление звонким и чистым, такие голоса иногда бывают у старых актрис, с возрастом они становятся все лучше, приобретая силу и глубину.

– А иные гости бывают подобны сору, который приносит ветер, – продолжала старуха. – Они остаются надолго, путаются под ногами, но, подобно прирученным пеу, позволяют себя кормить, а иногда и гладить. О, такой гость может долго проваляться в каком-нибудь дальнем углу вашей судьбы, избавиться от него так же тяжко, как навести порядок в прабабкиной кладовой.

Хозяйка дома неожиданно звонко расхохоталась и указала на неумело, но старательно нарисованный портрет хмурого рыжего мужчины, висящий в проеме между окнами.

– Однажды южный ветер даже принес мне мужа, – доверительно сообщила она и тут же озабоченно нахмурилась: – Или то был западный ветер?

– Вам виднее, – вежливо сказал я. – Это ведь ваш муж.

– Был мой, стал чужой. Был чужой, стал ничей, – нараспев протянула она. И строго добавила: – Когда старой Герде говорят «вы», она начинает думать, что кроме нее в доме есть еще одна Герда, и отправляется на поиски. Больше не делай такой ошибки, гость. Я держу старую Герду на привязи. Но если она сорвется с цепи, некому будет приготовить вам ужин. Старая Герда не дура хлебнуть полынной настойки, но разлить ее по стаканам – это все, на что она способна.

Мы с Мелифаро озадаченно переглянулись. Поскольку в помещении не было никого, кроме нашей собеседницы, следовало полагать, что «старая Герда» – это она и есть. «Раздвоение личности, – подумал я. – Доктор Джекил и мистер Хайд местного посола, только и всего. Что ж, ничего страшного. По крайней мере, если эта эксцентричная пожилая леди будет держать себя в руках. Тем более что жениться на ней мы вроде бы не собираемся. И вообще нам, кажется, пора топать дальше».

– Что, переполошились, светлячки заблудшие? И теперь хотите уйти без ужина? – рассмеялась старуха. – Не советую. Готовлю я хорошо, старая Герда пока на цепи, а самый дорогой гость – тот, который зашел ненадолго, скоро уйдет и никогда не вернется. Значит, сегодня вы мои самые дорогие гости. Оставайтесь, мальчики. У меня найдется для вас не только еда, но и сок пыльной полыни, от которого кружится голова и молодеет сердце, и тайная кровь юных роз, после которой почесать спину бывает приятнее, чем провести ночь с красавицей, и даже, – тут она перешла на доверительный шепот, словно нас кто-то мог подслушать, – веселящее тело семя дракона, который снился моему бывшему мужу каждую ночь. Ха! Ради этого я и спала с ним в одной кровати сорок лет кряду: если спишь с кем-то так долго, сны становятся общими, а уж я-то знаю, как следует поступать с драконами, привидевшимися во сне.

Я не стал выяснять пикантные подробности. У меня и так голова кругом шла, даже «сок пыльной полыни» не требовался. Мелифаро вопросительно посмотрел на меня:

– Может, и правда, задержимся ненадолго? Я бы не прочь развеселить свое тело. Что-то оно у меня в последнее время такое печальное!

– Хочешь – значит задержимся. Кто бы сомневался, что ты не упустишь возможность хлебнуть этой самой «тайной крови юных роз», а потом хорошенько почесать спину, – фыркнул я. И галантно поклонился старой ведьме:

– Мы будем счастливы воспользоваться твоим гостеприимством. Спасибо. Каким именем тебя называть?

– Не надо никакого имени, – улыбнулась она. – Говори просто: «Эй, ты!» – я не обижусь. И мне ваших имен лучше не слышать: люди, чьи имена я знаю, приобретают надо мной странную власть.

– Все шиворот-навыворот, – растерянно сказал я. – Там, где я родился, считается, будто знать чье-то имя – значит получить преимущество. А послушать тебя – выходит все наоборот. Впрочем, как скажешь, так и будет.

– Ну, раз ты такой покладистый, помоги мне приготовить ужин, – добродушно рассмеялась наша хозяйка.

Я виновато помотал головой:

– Если для этого требуется идти на кухню, ничего не выйдет. Любая дверь для нас…

– Да знаю я, знаю, – нетерпеливо перебила она. – Стоит вам открыть дверь – только я вас и видела! Сколько уж у меня таких, как вы, перебывало, шестирукий боббур на пальцах не пересчитает. Да только никуда идти не надо. Мы уже на кухне, разве не заметно?

Величественным жестом художника, решившего познакомить гостей со своим новым произведением, она указала куда-то вправо; послушно последовав взглядом за ее рукой, я обнаружил, что в углу помещения стоит самая настоящая плита, кажется даже, не какая-нибудь, а газовая. В других обстоятельствах я бы удивился, но сейчас не придал наличию газовой плиты в доме старой колдуньи никакого значения – подумаешь!

Стыдно признаться, но я не воспрянул духом, узнав, что дежурство по кухне не лежит за гранью возможного. Мне явно недоставало трудового энтузиазма. После наших давешних строительных подвигов хотелось одного: лежать и не двигаться.

– Я помогу, – решительно заявил Мелифаро, с упреком взирая на мою кислую физиономию. – Этого парня на кухню вообще пускать нельзя, но раз уж он здесь, пусть сидит смирно и не шевелится. А не то он тебе живо всю посуду перебьет, леди.

– Ничего, – отмахнулась она, – посуды у меня в доме немало, для дорогого гостя ничего не жалко. А работа всем найдется.

В итоге беднягу Мелифаро припахали чистить какие-то диковинные овощи, похожие на гибрид ежа и картошки. Моя судьба оказалась милосердней: меня усадили резать всякую экзотическую растительность для салата – весьма, я вам доложу, медитативное занятие. Я так втянулся, что искренне огорчился, когда обнаружил, что уже измельчил все необходимое.

Мелифаро тем временем все еще боролся с «картофельными ежами»; впрочем, его победа тоже была не за горами. Через несколько минут он торжествующе взмахнул здоровенным кухонным ножом и с пафосом водрузил свою последнюю жертву на вершину пирамиды, сложенной из круглых серых сердцевинок этого диковинного овоща.

– Молодцы, – в улыбке нашей хозяйки было такое неподдельное восхищение, словно мы только что совершили пару-тройку бессмертных подвигов, как и положено сказочным богатырям. – Редко ко мне заглядывают такие трудолюбивые гости. Я бы и сама справилась, – доверительно призналась она, – но хороший ужин должен быть приготовлен сообща, это единственное правило кулинарной науки, которому я следую слепо, как закону, не полагаясь на вдохновение. А теперь можете отдохнуть, остальное я и сама сделаю. Вот вам пока угощение, чтобы не заскучали без дела.

Она проворно вскарабкалась на деревянный табурет, алое одеяние взметнулось, обнажив худые, но мускулистые, как у бывшей балерины, ноги. Привстав на цыпочки, старая леди извлекла из многообещающей темноты какого-то кухонного тайника серую керамическую бутылку. Легко спрыгнула на пол, порылась на полках древнего буфета, достала оттуда два маленьких стаканчика из розового стекла, немного помедлила, махнула рукой и присовокупила к ним третий.

– Это и есть та самая «кровь молодых роз»? – с нетерпеливым любопытством подростка, впервые в жизни оказавшегося в борделе, спросил Мелифаро.

– Э, нет. Не все сразу, гость! – звонко рассмеялась наша хозяйка. – Это всего лишь полынная настойка. Она слегка опьяняет, не более того. Никто еще не мог упрекнуть меня в том, что я перед ужином предлагаю своим гостям зелье, после которого им станет не до еды.

– Вообще-то, для того чтобы забыть о еде, достаточно просто посмотреть на тебя, – заявил мой галантный друг.

Старуха кокетливо погрозила ему когтистым пальцем, наполнила стаканчики зеленоватой жидкостью, одним глотком разделалась со своей порцией и вернулась к плите.

Я с упреком посмотрел на Мелифаро: уж больно его комплимент походил на неприкрытое издевательство. Но тот, судя по всему, и не думал издеваться. Он рассеянно крутил в руках свой стаканчик и с блаженной улыбкой пялился на нашу хозяйку, все еще восхищенно покачивая головой.

«Ничего себе, – ошалело подумал я. – Кажется, она ему действительно приглянулась. Вот уж не думал, что парень без ума от старушек! Во дела».

«Макс, ты не будешь возражать, если я приударю за нашей хозяйкой? – Мелифаро словно прочитал мои мысли и воспользовался Безмолвной речью, чтобы обсудить сию животрепещущую тему. – Или ты сам собираешься? Не то чтобы я готов уступить, но хотелось бы обойтись без дуэлей».

«Да на здоровье, – растерянно отозвался я. – Только… тебя не смущает, что она тебе в прабабки годится? Или это не имеет значения? Еще один обычай Соединенного Королевства, из тех, что я не успел изучить?»

«Макс, не говори ерунду, – миролюбиво огрызнулся мой друг. – Какая разница, сколько даме лет? Особенно если она так замечательно выглядит. Почти девчонка! Впрочем, я рад, что ты не положил на нее глаз. Вопрос закрыт».

Он наконец пригубил содержимое своей рюмки. На его лице отразилась целая гамма переживаний: опаска, любопытство и, наконец, одобрительное удивление, плавно переходящее в удовольствие. Я же пытался взять себя в руки: после заявления Мелифаро о внешности нашей хозяйки земля ушла из-под моих ног без всяких настоек.

Мы с ним видели ее по-разному, теперь я в этом не сомневался. Не знаю, почему меня это так испугало. Собственно говоря, я с самого начала знал, что в Лабиринте Мёнина нас не ждет ничего, кроме наваждений. Но до сих пор нам с Мелифаро доставались одни и те же наваждения, а тут…

– Лучше выпей, гость. Тебе надо отдохнуть, – я не заметил, когда старуха успела отойти от плиты и приблизиться ко мне. Ее голос звучал ласково, но глаза были яростными и насмешливыми – точь-в-точь, как у моего незабвенного шефа, сэра Джуффина Халли, в критические моменты нашей с ним общей трудовой биографии. – На все вопросы существуют ответы, но кто сказал, будто все ответы должны быть известны тебе? – мягко добавила она и вернулась к своим кастрюлькам.

Странное дело, но я тут же успокоился. Послушно пригубил зеленоватую жидкость. Вообще-то, в мире, где я родился, полынная настойка называется абсентом и славится горьким вкусом и разрушительным воздействием, но я решил: была не была! Умирать – так с музыкой, где наша не пропадала, после нас хоть потоп, и все в таком духе. Целую книжку пословиц и поговорок, энциклопедию разгильдяйской народной мудрости можно было составить из обрывков моих тогдашних сумбурных размышлений.

Напиток, который наша загадочная хозяйка называла «соком пыльной полыни», оказался не горьким, а сладковатым и терпким, как неспелая хурма. Впрочем, крепость тоже имела место и, судя по обжигающему хвосту, влачившемуся за кометой глотка, крепость немалая.

– Здорово, да? – заговорщически подмигнул мне Мелифаро. – Грешные Магистры, если бы пару часов назад кто-то сказал мне, что жизнь прекрасна, я бы убил эту сволочь на месте. А сейчас… Ты только, пожалуйста, не кидай в меня тяжелыми предметами, но я склонен полагать, что она действительно прекрасна.

– Ага, и удивительна, – ухмыльнулся я. – Впрочем, никаких возражений, дружище. Присоединяюсь к твоему дурацкому мнению.

– А вот и ужин, – сообщила наша хозяйка, водружая на стол блюдо с совершенно сюрреалистическим, но аппетитно пахнущим содержимым.

Еда доверчиво взирала на нас доброй дюжиной широко распахнутых карих глаз. После осторожных расспросов я выяснил, что «глаза» – это просто овощи с ее огорода, а совершив некоторое насилие над своим консервативным организмом, обнаружил, что по вкусу они похожи на тушеные баклажаны.

– Мы все славно потрудились, пора и отдохнуть, – объявила старуха. – Будьте как дома, мальчики. Единственное, что от вас сейчас требуется, – это доказать мне, что я еще не разучилась готовить, и старая Герда не слишком часто дергала меня за руку.

И она отправилась за следующей миской. В ней был салат, который я столь самозабвенно резал. Но самым потрясающим блюдом оказались «ежи», с которыми пришлось помучиться Мелифаро: если есть их с закрытыми глазами, можно было подумать, что это мясо лобстера, слегка сбрызнутое лимонным соком. Не знаю, кому как, а по мне, это одна из самых грандиозных вкуснятин всех миров.

Я откровенно наслаждался пиршеством, внимательно отслеживая все тревожные мысли, которые пытались испортить мне настроение. Они подлежали немедленному уничтожению, и я их благополучно придушил – все до единой. «Сок пыльной полыни» немало способствовал этому мероприятию – после пятой, кажется, порции, тревожные мысли капитулировали окончательно.

Мелифаро тем временем вовсю ухлестывал за нашей хозяйкой, а я созерцал это дикое зрелище с флегматичной улыбкой любителя комедийных сериалов.

– Ты была абсолютно права, хозяюшка. От этого зелья действительно кружится голова и молодеет сердце, – торжественно заявил я, в очередной раз отставляя в сторону опустевшую рюмку. – А как насчет крови юных роз и семени дракона? Если хочешь, чтобы я их оценил по достоинству, – сейчас самое время. Еще пара рюмок, и я окончательно утрачу интерес к эксперименту.

– Рада, что тебе понравилось, гость, но послушай моего совета: никогда не называй полынный сок «зельем».

Лучшая баба-яга всех миров строго покачала кудлатой седой головой. Встала, неторопливо прошлась по кухне, плавно покачивая бедрами, отворила маленькую белую дверцу и скрылась в благоуханной темноте кладовой.

Мелифаро решил воспользоваться ее отсутствием и тут же послал мне зов. На его физиономии было написано неподдельное смущение.

«Макс, если уж ты не претендуешь на сердце нашей хозяйки, будь добр, спроси у нее, каким образом мы могли бы справить нужду, не покидая кухню? А то я сейчас опозорюсь, а выходить за дверь пока не хочется. Не раньше, чем я попробую ее хваленое «семя дракона»!»

«Ну да, и «кровь юных роз», – ехидно напомнил я. – Спорю на что угодно, твои представления о том, какими способами следует «веселить тело», не ограничиваются дегустацией всевозможных настоек».

«Признайся уж честно, что завидно, – гордо ответствовал этот новоиспеченный геронтофил. – Так ты спросишь?»

«Спрошу, спрошу, – пообещал я. – Между прочим, это и в моих интересах, коллега».

«Могу себе представить, – развеселился он. – Ты же больше меня выпил. Не ожидал от тебя такой прыти! Думал, ты у нас единственный трезвенник в Соединенном Королевстве. Удивляешь ты меня, сэр Макс!»

«Я тебя еще и не так удивлю», – грозно пообещал я.

Наша гостеприимная хозяйка наконец вернулась к столу, на сей раз с двумя бутылочками – совсем крошечной, из непрозрачного синего стекла, и другой, чуть побольше, разрисованной причудливыми красно-зелеными узорами. Я изложил ей суть нашей смешной, но неразрешимой проблемы. Та равнодушно пожала плечами:

– Ну так отвори окно. Подоконники у меня, хвала боббурам, низкие. Земля все примет, спасибо скажет и душистой травой прорастет. А я отвернусь, чтобы тебя не стеснять.

Делать было нечего, я воспользовался ее советом, благодаря небо за то, что мои проблемы ограничивались малой нуждой. В противном случае, даже и не знаю, как бы выкручивался.

Мелифаро насупился и даже покраснел, но все-таки последовал моему примеру. Старуха тихо посмеивалась, прикрыв рот ладонью. Думаю, наше смущение доставило ей ни с чем не сравнимое удовольствие.

– Как дети малые, – с ласковой укоризной сказала она, обращаясь скорее к невидимому собеседнику, чем к кому-то из нас.

Убедившись, что с проблемами на какое-то время покончено, наша хозяюшка занялась откупориванием синей бутылочки. Пестрая отправилась то ли в карман ее просторного одеяния, то ли за пазуху – словом, с глаз долой.

Вытащив наконец плотно пригнанную пробку, она взяла мой стакан, нацедила туда на полпальца густой киноварной жидкости, разбавила молоком из кувшина. Эффект получился потрясающий: цвета не смешались, как это обычно бывает, горячая темно-красная глубина многообещающе просвечивала сквозь тусклую белую толщу молока.

– Это и есть «тайная кровь роз»? – зачарованно спросил я, любуясь игрой жидкого пламени в собственном стакане.

– Нет, что ты, – укоризненно сказала старуха. – Кровь роз нельзя разбавлять молоком. Смотри, не вздумай, если тебе когда-нибудь доведется с нею встретиться. Это семя дракона.

– «Веселящее тело»? – машинально уточнил я.

– Вот именно. Не болтай, а пей. Не бойся, плохо от моих настоек еще никому не было.

Я почему-то не сомневался. Странно – обычно я с известным недоверием отношусь даже к незнакомым блюдам, а уж ко всяким колдовским снадобьям, если они приготовлены не моими руками, и подавно. Я взял стакан, адресовал хозяйке благодарный взгляд и сделал глоток. Вкус напитка показался мне чрезвычайно уютным, будто я пригубил молочный коктейль домашнего приготовления.

Потом мне стало тепло и спокойно. Так спокойно, что если бы в тот миг за мной явился ангел смерти, я бы дружелюбно предложил ему присоединиться к нашему застолью: торопиться некуда.

Оказалось, впрочем, что мое тело хотело не столько «веселиться», сколько отдыхать. Во всяком случае, глаза стали закрываться. Поначалу я сопротивлялся сну – мне было жаль расставаться с миром бодрствующих людей в тот самый момент, когда там наконец-то стало приятно находиться.

– Не гони сон, он добрый друг, – дружелюбно подмигнула мне хозяйка. – Прими его как дар, если уж он пришел за тобой, все равно ведь не отвяжется. И запомни, если сон навязчив, как уличный пес, он будет ласков – при условии, что ты его не прогонишь.

Я послушно расслабился и вскоре заснул там, где сидел, даже не помыслив устроиться поудобнее. Мне и без того было так удобно – лучше не бывает. Словно мое тело всю жизнь искало позу, в которой ему было бы хорошо и комфортно, и вот нашло наконец-то.

Снилась мне, следует отметить, сплошная порнография – впрочем, весьма умиротворяющего свойства. Сам от себя, честно говоря, не ожидал.

А пробудившись от своих дионисийских снов, я с удивлением обнаружил, что физическое и душевное благополучие не только не покинули меня, но напротив, окутали, как некий восхитительный кокон, плотный и почти осязаемый. Казалось, что это и есть мое нормальное состояние и теперь так будет всегда. А тревожиться, болеть и тосковать я больше не умею. Удивительное ощущение.

Напротив восседал Мелифаро, сонный и изрядно потрепанный. Впрочем, его физиономия лучилась столь недвусмысленным благодушием, что мне и в голову не пришло, будто парень нуждается в сочувствии. Скорее уж ему можно было позавидовать.

Некоторое время мы молча разглядывали друг друга, словно встретились после долгой разлуки.

– Надо идти дальше, – наконец сказал Мелифаро.

– Ну и ну, – я удивленно покачал головой. – Я-то думал, ты сейчас начнешь ныть, что нам следует задержаться здесь подольше.

– Да я бы и начал, – честно признался Мелифаро. – Но наша хозяйка сказала, что мы должны уходить, когда ты проснешься. Я пытался возражать, но она была неумолима, как наш шеф накануне Последнего Дня года. Сказала, что ее долг подчиняться какому-то Великому Правилу, причем сформулировать его, хотя бы в общих чертах, наотрез отказалась. Зато она собрала нас в дорогу, – он одобрительно похлопал по туго набитой кожаной сумке. – Грешные Магистры, как я люблю женщин! Они не склонны считать существенное второстепенным. Куча еды, ягодная настойка для поднятия боевого духа и даже специальное тряпье для прогулок по помойкам. Можешь переодеться. У тебя было такое скорбное лицо, когда ты кутался в занавеску, что я решил: новый костюм – именно то, что тебе требуется.

– Ну, смотря какой костюм, – осторожно сказал я. – Для прогулок по помойкам, говоришь?

Одежда, оставленная для нас старухой, почти в точности соответствовала моде моей исторической родины. Штаны из плотной ткани, просторная куртка, доходящая до колен, башмаки, чья молодость наверняка миновала пару дюжин лет назад, зато разношенные и удобные – именно то, что требуется путешественнику.

Мелифаро брезгливо морщился, разглядывая свой комплект, но здравый смысл победил: парень расстался с импровизированным цветастым лоохи и быстро переоделся.

Я глазам своим не поверил: как, оказывается, одежда меняет внешность! Куда только подевался мой старинный друг, сэр Мелифаро, единственный в своем роде, надежда Тайного Сыска, предмет обожания всех окрестных трактирщиц? Вместо него рядом со мной топтался довольно сердитый юноша – смутно знакомый, но и только. Меня не покидало дурацкое ощущение, что мы вместе учились; оставалось вспомнить, где и когда, а потом возвращаться домой и смело отправляться в ближайший Приют Безумных, благо наши столичные знахари – большие доки по части ложных воспоминаний.

– Я чувствую себя каким-то бродягой иррашийцем, – проворчал этот полунезнакомец и сразу превратился в старого доброго сэра Мелифаро.

– Хорошо хоть, не изамонцем, – фыркнул я.

– Да уж, хвала Магистрам! – добродушно проворчал Мелифаро. Легко подхватил сумку и перекинул ее через плечо. – Продукты я тебе не доверю, чудовище, – объявил он. – Свою жизнь – возможно, но запас продовольствия на полдюжины дней?! Никогда!

– Правильно, – невозмутимо кивнул я. – Таскать за мной поклажу – твоя непосредственная обязанность. Как ты думаешь, зачем я тебя вообще с собой брал?

Он легонько толкнул меня локтем в бок – дескать, не зарывайся – я ответил столь же дружественным символическим тычком коленкой под зад, тут же получил второй пинок, на сей раз более чувствительный. Вот так, пихаясь локтями и коленями, будто школьники, мы и ввалились в таинственный новый Мир, поджидавший нас за дверью. В столь радужном настроении мы по Лабиринту Мёнина, надо сказать, еще не бродили.

Поэтому когда нам в глаза ударил ослепительный свет разноцветных огней, а уши мгновенно заложило от сумбурной симфонии человеческих голосов, громкого смеха и нескольких танцевальных мелодий, вразнобой доносившихся отовсюду, мы ни на мгновение не удивились, словно заранее знали, что в таком настроении можно попасть только на праздник.

– Макс, – весело спросил Мелифаро, – может быть, задержимся здесь немного, если уж так повезло? Это здорово похоже на ярмарку в Нумбане – отец пару раз возил меня туда, когда я был маленьким. Только здесь, по-моему, не торгуют всякой скучной сельскохозяйственной дрянью. Просто веселятся. И правильно делают.

– И еще это похоже на луна-парк, – улыбнулся я. Поймал его вопросительный взгляд и объяснил: – Тоже что-то вроде ярмарки. Качели, карусели, музыка, вредные для желудка вкусности на каждом углу – словом, все, что нужно для счастья, если тебе девять лет. Ну, я имею в виду – около сорока, по вашим меркам.

– Мне и сейчас нравится, – объявил он. – Давай немного здесь погуляем.

– Давай, – великодушно согласился я. – Единственное, что меня удручает…

– А тебя все еще что-то удручает?

– Угу. У нас нет денег. А бесплатно нам вряд ли кто-то даст покататься.

– Деньги – это пустяки, – жизнерадостно возразил Мелифаро. – Сейчас быстренько вытянем кошелек из ближайшего кармана.

– Тебе не стыдно, сэр Тайный Сыщик? – я укоризненно покачал головой.

– С какой стати?! – возмущенно фыркнул Мелифаро. – Ты сам все время твердишь, что Лабиринт Мёнина – сплошное наваждение. Мое наваждение – что хочу, то и делаю! А в настоящий момент у меня есть только одно желание: покататься на карусели. Если мое желание не осуществится, я умру, и делай что хочешь.

– Ты был прав, когда говорил, что впадаешь в детство, – ехидно сказал я. – Счастье, что твой спутник я, а не сэр Лонли-Локли, а то стоять бы тебе в углу до завтрашнего утра. Ладно уж, считай, что все кошельки этого мира – твои. По крайней мере те, которые ты сумеешь незаметно извлечь из чужих карманов.

– Обижаешь, – хмыкнул Мелифаро. – Меня сам сэр Кофа учил. Ремесло карманника – азы нашей работы. Это только ты у нас такой гений, что Миры создавать научился прежде, чем стрелять из бабума, а рыться в Щели между Мирами тебе проще, чем в чужих карманах.

– Да, я у нас гений, – скромно подтвердил я. – Ладно, валяй. Кидай к моим ногам чужие кошельки, я не рассержусь.

Но согрешить нам так и не привелось. Судьба решила во что бы то ни стало оберегать нашу нравственность, и без того сомнительную, от разлагающего влияния насущной необходимости. Мое внимание привлекла яркая надпись над кассой ближайшего аттракциона (тот факт, что и язык, и алфавит оказались знакомыми, меня обрадовал, но совершенно не удивил): «Купите себе пять минут удовольствия. Для женщин – 8 фриков, для детей – 3 фрика, мужчины сегодня и всегда – БЕСПЛАТНО».

– Смотри-ка, – восхищенно сказал я Мелифаро. – Кажется, мы с тобой попали в славное местечко. Нас здесь любят.

– Ну хоть где-то нас любят, – рассеянно отозвался он – очевидно, уже сосредоточился на выборе жертвы. Потом прочитал объявление, и рот его приоткрылся, как у деревенского дурачка на экскурсии по химической лаборатории. – Во дела! – восхищенно сказал Мелифаро. – Что же это за мир такой замечательный?

– Иди, покатайся на карусельке, радость моя, – посоветовал я. – Разбираться потом будешь.

– Или не буду вовсе, – согласился он. – А ты? Составишь мне компанию?

– Не сейчас. Очень хочу полюбоваться на это зрелище со стороны. Когда еще доведется увидеть грозного сэра Мелифаро верхом на зеленой лошадке!

– Никаких лошадок, – горделиво возразил он. – Сколько себя помню, всегда катался на драконах. А здесь они тоже есть.

Дождавшись, пока карусель остановится, Мелифаро беспрепятственно поднялся на помост (объявление над кассой не было шуткой, чего я в глубине души слегка опасался), оседлал дракона, розовые бока которого были украшены аляповатыми разноцветными ромашками, и с блаженным лицом кружился под незатейливую, но очаровательную мелодию – так мог бы играть деревенский музыкант, которому в детстве довелось послушать Вивальди.

Я не столько любовался этим незабываемым зрелищем, сколько осматривался. Мне было чертовски интересно, куда нас на сей раз занесло? Некоторые догадки уже зародились в моей голове. Иногда упомянутый предмет не столь бесполезен, как может показаться, и дальнейшие наблюдения подтвердили мою правоту.

Хозяева аттракционов, обещавшие мужчинам бесплатное катание, не рисковали разориться: мужчин здесь было мало. Гораздо меньше, чем женщин и детей. Что касается детей, мальчики среди них тоже встречались не так часто, как девочки. Впрочем, с детьми бывает непросто разобраться, особенно если почти все они коротко острижены и одеты в разноцветные шорты и футболки. Зато мужчину от женщины можно было отличить с первого взгляда, на любом расстоянии. Наш брат мужик в этом жизнерадостном Мире отличался пристрастием к пышным прическам, нарядным рубахам, пижонским узким брюкам, немилосердно подчеркивающим их, с позволения сказать, первичные половые признаки, и, что потрясло меня больше всего, – декоративной косметике.

Справедливости ради следует отметить, что тем представителям мужского пола, которых я успел разглядеть, это было вполне к лицу. Ребята вовсе не напоминали расфуфыренных трансвеститов, скорее уж – хорошо загримированных актеров, подобранных на главные роли в каком-нибудь телесериале о большой и страстной любви. Мне, конечно, довольно трудно судить о мужской красоте, но я был готов спорить на что угодно: именно такие физиономии и сводят с ума истосковавшихся по пылким отношениям домохозяек. На их фоне мы с Мелифаро в своих походных костюмах и растоптанных ботинках явно были не на высоте.

Зато местные женщины выглядели более чем скромно: с короткими мальчишескими стрижками, в просторных брюках и не менее просторных рубахах, отчего их фигуры казались бесформенными, в туфлях на низком каблуке, на лицах – ни капли макияжа. И все же было в них нечто необъяснимо привлекательное, почти завораживающее. Уже позже, задним числом, я понял: в них ощущалась неописуемая сила и уверенность в себе.

«Наверняка тут у них матриархат, – решил я. – Что ж, будем надеяться, что нас не примут за… мальчиков легкого поведения».

Когда Мелифаро покинул декоративное седло на спине розового дракона, я уже приблизительно сформировал стратегию нашего поведения: тихонько наслаждаться жизнью и не выпендриваться. Авось сойдет.

– Пошли еще где-нибудь покатаемся, – потребовал он. Я кивнул, поскольку понял, что здорово соскучился по простым радостям бытия, испытать которые может только беззаботный посетитель луна-парка или ярмарки – как бы ни называлось это воистину волшебное место.

Неприятностей нам вроде как не светило, скорее уж наоборот. Женщины, проверяющие билеты у аттракционов, смотрели на нас с дружелюбной симпатией; женщины, с которыми мы оказывались соседями во время катания, проявляли к нам не слишком ярко выраженный, но все же ощутимый интерес; женщины, с которыми мы сталкивались в толпе, окидывали нас оценивающими взглядами, но никаких грубых замечаний, хвала Магистрам, не отпускали.

Что касается мужчин, они вовсе не обращали на нас внимания. Ребята с полной самоотдачей стреляли глазками, призывно улыбались прекрасным дамам, что-то шептали, уткнувшись губами в нежную мочку уха собеседницы, а порой демонстрировали совершенно непристойные жесты – впрочем, не без известного изящества. Дамам все это, надо думать, нравилось, но бросаться в объятия искусителей они, кажется, не слишком торопились.

Впрочем, все эти наблюдения я сделал, пользуясь исключительно боковым зрением – не до того было. Мы с Мелифаро кружились, кружились и кружились, всеми возможными и невозможными способами, словно бы подрядились испытать все аттракционы в этом царстве развлечений, а потом написать объективный отчет.

Наконец мы ощутили приближение первого приступа морской болезни и сочли за благо взять тайм-аут. Не сговариваясь, начали оглядываться в поисках какого-нибудь уличного кафе, такого, чтобы попасть туда можно было, не пересекая роковую черту дверного проема. Очень уж нам не хотелось покидать это замечательное местечко. В глубине души я опасался, что на весь бесконечный Лабиринт Мёнина другое такое не отыщется: мало того что нас здесь никто не хочет убить, так еще и на каруселях бесплатно катают.

Уличных кафе здесь оказалось полным-полно. Они располагались на некотором расстоянии от аттракционов, как бы очерчивая периметр этой страны незамысловатых чудес. В каждом нас встречало традиционное объявление: «Для мужчин – бесплатно», везде звучала простая, но мелодичная музыка. Какое-то время мы бродили между разноцветными столиками, выбирая музыкальный фон, который удовлетворил бы наши, не столь уж схожие, вкусы.

Наконец мы опустились в удобные мини-шезлонги заведения, каковое гордо именовалось «Королевский Приют», поскольку великодушно решили: что подходит королям, то и нас худо-бедно устроит.

К нам тут же подошла хозяйка, на удивление привлекательная дама средних лет. Ее очарование совершенно не портила бесформенная одежда; даже легкий пепел седины, припорошивший темные волосы, был ей к лицу.

– Нечасто к нам заходят женатые мужчины! – одобрительно заметила она. – Ваши жены сущие ангелы, мальчики, если позволили вам развлекаться без них. Уж не удрали ли вы из дома, проказники?

Мелифаро открыл было рот, чтобы высказать все, что он думает по этому поводу. Одна только мысль о том, что кто-то может позволить или не позволить ему делать все, что заблагорассудится, способна довести парня до бешенства. Но я предусмотрительно наступил ему на ногу под столом: дескать, молчи, сам разберусь. К счастью, он чертовски понятлив – иногда.

– Мы хорошо себя вели, – скромно сказал я этой приветливой леди.

Она, к моему величайшему восторгу, понимающе кивнула. Воодушевленный столь теплым приемом, я осторожно спросил:

– А как вы догадались, что мы женаты?

– Вот глупенький! – рассмеялась она. – Были бы вы такими скромниками, если бы жены за вами не присматривали, как же! Знаю я вашего брата. Мой муженек до сих пор норовит глаза подкрасить, а ведь как я за ним слежу. Да и одежда на вас домашняя. Сразу видно хорошо устроившихся в жизни мальчиков.

– Да, я как-то не подумал, что у нас все на лице написано, – опустив очи долу, пролепетал я. – Какой же я недогадливый, право.

На самом деле меня распирало от смеха, но я дал себе слово сдерживаться. Очень уж не хотелось подниматься из-за стола и искать место для отдыха на противоположном конце парка аттракционов. Мелифаро, кажется, пребывал в глубочайшем шоке. Я-то, признаться, полагал, что его способность наблюдать и анализировать все еще при нем и парень сделал примерно те же выводы о здешнем общественном устройстве, что и я. Но, кажется, я недооценил его способность самозабвенно отдаваться развлечениям. Мой друг не заметил ничего, кроме огней, музыки и прочих атрибутов праздника, гостями которого мы столь неожиданно оказались.

– Что вам принести, милые? – радушно спросила хозяйка. – Подумать только, женатые мужчины у меня в гостях! Вот уж мои конкурентки обзавидуются. Заказывайте, не стесняйтесь, для вас мне ничего не жалко.

– Если ничего не жалко, принесите нам что-нибудь на ваш вкус, – решительно сказал я. Меньше всего на свете меня сейчас прельщал интеллектуальный труд над местным меню. – Немножко выпивки, немножко закуски – все, что требуется, чтобы скоротать время за приятной беседой.

– Ах ты мой золотой, как же ты доверяешь моему вкусу! – восхитилась она. Подмигнула Мелифаро и нежно спросила: – А ты согласен со своим приятелем, господин молчун?

Надо отдать должное парню: он не взорвался, хотя, судя по его покрасневшей физиономии, дело к тому шло. Но Мелифаро молча кивнул, изо всех сил изображая смущение.

– Такой молоденький, и уже женат, – ласково бормотала женщина, отправляясь на кухню. – Каких только шуток любовь с людьми не шутит!

Мы остались одни, и Мелифаро уставился на меня дикими глазами. Все его существо сейчас истекало одним немым вопросом: «Что здесь происходит?!»

– Где же твоя хваленая наблюдательность? – укоризненно спросил я. – Неужели ты еще не понял? Здесь матриархат. Причем очень ярко выраженный. А ты думал, почему нас бесплатно кормят и развлекают? На моей родине, например, существуют ночные клубы, где мужчины платят за вход, а женщины – нет. Думаю, здесь тоже начиналось с чего-то в таком роде.

– Как ты сказал? Матохерат? А что это такое? – ошеломленно спросил мой друг.

Я принялся объяснять. Мелифаро удивленно качал головой и вообще производил впечатление человека, изрядно сбитого с толку.

До меня с некоторым запозданием дошло: чтобы понять, что такое матриархат, следует быть знакомым хотя бы с патриархальным устройством общества. А в Соединенном Королевстве уклад какой-то другой. Какой именно – не берусь сформулировать. Что касается политики, мужчины у нас – фигуры более заметные, а женщины, как я постепенно выяснил, – более влиятельные. В семейной жизни существует своего рода равноправие, основанное на прочном фундаменте непонимания, с какой стати кто-то должен быть «главным»? Фамилии берут и материнские, и отцовские, руководствуясь, скорее, их благозвучностью, чем каким-то принципом.

В других государствах Мира все еще более запутанно. Например, в Куманском Халифате существуют гаремы, но в то же время большинство государственных служащих, в том числе полицейских, – женщины. В Шиншийском Халифате, как мне рассказывали, у мужчины вообще очень мало шансов поступить на службу в армию. Там считается, что наш брат мало пригоден для войны. В Изамоне, где высокие государственные должности распределяются исключительно между мужчинами, все мужья поголовно боятся своих жен – больно уж много юридической власти отдает в распоряжение их суровых подруг местное законодательство. В частности, любая женщина может выгнать мужа из дома, не объясняя причину столь жестокого поступка, и, что еще хуже, она не обязана отдавать ему ни гроша из им же заработанного «общего» имущества. Ну и так далее – это я все к тому, что ни патриархальными, ни матриархальными, в традиционном понимании этих терминов, обществами в нашем Мире, кажется, и не пахнет.

Поэтому мои попытки объяснить Мелифаро, что такое матриархат, отняли несколько больше времени, чем я рассчитывал. Кроме всего, он еще то и дело отвлекался от беседы – с новым, обострившимся интересом разглядывал окружающих, очевидно, искал в их поведении то ли доказательства, то ли опровержения моих слов.

– Кажется, я понял, – наконец вздохнул он. – А я-то еще с самого начала удивился, какая у них мода странная. Мужики нарядные, причесанные, а леди одеты, словно собрались поработать на ферме, а не развлечься. Теперь понятно. Если женщины здесь главные, надо стараться им понравиться. Вот ребята и стараются как могут. И вся эта бесплатная кормежка… Они нас кормят, как птиц, – потому что это забавно и доставляет удовольствие. И, наверное, еще потому, что мужчина в этом странном месте вряд ли может хоть что-то заработать: его просто никто не возьмет на работу. У них это, наверное, не принято.

– Думаю, заработать все-таки можно, – усмехнулся я. – Но исключительно своим прекрасным телом. Гляди, – я указал ему на нескольких нарядных, искусно причесанных мальчиков, вертевшихся вокруг двух пожилых леди.

Молодые люди вели себя с недвусмысленной развязностью – точь-в-точь недорогие проститутки моей родины. Дамы оценивающе оглядывали их с ног до головы, небрежно похлопывали по поджарым ягодицам, понимающе перешучивались между собой – жаль, что вполголоса, я был почти уверен, что с их уст срываются умопомрачительные непристойности.

Наконец женщины выбрали двух молодых людей, покровительственно обняли их за плечи – каждая своего – и неторопливо удалились. Отвергнутые «плейбои» немного потоптались на месте, пошептались и наконец отчалили – на поиски новых интересных знакомств, надо полагать.

Мелифаро зачарованно смотрел вслед удаляющимся парочкам. Кажется, его проняло.

Хозяйка кафе вернулась с огромным, тяжело груженным подносом. Ее представления о том, что такое «немного», явно не совпадали с моими, но я скорее обрадовался такому недоразумению, чем огорчился.

Некоторое время она ласково ворковала с Мелифаро, пытаясь его растормошить, но у нее ничего не вышло: мой любвеобильный друг был явно не в духе. Впрочем, в глазах нашей новой знакомой его замкнутость наверняка выглядела как очаровательная застенчивость, подобающая женатому мужчине. Я же вовсю наслаждался нелепостью ситуации – когда еще доведется.

– Если тебе здесь больше не нравится, можем уйти в любую минуту, – напомнил я Мелифаро. – Впрочем, я бы предпочел сначала поужинать. И немного выпить. И покурить – даже если это здесь не принято. И самое главное, обсудить с тобой кое-что – если ты, конечно, не против.

– Мне здесь действительно не слишком нравится, – проворчал Мелифаро. – Но выпить я тоже не прочь, да и закуска не помешает. Знаешь, чудовище, я уже довольно долго живу на свете и за это время как-то успел привыкнуть к тому, что… Ай, ладно, плевать! В конце концов, это не наши проблемы. По сравнению с той раскаленной пустыней, здесь все равно райское местечко. Да и шерстью до пояса они не поросли – чего ж мне еще?

– Вот именно, – кивнул я. – Когда еще выпадет возможность спокойно поговорить?

– А о чем, кстати? – с набитым ртом поинтересовался он. – Придумал что-нибудь?

– Нет пока. Поэтому трепаться будем о твоей насыщенной личной жизни, – усмехнулся я. – Только не обижайся. Я бы не стал совать нос в твои дела, но мне необходимо кое-что выяснить.

– Например, спал ли я с нашей гостеприимной хозяйкой, пока ты дрых, сидя на стуле? – насмешливо перебил меня он. – Ну, предположим. И что с того? Тебе интересны подробности? Могу и подробности выложить, если ты убедишь меня, что они имеют фатальное значение для судеб Вселенной.

– Да иди ты со своими подробностями, – нетерпеливо отмахнулся я. – У меня, хвала Магистрам, богатое воображение. Я хочу, чтобы ты просто описал мне, как она выглядела?

– Кто?! – изумленно переспросил Мелифаро.

– Кто-кто. Твоя вчерашняя подружка. Эта колдунья, опоившая нас благословенным «соком пыльной полыни», наш добрый ангел, одним словом.

– Макс, не дури, – строго сказал мой друг. – Ты же видел ее не хуже, чем я. Или у тебя возникли проблемы с памятью? Начинаешь забывать наше путешествие? Вот напасть! Хвала Магистрам, я пока вроде бы все помню…

– Нет, с памятью у меня все в порядке. Не в этом дело. Просто опиши мне, как выглядела наша хозяйка – так, словно я слепой и не мог ее увидеть. Я тебе потом все объясню. Это не розыгрыш, дружище. Если тебя гложут сомнения, могу принести какую-нибудь страшную клятву.

– Ну ладно, – растерянно согласился он. – Если ты так хочешь… Она невысокая, худенькая, кожа смуглая, или просто загорелая, она ведь на огороде, наверное, целыми днями возится. Волосы темно-каштановые, причесаны, мягко говоря, небрежно, – он нежно улыбнулся недавнему воспоминанию и уточнил: – То есть такое впечатление, что гребней в ее доме не водится, но ей эта лохматость даже идет. Глаза – вот же, драный Магистр, а ведь не помню точно! Кажется, все-таки зеленые, но тут я могу ошибаться.

– Ясно, – кивнул я. – Вполне достаточно. Спасибо. А теперь скажи мне, сколько ей лет. Я имею в виду, на сколько лет она выглядит?

– Нууу… – неуверенно протянул Мелифаро, – с виду она – наша с тобой ровесница, а то и помладше. Вообще-то, я бы еще меньше лет ей дал, если бы не эти многозначительные рассказы о бывшем муже и намеки на невидимое присутствие какой-то «старой Герды». Ну да, ты еще ночью мне говорил, что она, наверное, старая ведьма. Но какая, к Темным Магистрам, разница?

– Я не произносил слова «наверное», – поправил его я. – Просто сказал тебе, что она старая. Не предположил, а констатировал факт. Факт при этом визжал и вырывался, но я его все-таки констатировал. Не догадываешься почему?

– Наверное, ты внимательней, чем я, прислушивался к ее болтовне, – он пожал плечами и, как мне показалось, довольно смущенно признался: – Я-то все больше ее ножки рассматривал. Уж больно соблазнительно они выглядывали из-под накидки!

– А кстати, какого цвета была накидка? – подскочил я.

– Красная. Вернее, ярко-алая. А к чему ты, собственно, клонишь, Макс? Какая разница, сколько лет моей случайной подружке? Она была красива, ласкова и заботлива, она помогла мне отвлечься от воспоминаний об этом грешном пекле, так что нынешней ночью я наверняка буду спать спокойно и без кошмаров – если, конечно, мы найдем подходящее для сна место. По-моему, вполне достаточно, чтобы всю жизнь вспоминать ее с благодарностью.

– Да вспоминай на здоровье, – вздохнул я. – Просто… Не хочу подмешивать к твоим сладким воспоминаниям свои, чуть менее сладкие, но мне кажется, ты должен это знать, поскольку всю информацию о наваждениях Лабиринта лучше держать не в одной голове, а в обеих. Понимаешь, какое дело, дружище. Ты всю ночь видел перед собой молодую девушку, а я – глубокую старуху. Все остальное вроде бы совпадает: цвет ее одежды, слова, которые она говорила… И теперь я пытаюсь разобраться, почему так вышло?

– Ну… – к моему глубокому облегчению, Мелифаро совершенно спокойно отнесся к моим словам, – может быть, все объясняется просто? Она сразу положила глаз на меня и напустила на тебя наваждение, чтобы ты не приставал к ней со своими глупостями. Или наоборот, ты видел все как есть, а меня эта плутовка околдовала. О чем я, кстати, совершенно не жалею. Подумаешь – мало ли, как это выглядело со стороны!

– Может быть, и так, – неохотно согласился я.

Его объяснение казалось очевидным и правдоподобным, но что-то в нем меня не устраивало. Мне почему-то казалось, что игра в Лабиринте Мёнина ведется по более изящным правилам, и в последнее время меня не оставляла смутная надежда, нашептывающая, что эти правила вполне поддаются формулировке. И что тот, кто сумеет постичь их странную логику, может рассчитывать на благоприятный исход путешествия. Скажу больше, в глубине души я был уверен, что ответ лежит где-то на поверхности и надо лишь хорошенько пошарить в его поисках.

– Не бери в голову, Макс, всякое бывает, – подытожил Мелифаро, поднимая стакан с темно-оранжевой жидкостью, которая вполне могла оказаться наливкой из какого-нибудь местного аналога абрикосов, с некоторыми незначительными аранжировками в области вкуса и аромата. – Эта колдунья положила глаз на меня, а вот нашу леди Меламори я у тебя так и не смог отбить, как ни старался. Даже пять лет назад, после того, как между вами бешеный индюк пробежал. Никогда заранее не знаешь, кто тебя приголубит, а кто пошлет подальше.

– Что? – изумленно переспросил я. Его разглагольствования отвлекли меня от размышлений, так что я не сразу понял, о чем речь. А когда понял, рассмеялся: – Ох, если бы все наши проблемы сводились к тому, кто кого приголубил… Тебе не кажется, что мы были бы самыми беззаботными существами во Вселенной?

– Ну не скажи! – серьезно возразил Мелифаро. – Я знаю кучу ребят, у которых других проблем отродясь не было. И что же? Счастливчиками я бы их не назвал.

Мои попытки вернуться к серьезным размышлениям так и не увенчались успехом. Сэр Мелифаро вдруг решил, будто его священный долг – немедленно ознакомить меня с невразумительными, но душещипательными сердечными проблемами его бесчисленных родственников, друзей и бывших однокашников. Возможно, он действительно намеревался меня растрогать, но смог только насмешить.

Впрочем, ничего иного мне и не требовалось. Я здорово расслабился – словно мы сидели где-нибудь в одном из летних ресторанчиков Нового Города, а не в одном из тупиков Лабиринта Мёнина, из которого надо было как-то выбираться.

Вопрос – как?

Наконец мы решили, что пора бы и честь знать. Разноцветные огни аттракционов гасли один за другим, столики кафе опустели. Наверное, по местным меркам наступила ночь, и всем добропорядочным женатым мужчинам следовало отправляться по домам, чтобы не нарваться на какие-нибудь неведомые неприятности.

Приветливая хозяйка не отказала себе в удовольствии немного нас проводить. Чтобы поддержать разговор, я спросил, почему ее заведение именуется «Королевский Приют». На фоне многочисленных «Лакомок», «Сладкоежек», «Сластен» и «Сытых Добряков» название действительно выглядело несколько вызывающе.

– О, да я его только вчера и переименовала, – хозяйка явно обрадовалась возможности поговорить на эту тему. – Сестры Тайсон полдня вывеску делали, – пожаловалась она, – и еще за срочность двойную цену взяли. А ведь это такая забавная история со мной вышла! Второго дня под вечер заявился ко мне прехорошенький мальчик. А уж какой нарядный – слов нет. Будто на карнавал собрался. И любезный, и приветливый. Я сперва было подумала, он из тех, кто готов предложить свою любовь всякой, лишь бы заплатила побольше, но потом поняла, он не из таких, просто манеры у него на удивление вольные.

И она надолго умолкла, явно пытаясь воспроизвести перед своим внутренним взором портрет «прехорошенького» гостя.

– И что? – дрогнувшим голосом спросил я, уже предчувствуя ответ.

– Этот мальчик все время говорил, что он король, представляешь, лапушка? – охотно сообщила хозяйка. – Я сначала думала, что он шутит, а потом поняла: бедный мальчик сам верит всему, что говорит. Возможно, он просто помешался от несчастной любви, так бывает. Хотя не понимаю, как можно такого не любить?

– Я тоже, – деревянным голосом сообщил я. – Думаю, вы рассказываете о моем помешанном соседе. Живет один такой рядом с нами, тоже твердит, что он король. Как вашего гостя звали? Он называл свое имя?

– Называл, только я запамятовала. Странное какое-то имя. Не то Георг, не то Грег, не то еще как-то…

– Гуриг, – подсказал я, чувствуя, что сердце вот-вот выскочит из груди – так гулко оно бухало по ребрам. – Точно мой сосед. А куда он потом пошел, вы не знаете?

– Он ушел с такой красивой дамой, – с явным сожалением вздохнула хозяйка. – А мне уже потом, когда он ушел, пришло в голову переименовать мою «Сладенькую Булочку» в «Королевский Приют». На память об этом прелестном мальчике – коль уж он называл себя королем. Посетителям вроде бы нравится. Все хотят отдохнуть в «Королевском Приюте»!

– Конечно, – заверил ее я. – Отличное название. Просто великолепное.

Наконец наша опекунша с явным сожалением отправилась обратно. Мы с Мелифаро понимающе переглянулись.

– Итак, здесь отметилось наше заблудшее величество, – ехидно констатировал он. – Чтоб ему пусто было, любителю приключений!

– Боюсь, Гуригу сейчас и без наших пожеланий вполне пусто, – в тон ему усмехнулся я.

– Задержимся здесь и попробуем его разыскать? – неуверенно предложил Мелифаро.

– Думаю, это совершенно бессмысленно, – вздохнул я.

– Ну уж, так сразу и бессмысленно, – довольно вяло огрызнулся он. Думаю, за годы нашей дружбы у парня просто выработалась устойчивая привычка возражать мне по любому поводу.

– Скажи, ты видел здесь парочки, занимающиеся любовью на открытом воздухе? – невозмутимо поинтересовался я.

Прежде чем ответить, Мелифаро еще раз добросовестно огляделся по сторонам.

– Ну, предположим, нет. Пока, по крайней мере, – признал он. В его голосе звучало не то разочарование, не то готовность исправить столь досадное положение вещей. – А с чего это ты спрашиваешь?

– С того, что если Его Величество действительно ушло с какой-то дамой, она безусловно повела его к себе домой. Или еще куда-нибудь, не важно. Главное, что ему наверняка понадобилось войти в какую-нибудь дверь. И даже если дама была одержима невинным желанием покатать нашего монарха на карусели, и ничего больше – неужели ты думаешь, что за это время ему ни разу не захотелось в уборную? А туалеты в любом цивилизованном обществе находятся за закрытыми дверями, поверь уж крупному специалисту в этом вопросе.

– А если наше Величество выше этих человеческих слабостей? – фыркнул Мелифаро. – Но ты прав, Макс. В любом случае Король вряд ли стал бы спать на улице, и значит…

– Именно это я и хотел сказать. Он был здесь позавчера. За два дня ни разу не воспользоваться дверью – практически невозможно. Единственный наш шанс найти Гурига – столкнуться с ним нос к носу в каком-нибудь очередном «тупике».

– А если двери на него не действуют, что тогда? Вдруг здесь для каждого свой способ переходить из одного мира в другой?

Признаться, эта мысль уже посетила и мою голову, но я настойчиво гнал ее прочь.

– Ты понимаешь, какое дело, – честно сказал я, – мне не очень-то хочется сходить с ума. Во всяком случае, я собираюсь тянуть с этим делом до последнего. Поэтому предпочитаю думать, будто законы Лабиринта одни и те же для всех. Это дает хоть какой-то шанс разобраться в происходящем. Или хотя бы верить, что когда-нибудь разберусь.

– Ладно, – неожиданно легко согласился Мелифаро. – Буду надеяться, что ты прав. В конце концов, ты – мой единственный шанс когда-нибудь отсюда выбраться. Так что ты уж разберись, пожалуйста.

– Мне сейчас надо бы спокойно подумать, – вздохнул я. – А потом – поспать. Желательно долго. И не на стуле. Королевская кровать с балдахином мне без надобности, но вот от возможности вытянуться во весь рост в каком-нибудь теплом, сухом и закрытом от посторонних помещении я бы не отказался.

– И не говори, – с чувством подтвердил мой друг. – Спать! Грешные Магистры, я ведь минувшей ночью считай глаз не сомкнул. И вообще мы с тобой ни разу толком не спали с тех пор, как сюда попали. Только умирали время от времени, но это, наверное, не считается.

– Да, смерть трудно назвать полноценным здоровым отдыхом, – хмыкнул я. – Ну что, пойдем поищем какую-нибудь дверь? А там поглядим.

– А чего ее искать? Вот она, перед носом, – зевнул Мелифаро, указывая на ворота в ограде, отделяющей парк аттракционов от будничного пространства нормальной человеческой жизни.

Прежде я эту ограду как-то не замечал.

– Ты бы хоть раз в жизни возжелал чего-нибудь хорошего, сэр Вершитель, – лукаво сказал Мелифаро, когда мы уже приготовились ступить под арку ворот. – Например, попасть в уютную спаленку. Сегодня можно без девочек, чтобы не отвлекали от сновидений. Ну, дяденька, ну пожалуйста, что тебе стоит!

Я изумленно посмотрел на него. Парень явно издевался, но его насмешки пришлись как нельзя более кстати. Удивительное дело – с тех пор как за нами захлопнулась дверь, ведущая в Лабиринт Мёнина, я почему-то ни разу не вспомнил о своем могуществе. Как отрезало.

Поэтому когда мы пересекали границу, отделяющую один коридор лабиринта от другого, все мои помыслы были сконцентрированы на одном-единственном желании: получить в свое распоряжение отдельную спальню.

Когда я обнаружил, что мы оказались в купе движущегося поезда, освещенном тусклым голубоватым светом ночника, я обессиленно опустился на одну из полок, закрыл лицо руками и рассмеялся.

Мое желание было исполнено, но в минимальном объеме. Это походило на тщательно продуманное издевательство – дескать, особо не раскатывай губу, сэр Вершитель. Захотел спать – что ж, ладно, так и быть, получи место в купейном вагоне. И благодари, что не в общем.

Мелифаро встревоженно прикоснулся к моему плечу. Мало того что я истерику устроил, его еще и обстановка, надо понимать, обескураживала. В Соединенном Королевстве нет транспортных средств, хоть немного похожих на поезда, и бедняга совершенно не понимал, куда мы попали.

Я почувствовал себя ответственным за его душевный покой – если уж мы оказались на территории, которую я с горем пополам мог считать знакомой.

– Я смеюсь не потому, что… а просто потому, что мне смешно!

Мое выступление нельзя было считать вершиной ораторского искусства, зато мне удалось худо-бедно справиться с приступом веселья.

– Мы находимся в очень забавном месте, я правильно понял? – сухо уточнил Мелифаро.

– Можно сказать и так. Это поезд. Нам еще повезло, похоже, мы на халяву попали в вагон первого класса.

– Спасибо за исчерпывающее объяснение, – ядовито огрызнулся мой спутник.

– Там, где я родился, поезд – это традиционное средство передвижения на большие расстояния. Представь себе много маленьких длинных одноэтажных домиков, разделенных на крошечные комнаты. И все эти домики едут в заранее выбранном направлении. Понятно?

– Звучит как бред собачий, но в общем понятно, – не столько ехидно, сколько растерянно согласился он.

– Ну, хвала Магистрам, хоть что-то тебе понятно, – вздохнул я. – Мое желание, можно сказать, исполнилось. Мы с тобой хотели получить в свое распоряжение спальню? Вот и получили. Собственно говоря, я не знаю, чем еще здесь можно заниматься, кроме как спать. Разве что пьянствовать или читать, но ни выпивки, ни книг у нас с собой все равно нет.

– В таком тесном помещении я не оказывался с тех пор, как старшие братья заперли меня в платяном шкафу, – пожаловался Мелифаро. – Хотя в шкафу все же было немного просторнее. Мне здесь неуютно.

Я сочувственно покивал. У человека, чья жизнь прошла в Ехо, где самая скромная холостяцкая спальня напоминает скорее спортзал, чем обычное жилое помещение, в купе пассажирского поезда вполне мог начаться тяжелый приступ клаустрофобии. Оставалось уповать на железные нервы сэра Мелифаро. И еще на его зверскую усталость.

– А ты просто ложись, закрывай глаза и спи, – посоветовал я. – С закрытыми глазами все равно где находиться – в маленькой комнате или в большой.

– Ну не скажи, – серьезно возразил он. – Я могу зажмуриться хоть дюжину раз кряду, но все равно буду чувствовать, как давит на меня этот грешный низкий потолок. И чем ты собираешься здесь дышать?

– Можно открыть окно, – я пожал плечами. – Не знаю, какая погода там снаружи, но с закрытым окном ты, пожалуй, действительно не уснешь. Я-то человек привычный.

Мелифаро слегка оживился, деловито осмотрел окно, немного повозился с защелкой, и я стал свидетелем одной из величайших побед человеческого разума: толстое стекло послушно уползло вниз, а мой друг чуть ли не по пояс высунулся наружу.

– Там ветер! – восхищенно сообщил он. – Слушай, Макс, мы так быстро едем! Хотел бы я знать куда?

– Вот уж это точно не имеет никакого значения, – усмехнулся я. – Стоит нам открыть дверь…

– Кстати, меня это радует, – проворчал он. – Впрочем, сначала попробуем поспать, благо есть куда прилечь и никто не мешает. Правда, я наверняка свалюсь с этого узкого ложа, но в нашем положении следует благодарить даже за такую малость, да?

– Боюсь, что так, – согласился я.

В ту же секунду в нашу дверь довольно бесцеремонно постучали. Мелифаро сжался в комок, как тигр перед прыжком, мои пальцы сами собой сложились в угрожающую щепоть, но хриплый женский голос, донесшийся из коридора, заставил меня снова подавиться нервным смешком.

– Мальчики, вы будете брать постель?

– Спасибо, не нужно, – ответил я.

Проводница (а это наверняка была она) мутно выругалась, но, хвала Магистрам, ушла, я слышал, как удаляются ее тяжелые шаги.

– Что это было? – тревожно спросил Мелифаро.

– Не обращай внимания, – отмахнулся я. – Это был сервис. Не бери в голову, мы с тобой находимся в совершенно безопасном месте – если, конечно, этот пирожок без сюрприза.

– Ну, если ты так говоришь…

Он огляделся, безнадежно махнул рукой, еще раз высунулся в окно («Перед смертью не надышишься», – ехидно подумал я, но озвучивать не стал) и наконец кое-как устроился на полке. Выражение лица у него при этом было неописуемое. Если бы сэр Мелифаро был моим заклятым врагом, в этот момент я бы счел себя отмщенным. А так – пришлось преисполниться сочувствием.

Впрочем, через минуту он уже спал – в отличие от меня. Я-то, дурак, дал себе задание хорошенько поразмыслить над метаморфозами «старой Герды» и вообще как следует обдумать наше положение.

Нет ничего хуже, чем поставить перед собой подобную цель. Она парализует разум, как невинная просьба «расскажи что-нибудь интересное» способна оборвать почти всякий монолог.

Через несколько минут я понял, что ничего путного в мою голову сегодня уже не придет, благоразумно махнул на все рукой и принялся устраиваться на ночлег. В отличие от Мелифаро, я – крупный специалист по спанью в поездах. Скажу больше, в поезде я обычно спал даже лучше, чем в собственной кровати.

Отсутствие постельного белья меня ни капельки не смущало. Когда-то я был настоящим аскетом: подушки, по моему глубокому убеждению, нужны для того, чтобы класть их под ноги, а шерстяное одеяло само по себе – отличная штука, и надо быть на редкость избалованным существом, чтобы всерьез сетовать на отсутствие пододеяльника.

Под моими опустившимися веками тут же началась настоящая метель, только вместо снежных хлопьев передо мною кружили женские лица.

Как ни странно, это были исключительно пожилые лица. Моя бабушка, единственное существо в мире, на чей счет я в первые годы своей жизни был совершенно уверен: она будет любить меня, что бы я ни натворил. Ее подружки, такие же седые, хрупкие и трогательные, как она сама, – к любой из них я мог прийти со своими смешными детскими проблемами (разбитой коленкой, поломанной игрушкой, оторвавшейся пуговицей) и получить сочувственную улыбку и практическую помощь вместо равнодушного выговора, который светил мне дома. Кругленькая, маленькая, на удивление порывистая библиотекарша, которая всегда придерживала для меня самые интересные книжки. Моя школьная учительница математики – она почему-то вбила себе в голову, что я очень способный, но ленивый, и возилась со мной после уроков, пытаясь заинтриговать таблицей простых чисел. А однажды мы с ней вместе соорудили ленту Мёбиуса, которая чуть не свела меня с ума, когда я понял, ЧТО это такое. Мне пришлось старательно делать домашние задания в течение двух лет, пока она не ушла на пенсию. На отметки мне было плевать, но я боялся разбить ее сердце. Моя первая квартирная хозяйка, сутулая, коротко стриженная, с вечной папиросой в зубах и манерами героини гражданской войны. При первой встрече она меня почти напугала, а неделю спустя вдруг, ни с того ни с сего, привезла мне старенький радиоприемник. Я только-только поселился один и с удивлением выяснил, что темнота и особенно тишина одиноких ночей взвинчивают нервы до предела, но, разумеется, не рассказывал ей о своих мучениях – с какой стати? И тут такой подарок. Под джазовые мелодии и неразборчивые голоса дикторов я засыпал как младенец. И другая квартирная хозяйка, обладавшая колоритной внешностью бабы-яги и добрым сердцем сказочной феи. Раз в неделю, а то и чаще она привозила мне баночку, тускло светившуюся изнутри сладким, темно-красным янтарем вишневого варенья, – именно то, что требуется молодому человеку, чей месячный заработок почти целиком уходит на оплату жилья, а остатки прокучиваются с пугающей здравомыслящих людей скоростью. Великолепная леди Сотофа Ханемер, могущественная ведьма с манерами любящей бабушки. Неунывающая и практичная кеттарийская старушка, охотно приютившая нас с сэром Шурфом за не слишком скромную плату. И, наконец, наша гостеприимная хозяйка, которая, по утверждению Мелифаро, была очаровательной юной леди, а мне показалась идеальной кандидатурой на роль симпатичной бабы-яги.

Внезапно, как это часто бывает во сне, все кусочки мозаики сложились в цельную картину; открытие подействовало на меня как удар электрического тока, так что я не просто проснулся, но подскочил на своем жестком ложе как укушенный, умудрившись стукнуться лбом, обоими локтями и коленом в придачу – впрочем, в поезде это не так уж сложно. Хорошо хоть «эврика» не заорал, а то перепугал бы насмерть беднягу Мелифаро – он и так жалобно постанывал во сне, не знаю уж, что за видения его там преследовали.

Я почти сразу успокоился, с головой укрылся уютным колючим одеялом и беззвучно рассмеялся от облегчения. Как же все просто, оказывается! В глубине души я всегда доверял пожилым женщинам больше, чем молодым. И, конечно, больше, чем мужчинам. Так уж складывалась моя жизнь – какие бы проблемы ни возникали у меня с окружающими, всегда непременно находились добрые бабушки, которые совершенно бескорыстно брались меня опекать.

Ну а счастливчик Мелифаро, очевидно, был стабильно удачлив в любви, так что по-настоящему расслабиться мог только в обществе юной красавицы. Он из них всегда веревки вил, я полагаю. Существо, которое показалось мне глубокой старухой, а Мелифаро – юной красоткой, было очередным наваждением и, как всякое наваждение, вряд ли стесняло себя наличием одной-единственной и по-своему неповторимой внешности. Оно выглядело в полном соответствии с нашими тайными, неосознанными ожиданиями.

Очевидно, согласно какому-то неведомому расписанию, нам в тот момент полагалась приятная остановка в безопасном месте – вот каждый из нас и получил то, что соответствовало его глубинным представлениям о безопасности. Я оказался на «бабушкиной кухне», а Мелифаро – в гостях у миловидной барышни, которая с первого взгляда оценила его привлекательность и не стала пренебрегать возможностью более близкого знакомства.

«Ну вот, – мрачно сказал я себе, – теперь все более-менее понятно, правда? Эта реальность пластична. Но ведь то же самое можно сказать о любой другой реальности. Здесь, в Лабиринте, пластичность очевиднее, она сразу бросается в глаза – только и всего. Мир будет таким, каким ты намерен его увидеть. И кому от этого легче, дружок? Это великое открытие поможет тебе найти Гурига? Или – подумать страшно! – вернуться домой? Сомневаюсь. Твои дурацкие желания хоть когда-нибудь подчинялись твоей воле? Вот то-то и оно».

Крыть было нечем. Слишком уж хорошо я себя знаю, а близкое знакомство с собой, любимым, мало кого может оставить оптимистом. И все же этой ночью, в темном купе поезда, несущегося неизвестно откуда неизвестно куда, «из пункта А в пункт Бэ», как в школьном задачнике, ко мне вернулась счастливая способность доверять добрым предчувствиям. Я уже почти знал, что выход из Лабиринта Мёнина существует, и даже у молодых и неопытных болванов вроде нас с Мелифаро есть шанс его обнаружить.

Остаток ночи я честно проспал, уткнувшись носом в холодный пластик стены. Проснулся я не по вине оранжевых сполохов солнечного света под веками, а от прикосновений Мелифаро – увы, не слишком ласковых. Если называть вещи своими именами, он попросту бесцеремонно тряс меня за плечи, сопровождая это грубое насилие нечленораздельным лопотанием и судорожными жестами, указующими в направлении окна.

– Радость моя, я тебя ненавижу, – добродушно проворчал я, пытаясь натянуть на голову одеяло и разом избавиться от всех насущных и грядущих проблем. – Какого черта?! Я еще не выспался, а мне нужно быть в хорошем настроении, чтобы… Ох, ну ни фига себе!

Моя последняя реплика была адресована не столько злодею Мелифаро, сколько удивительному зрелищу за окном. Это чудовище все-таки заставило меня обратить мутный взор в заданном направлении.

Ночью я был уверен, что поезд, как и давешний музейный зал с полотнами фон Явленского, – лоскуток мира, где я родился. Сходство деталей интерьера и в особенности манер проводницы не оставляло сомнений. Но теперь я не поставил бы на эту гипотезу и жалкой дюжины горстей.

Там, за окном, не было ни диковинных растений (редкие деревья за окном смахивали на гигантские чертополохи – невелика экзотика), ни какой-нибудь неэвклидовой архитектуры, ни летающих чудищ. Даже цвет неба можно было считать вполне традиционным – бледненькая такая невнятная высь. Зато равнина, по которой мы ехали, была заполнена людьми. Полуголые человеческие существа со светлой кожей и, кажется, вполне заурядными физиономиями. Никогда прежде я не видел столько живых людей сразу, и мне в голову не приходило, что подобное зрелище может произвести столь сокрушительное впечатление.

Я прильнул к окну и замер, только мои глазные яблоки панически метались в разные стороны, наобум выхватывая то одну деталь, то другую. Некоторые человеческие существа, равнодушно потупившись, топтались на месте, другие сидели на земле, безучастно пялясь куда-то вдаль, третьи лежали на спине, уставившись в небо. Иные что-то жевали, торопливо помогая себе неловкими жестами тощих рук. А некоторые флегматично спаривались, не обращая внимания ни на окружающих, ни, кажется, даже на своих партнеров по этому невеселому действу. Судя по выражению их лиц, они даже не получали особого удовольствия от процесса.

Поезд тем временем ехал дальше, но пейзаж не менялся. Вяло колышущийся океан тел был повсюду – по крайней мере, обозримое пространство не предлагало взгляду успокоиться каким-нибудь иным зрелищем. Мелифаро нервничал. Умоляюще косился на меня, словно ждал, что я сейчас выдам пару-тройку подходящих объяснений, после которых все как-то само собой уладится.

– Что бы это могло означать, Макс? – наконец спросил он. – Ты хоть что-нибудь понимаешь?

– Конечно нет, – я пожал плечами и снова поглядел в окно.

Мне наконец удалось сформулировать, что именно нас так напугало: в этом скоплении человеческих тел было нечто противоестественное. В таком количестве они уже не были людьми. По крайней мере, именно об этом панически вопило мое растревоженное подсознание. Сознание едва сдерживало страстное желание заорать дуэтом.

– Я не раз говорил, что единственный существенный недостаток людей – это их количество, – проворчал я. – Но, признаться, никогда не рассчитывал получить столь неаппетитное подтверждение своей правоты. Мне не по себе от этого зрелища, если честно.

– Мне тоже, – горячо закивал Мелифаро. – Ты извини, что я тебя разбудил. Просто нервы не выдержали.

– У меня бы тоже, пожалуй, не выдержали, – честно признался я. – Но на самом деле ничего страшного. Они же не пытаются перевернуть поезд. Сидят себе и сидят. Наверное, мы попали в очень перенаселенный мир, только и всего.

– Наверное, – вздохнул Мелифаро. – Ну что, будем отсюда сматываться?

– Пожалуй, – кивнул я. – Но сначала надо бы немного исправить настроение.

– Я, собственно, именно с этой целью и предлагаю тебе делать ноги. Глядишь, повезет, попадем в какое-нибудь забавное местечко вроде вчерашней ярмарки, настроение само собой исправится.

– Нет. Надо, чтобы сначала оно исправилось, а уже потом можно совать нос в очередное пекло, – вздохнул я.

– Не понимаю я тебя, – раздраженно буркнул Мелифаро. – Это что, очередной заскок?

– Внеочередной, – ухмыльнулся я. – У меня есть теория…

– Плохо дело, – саркастически заметил мой друг. – Только твоих теорий мне сейчас не хватало. И без них тошно.

– Не ной, – строго сказал я. – Тошно ему, понимаете ли. Всем тошно.

– Особенно этим ребятам там, за окном, – подхватил Мелифаро. – Слушай, Макс, если уж ты решил отяготить свой беспомощный разум напряженным мыслительным процессом, скажи мне, будь так добр: у тебя, случайно, нет теории касательно того, как заказывать музыку в этом поганом местечке? Если уж мы обречены на вечные скитания по Лабиринту Мёнина, я бы предпочел почаще попадать к красивым покладистым девушкам. Надеюсь, ты не против?

– С какой стати я должен быть против? Я же не эльф, – фыркнул я. – Кстати, ты будешь смеяться, но моя теория касается именно…

– Погоди-ка, – перебил меня Мелифаро. – Кажется, мы подъезжаем.

– Куда? – встревожился я.

– Куда надо, туда и подъезжаем, – отрезал он. – Так что давай делать ноги. Потом изложишь свою теорию, ладно?

– Сделать ноги всегда успеем, дай посмотреть, что это за место такое, – попросил я. – Обидно, если в памяти не останется ничего кроме этих… существ.

Пейзаж за окном наконец-то переменился. Безумная голая толпа осталась где-то далеко, я едва мог различить ее смутные очертания. Впрочем, вскоре они окончательно скрылись за очередным поворотом.

Поезд подъезжал к большому городу. Высотные здания пригорода напоминали пирамиды, возведенные нерешительным зодчим: основания чуть у́же, чем требует классический образец, вершины слегка усечены, на радость любителям пентхаусов. Ближе к центру дома становились все ниже; мне понравились причудливые сады на крышах и мелкие белые цветы, нежным снегом припорошившие тротуары.

Поезд замедлил ход, нырнул в темноту тоннеля. Не успели мы опомниться, а за окном уже медленно плыл пустой перрон. Еще через минуту поезд остановился, жалобно скрежеща. В дверь нашего купе отчаянно загрохотали кулаками, а из вагонов тем временем начали выходить люди с чемоданами, все как один белокурые и краснокожие – это был сочный кадмиево-алый оттенок.

– С этим миром все ясно, – угрюмо резюмировал я. – Небось красненькие – господствующая раса. Живут в этом красивом городе и наслаждаются всеми благами своей уютной цивилизации. А те ребята в степи – какие-нибудь местные «недочеловеки». Не удивлюсь, если их тут едят – неужто столько биомассы да коту под хвост? Не верю. Господи, как же это все скучно!

– Да, невесело, – мрачно согласился Мелифаро. – И мне кажется, что ты бредишь. Но это не имеет значения, правда?

– Ни малейшего, – подтвердил я.

– Вставайте, выходите, приехали! – проводница вопила так, что архангел Гавриил вполне мог бы уступить ей привилегию поднимать мертвых из могил накануне Страшного Суда и не морочиться со своей легендарной трубой.

– Пошли, Макс, – к воплям встревоженной тетки присоединился зануда Мелифаро. – Не такое уж великое удовольствие сидеть в этой конуре, чтобы держать оборону против разгневанной женщины!

Мы взялись за руки, он решительно распахнул дверь купе, мелькнули испуганные глаза и брезгливо скривившийся рот краснокожей щекастой блондинки, но мы не стали задерживаться на пороге, чтобы выяснить причины ее недовольства, а шагнули вперед и… чуть не захлебнулись ледяной влагой.

Однажды давным-давно, много-много жизней назад, мы с друзьями почти целый месяц прожили в палатке на берегу моря. Одной из наших любимых идиотских шуток было аккуратно отнести спящего к морю (алкоголь и свежий воздух способствовали мертвецкому сну) и зашвырнуть беднягу в воду, как можно дальше от берега. Мне тоже несколько раз доставалось, так что могу свидетельствовать: эффект неописуем, особенно на рассвете, когда сон крепок, а вода холодна.

Сейчас с нами произошло нечто в таком роде. Полусонные, размякшие после отдыха в тесном, жарко натопленном купе, изрядно вспотевшие, мы угодили в воду, температура которой вряд ли превышала пятнадцать градусов по Цельсию. Для короткого купания в очень жаркий день это еще худо-бедно могло бы сойти, но для затяжной утренней ванны – совершенно неприемлемо.

Хуже всего было, что вода окружала нас со всех сторон, и никакого намека на твердое дно под ногами не предвиделось.

– Грешные Магистры, опять мы влипли, – тоскливо сказал Мелифаро после того, как нам удалось восстановить дыхание и немного привыкнуть к температуре воды – насколько к ней вообще можно было привыкнуть.

– Скорее уж «вмокли», – буркнул я. – А признайся, дружище, ты ведь хотел умыться? Плеснуть в лицо прохладной водой, чтобы прогнать сонную одурь?

– Издеваешься, да? – мрачно спросил он. – Скотина ты все-таки, Макс. Редкостная.

– Не издеваюсь, а ищу подтверждение своей теории, – терпеливо объяснил я. – Я, кстати, тоже хотел умыться. Не могу сказать, что все утро упорно мечтал об умывании, но где-то на заднем плане все время крутилась такая потребность. Чего хотели, то и получили.

– Думаешь, в этом грешном Лабиринте исполняются наши желания? – презрительно фыркнул Мелифаро. – Что-то я не заметил! Если бы они исполнялись, я бы давно был дома. Ты тоже, полагаю.

– В том-то и пакость, что не все. Только неосознанные, – объяснил я, пытаясь устроить свое тело в воде таким образом, чтобы затрачивать как можно меньше усилий на жалкое барахтанье. – Ты умеешь плавать, лежа на спине? – сочувственно спросил я Мелифаро. – Рекомендую попробовать.

– А толку-то? – сварливо спросил он. – Все равно пойдем ко дну. Не сейчас, так через полчаса.

– Не все равно, – я поймал себя на том, что пытаюсь говорить с ним, как взрослый с упрямым ребенком. Благоприобретенная разница в возрасте, поначалу казавшаяся только внешней, постепенно давала себя знать. – Человек не может долго находиться в такой холодной воде. Сердце, знаешь ли, останавливается.

– Как я его понимаю! – язвительно фыркнул мой друг.

– Но это происходит не сразу, – терпеливо продолжил я. – Поскольку мы с тобой уже убедились на собственном опыте, что смерть здесь – всего лишь способ открыть очередную дверь, значит, нам следует заботиться только об одном: умереть как можно комфортнее. А замерзать гораздо приятнее, чем тонуть. Скоро тебе покажется, что стало тепло.

– Правда? – ехидно переспросил Мелифаро. – Скорее бы уж!

– Вода холодная, так что все произойдет довольно быстро, – горько усмехнулся я. – Гарантирую.

– Дай руку! – Он распластался на воде рядом со мной и тяжко вздохнул: – Хочешь, я расскажу тебе о своем самом большом страхе последних дней? Я боюсь, что однажды мы с тобой умрем не одновременно, а поочередно, и потом оживем в разных местах. Я сойду с ума, если рядом не будет твоей паскудной морды, дружище.

– Да, – согласился я. – Это было бы скверно.

– Иногда мне кажется, что я не смогу расстаться с тобой, даже если мы когда-нибудь выберемся отсюда, – он засмеялся отрывистым лающим смехом, тут же захлебнулся и немного успокоился. – Нам придется поселиться вместе, причем не просто в одном доме, а в одной комнате. Плакала моя личная жизнь!

– Ничего, – утешил его я, – буду отворачиваться в случае нужды. Или научусь превращаться в ночной столик. Уверен, невелика наука.

– Ты был прав, я уже чувствую, что согрелся, – удивленно признался Мелифаро.

– Хороший признак, – кивнул я. – Значит, смерть уже рядом. Давай-ка действительно возьму тебя за руку, а то и правда потеряемся.

– Расскажи мне свою теорию, – попросил Мелифаро. – Что ты там говорил об исполнении желаний? И почему ты уверен, что мы угодили в этот океан лишь потому, что хотели умыться? Почему в таком случае не в чью-нибудь ванную комнату?

– Потому что у нас было скверное настроение, – объяснил я. – Насмотрелись на всякие страсти из окна, да еще и тетка эта орала как чумная. Мне кажется, реальность Лабиринта очень чутко реагирует именно на настроение. Помнишь, в каком славном расположении духа мы попали на ярмарку, где хозяйничали все эти милые тетки? Мы хорошо отдохнули у Старой Герды, нас накормили, переодели, тебя еще и приласкали. Мы перестали бояться и ждать подвоха. И все было хорошо, мы оказались на этой безумной ярмарке – весело, безопасно, кормят на халяву, да еще и след нашего беглого Короля там обнаружился. Потом мы захотели спать, да так сильно, что нас больше ничего не интересовало. И тут же попали не куда-нибудь, а в спальный вагон поезда. Правда, он был частью довольно неприглядного мира, ну да это уже дело десятое. Помнишь, я говорил тебе, что надо сначала исправить настроение, а уже потом соваться в дверь? Ну вот…

Я так увлекся изложением своей свеженькой теории, что на время забыл о нашем бедственном, откровенно говоря, положении.

– А когда мы умираем? – вяло спросил Мелифаро. – Куда мы попадаем в этом грешном Лабиринте после смерти?

– Еще не знаю, – честно признался я. – Но, по-моему, это как раз абсолютно вне нашего контроля. Что-то вроде лотереи. Как повезет.

– Знаешь, а я забыл в этом проклятом сарае на колесах сумку с гостинцами нашей подружки, – печально признался мой друг. – Впрочем, запасы нам здесь все равно не пригодились бы. Кстати, что бы ты там ни говорил, а она была очень хороша. Мне даже жаль, что ты видел ее только в образе старухи… Слушай, я очень не хочу еще раз умирать. Не хочу становиться еще младше и глупее – куда уж дальше! И не хочу, чтобы ты старел. Вдруг потом окажется, что это нельзя исправить?

– Я тоже не хочу, – вздохнул я. – А толку-то? Есть конструктивные предложения?

– Нет, – печально признался он. – Но когда мы снова воскреснем… Макс, я постараюсь все время быть в хорошем настроении. И ты тоже постарайся, ладно? Вдруг ты прав со своей дурацкой теорией, и это поможет? Я больше не хочу так влипать! Ни за что. Где там твоя рука? Слушай, я почему-то боюсь. Это ненормально – вот так спокойно лежать на воде и ждать смерти. Это сводит меня с ума.

– Погоди-ка, – изумленно сказал я. – Есть идея. Сейчас будем развлекаться. Ты раздеться сможешь?

– Без проблем, – вяло согласился Мелифаро. Потом его природное ехидство взяло верх над меланхолией, и он спросил: – Ты что, хочешь посмотреть на меня голенького напоследок?

– Да, вот уж воистину предсмертное утешение, – фыркнул я. – Давай-давай, снимай свою куртку, да смотри, чтобы она не ушла камнем на дно. Штаны можешь оставить, а то еще утонешь, запутавшись в штанинах. К тому же без них тебе будет неловко, если мы, не приведи господи, окажемся в каком-нибудь населенном месте.

– Макс, что ты затеял? – возбужденно спросил Мелифаро, вытаскивая руку из узкого рукава мокрой тяжелой куртки.

– Я пытаюсь нас спасти, – честно сказал я. – Терять все равно нечего, так почему бы не попробовать побарахтаться? Помнишь, из какой фигни мы построили арку, перед тем как попали к твоей зазнобе, Старой Герде? И ведь сработало. Я хочу попробовать соорудить из наших шмоток что-то вроде заколдованного круга на воде – чем не вход? Лишь бы мое сооружение продержалось на поверхности хоть пару секунд, пока мы туда занырнем.

– Макс, – прочувствованно сказал Мелифаро, – в глубине души я всегда полагал, что ты кретин, а я – гений. Жизнь рассудила иначе, но мне ни капельки не обидно. У меня уже пальцы не слушаются, но это ерунда, я с ними разберусь. Что надо делать?

– Рвать рубашку. На полосы. И связывать их между собой, чем скорее, тем лучше. У меня тоже левая рука почти отнялась. Надо успеть, пока мы еще можем хоть как-то шевелиться.

Потом было несколько минут абсолютного кошмара. Раздеваться, бултыхаясь в воде, – само по себе то еще удовольствие. Рвать рубашки из прочной, вурдалаки бы ее съели, ткани, непослушными руками связывать куски тяжелой мокрой материи – неописуемо! Но мы сделали это, потому что человек, которому нечего терять, способен на все. Наверное, это и есть та самая Истинная Магия, которая остается при нас даже там, где обыденная волшба Сердца Мира и хитроумные чудеса наших могущественных учителей перестают работать.

Мы свернули жгут материи в уродливое кривое кольцо, достаточно широкое, чтобы два полуголых человека могли одновременно нырнуть в него, как дрессированные дельфины в аквапарке. Мы завязали последний узел, посмотрели друг на друга безумными от внезапной дикой надежды глазами («Мы молодцы, дружище», – хрипло сказал кто-то из нас; я слышал эти слова, но так и не понял, чьи губы произвели их на свет) и одновременно разжали руки. Матерчатый круг тут же начал тонуть, но мы успели проскользнуть в эти ненадежные ворота.

Когда я понял, что мое тело больше не погружено в воду, я, кажется, самым вульгарным образом потерял сознание. Последнее, что я ощутил, – железная хватка Мелифаро. Удивительно еще, что он не сломал мне запястье. Я отделался багровым браслетом, который оставался при мне еще много дней, то и дело причудливо изменяя оттенки, как это свойственно лишь закатам и синякам.

Я пришел в себя и долго не открывал глаза, наслаждаясь удивительными мелкими подробностями из жизни своего тела. Ему было тепло, сухо и вообще очень хорошо. Оно лежало на чем-то мягком и было укрыто чем-то не менее мягким. Почему-то я боялся, что весь этот неземной кайф может закончиться, если я открою глаза и пойму, куда попал.

– Эй, Макс, не притворяйся. Я же вижу, что ты уже оклемался, – весело сказал Мелифаро. – Какой ты все-таки молодец! Мы попали в очень славное место, отсюда даже уходить будет жалко. Наверное, это награда за хорошее поведение. Приют для усталых героев, которые никогда не сдаются.

– А теперь еще раз и помедленнее, – проворчал я. – Я пока совершенно не соображаю, душа моя.

– Ну, положим, это твое нормальное состояние, – жизнерадостно заявил мой друг. – И вообще соображать сейчас совершенно не обязательно. Лучше просто приходи в себя, мне без тебя скучно. Кстати, хочешь согреться? Здесь имеется полный кувшин грандиозного горячего пойла. Вернее, уже полкувшина, потому что я его дегустировал. Будешь делать вид, что тебе еще дурно, – додегустирую до дна, так и знай.

– Давай сюда свое пойло, – великодушно согласился я. – Ты и мертвого уломаешь.

Я осторожно приоткрыл один глаз, а потом и другой.

Вопреки моим потаенным опасениям, сладостное наваждение не рассеялось. Я обнаружил, что лежу на широком мягком диване, под толстым клетчатым пледом. Диван стоял в углу большой комнаты, заставленной громоздкой, но душевной мебелью, очертания которой показались мне вполне привычными, а назначение – поддающимся осмыслению. Самым экстравагантным предметом обстановки был огромный, в полстены, камин. Там приветливо потрескивали поленья и деловито суетился живой огонь. В центре помещения царил круглый обеденный стол таких размеров, что на нем вполне можно было проводить конкурс бальных танцев. Вокруг стола скакал мой друг, бодрый, как борзая в начале охоты. Три окна выходили в заснеженный двор.

Я встал, закутался в плед – разлучить меня с колючим прямоугольником толстой клетчатой ткани сейчас можно было лишь силой, да и то, честно говоря, сомневаюсь. Подошел к окну, с удовольствием отметил, что ноги меня очень даже держат, уселся на широкий, отделанный деревом подоконник. Долго разглядывал темные лоскуты вечнозеленого кустарника, выбивающиеся из сугробов, как непослушные вихры из-под шапки школьника. Снежные хлопья медленно кружились в воздухе. Одни опускались на землю, другие, подхваченные ветром, взлетали вверх. Получалось, что снег идет одновременно и вверх, и вниз. Это умиротворяло.

Мелифаро наконец подошел ко мне с кружкой. Он был одет в ярко-алый свитер и зеленые лыжные брюки, на ногах красовались толстенные полосатые носки, расцветка которых имитировала радужный спектр. То еще зрелище, честно говоря.

– Снег, – неуверенно сказал он. – Это ведь настоящий снег, не теплая каша, по которой мы брели в том пекле?

– Снег, – согласился я, осторожно пробуя незнакомое питье, которое оказалось экзотической разновидностью очень слабого грога. – Всего лишь снег, зато настоящий. Влажная соль небес. Перхоть ангелов. Звездный пух.

– Ты чего? – изумленно спросил Мелифаро. – Так называют снег на твоей родине?

– Так называю снег только я, – залпом прикончив содержимое кружки, я стал сентиментален и словоохотлив. – Не обращай внимания. Когда-то я писал дрянные стихи, дружище. Порой это дает о себе знать, особенно после переохлаждения, как застарелый радикулит. Скажи лучше, как мы сюда попали? Я позорно отрубился в самый интересный момент.

– Да, я заметил, – ехидно согласился он. – Обыкновенно попали, как всегда. Нырнули, и я почти сразу почувствовал, что воды больше нет, а под животом что-то теплое и колючее. Оказалось – ковер. Рядом валялся ты, бессмысленный и бесполезный. Но я не стал выбрасывать твою практически бездыханную тушку на задний двор, прозорливо рассудив, что ты мне еще пригодишься. Поэтому я заботливо возложил твой прах на ложе и даже укрыл его первой попавшейся тряпкой, чтобы глаза не мозолил. А уж потом – заметь, только потом! – занялся собой. Из всего вышесказанного ты должен сделать вывод: я – твой лучший друг, и без меня ты давным-давно пропал бы.

– Ясно, – улыбнулся я. – Ладно, могу сделать такой вывод, если хочешь.

Я соскользнул с подоконника, обошел комнату по периметру, рассеянно разглядывая мелкие детали интерьера, открыл тяжелую створку огромного шкафа. Его содержимое соответствовало моим самым дерзким ожиданиям: здесь было полным-полно теплой одежды вполне приемлемых фасонов и расцветок. Порывшись в этом добре, я нашел уютный толстый свитер из некрашеной белой шерсти и не менее уютные мягкие фланелевые брюки. Переоделся. Мелифаро наблюдал за моими действиями с сочувственным интересом.

– Похоже на ташерскую пижаму, – вздохнул он. – Как, впрочем, и мой костюм. Но мой, по крайней мере, похож на нарядную ташерскую пижаму.

Я благородно воздержался от комментариев по поводу его экипировки. Хотя тема, конечно, благодатная.

Потом мы устроились в уютных глубоких креслах. Я нашел на каминной полке трубку и табак, находка повергла меня в восторг. Мелифаро терпеливо ждал, пока я завершу возню с этими священными предметами. Для человека его темперамента – вполне подвиг.

– Макс, – наконец начал он. – Объясни мне, пожалуйста, как мы с тобой будем жить дальше.

– Долго и счастливо, блин! – хмыкнул я. – Ты это хотел от меня услышать?

– Не валяй дурака, – сердито сказал мой друг. – Когда мы болтались в океане, ты излагал некую теорию. Дескать, здесь все зависит от нашего настроения. Надеюсь, ты не очень обидишься, если я скажу, что в тот момент мне было довольно трудно сконцентрироваться? Поэтому я хочу послушать тебя еще раз.

– Самое главное ты запомнил, – я пожал плечами. – А все остальное – так, лирика. Да, я почти уверен, что здесь все зависит только от нашего настроения. Я сейчас думаю, что Джуффин совершил роковую ошибку, когда честно сказал нам с тобой, что Лабиринт Мёнина, скорее всего, страшное место. Уверен, если бы он сочинил что-нибудь оптимистичное – дескать, это такой волшебный цирк для заскучавших юных колдунов, или огромный квартал Свиданий для заблудившихся между Мирами, никакой жабы не было бы. Ни жабы, ни болота, ни этого пекла с манной кашей под ногами и сапфировым восходом для поэтически настроенных мертвецов. Даже волосатые люди и свалка до горизонта вряд ли попались бы нам на глаза. Мы бы перелетали, как беззаботные птички, с одной ярмарки на другую, не успевая запомнить имена своих случайных подружек. Кстати, я почти уверен, что именно таким образом проводит время наше блудное Величество.

– Потому что он, в отличие от нас, не привык ждать от жизни крупных неприятностей? – Мелифаро понимающе поднял брови. – Ну да, короли – существа избалованные. И, кроме того, Гуриг не имел удовольствия насладиться на дорожку устрашающей лекцией сэра Джуффина о Лабиринте. Возможно, он вообще так и не понял, куда попал, да?

– Ну наконец-то! Узнаю старого доброго сэра Мелифаро, – рассмеялся я. – Ловишь на лету, ощипываешь и потрошишь.

– Ага, потрошу помаленьку, – с комичной серьезностью подтвердил он.

Какое-то время мы молчали. Я курил трубку, мой спутник задумчиво крутил в руках опустевший кувшин. Потом он встал и устроил тщательный обыск помещения на предмет съестных припасов. Довольно долго казалось, что нам ничего не светит, так что поневоле придется покинуть этот рай земной в поисках куска хлеба. Но на десятой примерно минуте поисков нам повезло. В одном из шкафов Мелифаро нашел большой холщовый мешок с настоящими грецкими орехами, банку сардин, коробку шоколадных конфет и аккуратный деревянный бочонок, до отказа набитый сухофруктами. Напоследок он извлек оттуда бутылку коньяка неизвестной мне марки.

– А это что такое? – с надеждой спросил он. – Никак выпивка?

– Она самая, – благодушно согласился я.

– Значит, живем. Не знаю, как ты, а я твердо намерен отныне передвигаться по Лабиринту в легком подпитии. Вдруг поможет?

– Можно попробовать, – я пожал плечами. – Хуже не будет, это точно. Только я не хочу прямо сейчас отсюда уходить. Если и есть в Лабиринте Мёнина место, где можно восстановить душевное равновесие, то мы его уже нашли.

– Ну конечно не сейчас, – с энтузиазмом закивал Мелифаро. – Но по рюмке-другой этой штуки можно пропустить не откладывая.

– Можно, – благодушно кивнул я. – Даже нужно. Будем потягивать коньяк и трепаться о всякой чепухе. Например, о девушках. Учти, дружище, это твой единственный и неповторимый шанс рассказать мне все свои охотничьи истории сразу. Не упусти его.

– А почему именно о девушках? – удивился он.

– Да нет, не обязательно. Но это самая благодатная тема для пустого трепа, – объяснил я. – Глядишь, потом и у меня язык развяжется. Знаешь, мне кажется, что нам надо как следует расслабиться, отвлечься и хоть немного поглупеть. Я хочу набить голову чепухой до отказа, чтобы мне даже ночью снились подружки твоей юности, а не гигантские жабы. Я хочу проснуться счастливым идиотом, тяпнуть еще рюмку и отправиться на поиски новых приключений и забав, а не обреченно соваться в очередную ловушку, плача по своей загубленной жизни.

– Слишком эмоционально, но по сути верно, дяденька, – снисходительно согласился Мелифаро. – Но учти, тебя подстерегает опасность, о которой ты пока не подозреваешь. После того как я закончу доклад о своих похождениях, ты повесишься от зависти, бедолага.

– Ну да, если учесть, что твои холостяцкие похождения продолжались чуть ли не сотню лет, а мои – чуть больше десяти… – понимающе ухмыльнулся я. – Ничего, переживу как-нибудь.

Вечер прошел в полном соответствии с моим сценарием. Выцедив полбутылки коньяку на двоих, мы не опьянели, а размякли – что, собственно говоря, и требовалось. Я мог себя поздравить: одно дело постоянно совершать все новые чудеса, не очень-то понимая, почему они мне удаются, и совсем другое – взять власть над собственным переменчивым настроением. Стиснуть зубы и очертя голову рвануть навстречу неприятности могут многие, тут требуется не столько врожденное мужество, сколько благоприобретенная привычка действовать, не обращая внимание на страх. Но стать счастливым болваном в самом сердце наихудшей из неприятностей, в какие мне когда-либо доводилось влипать, – признаться, я и не надеялся, что такое возможно. Тем не менее, первую попытку можно было считать успешной. Поначалу я фальшивил, но потом вошел во вкус.

Умиротворенные, мы расползлись по диванам, благо чего-чего, а диванов в этом помещении было в избытке. И – вот уж воистину чудо! – мне удалось проснуться все в том же легкомысленном и немного рассеянном расположении духа. За окном деловито щебетала какая-то птичья мелочь. Снег больше не падал, на чистом бледненьком небе по-сиротски стеснительно улыбалось зимнее солнышко. Мелифаро сидел на спинке кресла, одетый, как человек, собравшийся в дальний путь, и с видом великомученика грыз орехи.

– Здоров ты все-таки спать, сэр Макс! – укоризненно сказал он. – Я тут уже часа два в полном одиночестве жизни радуюсь. Еще немного, и на стенку полез бы.

– Ну и слазал бы. Зачем отказывать себе в таких пустяках? Поупражняйся, пока я буду совершать утренний туалет, – благодушно огрызнулся я. Открыл окно, зачерпнул с подоконника пригоршню снега и с удовольствием умылся.

– Рекомендуешь? – заинтересованно спросил Мелифаро.

– Рекомендую, – кивнул я. – Ну что, ты готов продолжать путешествие?

– Ну… можно попробовать, – нерешительно согласился он. – Только я бы пропустил глоточек для храбрости.

– А зачем тебе храбрость? – рассмеялся я. Слепил снежок и запустил им в своего приятеля. Промазал, конечно. Но оно и к лучшему, сэр Мелифаро принадлежит к той породе людей, на радость которым кинематографисты снимают комедии положений: драки тортами, бесконечные попытки сесть мимо стула, сцены борьбы с крутящейся дверью и падения с лестниц. Чужие промахи делают этих ребят счастливыми, так уж они устроены.

Поэтому, когда я решительно распахнул дверь, лучезарное настроение было уже у нас обоих.

Сразу стало темно. Немного поморгав, я убедился, что это не темнота, а полумрак, который лишь щадит зрение, а не оставляет его вовсе без дела. Меня оглушил внезапный грохот, который, как оказалось чуть позже, был всего лишь шумом аплодисментов, перемежающихся восторженным ревом, стуком кулаков и ног.

– Да, так на нашу вечеринку еще никто не приходил! Вот это фокус так фокус! Как и было обещано, угощение за счет заведения за лучший сюрприз выходного дня!

К нам подошел невысокий шустрый крепыш в оранжевой безрукавке и длинной юбке из плотной ткани, колоколом стоявшей вокруг его ног. Рыжие волосы заплетены в мелкие косички, на левой щеке фантастическая цветная татуировка, изображающая угрюмого вида восьмилапое чудище.

– Молодца, парни! – снисходительно сказал он, похлопав по плечу сперва Мелифаро, а потом и меня. – Ну вы дали жару. Только что не было – и вот, нате, уже есть! Уважаю. Что пить будете?

– Что-нибудь на твой выбор, лишь бы побольше, – царственно ответствовал Мелифаро. – Макс, не стой как столб. Видишь, там в углу есть пустой столик.

Усевшись и оглядевшись по сторонам, я понял, что мы находимся в очень большом баре – не слишком чистом и элегантном, но благодаря слабому леденечно-желтому свету маленьких свечек, расставленных расчетливой рукой скупца, эти недостатки не особо отравляли существование. Кроме нас здесь было еще не меньше сотни посетителей. Как и рыжий хозяин, обещавший нам дармовую выпивку, они были одеты с умеренной экстравагантностью цивилизованных дикарей на отдыхе.

Рыжий, кстати сказать, сдержал слово. Принес два объемистых керамических стакана, источавших ароматы спирта, хвои и яблок.

– Фирменная настойка по рецепту моего деда, – гордо сказал он. – Самая дорогая выпивка в моем заведении. Но мне не жалко. Гостям, которые полагаются на мой вкус, я ни в чем не могу отказать.

Хозяин наверняка рассчитывал на полноценное дружеское общение, но его позвали другие клиенты. Он досадливо сплюнул, неразборчиво выругался, шутовски откланялся и торопливо засеменил к стойке. Это выглядело довольно комично: в такой длинной юбке не очень-то побегаешь.

– Макс, ты был абсолютно прав, – хихикнул Мелифаро, когда мы снова остались одни. Я вопросительно поднял бровь, и он пояснил: – Я только что убедился, все действительно зависит от нас. Когда мы уходили, я вспомнил, что у нас осталось всего полбутылки этого крепкого пойла. Даже меньше, если честно, я ночью еще пару раз приложился. И подумал, что на большое путешествие этого не хватит. И вот, пожалуйста: нас тут же пичкают бесплатной выпивкой. Кажется, ее даже больше, чем требуется. Ну да это дело поправимое.

– Алкоголик несчастный, – фыркнул я. – Вот начну давать волю своим низменным инстинктам – ты у меня еще попляшешь!

– А что, дай, это было бы интересно, – развеселился он. Лукаво покосился на меня из-за стакана и таинственным шепотом заявил: – Макс, по-моему, у нас получилось!

– По крайней мере, начинает получаться, – осторожно согласился я. – Стратегия выбрана верно. Плохо одно: все-таки мы с тобой не слишком избалованные мальчики. Куда уж нам до Его Величества!

– Значит, надо избаловаться, – решительно сказал Мелифаро. – Срочно. Немедленно.

– Ага. Скорее, пока не началось, – фыркнул я. И демонстративно отхлебнул ароматной хвойно-яблочной водки. – Жаль, что моего приятеля Андэ Пу с нами нет. В его компании мы бы с самого начала были обречены скитаться по бесконечным дармовым пирушкам да банкетам.

– Выходит, этот толстяк мудрее, чем мы, – философски резюмировал мой друг. – Ничего не попишешь, придется зажигать без него.

Я уже порядком расслабился, но продолжал работать над собой в том же благодатном направлении. «Все идет хорошо, – повторял я про себя. – Все идет очень хорошо. Я хочу быть счастливым. Я хочу получать удовольствие. Меня ждут тысячи, сотни тысяч радостей, иначе и быть не может. Все идет хорошо, теперь будет только лучше и лучше».

Хвала аллаху, я легко становлюсь жертвой самовнушения. Накрутить себя – плевое дело, о чем бы ни шла речь. Теперь эта слабость работала на меня.

Удивительное дело, кажется, я искренне уверовал в наше светлое будущее. Даже на заднем дворе сознания, где обычно имеется уютная мусорная кучка для отброшенных сомнений, на сей раз было тщательно прибрано.

– Ма-акс, – почти промурлыкал Мелифаро. – Надираться в самом начале вечеринки – дурной тон.

– А кто надирается-то? – я почти возмутился.

– Я, – доверительно шепнул он. – Еще пара глотков, и тебе станет со мной скучно. Или, напротив, слишком весело. Идем, пока не поздно, посмотрим, чем нас собираются угостить в иных Мирах. Как, по-твоему, в какой стороне здесь выход?

– А Магистры его знают. Но где-нибудь он непременно есть, иначе они бы так не удивлялись, когда мы появились из ниоткуда.

Мы немного потолкались между столиками в поисках двери. Боковым зрением я успел заметить, что на плече одного из посетителей сидел огромный, размером с котенка, таракан; двое или трое гуляк были многоруки, как изображения Шивы; один щеголял роскошной лисьей головой; компания за дальним столиком была сплошь крылата. Что, впрочем, совершенно не мешало ребятам быть всего лишь веселой компанией добропорядочных бюргеров. Они и гуляли соответственно, с обильными возлияниями, плотными закусками, застольными шутками и регулярными попытками хорового пения – вразнобой, зато от души.

Дверь мы в конце концов нашли и не замедлили ею воспользоваться.

Шагнув за порог приютившего нас бара, мы оказались на необъятном лугу. Было тепло, но не жарко. Сочная изумрудно-зеленая трава доходила мне до пояса. Маленькая голубая бабочка бесстрашно опустилась на травинку в нескольких шагах от меня, немного покопошилась там, улаживая какие-то, несомненно, важные, но недоступные убогому человечьему разуму дела, и улетела. На смену бабочке тут же пришла переливчато-малиновая стрекоза, вестница близкой воды.

На краю луга мой наметанный глаз сразу же углядел густой кустарник. Я был готов спорить, что там еще и ягоды имеются, причем съедобные, а не какая-нибудь белена.

– Грешные Магистры! – прочувствованно сказал я. – Мы в раю, дружище.

– Я не слишком силен в теологических науках твоей далекой родины, – ехидно заметил Мелифаро. – Но если рай – это место, где можно справить нужду, выспаться и искупаться, не переступая для этого ни одного злокозненного порога, ты абсолютно прав.

– Какие мы практичные! – фыркнул я.

– Можно подумать, у нас с тобой не общие проблемы, – добродушно отмахнулся он. – Кстати, Макс, имей в виду, я тебя обожаю. Твоя теория работает. Еще немного, и я даже перестану проситься домой – чего я там не видел?

В высшей степени удачное соединение луга, густого кустарника, теплой погоды, глубокого оврага и полноводного ручья, помноженное на отсутствие людей и крупных животных, действительно позволяло разом решить кучу насущных проблем, способных отравить даже самое комфортное существование в Лабиринте.

После выполнения гигиенических процедур первой необходимости Мелифаро завалился спать в густую траву, восхищенно пробормотав напоследок, что в таком славном месте можно не бояться даже похмелья. Мне спать не хотелось, но я с удовольствием вытянулся неподалеку. Лежал, смотрел в небо, по которому медленно ползли красноватые облака. Кажется, я был абсолютно, неподдельно счастлив. Человеческая природа все-таки причудливая штука! В конце концов я задремал, убаюканный не столько несколькими глотками давешней водки, сколько собственной безмятежностью.

Память, ошалевшая от пестроты захлестнувшего нас бытия, смешала в одну непрерывную карнавальную ночь все обрывки реальностей, которые разноцветными повязками поочередно опускались нам на глаза. Мы с Мелифаро кочевали по злачным закоулками Лабиринта Мёнина с безмятежным бесстрашием американских студентов, приехавших на каникулы в Европу. Лоскутный уют уличных кафе сменялся неоновым великолепием игровых комнат, палубы прогулочных яхт – дымными подземельями баров, мелодичный шум танцевальных залов – безмятежной тишиной лесов. Мы ели опьяняющие фрукты в заболоченном саду, где от дерева к дереву были протянуты шаткие мостики, сплетенные из прочной травы, пахнущей мятой; мы учились срезать с поясов чужие кошельки на жемчужном рынке при обманчивом свете пятнадцати крошечных лун; вполуха слушали птичий щебет рыжеволосых красоток, скорых на любовь и на ссору, – они встретились нам на медно-красном песке взбудораженного маскарадом пляжа; кормили из рук многокрылых лиловых птиц, добродушных и неуклюжих, как голуби, но не столь пугливых; отчаянно фальшивили, распевая какие-то вакхические гимны в компании веселых амазонок, чей смех разбудил нас однажды на рассвете в густом белоствольном лесу; отчаянно зевали на цирковом представлении под чужим изумрудно-зеленым небом и отсыпались в роскошно обставленном номере отеля – без окон, но с прозрачным потолком, сквозь который можно было наблюдать за медленным движением незнакомых переменчивых созвездий. Как-то раз печальные худые люди в белых одеждах бросились нам в ноги и объявили освободителями – мы так и не смогли понять, от чего именно «освободили» этих бедняг, но в пирушке, посвященной счастливому событию, с удовольствием поучаствовали. А однажды нас приняли за бродячих актеров и заплатили за грядущее представление мелкими прозрачными монетками, которые почти сразу же – стоило лишь переступить очередной порог – стали бесполезными сувенирами. Жаль, конечно – вскоре после этого мы курили кальян в обитой голубым бархатом нише огромного полутемного зала и смутились, как школьники, когда явился хозяин курильни, дабы потребовать плату за несколько глотков сладкого дыма; впрочем, заплетающиеся ноги тут же унесли нас в другую реальность – туда, где мы еще не успели наделать долгов.

Каждый эпизод – как щепоть тмина в кружке с горячим вином: чуть изменяет вкус напитка, который, в сущности, остается прежним. Самое главное, нас больше никто не пытался убить. Несколько пустяковых недоразумений, вроде шумной ссоры с рыжими щебетуньями на морском берегу или неловкого инцидента в голубой курильне, лишь забавляли нас, придавали нашим гедонистическим странствиям терпкий привкус настоящей авантюры.

– Эй, парень, ты еще помнишь, откуда мы пришли? – изредка спрашивал один из нас. – Ты помнишь, кто мы?

Вопрос, на который не следовало отвечать честно, потому что честный ответ мог взорвать по-детски безмятежное настроение тех дней – единственное наше достояние, единственное оружие, которое стоит брать с собой, когда идешь в Лабиринт Мёнина.

Честный ответ звучал бы примерно так: «Почти не помню». Или, в лучшем случае: «Кажется, помню». Он не предполагал уверенной интонации. Не оставлял ни малейшего шанса на определенность. Нельзя сказать, будто мы больше не хотели вернуться домой, – просто мы то и дело забывали, что хотим вернуться.

Я до сих пор не знаю, почему нам так повезло. Нашей заслуги тут не было, к этому моменту мы с Мелифаро почти перестали вспоминать о том, какая причина привела нас в Лабиринт. Наверное, таинственный хозяин Лабиринта, старый хитрый кот, вдоволь наигрался с пойманными мышатами и решил, что хватит, хорошего понемножку. Мы ему изрядно надоели, после того как усвоили правила игры, – так я иногда думаю.

Как бы там ни было, но когда я внезапно увидел знакомые очертания тонкого профиля на фоне белой стены (это был маленький город в горах, украшенный цветами и бумажными фонарями по поводу то ли предстоящего, то ли уже завершившегося праздника, и мы с Мелифаро слонялись по улицам, лениво соображая, следует ли нам оставаться здесь до вечера или сразу отправляться дальше), мой задремавший было разум взвыл, как пароходная сирена.

– Гуриг! – не своим голосом заорал я, дергая за рукав Мелифаро. – Вон он, там.

– Ты оторвал мне рукав, – изумленно констатировал мой спутник, с неподдельным интересом разглядывая пух цветных ниток на границе треснувшей материи, но я уже был на другой стороне улицы и мертвой хваткой вцепился в локоть обладателя профиля, знакомого каждому гражданину Соединенного Королевства, хоть раз державшему в руках деньги. Наверное, я перестарался. Расслабленный профиль прохожего тут же преобразовался в негодующий фас. Но гнев быстро сменился счастливым удивлением.

– Сэр Макс, вы тоже тут? Какая приятная неожиданность!

– Какая приятная неожиданность, – механически повторил я, чувствуя, как предательски расслабляются мышцы лица и тошнотворно мелкая дрожь сотрясает губы. На смену смутным представлениям о том, что где-то есть «дом» – место, откуда я когда-то ушел и уже вряд ли смогу вернуться, – пришло яркое воспоминание, больше похожее на внезапное озарение. Два противоречивых чувства раздирали меня на части: с одной стороны, я был готов взвыть от тоски по мозаичным мостовым Ехо, с другой – у меня голова кругом шла от восторженной надежды. «Теперь мы можем вернуться домой, – ошеломленно думал я. – Теперь мы вернемся».

– Сэр Макс, вы неважно выглядите, – сочувственно сказало наше блудное Величество, доброжелательно похлопывая меня по плечу. – Оказывается, приключения не всем идут на пользу. А кто этот юноша? Кажется, я его знаю?

«Юноша» торопливой, но неуверенной походкой приближался к нам. Судя по выражению лица, разум Мелифаро скрипел и гнулся под натиском той же бури смятенных чувств, что уже несколько секунд терзала меня самого.

– Безусловно знаете, Ваше Величество. Это мой коллега, сын сэра Манги Мелифаро, – объяснил я Королю.

Собственный голос казался мне чужим, как порой кажутся чужими голоса домочадцев, услышанные сквозь сон.

– Мы с ним ищем вас, сэр, – укоризненно добавил я. – Уже очень долго ищем. Я давно потерял счет дням.

– Это верно, здесь нет дней, которые можно было бы считать, – рассеянно согласился Гуриг. Потом осознал значение моих слов, нахмурился, посмотрел исподлобья: – Говорите, вы ищете меня? Но с какой стати?

Воцарилась напряженная пауза, которая совершенно не увязывалась с моими мечтами о нашей встрече с заблудившимся монархом. Я-то думал, он на шею нам, своим спасителям, бросится.

– Впрочем, я, кажется, понимаю. – Красивое лицо Короля потускнело, словно кто-то задул свечу, освещавшую его изнутри. – Сейчас вы скажете мне, что Соединенное Королевство не может и дня прожить без «соединяющего» его Короля, и сэр Джуффин Халли отправил вас по моим следам. Как монарх я одобряю его действия; как частное лицо я прикидываю, не скрыться ли от вас в ближайшем дверном проеме. Не надо так сжимать мой локоть, сэр Макс, никуда я от вас не убегу, а руку вы мне, пожалуй, сломаете.

– Извините, – растерянно сказал я и немного ослабил хватку. – Вы совершенно правы, именно это я и собирался вам сообщить, слово в слово. Признаться, мне как-то не приходило в голову, что вы не захотите вернуться домой. Даже не знаю, как быть, если…

– Я не буду убегать от вас, – мягко перебил меня Гуриг. – Да что с вами, господа? На вас обоих лица нет. Что-то не так?

– Все в порядке, – вздохнул я. – Просто мы уже давно перестали надеяться, что найдем вас и сможем вернуться домой.

Мелифаро молчаливым призраком стоял рядом и, не мигая, смотрел на Короля: караулил добычу.

– А вы очень хотите вернуться в Ехо? – с дружелюбным любопытством уточнил Король. – Что до меня, я бы с радостью остался в этом переменчивом мире. За минувшие дни я успел убедиться, что мой настоящий дом скорее здесь, чем в Замке Рулх. Но сэр Халли, разумеется, прав. Я должен вернуться. Если бы у меня был законный наследник, я мог бы позволить себе роскошь послать вас к Темным Магистрам и продолжить прогулку, а так… Нехорошо оставлять у себя за спиной смуту. Вы бы все-таки отпустили мою руку, сэр Макс. Это не хитрость, я вас не обманываю.

– Королевскому слову следует верить, – галантно согласился я. Но локоть блудного монарха выпустил крайне неохотно.

– Что ж, мой покойный отец говорил, что промедление – недостойная манера поведения, – вздохнул Гуриг. – Домой так домой.

Мелифаро вытаращил глаза и открыл было рот. Полагаю, он собирался спросить, каким образом Король собирается вернуться в Ехо, но я заставил его промолчать одним яростным взглядом. Я начинал понимать, что возвращение домой было проблемой только для нас; Его Величество Гуриг Восьмой ни на секунду не сомневался, что может оказаться дома, как только пожелает. Просто до сих пор он такого желания не испытывал.

Хвала Магистрам, что Мелифаро вовремя заткнулся. Возможно, его закономерный вопрос мог бы заронить зерно сомнения в пытливый разум Короля, и кто знает, не обрекло ли бы нас это печальное недоразумение на еще одну вечность бесцельных скитаний по Лабиринту?

– Предвижу, сэр Макс, что когда-нибудь вы поймете, сколь велика жертва, которую я приношу сегодня, – торжественно сказал Король. – Этот день будет великим днем в вашей жизни. Вы узнаете, что наилучшее путешествие – то, которое не имеет завершения. Мне бы не хотелось, чтобы в этот день вы испытали запоздалое чувство вины передо мной, ибо я на вас не в обиде: вы лишь напомнили мне о моем долге.

Его теплые пальцы решительно обхватили мое запястье.

– Давайте и вашу руку, сэр Мелифаро-младший, – потребовал Гуриг. – Я предполагаю, что именно физическое прикосновение помогает спутникам совместно передвигаться в этом зыбком пространстве, вместо того чтобы вопреки своей воле разойтись в разные стороны. Это согласуется с вашим опытом?

– Согласуется, – облизнув пересохшие губы, подтвердил я.

Я все никак не мог поверить, что наш диалог происходит наяву. Слишком часто в последнее время мне снилось возвращение домой, и каким бы ни был цвет неба, под которым я засыпал, мои сны были куда больше похожи на правду, чем эта незамысловатая уличная сценка, несколько утяжеленная романтическим пафосом Гуригова пророчества.

– Так мы возвращаемся? – почти шепотом спросил Мелифаро. Это были первые слова, произнесенные им в присутствии нашей драгоценной добычи.

– Считайте, что уже вернулись, – будничным тоном откликнулся Гуриг, увлекая нас за собой под низенькую, увитую мелкими алыми цветами арку.

Я послушно передвигал ватные ноги, глаза застилал гулкий оранжевый туман, сердце наносило ребрам не менее пятисот нокаутирующих ударов в минуту, а второе, о котором я почти позабыл во время наших скитаний по Лабиринту, кажется, вовсе не собиралось биться. Где-то далеко гулко звучали знакомые голоса, но я откуда-то знал, что могу к ним не прислушиваться. От этих голосов не зависела моя жизнь. Она вообще больше ни от чего и ни от кого не зависела, даже от меня самого.

Я закрыл глаза, поскольку понял, что еще не готов увидеть очертания знакомого интерьера и лица, которые я уже начал забывать. Это было слишком хорошо, чтобы сохранить рассудок.

– Макс, прекрати притворяться мертвым, все равно не поверю. Мертвые не сопят.

Я даже удивился поначалу – с чего бы это сэру Джуффину Халли говорить женским голосом? Я почему-то не сомневался, что говорит со мной именно Джуффин. Так уж заведено: когда я возвращаюсь из очередной передряги в растрепанных чувствах и с крышей набекрень, первым, кого я встречаю, непременно оказывается шеф, который быстро и качественно производит мелкий ремонт моей пошатнувшейся психики, после чего меня можно выпускать на волю без поводка и намордника. Традиция, так сказать.

– Макс, просыпайся немедленно! – потребовал голос. – Мало того что шлялся невесть где чуть ли не дюжину дней, так теперь еще сопишь в подушку. Я знаю, что это единственное существо, которое ты любишь всем сердцем, поэтому оставила вас наедине на целых три часа. Все, хватит!

Я рискнул. Приоткрыл один глаз – правый, близорукий, рассудив, что этим глазом я увижу не слишком много. Ровно столько, сколько уже готов увидеть.

Меня ослепило полуденное солнце, а потом из этой особой разновидности темноты, порожденной переизбытком света, медленно, как из тумана, проступили знакомые черты. Никакой это был не Джуффин. Рядом со мной сидела Меламори, и ее напряженная улыбка свидетельствовала о том, что я – свинья. Мне следовало оклематься еще несколько часов назад и сделать все для того, чтобы разгладились почти незаметные горькие складки в уголках ее улыбающихся губ.

– Я люблю тебя больше, чем подушку, – сказал я. – Честное слово.

– Просто ты уже пресытился ее обществом, – рассудительно заметила Меламори. – А моим – еще нет. Узнаю старого доброго сэра Макса.

– Это хорошо, что узнаешь, – улыбнулся я. – Я очень постарел, да?

– Не очень. В самый раз, – она пожала плечами. – Просто теперь ты не так похож на мальчишку, как прежде. Если тебе не нравится, наколдуй себе какую-нибудь другую внешность. Хотя, будь моя воля, я бы оставила как есть.

– Как скажешь, – согласился я. – А ну-ка дай зеркало, посмотрю, что из меня получилось.

– Потрясающе! – фыркнула она. – Вообще-то, считается, что попросить зеркало, вернувшись с того света, может только женщина.

– Я о тебе забочусь. Моя рожа – это твое достояние. Тебе на нее еще долго смотреть придется. И на людях со мной появляться. И вообще…

– Я с удовольствием появлюсь с тобой на людях, даже если ты превратишься в пятиногое волосатое чудовище, – отмахнулась Меламори. – Возможно, в этом случае я буду появляться с тобой на людях даже с большим удовольствием, чем сейчас. Ты же меня знаешь.

– Да уж, – вздохнул я, вспомнив, как служащие Городской Полиции разбегались, когда на их половину Дома у Моста как бы случайно сворачивала леди Меламори Блимм с арварохским хубом на плече. Хороший, кстати, был хуб, хоть и смахивал на шерстяного паука. Ласковый, послушный и певучий – в отличие от меня.

– Ты не рассердишься, если я еще некоторое время не буду превращаться в чудовище? – на всякий случай спросил я. – Все бы ничего, но перед соседями как-то неудобно. Я же, в сущности, мирный обыватель… Кстати, если уж заговорили о чудовищах, дай мне все-таки посмотреть, на кого я теперь похож. Что-то я нервничаю.

– Ну и зря. Внешность – это всего лишь внешность, – спокойно возразила Меламори.

Она все-таки дала мне зеркало. Рожа моя действительно переменилась. Прежде я выглядел моложе своих лет, теперь – несколько старше. Не старик, конечно, но лет сорок на моей «исторической родине» мне бы вполне могли дать. А в Ехо, в связи с тем, что нормальный среднестатистический человек живет здесь лет триста, с возрастом творится такая путаница, что я не решаюсь оперировать какими-то цифрами.

– Паршиво выгляжу, – меланхолично заметил я, возвращая зеркало. – Но если тебе нравится, значит, все в порядке.

– Еще как нравится, – безапелляционно заявила она. – В жизни такой красоты не видела. Ты доволен, горе мое?

Но развить эту многообещающую тему нам не дали. Дверь открылась, чтобы дать мне счастливую возможность воссоединиться с сэром Джуффином Халли, полумертвым от любопытства.

– Ну, рассказывай, – коротко потребовал он. – С самого начала и подробно. Версии Мелифаро и Гурига я уже слышал. Но мне нужна твоя, сам понимаешь.

– Сначала вы рассказывайте. Как там Мелифаро? В порядке?

Насчет Его Величества я, честно говоря, был совершенно спокоен.

– А что ему сделается, твоему ненаглядному сэру Мелифаро, – фыркнул Джуффин. – Это только ты у нас любишь терять жалкие остатки своего сознания по любому поводу. Парень, не поморщившись, хлопнул стакан джубатыкской пьяни за упокой твоей души, потом выяснил, что ты живехонек, и принял по этому поводу еще одну порцию. Спел тебе пару дифирамбов, рассказал что-то невнятное о вашей прогулке – представляешь, что он мог рассказать после двух-то стаканов на голодное брюхо? Мне пришлось отправить его домой, а потом еще два часа объясняться с Королем. Гуриг, в отличие от вас, очень доволен приключением и дуется, что ему не дали нагуляться.

– Да, это было заметно, – усмехнулся я. – Так вы хотите услышать от меня длинную-длинную историю о наших похождениях? Ладно. Только пошлите зов в какой-нибудь трактир. И ты не уходи, – я обернулся к Меламори, которая собралась было тактично оставить нас с шефом наедине. – Ни в коем случае не уходи. Я только-только начал понимать, почему мне так хотелось вернуться домой. Даже после того, как я забыл, что у меня есть какой-то дом.

– Вот как? – хмыкнул Джуффин. – Все было настолько серьезно? Я-то, признаться, думал, что сэр Мелифаро слегка преувеличивает степень вашего с ним безумия.

Меламори ничего не сказала, но уселась, скрестив ноги, на краю моей постели. Вид у нее при этом был самый решительный. Пожалуй, даже всемогущий шеф Тайного Сыска не смог бы сейчас вытурить ее из помещения. Но Джуффин не стал возражать против ее присутствия. Иногда этот злодей ведет себя как нормальный живой человек, надо отдать ему должное.

– Некоторые вещи просто невозможно преувеличить, – я пожал плечами. – Ладно, наберитесь терпения, я собираюсь сделать ужасную вещь – рассказать по порядку все, что я помню, а помню я довольно много. И скажите мне, ради всех Темных Магистров, вы уже послали зов в трактир, или я должен вас шантажировать многозначительным молчанием?

– Послали, – хором откликнулись Джуффин и Меламори. Их дружный дуэт позволял надеяться, что теперь нам принесут не один, а целых два обеда. Честно говоря, моего энтузиазма хватило бы и на дюжину.

Потом я говорил. Умолкал на мгновение, чтобы сделать глоток терпкого вина из Богни или отломить уголок от поджаристого пирога, приготовленного по лохрийскому рецепту, и снова говорил. В этот день я по достоинству оценил терапевтический эффект исповеди – по мере того как очередной эпизод скитаний по Лабиринту Мёнина становился достоянием моих слушателей, умиротворяющая опустошенность приходила на смену сумятице тягостных воспоминаний. Я чувствовал себя классной доской, которую исписали мелким убористым почерком, мучительно пытаясь доказать некую безумную, невозможную теорему, сводящую с ума даже поверхность, на которой она записана. А теперь чья-то легкая рука медленно стирала строчку за строчкой – я почти видел, как взлетает в воздух и медленно оседает на пол мелкая меловая пыль.

Мои исповедники слушали молча, не перебивая. Бесстрастно. Почти безучастно. Я их вечный должник. Мне до сих пор кажется, что именно их сдержанность позволила мне освободиться от невыносимого груза впечатлений, оставить при себе лишь одно сокровище, очищенное от грязной шелухи эмоций, – опыт.

Когда я умолк и потянулся к кувшину, чтобы налить себе камры, за окном уже расплескались влажно-синие сумерки, а в комнате стало совсем темно, но заниматься светильниками никто не спешил. Джуффин задумчиво смотрел в окно, Меламори разглядывала свои узкие ладошки, меланхолично отбивая ногой какой-то рваный варварский ритм. Я устало откинулся на подушку и уставился в потолок. Молчание не тяготило меня, но через несколько минут я слегка встревожился. Обычно шеф не тянет с комментариями после того, как ознакомится с сюжетом очередного приключения, свалившегося на мою голову.

– Вы ничего не хотите мне сказать, Джуффин? – наконец спросил я. – Например, назвать меня идиотом и доходчиво объяснить, что именно я сделал не так. Вы же знаете, я яростный приверженец традиций, отступление от них меня нервирует.

– А мне нечего тебе сказать, – усмехнулся он. – Кроме разве что какой-нибудь банальности вроде: «Ну и дела», или «Странно все это», или «Да, чего только не бывает». Хочешь, я скажу: «Ну и дела, сэр Макс»? Это тебя успокоит?

– Пожалуй, нет, – честно признал я. – Нечего сказать, говорите? Не верится что-то. Если вы щадите мою нежную душу, имейте в виду, я уже в полном порядке. Устал только.

– Да я вижу, что ты в порядке, – согласился шеф. – Но мне действительно нечего тебе сказать. Я, видишь ли, никогда в жизни не попадал в ситуацию, хоть немного сходную с описанной. Я никогда не бывал ни в Лабиринте Мёнина, ни в местах, на него похожих. Я мог лишь выслушать тебя, как слушают деревенские жители своего земляка, объездившего полмира и вернувшегося в родные края на отдых. Прошли те времена, когда ты мог рассчитывать на мою помощь, мальчик. Возможно, слишком быстро, но так уж получилось.

– Какой из меня мальчик, к чертям собачьим, – флегматично огрызнулся я. – Взрослый дядька. Я там чертовски постарел, в этом грешном Лабиринте, вот что плохо.

– Ты не постарел, ты повзрослел, – строго сказал Джуффин. – Рано или поздно это случается, Макс. Все к лучшему, со своей рожей ты волен сотворить все что угодно, к твоим услугам вся магия Сердца Мира, белая и черная, разберешься небось. А взрослым ты останешься навсегда. Тебе еще предстоит оценить преимущества этого состояния души.

– Да, о магии я как-то не подумал, – согласился я. – Там, в Лабиринте, приходилось обходиться без нее. Вернее, без той разновидности магии, которая мне знакома. Даже Щель между Мирами выпотрошить не удалось ни разу, а ведь я так старался! Только и счастья, что в жабу ядом плюнул. Правда, это не помешало ей нас раздавить. Скорее уж наоборот, поспособствовало, – я гадливо передернул плечами и решительно приказал сам себе: – Все, хватит ныть. Жизнь прекрасна, и она только начинается.

– Чувствуешь себя, словно родился заново? – понимающе спросил Джуффин. – Так всегда бывает, когда выговоришься как следует после серьезной передряги, по себе знаю. Ладно, оставлю-ка я вас в покое, ребята. Мне есть о чем подумать, а вам, не сомневаюсь, тоже найдется чем заняться в мое отсутствие.

Он неожиданно легкомысленно подмигнул нам и направился к выходу. На пороге остановился, наградил меня своим фирменным тяжелым взглядом и тихо, но веско сказал:

– Макс, я тебя очень прошу, будь осторожен. Не расслабляйся, будь начеку. От того, что ты вернулся в Ехо, ничего не изменилось. Приключения вроде твоего никогда не заканчиваются. Вообще никогда. Ты меня понимаешь?

– Да… наверное, – неуверенно откликнулся я. – Но чего именно я должен остерегаться? Впрочем, вы, конечно, не скажете.

– Рад бы. Но я не знаю, Макс. Тебя втянули в игру, правила которой мне неизвестны. И втянул тебя в нее незаурядный игрок. По сравнению с ним я – такой же неопытный мальчишка, как наш Нумминорих. Поэтому я и прошу тебя быть начеку все время, даже во сне. Возможно, во сне – в первую очередь. Но и наяву не делай ни одного шага, не ощупав половицу. Прежде чем войти в собственную гостиную, убедись, что за дверью – именно твоя гостиная, а не пасть огнедышащего монстра. Проснувшись в собственной постели, постарайся понять, ты ли в ней проснулся… – Джуффин умолк. Потом неожиданно рассмеялся, махнул рукой, словно разгоняя в стороны только что сказанные слова: – Разумеется, я преувеличиваю. И все же будь осторожен, ладно?

– Вот так. Напугал и ушел, – проворчала Меламори, когда за шефом закрылась дверь. – Как это на него похоже. Пожалуй, я все-таки принесу светильник. А то нагнал жути господин Почтеннейший Начальник, да еще и после этих твоих историй…

– Со светильником можешь не спешить, – улыбнулся я. – Сначала я тебя поцелую.

– При свете поцелуешь, – упрямо сказала она. – Не так уж скверно я выгляжу, переживешь.

Вскочила, стремительно нырнула в нишу кладовой, вернулась, освещенная голубоватым сиянием, исходящим от прозрачного шара, который она бережно прижимала к груди. Оставила светильник в изголовье, шепнула:

– Я тоже должна быть начеку, Макс. Хочу быть уверена, что целую именно тебя. Мир перестал быть таким надежным, как раньше, правда?

В справедливости ее замечания я убедился час спустя, когда решил, что не могу больше терпеть разлуку с любимой ванной комнатой, и неохотно, с громкими охами – официальным цеховым гимном лентяев всех миров – покинул постель, которая, безусловно, является наилучшим местом для любого из дел, кроме купания.

Меламори решила не расставаться со мной ни на минуту, поэтому мы отправились вместе, держась за руки, как дети на прогулке. Моя прекрасная леди пребывала в дурашливом настроении, справедливо полагая, что веселье – единственное стоящее лекарство от страха.

– Надо посмотреть, не ждет ли нас за этой дверью «пасть огнедышащего монстра», – весело тараторила она. – Макс, я умоляю тебя, посмотри. Пусть все будет как взаправду: остановись на пороге. Вот так, молодец! Теперь осторожненько высунь голову за дверь. Голову можно, она – не самое ценное из всего, что у тебя есть. Хотя нет, голову тоже жалко. Все-таки она умеет целоваться! Поэтому особо не высовывайся, а просто посмотри одним глазом, что там творится у нас в коридоре?

Я послушно подчинялся дурацким командам, чтобы развеселить ее еще больше. Остановился на пороге, скорчил героическую рожу, которая привела Меламори в восторг, и с преувеличенной осторожностью выглянул в коридор.

Сначала я решил, что мои глаза просто не привыкли к темноте, и поэтому я ничего не могу разглядеть. Потом вспомнил, что за несколько лет, проведенных в самом Сердце Мира, я стал видеть в темноте, как ночная птица. Тьма в коридоре могла означать только одно: там не было никакого коридора. Там не было вообще ничего такого, что можно увидеть глазами. Я поспешно отступил назад и рухнул на ковер, смутно ощущая, как по спине бежит тонкая струйка едкого ледяного пота.

– Макс, ты переигрываешь, – встревоженно сказала Меламори. – Это уже не смешно. Ты меня напугал. Да что с тобой?

Я поднял руку в знак того, что со мной все в порядке, потом решился посмотреть ей в лицо.

– Там нет никакого коридора. Там вообще ничего нет, только темнота. Будем надеяться, что я просто сошел с ума. Выгляни, пожалуйста, ладно? И скажи мне, что ты увидела.

Меламори выглянула. Потом обернулась ко мне, не скрывая облегчения.

– Коридор на месте, – с упреком сказала она. – И никаких монстров, кроме твоих кошек. Одно из двух, Макс, или ты меня разыграл, или ты действительно сошел с ума. Если это была шутка, имей в виду, она мне совсем не понравилась.

– Не шутка, к сожалению, – вздохнул я. – Будем надеяться, что в Ехо есть какой-нибудь мудрый старый знахарь, чудом переживший Смутные Времена, и сэр Джуффин даст мне его адрес. А теперь давай выглянем вместе. Не выйдем, а именно выглянем, ладно?

– Конечно, как скажешь, – поспешно согласилась Меламори.

Теперь она смотрела на меня с нескрываемой тревогой. Не знала, что и думать. Неудивительно, я и сам не знал.

Она обняла меня за талию, словно этим жестом собиралась оградить от всех уготованных мне кошмаров, и мы снова выглянули за дверь. Увы, я опять ничего там не увидел, кроме проклятой темноты.

– Макс, – встревоженно сказала Меламори, – ты не сошел с ума. Или мы оба с него сошли.

– Ты тоже ничего не видишь?

– Хуже. То вижу, то не вижу. Коридор то появляется, то исчезает. Все как-то зыбко, словно коридор сам не может решить, есть он или нет. Грешные Магистры, Макс, мне страшно!

– А сейчас? – требовательно спросил я. – Сейчас все в порядке?

– Да, – удивленно подтвердила она. – Теперь все в порядке. Ты что-то наворожил?

– Просто закрыл глаза. Я больше не смотрю за дверь, понимаешь? Когда я не смотрю на то, что находится за дверью, с Миром все в порядке. Наверное, в Лабиринте я подцепил скверную привычку. Я же рассказывал, зачем там существуют двери.

– И теперь за всякой дверью тебя ждет какой-то другой Мир? – ахнула она.

– Ловишь на лету, – вздохнул я. – Умничка моя. Забавно выходит: прежде всякая дверь, которую я открывал в темноте, уводила меня в Хумгат. Иногда, если в помещении было недостаточно темно, я переступал порог с закрытыми глазами, и это работало. А теперь мне придется закрывать глаза, чтобы Мир не исчез. Вообще-то смешно. Вероятно, ангелу, ответственному за мою судьбу, просто не хватает воображения, в противном случае он не стал бы так судорожно цепляться за эти клятые двери. Банальный, в сущности, символ.

– Макс, что ты несешь? Какие-то ангелы, какие-то символы… Лучше давай решать, как мы теперь будем выкручиваться, – Меламори взяла нарочито бодрый деловой тон. – Тебе придется сидеть в этой комнате, пока мы что-нибудь не придумаем.

– Я уже придумал. Это рискованно, но лучше рискнуть, чем сидеть взаперти. Сейчас я закрою глаза, а ты выведешь меня в коридор, который, по твоему утверждению, находится за этой грешной дверью.

– Ладно, – тут же согласилась она. – Пошли.

– Но ты должна знать, рискуем мы оба, – честно сказал я. – У тебя есть шанс загреметь куда угодно – вместе с таким ненадежным спутником, как я.

– Вместе – это как раз ничего, – решительно сказала Меламори. – Лишь бы не по отдельности. Вот это было бы действительно страшно. В сущности, какая разница, где быть, если вместе с тобой?

Я изумленно уставился на нее. Это заявление, сделанное перед лицом притаившейся за дверью полной неизвестности, весило куда больше, чем несколько сотен признаний в вечной любви, верности «до гробовой доски» и прочих традиционных безответственных заверений, которыми время от времени обмениваются мужчины и женщины, испытывающие друг к другу нежные чувства.

– Ну что ты на меня так смотришь? – смущенно буркнула она. – Я не сказала ничего нового. Ничего такого, что заслуживает дополнительного обсуждения. И вообще, не надейся, что я так легко откажусь от красивого мужчины с большим жалованьем. Закрывай свои прекрасные глаза, попробуем убедиться, что твой коридор все-таки существует.

Я закрыл глаза и сделал несколько шагов, доверившись своей спутнице.

– Все! – торжествующе заявила она. – Да здравствует твой коридор, Макс. Мы уже за порогом, можешь открывать глаза, только держись за меня покрепче. Исчезать будем вместе, в случае чего.

Я открыл глаза. Ничего не случилось. Мы не исчезли. К моим ногам тут же прижался пушистый Армстронг. Элла была слишком высокомерна для такого дружеского жеста, но и она подошла поближе. Села рядышком и уставилась на нас неподвижными лучистыми глазами.

– Соскучились, мерзавцы, – нежно сказал я.

На меня нахлынул неконтролируемый приступ безграничной любви ко всему миру, но тем, кто оказался рядом, достались самые большие порции обожания. Я поднес руку Меламори к губам и бережно прикоснулся к ее пальцам.

– Я тебе когда-нибудь говорил, что я тебя люблю?

– Не помню. Вряд ли, – усмехнулась она. – Но это необязательно, я и сама знаю. Не расслабляйся, впереди еще полдюжины дверей, не меньше. Впрочем, теперь я уверена, что все будет в порядке. Если уж один раз сработало.

Честно говоря, в глубине души я надеялся, что наваждение с дверью, ведущей из спальни, было единичным случаем, неприятностью одноразового пользования. Поэтому у следующей двери мне довелось пережить разочарование – пожалуй, несколько более горькое, чем следовало. Пришлось снова закрывать глаза, чтобы попасть на собственную лестницу, а не в чужую Вселенную. Таким образом, мы с горем пополам добрались до ванной.

– Джуффин все-таки гений! – резюмировала Меламори, с удовольствием погружаясь в теплую ароматную воду. – Уверена, он понятия не имел, что именно тебе грозит. И все-таки умудрился предупредить нас об опасности. Если бы он не произнес эту дурацкую фразу про пасть огнедышащего монстра, мы бы…

– Не продолжай, – попросил я. – У меня слишком живое воображение. По крайней мере, в последнее время.

– У меня тоже… уже, – мрачно откликнулась она. – Но Джуффин все-таки гений.

– Гений-то он гений, – рассеянно согласился я. – А вот как мы с тобой теперь будем перемещаться в пространстве?

– Да так и будем, – легкомысленно отмахнулась Меламори. – До ванной комнаты мы добрались? Добрались. Значит, весь мир у наших ног.

– Будешь водить меня за ручку? – улыбнулся я. – Из спальни в уборную и обратно?

– Куда пожелаешь. С превеликим удовольствием. Мне понравилось. По-моему, я нашла свое призвание, – она неожиданно оставила легкомысленный тон и печально добавила: – Стоит мне представить, что ты мог исчезнуть навсегда за этой грешной дверью, и я начинаю думать, что водить тебя за ручку – это просто подарок судьбы.

– Если двери теперь ведут себя так же, как в Лабиринте, возможно, мне пригодится полученный там опыт, – задумчиво сказал я. – Я ведь говорил, что в последнее время нам с Мелифаро удавалось попадать только в хорошие места. Возможно…

– Что? – живо откликнулась Меламори.

– Не знаю еще. Надо будет попробовать. Плохо, что я такой рассеянный. Никогда не помню деталей. Не помню даже, какого цвета ковер в коридоре.

– В каком именно?

– Да в любом. Например, за этой дверью.

– За этой – зеленый. А что?

– Зеленый, – кивнул я, пытаясь вспомнить, что еще, кроме ковра, может находиться в этом грешном коридоре. – А стены там какие? Белые?

– Белые. И зеленая дверь, ведущая на лестницу, а возле нее куманская напольная ваза, которую ты уже чуть ли не год грозишься выкинуть или подарить злейшему врагу.

– Ага. Точно. Мерзкий безвкусный предмет, – нежно сказал я.

Сейчас уродливая напольная ваза казалась мне чуть ли не самым родным существом: я вспомнил ее неуклюжий абрис, красные треугольники на желтом фоне и длинную царапину на боку.

– Макс, что ты придумал? – голос Меламори звучал почти сердито. – Не забывай, меня это тоже касается.

– Ничего из ряда вон выходящего, – вздохнул я. – Не уверен, что это сработает, и все же… Может быть, если я очень захочу попасть именно в этот коридор с белыми стенами, зеленым ковром и куманской вазой, если я как следует постараюсь воспроизвести его в своем воображении, то за дверью я увижу зеленый ковер и вазу, а не темноту? В Лабиринте многое зависело от моих желаний. Возможно, от них там зависело вообще все, просто я так толком и не научился этим пользоваться. А вот наш Король это умел. Когда он решил вернуться домой, первая же дверь привела нас в его дворец, а не на очередной райский остров.

– Звучит убедительно, – согласилась Меламори. – Стоит попробовать. Только без меня никуда не суйся, договорились?

– Ни за что, – пообещал я. – Хватит с меня одной вечности без тебя. Нагулялся.

– Да уж, я думаю, – звонко рассмеялась она, поднимая бирюзовый фонтан ароматных брызг. – Попробовал бы ты заявить, что не нагулялся!

Мы, как могли, оттягивали эксперимент. Я делал вид, будто стал наконец-то изнеженным столичным снобом, которому без омовения в восемнадцати бассейнах жизнь не мила; Меламори мне сочувственно подыгрывала. Но ванная комната – не то помещение, где можно оставаться вечно.

Зеленый ковер, белые стены, зеленая дверь, ведущая на лестницу, желтая ваза с красным узором… Последние полчаса я только тем и занимался, что пытался воспроизвести этот нехитрый интерьер в темноте под опущенными веками. Когда сие удовольствие надоело мне до такой степени, что впору было улечься на дно бассейна и добровольно прекратить течение каких бы то ни было биологических процессов в утомленном организме, я решил, что пора приступать к полевым испытаниям.

Поначалу у меня ничего не выходило. Потом темнота начала понемногу уступать моему воображению, и мне пару раз удавалось разглядеть белый контур стены, зеленую лужу ковра. Но все это было зыбко и ненадежно, как недоброкачественный мираж, наскоро состряпанный усталыми демонами пустыни.

Однако полтора часа мучительных усилий не были напрасны. Я победил. Вернее, мы победили. Меламори была рядом со мной, и если бы не ее молчаливая упрямая поддержка, я, скорее всего, сдался бы уже через несколько минут. А если бы не ее маленькая, но жесткая ладонь, решительно преграждавшая мне путь в ненадежный бело-зеленый туман, моя торопливость сослужила бы мне скверную службу.

Но в какой-то момент Меламори сказала: «А вот теперь можно идти, у тебя глаза открыты, а коридор не исчезает». Я ушам своим не поверил, но она ободряюще кивнула, и мы пошли.

Когда я переступил порог с широко открытыми глазами, съезжающимися к переносице от переутомления, и помещение, все еще мнившееся мне миражом, оказалось настоящим коридором, расположенным не где-нибудь на окраине Миров, а в полуподвале моего собственного дома, я увидел перед собой следующую дверь, ведущую на лестницу, – как и следовало ожидать.

Конечно, можно было удовлетвориться первой победой, объявить обеденный перерыв, закрыть глаза и отправиться в спальню или на прогулку, благо Меламори вполне могла провести меня куда угодно. Но уж тут во мне взыграло упрямство мощностью в несколько сотен ослиных сил. Я решил, что должен передвигаться по собственному дому с открытыми глазами – чего бы мне это ни стоило.

Наше черепашье путешествие по дому, впрочем, проходило с известным комфортом. Меламори убедилась, что я не стану делать глупости, если меня на минутку оставить в одиночестве, и сбегала на кухню за кувшином свежей камры. Заодно и мои карманы на предмет наличия табачных изделий проверила, принесла мне несколько сигарет. Я чуть от счастья не зарыдал, честное слово.

В результате до спальни мы добрались глубоко за полночь. Но ведь не на рассвете! Надо отдать мне должное, с каждой новой дверью дело шло все лучше и лучше, особенно после того как я понял, что концентрироваться следует не столько на мысленном воспроизведении мельчайших деталей интерьера (которые я все равно толком не мог вспомнить), сколько на своем желании попасть не куда-нибудь, а именно в то помещение, на пороге которого мы стояли.

– У тебя все получается, – торжествующе резюмировала Меламори, когда я в изнеможении рухнул на гору одеял.

– Получается, – сонно согласился я. – Впрочем, моя карьера Тайного Сыщика по-прежнему под угрозой. Хорош Тайный Сыщик, который полчаса пытается войти в комнату, где его ждет ополоумевший от тоски преступник! Что ты там говорила насчет красивого мужчины с большим жалованьем? Боюсь, тебе придется довольствоваться просто красивым мужчиной.

– Переживу, – хмыкнула она. – Моя матушка всегда пророчила, что мне не удастся сделать выгодную партию, так что я, можно сказать, сроднилась с этой идеей. Впрочем, я думаю, что тебе просто нужно время. Первую дверь ты преодолевал больше часа, так?

– Гораздо больше, – подтвердил я.

– А для того чтобы зайти в спальню, тебе хватило двадцати минут, я засекала. Так что все дело в сноровке. Через полгода тебе будет достаточно просто помнить, куда именно ты хочешь попасть, вот увидишь! А может быть, и раньше, кто тебя знает.

– Будем надеяться, – улыбнулся я. – Все-таки жалованье Тайного Сыщика на дороге не валяется, а я привык жить на широченную ногу.

– Жадина! – строго сказала Меламори. – Не переживай, радость моя, у меня тоже большое жалованье. Возьму тебя на содержание, в случае чего.

– Содержание – это хорошо, – умиротворенно промурлыкал я, привлекая ее к себе. – С детства мечтал, чтобы меня взяли на содержание. А вместо этого вечно какая-то фигня мистическая: Тайный Сыск, путешествия между Мирами, Мантия Смерти, царская корона, Черхавла, горы оживающих трупов, безумные колдуны со всех сторон, да еще этот ваш Король Мёнин, не к ночи будь помянут. Ерунда какая-то, а не жизнь.

Надо отдать должное сэру Джуффину Халли, его зов не разбудил меня на рассвете. Скажу больше, он даже в полдень меня не разбудил.

Тактичный шеф вспомнил обо мне только за три часа до заката. К этому времени я успел не только проснуться и на всю оставшуюся жизнь пресытиться абсолютно бездеятельным пребыванием в постели, но и преодолеть почти полдороги в направлении ванной комнаты. Меламори, разумеется, была рядом. На службу она не пошла, резонно рассудив, что прискорбное состояние моих дел дает ей право еще и не на такие вольности в распорядке дня.

«Мне хотелось бы с тобой встретиться, Макс. – Безмолвная речь Джуффина отвлекла меня от очередной попытки проникнуть в собственную гостиную. – Ты уже в состоянии перемещаться в пространстве?»

«Хороший вопрос, – ехидно откликнулся я. – Особенно мне нравится точность формулировки».

«Что-то не так?» – насторожился шеф.

«Ну как вам сказать. Если вы хотите, чтобы я приехал в Дом у Моста, имейте в виду, я буду добираться несколько часов».

«Ладно, тогда я приеду сам. Ты дома?»

«Дома. Где мне еще быть».

Кажется, я изрядно напугал Джуффина своими мрачными намеками. Он появился в моей гостиной через четверть часа. Странно, если учесть, что за рычагом его амобилера сидел не я, а обычный возница.

К этому моменту мы с Меламори как раз могли праздновать очередную маленькую победу: я благополучно преодолел еще одну дверь, так что мы с шефом столкнулись нос к носу в центре гостиной.

– Что за шутки, Макс? – проворчал Джуффин. – Ты в полном порядке, это видно невооруженным глазом. Если тебе лень выходить из дома, так бы и сказал. Когда это я отказывался уважить причуду усталого героя?

– Мне не лень выходить из дома, – вздохнул я. – Собственно говоря, именно это я и собираюсь сделать. Можно сказать, главная задача дня. Но я сказал вам правду, это затея не на один час. Хотя… От улицы меня отделяют всего три двери. Пардон, соврал, за час я вполне могу отсюда выйти.

– Макс, расскажи ему все по порядку, – посоветовала Меламори. – А я пока сделаю вид, будто обожаю вести хозяйство в этом доме. В конце концов, за гостем надо ухаживать.

Справедливости ради замечу, что «ведение хозяйства» в моем доме, как правило, состоит в том, чтобы отправить зов в ближайший трактир и поставить на стол жаровню для камры. На большее мы оба все равно не способны.

Пока Меламори с видом несчастной жертвы домашнего тирана разыскивала и водружала на стол пресловутую жаровню, я, нервно посмеиваясь, вводил Джуффина в курс дела.

– Кстати, мы сидим здесь только благодаря вам, сэр, – заметила Меламори, когда я умолк. – Если бы я не решила посмеяться над вашей фразой насчет огнедышащего монстра за дверью, Магистры знают, где бы мы с Максом сейчас были! Или только он один. Что, впрочем, еще хуже.

– Да, – флегматично кивнул Джуффин. – Так часто бывает, и не только со мной. Брякнешь какую-нибудь глупость, потом полдня удивляешься, с какой стати тебя занесло на повороте, а какое-то время спустя узнаешь, зачем это было нужно. Я уже давно привык к такому ходу вещей. Больше всего в этой истории меня удивляет другое…

– То, что мне все-таки удается проходить через эти грешные двери и попадать, куда требуется, а не к черту на кулички? – спросил я.

– Да, это довольно интересный феномен, – согласился шеф. – Но все же удивляет меня другое. Когда ты понял, что происходит, ты не стал звать меня на помощь, а решил справляться с проблемой своими силами. Тебе ведь даже в голову не пришло послать мне зов, правда?

– Правда, – растерянно согласился я. – Сам не знаю, почему я вас не позвал. Если скажу, будто временно забыл о вашем существовании, совру, мы вас весь вечер то и дело поминали… Хотя нет, знаю. Все просто: я слишком долго плутал в Лабиринте. А там со всеми проблемами приходилось справляться самостоятельно. Сэр Мелифаро, при всех его достоинствах, на роль всемогущего доброго волшебника пока не тянет.

– Вот и я о том же, – улыбнулся Джуффин. Улыбка его показалась мне печальной и какой-то далекой, отстраненной – так улыбаются люди, которые пытаются вежливо поддерживать беседу, в то время как мысли их блуждают где-то по ту сторону происходящего. – Ты стал самостоятельным, сэр Макс. Время ученичества для тебя закончилось.

– Не перегибайте палку, – встревоженно возразил я. – Возможно, все, что случилось со мной в Лабиринте Мёнина, и выходит за пределы вашего опыта, но мне еще есть чему у вас поучиться. По самым скромным прогнозам, программа обучения на ближайшие двести лет может быть составлена хоть сегодня.

– Я не о том, – отмахнулся он. – Я имею в виду ученичество как состояние души, а не процесс усвоения новых знаний. Раньше ты всегда вел себя как человек, чья спина прикрыта, – если мне будет позволено употребить столь прямолинейное сравнение. В любой ситуации ты знал, что где-то есть я – могущественный чародей, способный одним взмахом руки решить все твои проблемы. Что, в сущности, неправда. Я могу многое, возможно, гораздо больше, чем ты способен предположить, но отнюдь не все. Заметь, ты полагался на мою опеку даже тогда, когда меня рядом не было. Первое, что ты делал в критической ситуации, – пытался послать мне зов. Удавалось тебе связаться со мной или нет – иной вопрос. А теперь ты ведешь себя как человек, который наконец-то понял, что он один в этом мире. С неприкрытой спиной, подставленной всем ветрам. А «добрый дяденька» – так, мираж, мечта, то снится, то не снится. Понимаешь, о чем я?

– Да, конечно, – задумчиво кивнул я. – Что ж, пожалуй, вы правы.

– Я всегда прав, – хмыкнул Джуффин. – Это – неотъемлемое свойство моего организма, если верить твоим же собственным утверждениям.

Мы немного помолчали. Потом я решил, что от высоких материй следует перейти к более злободневным.

– Боюсь, мне придется взять отпуск, – сказал я. – Сами понимаете, я теперь перед каждой дверью чуть ли не по полчаса топчусь. Можно, конечно, выделить мне поводыря. Но боюсь, что после этого моя эффективность, и без того весьма сомнительная, вовсе сойдет на нет.

– Что? – удивился Джуффин. – А, ну да. Разумеется, бери отпуск. Вернешься на службу, когда разберешься со своими входами и выходами – если захочешь, конечно. Тоже мне великая проблема.

Он тихо рассмеялся, изумленно качая головой. Шефа можно было понять. Мои попытки дисциплинированно приступить к исполнению служебных обязанностей выглядели, надо думать, весьма нелепо на фоне всей этой мистической белиберды, которая, собственно говоря, и была нашей с ним настоящей жизнью.

– Это вы сейчас смеетесь, – укоризненно сказал я. – Можно подумать, вы так легко отпускаете своих сотрудников на каникулы!

– Конечно, легко, – пожал плечами Джуффин. – Когда это действительно необходимо. Собственно говоря, я бы всех с удовольствием распустил, если бы это требовалось. Но их время еще не пришло. Поэтому я делаю вид, будто не могу самостоятельно справиться с делами. Порой даже переигрываю, правда?

– А вы действительно можете? – опешил я. – Но на кой тогда нужны мы все?

– Это не вы мне нужны, а я вам нужен, – строго сказал Джуффин. Испытующе покосился на Меламори – дескать, можно ли положиться на ее молчание.

Она возмущенно подняла брови, на ее лице был четко написан вопрос: «Сэр, вы действительно полагаете, будто я отличаюсь чрезмерной болтливостью?»

– Ладно, не обижайся, леди, – примирительно улыбнулся шеф. – Привычка, знаешь ли.

– Я правильно вас понял, что Малое Тайное Сыскное войско можно разогнать хоть завтра? – спросил я. – И ничего не изменится, да?

– Изменится, – усмехнулся Джуффин. – В Ехо станет гораздо спокойнее. Если уж я сам возьмусь за дело, я тут же вспомню азы своего ремесла: проще предотвратить неприятности, чем их расхлебывать. А предотвращать неприятности я умею. Сплести защитную сеть на Темной Стороне, и Ехо на долгие века станет самым спокойным, безопасным и скучным городом Мира. Уж на это моего могущества хватило бы, можешь мне поверить.

– Ничего не понимаю, – вздохнул я. – Ну и на кой тогда было затевать всю эту историю с Тайным Сыском, если он на фиг никому не нужен?

– В качестве организации, охраняющей покой жителей столицы Соединенного Королевства, Тайный Сыск действительно не слишком необходим, – равнодушно согласился шеф. – Но я создавал его не для этого.

– А для чего? Чтобы коротать зимние вечера в хорошей компании? – ехидно спросил я.

– Примерно так и есть. Сам посуди, Макс, а что еще мне оставалось делать в государстве, где запрещены все магические Ордена, кроме Ордена Семилистника, пути которого никогда не вызывали у меня особого энтузиазма?

– Но, насколько мне известно, вы сами принимали в этом деятельное участие.

– Разумеется. Хотя бы потому, что другие Ордена были еще хуже, – пожал плечами Джуффин. – Кроме того, я заведомо знал, на чьей стороне будет победа. Разумнее было заранее присоединиться к победителям, чтобы потом под звуки торжественных маршей спокойно и неторопливо делать свое дело. Видишь ли, Макс, со мной произошло презабавное недоразумение: я осознал свое призвание в самом начале Смутных Времен. Кстати, если ты полагаешь, будто «осознать призвание» – это просто высокопарный оборот речи, имей в виду, все гораздо хуже. Это скорее похоже на настоятельную потребность гусеницы свить кокон: невозможно противостоять зову собственной природы. У меня был небольшой выбор – или в последний момент создать Орден в духе древних традиций и через несколько лет отправиться в изгнание с гордо поднятой головой, или создать этот Орден несколько позже, назвав его как-нибудь иначе. Например, «Малое Тайное Сыскное Войско». Скромно и со вкусом, правда? Поскольку меня никогда не интересовали такие глупости, как гордо поднятая голова, я выбрал более прагматичный вариант, только и всего. Собственно говоря, на моем месте так поступил бы любой здравомыслящий колдун. Проблема в том, что в начале Смутных Времен здравомыслящих уже почти не оставалось. В результате я сэкономил очень много сил и немало человеческих жизней. И получил карт-бланш.

– Просто и гениально, – вздохнул я. – Вы спрятали свое письмо на самом видном месте!

– Не понимаю, – нахмурился шеф.

– Не обращайте внимания, это просто цитата из книжки, которую я когда-то читал. Вы просто чудо, Джуффин! Так всех разыграть! А члены нашего Ордена знают, что они члены Ордена? Или все такие же идиоты, как я?

– Кто как. Всем время от времени приходят в голову некоторые догадки на сей счет, – улыбнулся Джуффин. – Впрочем, не имеет значения, что вы думаете о своей службе в Тайном Сыске. Важно, чему вы учитесь. Вернее, все мы – я ведь тоже узнал немало нового за эти годы. Кстати, я сделал любопытное открытие: когда человек не знает, что учится, а просто решает текущие проблемы, обучение проходит быстрее и эффективнее. Поверь мне, если бы мы не бегали по Темной Стороне за преступниками, а ходили бы туда на экскурсии, все вы до сих пор застревали бы где-нибудь на перекрестке.

– Это правда, – с неожиданным энтузиазмом закивала Меламори. – Арварохские буривухи говорили мне, что птенец, которого заранее предупреждают: «Завтра мы будем учиться летать», пугается, дрожит и огорчает своих воспитателей, то и дело падая с ветки. А птенец, которому приходится удирать от врага, летит, еще не зная, что он полетел. Не ручаюсь за точность формулировки, но смысл примерно таков.

– И ты, леди, как один из птенцов, кое-чему научившихся, наилучшее подтверждение их правоты, – добродушно согласился шеф.

– Так странно слушать ваши признания, – задумчиво заметил я. – Сколько раз мы с вами шутили по этому поводу: дескать, не Тайный Сыск, а Орден какой-то. Но я даже не решался предположить, как все это близко к правде. Ну да, версию, которая слишком часто произносится вслух, никто не станет принимать всерьез. Все тот же эффект спрятанного письма.

Джуффин воздел глаза к небу.

– Дырку в небе над твоим домом, Макс, да что за письмо такое ты все время поминаешь?!

Я вкратце пересказал ему содержание знаменитого рассказа Эдгара По.

– Забавно, – рассмеялся шеф. – В точности так же я сам когда-то поступил с секретной картой городских подземелий, когда ко мне неожиданно явились так называемые друзья из Ордена Колючих Ягод. Когда они вошли, я как раз вытирал ею руки, как салфеткой, а потом скомкал и бросил в дальний угол.

Он рассказал еще несколько историй из своего боевого прошлого. Мы с Меламори окончательно растаяли и мечтательно пялились в окна, упиваясь благозвучной музыкой древних имен и давно забытых географических названий. Байки о былом имеют одно замечательное свойство: слушателю начинает казаться, будто в настоящем никаких проблем не существует, да и в будущем их быть не может.

– Что ж, пожалуй, мне пора откланяться, – неожиданно заключил Джуффин. – Меня ждут дела – неизбежная плата за иллюзию собственной незаменимости.

– Жаль, – разочарованно протянул я. – Я-то думал, вы надолго. Кстати, а какое дело вас ко мне привело? О деле-то мы еще не поговорили.

– Дело? – удивленно переспросил шеф. – Даже не знаю, что тебе сказать. Хочешь правду? Не было у меня никакого дела. Так, смутное беспокойство. Никак не мог поверить, будто у тебя все в порядке – после такой-то передряги. Признаться, в какой-то момент я даже начал опасаться, что из Лабиринта вместо тебя вернулся кто-то другой. Совершенно нелепая идея, тем не менее я обязан ей чуть ли не дюжиной лишних минут, проведенных без сна. Теперь-то я вижу, что ты – это ты. Просто очень повзрослел и вообще изменился, только и всего. А со своими проблемами ты и сам справишься, в этом я больше не сомневаюсь.

– Ага, – саркастически поддакнул я. – Вам легко говорить. А я все представляю, каким идиотом меня сочтут, когда я на глазах у всего населения Ехо буду полчаса топтаться на пороге «Обжоры Бунбы», судорожно цепляясь за руку своей дамы и не решаясь переступить порог.

– Могу открыть тебе еще одну тайну, сэр Макс, – заговорщически прошептал Джуффин.

Я, признаться, раскатал было губу, решил, что шеф сейчас посвятит меня в какой-нибудь хитрый магический способ борьбы с дверным наваждением, на чем, собственно, мои мучения и закончатся. Ага, как же!

– В «Обжору Бунбу» можно зайти не только с улицы, но и с черного хода, – подмигнув, сообщил шеф. – Можешь топтаться на заднем дворе хоть весь вечер, никто не увидит. Только договорись заранее с мадам Жижиндой, чтобы она не запирала дверь на задвижку. Ты же знаешь, она никогда не задает лишних вопросов постоянным клиентам. Если решишься предпринять эту вылазку, дай мне знать. В Управлении Полного Порядка найдется немало желающих ощупать твои кости после долгой разлуки. Что ж, в таком случае я не прощаюсь.

Он помахал нам с порога и исчез за дверью – счастливчик! Мы с Меламори скорбно переглянулись, обнялись от полноты чувств и отправились на штурм очередного укрепления, воздвигнутого на моем пути вконец обезумевшей судьбой.

В «Обжору Бунбу» мы, разумеется, пошли, сразу после заката. Во-первых, этого требовал мой азарт, во-вторых, вечеринка в обществе людей, ближе которых у тебя никого нет во Вселенной, – слишком соблазнительная приманка, чтобы от нее отказываться, а в-третьих, я чертовски соскучился по кухне мадам Жижинды – тоже немаловажный резон.

Вечеринка удалась на славу – как всегда. Впрочем, даже лучше, чем всегда. Стоит уяснить, что переменчивый мир, которому принадлежит твое сердце, куда более хрупок и ненадежен, чем ты когда-либо осмеливался предполагать, любая нехитрая радость заставляет пронзительно звенеть какие-то потаенные, доселе молчавшие струны в глубоких синих сумерках твоего существа.

А самым большим удовольствием стало долгое-долгое возвращение домой. Мы с Меламори и Друппи, которого были вынуждены взять с собой в «Обжору», поскольку не могли больше виновато отворачиваться от укоризненных печальных глаз обделенной вниманием собаки, полночи кружили по переулкам Старого Города, медленно сужая радиус этих причудливых зигзагов, пока не оказались на пороге Мохнатого Дома.

Мой пес наконец-то отвел душу, тысячекратно облизав наши носы и смертельно перепугав с дюжину одиноких прохожих активными попытками познакомиться и завязать дружбу.

Возможно, главное достоинство этой прогулки заключалось в том, что она не была ни первой, ни последней на нашем веку. Одной из многих – я упивался бесстыдной роскошью этих слов.

За этой ночью последовало несколько дюжин самых счастливых дней моей жизни. Я наслаждался вовсю, не забывая, впрочем, о регулярных тренировках. Как и предсказывала Меламори, я успешно справился с проблемой, научился претворять зыбкую реальность, подстерегающую меня за дверными проемами, в надежное пространство знакомых интерьеров.

На исходе зимы, когда жители столицы носятся как угорелые, пытаясь уладить свои бесчисленные дела и оплатить все долги до наступления Последнего Дня года, я уверенной походкой вошел в кабинет сэра Джуффина Халли на нашей половине Управления Полного Порядка и объявил, что явился сдаваться. Теперь лишь очень опытный наблюдатель мог бы заметить, что я на мгновение торможу, прежде чем открыть очередную дверь. Шеф оценил мое мастерство: восхищенно поцокал языком, поднимаясь мне навстречу.

– Жизнь, знаете ли, не мила без трудодейства, – пожаловался я, усаживаясь на подоконник и извлекая из кармана пригоршню орехов для Куруша – единственный способ заставить эту избалованную птицу искренне обрадоваться моему возвращению.

Буривух навскидку оценил размер округлой выпуклости моего кармана и снисходительно пересел на мое плечо.

– Ну, ежели не мила, добро пожаловать, – легко согласился Джуффин. – Я, признаться, уже начал сомневаться, что ты вообще когда-нибудь захочешь вернуться.

Между этой встречей и нашей в высшей степени откровенной беседой у меня в гостиной мы виделись всего несколько раз, неизменно за столиком трактира, и о серьезных вещах больше не говорили.

– Вы сомневались? – искренне удивился я. – Странно. Вы же всегда были в курсе всех безобразий, что творятся в моей глупой башке. А я с самого начала знал: если смогу – вернусь. Какие тут сомнения?

– Я действительно всегда был в курсе твоих дел, – согласился Джуффин. – До определенного момента. Пока полагал своей священной обязанностью охранять твою драгоценную шкуру – в первую очередь от тебя самого. Но этот период в нашей с тобой жизни закончился вместе с твоим ученичеством. Мне больше не следует вмешиваться в твою судьбу. Поэтому я понятия не имею, что творится в твоей лохматой голове, сэр Макс. Не знаю и знать не хочу. Тем приятнее сюрприз! Я рад, что ты решил вернуться. Зная тебя, я предполагал, что каникулы затянутся надолго.

– Возможно, еще недавно я бы действительно ухватился за возможность как следует отдохнуть от ваших хлопотных чудес, – улыбнулся я. – Но не теперь. Я уже знаю, что нет ничего более зыбкого и ненадежного, чем моя жизнь. Пока я еще способен открыть дверь, за которой сидите именно вы или сэр Лонли-Локли с очередной книжкой на коленях, а не какой-нибудь другой мираж, к которому я питаю не столь глубокую привязанность, надо воспользоваться этим и провести в вашем обществе как можно больше дней. Столько, сколько отведено судьбой, и еще один отнять силой. Логично? Ну а если для этого следует продолжать играть в Тайных Сыщиков, – я к вашим услугам. Готов напялить Мантию Смерти и приступить к исполнению своих обязанностей немедленно. Сейчас же конец года, у вас, небось, каждый сотрудник на счету, даже такой невменяемый, как я. Да и леди Меламори начнет появляться в Доме у Моста несколько регулярнее, если я тут обоснуюсь, – опять же польза.

– Дело говоришь, – рассмеялся шеф. – Что ж, приступай к исполнению своих обязанностей, сэр Макс. Хочешь, открою тебе одну маленькую тайну, как ясновидец ясновидцу? В Зале Общей Работы топчутся сэр Мелифаро и твой любимчик, Нумминорих. Эти юные тугодумы мучительно соображают, в каком трактире сегодня следует пообедать. Если поторопишься, ты еще успеешь сказать веское слово в пользу заведения нашего общего приятеля Мохи. А у меня, как всегда, годовой отчет. – И заговорщически подмигнув мне, он снова зарылся в самопишущие таблички.

Тихий город

В полночь, накануне Дня Середины весны, когда начинается нашествие мохнатоголовых перелетных бабочек на цветущие сады Левобережья, а речная вода переливается всеми оттенками молочно-зеленого перламутра, такого яркого, словно на дне Хурона хранится запасная луна, порог моего кабинета в Доме у Моста переступил тщедушный, но энергичный человечек. На его челе красовалась почти видимая моему наметанному глазу надпись: «Источник беспокойств».

Я обреченно вздохнул, поскольку его визит означал почти неизбежное крушение моих лирических планов. В те дни я по-прежнему был уверен, что весенние ночи специально созданы для того, чтобы стаптывать пару сапог за полдюжины дней, нарезая бессмысленные круги по узким переулкам колдовского города Ехо.

– Меня зовут Гретти Тумоис, я Мастер Совершенных Снов, – важно представился человечек.

У меня немного отлегло от сердца: Мастер Совершенных Снов – редкая, но совершенно безобидная профессия. Вряд ли этот человек мог стать вестником серьезных неприятностей.

Собственно говоря, такой способ зарабатывать деньги мог, наверное, возникнуть только в Ехо – в городе, где чуть больше ста лет назад тишайший обыватель был куда более могущественным колдуном, чем самый прославленный иноземный чародей, а потом все законопослушные жители столицы были вынуждены распрощаться с чудесами, запрещенными Кодексом Хрембера.

Ностальгия есть ностальгия, ничего не попишешь, всем порой хочется волшебных приключений, да так, чтобы обошлось без риска для жизни и социального статуса. В таких случаях наши горожане обычно отправляются к Мастеру Совершенных Снов и заказывают себе подушки для волшебных сновидений.

Для изготовления такой подушки применять запрещенную законом Очевидную Магию не требуется: Мастера Совершенных Снов учатся ворожить где-то в горах Черухты. Тамошние сновидцы берутся за несколько лет обучить любого человека управлять собственными снами. Впрочем, мало кто из жителей Соединенного Королевства готов потратить время и деньги ради столь легкомысленной, по их мнению, забавы.

Но те немногие мечтательные чудаки, из которых получаются Мастера Совершенных Снов, вернувшись домой, обнаруживают, что нехитрая наука, усвоенная вдалеке от Сердца Мира, здесь, в столице Соединенного Королевства, приносит неожиданные плоды. В Ехо эти ребята могут командовать не только призрачным парадом собственных сновидений. Чужие ночные кошмары и сладкие грезы тоже целиком в их власти. Впрочем, все они как один мечтательны и добродушны, вернее, доброжелательно равнодушны к окружающим – на наше счастье.

Мастера Совершенных Снов торгуют иллюзиями, наиболее хрупкой их разновидностью. Берут они за услуги недорого, дело свое знают крепко, с клиентами нянчатся, как продавцы игрушек с малыми детьми. Ничего удивительного, что у них не бывает Дней Свободы от забот, зато и пользоваться щедростью Короля, который в свое время приказал столичным трактирщикам кормить за его счет всех голодных, им, мягко говоря, не приходится.

Мой Мастер Совершенных Снов был, судя по всему, типичным представителем этого цеха. Отрешенный взгляд, руки унизаны драгоценностями, пальцы неспешно перебирают причудливые четки. Только вот брови нахмурены, а тонкие губы изогнулись озабоченно в форме подковы. Непорядок.

– У вас неприятности? – сочувственно спросил я.

К моему удивлению, человечек отрицательно покачал головой.

– У меня все в полном порядке, сэр Макс.

Я адресовал ему укоризненный взгляд. Дескать, какого же черта ты сидишь в моем кабинете, дядя, ежели жизнь прекрасна? Обычно тех, у кого все в полном порядке, в Дом у Моста палкой не загонишь.

Разумеется, вслух я не сказал ничего, только одарил господина Тумоиса в меру обаятельным оскалом доброго вампира. Если бы мне, не приведи господи, пришлось стать шефом Тайного Сыска, мой кабинет непременно украсился бы надписью: «Клиент всегда прав».

– Я пришел, чтобы просто поговорить с вами, – невозмутимо признался Мастер Совершенных Снов. – Именно с вами, сэр Макс. Дело в том, что мне в последнее время снятся ваши сны.

– Как это может быть? – изумился я. – И почему вы полагаете, будто это именно мои сны, а не чьи-то еще?

– Если вам когда-нибудь станут сниться чужие сны, сэр Макс, вы поймете, что невозможно видеть чужой сон и не знать, кому он принадлежит, – наставительно заметил господин Тумоис. – Кстати, в последнее время многих посещают чужие сновидения. Клиенты недовольны, им все чаще снится совсем не то, о чем они просили. Неслыханно! Приходится возвращать деньги. Поначалу я полагал, что утратил мастерство на старости лет – так ведь бывает. Но нет, у моих коллег те же проблемы. Впрочем, никому из них не снятся ваши сны. Им повезло. Ваши сны порой ужасны, сэр Макс, вы уж не обижайтесь.

Я озадаченно молчал, пытаясь припомнить, снилось ли мне хоть что-то в последнее время. Удивительное дело, ничего не вспоминалось. По всему выходило, что минувшей зимой я не спал, а временно умирал на ночь, а потом снова воскресал, как ни в чем не бывало. Я, признаться, не придавал этому особого значения. Счастливая личная жизнь на фоне удавшейся служебной карьеры и избыточной коммуникабельности кого хочешь до цугундера доведет. Когда спишь по четыре часа в сутки, тут уж не до упоительных грез и полночных видений.

– Эти мои ужасные сны, – я наконец прервал затянувшееся молчание, – о чем они? И в чем, собственно, состоит ужас? Прежде мне иногда снились кошмары, и почти всегда оказывалось, что это реальность стучится ко мне с черного хода.

– Ваша метафора хороша, но лишь для того, кто по невежеству не склонен полагать сновидения такой же существенной частью реальности, как, скажем, события, происходящие за окном, – покачал головой Гретти Тумоис. – Что же до ваших снов – нет, это не кошмары. Во всяком случае, не то, что принято считать кошмарами. Ваши сны пугают меня, сэр Макс, поскольку они не слишком похожи на сны. Можно сказать, они сотканы не из того вещества, какое принято использовать для изготовления сновидений. Они чрезмерно правдоподобны и тягостны. Ни один Мастер Совершенных Снов не стал бы подсовывать своему клиенту сны вроде ваших: они кажутся изнурительным продолжением реальности. Тяжело жить две жизни – свою и чужую. Особенно если эта чужая жизнь – ваша, сэр Макс. Простите за откровенность, но, судя по вашим снам, вы безумны. Или когда-то были безумцем. Или же вам еще только предстоит им стать. Не знаю. Это не мое дело. Если ваши сновидения – расплата за могущество, мне остается только радоваться, что я – скромный знахарь, а не могущественный колдун. Надеюсь, рано или поздно ваши видения оставят меня в покое и вернутся к хозяину.

Честно говоря, я его не очень-то понимал. Мне, конечно, иногда снились кошмары, но в целом я своими сновидениями был вполне доволен. Никакого особого безумия в них я не обнаруживал; что же касается вещества, из которого они якобы были сотканы, – тут мне было попросту не с чем сравнивать.

– Вы пришли ко мне, чтобы я избавил вас от своих снов? – осторожно уточнил я.

– Откровенно говоря, я не слишком на это рассчитываю, – вздохнул маленький человечек. – Боюсь, тут даже вы бессильны. Я, собственно, пришел, чтобы рассказать некоторые вещи, которые, возможно, покажутся вам важными. Считайте, что это визит вежливости. Все равно что отдать соседу газету, которую нерадивый разносчик по ошибке положил под вашу дверь.

– Очень любезно с вашей стороны, – я изобразил на лице еще один обаятельный оскал. Когда не знаешь, что сказать, следует улыбаться. – И что же это за важные вещи?

– Ну, прежде всего, наверное, следует упомянуть, что мне несколько раз снился Король Мёнин. Он постоянно говорит, что собирается вернуться. Мне показалось, что Его Величество отлично понимает, что снится не вам, а кому-то другому, но то и дело с подчеркнутой вежливостью называл меня «сэром Максом». Говорил о том, как приятно будет наконец-то увидеться. Просил заказать столик в каком-нибудь хорошем трактире. Ухмыляясь, прибавлял, что единственная область знаний, в которой вы являетесь настоящим специалистом, – это наука о столичных трактирах. Вы только не обижайтесь, сэр Макс, я просто стараюсь быть точным.

– Да было бы из-за чего обижаться, – усмехнулся я. – Вы видели вещий сон, господин Тумоис. По крайней мере, о трактирах Мёнин сказал чистую правду.

– Ну, вам виднее, – смущенно пробормотал он. – Один раз Король Мёнин посулил принести хороший подарок, в другом сне пообещал вас удивить, а однажды сказал: «Двум Вершителям нет места в одном городе», – и стукнул кулаком по столу. Впрочем, в следующем сне он снова был любезен и разглагольствовал о сюрпризах и трактирах. Я подумал, что вам следует все это знать. Король Мёнин наверняка сам решает, кому присниться. Думаю, он был уверен, что я не поленюсь нанести вам визит.

– Наверное, – растерянно согласился я. – Это все?

– По крайней мере, это самое важное, – нерешительно сказал мой посетитель. – И еще мне часто снится сон про буривуха. Будто я сплю в очень тесном помещении с маленьким окном. Окно открыто, в небе светит луна, но не наша, а какая-то желтая. И вот из темноты прилетает буривух и садится на подоконник. Это единственный хороший ваш сон, сэр Макс, после него я всегда просыпаюсь счастливым. Поскольку это вы должны были бы просыпаться счастливым, я решил, что должен непременно рассказать про буривуха.

– Вы очень любезны, – вежливо улыбнулся я. – Что-то еще?

– Много всего. Но чужие сны запоминать труднее, чем свои. Мне не кажется, что все остальное так уж важно. А если и важно, то в моей памяти осталось лишь смутное ощущение, что я схожу с ума, а во рту – дурной привкус, словно я заболел. В ваших сновидениях вершатся совершенно непонятные мне дела, мне то и дело снится какой-то иной мир, вернее, несколько разных миров. Там суетятся странные люди, и почти всегда сердце ноет от тоски. Я просыпался очень усталым после этих снов, сэр Макс. Поутру я помнил все подробности, но забывать их было приятнее, чем хранить. И я забывал.

– Вас можно понять, – сухо кивнул я. – Что ж, сэр Тумоис, я очень благодарен вам за визит.

Он заторопился, покинул кресло, вежливо раскланялся. В процессе эвакуации посетителя из кабинета мы обменялись некоторым количеством взаимных любезностей, но я чувствовал, что мой гость еще не закончил выступление. Интуиция меня не подвела. Господин Тумоис эффектно остановился на пороге и с драматическим выражением лица резюмировал:

– Неспроста творится вся эта путаница со снами, сэр Макс. Помяните мое слово, грядут великие события и большие перемены. Оно и понятно – если уж сам Король Мёнин решил вернуться…

– Вполне может статься, что он просто морочил нам с вами голову, – с тоскливой надеждой сказал я. – Есть у него такая слабость.

– Кто знает, сэр Макс, – вздохнул Мастер Совершенных Снов. И с надеждой спросил: – Вы ведь перескажете сэру Джуффину Халли содержание нашей беседы? Я не решился обратиться к нему лично, поскольку в моем распоряжении нет фактов. Ничего, кроме смутных предчувствий. Я бы и к вам не решился обратиться, если бы эти сны не были вашими…

– Разумеется я ему расскажу, – заверил я гостя. – Даже если бы не хотел, сообщать обо всех событиях, произошедших в отсутствие начальства – это моя обязанность.

Мой гость удовлетворенно кивнул и слился с темнотой коридора, а я – узнаю старого доброго сэра Макса! – немного поторговался с Курушем, которому предстояло дежурить в мое отсутствие, сменил Мантию Смерти на неприметное серое лоохи и выскользнул в окно, благо кабинет находится на первом этаже. Я отчаянно опаздывал на свидание, отменять которое совершенно не хотелось. Оставалось надеяться, что моя прекрасная леди пребывает в том же настроении.

Я всегда подозревал, что самая ужасная история о любви непременно должна повествовать о так называемой счастливой любви. О взаимной. Что кошмар начинается сразу после финальной фразы: «Поженились и жили вместе долго и счастливо». Потому что «долго» и «счастливо» – две вещи несовместные. Человеческая природа, полагал я, этого не допускает. К счастью, я ошибался; убедиться в этом мне довелось на собственной шкуре – если уж везет, так везет.

Согласно моей прежней теории, наш с Меламори роман давным-давно должен был превратиться в нормальную спокойную (читай: смертельно скучную) жизнь вдвоем, или же оборваться на какой-нибудь надрывно высокой ноте. Однако ни того ни другого не произошло. Минуло два с лишним года с тех пор, как Меламори вернулась в Ехо на заднем сиденье моего амобилера; ночи, которые она провела под собственной крышей, а не в моем Мохнатом Доме, можно пересчитать на пальцах, а днем мы то и дело сталкиваемся нос к носу в коридорах Дома у Моста или за столом в Зале Общей Работы. Но всякий раз, отправляясь на свидание, я волнуюсь так, словно мне предстоит встреча с почти незнакомой женщиной.

По большому счету, так оно и есть. Я никогда не знаю, какое у нее будет настроение, как она себя поведет, захочет ли остаться рядом со мной или быстро распрощается и растает в оранжевом тумане фонарей. Я даже не уверен, что она вообще придет, и почему-то стесняюсь послать ей зов и переспросить. Дело не в том, что Меламори ведет себя экстравагантно и непредсказуемо, – достаточно того, что я знаю: она может так себя повести. Я и сам, впрочем, могу. Стоит ли добавлять, что нам обоим это чертовски нравится.

Мне повезло, Меламори все еще сидела в «Синем Фонаре». Этот маленький уютный трактирчик я нашел в начале зимы и очень полюбил здешнюю бархатную тишину, безлюдный обеденный зал, ультрамариновый свет фонарей над столиками и скромную домашнюю кухню.

Ее лицо скрывалось за серебристой маской горной лисички: зима в этом году выдалась на редкость холодная, чуть ли не дюжину дней кряду стояли самые настоящие морозы, и столичные портные тут же ввели моду на маски из мягкой теплой материи, чтобы предохранять от холода чувствительные щеки и носы столичных жителей. Новшество пользовалось столь бешеным успехом, что с наступлением тепла сообразительные кутюрье начали мастерить маски из тонкой ткани, предназначенные уже исключительно для украшения наших физиономий. Как и следовало ожидать, мода на маски прижилась в Ехо. Одна только Меламори опустошила несколько модных лавок Старого Города, и теперь причудливые морды таращились на меня со всех вешалок, крючков, полок и просто гвоздей, вбитых в стены Мохнатого Дома. Я и сам иногда их ношу, хотя никак не могу привыкнуть, как в свое время не мог толком привыкнуть к очкам: лишняя вещь на лице мешает мне сосредоточиться.

– Тебя что, Джуффин припахал? Или ты опять полчаса топтался перед очередной дверью? – сочувственно спросила Меламори. – Ох уж эти мне двери.

– С дверями все в полном порядке, – улыбнулся я. – С шефом, как ни странно, тоже. Зато ко мне зашел один симпатичный человечек, Мастер Совершенных Снов. Гретти Тумоис, может быть, знаешь такого?

Она равнодушно помотала головой. Я вкратце пересказал содержание беседы. Меламори слушала, не перебивая, только хмурилась. Озабоченного выражения ее лица не могла скрыть даже маска.

– Звучит как полная чепуха, – решительно резюмировала она. Выдержала эффектную паузу и добавила: – Но мне почему-то очень не нравится эта история. Нелепость, а тревожит. С какой стати этот господин видит твои сны? И хотела бы я знать, кому снятся мои, если уж на то пошло?

Я вопросительно поднял брови. Она развела руками:

– По крайней мере, не мне, Макс. В последнее время мне ничего не снится. Я думала, что просто забываю. Когда каждый день встаешь с такой неохотой, тут уж не до ревизии сновидений. А выходит, что мне, возможно, и забывать-то нечего.

Мы еще некоторое время обсуждали странные слова моего посетителя, наперебой успокаивали друг друга – безуспешно, разумеется. Прогулка вышла скомканная и бестолковая, поскольку тревога влачилась за нами тяжелым шлейфом, а прозрачный весенний туман, в котором утопали наши ноги, больше не казался романтической декорацией к ночным блужданиям. Не сговариваясь, мы оба решили, что туман – это тоже чужой сон, потерявший своего хозяина и готовый увязаться за первым встречным.

Дело кончилось тем, что Меламори отправилась со мной в Дом у Моста, поскольку поняла, что оставаться одной в темной спальне ей сейчас не хочется, а я не мог совсем уж откровенно манкировать своими обязанностями самого высокооплачиваемого ночного сторожа в Соединенном Королевстве.

Пока я возился с жаровней и подогревал камру, чтобы угостить свою добровольную помощницу, она свернулась клубочком в кресле и мирно заснула. Куруш тут же покинул свое насиженное место и устроился на подлокотнике кресла. Меламори – его любимица. Все буривухи, обитающие в Доме у Моста, неравнодушны к Меламори с тех пор, как она вернулась из Арвароха в птичьем обличье. Они признают в ней свою и опекают, как несмышленого птенца.

Любуясь этой идиллической картинкой, я успокоился настолько, что и сам задремал, благо в столице Соединенного Королевства была тишайшая ночь. Никому и в голову не приходило врываться в Дом у Моста с эксклюзивной информацией об очередном великом злодействе. Да и злодейств никаких давненько уже не случалось. Не то мы славно поработали в последние годы, не то судьба просто решила дать нам передышку.

Поэтому разбудил нас не отчаянный вопль очередной жертвы магического насилия, а бодрый голос сэра Джуффина Халли. Да и случилось это не на рассвете, а гораздо позже.

– Вы решили поселиться прямо на рабочем месте, ребята? – весело осведомился он. – Чтобы не тратить время на дорогу из дома на службу и прочие пустяки? Молодцы, все бы так. Надо будет поставить вас в пример. Что случилось-то?

– Ничего особенного, наверное, – я сонно потянулся и постарался принять вертикальное положение.

Меламори немного поморгала, пытаясь понять, что происходит, растерянно улыбнулась Курушу, смущенно – Джуффину, сползла с кресла и отправилась умываться.

Шеф заинтригованно уставился на меня:

– И все же?

– Вы знакомы с господином по имени Гретти Тумоис? – едва справившись с чудовищным зевком, спросил я.

– Знаком немного. Он все же скорее Мастер Гретти, чем господин Гретти Тумоис, – улыбнулся шеф. – Кому-кому, а тебе следовало бы с бо́льшим почтением относиться к Мастеру Совершенных Снов. Обыватели не слишком церемонятся с этим цехом – по причине непролазного невежества, каковое совершенно не подобает моему Ночному Лицу. И что стряслось с Мастером Гретти?

– Ему снятся мои сны, – усмехнулся я. – Например, Король Мёнин, который то и дело передает дружеские приветы и обещает приехать повидаться. Впрочем, это далеко не все.

Я подробно пересказал Джуффину наш разговор, стараясь не упустить ни единой подробности и не приплести отсебятины. С последним пунктом у меня, как всегда, были трудности, но я их мужественно преодолел.

– Да, мне в последнее время тоже кажется, что со сновидениями творится что-то не то, – шеф, кажется, почти обрадовался. – Очень любопытное явление! – восхищенно сказал он. – Сновидения – подкладка Мира, Макс. Когда видишь мятую подкладку плаща, следует предположить, что и с его лицевой стороной тоже не все в порядке, правда?

Джуффин даже помолодел – лет на пятьсот как минимум. Ни дать ни взять сумасшедший профессор на пороге очередного эксперимента по созданию атомной бомбы.

– На вас поглядеть, так нет лучше новости, – укоризненно заметила Меламори. Она уже вернулась в кабинет, умытая и растрепанная, но свежая, как садовая клумба после поливки. – А я после этой истории поплелась сюда следом за Максом, чтобы не спать в одиночестве. Жутко почему-то.

– Новости, о юная леди, не делятся на плохие и хорошие, – фыркнул Джуффин. – Разве что на занятные и неинтересные. Эта как раз занятная.

– Даже немного слишком, – ядовито согласился я.

Меламори лишь передернула плечами в знак солидарности.

– Ну а чего вы хотели? – невозмутимо спросил шеф. – Неужто думали, что в вашей жизни больше никогда не будет ни одной тревожной новости? С какой стати?

– Чем злорадствовать, лучше бы просто разъяснили, чем это пахнет, – примирительно сказал я.

– Понятия не имею, – пожал плечами Джуффин. – Могу гарантировать одно: грядут большие перемены. По мне, любые перемены – это благо. Вы слишком долго ели со мной из одной миски, чтобы думать иначе – разве не так?

– Теоретически – так, – хмыкнул я.

– Ну вот, значит, дело за малым: постарайтесь добиться гармонии между теорией и практикой, – посоветовал шеф. – Заодно можете отдохнуть, прогуляться, выспаться. Вообще, развлекайтесь как хотите, лишь бы мне не мешали.

– Звучит заманчиво, – улыбнулся я. – И как долго будет сохраняться сие блаженное положение вещей? Полчаса? Час? Два часа? Не верю!

– По мне, так хоть целый день не показывайтесь, – подытожил шеф. – Если случится что-нибудь из ряда вон выходящее, пришлю вам зов. А так – гуляйте. Почему нет?

Иногда этот злодей производит впечатление человека, под началом которого вполне можно работать.

Так мы с Меламори внезапно стали сказочными богачами, потенциальными обладателями длинного-длинного солнечного утра, еще более длинного теплого дня и почти бесконечного вечера, напоенного сладкими ароматами речной сырости, цветов, дыма и пряностей.

Мы не стали придумывать ничего экстравагантного, а просто отправились на прогулку. Бродили, взявшись за руки, смотрели по сторонам, бурно восхищались милыми пустяками – то перебежавшей улицу мохнатой собачкой, то изящной башенкой на крыше. Мы, старожилы, знающие каждый камешек разноцветных тротуаров Старого Города, вели себя как праздные путешественники. Один из самых простых способов любить город, в котором живешь, – время от времени смотреть на него глазами чужака. Если, конечно, злая судьба не забросила тебя в совсем уж мерзопакостную дыру, тогда ничего не поможет.

В полдень мы забрели на мост Гребень Ехо. Решили перекусить в одном из многочисленных кафе, остроконечные крыши которых придают самому большому мосту столицы сходство со спиной стегозавра.

За одним из столиков обнаружился сэр Мелифаро, изрядно потрепанный и даже без нарядной маски, что для такого модника, как он, означало окончательное и бесповоротное падение. Осунувшееся лицо, голодные глаза, эффектно очерченные темными полукружьями усталости, – человек, нетерпеливо ожидающий заказа после бессонной ночи, обычно чертовски похож на прету.

– Одна шутка на сортирную тему, и я брошусь с моста, – сразу предупредил он. – Достали!

Но мы и не думали насмешничать. Взирали на коллегу с неподдельным сочувствием. Бедняга уже не первый день разбирался с несколькими неприятными происшествиями: одной смертью, двумя помешательствами, двумя сердечными приступами и четырьмя глубокими обмороками. Известную пикантность всем этим несчастным случаям придавало то обстоятельство, что происходили они исключительно в уборных.

Когда на Мелифаро повесили эти дела, он сам ржал, как невоспитанная лошадь, а его комментарии могли бы заставить покраснеть даже генерала Городской Полиции Бубуту Боха, который до сих пор считался непревзойденным специалистом в области фекальной лексики. Однако укатали сивку крутые горки. На следующий день, погрузившись, так сказать, в материал, он уже морщился от наших шуточек на эту волнительную тему, а теперь вот даже утопиться грозился.

– Мы не будем тебя мучить, – пообещала Меламори. – Нельзя же полдюжины дней кряду шутить по одному и тому же поводу.

– Ты-то, возможно, не будешь, – проворчал Мелифаро. – А этот жуткий тип, с которым ты везде шляешься, – что, кстати сказать, совершенно не пристало леди из хорошей семьи! – будет. Хвала Магистрам, я его не первый день знаю.

– Я буду молча жевать, сохраняя скорбное выражение лица, если это доставит тебе радость, – пообещал я. – Можно составить тебе компанию или лучше сделать вид, что нас тут не было?

– Сделайте вид, что вы тут есть, – устало улыбнулся он. – Я по живым людям соскучился. Света белого не вижу, из сортиров не вылезаю. Впрочем, можете меня поздравить, расследование закончено. Сейчас съем что-нибудь и пойду спать, если не усну прямо за этим столом. Кстати, наш шеф все же редкостная свинья. Я послал ему зов, чтобы сообщить о своем бессмертном подвиге. И знаете, что он ответил?

– Попробую угадать, – усмехнулся я. – Скорее всего, он искренне удивился, что ты не закончил расследование тремя днями раньше.

– Да, в отличие от меня, ты разбираешься в людях, – удрученно признал Мелифаро. – Добавлю только, что шеф не сразу вспомнил, о каком деле идет речь. А я-то, дурак, рассчитывал на памятник в полный рост перед входом в Дом у Моста. Так гордился собой…

– Ничего, – утешил его я. – Теперь мы тоже будем тобой гордиться, хочешь?

– Хочу, – кивнул он. – Можете начинать.

– Сразу после того, как ты расскажешь нам душераздирающие подробности этого таинственного дела, – пообещал я.

– Смех смехом, а подробности действительно вполне душераздирающие, – заметил Мелифаро. – Ладно уж, расскажу. Только съем что-нибудь, если хозяин этого заведения не пал очередной жертвой нового сортирного демона – от старого-то я и пепла не оставил. Зря улыбаетесь, кстати. Я не шучу. Это был именно демон.

– Сортирный демон? – изумилась Меламори.

– Да, незабвенная, именно сортирный и именно демон, можешь себе представить, – буркнул Мелифаро.

Тут ему наконец принесли заказ. Опрокинув рюмку какой-то огненной воды местного разлива и умяв полпорции сырного танга, Мелифаро почти вернул себе прежний человеческий облик и принялся рассказывать.

– В Ехо объявилась очередная пакостная тварь из иного Мира. По крайней мере, хочется думать, что именно из иного. Было бы печально обнаружить, что у нее здесь осталось множество братиков и сестричек. Эта разновидность тварей питается человеческим страхом, что само по себе не новость. В юности, когда я пытался получить хорошее образование и в связи с этим изредка заставлял себя читать умные книжки, я раз и навсегда уяснил, что способность питаться чужим страхом является одним из видовых признаков демона. Но на практике я до сих пор ни с чем подобным не сталкивался. Хотите правду, ребята? Эта пакость хорошо знает свое дело. Что она умеет, так это внушать страх, противостоять которому невозможно. К счастью, оказалось, что я вполне могу действовать, невзирая на страх. В противном случае я бы пополнил список безнадежных пациентов какого-нибудь городского знахаря. Тешу себя надеждой, что меня, как персону значительную и для Соединенного Королевства бесценную, выхаживал бы сам Абилат Парас.

– Но при чем тут сортиры? – с любопытством спросил я. – Неужели выяснилось, что именно там ткань, разъединяющая Миры, особенно тонка? Было бы обидно. Все же я вынужден изредка посещать эти места.

– Правда, что ли? – Мелифаро заставил свою физиономию изобразить гримасу удивления. – Как интересно! Впрочем, можешь быть спокоен, вряд ли эта клятая ткань истончилась именно в столь любимых тобою помещениях. Просто демон оказался сообразительным. Он быстро понял, что – только не вздумайте ржать, ребята, я до сих пор горжусь своим открытием! – человек, сидящий в уборной, особенно уязвим. В глубине души мы считаем свои сортиры самым надежным укрытием. Там мы не ждем ни чудес, ни подвохов. А тот, кто уверен в собственной безопасности, абсолютно беззащитен – это же известная аксиома.

– Забавно, – улыбнулся я. – Но похоже на правду.

– Похоже, – серьезно согласилась Меламори. – Мы беззащитны, когда находимся дома. Еще более беззащитны в спальне. Но в уборной… Да, пожалуй. Твой демон совершенно прав, Мел.

– Ага. Он прозорлив и не брезглив. Но, к счастью, излишне самоуверен. В противном случае вряд ли я бы его так быстро поймал. Впрочем, у меня несколько суток ушло только на то, чтобы узнать о его существовании. А уж наша встреча лицом к лицу была воистину незабываемым событием. До сих пор не могу поверить, что мне удалось его уничтожить. Я так перепугался, что забыл, как меня зовут. А ведь заранее знал, что мне предстоит. В общем, намаялся я с этим грешным расследованием, – уныло заключил Мелифаро.

– Но теперь-то все, – напомнила ему Меламори.

– Ага, все. Если только не окажется, что этот демон был малолетним несмышленышем, который попал в наш Мир по глупости, и вслед за ним не заявится его мамаша, – горестно вздохнул наш бравый охотник за привидениями.

На этой оптимистической ноте он все же отправился спать, доверчиво завещав нам свой счет – не настолько, впрочем, большой, чтобы я почувствовал себя банкротом.

– Когда я только поступила на службу в Тайный Сыск, эта история о демоне меня бы ужаснула, – задумчиво сказала Меламори. – Я бы, чего доброго, отказалась ходить в уборную без эскорта. Пару лет назад она бы меня испугала, но мне удалось бы взять себя в руки и даже помочь Мелифаро в его тяжком труде – если бы это вдруг понадобилось. Год назад я бы страстно пожелала лично встретиться с этим хваленым демоном и испытать свою силу. А сейчас… Сейчас мне просто не очень интересно. Так, забавно, не более того.

– А ведь ты права, – признал я. – Могу сказать о себе примерно то же самое.

– Мир стал менее угрожающим, правда? – спросила она. И, не дожидаясь ответа, добавила: – Но и менее ярким. Все оттенки бытия потускнели, будто не живем, а при свечах ужинаем. Уютно, интимно, но как-то не всерьез. И словно бы ненадолго. К тебе это не относится, Макс. Но ко всему остальному – относится. В последнее время мне кажется, будто мир лежит под толстым стеклом: он – отдельно, я – отдельно. Только этот давешний страх, когда мы с тобой решили, будто туман – это чужой сон, был таким настоящим! Странно получается: неужели следует жить от страха до страха, снисходительно принимая все удовольствия, которые находятся в промежутке?

– Страх действительно одна из самых сильных эмоций, – согласился я. – Встряхивает, освежает. Но с чего это тебя так занесло?

– Меня не занесло, – сердито возразила Меламори. – С кем мне и быть откровенной, если не с тобой? Мы с тобой много разговариваем, Макс. Но мы все время говорим о пустяках и почти никогда о том, что действительно важно. Разве это не странно? Надо бы наоборот.

– Надо бы, – согласился я. – Но мы же обормоты бессмысленные, правда?

– Правда, правда, – снисходительно откликнулась она и выжидающе уставилась на меня.

Я понял, что если немедленно не скажу что-нибудь умное, меня съедят вместо десерта – и поделом.

Пока я лихорадочно перебирал про себя тезисы, подходящие для грядущего выступления, Меламори почти жалобно спросила:

– Макс, неужели ты не понимаешь, о чем я говорю? Никогда еще не жилось мне так славно, как сейчас. Но в то же время никогда еще мне не казалось, будто я вижу мир сквозь пыльное цветное стекло. Никогда прежде меня не приводило в ужас собственное равнодушие к происходящему. Раньше все было «взаправду». А теперь – почему-то нет.

– Да, пожалуй, – неохотно признал я. – Если честно, я очень хорошо понимаю, о чем ты говоришь. Даже слишком хорошо, на мой вкус. Знаешь, в детстве я очень любил сказку о мальчике, у которого была волшебная кисть. Все, что он рисовал этой кистью, оживало. Дело кончилось тем, что он ушел жить в одну из своих картин. Мне время от времени кажется, будто я тоже живу в картине. Не знаю только, кто ее нарисовал. И ты совершенно права, лишь в минуты смертельной опасности или страха реальность опять обретает плоть. Просто мне почему-то трудно обсуждать эту тему. Даже с тобой. Да что там – наедине с собой я тоже гоню прочь эти мысли.

– Живешь в картине… – задумчиво повторила она, словно взвешивая на языке мои слова, чтобы убедиться в их точности или, напротив, отвергнуть. – Да, пожалуй, похоже. Странно, правда?

– По большому счету, все странно, – вздохнул я. – И все необъяснимо.

– Все объяснимо, если дать себе труд овладеть некоторыми навыками логических построений. Не следует полагать свою личную беспомощность одним из законов бытия, – укоризненно сказал голос свыше.

Он действительно прозвучал именно свыше, поскольку мы с Меламори сидели, а обладатель голоса стоял у нас за спиной, да еще и был наделен от природы изрядным ростом.

Мы вздрогнули от неожиданности и обернулись. Рупором небес оказался сэр Шурф Лонли-Локли. Надо отдать должное, эта роль была парню к лицу – она отлично сочеталась с неподвижностью его лицевых мускулов, ангельской белизной лоохи и скрещенными на груди смертоносными руками.

– Однако, сюрприз, – наконец сказал я. – Откуда ты здесь взялся?

– Просто шел мимо, – невозмутимо объяснил Шурф. – Пожалуй, я бы не стал мешать вашей беседе, но услышал несколько фраз и подумал, что могу быть вам полезен.

– Что ты имеешь в виду? – удивленно спросил я.

Меламори явно нервничала. Бросала на Лонли-Локли встревоженные взгляды, словно он был лечащим врачом, которому предстояло выявить наш диагноз, один на двоих, а потом изложить свои взгляды на методы лечения. Огласить, так сказать, приговор.

– Но ведь приговоров не бывает, – сказал я вслух. – Бывают только слова, которые можно принять к сведению, а можно пропустить мимо ушей.

Они оба уставились на меня: Меламори – изумленно, словно я прочитал ее мысли, а Шурф смотрел понимающе и даже, кажется, одобрительно.

– Ты что-то говорил о своей полезности, – улыбнулся я ему. – Имей в виду, польза – это не обязательно, мы в любом случае рады, что ты к нам подошел. Но раз уж заинтриговал, договаривай.

– В одной из рукописей эпохи владычества дочерей Халлы Махуна Мохнатого, старинная копия которой хранится в моей библиотеке, сказано, что есть люди, которым дана одна длинная жизнь, и есть люди, кому дано много коротких жизней.

Я вопросительно поднял брови, поскольку еще не понимал, к чему он клонит, и Шурф неторопливо продолжил:

– Там было написано, что первые, сколь бы извилист ни был избранный ими путь, следуют им неторопливо, но неуклонно, к финальному триумфу или к бесславной погибели – это уже дело удачи и воли. Для них каждый новый день – закономерное следствие дня предыдущего. Если такой человек достаточно мудр, чтобы поставить перед собой великую цель, у него есть шанс рано или поздно достичь желаемого. А про вторых было сказано, что у таких людей душа изнашивается гораздо быстрее, чем тело, и они успевают множество раз умереть и родиться заново прежде, чем последняя из смертей найдет их. Поэтому жизнь таких людей похожа на существование расточительных игроков. Как бы велик ни был сегодняшний выигрыш, не факт, что им можно будет воспользоваться завтра. Впрочем, и за проигрыши им расплачиваться приходится далеко не всегда. Ты не находишь, что это описание как нельзя лучше подходит к тебе?

– Наверное, – я пожал плечами.

– И ко мне, – твердо сказала Меламори.

– Да, леди, и к тебе. Вы с Максом вообще похожи больше, чем кажется поначалу, – согласился Шурф.

Только теперь он соблаговолил усесться на один из пустующих стульев.

– Да, разумеется, мы похожи, – эхом откликнулась она. – И вообще, все что ты рассказал, очень интересно. Но какой вывод мы должны сделать из твоих слов, Шурф? Что наша жизнь подошла к концу и следует ждать, когда начнется новая? А если она, эта новая, нам не понравится?

– Чаще всего так и бывает, – флегматично заметил Лонли-Локли. – Никому не нравится новая жизнь – поначалу. Потом проходит время, и старые воспоминания могут вызвать лишь снисходительную улыбку. Чего ты хочешь от меня, леди? Чтобы я рассказал тебе, что ждет вас впереди? Но я не прорицатель. Просто коллекционер книг, который дает себе труд ознакомиться с содержанием своей коллекции. Могу сказать лишь одно: тот, кому жизнь стала казаться сном, должен ждать или смерти, или перемен. Что, в сущности, одно и то же. Извините, если я испортил вам обед.

– Ну что ты, сэр Шурф, – ехидно сказала Меламори. – Мы с тобой так мило щебечем. А если я сейчас разревусь, вы с Максом меня простите. Думаю, я заслужила право на одну истерику в год, а в этом году я еще ничего в таком роде не устраивала.

– Какая ты грозная, – улыбнулся я. – Отложи свою истерику до конца года. Шурф не сказал ничего ужасного. Любому живому человеку следует ждать смерти и перемен. Лишь эти ожидания никогда не оказываются обманутыми. Вон и Джуффин нам переменами грозил с утра пораньше, что тут будешь делать?

– Я в той же лодке, что и вы, – флегматично заметил Лонли-Локли. – Правда, все мои жизни до сих пор оказывались весьма продолжительными. Но это как раз не имеет значения.

– Да, Шурф, я знаю, – вздохнула Меламори. – Все верно, Макс, все правильно. Но я нередко замечала, что можно подолгу томиться ожиданиями и предчувствиями на фоне размеренно текущей жизни – до тех пор, пока не появится кто-то и не сформулирует вслух то, что тебе лишь смутно мерещилось. И тогда все сразу случается: предчувствия сбываются, ожидания оправдываются. Иногда сказать вслух – все равно что прочитать заклинание, правда?

Лонли-Локли авторитетно покивал, я пожал плечами.

Однако она как в воду глядела.

Четверть часа спустя сэр Джуффин Халли прислал мне зов и велел как можно скорее приезжать в Замок Рулх.

Я озадаченно покачал головой: что-то в последнее время Королевская резиденция перестала казаться мне оплотом спокойствия и стабильности. Поручил Шурфу поднять настроение Меламори – тем паче, что он сам его испортил – и отправился на свидание с неугомонным шефом.

На первый взгляд в замке было спокойно. Пожалуй, даже чересчур спокойно. Столь безлюдной и тихой Королевская резиденция на моей памяти еще никогда не бывала.

Толстый пожилой охранник, не задавая лишних вопросов, проводил меня ко входу в огромный прохладный зал и с проворством, удивительным для человека столь грузной комплекции, растворился в полумраке коридора.

В зале не было никого, кроме Джуффина. Однако помещение не производило впечатления пустого: когда шеф всерьез озабочен, он способен заполнить собой любое пространство.

– Что случилось? – обреченно спросил я.

– Хороший вопрос, – усмехнулся Джуффин. – Можно сказать, случилось все. Тебя удовлетворит такой ответ? Подозреваю, что нет. Собственно, тебя хотел видеть Мёнин. По его просьбе я тебя и позвал. Возможно, он даст тебе более развернутый ответ. Возможно – нет. Не знаю. Его причуды вне сферы моей компетенции.

– Как – Мёнин? – опешил я. – Он что, нашелся?

– Представь себе, – хмыкнул шеф. – Причем ведет себя так, словно и не пропадал никуда. Как будто не прошли тысячелетия, не было всех Королевских династий, пришедших ему на смену. Отослал Гурига в летнюю резиденцию. Снисходительно сказал, что это, дескать, ненадолго. Тот слова поперек не вымолвил. Собрал вещички, взял с собой пару дюжин юных лоботрясов, которые его развлекают, и поехал в Замок Анмокари.

– Ну дела, – растерянно протянул я. – И что?..

Я захлебнулся собственным вопросом, поскольку не знал, как его сформулировать.

– А Магистры его знают, – отмахнулся Джуффин. – А чего ты, собственно, хочешь, сэр Макс? Я не раз присутствовал при эпохальных исторических событиях. Можешь поверить моему опыту, непосредственный участник обычно не ощущает ничего, кроме растерянности и смятения. Только потом, задним числом, можно понять, что, собственно, случилось, и засесть за мемуары.

– Представляю, сколько бы вам отвалили за мемуары, – рассеянно сказал я – лишь бы поддержать беседу.

– Да, немало, – с достоинством кивнул он. – Но зарабатывать литературным трудом?! Фи, не так еще плохи мои дела. На худой конец, я отличный игрок и довольно способный карманник.

– Не сомневаюсь, – улыбнулся я. – А где Мёнин-то?

– Пошел прогуляться по замку, – пожал плечами шеф. – Сейчас вернется. Или не вернется, а снова исчезнет, еще на несколько тысячелетий. Расслабься, сэр Макс. В нашей с тобой жизни начался светлый, в сущности, период: от нас теперь ничего не зависит.

– Меня это нервирует, – признался я.

– Догадываюсь. Однако ничем помочь не могу. Не могу даже сказать, что ты напрасно дергаешься. А вдруг потом окажется, что не напрасно?

– Странный вы сегодня, Джуффин, – укоризненно сказал я. – На себя не похожи.

– Ничего удивительного, поскольку я вовсе не Джуффин, – неожиданно расхохотался мой собеседник.

Внешность его теперь менялась, да так эффектно, словно на создание этого чуда были брошены лучшие силы Голливуда. Высокий худой бритоголовый старик с профилем хищной птицы превращался в моложавого симпатичного дядьку с пушистыми, как у ребенка, волосами, выбивающимися из-под знаменитой шляпы, яркими темными глазами и чувственным ртом. Он заговорщически подмигнул мне и доверительным тоном как ни в чем не бывало начал рассказывать.

– Когда я был совсем юным принцем, я был весьма стеснительным молодым человеком. Слишком стеснительным для принца. Настолько, что порой это мешало мне выполнять некоторые обременительные светские обязанности, из которых, собственно, и состоит жизнь наследника престола. Особенно скверно получалось, когда мне приходилось принимать иноземцев и других высокопоставленных персон, с которыми я не был знаком прежде. Необходимость говорить с незнакомцем меня парализовывала: я был неспособен толком ответить на поклон; о том, чтобы поддерживать беседу, и речи не шло. И однажды наш старый дворецкий дал мне очень толковый совет. Он сказал, что если изменить свой облик, все сразу становится просто. Словно это уже не ты ведешь беседу, а кто-то другой. Чужой человек, за чьи слова и поступки ты не несешь никакой ответственности. Я попробовал и тут же убедился в его правоте: перемена облика действительно развязывает руки. Не стану утверждать, будто я по-прежнему застенчив, но с тех пор за мной водится привычка начинать первую беседу с незнакомым человеком с такого невинного розыгрыша.

У меня голова кругом шла, поэтому единственный вопрос, который пришел мне в голову, был прост и не имел никакого отношения к откровениям легендарного Короля.

– А где сам Джуффин?

– Джуффин? Могу ошибаться, но подозреваю, что он уже начал искать ответ на загадку, которую в глубине души почитает великой тайной. Другими словами, изучает путь, которым я пришел сюда, дабы уразуметь, откуда я вернулся. Я не стал ему мешать. Он ведь так любит тайны, твой хитрый начальник!

– Только тайны он и любит, по-моему, – растерянно подтвердил я.

– Ну вот. Значит, он теперь вполне счастлив, и тебе не следует о нем беспокоиться. Но разве тебя не удивляет наша встреча?

– Нет, – честно сказал я. – Всегда знал, что она случится. Порой подозревал, что очень скоро. Но я не думал, что все произойдет так буднично. Мне почему-то казалось, что при этом грянет гром, разверзнется небо или еще какая мистическая глупость случится. На худой конец, хоть Хурон из берегов должен бы выйти.

– Ну уж, – поморщился Мёнин. – Только потопа нам не хватало. Я, конечно, мог бы его устроить, но зачем? Ненавижу излишества.

– А я потерял ваш меч, – ни с того ни с сего брякнул я. – Вернее, не потерял, а отдал беглому Магистру Хонне. В обмен на жизнь Нуфлина Мони Маха, который, впрочем, все равно ехал умирать в Харумбу…

– Меч? – Мёнин непонимающе нахмурился. – Какой еще меч?

– Ну как же, – растерянно пояснил я. – Тот самый, который вонзила в меня ваша Тень, когда мы с ней…

– Оставь это, – отмахнулся Мёнин. – Если бы я был вынужден помнить все свои слова и поступки, я бы давно рехнулся. Неужели ты полагаешь, будто я интересуюсь проделками моей Тени? Ее жизнь – это ее жизнь, меня она не касается.

От этого его заявления я окончательно растерялся.

– Одно из двух, – увлеченно продолжал Мёнин, – или мне приписывают слишком много чужих подвигов и деяний, или я в совершенстве постиг науку забвения. Послушать этих ваших современных историков – так только я один и совершал великие дела. Можно подумать, ни до меня, ни после королей толковых не было, и даже колдунов мало-мальски умелых всего пара штук. Вот что значит не умереть в свой срок, по-человечески, в присутствии рыдающих от счастья наследников, а исчезнуть невесть куда. Не так уж сложно стать живой легендой, правда?.. Ох, я уже сегодня наслушался! Оказывается, древнее искусство призывать в свой сон тени живых и умерших, в котором я, признаться, не так уж преуспел, почему-то названо в мою честь. А еще более древнее искусство совершать путешествия между Мирами, преобразовав свою телесную оболочку в туманную материю, из коей сотканы призраки, почему-то считается не действием, а пространством, именуется Изнанкой Темной Стороны и тоже считается моим изобретением. С какой, интересно, стати?! Ну да, я не раз путешествовал этими тропами, было дело, но какому умнику взбрело в голову, будто я – первый?

– Интересно получается, – протянул я. – Что же, и Лабиринт ваш – тоже не ваш Лабиринт?

– Ну почему же, Лабиринт-то как раз вполне мой, – гордо признался Мёнин. – Одно время это было любимое дворцовое развлечение. Только я не создал его, а просто нашел вход. Впрочем, возможно, это одно и то же.

– А вы мне не мерещитесь, часом? – подозрительно спросил я. – Как-то все неправильно происходит. Не по-настоящему.

– Хороший вопрос, – обрадовался Мёнин. – Вообще-то, надо бы ответить: «Все всем мерещатся», но я понимаю, что философия тебя сейчас не интересует. Что ж, я мерещусь тебе, но не более, чем все остальные. Или скажем так – не больше, чем ты мне.

Все это время я чувствовал себя сбитым с толку, растерянным и каким-то отупевшим. Словно бы сила разом ушла от меня, и опыт перестал быть фундаментом, позволяющим твердо стоять на ногах, и разум снова беспомощен, как ребенок, который пытается освоиться в мире взрослых.

Мёнин, кажется, отлично понимал, в каком я состоянии, и старался вести себя дружелюбно и непринужденно. Я оценил его великодушие, но почему-то не мог ответить тем же: был напряжен, недоверчив и вообще нервничал, чем дальше, тем больше.

– Минувшей ночью ко мне заходил один господин, Мастер Совершенных Снов, – наконец сказал я. – Жаловался, что ему снятся мои сны. До сих пор не могу представить, что такое возможно.

– Да, иногда воображение тебе отказывает, – невозмутимо заметил Мёнин. – И что же?

– Как – что? Он говорил, что в этих самых якобы моих снах ему являлись вы. Сулили скорую встречу. Теперь вижу, что не обманывали. Но зачем все эти сложности? Почему вы не могли просто взять да и присниться мне, если уж считали необходимым предупредить о визите?

– Ты, наверное, полагаешь, будто я могу ответить на этот вопрос? – рассмеялся Мёнин. – Что ж, значит, будешь разочарован. Видишь ли, сэр Макс, я обычно не ведаю, что творю, как и многие Вершители. Я слаб в теории, я – практик. И, судя по количеству легенд, сложенных обо мне, неплохой. Тебя удивляет, что чужому человеку снились твои сны? Что ж, я знаю, что так порой бывает, но понятия не имею почему. Ты говоришь, будто я являлся этому господину во сне и назначал тебе свидание? Вполне возможно. Я не помню ничего в таком роде, но я вообще запоминаю хорошо если одно из дюжины событий, которые со мной происходят. Короткая память – залог долгой жизни, знаешь ли.

– Не помните? Как такое может быть?

Я предпочел бы думать, что он водит меня за нос, сочиняет на ходу какие-то байки, врет беззастенчиво, неуклюже и без особых на то оснований.

– Понятия не имею, – беззаботно откликнулся этот оживший миф, чтобы ему пусто было. – Давай не будем отвлекаться на всякую метафизическую чушь, в которой я все равно мало что смыслю, ладно? Я хотел повидаться с тобой – что ж, это, можно сказать, уже сделано. Кроме того, я хотел поговорить с тобой как со своим преемником.

– Как – с преемником?! – взвыл я. – Ни за что! Я уже был Владыкой Фангахра, и мне клятвенно обещали, что на этом эксперименты с хождением во власть закончены. А чем вас Гуриг не устраивает? Такое хорошее Величество!

– Да успокойся ты, – почти брезгливо поморщился Мёнин. – Не тараторь. Я и не думал делать тебя Королем. Зачем? В Соединенном Королевстве, как ты сам справедливо заметил, уже есть один монарх, притом действительно неплохой. Настолько неплохой, что я могу спокойно исчезнуть еще на несколько тысячелетий. При нынешнем Гуриге эта земля расцветет так, что нынче и вообразить невозможно.

– Ну, хвала Магистрам, – вздохнул я. – Извините. С тех пор как меня практически насильно сделали царем кочевников из Пустых Земель, я все время начеку.

– У тебя на родине такое «начеку» называется «паранойя», – ехидно подсказал Мёнин.

– Но почему вы тогда назвали меня преемником?

– Да потому что ты и есть мой преемник. Единственный Вершитель на несколько поколений столичных жителей. В горах графства Шимара – вернее, на Темной Стороне этих гор – скрывается еще один, но у него и без того есть Мир, который надо держать. Кстати, сэр Макс, знаешь ли ты, зачем нужны Вершители?

– Чтобы было, – мрачно ответил я. – А что, есть и другие версии?

– О, предостаточно! Но я хочу рассказать тебе не версию, а сущую правду. Вершители нужны, чтобы держать Мир. Это все. Больше ни на что мы с тобой, по большому счету, не годимся.

Мне не нравилось все, что говорил этот блудный монарх. Я не хотел его слушать. Только врожденная застенчивость помешала мне демонстративно заткнуть уши. Но как я был близок к этому!

– Поначалу всякий Вершитель считает себя обычным человеком, – обстоятельно рассказывал Мёнин. – Это, так сказать, младенчество Вершителя. Бессмысленное, в сущности, время, которое, однако, оказывает роковое влияние на всю последующую жизнь. Хвала Магистрам, ты еще не слишком испорчен, скажи спасибо некоторым обстоятельствам твоей жизни, которые ты опрометчиво полагал неблагоприятными. Потом приходит момент, когда Вершитель понимает, что все его желания сбываются, – и, можно сказать, идет вразнос, опьяненный собственным могуществом. А потом приходит время браться за работу – тяжкую, неблагодарную и, по большому счету, бесполезную. Тем не менее так уж все устроено.

– Какую работу? – тупо переспросил я.

– Как это – какую? Держать Мир, что же еще? Ничего другого от нас с тобой, в сущности, не требуется.

– Но как это – держать Мир? Я не понимаю.

– Потом поймешь, не переживай. Это само приходит, как чих, – усмехнулся Мёнин. – Не ломай над этим голову, сэр Макс. Все равно ни до чего путного не додумаешься. Просто потому, что до некоторых тайн не додумываются – их узнают.

– Ладно, если вы говорите, значит, так оно и есть, – обреченно кивнул я, чувствуя себя абсолютным, можно сказать, совершенным ослом.

– Все это пустяки. Сегодня я хотел поговорить с тобой о другом. О времени. Видишь ли, в конечном итоге оказывается, что человеку не так уж много следует знать. Большинство так называемых знаний бесполезны. Разве что как занятие для беспокойного ума, дабы всегда был при деле. Но совершенно необходимо знать, что такое время – единственная стихия, которой трудно, почти невозможно противостоять.

Я ответил ему вопросительным взглядом. Мёнин, кажется, был доволен, что ему удалось пробудить мое любопытство.

– Есть люди, для которых время подобно воде – в зависимости от темперамента и личных обстоятельств они представляют его себе в виде бурного потока, все разрушающего на своем пути, или ласкового ручейка, стремительного и прохладного. Это они изобрели клепсидру – водяные часы, похожие на капельницу; в каком-то смысле каждый из них – камень, который точит вода; поэтому живут они долго, а стареют незаметно, но необратимо. Есть те, для кого время подобно земле, вернее, песку или пыли: оно кажется им одновременно текучим и неизменным. Им принадлежит честь изобретения песочных часов; на их совести тысячи поэтических опытов, авторы которых пытаются сравнить ход времени с неслышным уху шорохом песчаных дюн. Среди них много таких, кто в юности выглядит старше своих лет, а в старости – моложе; часто они умирают с выражением неподдельного изумления на лице, поскольку им с детства казалось, будто в последний момент часы можно будет перевернуть. Есть и такие, для кого время – огонь, беспощадная стихия, которая сжигает все живое, чтобы прокормить себя. Никто из них не станет утруждать себя изобретением часов, зато именно среди них вербуются мистики, алхимики, чародеи и прочие охотники за бессмертием. Поскольку время для таких людей – убийца, чей танец завораживает, а прикосновение отрезвляет, продолжительность жизни каждого зависит от его персональной воинственности и сопротивляемости. И, наконец, для многих время сродни воздуху – абстрактная, невидимая стихия. Лишенные фантазии относятся к нему снисходительно; тем же, кто отягощен избытком воображения, время внушает ужас. Первые изобрели механические, а затем и электронные часы; им кажется, будто обладание часами, принцип работы которых почти столь же абстрактен, как сам ход времени, позволяет взять стихию в плен и распоряжаться ею по своему усмотрению. Вторые же с ужасом понимают, что прибор, измеряющий время, делает своего обладателя его рабом. Им же принадлежит утверждение, будто лишь тот, кому удается отождествить время с какой-то иной, незнакомой человеку, стихией, имеет шанс получить вольную. Осталось понять, к какой группе принадлежишь ты.

– Не знаю, – удивленно откликнулся я. – Наверное, все же к последней.

– Так почти все говорят, и это лишний раз доказывает, что люди обычно очень плохо разбираются в собственной природе. Мне кажется, ты принадлежишь к тем, для кого время – земля, пыль, прах. Неужели ты никогда не сравнивал время с песком, утекающим сквозь пальцы? Неужели никогда не опасался увязнуть во времени, как в зыбучих песках?

– Было дело, – невольно улыбнулся я.

– Ну вот. Значит, я прав.

– Возможно. Но зачем вы мне это рассказываете?

– Будешь смеяться, – лукаво прищурился Мёнин, – но я просто пытаюсь подарить тебе рецепт бессмертия. Не откажешься принять его из рук того, кто родился столько тысячелетий назад, что придворные историки расходятся во мнениях, когда пытаются датировать мои письма, сохранившиеся в дворцовом архиве?

– Не откажусь. Что за рецепт?

– Только не жди от меня волшебной пилюли, – усмехнулся он. – Ее не существует. Бессмертие – это не драгоценность, которую можно заполучить и навсегда оставить при себе, а всего лишь игра в прятки со смертью в переулках времени. Тому, кто хочет стать хорошим игроком, следует изучить место действия, как свою ладонь. Я нарисовал для тебя первую карту, приблизительную и схематическую, конечно. Остальные карты тебе придется чертить самостоятельно. Изучай время. Попробуй воспринимать его всеми способами, о которых я тебе рассказал, – поочередно. Потом тебе придется изобрести новые способы, неизвестные никому, кроме тебя. Потом… Впрочем, откуда мне знать, что будет потом? Возможно, ты окажешься хорошим игроком в прятки.

– Но я не понимаю, – почти простонал я.

– Ничего страшного. Главное, ты услышал и запомнил. Для начала достаточно. Понимание придет позже, когда меня не окажется рядом, потому что я уже не буду тебе нужен. На этом мы закончим беседу, если не возражаешь. Я устал.

– А вы способны уставать?

– Я на все способен, – рассмеялся Мёнин. – Однако в большинстве случаев фраза «я устал» – просто способ вежливо отделаться от собеседника.

– Со мной можно не церемониться, – усмехнулся я. – Достаточно просто сказать: «Иди на фиг, дружище». И я пойду.

– Иди на фиг, дружище, – тоном прилежного ученика повторил Мёнин. Хорошо хоть не по слогам.

И я ушел.

Первое, что я сделал, оказавшись в коридоре, – послал зов Джуффину. Мне требовалось не менее дюжины добрых советов или хотя бы одно дружеское плечо, причем немедленно.

Ответом было гробовое молчание – в точности, как в ту пору, когда я тщетно пытался связаться с шефом, подъезжая к Кеттари. По всему выходило, что кого-то из нас нет в этом Мире. Оставалось понять, кого именно.

Эту задачу я решил просто – поочередно связался с Меламори, Шурфом и Мелифаро; потом на всякий случай немного поболтал с несколькими знакомцами, не имеющими никакого отношения ни к Тайному Сыску, ни к легендарным Королям, ни к нашим обременительным тайнам. Распрощавшись со своим давним приятелем, трактирщиком Мохи Фаа, я окончательно убедился, что в иной Мир на сей раз занесло не меня, а неугомонного шефа. Это было некстати, но вполне объяснимо: Мёнин сам говорил мне, что Джуффин отправился на охоту за тайнами, а эти проворные зверьки способны завести ловца куда угодно.

Мои старания выспросить у замковой прислуги, что у них тут, собственно, происходит, особым успехом не увенчались. Я выслушал дюжину подробных описаний отъезда Его Величества в летнюю резиденцию. Это было ужасно, поскольку речь шла о Короле, а говорить о столь важной персоне простым человеческим языком его слуги не станут даже под страхом немедленного умерщвления. Собственно же информация состояла в том, что вскоре после полудня Гуриг внезапно сорвался с места и уехал в Замок Анмокари. Ну так это я и раньше знал.

Сведения о Джуффине были темны и туманны. Несколько стражей клятвенно заверили меня, что сэр Джуффин Халли не переступал сегодня порог замка Рулх. Но один их коллега, напротив, уверял, что господин Почтеннейший Начальник приходил сегодня дважды, причем с очень коротким интервалом, чем поверг доблестного служаку в крайнее изумление. Несколько придворных видели его в коридорах и даже обменялись поклонами. Правда, с тех пор миновало несколько часов. Ни одного свидетеля отъезда моего шефа из Замка Рулх так и не сыскалось.

Ну да, конечно. А чего я еще хотел?

Неудивительно, что я прибыл в Дом у Моста в растрепанном состоянии души. Административный инстинкт, однако, требовал немедленных действий.

В частности, я понимал, что отсутствие шефа может затянуться, а жизнь, увы, будет продолжаться и без него, со всеми вытекающими криминальными последствиями. Следовательно, я был обязан не только сообщить коллегам, что сэр Джуффин, возможно, взял продолжительный отпуск, но и позаботиться, чтобы в его отсутствие не наступил конец света в отдельно взятом Малом Тайном Сыскном Войске города Ехо.

Через полчаса оное сыскное войско в полном составе собралось в Зале Общей Работы. Гамма переживаний, четко обозначенная на моей, увы, по-прежнему выразительной роже, их заинтриговала. Мелифаро нетерпеливо подпрыгивал на высоком табурете, Меламори встревоженно смотрела на меня, заранее предвкушая грядущие новости, зато Нумминорих лучился щенячьим энтузиазмом неофита. Кофа с демонстративной неспешностью раскуривал трубку, вопросительно поглядывая на меня, но я слишком хорошо изучил старого пройдоху и был уверен, что он знает о странных событиях сегодняшнего дня куда больше моего. Кекки Туотли, его способная ученица, рассеянно разглядывала трещинки на столе, ее красивое лицо сохраняло непроницаемое выражение. Луукфи Пэнц нетерпеливо обводил глазами присутствующих, не в силах дождаться окончания скучного, по его мнению, собрания, после которого можно будет вернуться в Большой Архив или, того лучше, отправиться домой. И лишь сэр Лонли-Локли имел вид торжественный и печальный – ни дать ни взять наследный принц на похоронах своего папеньки.

– Не тяни, Макс, – проворчал Мелифаро. – На нас потом налюбуешься. Надеюсь, ты позвал нас не для того, чтобы попрощаться навеки?

– Не дождешься, – ухмыльнулся я. А потом вкратце пересказал им события сегодняшнего дня.

Воспроизвести «нобелевскую речь» Короля Мёнина, посвященную природе восприятия времени, я, впрочем, даже не пытался. Да и к делу она отношения не имела.

А дело у нас было всего одно, зато очень важное – понять, как мы будем жить в отсутствие Джуффина. Что касается Мёнина и Гурига, я решил махнуть на них рукой и ни во что не вмешиваться, даже если в Замок Рулх заявится еще дюжина древних Королей. Пусть составляют себе график царствования и усаживаются на трон поочередно. Их проблемы.

– Да о чем тут раздумывать? – флегматично заметил сэр Кофа. – У Джуффина, хвала Магистрам, есть заместитель. Этот заместитель – ты. По-моему, все ясно.

– Если уж на то пошло, у Джуффина целых два заместителя, – заметил я, с надеждой взирая на Мелифаро. Мой товарищ по несчастью так и взвился:

– Как пирожные с шефом в кабинете трескать, так заместитель один, а как работу работать, так сразу два. Интересная арифметика!

Я лишь отмахнулся – тоже мне, нашел время жаловаться на жизнь. Обвел глазами присутствующих. Кажется, они всерьез полагали, будто я способен возглавить Тайный Сыск. Я с надеждой покосился на дверь Джуффинова кабинета: вдруг объявится пропажа? Однако шеф и не думал объявляться.

– Сэр Джуффин незаменим, – резюмировал я. – По крайней мере, никто из нас не способен его заменить, это точно. Конечно, можно сейчас назначить главного и пусть отдувается. Но этот самый главный – я, или кто-то другой, не важно – таких дров наломает…

– И что ты предлагаешь? – нахмурился Мелифаро. – Коллективное самоубийство? Тогда вынужден откланяться. Сегодня вечером у меня дела.

– Не перебивай его, – мягко попросил Кофа. – Сэр Макс, кажется, дело говорит.

В результате все снова уставились на меня. Я вздохнул и продолжил:

– Единственное, что мне сейчас приходит в голову, так это назначить нескольких Почтеннейших Начальников одновременно. У сэра Кофы богатый опыт в земных делах, а у меня – в делах потусторонних. Мелифаро соображает почти так же шустро, как Джуффин, а Меламори не менее азартна и упряма. Сэр Шурф – такой же ловкий убийца, как наш беглый шеф, и вообще лучший его ученик. Впятером мы худо-бедно его заменим. Луукфи обременять властью не будем, буривухи нам этого не простят. А Кекки и Нумминорих пришли в Тайный Сыск позже всех и учились не у Джуффина, а у нас. Будем впятером ими командовать и посмотрим, кто кого раньше сведет в могилу.

– Генерал Бубута сказал бы на это: «Все вокруг такие умные, что за дерьмом послать некого», – ехидно улыбнулась Кекки. – Хвала Магистрам, хоть нас с Нумминорихом можно, оказывается.

– Если бы вы приговорили меня быть начальником – пусть даже один день в году! – я бы точно повесился, – с чувством сказал Нумминорих. – Все лучше, чем погубить Соединенное Королевство.

– И откуда в тебе столько патриотизма, парень? – фыркнул я.

– Смех смехом, а предложение разумное, – решительно заявил Мелифаро. – Иногда твоя голова годится не только на то, чтобы жевать, чудовище! Осталось только понять, как мы будем начальствовать. Все вместе или по очереди?

– По очереди, – твердо сказал Кофа. – Это эффективнее. Никаких дружеских дискуссий, никаких совместных решений. Начальник должен быть только один, даже если каждый день новый. Впрочем, каждый день – это слишком часто. Никто ничего не успеет довести до конца, зато целый вечер будет уходить на передачу дел преемнику. А вот полдюжины дней – в самый раз.

На том и порешили. Поскольку никто не хотел начальствовать первым, пришлось бросать жребий. Кекки держала в кулачке ароматные палочки, а Нумминорих вытягивал их одну за другой. Счастье, что среди нас нашлись люди, не заинтересованные в исходе жеребьевки, поскольку когда пять колдунов тянут жребий, короткая палочка может превратиться в длинную столько раз, сколько понадобится, и никакие джентльменские клятвы не помогут, уж поверьте моему опыту.

Первым Почтеннейшим Начальником стал сэр Кофа. После него должна была дежурить Меламори, потом Лонли-Локли, я и Мелифаро. В глубине души я надеялся, что до моего дежурства дело не дойдет. Небось через полторы-то дюжины дней шеф вернется.

Надеяться-то я надеялся, но тягостное предчувствие свинцовым компрессом легло на грудную клетку. Самое время было вспомнить, что надежда – глупое чувство. Во всяком случае, некоторые ее разновидности.

– Перемены, которые ты нам сулил, уже начались, – почти сердито сказала Меламори Шурфу, когда мы втроем покинули Дом у Моста. – Джуффин никогда не вернется, я правильно понимаю?

– «Никогда» – слишком смело сказано, – флегматично возразил Лонли-Локли. – Так далеко вперед я бы не стал загадывать. Но сэр Джуффин вряд ли вернется в ближайшее время.

– С чего вы все взяли, будто он не вернется? – проворчал я. – Можно подумать. Ну загулял шеф немного, с кем не бывает?

– Макс, не трать время на ерунду, – попросил Шурф. – Ты сам сегодня действовал как человек, совершенно уверенный, что Тайный Сыск надолго остался без начальника. Даже придумал весьма эффективную систему нашей дальнейшей работы, следует отдать должное твоей находчивости. Для тебя тоже очевидно, что сэр Джуффин пропал надолго. Надежда – сладостное чувство, но совершенно бесполезное для того, кто обращен к будущему лицом.

На этой высокой ноте мы и расстались. Я отправился провожать домой Меламори, поскольку мне еще предстояло заступить на ночную вахту в Доме у Моста.

– Ты-то хоть никуда не исчезнешь? – строго спросила она, когда я закончил традиционную возню с входной дверью.

– Ни за что! – я даже головой замотал для пущей убедительности. – Не хочу исчезать оттуда, где есть ты. А раз не хочу, значит, не исчезну. Логично?

– Будем надеяться, что логично, – вымученно улыбнулась Меламори. – Когда придет моя очередь начальствовать, я тут же подпишу приказ о твоем увольнении. Сиди уж лучше дома или шляйся по трактирам, так мне будет спокойнее.

– Я бы с радостью. Но неведомое может наложить лапу даже на того, кто предусмотрительно заперся от мира в уборной, где, согласно последним сведениям, владычествуют демоны, – вздохнул я. – Так что не лишай себя ценного сотрудника, будущая госпожа Почтеннейшая Начальница.

– И то верно. Только ты не очень там выпендривайся со своим «неведомым», – строго сказала она. И добавила с очаровательной усмешкой: – Береги свою драгоценную задницу, как непременно сказал бы на моем месте наш Мелифаро.

На том и порешили.

Ночь я провел в тщетных попытках наладить Безмолвный диалог с Джуффином. В перерывах развлекался, обыскивая кабинет в надежде, что шеф оставил мне хотя бы коротенькую записку. Увы, я нашел лишь ворох старых служебных бумаг, ветхую салфетку с кратким конспектом какой-то карточной партии и целую россыпь монеток разного достоинства – можно сказать, почти клад.

Дело кончилось тем, что на рассвете я послал зов дворецкому Джуффина Кимпе и начал выспрашивать старика: не оставлял ли его хозяин каких-нибудь особых указаний на случай внезапного исчезновения.

Кимпа сообщил, что как-то раз, в самом начале его службы, сэр Халли предупредил, что может исчезнуть в любой момент, и наказал в таком случае не беспокоиться, а просто продолжать присматривать за домом, поскольку вернуться он может столь же внезапно.

Ну да, все это было очень похоже на шефа.

Наконец появился сэр Кофа, величественно мне покивал, еще более величественно поместил свое крупное тело в кресло Джуффина и велел мне катиться на все четыре стороны, но лучше – домой. И спать, спать, спать. Заявил, что я выгляжу, как мятежный Магистр, сотню лет прятавшийся от преследователей в водосточной трубе. Я поверил ему на слово, заблаговременно отвернулся от зеркала – зачем лишний раз расстраиваться? – и поплелся домой.

После полудня меня разбудили орущие под окном девчонки и мальчишки, продавцы газет. Сложив обрывки их воплей, я узнал, что Его Величество Гуриг Восьмой покинул летнюю резиденцию Анмокари и вернулся в Замок Рулх. Из этого я заключил, что Король Мёнин не стал задерживаться в гостях у нынешнего монарха. Как и обещал, собственно говоря.

«Вот и ладненько, – подумал я. – Этот Король Мёнин занятный персонаж, но без него как-то спокойнее. Интересно, зачем он все-таки приходил? За Джуффином? Или для того, чтобы поболтать со мной про время? С него бы сталось».

Мои размышления прервал зов Меламори. Вместо того чтобы пожелать мне хорошего утра, она сообщила, что кто-то поджег дом бывшего Великого Магистра Ордена Наседки, а ныне – честного горожанина Рехфуна Гагуты, и ультимативным тоном заявила, что без меня обойтись невозможно. Меламори встала на след преступника, но сразу почуяла, что он весьма могущественный колдун, а потому рисковать не стоит. Дескать, по такому следу лучше сразу пускать меня – тогда беднягу можно будет брать голыми руками. Он, небось, еще и приплатит с радостью за возможность поскорее оказаться в тюрьме, лишь бы я сошел с его следа.

«А кое-кто собирался уволить меня через шесть дней», – ехидно напомнил я.

«Так то через шесть дней, – невозмутимо парировала она. – А сейчас без тебя – ну никак!»

Пришлось наспех одеваться и нестись на улицу Высоких Стен. Я, впрочем, не возражал. Прикидывая на бегу, что после такого аврала меня наверняка освободят от ночного дежурства, а значит, мы с Меламори сможем ночевать под одной крышей, совсем как нормальные люди, с ума сойти можно.

Пока мы, как две полоумные таксы, бежали по следу неизвестного злодея, Меламори вкратце рассказала мне про Орден Наседки. До сих пор я не знал, что в Соединенном Королевстве существовали столь эксцентричные организации.

Порядки там были те еще. Нынешний погорелец, Великий Магистр Рехфун Гагута, усаживал прочих членов Ордена на заколдованные камни, о которых поговаривали, будто их привезли из самой Черхавлы. Так или иначе, а сидящие на камнях, в точности как куры на яйцах, послушницы (в этот Орден принимали только немолодых женщин) почти сразу впадали в транс, а их сила становилась достоянием Великого Магистра, который, собственно, был единственным социально активным членом Ордена.

В Смутные Времена резиденцию Ордена сожгли, все послушницы погибли, а Рехфун Гагута уцелел, хоть и лишился своей колдовской силы. Он сдался на милость победителей, отсидел сколько положено в Холоми, а получив свободу, заделался тишайшим городским обывателем.

О его былой славе напоминает разве что маленькая птицеферма, которую он держит прямо в доме, в центре Старого Города. Господин Гагута утверждает, будто вид индюшек, неподвижно сидящих на яйцах, чрезвычайно его успокаивает.

Нечего и говорить, что некоторые граждане Соединенного Королевства, мягко говоря, недолюбливают бывшего Великого Магистра. Особенно друзья и родственники сгоревших послушниц. Такое не забывается: Магистр Гагута не вынес из огня никого, хотя вполне мог бы спасти всех. И уж точно никакого могущества не требовалось для спасения хотя бы нескольких женщин – тех, что сидели поближе к выходу.

– Гад, – резюмировал я. – Как его до сих пор не убили?

– Он не гад, – мягко возразила Меламори. – Поверь мне, я с ним немного знакома. Просто неуклюжий, нелепый человек. Нервный, суетливый. Он потом говорил, что растерялся. Думаю, так оно и было. Невелик грех – растеряться. Просто таким людям нельзя становиться Великими Магистрами… Интересно, что за крутой колдун такой решил сжить его со света? Кому он нужен?

– Сейчас узнаем, – пообещал я. – Мы уже близко.

Злоумышленником, как и следовало ожидать, оказался сын одной из «наседок», бывший Старший Магистр Ордена Колючих Ягод. Еще в Смутные Времена он поклялся отомстить за нелепую смерть матери и ее подружек. Поскольку он был вынужден отправиться в изгнание, возможность привести приговор в исполнение появилась только сегодня: рано утром наш поджигатель сошел на родной берег с уандукского корабля.

Мы сдали беднягу судебным властям и отправились в Дом у Моста с несгибаемым намерением как следует почить на лаврах.

– Сто с лишним лет изгнания его ничему не научили, – резюмировал я. – В частности, тому, что прошлое – не то сокровище, которым стоит дорожить.

– А ты сам-то уже научился не дорожить сокровищами такого рода? – лукаво спросил сэр Кофа.

– У меня не было ста лет, – парировал я. – Научусь еще, куда я денусь.

Мои планы касательно ночи осуществились с почти пугающей легкостью. По дороге я сжимал в руках теплую ладошку своей спутницы и удивленно думал, что с уходом Джуффина моя жизнь вовсе не закончилась. Более того, она была вполне прекрасна и обещала становиться все лучше и лучше. С ума сойти.

«Ты можешь обойтись без кого угодно», – когда-то говорил мне мудрый Лойсо Пондохва. В ту пору я не хотел ему верить, зато сейчас был готов искренне согласиться с этим утверждением – при условии, что из общего списка вычеркнут Меламори. На ее счет у меня с некоторых пор имелись серьезные сомнения.

Незадолго до Последнего Дня года я внезапно обнаружил, что мы благополучно просуществовали без шефа уже черт знает сколько времени: конец весны, лето, осень и почти всю зиму.

Тайный Сыск не прекратил свое существование, прекрасная столица Соединенного Королевства не заполнилась мятежными Магистрами и обнаглевшими преступниками, неприятности, которые время от времени у нас случались, не выходили за рамки моих представлений о рутине.

Начальствовать шесть дней из тридцати оказалось совсем необременительно, Его Величество Гуриг с явным удовольствием принимал у себя во дворце нас с Кофой, а сэр Шурф обладал завидным даром писать неизбежные отчеты с такой зловещей регулярностью, что даже обычный цейтнот, надвигающийся всякий раз накануне Последнего Дня года, на сей раз нам не грозил.

«Старый лис хорошо нас вымуштровал, – с нежностью думал я. – Достаточно хорошо, чтобы послать к черту, когда на горизонте замаячили тайны поинтереснее».

В общем, как выяснилось, я вполне мог обойтись без сэра Джуффина Халли. Проблема была в том, что я вовсе не хотел без него обходиться. Теперь, когда я окончательно убедился, что сэр Джуффин в качестве пилюли от всех проблем нам уже не особенно нужен, мне стало не хватать нашей дружбы. Его язвительных шуток и жутких сюрпризов, острого языка и умения уютно устроиться за любым столом, его сочувственных улыбок и редких, всегда неожиданных откровений.

– Хреново мне без вас, шеф, – сказал я, уставившись в потолок. – И что с этим делать?

Вопрос, разумеется, был риторическим. Что делать, что делать – жить, что же еще? Этим я, собственно говоря, в отсутствие Джуффина и занимался.

Вещественные доказательства помещались прямо здесь, в кабинете. И в немалом количестве. Сэр Шурф Лонли-Локли во время второго своего начальствования распорядился, чтобы самопишущие таблички с отчетами о закрытых делах были приведены в порядок и расставлены по полкам согласно хронологии. Надо отдать должное этому героическому субъекту: после того как очередной срок его власти истек и сэр Шурф снова стал рядовым сотрудником Тайного Сыска, он собственноручно осуществил сие нелегкое дело, с холодной вежливостью пресекая любые попытки хоть чем-то ему помочь.

Когда же управление Тайным Сыском на шесть дней перешло в мои ненадежные руки, я завел традицию снабжать одинаковые таблички яркими этикетками с легкомысленными заголовками, более подходящими для детективных романов, чем для секретной документации: «Кувви Мехла, король воров», «Белые люди из ниоткуда», «Чангайский блудник», «Попрыгунчик», «Радужный беглец», «Собиратель ненужных жизней», «Марлох, Марлита и Мариулхи». Впрочем, против такого нововведения не возражал даже строгий сэр Шурф: броские заголовки словно бы окружили отчетную, самую рутинную часть нашей работы романтическим ореолом, да и отыскать нужную стопку табличек стало куда легче.

Безделье – мать сентиментальности. Начальнику Тайного Сыска, чьи обязанности я в очередной раз исполнял, обычно решительно нечем заняться в промежутке между двумя национальными бедствиями, которые, хвала Магистрам, в последнее время случаются все реже.

У меня был скудный выбор: отправиться ужинать, почитать свежие газеты или предаться воспоминаниям. Первый пункт никуда не годился, ибо я только что пообедал; второй был еще хуже, поскольку за обедом я прочитал всю прессу от корки до корки, в очередной раз восхитился слогом редакторской колонки «Королевского Голоса» и даже отправил зов сэру Рогро Жиилю. Наговорил ему комплиментов и пригласил отужинать в «Джуффиновой Дюжине». Этот поступок, надо понимать, окончательно ставил крест на возможности номер один: приходить в трактир виртуоза Мохи с набитым брюхом – сущее безумие.

Поэтому я восседал на рабочем столе, курил и разглядывал яркие этикетки, надписанные, по большей части, моей же собственной рукой, и, можно сказать, с чувством глубокого удовлетворения оглядывал пройденный нами путь.

Ни одного нераскрытого дела не повисло на Тайном Сыске за время отсутствия могущественного шефа, и это было круто. Мы оказались не то очень сообразительными, не то невероятно могущественными, не то просто чертовски везучими ребятами. Последний пункт казался мне наиболее вероятным.

Мой взгляд неспешно переползал с одной таблички на другую.

«Воины Дрохмора Модиллаха»

Надо сказать, это хлопотное дело было, в первую очередь, напоминанием о том, как я впервые посетил столичную оперу.

Инициатором культурного мероприятия стал, как ни странно, сэр Мелифаро. Ввалился ко мне на закате и пинками выгнал из-за обеденного стола – наряжаться. Дескать, на наши имена пришло личное приглашение от самого маэстро Екки Балбалао, а такими приглашениями даже Его Величество не пренебрегает.

Надо сказать, я был весьма удивлен, узнав, что, невзирая на страстную любовь столичных жителей к оперному искусству, никаких театров в обычном понимании этого слова в Ехо нет. Зато есть известные артисты, которые время от времени устраивают представления у себя дома.

Если принять во внимание, в каких дворцах живут наши знаменитости, сразу становится ясно, что на обычное домашнее музицирование это не слишком похоже. Маэстро за свой счет нанимает музыкантов и других певцов, рангом пониже.

Билетов на подобные представления не продают, но существует традиция, согласно которой следует перед уходом «забыть» в доме маэстро кошелек с деньгами, драгоценный перстень или что-то в таком роде. Можно, разумеется, уйти, не расплатившись, но о таком скупом меломане сразу пойдет дурная слава. Даже в газете могут написать – если разобиженный маэстро пожалуется репортеру светской хроники на падение нравов. Того гляди, перестанут не только приглашать на представления, но даже пускать на порог; слезные просьбы, пылкие клятвы и толстые кошельки уже не помогут.

«Холостяцкая квартирка» маэстро Балбалао (именно так это место именовалось в приглашении) потрясла меня до глубины души. Гостиная была оборудована роскошнее, чем иной театр: полукруг изолированных лож с удобными диванами, в центре – сцена, перед сценой – бассейн. В бассейне рос танцующий тростник апуе из страны Тонтори и плескались экзотические поющие рыбки лелепо с островов Банум (в ходе представления их тоненькие голоски иногда присоединялись к тенору маэстро). Там же пускали радужные пузыри моллюски клорэн из Моря Тысяченогов и мерцали светящиеся океанские твари, именуемые сейхами.

Мелифаро объяснил мне, что каждый артист устраивает место для выступлений по-своему, и всяческая экзотика – не менее важный залог успеха, чем вокальные данные исполнителя. Дескать, примадонна Хриа Велен разбила перед сценой дивный бормочущий сад, саженцы для которого везли аж из Арвароха. А ставшая модной в этом сезоне госпожа Трула, которая еще не успела накопить денег на роскошную обстановку, просто держит у себя дома дикого ландаландского оборотня. Дивное существо хриплым фальцетом подпевает своей патронессе, меняя обличья на глазах у заинтригованной публики. А в начале Эпохи Кодекса один не слишком талантливый актер, чье имя уже успели позабыть, был популярен в течение нескольких сезонов лишь потому, что держал у себя нескольких спившихся эльфов, коих выпускал на сцену в начале каждого представления. Когда публика пресытилась выходками пьянчужек, звезда их работодателя, увы, закатилась.

Увлеченный познавательной лекцией и переливами радужных пузырей, клубящихся над бассейном, я не сразу заметил, что на сцене творится неладное. Там, откуда ни возьмись, появилась толпа причудливо одетых, до зубов вооруженных мужей.

Поначалу я решил, что это статисты. С нетерпением ждал, когда они начнут подпевать маэстро. Но вместо этого растерянно умолк сам Екки: один из «статистов» приставил к его горлу антикварный кинжал. Потом завизжали дамы в одной из ближних лож.

Мы с Мелифаро растерянно пялились друг на друга, силясь понять, что же это за сценарий такой драматический? Увы, у нас не было даже минимального зрительского опыта, чтобы отличить пьесу от форс-мажорных обстоятельств.

«Статисты» тем временем успели посовещаться. Тот, кто угрожал маэстро ножом, презрительно сплюнул, досадливо махнул рукой, и компания покинула зал, бряцая браслетами и потрясая мечами. Когда последний из воинов покинул зал, впечатлительный Екки Балбалао потерял сознание.

Только тогда до меня дошло, что безобразие не было предусмотрено сценарием. Я выскочил на улицу, но виновники происшествия уже скрылись за углом. Попытавшись взять их след, я обнаружил, что никаких следов не было. Выходит, сорвавшие спектакль хулиганы не были ни живыми людьми, ни даже мертвецами. Так – призрачные видения, мираж, морок.

Ага, ничего себе мираж.

К ночи мы имели сообщения о сорока с лишним уличных драках с применением холодного оружия (зато, хвала Магистрам, никакой запретной магии) и восемнадцати погромах (громили почему-то лишь богатые дома Старого Города, а роскошные виллы Левобережья никто не трогал).

Пострадавшие в один голос уверяли, что нападающие хотели выяснить две вещи: куда подевался их господин и где скрывается некто Телари Ийс?

Да уж, воистину хороший вопрос.

Ничего удивительного, что несчастные горожане не могли удовлетворить любопытство загадочных громил. Имя Телари Ийс ничего не говорило даже всеведущему сэру Кофе.

Наконец разбуженные среди ночи ввиду особых обстоятельств буривухи из Большого Архива сообщили мне, что так звали Великого Магистра древнего Ордена Пыльных Рукавов. Магистр сей попирал стопами мостовые Ехо столь давно, что, кроме имени и названия Ордена, о нем почти ничего не было известно. В истории сохранилась разве что легенда о его сражении с воителем из Пустых Земель по имени Дрохмор Модиллах. Согласно легенде, Магистр заключил грозного полководца в рукоять своего веера; туда же последовал и боевой отряд Дрохмора, наводивший ужас на окрестности Ехо.

В легенде также говорилось, что когда с этого веера стряхивают пыль, появляются две дюжины призрачных воинов Дрохмора Модиллаха; искусный маг может управлять воинами, манипулируя веером, простому же человеку это не под силу.

В заключение буривух Татун заверил меня, что следы волшебного веера давным-давно затерялись где-то за океаном, куда отбыл непоседливый Магистр Телари вместе со своим волшебным скарбом.

Я сразу понял, что нам посчастливилось стать участниками запоздалого эпилога старой сказки. А с такими вещами лучше не шутить.

Поэтому пришлось, не дожидаясь утра, вытащить из постели маэстро Екки Балбалао: я вспомнил, что на сцене он обмахивался диковинным веером в форме бабочки. Взяв в руки изящную безделушку, я содрогнулся. Мне не требовалось никаких индикаторов, чтобы понять: передо мной колдовская вещь, убойной силы талисманище. Да уж, нет ничего хуже вот такого случайного возвращения волшебной вещицы на родину. Проку от них обычно никакого, зато хлопот не оберешься.

Певец сказал, что веер попал в его дом накануне злосчастного концерта. Это был подарок старой поклонницы, присланный в качестве извинения за пропущенное выступление – так, оказывается, принято в этой среде.

Дама, в чью спальню я бесцеремонно ввалился через полчаса, ничем не смогла мне помочь. Сообщила, что приобрела веер на портовом рынке, у одного из иноземных моряков. Обычная история.

Я, впрочем, выкрутился. Для начала выпустил из заточения самого Дрохмора Модиллаха. Не так уж сложно это оказалось, хотя одного взмаха веера, вроде тех, что позволили вырваться на свободу его воинам, было недостаточно.

Я понимал, что рискую – Дрохмор мог оказаться еще худшим подарком любимому городу, чем его веселые сотоварищи. С другой стороны, что мне оставалось? Пришлось положиться на здравый смысл героя древности и на свою удачу.

Дрохмор Модиллах оказался весьма незаурядной личностью. Великий воин древних времен, родом из Пустых Земель. Когда-то он завоевал чуть ли не полконтинента всего с двумя дюжинами воинов. Именно эти две дюжины, надо понимать, и бесчинствовали всю ночь на улицах Ехо.

По счастию, сей исторический персонаж оказался вполне вменяемым. Он сразу же уяснил ситуацию, счел меня своим избавителем (в сущности, так оно и было), быстренько принес мне клятву верности и отправился утихомиривать свою банду.

К утру они все вместе явились в Дом у Моста, совершенно ошеломленные известием, что с момента их сражения с Магистром Телари Ийсом минуло несколько тысячелетий, и оттого изрядно присмиревшие. Что, собственно, и требовалось с самого начала.

Мне еще и завтраком пришлось кормить это тяжкое наследие темного прошлого. Махури Островитянин, Гоу Хех, Удугат Габухая Сын Золотой Горы (его я сразу же прозвал Голдбергсоном), Кунема Кунеман Шелковая Веревка, Анчимор Великий, Тинра Ольчок Повелитель Ящериц, Тотрих Борхот, Ангурлаг Бачиба, Рохи Весельчак, Гудо Хомух Красный Башмак, Хели Молигаят Абонский Принц Шести Городов, Буха Регидагр и еще дюжина легендарных богатырей древности, чьи имена я так и не смог запомнить, смирно сидели за столом в Зале Общей Работы и уплетали слоеные булочки мадам Жижинды.

Меламори научила их пользоваться салфетками. Мелифаро подсказал им адрес квартала Свиданий. Нумминорих подпрыгнул чуть ли не до потолка и бегом бросился за женой и детьми, чтобы дать им возможность понаблюдать за нашими гостями хотя бы в замочную скважину.

За завтраком Дрохмор Модиллах охотно ответил на все мои вопросы. Беседа вышла в высшей степени занимательная – оставалось лишь благодарить судьбу за то, что язык этого Мира не претерпел почти никаких изменений за несколько тысячелетий. Сэр Шурф, впрочем, не выпускал из рук самопишущую табличку: конспектировал речь наших гостей, чтобы на досуге выявить особенности древнего говора и его основные отличия от нынешних традиций.

Меня же больше занимали другие вещи. В частности, я узнал, как именно Дрохмор собирал свое элитное призрачное войско. Это была, мягко говоря, очень странная магия.

Однажды в полнолуние Дрохмор Модиллах сел в выгребную яму (нечистоты доходили ему до пояса), поднял голову к небу и испустил призывный клич. Так он сидел, не вставая с места, до следующего полнолуния, пока к нему не явились две дюжины величайших героев из разных мест. С тех пор они служили Дрохмору верой и правдой, ибо не могли противостоять его чарам.

«Это была самая дерьмовая ворожба за всю историю Мира», – резюмировал сэр Мелифаро, крупный авторитет в делах такого рода.

Мы долго ломали голову, как поступить с Дрохмором и его компанией. Наказывать их за бесчинства, учиненные в городе, было вроде как несправедливо: мы бы и сами на их месте вели себя не лучшим образом. Оставлять же эту бравую компанию на свободе было, мягко говоря, рискованно. Да и рассерженные горожане вряд ли пришли бы в восторг от такого гуманизма.

Выход нашел наш Король. У Его Величества Гурига на диво светлая голова, в последнее время я все чаще в этом убеждался. Он пригласил Дрохмора к себе и провел с ожившей легендой содержательную беседу, в ходе которой высокие стороны договорились, что в обмен на дарованные им жизни и свободу Дрохмор Модиллах и его призрачные воины будут служить Соединенному Королевству дюжину сотен лет.

Сразу после аудиенции их отправили охранять границы с Пустыми Землями. Герой древности вернулся туда, откуда когда-то началось его триумфальное шествие по миру, а мы вздохнули с облегчением.

«Сад Мокки Келесса»

Помню, как я был ошарашен, застав в своем рабочем кабинете самого Мабу Калоха. Впрочем, отставной Великий Магистр Ордена Часов Попятного Времени вел себя как ни в чем не бывало, говорил сухо и деловито, словно его визит в Дом у Моста был не беспрецедентным событием, а обязательной частью ежевечернего променада.

«Ты знаешь, Макс, не в моих правилах вмешиваться в естественный ход вещей, но на сей раз вынужден попросить тебя прогуляться по этому адресу, – сказал он, протягивая мне лоскуток старинной шелковой бумаги, на котором крупным ровным почерком было выведено название улицы и номер дома. – И возьми с собой кого-нибудь толкового – ну хоть Безумного Рыбника. Только женщин не бери ни в коем случае, даже Сотофу. Женщину там, чего доброго, сразу съедят».

«Это где-то на Левом Берегу?» – неуверенно протянул я, изучая адрес. «Да, можно сказать, по соседству с моим домом», – кивнул Маба и невежливо исчез, не давая никаких объяснений.

У каждого, наверное, есть свой набор аксиом, так называемых очевидных вещей, которые не подвергаются сомнению. Моя личная коллекция не так уж велика, однако я твердо знаю: сэра Мабу Калоха следует слушаться во всем, даже если этот загадочный джентльмен станет утверждать, будто я должен немедленно броситься вниз головой с крыши собственного дома. Поэтому я послал зов Шурфу, сообщил начальствовавшему в те дни Мелифаро, что нам нужно срочно отлучиться, чтобы совершить бессмертный подвиг, и мы с Шурфом отправились на Левый Берег.

Злополучный дом оказался нежилым. К воротам была прибита массивная доска с надписью «Собственность г-на Мокки Келесса, предназначена на продажу». Внешний вид доски наводил на мысль, что недвижимость является объектом продажи со времен царствования Халлы Махуна Мохнатого, а то и дольше.

Зато сад, увы, был обитаем, это мы с Шурфом почуяли сразу. Не увидели, а именно почуяли: неискушенному прохожему этот сад мог бы показаться райским.

Для того чтобы увидеть истинный облик сада, мы отправились на Темную Сторону, где мир, который нам удобно считать «настоящим», становится прозрачным, а тайны, спрятанные под мясистой кожурой обыденности, выступают на поверхность.

На Темной Стороне обитатели сада смахивали на безобразных пауков; в миру же они были невидимы, но прожорливы и беспощадны. Вошедший в сад обрекал себя на мучительную и страшную смерть: его поедали заживо, а бедняга до самого конца так и не мог понять, что с ним происходит.

Впрочем, была в поведении этих невидимых тварей какая-то странная избирательность. Маба был прав, женщин они предпочитали мужчинам, искушенных в магии – невеждам, а молодых – старикам. При этом они почему-то совершенно не интересовались маленькими детьми и потомками кейифайев, даже теми, в чьих жилах текло всего несколько капель крови этой древней расы. Окрестные жители потом простодушно рассказывали мне, что их ребятишки любят играть в этом «чудесном садике», а родители, насколько я понял, не слишком настойчиво возражали, полагая, что самой большой неприятностью может стать объяснение с хозяином собственности, если он когда-нибудь здесь объявится.

Но все это мы разузнали уже позже. А в тот вечер мы провели несколько часов на Темной Стороне, изучая облик и повадки чудовищ.

Давненько мне не было так страшно. Скажу честно, если бы не присутствие Шурфа, я бы позорно бежал, заперся в собственной спальне и никогда в жизни больше не пересек бы Хурон, ни за какие коврижки не сунулся бы на Левый Берег. Но, хвала Магистрам, рядом с сэром Лонли-Локли любой может позволить себе роскошь держаться героем, даже я.

Как ни странно, убить невидимых тварей оказалось очень легко: Шурф поднял левую руку и испепелил сад вместе с его кошмарными обитателями. Разумеется, от старого дома тоже остался только пепел. Вернувшись в Дом у Моста, мы подготовили все необходимые документы, чтобы возместить ущерб владельцу или его наследникам, однако при мне никто из них так и не объявился.

На следующий день я плюнул на все дела и отправился разыскивать дом Мабы Калоха. Старый хитрец устроил свое жилище таким образом, что найти его может только тот, кого желает видеть хозяин. Для всех остальных этого дома попросту не существует. К счастью, мое общество редко вызывает у Мабы отвращение – возможно, потому, что я нечасто злоупотребляю его гостеприимством.

Однако я твердо вознамерился получить надлежащие разъяснения: заказ выполнен, потрудитесь расплатиться.

«Ты хочешь знать, откуда взялись эти твари? – спросил Маба. – Признаться, мне тоже любопытно. Но я не знаю. Во Вселенной, видишь ли, полно всякой пакости, а в любом Мире рано или поздно находится безумец, достаточно талантливый, чтобы пригласить такую тварь в гости. Я знаю не так уж много: до наступления Эпохи Кодекса Мокки Келесс был неплохим колдуном, он не принадлежал ни к одному из Орденов, действовал в одиночку. Подозреваю, что в Смутные Времена он, как и наш с тобой общий друг Джуффин, был наемным убийцей. Потом вел тишайшую жизнь, возделывал свой сад, так сказать. Лет пять назад я видел Мокки в последний раз. Некоторое время спустя его сад начал вызывать у меня смутное беспокойство, однако мне не хотелось лезть в чужие дела. Я и не лез. Но в последнее время этот грешный сад стал совсем скверным местом. Жить рядом с ним тягостно. К тому же порой он привлекает внимание любопытствующих – сам понимаешь, со смертельным исходом. И тогда я, как честный гражданин, решил обратиться в Тайный Сыск. А что, между прочим, имею полное право. Теперь ты доволен, сэр строгий следователь?»

Вскоре он меня вежливо выпроводил, сославшись на некую «важную встречу» – мог бы придумать что-нибудь более оригинальное. Впрочем, я и сам уже был готов раскланяться: колдовские занятия и внезапное исчезновение Мокки Келесса если и не объясняли все, то, по крайней мере, давали возможность нарисовать простую и понятную картинку: дядя перестарался, экспериментируя с Невидимой магией, и призвал к себе монстров, обуздать которых не сумел. Счастье еще, что они не могли выбраться за пределы сада: на Темной Стороне мы с Шурфом ясно видели магический круг, предусмотрительно очерченный с внутренней стороны ограды.

Финальную точку в этой истории поставила Меламори, которая, выслушав мой сбивчивый отчет, строго сказала: «Я всегда считала, что нельзя заводить домашних животных, если заранее не знаешь, как и чем их следует кормить». Ей удалось выжать из меня улыбку, чьи потомки до сих пор резвятся на моих губах, когда я вспоминаю эту скверную историю. Что ж, все лучше, чем содрогаться от ужаса.

«Бездомный буривух»

Это дело было простое, но противное.

В Ехо случилось несколько загадочных убийств. Поначалу ими занималась Городская Полиция, но после десятого по счету трупа сэр Кофа решил, что надо брать дело в собственные руки.

К этому времени наш всеведущий Мастер Кушающий-Слушающий уже знал, что на месте преступления не раз видели буривуха, встрепанного и неприветливого. Это запомнилось – буривухи не обитают в Соединенном Королевстве и вообще на нашем континенте. Их родина Арварох, а у нас буривухи живут разве только в Большом Архиве и еще у нескольких частных лиц, связанных со своими пернатыми питомцами какой-то таинственной разновидностью дружбы.

А этот буривух выглядел бездомным, общаться ни с кем не желал, помощь принимать отказывался.

Тогда Меламори вспомнила, что сама вернулась с Арвароха в птичьем обличье. Что ж, если ей удалось превратиться в птицу, значит, это могло получиться и у кого-нибудь еще.

Нам пришлось начать охоту на буривуха, а у меня к этим птицам отношение особое. Я их не просто люблю, а испытываю по отношению к ним обожание, граничащее с идолопоклонством. Потому и говорю, что дело было противное. Правда, мне как-то удалось устраниться от участия в охоте: боялся, что рука на птицу не поднимется.

К счастью, я один такой сентиментальный идиот. Из моих коллег получились отличные птицеловы.

Охота прошла удачно. Бездомный буривух оказался пожилым мужчиной по имени Иххэ Малла. Когда-то он был Старшим Магистром Ордена Решеток и Зеркал, а после войны за Кодекс отправился в изгнание; скитания привели его в Арварох. Магистр Иххэ каким-то образом сумел очаровать тамошних буривухов и был обучен искусству волшебных превращений.

Я до сих пор не устаю удивляться причудам человеческой природы: как мог человек, годами изучавший магию арварохских птиц-демиургов, остаться мстительным и не слишком умным старикашкой?! Долгие годы он носил за пазухой полный список личных врагов, а вернувшись в Сердце Мира, употребил все свои таланты на организацию весьма неаккуратных убийств.

«Маленькая угуландская горгона»

Славная, между прочим, оказалась девчушка, хоть и стала невольной виновницей первого после окончания войны за Кодекс национального траура, а личное знакомство с ней чуть было не стоило мне жизни.

Известие о том, что все жители крошечного селения Ави на севере Угуланда превратились в каменные изваяния, повергло нас в панику. Вот когда нам действительно недоставало Джуффина: целые сутки Тайный Сыск пребывал, можно сказать, в коме. У нас не было ни одной стоящей идеи, мы не могли принять никакого решения – ни впятером, ни поодиночке. Мы бездействовали до тех пор, пока Нумминорих не спросил меня: «А почему бы кому-нибудь из нас туда не съездить?»

Я лишний раз убедился, что власть и ответственность лишают человека способности соображать: почему-то никому из нас за целые сутки не пришло в голову отправиться в Ави и уже там, на месте, разобраться в случившемся. Без Нумминориха мы бы еще дюжину дней думали, я полагаю.

Через час после этого разговора мы с Нумминорихом покинули Ехо и еще до заката смогли осмотреть импровизированный музей скульптуры под открытым небом – все, что осталось от жителей Ави. Камень, в который превратились их тела, имел необычный вид – своего рода гибрид ракушечника и янтаря: рыхлый, ноздреватый, но блестящий, окрашенный в мягкий желто-оранжевый цвет. На ощупь, однако, каменные тела были неожиданно холодны – странно, если учесть, что они целый день простояли под лучами летнего солнца.

Окаменели не только люди, но и домашние животные. Мы то и дело натыкались на застывшие изваяния индюшек, кошек, лошадей. Несколько каменных воробьев валялись под кустарником, гнущимся под тяжестью спелых ягод. Хвала Магистрам, хоть с растениями все было в порядке.

Из-за угла дома, неуверенно пошатываясь, вышел крупный кот. Было видно, что он очень стар: его длинная шерсть поредела и отливала серебром.

Мы обрадовались коту как родному: «Живой зверюга!» Нумминорих тут же взял кота на руки, погладил, полез в амобилер за съестными припасами. Вскоре он растерянно дернул меня за рукав: «Кот слепой, Макс. Точно-точно: на одном глазу бельмо, а другой не открывается».

«Слепой?» – переспросил я, смутно предчувствуя, что это очень важно, но еще не понимая почему.

Именно тогда слово «горгона» впервые пришло мне на ум, но я не придал ему особого значения. Чем плохи некоторые озарения – их очень легко спутать с обычным умственным мусором, от которого всеми силами стараешься избавиться, чтобы не мешал.

Люди забавно устроены – в критических ситуациях многие из нас пытаются делать не то, что действительно необходимо, а то, что мы лучше всего умеем. Мне как-то рассказали жуткую и нелепую историю времен войны за Кодекс: один студент, запертый в горящем доме, даже не попытался слезть вниз по водосточной трубе или уйти по крышам. Не знаю в точности, что там можно было предпринять, но пока человек жив, всегда есть шанс выкрутиться. Вместо этого парень залез на подоконник и читал наизусть стихи, которые успел выучить за время пребывания в Университете, пока на него не обрушилась горящая балка.

Потом выяснилось, что несчастный юноша был лучшим декламатором на своем курсе; профессора старой школы его весьма хвалили и пророчили успешную придворную карьеру. Легко предположить, что парень просто рехнулся от страха, но, по моим наблюдениям, многие терпящие бедствие почему-то сходят с ума именно в этом направлении.

Вот и я тогда не стал обременять себя составлением плана расследования (в чем, откровенно говоря, не силен), осматривать местность, добывать какие-нибудь улики и зацепки (в этой области я вообще болван, каких мало), а сразу же начал искать след живого среди следов мертвых. Да, я мог биться об заклад – люди, превратившиеся в камень, были мертвы, поскольку невозможно спутать след мертвеца и след живого, пусть даже тяжело больного или околдованного человека.

Мастер Преследования я хороший, лучше даже, чем Меламори, которую в свое время пригласили на службу в Тайный Сыск именно в этом качестве. Однако в Ави я, мягко говоря, сел в лужу. Здесь было слишком много мертвецких следов, так что к ночи я сам лежал пластом среди каменных изваяний. Остывал понемногу.

Нумминорих до рассвета отпаивал меня бальзамом Кахара из походной фляги и пытался подбодрить, в чем весьма преуспел. В конце оздоровительного сеанса он предложил мне прогуляться по селению, «разведать, что там и как» – по его собственному выражению. Я согласился. Не столько потому, что действительно рассчитывал обнаружить там нечто важное (я был совершенно уверен, что весь этот кошмар – дело рук какого-нибудь могущественного злодея, который уже давным-давно празднует победу где-нибудь на другом краю Вселенной), а просто так, чтобы доставить удовольствие своему другу – ну и развеяться заодно.

Оказалось, что прогулка по опустевшему селению, жители которого стали каменными истуканами, – не совсем то мероприятие, которое действительно помогает развеяться. Зато в одном из домов мы услышали тихий детский плач, доносящийся из погреба. Восхищенно переглянувшись, мы бросились к лестнице, громко выкрикивая какие-то утешительные глупости – ну что еще два взрослых мужика могут говорить ребенку, попавшему в такую передрягу?

«Дяденьки, только не смотрите на меня, пожалуйста, – рыдая, попросила девочка, – а то тоже станете камушками. Это все из-за меня случилось, я теперь знаю».

Хорошо, что она успела нас предупредить. И счастье, что мы не отмахнулись от ее просьбы. Потому что малышка оказалась самой настоящей горгоной, чей взор обращает все живое в камень.

Я резко затормозил у двери, ведущей в погреб. Нумминорих рванулся было вперед, но я его не пустил.

Дальнейшие переговоры с ребенком велись через запертую дверь. Мне даже сейчас становится не по себе, когда я думаю, что еще секунда, и памятник в полный рост был бы мне обеспечен. Памятник сей, впрочем, вряд ли имел бы большой успех в столице, поскольку изображал бы меня в дорожном костюме и без тюрбана.

Маленькая горгона поведала нам свою коротенькую печальную историю. Этот жуткий дар, разумеется, не был врожденным, а пришел к ней во сне, всего три дня назад. Девочка не помнила подробностей, лишь рассказывала, что ей приснилось «радужное облако», а в облаке кроме нее была еще «тетенька, злая, но добрая» (я перевел эту фразу так: женщина в радужном облаке имела зловещий вид, но с ребенком вела себя ласково).

«Злая добрая тетенька» посулила девочке некий подарок, а на прощание «поцеловала в глазки». Потом девочка проснулась и отправилась на кухню – завтракать. Когда ее родители и четверо братьев в мгновение ока стали каменными истуканами, она испугалась и побежала звать на помощь соседей. Когда окаменела толстая тетушка Мири, ребенок начал стучаться в другой дом. Потом – в следующий.

Ави – очень маленькое селение. Ничего удивительного, что уже к вечеру маленькая горгона осталась в полном одиночестве, если не считать слепого соседского кота, который ее боялся и к себе не подпускал. Она плакала, пока не уснула, а во сне к ней снова явилась ее загадочная «крестная» и спрашивала: «Ну разве не веселая игра?»

Девочке игра, однако, не понравилась. Она была нормальным, веселым, привязчивым ребенком, очень любила маму, папу, братиков, соседей, кошек и воробьев.

Поутру маленькая горгона проснулась с твердой уверенностью: она одна виновата во всем, что случилось. Злая женщина из сна поцеловала ее в глаза, и теперь все, на кого она посмотрит, превращается в камень.

С логикой у девчушки все было в полном порядке, надо отдать ей должное. Впрочем, она еще раз проверила свое утверждение: вышла на улицу и бродила по мертвому селению, пока не увидела стайку лесных пичужек, деловито объедающих ягодный куст. Девочка довольно долго разглядывала птиц, и все было в полном порядке, пока одна из птичек не уставилась на нее темными блестящими бусинами глаз. Легкое пушистое тельце тут же превратилось в бессмысленную безделушку из желтого камня, а маленькая горгона с ревом побежала домой. Теперь у нее не осталось ни сомнений, ни надежды.

«Я никуда отсюда не выйду. Буду сидеть здесь, пока не умру, – твердо заявила она. – Я стараюсь ничего не кушать, и когда я скоро умру, никто-никто больше не станет камушком».

Мы с Нумминорихом растерянно переглянулись. «Скоро умру» – ничего себе решение. Дети иногда кажутся жестокими, потому что мыслят ясно и называют вещи своими именами.

В сущности, малышка была совершенно права, приговорив себя к смертной казни через сидение в погребе. Но, к счастью, в Соединенном Королевстве давным-давно отменили смертную казнь. И мы, как служители закона, были просто обязаны придумать какой-нибудь менее кровавый выход из положения.

«Умирать тебе не нужно, – наконец сказал я. – Достаточно просто завязать глазки платком. У тебя есть платок? Только не прозрачный. А потом мы с тобой поедем к доктору, он тебя вылечит, и все станет как раньше».

Девочка озадаченно молчала. Очевидно, такой простой вариант не приходил ей в голову.

«Здесь есть мамин передник, – наконец сказала она. – Возьмите меня к доктору. Только не ругайте меня, хорошо? А то я опять буду плакать, а папа говорил, что плакать перед чужими стыдно».

Стыдно ей, видите ли.

Она наконец вышла. Белокурая девчушка с острыми локотками и трогательными веснушками на облупленном носике. Впрочем, кроме кончика носа, нам тогда почти ничего не удалось разглядеть: наша маленькая приятельница аккуратно сложила материн передник в несколько слоев и обмотала им не только глаза, а полголовы.

Она доверчиво взяла меня за руку, другую лапку сунула Нумминориху и взвизгнула восторженно, ощутив наши пожатия: «Не превратились, не превратились!»

Я сдал ее на руки леди Сотофе Ханемер. Решил: пусть женщины Ордена Семилистника разбираются с маленькой горгоной и со «злой доброй тетей» из ее сна заодно. Я был уверен, что у Сотофы куда больше шансов на успешное завершение этого дела, чем у меня. Да и девчушку в самые лучшие руки в Соединенном Королевстве пристроил.

На прощание я подарил малышке солнцезащитные очки, которые несколько лет провалялись у меня дома в качестве бесполезного сувенира с «исторической родины». В Ехо темные очки никто не носит, а я стараюсь не очень выделяться в толпе. У меня и без того та еще репутация.

По дороге к резиденции Ордена Семилистника я свернул на рынок и купил там толстую индюшку, явно предназначенную на убой. С девочкой мы договорились так: она наденет очки под присмотром леди Сотофы и попробует посмотреть на птицу. Если индюшка окаменеет – что ж, это ничем не хуже, чем быть зажаренной. А если с ней все будет в порядке, значит, моя маленькая подружка может продолжать смотреть на мир – через зеленоватые стекла очков он тоже выглядит неплохо.

Через час леди Сотофа прислала мне зов и сообщила, что эксперимент с индюшкой увенчался полным успехом. Правда, насколько мне известно, «женщину из радужного облака», истинную виновницу происшествия, ведьмы Семилистника пока не обнаружили. Поэтому в подвалах Иафаха теперь хранится огромная партия темных очков – на всякий случай.

Я отвернулся от полки с отчетами, но пестрые этикетки, надписанные моей собственной рукой, все еще плясали перед глазами: «Голомский кисель», «Человек без проблем», «Наездник громового аромата», «Гобелен королевы Вельхут», «Йонохская печать»…

Вот-вот. Надо быть честным с собой, именно Йонохская печать и не давала мне покоя. Опаснейшая штуковина. Но и полезной может быть, как никакая другая волшебная вещь. Свойства ее способны свести с ума человека, отягощенного избытком воображения.

Можно записать на бумаге все, что взбредет в голову, например: «Сэр Шурф Лонли-Локли становится куманским халифом», или: «Сэр Мелифаро превращается в юную леди», или даже: «Сэр Кофа Йох садится на диету» – да какая, к черту, разница, написать можно любую чушь. Но если тот, о ком идет речь, распишется на бумаге и поставит сверху эту грешную печать, все написанное сбудется в ближайшие же дни.

Поначалу я удивлялся – как вообще мог уцелеть мир, в котором существует столь опасный предмет? Немного поразмыслив, понял: все дело в подписи. Подпись должна быть поставлена добровольно, в здравом уме и твердой памяти, в противном случае волшебство не подействует. Поэтому владелец печати может, по большей части, лишь желать всяческих земных и неземных благ себе, любимому, а от таких пожеланий мир, как правило, не переворачивается.

Конечно, если бы Йонохская печать в свое время попала в руки моего старого приятеля Лойсо Пондохвы или одного из его коллег, Миру пришлось бы несладко. Но мудрая судьба позаботилась, чтобы все эти годы печать пребывала в забвении. О ней даже легенд почти не рассказывали. Было несколько упоминаний в Королевских архивах, но не все древние записи принимают на веру. А сама волшебная вещица хранилась в одном из сундуков, которые были зарыты на заднем дворе безымянных развалин на окраине Левобережья.

Она бы покоилась под землей еще Магистры знают сколько столетий, если бы Его Величеству Гуригу в начале этого года не пришла блажь привести в порядок столичные окраины. Живописные руины, которые простые любители пеших прогулок с любимыми девушками, вроде меня, считают отличными декорациями для задушевных бесед и первых поцелуев, были сочтены чуть ли не национальным позором и ликвидированы в фантастически сжатые сроки (подозреваю, что без Черной магии тут не обошлось).

В начале лета на месте загубленных исторических достопримечательностей уже начали спешно разбивать парки, что, признаться, почти примирило меня с этой варварской акцией. Я считаю, что в идеальном городе парков должно быть больше, чем жилых кварталов, и если так пойдет дальше, Ехо скоро будет отвечать этому требованию.

Садовники, собственно говоря, и нашли сокровища. Люди простые, разумные и практичные, они рассудили, что клад надо тихонько, без лишнего шума отнести домой и посмотреть, что он собой представляет. Если в сундуках ценные вещи, их следует разделить поровну, а если полусгнившие древние книги – торжественно отдать властям и потребовать награду.

Содержимое сундуков показалось мудрым садовникам более ценным, чем награда, которую можно получить за такую находку, поэтому они не стали обременять нас пустыми хлопотами, а тихонько поделили его между собой. Невелико преступление – в глубине души я убежден, что всякий клад принадлежит тому, кто его нашел, и никому более.

Но среди драгоценной бижутерии были и другие «безделушки», при изготовлении которых использовалась уже изрядно подзабытая магия древности. Когда дело о Йонохской печати было закрыто, а уцелевшие исторические ценности изъяты у их счастливых обладателей, сэр Кофа, единственный в своем роде специалист по «простым волшебным вещам», озабоченно кряхтел над инвентарным списком сокровищ и ежесекундно хватался за голову: если бы все эти амулеты были пущены в ход одновременно, в Мире наступил бы хаос.

К счастью, садовники и не подозревали, что попало им в руки. Волшебные вещицы по большей части украшали их прихожие, на зависть соседям, молочникам и почтальонам.

С Йонохской печатью дело, однако, вышло иначе.

У одного из садовников был взрослый сын. То есть у остальных, вероятно, тоже имеются взрослые дети, но они не имеют никакого отношения к дальнейшим событиям.

Сын садовника, маленький невзрачный господин по имени Тетла Брикас, служил личным помощником престарелого университетского профессора, а на досуге коллекционировал сведения о волшебных талисманах древности. Хобби похвальное: увлекательное, познавательное и небескорыстное – никогда не знаешь, какой из описанных в древних рукописях магических предметов попадется на твоем пути.

Тетла Брикас был умен и образован, он обладал хорошей памятью, свободным доступом к тайным университетским архивам и почти неограниченным запасом свободного времени: его шеф считался глубоким стариком еще до войны за Кодекс и слишком любил покой и размеренный ритм жизни (всего две лекции в дюжину дней), чтобы перегружать своего помощника текущей работой.

Одним словом, Тетла Брикас принадлежал к тем немногим счастливчикам, которые имеют возможность полностью посвятить себя любимому делу и преуспеть в оном без риска потерять верный кусок хлеба и прочие житейские ценности из разряда непреходящих. Если бы он демонстрировал свои знания в нужное время в нужных местах, ему, несомненно, уже давно предложили бы профессорскую должность. Однако Тетла Брикас предпочел ловить удачу за другой хвост.

Все так удачно совпало: Йонохская печать оказалась в доме, куда изредка захаживал компетентный специалист, способный с первого взгляда понять, что за вещь перед ним. Заполучить в подарок волшебную вещь, которую практичный отец собирался приспособить для колки орехов, было проще простого.

Следующие несколько суток Тетла Брикас провел без сна, в разъездах между своей холостяцкой квартиркой, где хранилась обширная коллекция копий древних рукописей, и университетским Архивом. Приятель, служивший в Замке Рулх, по дружбе провел неугомонного исследователя в Королевский Архив, да еще и полночи караулил под дверью, чтобы Тетла мог спокойно снять интересующие его копии.

Невольный сообщник считал Тетлу безобидным чудаком, помешанным на старье, но любил в нем веселого товарища давно минувшего детства. К тому же коллекционирование копий никогда не считалось в Соединенном Королевстве большим грехом. Закон есть закон, конечно, но во имя государственного благополучия следует потакать безобидным человеческим слабостям.

Незадолго до конца лета миру было явлено первое чудо Йонохской печати. Скромный помощник университетского профессора подал прошение об отставке и в тот же день переехал в роскошный дворец, невесть откуда появившийся на берегу Хурона. Никто не удивился внезапному появлению нового памятника архитектуры в самом центре столицы, поскольку (это мы узнали уже позже) первая бумага была составлена очень грамотно: «Тетла Брикас становится владельцем роскошного замка на берегу Хурона и несметных богатств, это никого не удивляет».

Благодаря столь удачному речевому обороту даже педантичный сэр Шурф Лонли-Локли не придал значения внезапному появлению в Ехо нового дворца. А ведь он ежедневно дважды проезжал мимо нового жилища хитроумного коллекционера, добираясь из дома к месту службы и возвращаясь обратно.

При всех своих достоинствах счастливый обладатель Йонохской печати был начисто лишен воображения. И хвала Магистрам! Он владел печатью несколько дюжин дней кряду, но не нанес никакого ущерба равновесию Мира.

Как старуха из «Сказки о рыбаке и рыбке», он чуть ли не ежедневно менял хорошее на лучшее. Его замок становился все выше и периодически перемещался с места на место, когда жильцу начинало казаться, что вид из окна спальни недостаточно великолепен. Число сундуков с драгоценностями росло, наряды день ото дня становились все роскошнее, а число его личных амобилеров постепенно перевалило за дюжину. Внешний вид Тетлы Брикаса тоже претерпел изменения: он стал высоким мускулистым рыжеволосым красавцем, так что легкомысленные горожанки порой бросали все свои дела и брели за ним, чтобы узнать, где живет этот невероятный мужчина и нет ли – ах! – возможности познакомиться с ним поближе.

Вскоре его именовали не иначе как «сэр Брикас», на стене гостиной появился фамильный герб, а в комоде – бумаги, свидетельствующие о древности и знатности рода Брикасов, восходящего чуть ли не к самому Халле Махуну Мохнатому. Старик отец переехал в собственный замок на Левом Берегу; там новоиспеченный потомок древних Королей продолжил копаться в саду. В отличие от богатых садоводов-любителей, живущих по соседству, он делал это профессионально, но без особого удовольствия – так, по привычке. Друг детства, пустивший счастливчика в Королевский Архив, получил в подарок двухэтажный дом в Новом Городе, лакированный амобилер и открыл личный счет в Управлении Больших Денег: Тетла был не из тех, кто забывает добрые услуги. Поговаривали о скором браке Тетлы Брикаса не то с лохрийской принцессой, не то с кузиной Шиншийского халифа. И это никого не удивляло, как и прочие внезапные перемены в жизни простого университетского ассистента.

Этот счастливчик мог бы до сих пор распоряжаться Йонохской печатью в свое удовольствие, но ему надоело оставаться в тени. В глубине души скромный коллекционер древностей жаждал не столько всеобщей любви, сколько аплодисментов. А вот аплодисментов-то и не было.

И тогда бедняга Брикас совершил, можно сказать, роковой поступок. На очередной бумаге, которая должна была улучшить его и без того замечательную жизнь, он написал: «Тетла Брикас удостаивается Высшей Королевской награды, все вокруг удивляются». Расписался, приложил Йонохскую печать и замер в ожидании триумфа.

Это стало началом конца. Не только бывшие соученики, соседи и просто приятели Тетлы Брикаса изумленно заахали над первыми полосами столичных газет. В тот же день наш сэр Кофа вернулся из вечернего похода по городским трактирам в состоянии почти мечтательном – верный признак того, что Мастер Слышащий начал разматывать очередной запутанный клубок чужих секретов.

«Весь город только и говорит о Королевской награде, которую получил некий Брикас, – сообщил он мне. И задумчиво добавил: – Удивительное дело! Королевские награды не раздаются просто так, безо всякого повода, “за заслуги перед Соединенным Королевством”, как написано в Высочайшем Указе. Да и никаких таких заслуг, кроме брачного предложения Шиншийскому правящему дому, за этим господином не водится, я уже навел справки. Более того, еще недавно его папаша был садовником, а сам сэр Брикас – какой-то мелкой сошкой в Королевском Университете. Занятный авантюрист. Надо будет заняться этим делом, благо все равно скука смертная».

Самый страшный зверь – это заскучавший Кофа. Два дня спустя Тетла Брикас, печальный и растерянный, сидел в моем кабинете и сбивчиво рассказывал историю своего внезапного возвышения.

Йонохская печать лежала на столе, сэр Кофа взирал на нее с опасливым благоговением. Оказывается, легенду про эту печать он случайно услышал еще в детстве, но даже тогда не верил в ее существование. Слишком уж неправдоподобно все это звучало.

«Это – самая опасная волшебная вещь за всю историю Мира, – сурово резюмировал Кофа. – Пожалуй, вы действительно заслужили Высшую Королевскую награду, господин Брикас. Будь вы хоть немного более азартным или просто любопытным человеком, Мир мог бы рухнуть. Какое счастье, что вы оказались бездарным занудой!»

С беднягой Брикасом мы поступили вполне гуманно. Он сохранил свои дворцы, драгоценности, амобилеры и свежеобретенную красоту; даже Высшая Королевская награда осталась при нем – в обмен на клятву о неразглашении тайны Йонохской печати. Поскольку дело касалось государственных секретов и даже в какой-то мере репутации самого Короля, клятва была особенная: нарушивший ее обрекает себя на медленную, мучительную смерть.

Хвала Магистрам, Тетла Брикас оказался весьма впечатлительным человеком. Когда я в красках расписывал ему, как выглядит тело клятвопреступника примерно за неделю до похорон, он потерял сознание. Мы могли не сомневаться – бедняга будет молчать.

Некоторое время сэр Кофа потратил на то, чтобы собрать остальные волшебные вещицы. Садовников сначала припугнули перспективой провести пару лет в Холоми за хранение волшебных талисманов в домашних условиях, а потом отпустили восвояси и даже выплатили компенсацию. Когда занимаешься делом, в ходе которого никто не пострадал, надо постараться, чтобы и наказанных не было. В Ехо принято считать, что судьба не любит несправедливости и может отомстить излишне строгому служителю закона.

Теперь Йонохская печать хранилась в нашем сейфе, как и прочие магические предметы, конфискованные у кладоискателей. По этому поводу мы с коллегами держали совет, в результате которого набрались наглости и объявили, что волшебные вещи являются, можно сказать, орудиями нашего труда, поэтому логично оставить их в арсенале Тайного Сыска, а не передавать на хранение в какой-нибудь музей, откуда их, кстати сказать, рано или поздно сопрут предприимчивые охотники за чудесами.

Король, как человек рассудительный и, что еще более важно, достаточно равнодушный к чужим делам, тут же с нами согласился.

Разумеется, при жизни Великого Магистра Нуфлина Мони Маха сей стратегический финт ушами нам бы вряд ли удался. Покойный глава Ордена Семилистника с величайшим удовольствием наложил бы лапу на все сокровища Мира, волшебные они или нет – это уже дело десятое. Но эпоха Нуфлина миновала безвозвратно. В отсутствие начальства всеми делами в Ордене негласно заправляли женщины Семилистника, а их предводительница леди Сотофа Ханемер лишь нетерпеливо отмахнулась от меня, когда я вежливо осведомился, не претендует ли она на обладание вышеупомянутыми магическими талисманами. Леди Сотофа – слишком могущественное существо, чтобы всерьез интересоваться волшебными побрякушками, к тому же, насколько я могу догадываться, Сотофу, как и ее старинного дружка Джуффина, интересуют лишь такие области тайных знаний, где магические вещицы, даже самые могущественные, совершенно бесполезны.

Итак, Йонохская печать лежала в сейфе, ключи от которого сейчас хранились у меня; через три дня я передам их Мелифаро, поскольку придет его очередь усаживаться в кресло начальника.

Эта грешная печать стала самым сильным искушением в моей жизни. Разумеется, я не нуждался ни в улучшении жилищных условий, ни в увеличении своего банковского счета, ни в титулах, ни в невестах из королевских семей. Даже внешность менять было ни к чему. Меламори моя рожа вполне устраивает, да и многие другие леди поглядывают на меня с нескрываемым интересом. Оказывается, такой тип внешности, как у меня, считается в Угуланде чуть ли не эталоном мужской красоты. А ведь пока я жил дома, форма моего носа и разрез глаз приводили в экстаз разве что старушку соседку, да и то лишь потому, что я был похож на кого-то из героев ее юношеских романов.

Одним словом, я не нуждался в услугах Йонохской печати для повышения качества жизни. Что-что, а жизнь и без того удалась – дальше некуда. Не стал бы я просить и могущества – этого добра у меня, честно говоря, было больше, чем требовалось. Не было у меня и планов радикального изменения мироустройства. Этот прекрасный Мир вполне устраивал меня таким, каков есть, поскольку лучше все равно невозможно. Уж мне-то, хвала Магистрам, было с чем сравнивать.

Йонохская печать требовалась мне только для того, чтобы найти Джуффина и помочь ему вернуться домой. Эта идея занимала в моем сознании почетную должность навязчивой.

Дело, конечно, было не только в том, что я тосковал без Джуффина – потерпел бы, не проблема. Да и без его отеческой опеки обходиться уже давно привык. И, разумеется, я отдавал себе отчет в том, что шеф вряд ли предпочел бы необходимость ежедневно приезжать в Дом у Моста открывшейся перед ним возможности странствовать в неизвестности. Я знал, что охота на тайны составляла единственный смысл его существования. Так что, если рассуждать теоретически, сэр Джуффин Халли должен быть сейчас счастлив как никогда прежде.

Но это теоретически. А на практике меня одолевали какие-то смутные, но определенно нехорошие предчувствия. Порой я почти физически ощущал себя загнанным в ловушку; при этом внешние обстоятельства никоим образом не могли способствовать такому состоянию души. Иногда я был готов поклясться, что это странное тоскливое томление испытываю не я сам, а кто-то другой – я лишь отражаю размытые очертания чужой тоски, как тусклое зеркало в темной комнате.

Хуже всего, что я был почти уверен: мои скверные переживания каким-то образом связаны с Джуффином.

Признаться, мне было довольно сложно вообразить ситуацию, в которой шеф мог бы нуждаться в посторонней помощи. Впрочем, что я знал о тайнах, которые поманили его за собой? Правильно, ничего.

Нельзя сказать, будто я сидел сложа руки. Трижды я просил совета у могущественных колдунов, которые, как мне казалось, были практически обязаны прийти мне на помощь в таком деле: у леди Сотофы, у Мабы Калоха и даже у кеттарийского шерифа Махи Аинти, благо он редко оставляет без ответа мой зов. Все трое были единодушны: «Не лезь в дела Джуффина, мальчик, они тебе пока не по зубам». Как будто я сам этого не понимал. Рассказать о том, где сейчас Джуффин и что с ним происходит, они тоже решительно отказались. Дескать, сами в жизнь Джуффина не вмешиваются, а посему понятия не имеют.

Ага, так я им и поверил.

Оставленный наедине с тягостными предчувствиями и мрачными мыслями, я понемногу сходил с ума. По идее, мне следовало бы молить судьбу о неприятностях: когда в Ехо случается что-то из ряда вон выходящее, вроде истории с буйными воинами Дрохмора Модиллаха, у меня не остается ни времени, ни сил на собственные навязчивые идеи. Когда же наступает счастливая пора блаженного безделья, для меня начинается очередной этап душевной борьбы.

Рано или поздно я должен был дойти до предела. И это случилось именно в тот день, когда в моем кармане бренчали ключи от сейфа, где хранилась Йонохская печать.

Самые чудовищные глупости в своей жизни я всегда совершал, отлично сознавая, что делаю именно чудовищную глупость. Сознавать-то сознаю, но не останавливаюсь, а лишь завороженно наблюдаю за собственными действиями как бы со стороны, словно не мне предстоит потом расхлебывать последствия. Кролик и удав в одном лице, провокатор и жертва провокации, сам себе наказание.

Вот и сейчас я медленно, словно бы растягивая удовольствие, взял заранее, вчера еще приготовленный лист бумаги и аккуратно, стараясь придать своему неразборчивому почерку более-менее пристойный вид, написал: «Сэр Джуффин Халли возвращается из своих странствий живой и невредимый».

Написал и сразу порвал, сообразив, что такая формулировка требует личной подписи самого Джуффина – а где я ее, интересно, возьму?

Пришлось писать заново: «Сэр Макс отправляется на помощь сэру Джуффину Халли и помогает ему вернуться домой». Поставил точку, размашисто расписался. Неторопливо, словно в глубине души надеялся, что мне помешают, извлек из кармана связку ключей, открыл сейф, достал печать. Запер сейф, спрятал ключи. Печать лежала на столе, как неопровержимая улика моего грехопадения, вот только желающих стать свидетелями почему-то не обнаруживалось. Я взял печать в руки.

Вырезанная из невзрачного зеленовато-серого камня, инкрустированная дешевыми блестящими кристаллами, Йонохская печать совершенно не производила впечатления могущественного талисмана. Возможно, именно по этой причине я не стал класть ее на место, а поднес к губам и несколько раз энергично выдохнул теплый воздух. Аккуратно приложил печать к бумаге. Потом запер кабинет на ключ (сейчас свидетели мне уже не требовались, поскольку останавливать меня было поздно) и поспешно вернул печать обратно в сейф. Бумагу же сжег – не потому, что этого требовал обряд, а потому, что за мной водится скверная привычка разбрасывать важные документы в самых неподходящих для этого местах. Теперь, когда глупость уже была совершена, я искусно заметал следы – словно это могло помочь мне избежать последствий.

Только несколько минут спустя, когда пепел был тщательно развеян по ветру, стол протерт, а кабинет проветрен, я испугался. Мне пришло в голову, что было бы разумнее написать: «Они оба возвращаются домой», потому что судьба умеет мстить тем, кто небрежно с нею обращается. Но дело уже было сделано. Теперь оставалось только ждать, чем все закончится.

Я стиснул зубы, приказал себе улыбаться и отправился на ужин с сэром Рогро. Весь вечер старательно разыгрывал веселье и беззаботность, да так успешно, что, когда к нашему обществу присоединилась Меламори, ей в голову не пришло, что со мной что-то не так. Я мог принимать поздравления: провести Меламори практически невозможно.

Впрочем, позже, когда мы уединились в Мохнатом Доме, я сам ей все рассказал. В самом оптимистическом тоне, разумеется. Дескать, успех мероприятия гарантирован, мне ничего не грозит, и вообще жизнь прекрасна. Меламори выслушала меня внимательно и спокойно, а когда я умолк, попросила:

– Покажи мне, пожалуйста, эту бумагу, Макс.

– Я бы с радостью, но ее уже нет. Сжег, чтобы никому на глаза не попалась.

– Собственно, меня интересует только одно, – все тем же подозрительно спокойным тоном сказала она. – Я хочу точно знать, что ты там написал: «Джуффин возвращается домой» или «Джуффин и Макс возвращаются»?

– Не так и не так, – неохотно ответил я. – Просто: «Макс помогает Джуффину вернуться домой». По-моему, очень хорошая формулировка.

– Да, неплохая, – согласилась Меламори. – У твоей формулировки есть только один недостаток. Несущественный, разумеется. Она не дает никаких гарантий, что ты тоже вернешься домой.

– Но почему я не должен вернуться домой? – почти жалобно спросил я.

– Не знаю. Просто не у одного тебя бывают скверные предчувствия, – сухо сказала она. Отвернулась и вышла из комнаты.

Я нашел ее внизу. Моя гордая леди изо всех сил старалась смыть с лица следы недавних слез. Я сделал вид, что ничего не заметил.

– Не сердись, – попросил я.

– А я и не сержусь, – мягко сказал она. – Просто стараюсь привыкнуть к мысли, что моя жизнь очень скоро может закончиться. Потому что если ты не вернешься…

– Если я вдруг не вернусь, ты меня найдешь, – улыбнулся я. – Найдешь и снова вытащишь из болота, как это уже было однажды.

– Да, это мысль, – согласилась она. – Ладно, договорились. Найду.

Больше к этой теме мы не возвращались. Все было сказано, и мы оба знали, что обещание Меламори – не отговорка и тем более не сентиментальный лепет, а план действий, который будет приведен в исполнение, если понадобится. Мне, честно говоря, сразу стало спокойнее. Легко верить человеку, который уже однажды спас тебе жизнь.

В эту ночь произошло еще много хорошего, но ничего из ряда вон выходящего. Признаться, я был даже немного разочарован – если верить словам бывшего владельца Йонохской печати, исполнение желаний наступало если не немедленно, то очень и очень скоро.

Поначалу я предполагал, что чудеса будут поджидать меня на пороге сна, как это уже не раз случалось. Однако нет, я дрых, как бревно бесчувственное, дивные сновидения меня не посетили. Поутру я проснулся в собственной постели, и нельзя сказать, что меня это сильно огорчало. Сейчас вчерашняя безумная выходка казалась мне делом столь давних дней, что ее следовало навеки похоронить на задворках памяти, чтобы не мешала наслаждаться жизнью.

В таком легкомысленном настроении я отправился завтракать. Мне даже удалось развеселить Меламори, которая поначалу была хмурой и сосредоточенной, словно уже начала заблаговременно составлять план моих поисков.

Утро удалось на славу. Удивительно теплое для зимнего дня, оно было чертовски похоже на весеннее. Даже ветер пах так, как бывает только весной – сыростью, медом и дымом. Я послал зов Кофе и с удовольствием выяснил, что в Дом у Моста можно не слишком спешить: все равно там ничего не происходит. На приоткрытое окно уселась лесная птица и доверчиво защебетала что-то на своем птичьем языке, кокетливо поблескивая темными бусинами глаз. Камра была чудо как хороша, особенно в сочетании с солнечными зайчиками, которые то и дело ныряли в кувшин; крошечные хрустящие булочки из «Ленивой Тарелки» вполне могли считаться пищей небожителей. Утренняя газета оказалась достаточно забавной, чтобы читать ее вместе, по очереди отпуская ехидные замечания в адрес авторов и героев статей.

Около полудня я с сожалением начал одеваться. Меламори вполне могла продолжать валять дурака в ожидании вызова на службу, но мне, как временному начальнику, все же полагалось присутствовать в Доме у Моста.

Меламори, впрочем, собиралась пойти со мной, но потом вдруг передумала. Вспомнила, что у нас имеется обделенная вниманием собака, и отправилась гулять с Друппи, не дожидаясь, пока я приведу себя в божеский вид. Ее отсутствие сказалось на моих сборах весьма благотворно: у меня больше не было причин оттягивать момент выхода из дома.

Я в последний раз посмотрел на себя в зеркало. Мантия Смерти, шикарные сапоги с драконьими мордами на носках, тюрбан на голове, черная шелковая полумаска на лице – неизбежная дань моде, практической надобности в ней при таком костюме не было. Убедившись, что мой внешний вид не нанесет ущерба репутации Тайного Сыска, я распахнул дверь и вышел на улицу, пытаясь угадать, в какой из переулков помчался Друппи, увлекая за собой мою подружку. Очень уж хотелось как бы случайно встретить их по дороге.

Запутавшись в своих предположениях, я попросту забыл, что, прежде чем открыть дверь, мне следует сосредоточиться, чтобы ненароком не угодить в какой-нибудь другой Мир. Впрочем, именно такого рода приступ рассеянности и требовался для исполнения моего давешнего тайного указа, скрепленного Йонохской печатью.

Болван, я даже не сразу заметил, что оказался в другом городе, ничуть не похожем на Ехо. А когда понял и обернулся назад, никакого Мохнатого Дома, разумеется, уже не было. Только одинаковые двухэтажные силуэты зданий в пасмурном полумраке внезапно сгустившихся сумерек.

Я запоздало понял, что мое давешнее желание начало сбываться, и решительно отогнал тревожные мысли. Все должно развиваться согласно моему сценарию: сейчас я найду Джуффина и помогу ему вернуться домой. И разумеется, мы вернемся вместе, иначе быть не может.

Руководствуясь скорее практическими соображениями, чем нетерпением, я тут же попробовал послать зов Джуффину, рассудив, что проще спросить, где он находится, чем искать его наугад, блуждая по незнакомому городу.

Однако у меня ничего не получилось. Проблема не в том, что Джуффин не откликнулся, как не откликаются на зов мертвецы и обитатели иных Миров, дело обстояло еще хуже: я больше не мог пользоваться Безмолвной речью, словно меня никогда этому не учили, словно я не применял сей полезный навык на практике не далее как полчаса назад, чтобы поболтать с сэром Кофой. Даже не так – словно бы возможности воспользоваться Безмолвной речью вообще не существовало в природе.

Вообще-то я склонен поддаваться панике; слонов, собственноручно изготовленных мною из мух, хватило бы на заселение зоопарков всех обитаемых Миров. Но тогда ничего похожего на панику я не ощутил, только тоненькая струйка ледяного пота поползла по спине. Настоящий ужас пренебрегает внешними эффектами. Я не побледнел, не зашатался, не схватился за грудь, не принялся изрыгать ругательства, мои глаза не наполнились слезами отчаяния. Я лишь на мгновение остановился и тихо сказал себе: «Ну вот, допрыгался».

Потом я пошел дальше. Голова была совершенно пуста, никаких эмоций я не испытывал, и это было благо, причитающееся мне по праву, как наркоз перед операцией.

Я понятия не имел, каким образом теперь можно найти Джуффина. Никаких идей на сей счет у меня не было; впрочем, я и не обдумывал эту проблему. Все должно было случиться как-нибудь само собой, в противном случае нечего было и затевать эту сомнительную канитель с Йонохской печатью. Полагаю, я мог не бродить по незнакомому городу, а оставаться на месте и ждать, пока Джуффин сам ко мне придет, но бездействие свело бы меня с ума. Неудивительно, что я предпочел задать работу своим ногам.

Город, по которому я ходил, мне скорее понравился, чем нет. Тихий, безлюдный, очень зеленый городок с невысокими домами, редкими, но яркими разноцветными фонариками, теплым светом в окнах маленьких кафе. Пахло хвоей, жасмином и свежей выпечкой; лиловые сумерки никак не могли сгуститься до состояния настоящей ночи, но и не рассеивались, чтобы уступить место утреннему свету. Потом, много позже, я узнал, что этот город навсегда застыл в сумерках, как мошка в смоляной капле. Откуда-то издалека доносилась танцевальная музыка, но я так и не набрел на ее источник. В каком бы направлении я ни сворачивал, музыка не становилась ни громче, ни тише, словно звучала у меня в ушах, а не где-то на соседней улице.

В конце концов я устал бродить. К тому же меня раздражало смутное подозрение, что я хожу по кругу, как заплутавший в лесу грибник. Стеклянная дверь одного из кафе, украшенная вывеской «Салон», показалась мне достаточно привлекательной; мягкий желтый свет и сладкий ванильный запах, льющиеся из открытого окна, окончательно решили дело.

Я снял полумаску, вывернул наизнанку Мантию Смерти – так, чтобы она стала похожа на обычный черный плащ. Немного подумав, снял и тюрбан: слишком уж экзотический головной убор. Поколебавшись, сунул тюрбан и полумаску в кусты. Авось никто не сопрет, а сопрет – и черт с ними.

Закончив нехитрую процедуру превращения своей внешности в более-менее обыденную, я решительно толкнул дверь и вошел в маленькое теплое помещение.

Здесь почти никого не было, только два старика за столиком в углу играли – судя по форме доски и перестуку костей, в нарды. Невысокая белокурая женщина за стойкой рассеянно протирала и без того чистые стаканы.

Я пересек помещение, взобрался на высокий деревянный табурет и заговорил с хозяйкой «Салона» – сам не знаю, с какой стати. Скорее всего, я просто чертовски устал молчать. Настолько, что даже не задался вопросом: а поймут ли меня? Впрочем, путешествия между Мирами тем и хороши, что знание иностранных языков тут редко требуется: всегда почему-то оказывается, что словари и переводчики без надобности. Ну или почти всегда.

– В юности я мечтал держать именно такое кафе, как у вас, – сказал я. – И твердо решил, что мое кафе будет работать всю ночь, до рассвета. А ваш «Салон» открыт до рассвета?

– Почему именно до рассвета? – спросила она. Вполне доброжелательно спросила, но, как мне показалось, равнодушно. Однако я был рад уже тому, что меня не послали к чертям собачьим.

– Потому что на самом дне долгой зимней ночи открытое кафе, окна которого гостеприимно источают леденцовый желтый свет, а из-за неплотно прикрытой двери доносится аромат свежего кофе, – это гораздо больше, чем просто кафе. Это спасательная станция, контора по мелкому ремонту разбитых сердец, пункт раздачи таблеток от одиночества…

– Забавно, что вы так говорите, – мягко перебила она. – Вы не поэт, часом?

– Был когда-то, – неохотно признался я.

– Если вы были поэтом, значит, когда-нибудь снова им станете, – вздохнула хозяйка. – Это неизлечимо. По себе сужу. И не только по себе.

– Извините, сам не понимаю, с чего это меня так развезло, – смутился я.

– Не нужно извиняться, – улыбнулась она. – Вы очень хорошо говорили. Просто здесь нет ни ночей, ни рассветов, к этому вам придется привыкнуть. Вы ведь совсем недавно в городе?

– Недавно, – кивнул я. – Всего пару часов.

И, помолчав, решительно прибавил:

– И ненадолго.

– Ненадолго? – недоверчиво повторила она. Сочувственно покачала головой и неожиданно ласково спросила: – Вам чего хотелось бы? Кофе? Чаю? Горячего шоколада? Или покрепче чего-нибудь? Не стесняйтесь, заказывайте.

– А такие деньги вы принимаете? – спросил я, извлекая из кармана корону.

– Я принимаю любые деньги, если клиент непременно желает заплатить, – отмахнулась она. – И не требую денег, если клиент платить не хочет. Здесь деньги не нужны, хотя некоторые любят набить ими карманы, перед тем как выйти из дома, – так дети берут на прогулку любимые игрушки. Знаете, как я расплачиваюсь со своими поставщиками?

– Как?

Я слегка смутился. Мне вдруг показалось, что сейчас эта милая женщина заявит, что ей приходится оказывать поставщикам интимные услуги.

– Я говорю им спасибо, – невозмутимо объяснила она. – Доброе слово – единственная валюта, которая здесь высоко котируется, – и, лукаво прищурившись, спросила: – А вы что подумали?

– То, что на моем месте подумал бы любой дурак, – улыбнулся я. – Сделайте мне горячего шоколада. Это он пахнет ванилью?

– Ванилью, скорее всего, пахну я сама, – усмехнулась она. – И еще булочки, которые я пекла перед вашим приходом. Хотите попробовать?

Я было закивал, но тут дверь кафе распахнулась и на пороге появился сэр Джуффин Халли собственной персоной.

Шеф уставился на меня, как смотрел бы школьник на живого Санта-Клауса, не в силах поверить, что он действительно существует.

Я опомнился первым.

– Уже не надо ни шоколада, ни булочек, – сказал я хозяйке. – Мне необходимо переговорить с этим господином.

– А, так вы знакомы с Чиффой? – обрадовалась она. – Ну надо же! Ничего, напробуетесь еще моих булочек, я их часто пеку.

Я не стал говорить ей, что не собираюсь задерживаться здесь до следующей партии булочек. Зачем огорчать хорошего человека? Благодарно улыбнулся, кивнул, слез с табурета и поспешил к Джуффину. Тот, кажется, только-только пришел в себя.

Радости на его лице, однако, не было. Шеф смотрел на меня с неподдельным сочувствием, как на тяжело больного, который еще не ознакомился с заключением врачебного консилиума.

– Как ты сюда попал, Макс? – наконец спросил он. – Ума не приложу, как ты мог здесь оказаться. Это Мёнин?

– Нет, – гордо ответствовал я. – Это Йонохская печать. Знаете, что это такое?

– Не припоминаю, – нахмурился шеф. – Расскажи-ка… Впрочем, нет, не здесь. Пойдем лучше ко мне. Я живу неподалеку.

– А может быть, сразу домой, в Ехо? – предложил я. – Вы ведь хотите вернуться, я правильно понимаю? Мне почему-то все время казалось, что вы хотите вернуться, но не можете. Или все это вздор, и я, дурак, зря действую вам на нервы?

– Нет, Макс, ты не дурак. Ты все очень правильно понимаешь. Я хочу вернуться в Ехо, – мягко сказал Джуффин. – Другое дело, что это не так уж просто. Ты еще не понял, куда попал? Это же Тихий Город.

– И что с того? – небрежно спросил я. – Тихий? Да, действительно вполне тихий городок. Но с какой стати…

Тут я осекся, потому что вспомнил. Когда-то давно Джуффин рассказывал мне про Тихий Город.

Из его слов следовало, что Тихий Город – это самое жадное место во Вселенной, которое обожает заманивать в свои стены усталых странников, скользящих через Хумгат.

– Попасть сюда легче легкого. Как правило, это происходит помимо нашей воли и как бы само собой, – вздохнул шеф. – А вот покинуть Тихий Город почти невозможно.

– Слово «почти» мне нравится, – я пытался быть оптимистом.

– Мне тоже. Только имей в виду, нашему с тобой приятелю Мёнину понадобилось Магистры знают сколько тысячелетий, чтобы найти дорогу домой.

– Выкрутимся как-нибудь, – упрямо сказал я. Моя вера в силу Йонохской печати была непоколебима. – А что, магия тут совсем не действует, да? Я пытался послать вам зов, но…

– Здесь не может быть никакой магии, кроме магии самого Тихого Города, – подтвердил Джуффин. – Счастье еще, что это место скорее доброе, чем злое – если забыть о том, что оно удерживает в плену всех своих обитателей. Но, по крайней мере, не мучает. Скорее наоборот, старается порадовать. Твои соотечественники вполне могли бы счесть Тихий Город раем. А вот и мой дом.

Дом, на который он указывал, ничем не отличался от других двухэтажных домов квартала. Деревянный забор был выкрашен в зеленый цвет и увит плющом; вдоль тропинки, ведущей к дому, толпились пушистые вечнозеленые кустики. В ветвях деревьев щебетали птицы. Что ж, для тюрьмы очень даже неплохо.

Но я все еще был настроен оптимистически и задерживаться в этом душистом раю не собирался. Обойдутся.

Обстановка в доме Джуффина совершенно не соответствовала моим представлениям о его вкусах. Слишком скромно, я бы сказал аскетично.

– Этот Тихий Город считает, что лучшего вы не заслуживаете? – возмущенно спросил я.

– Все не так просто, – улыбнулся Джуффин. – Тихий Город невозможно обмануть. Обстановка в доме каждого пленника такая, какая требуется именно этому человеку для того, чтобы ему было покойно и уютно. Когда я сам обустраивал свое жилище на Левом Берегу, я руководствовался не столько собственными потребностями, сколько традициями, модой, размерами своего кошелька, в конце концов. А на деле оказалось, что не так уж много мне нужно. Кстати, о Мёнине местные старожилы рассказывают, что его дом был обставлен не лучше скворечника. И, представь себе, ему это нравилось. Впрочем, все это пустяки. Расскажи-ка мне лучше про Йонохскую печать, которая помогла тебе меня найти. Очень любопытно.

Пока я рассказывал, шеф смотрел в окно. Выражение его лица постепенно менялось, равнодушие уступало место изумлению.

– Значит, судьба, – тихо сказал он, когда я умолк. – Не поспоришь.

– Что вы имеете в виду? С кем – не поспоришь? – почти сердито спросил я. – По-моему, все идет неплохо. Вас я уже нашел. Не сомневаюсь, что скоро случится еще какое-нибудь чудо, и мы окажемся дома. Страшная штука эта Йонохская печать!

– Чудо, к твоему сведению, уже случилось, – сухо сказал шеф. – Но, похоже, оно случилось только для меня. Посмотри в окно, Макс. Что ты там видишь?

– Как – что? – растерялся я. – Тропинку, кусты, забор, зеленый фонарь в конце улицы и еще один, красный, совсем далеко. А что?

– Так я и думал, – печально кивнул Джуффин. – А вот я уже вижу за окном совсем другой пейзаж. Сумеречный рынок, старый амобилер на углу, двух толстух в цветастых лоохи. Насколько я припоминаю расположение зданий на площади, когда я выйду отсюда, выяснится, что я сидел в доме старого Нони Хелуфеца, который его внуки в начале весны выставили на продажу. Понимаешь, что это значит?

– Что это значит? – тупо переспросил я. Способность соображать великодушно меня покинула.

– Это значит, что здесь, в этой комнате, пролегла граница между Тихим Городом и обитаемой Вселенной. Мы с тобой пока сидим рядом, но мы уже в разных Мирах. Если ты выйдешь за дверь, ты окажешься в моем саду. Если выйду я – попаду в Ехо. Чтобы сразу поставить точки над «i», заранее говорю тебе: именно так я вскоре и сделаю, потому что надо быть безумцем, чтобы не воспользоваться таким шансом. Тем более что, отдав в твои руки Йонохскую печать, судьба ясно указала мне, где чье место.

– Вы меня пугаете, – хрипло сказал я. – Хотите сказать, что я освободил вас, а сам застрял? Права была Меламори, надо было написать: «Они оба возвращаются в Ехо». Я – клинический идиот.

– Не такой уж ты идиот. Просто твоей рукой в то мгновение управляли силы, противостоять которым невозможно, – вздохнул Джуффин. – Я понимаю, что ты сейчас испытываешь, Макс. Думаю, тебе лучше знать всю правду. Твое место – здесь, в Тихом Городе. С самого начала. Для этого, собственно, ты и появился на свет.

– Для этого?! Для чего – этого?

Я уже ничего не понимал. Мелькнула спасительная мысль: я сплю, это просто сон. Тягостный сон, чем дальше, тем хуже, но это не имеет значения, потому что когда-нибудь я проснусь.

Впрочем, обмануть себя было трудно. В глубине души я прекрасно знал, что никакой это не сон, а самая что ни на есть явь. Возможно, куда большая явь, чем все предыдущие события моей жизни.

– Постарайся успокоиться и выслушать меня внимательно, – мягко сказал Джуффин. – Я много раз говорил тебе, что лучше знать правду, чем не знать ее. Невежество, конечно, дарит нам возможность нежиться в теплом океане иллюзий, зато знание развязывает руки – как бы ужасно оно ни было.

– В теории это так, – пробормотал я. – Однако на практике… Впрочем, фиг с ними, с иллюзиями. Давайте вашу правду. Все равно вы скоро уйдете – что ж мне, еще и любопытством терзаться, в довершение к прочим бедам?

– Я намерен рассказать тебе все, даже если ты заткнешь уши или начнешь кидаться на меня с ножом, – заверил меня шеф. – Имей в виду, оба варианта в твоем случае вполне простительны, но я бы не рекомендовал тратить силы на такую ерунду.

– Не тяните из меня душу, – попросил я. – Выкладывайте. Я не буду затыкать уши, а оружие могу сдать, если хотите. Впрочем, не думаю, что оно для вас опасно.

– Я тоже так не думаю, поэтому можешь оставить его при себе, – спокойно согласился Джуффин. – А теперь слушай. Впрочем, для начала ответь мне на простой вопрос: нравится ли тебе Мир, куда я в свое время помог тебе перебраться?

– Вы имеете в виду Ехо? – опешил я.

– И Ехо, и Соединенное Королевство, и весь Мир в целом, включая материки Уандук, Черухту и Арварох.

– Разумеется, нравится. Хотя «нравится» – слишком слабо сказано. Могли бы, кстати, и не спрашивать.

– Мог бы, конечно. Однако мне было важно, чтобы ты вспомнил о своей любви к Миру. Пусть это чувство станет своего рода фоном для дальнейшей беседы. А теперь постарайся представить себе, что этот прекрасный Мир давным-давно рухнул. Его нет. Не осталось ничего и никого, кроме нескольких сумасшедших магов, достаточно сообразительных и могущественных, чтобы вовремя унести ноги из рушащегося Мира.

– Вы не раз говорили, что Мир может рухнуть, – осторожно поправил его я. – И поначалу я очень пугался, а потом привык к разговорам о конце Мира и стал воспринимать их как нормальную рабочую ситуацию: мы, Тайные Сыщики, должны следить за тем, чтобы в Сердце Мира не очень много колдовали, потому что от этого Мир может рухнуть. Несколько раз я даже совершал какие-то безумства, будучи уверен, что никто, кроме меня, не может спасти Мир. Но позже мне стало казаться, что все эти разговоры о близком конце были, мягко говоря, преувеличением. Разве не так?

– А теперь попробуй представить себе, что разговоры о близком конце были не преувеличением, а, скажем так, – преуменьшением. Что конец Мира – дело прошлого, а не гипотетического будущего.

– Представляю, – флегматично согласился я. – Это очень скверно. Так скверно, что слов нет.

По правде говоря, мне не хватало вовсе не слов, а желания приводить в действие свое буйное воображение – так и рехнуться недолго.

– Врешь, ни хрена ты не представил, – неожиданно рассмеялся Джуффин. – Ладно, Магистры с тобой. Поехали дальше. Теперь тебе придется понять вот что: истинное положение вещей находится как раз посередине между твоими воспоминаниями о Мире и моим рассказом. И то и другое – правда, но обе эти правды ущербны и несовершенны.

– Кажется, я понимаю, что вы имеете в виду, – кивнул я.

Странное дело, я знал, что Джуффин сейчас говорит мне чистую правду, и его слова не вызывали у меня никакого протеста. Более того, теперь мне казалось, что я всегда каким-то образом знал, как обстоят дела, и наша беседа – всего лишь внешний толчок, побудивший меня вспомнить об этом знании. Я посмотрел в холодные светлые глаза Джуффина и произнес вслух то, что прочитал на их дне.

– С какого-то момента история Мира развивалась в двух направлениях одновременно. Одна последовательность событий привела Мир к гибели, другая – к тому положению дел, с которым я знаком по опыту жизни в Ехо. И теперь обе реальности снова сходятся в одной точке. Возможно, эта точка – наш с вами разговор на границе Миров? Впрочем, не важно. Совсем не важно, правда? Важно только одно: какая из двух историй поглотит другую. Я правильно вас понял?

– На удивление правильно. – Теперь он смотрел на меня с нескрываемым любопытством. – Вот уж не думал, что каким-то образом передал тебе и это знание. Ты – странный мальчик, сэр Макс. Порой я не могу поверить, что… Впрочем, нет, об этом мы поговорим позже. Сначала я должен рассказать тебе о заговоре – самом невероятном заговоре за всю историю Мира. Заговор магов древности, давно покинувших Мир, и талантливых, но невежественных выскочек вроде меня: надо же им было на кого-то опереться.

Я вопросительно приподнял бровь. Дескать, давайте уж подробности. Джуффин кивнул.

– Начать, наверное, следует с того, что Великие Магистры наших древних Орденов, помимо всего прочего, были способны провидеть будущее. Впрочем, это плохая формулировка, они просто знали будущее, как мы знаем о событиях, случившихся несколько дней назад. Думаю, дело в том, что они совершенно иначе воспринимали время. Боюсь, у нас с тобой просто не хватит воображения, чтобы представить себе, как. Факт, что эти люди умели «вспоминать» будущее и своими поступками изменять события прошлого; мы же поступаем в точности наоборот. Одним словом, они знали, что Мир относительно скоро рухнет; называли даже точную дату. Забавно, но эта роковая дата есть во всех учебниках истории: именно в этот день был принят Кодекс Хрембера.

– Понятно, – сдержанно кивнул я. – Война за Кодекс – дело рук этих древних мудрецов?

– Не совсем так. Война за Кодекс имела место в обоих вариантах развития событий. Просто в том будущем, которое открылось древним магам, эта война лишь ускорила трагическую развязку. Неудивительно: никогда прежде в Сердце Мира не произносилось столько могущественных заклинаний, как в Смутные Времена. Обе стороны внесли свой вклад в приближение конца, хотя формально считалось, что Король и Орден Семилистника пытаются предотвратить катастрофу. Но ведь они тоже колдовали, и еще как! С другой стороны, а что еще оставалось?

– Да, я сам не раз думал, что Война за Кодекс вполне могла приблизить конец Мира, – кивнул я. – И именно поэтому постепенно перестал верить, будто этот самый конец действительно был так уж вероятен. Решил, обычная пропаганда… Но в чем состояло вмешательство древних? И, если уж на то пошло, какое им было дело до событий, которые должны случиться не на их веку?

– Тут все очень непросто. Во-первых, что значит – не на их веку? Неужели ты думаешь, будто древние маги умерли в свой срок, как обычные люди? У них были свои, неведомые нам отношения с временем. Да и с вечностью, если уж на то пошло. Умирать никто из них не собирался. Покидать Мир каким-то иным способом – да, пожалуй. Во всяком случае, так поступили многие из них. Некоторые, впрочем, остались. С двоими ты знаком лично.

– Маба и Махи? – ахнул я.

– Незачем переспрашивать, ты и сам это всегда знал. А если не знал, то нюхом чуял, что они – существа совсем иной породы. В общем, древним было небезразлично, что случится с Миром. Даже тем, кто твердо решил не связывать с Миром свою судьбу. Видишь ли, когда человек взрослеет и покидает родительский дом, он, как правило, не перестает желать добра своим домашним, даже если не собирается поддерживать с ними тесную дружбу. И если уже после его ухода случится пожар и родительский дом сгорит, это его, скорее всего, опечалит, правда?

– Наверное, – неохотно буркнул я. – Меня бы это вряд ли опечалило, но… Конечно, по большому счету, вы правы.

– Ну вот. Мое сравнение, конечно, примитивно, но оно дает тебе возможность понять, что в беспокойстве древних Магистров о будущем конце Мира не было ничего странного. Возможно, это вообще единственный их поступок, который легко объяснить. Поскольку древние всегда были людьми действия, а не мечтателями, они тут же взялись за дело. Знаешь, с чего они начали? Со строительства моста, который соединил их с далеким будущим. У них тогда была теория – дескать, спасти Мир можно только руками тех, кому предстоит жить незадолго до конца. Они сделали немало. В частности, вернули нам забытые к тому времени традиции Истинной магии, которая не разрушает Мир, а напротив, исцеляет его. Мне выпала редкая удача стать учеником одного из древних Магистров; замечу, что счастливчиков, подобных мне, было не так уж мало. Возможно, именно поэтому наш Мир так тебе полюбился. Лет двести назад он вряд ли привел бы тебя в восторг. Впрочем, тут я могу и ошибаться, у тебя странный вкус.

– Неважно, – нетерпеливо перебил я. – Рассказывайте дальше. Вы говорили о заговоре, так?

– Разумеется. Участниками этого заговора стали мы, ученики древних Магистров, наши учителя и, как ни дико это звучит, люди, чьи следы исчезли во тьме тысячелетия назад. Мост между временами, о котором я тебе говорил, – не метафора. Он действительно существовал, этот грешный мост. Я однажды видел, как старый Махи уходил по этому мосту туда… нет, «в тогда», когда он был молод и неопытен – советоваться со старшими, по его собственным словам. Я видел, как он вернулся. Прости, Макс, но я не возьмусь описать это зрелище. Ни в одном известном мне языке нет нужных слов. Я и сам хотел последовать за ним по этому мосту, но, веришь ли, мне тогда не хватило мужества. Это был не единственный, но, пожалуй, последний трусливый поступок в моей жизни, и мне даже не стыдно в нем сознаваться. Там было чему ужаснуться, поверь мне на слово.

Мы немного помолчали. Джуффин, судя по всему, старался прогнать видение, которое услужливо подсунула ему память, я вежливо выжидал. Признаться, в тот момент я напрочь забыл печальные обстоятельства нашей беседы, даже тот факт, что мне, скорее всего, не удастся вернуться домой, в Ехо. Слишком уж невероятные вещи рассказывал шеф, и слишком странно было признаваться себе, что я уже знал все это когда-то. Знал и забыл. Вернее, слишком долго не хотел вспоминать.

– Ваша работа в качестве наемного убийцы тоже была частью этого заговора? – наконец спросил я.

– Разумеется. Все было неплохо задумано: существовал список колдунов, наиболее опасных для равновесия Мира. Никто из них не использовал Истинную магию и не имел к ней решительно никаких способностей. Зато в Очевидной магии, разрушительной для Мира, им не было равных. Мои учителя считали, что если вовремя вывести этих людей из игры, у Мира появятся шансы уцелеть. Но в расчеты закралась досадная ошибка. Никто почему-то не учел, что, защищая свою жизнь, наши жертвы превзойдут себя. Почти каждый из них перед смертью успел внести свою лепту в разрушение Мира. Откровенно говоря, сражаясь со мной, они умудрялись натворить куда больше бед, чем за те несколько лет, на которые я укорачивал их жизнь. Арифметика понятна?

– Понятней не бывает, – вздохнул я. – Странно, что очень мудрых и могущественных людей подвел такой пустяк, как арифметика, правда?

– Любой пустяк может быть орудием судьбы, – пожал плечами Джуффин. – А против судьбы, по большому счету, не может играть никто. Кроме Вершителей, конечно.

Я насторожился.

– Когда мой старинный друг Гленке Тавал впервые рассказал тебе, кем ты являешься на самом деле, он ведь объяснил тебе, что желания Вершителя непременно сбываются, верно?

– Рано или поздно, так или иначе, – печально улыбнулся я.

Эту фразу я слышал неоднократно – и от Гленке Тавала, и от Махи Аинти, и от Лойсо. Да и от самого Джуффина.

– Вот именно. Желание Вершителя сбывается даже в том случае, если оно противоречит самой судьбе, – строго сказал шеф. – И когда нам стало ясно, что план древних Магистров безнадежно провалился, наш с тобой общий приятель Махи вспомнил, что в Мире, кроме людей и магов, есть еще и Вершители. Не так уж много, но есть. Откровенно говоря, «не так уж много» в нашем случае означало «всего один».

– Мёнин?

– Он самый. Вершители в нашем Мире вообще рождаются редко; к тому же природа Вершителя такова, что собственное могущество губит его прежде, чем он начинает его осознавать. Простейший пример: юный Вершитель получает скверную отметку на экзамене, ссорится с родителями, его не любит соседская девушка. Она бы, конечно, полюбила, поскольку он так хочет, но на исполнение любого желания требуется некоторое время. Однако, пока это время идет, в голову паренька лезут печальные мысли; он решает, что лучше бы ему умереть. Поскольку других, более мощных желаний у него в этот момент нет, приговор, можно сказать, подписан: парень умрет молодым, и никто ему не поможет.

– Ужас! – поежился я. – Странно, кстати, что со мной ничего подобного не случилось. В юности меня не раз посещали подобные скверные мысли.

– О тебе разговор особый. К нему мы еще вернемся. Но я бы предпочел рассказывать все по порядку, если не возражаешь.

– Как скажете, – согласился я. – Тогда объясните: почему уцелел именно Мёнин? Потому что он был королем?

– Скорее потому, что в свое время он был наследным принцем, – пояснил Джуффин. – Видишь ли, наследники престола Соединенного Королевства, в какую бы эпоху они ни жили, всегда получали отличное воспитание. Можешь себе представить, что это значит: управлять государством, власть в котором то и дело пытаются захватить могущественные магические Ордена? Король должен был стать не просто магом, но лучшим из лучших. В отличие от орденских послушников, принцам приходилось изучать не одну, а великое множество магических традиций, поскольку каждая из них имела свои сильные и слабые стороны. Однако быть сильнее всех в чародействе – это еще полдела. Будущего Короля следовало воспитывать так, чтобы он оказался умнее, мужественнее и терпеливее, чем его могущественные подданные. Король в те времена не мог позволить себе практически ни одной человеческой слабости, в противном случае власть немедленно перешла бы в другие руки. Со слабыми монархами нигде особо не церемонятся, но у нас – это вообще было нечто невообразимое! С учетом всего вышесказанного и воспитывали наследных принцев. Нет ничего удивительного в том, что Король Мёнин оказался единственным Вершителем, способным держать в узде свой нрав, капризы и желания. К тому времени, когда он осознал свой странный дар – кстати, в отличие от тебя, Мёнину пришлось делать это открытие самостоятельно, – он был, можно сказать, совершенством. Не без причуд, конечно, но Мёнин позволял себе лишь те причуды, которые шли на пользу делу.

– Ясно, – кивнул я. – Знал бы раньше, непременно взял бы у него при встрече пару-тройку консультаций. Но чем именно помог вам Мёнин?

– Неужели не догадываешься? – лукаво прищурился Джуффин. – Сам подумай: чем может помочь Вершитель? Одним своим желанием.

– Все так просто? – недоверчиво протянул я.

– Просто, но не настолько, как тебе кажется. Для того чтобы обреченный Мир выжил, необходимо, чтобы все помыслы Вершителя были сосредоточены на этом желании. Вершитель должен просыпаться с одной-единственной мыслью: «Я хочу, чтобы Мир существовал» – и засыпать с нею же, не пренебрегая, впрочем, обязанностью желать этого и во сне. Можно усилием воли заставить себя постоянно думать об одном и том же – не так уж это сложно. Но вот для того, чтобы сделать желание страстным, превратить его в манию одержимого… Для этого усилия воли недостаточно, тут требуется искренность. Но мы нашли выход. Нет более страстного желания, чем желание узника вырваться на свободу. Странник, заброшенный в чужие края, очень искренне хочет вернуться домой. Приговоренный к смерти одержим мыслью о спасении. Король Мёнин выслушал наши резоны и согласился. Он добровольно удалился в изгнание. Это был очень мужественный поступок. С Мёнином велась честная игра, он с самого начала знал, что его ждет, и не питал никаких иллюзий. Он стал заложником и в то же время чем-то вроде великана, поддерживающего Мир. У тебя на родине рассказывают легенды о таких великанах, я ничего не перепутал?

– Не о множестве великанов, а об одном титане по имени Атлант, – машинально поправил я.

– Да, верно. Он и должен быть один, потому что Мир, как ни странно, можно удержать только в одиночку, – согласился Джуффин. – Как ты, наверное, и сам догадываешься, Тихий Город, о существовании которого древние Магистры знали всегда, оказался идеальным местом для добровольной ссылки Вершителя. Отсюда невозможно уйти по собственному желанию. Время здесь не имеет власти над человеком: обитатели Тихого Города не стареют, а их воспоминания о прошлом не тускнеют с годами. И последнее, возможно, самое главное. Пленник Тихого Города жив только до тех пор, пока о нем хоть кто-нибудь помнит. Когда умирает последний из тех, кто знал его имя, узник Тихого Города исчезает, словно и не было его никогда. С Мёнином был заключен договор: мы позаботимся о том, чтобы его имя стало легендой; следовательно, он мог не сомневаться, что будет жив, пока не рухнет Мир, где его помнят. Мы рассчитали верно: даже если бы Мёнин привязался к Тихому Городу и раздумал возвращаться обратно – что маловероятно, но теоретически вполне возможно, – инстинкт самосохранения все равно побуждал бы его страстно желать, чтобы Мир уцелел. К бессмертию, знаешь ли, легко привыкнуть.

– Не сомневаюсь, – кивнул я.

Голова шла кругом. Я уже понял, к чему было все это длинное лирическое вступление.

– Сейчас вы скажете, что в договоре с Мёнином был еще один немаловажный пункт: вы обязались прислать ему сменщика, правильно? И для этой роли выбрали меня. Подобрали практически на помойке, в каком-то завалящем мирке, совершенно не пригодном для комфортного существования. Обучили разным полезным вещам, заодно и воспитали – не так блестяще, как воспитывают наследных принцев, но тоже, смею надеяться, неплохо. Проверили в деле, заодно познакомили с экспертами из числа древних Магистров, эксперты мою кандидатуру одобрили, верно? Я провел в Ехо вполне достаточно времени, чтобы полюбить этот город, и весь Мир заодно. Я даже успел стать вполне легендарной личностью: Мантия Смерти, несколько громких дел и бойкие перья газетчиков немало тому способствовали. Что ж, все очень точно рассчитано, теперь я могу сидеть в Тихом Городе и выть от тоски, а Мир будет держаться на моем протяжном вое, как на плечах Атланта. Самое смешное, что я даже возмущаться не стану. Вы кругом правы, Джуффин. Ваш Мир великолепен, его следует сохранить любой ценой, а моя жизнь – не такая уж высокая цена. Откровенно говоря, если бы не знакомство с вами, она бы вообще ничего не стоила, поэтому все справедливо. Остается задать только один вопрос: а мне пришлют сменщика? И если да, то когда? Через сколько тысяч лет? Или мне даже это не светит?

– Все не так просто, Макс, – неохотно сказал Джуффин. – Я не подбирал тебя ни на каких помойках. Я тебя выдумал.

– Как это может быть? – растерянно спросил я. – Как можно выдумать живого человека? Я ведь живой. Или нет?

– Куда более живой, чем большинство людей, появившихся на свет традиционным способом, можешь не сомневаться, – усмехнулся Джуффин. – Это я тебе говорю на правах создателя. Честно говоря, до сих пор не понимаю, как мне это удалось. Порой я думаю, что активной стороной был ты, а не я. Ты так хотел существовать, что заставил меня придумать юного Вершителя по имени Макс, который однажды должен прийти на смену усталому Вершителю по имени Мёнин. Хочешь знать подробности?

– Да, если возможно, – криво улыбнулся я. – В конце концов, любой ребенок рано или поздно приходит к родителям с вопросом: «Откуда берутся дети?» Кстати, я всегда был убежден, что на такой вопрос лучше отвечать правдиво.

– Я тоже, – кивнул Джуффин. – Впрочем, мой опыт куда хуже поддается словесному выражению, чем нехитрые постельные радости, о которых так не любят сообщать своим чадам обыватели. Начать, наверное, следует с того, что на меня возложили обязанность найти замену Мёнину. Было решено, что, если мне не удастся в оговоренный срок подобрать нужную кандидатуру, я буду обязан заменить Мёнина сам. Я не Вершитель, конечно, но Махи заблаговременно обучил меня некоторым ритуалам, которые делают желания обычного человека почти столь же могущественными, как желания Вершителей. Это очень трудно, но возможно, я оказался способным учеником.

– Но как вы-то влипли в это дело? Почему бы кому-нибудь из Древних не потратить часть вечности на сохранение Мира? В конце концов, они сами это затеяли, сами же наваляли ошибок, когда стали вашими руками убивать участников Войны за Кодекс. Почему вам пришлось за всех отдуваться? Как самому молодому?

– Ну что ты. Все было вполне справедливо. Именно я в свое время настоял на том, что мы обязаны прислать Мёнину сменщика. Благородный поступок Короля потряс меня до глубины души, и я не мог смириться с мыслью, что он обречен на вечное заточение, пусть даже в столь уютном местечке, каким является Тихий Город. Это ведь действительно очень уютное место, Макс. Тебе еще предстоит убедиться в справедливости моих слов.

– Охотно верю, – равнодушно кивнул я. – Но здесь нет Меламори. В ее обществе я бы, пожалуй, и в болоте вечность провел с удовольствием. Но если она будет рядом, я стану слишком счастливым и не смогу удерживать Мир, я правильно понимаю?

– Ты правильно понимаешь, – сдержанно согласился Джуффин. – Я сожалею, Макс, но так оно и есть.

– Я и не сомневался. Ладно, рассказывайте дальше. Вы остановились на том, что вам пришлось заняться поисками того, кто придет на смену Мёнину. И у вас, судя по всему, ничего не получилось. Почему, кстати?

– Потому что, как я тебе уже не раз говорил, Вершители у нас рождаются очень редко. Впрочем, в последнее время ваш брат вообще перестал баловать нас своим появлением на свет. Возможно, как раз потому, что существование Мира с определенного момента является, мягко говоря, сомнительным фактом. Я почти уверен, что это как-то связано. А Вершители, рожденные в других Мирах, для такого дела решительно не годились. Я несколько раз пытался действовать именно по той схеме, которую ты только что описал: находил юного, глупенького, не осознающего своего могущества Вершителя, забирал в Ехо, наполнял его жизнь чудесами, окружал дружбой, заботой, прекрасными девушками и прочими атрибутами удавшейся жизни. Все напрасно, Макс. Худшие из них рано или поздно начинали тосковать по дому. А лучшие, напротив, входили во вкус и устремлялись в неведомое, сердечно поблагодарив меня на прощание. Со временем я убедился, что Вершителя, который полностью соответствовал бы моим целям, попросту не существует в природе. Сколь бы велико ни было мое влияние, но главное оружие Вершителя – его потаенные желания – оставалось вне моей власти. Махи, который был в курсе моих затруднений и даже, кстати сказать, заблаговременно приготовил плацдарм для отступления – я имею в виду знакомый тебе новорожденный мир, частью которого теперь является Кеттари, – как-то пошутил: дескать, идеального Вершителя не существует, поэтому его надо бы выдумать. Как и всякое высказывание Махи, эта шутка была своего рода инструкцией, руководством к действию. Ему удалось подцепить меня на крючок. Я забросил поиски и, как одержимый, бродил ночами по городу, пытаясь понять: что следует делать для того, чтобы выдумать человека?

– А во сне не пробовали? – с любопытством спросил я, невольно вспоминая один из рассказов Борхеса[6].

– Как же, пробовал. Это – в первую очередь. Во Вселенной стало несколькими призраками больше, только и всего.

– И как же вы выкрутились?

– Да очень просто. Решил испытать на практике те самые ритуалы, которым меня предусмотрительно обучил Махи.

– Которые делают желания обычного человека столь же могущественными, как желания Вершителя? Понятно, – вздохнул я.

– Стоило только начать, дальше все понеслось само, – признался он. – Это захватило меня. Я переложил почти все дела Тайного Сыска на Кофу; иные мои обязанности, о которых не следовало знать никому, кроме посвященных, любезно взял на себя сэр Маба Калох. Впрочем, этим дело не ограничилось. Тебе ведь рассказывали, что я – вдовец?

– Вы же сами и рассказывали. Неужели вам пришлось принести жену в жертву каким-то потусторонним силам?

Я, надо сказать, почти испугался. Перед внутренним взором маячила ужасающая, но вполне живописная картина: сэр Джуффин Халли в облачении ацтекского жреца, с окровавленным ножом в руках склонился над жертвенным камнем, и…

– Ну что ты. Человеческие жертвы в таком деле без надобности. Она не умерла, а ушла. Моя жена была одной из посвященных. Ничего удивительного, никто из нас не стал бы связывать судьбу с человеком, который не следует тем же путем. И не потому, что это запрещено, просто так уж все устроено.

– Разумеется, – кивнул я. – Мир делится на тех, кто все понимает, и на всех остальных. Остальные, при всех своих гипотетических достоинствах, – неинтересны.

– Я бы сказал, что они просто не имеют значения, – вздохнул Джуффин. – Так вот, жена была в курсе моих дел; она, как и прочие участники заговора, была кровно заинтересована в том, чтобы моя затея удалась. Она сама приняла решение покинуть меня, поскольку поняла, что личное благополучие мешает моей ворожбе. Для того чтобы напрасные надежды на грядущее воссоединение не отвлекали меня от дела, она пересекла Мост Времени и скрылась от меня на самом дне омута истории. Впрочем, она всегда страстно желала быть одной из Древних. Так и случилось.

– Вот оно как, – меланхолично заметил я. – А что, личное благополучие действительно мешало вашей ворожбе?

– Разумеется. Личное благополучие – состояние приятное, но для дела вредное, – сухо сказал Джуффин. – Магу нельзя быть ни счастливым, ни несчастным. И то и другое ослепляет и опустошает.

– Понятно, – кивнул я. – Поэтому вы в свое время отговаривали меня от романа с Меламори? Говорили, будто мы совершенно не подходим друг другу. Проблема заключалась в том, что мы слишком хорошо подходили друг другу, я правильно понимаю?

– И что сегодня за день такой? Ты абсолютно все понимаешь правильно, просто наваждение какое-то, – в речь шефа вдруг вернулись обычные для него насмешливые нотки. Откровенно говоря, мне это скорее нравилось, чем нет.

– Ладно, оставим это, – вздохнул я. – Вы были абсолютно правы, но даже если бы я заранее знал, чем дело кончится, вряд ли это что-нибудь изменило бы. Расскажите лучше, как вы меня придумывали? Просто сидели и сочиняли, как писатель, которому нужен главный герой для новой книжки?

– Примерно так и было, – согласился шеф. – Но мне пришлось стать скорее визионером, чем выдумщиком. Я поставил перед собой цель привести в Мир почти совершенное существо. Совершенное не в том смысле, что оно должно быть лишено каких бы то ни было человеческих слабостей, а просто идеально подходящее для предстоящей задачи. Ты не очень зазнаешься, если я скажу, что наделил тебя не только лучшими своими качествами, но и некоторыми достоинствами, которых мне самому очень не хватало? От меня тебе достались врожденный талант к Истинной магии, удачливость, обаяние, любопытство, способность к сопереживанию и безжалостность. В то же время в юности я сам был угрюм и серьезен, поэтому ты стал легкомысленным и смешливым. Я принадлежу к числу тех, кому новые знания даются с великим трудом, поэтому тебя я наделил способностью усваивать любую науку с пугающей скоростью. Я половину своей жизни провел, витая в облаках, поэтому ты практичен и прямолинеен. Так и не научившись толком наслаждаться жизнью во всех ее проявлениях, я наделил тебя счастливой способностью испытывать восторг от запаха цветущих деревьев, хруста свежеиспеченных булочек, рифмованных строк, птичьего щебета и прочей очаровательной чепухи, которая меня самого оставляет равнодушным. Опыт наемного убийцы наглядно продемонстрировал мне, как дешево стоит любая человеческая жизнь, поэтому я решил, что ты будешь неуязвим. Ну и так далее.

– И все же вы как-то плохо старались, – растерянно заметил я. – Даже мне самому очевидно, что я рассеян, необуздан, капризен, не умею управлять своим настроением… Уверен, что любой посторонний человек без особых затруднений продолжит список моих пороков. По-моему, вам следовало не морочить себе голову, а просто придумать второго Лонли-Локли, разве нет?

– Ошибаешься. Безупречность Шурфа – всего лишь обратная сторона его безумия. С другой стороны, твои многочисленные изъяны – идеальный фундамент для безупречности совсем иного рода. Я уже сказал: ты – совершенство, сэр Макс, но лишь потому, что идеально подходишь для исполнения возложенной на тебя задачи. С этой точки зрения многие из нас совершенства: и я сам, и Кофа, и Луукфи. Сэр Шурф тоже совершенство, разумеется, но лишь до тех пор, пока он занимается своим делом и не пытается разгуливать в чужих туфлях. Но мы отвлеклись. Ты готов слушать дальше?

– Да, конечно. Рассказывайте.

– Когда дело было уже, можно сказать, сделано, и твои круглые любопытные глаза порой внимательно смотрели на меня из зеркала в кабинете – по какой-то странной прихоти твой образ поселился там почти с самого начала моей работы, но открывать глаза научился лишь незадолго до ее окончания, – меня стал смущать один простой вопрос: а на кой мы все сдались такому замечательному парню, как ты? С какой стати ты будешь заниматься нашими проблемами, вместо того чтобы просто отправиться в любой другой из обитаемых Миров? По большому счету, тебе везде будет хорошо, таким уж я тебя придумал. И тогда мне пришлось выдумать для тебя прошлое. Такое прошлое, которое должно было показаться тебе малопривлекательным. Я вообразил тебя обитателем одного из самых нелепых Миров, прости уж мою откровенность! Я знаю, о чем говорю, мне пришлось хорошенько изучить это место, чтобы сделать твои воспоминания достоверными. Я наскоро сочинил твоих родителей: простых, небогатых, недалеких людей, которые пальцем не пошевелили, чтобы дать тебе возможность получить образование и хоть как-то развить свои способности, зато приложили все усилия, чтобы ты как можно раньше узнал, что такое скука, принуждение и полное одиночество. Придумал тебе приятелей, рядом с которыми ты всегда чувствовал себя ссыльным инопланетянином. Заодно позаботился, чтобы ты с максимальным недоверием относился ко всем сведениям об Истинной магии, которые каким-то образом получили хождение среди обитателей этого мира: было совершенно необходимо, чтобы до знакомства со мной ты даже не догадывался о своих способностях в этой области. Я наделил тебя скептическим умом, поэтому ты не стал бы искать утешения ни в философии, ни, тем более, в религии. Одним словом, я сделал все для того, чтобы ты возник из небытия, обремененный малоприятными воспоминаниями о прошлом, которого у тебя, откровенно говоря, никогда не было.

– Тут что-то не сходится, – нахмурился я. – Зачем тогда понадобился Магистр Гленке Тавал, который якобы придумал рассказ о двери в стене?[7] Согласен, мне было необходимо иметь такое воспоминание, но… Получается, что Гленке меня разыгрывал? Он был очень убедителен.

– Ничего удивительного. Магистр Гленке Тавал был одним из твоих многочисленных наваждений, – усмехнулся Джуффин. – Рассказ о двери в стене я случайно прочитал среди множества прочих книг, когда старался получить представление о месте, которое ты должен был до поры до времени считать своей родиной. Я решил, что воспоминание о поисках двери, ведущей в неведомый, прекрасный мир, подойдет тебе как нельзя лучше: емкий и остроумный эпиграф к судьбе Вершителя. А Гленке – что ж, иногда наваждения начинают жить собственной жизнью. Гленке вон даже Одинокие Тени на Ехо наслал, пытаясь убедить Мир в том, что он действительно существует, а меня – в том, что он мой старинный друг. Понимаешь, о чем я толкую?

– Ничего не понимаю, но – ладно, допустим. Но в таком случае каким образом Мир, где я никогда не рождался, мог потребовать меня обратно? А ведь однажды это случилось[8], помните?

– Конечно. Это отчасти моя вина. Я недооценил тот факт, что воспоминания и особенно тайные страхи Вершителя обладают не менее мощной силой, чем желания, – вздохнул Джуффин. – Ты, сам того не желая, изнасиловал Мир, который считал своей родиной. Силой своего убеждения ты оживил призраки, населявшие твои фальшивые воспоминания. Ты сам запер себя в тюрьму, сотканную из собственных опасений. Так бывает, Макс. Возможно, только так и бывает. Для меня тот случай был почти крахом. Однако, к моему искреннему изумлению, ты все же сумел вернуться. Оказалось, что твоя любовь к нашему Миру достаточно велика, чтобы привести тебя обратно. Я мог перевести дух, провал обернулся победой. С того дня я был совершенно уверен, что ты станешь хорошим преемником Мёнина.

– Понимаю, – неохотно согласился я. – Что ж, расскажите, что ли, о моем рождении. Как это выглядело со стороны? Я вышел из вашего зеркала? Или вовсе с неба свалился?

– Ты не выходил из зеркала, – покачал головой Джуффин. – И с неба, хвала Магистрам, не валился. Ничего такого не было. Твое появление выглядело довольно буднично. Оно было похоже скорее на странную случайность, чем на чудо.

Он набил трубку, неспешно раскурил ее и наконец продолжил:

– Однажды, когда мой труд уже близился к завершению, я почувствовал себя очень скверно. Силы покинули меня, я ни на что не годился. Не то что ворожить – до ближайшего трактира пешком добраться вряд ли смог бы. Это настораживало – я давно научился подчинять себе собственный организм и не был подвержен болезням. Это азы нашей профессии, наука для начинающих, основа всех основ. В чем, в чем, а уж в своем теле я всегда был уверен – и вдруг такая неожиданность. В тот день я покинул Дом у Моста раньше положенного часа и отправился домой приводить себя в порядок. Кимпа встретил меня на пороге и сообщил, что в комнате для гостей спит некий незнакомец. Я посмотрел на незнакомца и сразу понял, что случилось: моя выдумка стала реальностью. Именно это и забрало у меня все силы; впрочем, я довольно быстро их восстановил. Ты же проспал несколько суток, а потом проснулся в полной уверенности, что тебя зовут Макс и ты только что прибыл в Ехо из иного Мира. Воспоминания, которые я выдумал для тебя, ты искренне полагал своей единственной и неповторимой биографией. Все, что случилось потом, действительно случилось. Эти факты ты можешь по праву считать настоящими – если, конечно, это все еще имеет для тебя какое-то значение.

– Все имеет какое-то значение, – неохотно сказал я. – Да, теперь примерно понятно. Хотя какое там, к черту, понятно! Но ведь вы, наверное, не можете ничего добавить? Или можете?

– Мне осталось рассказать тебе совсем немного. Сосредоточься, пожалуйста, – мягко, но настойчиво перебил меня Джуффин. – Когда я бросился к Махи, чтобы сообщить ему о своем головокружительном успехе, мой бывший наставник в обычной для него снисходительной манере заметил, что я не сделал ничего из ряда вон выходящего. «Есть древние существа, которые используют нас для того, чтобы воплотиться среди живых, – сказал он. – Они таятся в темноте небытия и только выжидают момента, когда очередной неофит, вообразивший себя могущественным колдуном – совсем как ты, Джуф, – рискнет воплотить в жизнь самый дерзновенный из замыслов». Потом он прибавил, что это не имеет значения. Мы получили, что требовалось, а это, дескать, главное. Поэтому имей в виду: все, что я сделал, было сделано лишь потому, что ты сам этого хотел. На этом драматическую историю твоего появления на свет можно благополучно закончить.

– Но… – начал было я.

– Лучше воздержись от комментариев, мальчик, – сочувственно сказал Джуффин. – Сейчас ты оглушен и растерян. Ничего страшного, у тебя впереди вечность, чтобы обдумать все, что ты сегодня узнал. Возможно, где-нибудь, на другом краю этой вечности, мы снова встретимся, и тогда ты сможешь рассказать мне, что произошло на самом деле. Сегодня эта тема не по зубам нам обоим.

Воцарилось тягостное молчание. Джуффин смотрел в окно, за которым ему, очевидно, по-прежнему открывался вид на улицы Ехо, города, куда мне не было суждено вернуться. Ему, надо полагать, не терпелось открыть дверь и выйти на улицу, дабы не искушать судьбу столь откровенным пренебрежением к ее подаркам. Но он не уходил.

– Осталась еще пара пустяков, – наконец сказал Джуффин. – Думаю, напоследок мне следует объяснить, почему я стал пленником Тихого Города прежде, чем ты. Если ты думаешь, что я был приманкой…

– Я так не думаю.

Я вдруг почувствовал, что вот-вот разревусь, и до крови прикусил губу. Примитивное, но действенное средство.

– Вам не требовалось становиться приманкой. Вы вполне могли вызвать меня к себе в кабинет, выложить историю, которую я только что выслушал, и… Вы слишком хорошо меня изучили. Вы отлично знаете, что ради эффектного жеста я способен сунуться в любое пекло; если бы вы сказали, что я должен отблагодарить вас за то, что вы дали мне жизнь, я бы так и сделал. И уж, по крайней мере, вы бы дали мне возможность уладить свои дела. Да просто попрощаться по-человечески со всеми, кто мне дорог.

– Ты действительно все понимаешь, – печально улыбнулся Джуффин. – То, что случилось, можно назвать заговором обстоятельств. Во-первых, Мёнин покинул Тихий Город на пару столетий раньше, чем мы рассчитывали…

– На пару столетий? – изумленно спросил я.

– Конечно. Я полагал, что следует дать тебе возможность провести в Мире лет двести-триста. Такова средняя продолжительность человеческой жизни, и мне казалось, что ты имеешь полное право прожить эту жизнь так, как тебе заблагорассудится. Видишь ли, я всегда полагал, что любая работа должна предваряться хорошим авансом. Из этого следует, что философ из меня хреновый. Зато начальник неплохой, правда? Однако Мёнин нашел способ покинуть Тихий Город и не захотел сидеть здесь еще три столетия. Говорит, что его «тошнит от бездействия» – охотно верю. Однако это шло вразрез с моими планами. Мы с Мёнином серьезно поругались в тот день, когда он объявился в Замке Рулх: неоправданный риск! Мир мог рухнуть в то же мгновение, но каким-то чудом уцелел. Возможно, Мёнин был прав, когда говорил, что страстное желание вернуться домой стало для него настолько привычным, что не ослабело даже после того, как его ноги прогулялись по мостовым Ехо. К тому же Мир слишком переменился – где уж тут почувствовать себя дома! Мёнин уверял меня, что не собирается задерживаться в Ехо, говорил, что отправлять кого-то в Тихий Город вместо него вообще не требуется. Дескать, он может с тем же успехом продолжать тосковать о доме, путешествуя по удаленным Мирам. Возможно, он был прав. Но я – старый перестраховщик, ты же меня знаешь. Поэтому я решил отправиться в Тихий Город и применить на практике науку старого Махи.

– Но почему вы не позвали меня?

– А я уже не был уверен в том, что имею на это право.

– Ничего не понимаю.

Ответ Джуффина, признаться, меня озадачил.

– Все очень просто, Макс. Ты слишком быстро стал самостоятельным. Ты изменился. Ты уже совсем не похож на того юного Вершителя, которого я когда-то выдумал. Не могу сказать, будто от этого ты перестал подходить для возложенной на тебя миссии. Напротив, теперь я совершенно уверен, что ты сумеешь удерживать наш Мир лучше, чем кто бы то ни было. Лучше, чем твой предшественник Мёнин, и уж точно лучше, чем это делал я сам. Возможно, ты будешь действовать столь хорошо, что вскоре выяснится, что Миру больше не угрожает опасность. Более того, нам покажется, будто она никогда ему не угрожала. Может статься, через несколько лет все мы, участники событий, забудем, что когда-то пытались отвести от Мира угрозу гибели. Все может быть. Но в тот день, когда Мёнин сбежал из Тихого Города, я не считал себя вправе отправлять тебя ему на смену. Сердце у меня к этому не лежало. А я привык доверять собственному сердцу. Теперь вижу, что я ошибался. Что ж, судьба сама взялась исправить мой промах. Это судьба, нашептала тебе, будто я нуждаюсь в помощи, она же вложила в твои руки Йонохскую печать. Откровенно говоря, я-то почти уверен, что эта волшебная вещь – всего лишь наваждение, которое бесследно растает теперь, когда его миссия выполнена. Готов спорить на тысячу корон, что когда я войду в свой кабинет и открою сейф, он окажется пуст. В общем, встретив тебя в кафе, в самом центре Тихого Города, я понял, что напрасно дергался. Мое место – в Ехо, твое место – здесь. Мое мнение на сей счет никого не интересует. Твое, увы, тоже.

– Но если я Вершитель и мои желания всегда исполняются… Значит ли это, что в глубине души я всегда хотел оказаться узником Тихого Города? – мой голос дрогнул. – В таком случае я – сумасшедший, Джуффин. Я – злейший враг себе самому, что-то вроде безумца, который обливает себя бензином и поджигает, чтобы согреться. Вы придумали меня безумным? Или я сошел с ума самостоятельно?

– Ты ошибаешься, Макс, – мягко сказал мой бывший шеф. – Чем диагнозы ставить, просто будь честен с собой. Разберись в себе получше. Больше всего на свете ты хотел стать незаменимым. Всемогущим. Тем, от кого все зависит, тем, без кого все пропадут. И еще ты хотел в один прекрасный день отблагодарить меня за все, что я, по твоему мнению, для тебя сделал. Например, спасти мне жизнь или – еще лучше! – отпустить меня на свободу, как однажды ты отпустил на свободу Лойсо. Разве не так? Вот твое желание и исполнилось. Рано или поздно, так или иначе, и не говори, что тебя не предупреждали.

– Ваша правда.

Я опустил отяжелевшую голову на руки, чувствуя, что не в силах продолжать разговор. Еще немного, и я бы просто уснул – странная реакция организма на стресс. Но, говорят, так бывает.

– Прежде чем уйти, я должен сказать тебе еще вот что, – голос Джуффина доносился до меня откуда-то издалека, словно между нами уже пролегло непреодолимое расстояние.

Я с трудом поднял голову, понимая, что не должен пропустить ни звука из его прощальной речи.

– Сейчас я как никогда уверен, что твоего могущества хватит на то, чтобы не слишком долго оставаться здесь, в Тихом Городе, – выразительно сказал он.

– Как это? Ведь вы сами только что говорили: Тихий Город не отпускает никого.

– Мёнин, однако, отсюда ушел, – напомнил Джуффин. – Правда, ему на это понадобилось несколько тысячелетий, но откуда нам знать, каким образом течет здесь время? Ты – шустрый парень, сэр Макс. Уверен, ты быстро найдешь выход. Я – тот, кто тебя придумал, мне виднее.

– Ладно, – согласился я. – По крайней мере, мне приятно думать, что вы правы. И что из этого следует? Если я выберусь отсюда, я могу вернуться в Ехо?

– Ни в коем случае, – твердо сказал Джуффин. – Именно об этом я и хотел тебя попросить. Если ты вернешься… Нет никаких гарантий, что Мир уцелеет. Мёнин побывал на родине после долгой отлучки, мне показалось, что он разочарован. Не думаю, что его желание сохранить Мир осталось столь же искренним и страстным, как прежде. Ты сам вряд ли испытаешь разочарование, но когда мы счастливы, сила наших желаний ослабевает, так что…

– Можете не продолжать, – кивнул я. – Я все понял. Могу дать вам торжественную клятву, что никогда не вернусь в Ехо. И никогда не буду слишком счастливым. Собственно, эти вещи взаимосвязаны.

– Не нужно торжественных клятв. Достаточно того, что ты все понимаешь. Ты очень мудрый мальчик.

Я поморщился. Джуффин вполне мог бы обойтись без этого задушевного обращения «мальчик» и без комплиментов. Зачем? Он и так добился своего. Теперь он может покинуть этот неуютный дом и оказаться на площади у Сумеречного рынка, пройтись по мозаичным тротуарам к Дому у Моста, пока в зеленоватых сумерках один за другим зажигаются оранжевые фонари, а ветер с Хурона разносит по городу сладкий запах горячих пирожков, которые пекут и продают прямо на мостах. Черт бы все побрал!

Мое давешнее усталое равнодушие вдруг сменилось беспричинным гневом. Все к лучшему, куда легче и приятнее ненавидеть Джуффина, чем сходить с ума при мысли, что я больше никогда не увижу этого человека. Человека, который меня, кстати сказать, выдумал. О господи.

Еще немного, и я бы полез с ним драться, просто потому, что ярость облегчает боль. Я стиснул зубы. Джуффин адресовал мне вопросительный взгляд. Кажется, он действительно не понимал, что со мной творится.

– Я был бы очень признателен, если бы вы теперь говорили со мной как с чужим человеком, с которым вас не связывают ни судьба, ни дружба, ни общие воспоминания, – наконец сказал я. – Так будет проще. Тот Макс, которого вы называли «мальчиком», только что умер. Его жизнь, ваш замечательный подарок, закончилась. Началась другая жизнь. Возможно, не такая замечательная. Но моя. Не нужно воскрешать симпатягу Макса, а то он, чего доброго, бросится вам в ноги, с жалобным воем будет выклянчивать возможность вернуться в Ехо – пусть не сейчас, а когда-нибудь, хоть на часок, напоследок. А там сиганет вниз головой из чердачного окна своего Мохнатого Дома или других глупостей наделает. Поэтому не тревожьте мертвых, Джуффин. Возвращайтесь домой. И все будет хорошо.

Я чувствовал, что несправедлив к нему, но ничего не мог с собой поделать. К тому же нам обоим следовало бы сохранить друг о друге не слишком приятные воспоминания, чтобы не сожалеть о потере, – разве не так?

– Да, я понимаю, – тихо сказал Джуффин. – Вы правы. Сэр Макс из Ехо действительно умер. Каждый из нас будет оплакивать его в одиночестве – и вы, и я, и другие. Но Мир не рухнет от наших слез, а значит, все было правильно спланировано, да и сделано на совесть.

– Конечно, все было правильно, – эхом откликнулся я. – И не просто правильно, а великолепно. Ваш план по спасению Мира – само совершенство. Иначе и быть не могло. Аве, Джуффин, сияющий, живые и мертвые рукоплещут вам. А теперь идите, ладно? Я – мертвый, но не железный.

Мягкий сухой хлопок двери свидетельствовал, что он исполнил мою просьбу.

Только тогда я решился отвернуться от окна и оглядеть опустевшую комнату. Какая неосторожность! Этот жест дорого мне обошелся. Мышечное усилие, необходимое для того, чтобы развернуть корпус на пол-оборота, напомнило мне, что я все еще жив.

Я? Кто – я? Что я такое? Плод воображения сэра Джуффина Халли? Изобретательное древнее чудовище, изыскавшее хитроумный способ принять человеческий облик? Вершитель? Атлант?.. Впрочем, все это – романтический бред, пустые фантазии. В данном случае «я» – просто слабый, привязчивый, сентиментальный, уязвимый человек, которому больше никогда не придется вдыхать сладостную сырую смесь речного ветра и пряного дыма, пробовать на вкус только что сваренную камру и ступать ногами по разноцветным мозаичным мостовым Ехо.

Мое тело, опьяненное невиданной доселе дозой смертной тоски, взбеленилось, вышло из-под контроля. Боль (поскольку я запретил себе испытывать душевную боль, она превратилась в физическую) заставила меня сложиться пополам. Из горла вырвались сдавленные рыдания, но слез не было, только воздух, который я выдыхал, почернел от печали.

Так прошла вечность (в каком-то смысле она продолжается, и я все еще корчусь на теплых деревянных досках, окрашенных в медово-желтый цвет, но мне, хвала Магистрам, удается игнорировать этот факт). А потом я встал и отправился к умывальнику, приоткрыв по дороге платяной шкаф, дабы убедиться, что он не пустует. Помыться, переодеться в чистое, взглянуть на Мир, в который меня занесло, и как следует перекусить – вот что мне требовалось. Как любому новорожденному, к слову сказать.

Это звучит как метафора, поскольку мне, разумеется, не пришлось выкарабкиваться из материнского чрева. И все же это гораздо больше, чем просто метафора. Я не чувствовал себя новорожденным, я был таковым. Дверь, захлопнувшаяся за Джуффином, обрезала некую невидимую пуповину, связывавшую меня с прежней беспокойной, но счастливой и безопасной жизнью под крылышком у собственного создателя. Теперь мне предстояло остаться один на один с внешним миром, каким бы он ни оказался.

Я умылся, вытер лицо мягким темно-зеленым полотенцем. Обошел дом. Он показался мне вполне уютным. Ничего удивительного, мои вкусы, теоретически говоря, должны были полностью совпадать со вкусами Джуффина.

Очередное воспоминание о нем заставило слезы навернуться на глаза. Я вытер их полотенцем, которое, оказывается, машинально прихватил с собой. С удивлением отметил, что слезы, оказывается, действительно приносят облегчение. Я оплакивал Джуффина, как оплакивают умерших друзей, ничего метафизического в моей печали больше не было. Нормальная человеческая грусть, на смену которой когда-нибудь придет забвение. Придет, придет, куда оно денется.

Я предвидел, что мне предстоит провести еще не одну ночь, выплевывая в подушку сдавленные рыдания. Я знал, что воспоминания едкой кислотой выжгут мою жизнерадостность; я знал, что мои потери – из числа тех, с которыми не смиряются. Я все знал. Однако это знание больше не ужасало меня. Печаль станет главным настроением моей новой жизни? Что ж, я был готов принять и эту судьбу. Какая ни есть, а все же моя. Лучше иметь такую судьбу, чем вовсе никакой.

Говорят, что смирение требует мужества. Наверное, это правда. Но иногда смирение становится единственным источником мужества – в этом я убедился на собственном опыте.

Вечером того же дня – впрочем, я не уверен, что это был именно вечер, поскольку в Тихом Городе всегда царят сумерки, – я сидел в «Салоне», с белокурой хозяйкой которого познакомился несколько часов назад.

Я вернулся, чтобы отведать ее горячий шоколад и ванильные булочки. Наше мимолетное знакомство было единственным мостиком между мною и старожилами Тихого Города, оно дарило мне возможность тешиться иллюзией, будто мне есть куда пойти. Что ж, тот, кто не имеет ничего, готов довольствоваться малым.

– В Тихом Городе не принято спрашивать у незнакомцев, как они сюда попали, – доброжелательно говорила она. – В первую очередь потому, что мало кто из нас способен дать вразумительный ответ на этот вопрос, даже оставшись наедине с собой. Но у нас считается хорошим тоном рассказывать друг другу о своей прежней жизни. Привирать не возбраняется. Ронять слова, как янтарь и цедру, – чем не развлечение? Я, кстати, благодарная слушательница. Имейте это в виду, если вам хочется выговориться.

– Наверное, когда-нибудь захочется, – согласился я. – Но для начала я предпочел бы послушать. Вас, например.

– Вам не слишком повезло, – усмехнулась она. – В моей прежней жизни не было ни подвигов, ни чудес, ни трагедий. Думаю, я и жива-то до сих пор лишь потому, что обо мне написал стихи один мой поклонник, который потом прославился. Нам обоим повезло, но мне больше, чем ему. Но погодите, я непременно перезнакомлю вас с моими завсегдатаями. Среди них попадаются весьма интересные личности и отличные рассказчики. К сожалению, эти качества редко встречаются в сочетании, но случается и такое. Ваш приятель Чиффа, кстати сказать, относится именно к этой категории. Сокровище, а не клиент!

– В таком случае у меня для вас скверные новости, – вздохнул я. – Он здесь больше не появится.

– Почему? – опечалилась хозяйка. – Решил коротать вечера в другом кафе, разнообразия ради?

– Разнообразия ради он решил коротать вечера в другом городе.

– Не понимаю, – она озадаченно покачала головой. – Это шутка? Такими вещами тут не шутят.

– Догадываюсь. Потому и не шучу. Он действительно вернулся домой. А я остался вместо него. Что-то вроде обмена заложниками. Так бывает.

– До сих пор я была уверена, что Тихий Город невозможно покинуть, – заметила она.

– Да, но некоторым удается сделать невозможное.

– Но как у вас это получилось? Я имею в виду – остаться здесь вместо вашего друга?

– Да так, – я неопределенно махнул рукой. – Отпустить на свободу кого-то другого гораздо проще, чем сделать то же самое для себя самого. Проверено неоднократно на живом человеке – то бишь на вашем покорном слуге.

Она задумчиво уставилась на меня. Видимо, пыталась привыкнуть к моей манере изъясняться. Недоверчивое выражение ее милого лица вдруг сменилось приветливой улыбкой. Очевидно, хозяюшка поняла, что я – совершенно безобидный тип, к тому же достаточно забавный болтун, поэтому меня следует приручать, а не отваживать.

– Как вас зовут, солнце мое? – наконец спросила она, ласково и снисходительно.

– Макс.

– А я – Альфа. Это не имя, а давнее прозвище. Но я предпочитаю прозвища именам. По крайней мере, прозвища дают более-менее осмысленно, а имена – как бог на душу положит. Что ж, милый Макс, теперь, когда мы представлены, «пришло время потолковать о многих вещах: о башмаках, о кораблях, о сургучных печатях, о капусте и о королях».

Я невольно рассмеялся, узнав цитату.

– Люди делятся на тех, кто любит рассказывать о чувствах, тех, кто предпочитает истории с моралью, и тех, кто всегда умудряется говорить о чудесах – даже если повествуют о том, как следует чистить картошку. Надеюсь, вы относитесь к последней категории рассказчиков?

– Несомненно, – заверил ее я. – Любая моя история – о чуде. По большому счету, до сих пор со мной не случалось ничего, кроме чудес. Я фигурирую в собственной биографии лишь в качестве свидетеля и, так сказать, пострадавшего: всю жизнь я болею чудесами.

– Именно болеете? – сочувственно уточнила она.

– Именно. Бывают ведь врожденные неизлечимые болезни, вроде малокровия или слабоумия. Моя хворь им сродни.

– Ой, как все запущено! – звонко рассмеялась она.

– Вот именно, – хмыкнул я, залпом допив остатки уже остывшего шоколада. – Хотите грустный секрет? Чудеса не приносят ни счастья, ни комфорта; невероятные события не освобождают от пут повседневности, а всего лишь перекручивают эти путы на иной манер, перед тем как затянуть их потуже. Невыносимо туго, по правде говоря.

– А где жмет-то? – осведомилась моя новая приятельница. – В подмышках?

– В основном в области сердца, – буркнул я.

– Вы действительно больны, друг мой, – сочувственно сказала она. – Но не чудесами, а обычной черной меланхолией. Самая популярная хворь Тихого Города в этом сезоне. Поздравляю, у вас прекрасное чутье на причуды моды. Но если вас интересует мое мнение, я бы посоветовала немедленно исцелиться. Чтобы наслаждаться жизнью, требуется особая, невесомая поступь духа, а сожаления о минувшем сделают его походку тяжелой, как у слона, мечущегося между посудными лавками. Хотите получить рекомендацию квалифицированного лекаря? Немедленно выговориться! Заодно и мое любопытство утолите.

– Хитрая какая, – я почувствовал, что мои губы расползаются в улыбке, на удивление искренней для человека в моем положении.

– А то. Конечно, хитрая, на том и стоим, – она вышла из-за стойки и проворно завесила окна синими занавесками, пояснив: – Это – знак моим постоянным клиентам, что я занята и не могу уделить им внимание. А случайные посетители нам не помешают – если и зайдет кто-нибудь, пусть себе сидит за дальним столиком, какое нам до него дело? Начинайте же. Бог с ними, с башмаками и кораблями, успеется еще. Рассказывайте о ваших грустных чудесах.

Разумеется, я ей все выложил. Это было лучше, чем исповедь, целительнее, чем сеанс у психоаналитика. Потому что когда рассказываешь о себе правду и только правду, стараясь при этом быть увлекательным или хотя бы забавным, эффект поразительный: собственные горести начинают казаться старым анекдотом, который ты сам уже когда-то от кого-то слышал. А страдания героя анекдота могут разве что насмешить, такой уж это жанр.

– Да, дела, – задумчиво сказала Альфа, когда моя история наконец подошла к концу. – Получается, вы – выдумка? Что ж, это как раз не удивительно. Здесь, в Городе, встречаются те, чья судьба отчасти похожа на вашу. Только вас придумал колдун, а их – обычные люди, литераторы, чудаковатые господа, которых, как правило, никто не принимает всерьез. Некоторых, однако, придумали столь удачно, что публика в них влюбилась. А тот, кого очень любят, непременно становится живым. По крайней мере, здесь, в Тихом Городе. У местных мудрецов есть множество идей касательно природы этого места – о, они бы, пожалуй, сошли с ума, если бы не взяли за правило раз в день после обеда придумывать очередное объяснение для тайны, частью которой стали! Одна из теорий мне очень нравится. Она гласит, будто Тихий Город помешан на любви. Он любит своих обитателей и делает все, чтобы внушить нам любовь к себе. Что ж, большинство моих знакомых действительно привязаны к этому месту, да и я сама, признаться, тоже. С другой стороны, Тихий Город ревнив, как шекспировский мавр, он собственник и нежный тиран, поэтому уйти отсюда невозможно. И смотрите, как интересно получается – если теория верна, и Город действительно помешан на любви, нет ничего удивительного в том, что он помогает воплотиться тем вымышленным образам, которые притягивают к себе любовь живых. Поэтому у вас есть шанс случайно встретить на улице персонажа вашей любимой детской книжки. Имейте в виду и не падайте в обморок, если что. Впрочем, ко мне они не заходят. Тихий Город велик, и каждый может найти здесь местечко по вкусу. Но если вас разберет любопытство, я подскажу, где их искать.

– У меня не было любимых детских книжек, поскольку мое детство – фантазия сэра Джуффина Халли, – флегматично возразил я. – Впрочем, фальшивые воспоминания о том, как я взахлеб читал книжки, по-прежнему выглядят вполне достоверно. Так что, может быть, когда-нибудь потом меня заинтересует ваше любезное предложение.

– Потом так потом. Возможно, Тихий Город – единственное место во Вселенной, где можно позволить себе роскошь откладывать на потом. Что-что, а время здесь – мелкая монета. Мы давно разучились его ценить. Рай – это место, где не нужно торопиться и невозможно опоздать, не так ли?

Она дружески подмигнула мне, поднялась, отодвинула занавеску, распахнула форточку. В кафе ворвался теплый ветерок, он принес нам свежий запах мокрой зелени и несколько обрывков смутно знакомой мелодии. Звуки, словно сухие листья, плавно опустились к моим ногам. Где-то в конце улицы играли – неужели на аккордеоне? Из плотной синевы сумерек раздавался приглушенный смех и цокот острых каблучков.

– Да уж, чем не рай, – криво улыбнулся я. – Самое смешное, что примерно так я его и представлял. Был совершенно уверен, что в раю всегда сумерки и кажется, будто только что закончился дождь, цветет сирень и непременно каштаны. И знаете, в саду за домом, где я, скорее всего, поселюсь, действительно полно сирени. И я видел цветущий каштан в соседнем переулке, когда шел сюда. А еще мне казалось, что в раю температура воздуха навеки – плюс девятнадцать по Цельсию. И в любое время суток можно зайти в маленькое уютное кафе, где мне обрадуются и с удовольствием выслушают, но при этом не огорчатся, если мне взбредет в голову не показываться там неделями.

– Намек поняла, – насмешливо кивнула Альфа. – Можете быть покойны, если вы исчезнете, я и не подумаю огорчаться. А если зайдете на огонек, обрадуюсь непременно. Вы мне нравитесь, Макс. И ваша история сама по себе – весьма элегантный сюжет. Хотя она все же недотягивает до совершенного литературного сюжета.

– А что такое, по-вашему, совершенный сюжет? – удивленно спросил я.

– Хотите знать, что такое совершенный сюжет? Что ж, могу рассказать. Наделите своего героя теми качествами, которые вы считаете высшим оправданием человеческой породы; пошлите ему удачу, сделайте его почти всемогущим, пусть его желания исполняются прежде, чем он их осознает; окружите его изумительными существами: девушками, похожими на солнечных зайчиков, и мудрыми взрослыми мужчинами, бескорыстно предлагающими дружбу, помощь и добрый совет. А потом отнимите у него все и посмотрите, как он будет выкарабкиваться. Если выкарабкается – а он выкарабкается, поскольку вы сами наделили его недюжинной силой! – убейте его. Он слишком хорош, чтобы оставаться в живых. Пусть сгорит быстро, как сухой хворост. Это жестоко и бессмысленно, зато достоверно. Вот такую историю я бы непременно написала, если бы принадлежала к числу господ литераторов. Но я, слава богу, не литератор, а всего лишь женщина, случайно ставшая бессмертной, спрятавшись между строчек чужих стихов.

– Но этот ваш совершенный сюжет очень похож на мою историю, – дрогнувшим голосом сказал я.

– На первый взгляд похож. Но вы живы. Да еще и в рай, можно сказать, при жизни попали. Здесь с вами ничего не случится. Не сгорите, небось.

– Возможно, сейчас вы беседуете именно с горсткой пепла, – горько усмехнулся я.

– Не мудрите. Горстка пепла, в отличие от вас, не может наслаждаться беседой, вкусом горячего шоколада и запахом мокрой листвы. Так что не пробуйте меня разжалобить, не выйдет. С какой стати? Вы – счастливчик. Если хотя бы четверть того, что вы мне рассказали, правда, о вас наверняка будут помнить дольше, чем обо мне; значит, вполне может оказаться, что вы – бессмертнее меня. Только это здесь и имеет значение. Только это! Те, кого некому помнить, исчезают, лишь их прозрачные тени иногда появляются на улицах. Они жмутся к фонарям, поскольку темнота для тени – то же самое, что забвение для любого из нас. Небытие.

– Не понимаю, – удрученно признался я. – Предположим, меня будут помнить дольше, чем вас. Следовательно, я останусь жив. Но я-то вас буду помнить! Получается, что вы не исчезнете, пока не исчезну я, разве не так?

– Не так. Наша с вами память друг о друге не в счет, так уж все устроено. Почему – не знаю. Возможно, это свидетельствует о том, что обитатели Тихого Города не так уж и живы. Но мои ощущения доказывают обратное, а я привыкла доверять собственным ощущениям больше, чем теоретическим изысканиям.

Мы угрюмо помолчали. Потом моя новая приятельница хлопнула себя ладошкой по лбу и рассмеялась:

– Эврика! Вполне возможно, теперь я действительно гораздо более бессмертна, чем прежде.

Я адресовал ей вопросительный взгляд. Она объяснила:

– Мои шансы на долгую-долгую жизнь связаны не с вами, а с нашим общим приятелем Чиффой, который, как вы говорите, вернулся домой. Он ведь колдун? Если верить вам, то еще какой! А хороший колдун вряд ли станет умирать от старости в собственной постели. И вообще вряд ли станет умирать, правильно? А уж он-то меня никогда не забудет.

– Да, действительно, – улыбнулся я. – Вам повезло, Джуффин – мужик живучий. А вас и правда невозможно забыть. Это не комплимент, а констатация факта.

– Что-что вы сделали с фактом?

– Поймал и как следует отконстатировал, – важно объяснил я. – На свете стало одним констатированным фактом больше.

– Это следует отметить, – рассмеялась Альфа. – Что выпьете? Впрочем, не отвечайте, попробую угадать. Джин или ром?

– И то и другое, можно без хлеба.

Она одобрительно кивнула, опознав цитату из Винни-Пуха, и загремела стаканами. Атмосфера, сгустившаяся было в течение последних минут (со стороны мы, наверное, походили на пациентов санатория для туберкулезников, обсуждающих свои последние рентгеновские снимки), разрядилась окончательно и бесповоротно.

К тому времени как в «Салоне» начали собираться завсегдатаи, мы с хозяюшкой опустошили полбутылки джина, перешли на «ты» и вообще чувствовали себя старыми, чуть ли не фронтовыми друзьями.

Альфа бесцеремонно сообщила своим приятелям, что выменяла меня у некоего Альги. Тот, дескать, получил Чиффу, ящик португальского портвейна и горшок с голубой геранью, а она – нового клиента. О том, что Джуффин покинул Тихий Город навсегда, мы договорились молчать.

Альфа утверждала, будто такая новость поспособствует новой вспышке эпидемии черной меланхолии. Чужая участь нередко кажется завидной даже тем, кто искренне полагает себя одним из обитателей рая. Она же заверила меня, что на исчезновение Джуффина никто не обратит внимания и уж точно никто не станет его разыскивать – ни в заведении этого загадочного Альги, ни где-либо еще. Приветливое равнодушие к отсутствующим было здесь единственным обязательным правилом хорошего тона.

Заодно Альфа успела объяснить мне, что любить стоит только тех, кто в данный момент находится рядом, и только до тех пор, пока за ними не закроется дверь.

Следовать этому правилу оказалось неожиданно легко. Человек, существующий только в памяти, ничем не отличается от призрака. Я даже удивился, что сам не додумался до такой простой и очевидной вещи.

Вечеринка тем временем набирала обороты.

Сначала я познакомился с высокой темноглазой женщиной по имени Клер. Потом в кафе появились смуглый коренастый бородач по имени Сэмюэль и Алиса, потрясающе красивая, но совершенно седая леди с глазами, яркими, как мокрые сливы. Позже к нам присоединились еще несколько мужчин и женщин – к этому моменту я уже истребил столько огненной воды, что утратил врожденную способность запоминать человеческие имена.

В самый разгар веселья я сдал все дела автопилоту и отключился. Автопилот, впрочем, повел себя достойно: вежливо попрощался с присутствующими и доставил меня в дом Джуффина, в холле которого я и заснул, обстоятельно укутавшись в мягкий домотканый коврик. Во сне я слышал перезвон медных браслетов на тонких запястьях Клер, сердечный смех Алисы, вкрадчивый баритон Сэма, холодный клекот жидкости, льющейся в стаканы, утробный скрип деревянной мебели, но не видел ничего, так что мой сон был похож на бодрствование слепца.

Проснувшись, я весело ужаснулся собственному грехопадению, объявил сердечную благодарность автопилоту и возрадовался отсутствию похмелья. В этом смысле Тихий Город действительно мог считаться раем, без всяких кавычек.

«Если будет очень хреново, сопьюсь, – жизнерадостно подумал я. – Благо для этого здесь, кажется, весьма подходящие условия».

Но спиваться не понадобилось. Воспоминания о Ехо, еще вчера сводившие меня с ума, как-то подозрительно быстро истончились, стали бледными, нежными и совершенно безболезненными, словно это были не дни моей жизни, а кинофильмы, которые я успел посмотреть.

Я по-прежнему любил этот город и людей, которые там остались, но это была легкая любовь. Она не причиняла мне страданий и не разжигала желания вернуть прошлое. «Люди, которых не видишь, ничем не отличаются от призраков», – думал я. Мудрая Альфа не только подпоила меня, но и каким-то образом ухитрилась научить уму-разуму. За оба деяния ей следовало бы памятник поставить, но я ограничился букетом сирени из собственного сада.

Так началась моя жизнь в Тихом Городе. Я обзавелся жильем, новыми впечатлениями, мудрой воспитательницей и нехитрой философской системой, каковая, однако, помогла мне достичь некоего подобия душевного покоя; стал потенциальным завсегдатаем симпатичного «Салона» и до полубеспамятства напился в компании старожилов, что странным образом способствовало созданию иллюзии, будто мы знакомы уже очень давно.

Что ж, могло быть и хуже. Могло быть гораздо хуже, черт побери!

Дни потекли один за другим. Они стали невесомыми и незначительными, гремели в моих карманах, как мелочь, которую не жалко тратить на пустяки, а то и вовсе швырять горстями в теплую пыль, чтобы не звякала при ходьбе.

Впрочем, и дней-то, в сущности, никаких не было. Только сумерки, в благоуханной синеве которых попытки отсчитывать время утратили всякий смысл.

Я и сам утратил всякий смысл. Стал одним из многих статистов, заполняющих театр теней, темным силуэтом в освещенном окне, замысловатой безделушкой на полке страстного, но рассеянного коллекционера. Странно, но именно здесь, в Тихом Городе, где время не имеет никакого значения, где некуда торопиться и невозможно опоздать, я вдруг зажил размеренной жизнью пунктуального человека, к чему, откровенно говоря, никогда не стремился.

Как ни странно, мне это даже нравилось.

Проснувшись, я принимал ванну и отправлялся завтракать в заведение Альфы. Один из столиков – в углу, подальше от окна – по негласной договоренности считался «моим». Я мог завтракать там в полном одиночестве или в компании жизнерадостной хозяйки, которая тут же принималась потчевать меня занимательными сплетнями о знакомых и незнакомых; а мог пригласить кого-нибудь из посетителей присоединиться ко мне и сыграть в нарды.

Нарды были самой популярной настольной игрой в «Салоне» и, насколько я успел заметить, во многих других забегаловках Тихого Города. Здесь чаще играли в «длинные нарды», чем в «короткие», причем большинство игроков, как и я сам, предпочитали играть черными и кидать не чужие, а собственные самодельные кости. Окруженный сочувствующими советчиками, я старательно вырезал свои кубики в течение нескольких вечеров и, как ни странно, довел эту почти ювелирную работу до победного конца. За все время я не встретил ни одного человека, который был бы искренне заинтересован в исходе игры, однако все мы были очарованы процессом: нежный цокот перекатывающихся кубиков, мелодичный перестук шашек.

После завтрака я возвращался домой и занимался наведением порядка или возился в саду. Потом отправлялся на прогулку. Поначалу старался всякий раз непременно забрести туда, где не бывал прежде; со временем же понял, что улицы Тихого Города похожи одна на другую, и махнул рукой на свою исследовательскую деятельность.

Прогулка обычно завершалась обедом, но не в «Салоне», а в каком-нибудь незнакомом заведении. Таким образом я отдавал дань жалким остаткам собственной страсти к открытиям: размещал свое тело в новых интерьерах, пробовал новые блюда, заводил новые знакомства.

Бледные призраки новых впечатлений меня вполне удовлетворяли; возвращаясь домой, я изрекал одну и ту же фразу: «Это была хорошая прогулка», – что-то вроде сытой отрыжки, но не желудочной, а душевной.

Дома я варил кофе, неисчерпаемые запасы которого обнаружились в кладовой, топил камин, валялся на диване, листая старые энциклопедии, которыми были уставлены мои книжные полки.

Один из томов назывался «Новые сведения о вещах» и пользовался моим особым расположением: я читал эту книгу медленно, растягивая удовольствие. Книга отвечала мне взаимностью и, кажется, постепенно становилась толще, словно бы в мое отсутствие неизвестный автор добавлял в нее новые и новые статьи.

Потом я отправлялся в «Салон», поскольку сердце подсказывало мне, что у гостеприимной Альфы уже начала собираться теплая компания, частью которой теперь считался и я сам.

Несколько коротких кварталов, знакомая стеклянная дверь, уютный желтый свет лампы под плетеным абажуром. Ласковый аромат цветочного чая, сладостное удушье кофейной пыли, густые табачные облака под потолком, перестук льдинок в бокалах с крепкими напитками, неизменные нарды и бесконечные разговоры, которые стали единственным внятным смыслом моего призрачного бытия. На дружескую болтовню расходовались все душевные силы, что, безусловно, было мне только на руку: я физически не мог тосковать, как не смог бы, скажем, поднять в воздух товарный состав или взять на руки новорожденного слоненка.

Дома я укладывался в постель, сладко потягивался и засыпал – крепко и без сновидений. С непривычки мне поначалу казалось, что я сплю всего несколько минут в сутки, но, сверив свои впечатления с Альфой, которая видела меня и в конце дня и почти сразу после пробуждения, я убедился, что стал редкостным засоней. Что ж, все к лучшему. Солдат спит – служба идет.

Новые приятели понемногу открывали мне свои странные тайны.

Серьезная, спокойная красавица Клер, обладательница тонких запястий, оленьих глаз, высоких скул и звонких браслетов, однажды со снисходительной, словно речь шла о давних школьных проказах, улыбкой поведала мне, что в прежней жизни убила не менее сотни человек.

– Вы были наемным убийцей? – опешил я.

– Нет, что вы. Это была не профессия. Так, любительство. Просто я слишком серьезно относилась к поэзии.

– Если вы убивали плохих поэтов, сто – это слишком мало; если же гениальных, цифра чересчур велика, – заметил я.

Клер оживилась.

– Вы все очень правильно понимаете, – она дружески сжала мою руку, чего за ней прежде не водилось. – «Сто – слишком мало» – о, еще бы! Но у меня не было задачи убить всех плохих поэтов. Я – здравомыслящий человек и прекрасно понимала, что это невозможно. Однако плохой поэт – это полбеды. Существуют гораздо более опасные типы. Они пишут стихи к именинам, свадьбам и юбилеям. Стихи ко дню окончания средней школы. Стихи в честь Пасхи. Высокопарные стихи по поводу всякого торжества, какое только может случиться в их бессмысленной жизни.

– Знаю, как же, – хмыкнул я. – И этих безобидных дурачков вы убивали?

– Именно эти безобидные дурачки уничтожили магическую составляющую поэзии, – жестко сказала Клер. – Их трудами поэзия стала обычной ритмически организованной речью. Эта разрушительная техника описана еще в Библии и называется «поминать всуе». Понимаете ли вы, что это значит – потерять магическую составляющую?

– Догадываюсь, – горько усмехнулся я. – Я сам, кажется, потерял свою магическую составляющую.

Впрочем, горечь моя прошла почти сразу. Секунду спустя я и сам удивлялся собственному пафосу.

– Вам виднее, – сухо заметила Клер. – Но речь сейчас идет не о вас, а о поэзии. В юности я была достаточно наивна, чтобы полагать, будто дело еще можно поправить.

– Вы убивали людей, которые писали стишки к праздникам? – уточнил я.

– К праздникам и не только. Но суть вы уловили верно.

– И вас не поймали? – недоверчиво спросил я.

– С чего бы? – она пожала плечами. – Меня невозможно было заподозрить. С точки зрения следствия, у меня не было решительно никаких побудительных мотивов. В нескольких случаях их смерть была мне чрезвычайно невыгодна: ущемлялись мои материальные, карьерные и прочие интересы. К тому же я была очень ловка и осторожна – сейчас сама удивляюсь.

– И чем это закончилось? – осторожно поинтересовался я.

– Как видите, ничем. Поэзия так и осталась ритмически организованной человеческой речью. Сотня трупов ничего не изменила. Мне следовало родиться на тысячу лет раньше, тогда еще можно было что-то исправить. Когда я поняла это, занялась другими вещами.

– А сами-то вы писали стихи? – бестактно спросил я.

– Да. Недостаточно плохие, чтобы наложить на себя руки, – невозмутимо парировала Клер. – Но читать я их вам не буду. Не время, не место. Да и не нужны вам стихи – ни мои, ни чьи-то еще.

У меня на языке уже крутился вопрос: как ее-то занесло в Тихий Город, и много ли народу помнит Клер за пределами этого призрачного Мира, но я вовремя вспомнил, что Альфа предостерегала меня от разговоров на эту тему.

В течение нескольких вечеров после этого разговора я пожирал Клер глазами, пытаясь вообразить себе, как она подсыпает яд в бокал незадачливого сочинителя или таится с охотничьим ружьем в глубине чужого сада. Но любопытство мое довольно быстро угасло. И не потому, что Клер перестала казаться мне загадочной и интригующей. Дело было не в ней, а во мне. Я утратил способность испытывать искренний интерес к чему бы то ни было. Печальных доказательств тому я собрал великое множество.

Бородатый Сэмюэль, флегматичный, приветливый и, кажется, бесконечно добродушный от природы дядька, поведал мне, что в прошлом принадлежал к тайному братству Бешеных Псов. Члены братства стремились к «прижизненной трансформации духа и тела»; основной рецепт самосовершенствования, изложенный Сэмюэлем, мог бы шокировать кого угодно.

Эти люди давали собаке, издыхающей от бешенства, укусить себя, после чего пытались выжить, не прибегая к спасительным прививкам. Они полагали, будто человеческая воля способна не только обуздать смертельную болезнь, но и воспользоваться ее мощью в своих целях.

Неофит, впрочем, мог и даже должен был обратиться к врачу, но не ранее, чем через неделю после укуса; некоторым, впрочем, удавалось продержаться дольше. Сам Сэмюэль очень гордился тем, что отправился лечиться только через двенадцать дней после первого укуса, когда окружающий мир уже изменил свои цвета, а глотательные движения давались ему с величайшим трудом. Курс уколов, сделанный с катастрофическим опозданием, как ни странно, помог. Впрочем, Сэм утверждал, будто ни один из членов их тайного братства не умер на этом этапе посвящения.

За первым испытанием следовало следующее – семь лет спустя, после того как организм полностью утрачивал приобретенный в результате лечения иммунитет к бешенству. После второго укуса обращаться к врачу запрещалось. Основатели братства полагали, что за этот срок неофит должен был успеть подготовить свой организм к полной трансформации.

По словам Сэмюэля, примерно четверть его товарищей погибла; остальные же, в том числе и он сам, получили право именоваться Бешеными Псами и считали себя чем-то вроде оборотней – с той, однако, разницей, что их облик практически не менялся; преображался только дух.

– Это было священное безумие, – говорил Сэмюэль, рассеянно вращая опустевший бокал. – Безумие без внешних проявлений: у нас хватало выдержки вести себя так, словно ничего не случилось. Мы продолжали жить среди людей, ходить на службу и не пренебрегали своими семейными и дружескими обязанностями. Никто не догадывался, что мы уже давно погружены в иной мир. Между собой мы называли его Радужным, поскольку это хотя бы отчасти описывало новые особенности нашего восприятия.

Прежнего Макса рассказ о двойной жизни Бешеных Псов потряс бы до глубины души; я же выслушал нового приятеля с вялым любопытством и не стал выспрашивать подробности. Я даже не попытался выяснить, какими свойствами обладал Радужный Мир – а ведь некоторые детали его лаконичного описания позволяли предположить, что Бешеные Псы каким-то образом умудрялись видеть реальный мир и его Темную Сторону одновременно. Но мне было все равно. Я и собственной-то судьбой больше не мог заинтересоваться как следует.

Не взволновала меня и исповедь Алисы – в высшей степени романтическая. Она призналась, что всегда тяготилась размеренным ритмом своего упорядоченного и, с точки зрения друзей и соседей, счастливого бытия: двухэтажный дом в пригороде, сад, засаженный яблонями и боярышником; заботливый, жизнерадостный и нетребовательный муж, обстоятельно выбранный ею когда-то из числа самых верных поклонников; двое сыновей, воспитание которых не доставляло особых хлопот.

Никто не подозревал, что приветливую красавицу Алису на протяжении многих лет преследовала одна навязчивая идея, сладостное наваждение, гремучая смесь фобии и надежды. Всякий раз, уезжая из дома – погостить у старых друзей, на курорт или просто за покупками, – она непременно набирала свой телефонный номер и измененным до неузнаваемости, чужим голосом просила позвать Алису.

– Я все надеялась, вдруг какая-нибудь добрая душа уже «вернулась» домой вместо меня, и значит, мне возвращаться не обязательно, – доверительно призналась она.

Постепенно детская вера в жутковатое чудо ослабла и стала чем-то вроде маленького безобидного чудачества. Иногда Алисе казалось, что муж и сыновья догадываются, что незнакомый ломкий голос принадлежит именно ей, но тактично помалкивают, желая доставить ей удовольствие.

Однажды ранней весной (Алиса только-только бурно отпраздновала свой пятидесятый день рождения) она позвонила домой из маленького курортного городка на юге Баварии. Алиса отправилась на этот курорт якобы для каких-то оздоровительных процедур, необходимых женщине, желающей выглядеть на десяток лет моложе не только в полумраке спальни, но и на солнечном пляже. На самом же деле ей просто хотелось остаться наедине с собой и понять, как следует жить человеку, который твердо знает, что большая часть его жизни уже позади.

Ничего путного она так и не придумала, но за день до отъезда по старой традиции позвонила домой и, взвинтив свой низкий голос до пронзительного повизгивания, попросила к телефону Алису. Знакомый тенорок мужа беззаботно откликнулся: «Сейчас». Алиса услышала, как он говорит: «Это опять тебя, дорогая», – и, теряя сознание, опустила трубку на рычаг.

Очнувшись секунду спустя (вокруг еще не успела собраться сочувствующая и втайне благодарная за развлечение публика), она с изумлением обнаружила в своем арсенале ровно две концепции: «Я свободна» и «Такой шанс нельзя упустить». Открыла сумочку. Там лежали документы, дорожные чеки, пластиковая карта «Visa» и блокнот с адресами и телефонами многочисленных друзей и знакомых. Блокнот она тут же изорвала на мелкие клочки и сожгла в пепельнице, присев за столик ближайшего уличного кафе; все остальное справедливо сочла необходимой и достаточной экипировкой для начинающего путешественника в неизвестность.

Домой она с тех пор не звонила ни разу; тот факт, что ее никто не пытался разыскивать, ничуть ее не удивил. Работа, жилье и первый за последние двадцать лет любовник появились как бы сами собой, без каких-либо усилий с ее стороны; новые привычки то и дело возникали и тут же умирали, привлекательные и недолговечные, как бабочки.

– С тех пор я перестала вести счет прожитым годам, – призналась Алиса, – и знаете, кажется, мне удалось избежать разрушительного воздействия времени. Только мои волосы остались в заложниках у этой стихии, они быстро поседели, а я не стала их подкрашивать. Мне казалось, это что-то вроде платы за то, что лицо и тело остаются в точности такими, какими они были в тот день, у озера Шторнберг. И, конечно, за то, что ни один из дней моей новой жизни не был похож на прочие.

«Следует запомнить эту историю, – думал я в тот вечер, возвращаясь домой. – Вот он, рецепт вечной молодости: надо просто чтобы ни один из дней твоей жизни не был похож на прочие. Может, пригодится когда-нибудь. Хотя – на кой черт мне этот рецепт здесь, в раю?»

Ну да, ну да, в Тихом Городе дни мои были похожи друг на друга, как близнецы, а залогом вечной молодости, очевидно, являлся летаргический сон духа – дешево и сердито.

Впоследствии я выслушал еще немало чужих историй, но все они, по большому счету, оказались похожи одна на другую. Очевидно, книга человеческих судеб скудна сюжетами, но богата интерпретациями.

Возможно, именно поэтому я сам стал очень популярным рассказчиком. Мои истории разительно отличались от прочих, и жители дальних окраин Тихого Города порой специально заходили в «Салон», чтобы послушать меня.

Со временем мне начало казаться, будто я все выдумал. Но для моих слушателей это не имело особого значения: события, оставшиеся в прошлом, не менее призрачны, чем события, которых не было никогда.

– Если все, что вы рассказывали, правда, то ваша жизнь – это просто история карточного домика, – заметила однажды Клер.

Я удивился – после ее давешней исповеди наша дружба, и прежде немногословная, превратилась в своего рода молчаливый сговор. За несколько сотен одинаковых вечеров, минувших с той поры, мы обменялись множеством понимающих взглядов и в лучшем случае десятком фраз, составленных согласно классическому канону светского общения: «Передайте мне чашку, пожалуйста».

– Объясните, что вы имеете в виду.

– А вы не понимаете? Сами подумайте – как бы хорош ни был карточный домик, сколько бы ни твердили восхищенные наблюдатели, что построить такое чудо из обыкновенных кусочков глянцевого картона совершенно немыслимо, – не так уж интересно всю жизнь оставаться его гордым создателем и, не щадя усилий, защищать свое творение от сквозняков и неосторожных зрителей. И не потому ли величайшее из искушений, которые посещают строителей карточных домиков, – выдернуть одну карту из самого основания и зачарованно наблюдать, как рассыпается только что созданное твоими руками маленькое чудо.

Я хотел возразить, что карточный домик был разрушен отнюдь не моими руками, но вовремя вспомнил о сокрушительной силе тайных желаний Вершителя и осекся. Лишь изумленно покачал головой.

– Я бы не говорила вам все это, Макс, но мне вдруг подумалось, что вы уже успели выстроить очередной карточный домик – здесь, в Тихом Городе. У вас еще нет желания его сломать?

– Не знаю, – растерянно признался я. – Я об этом не думал.

– Ну вот, теперь подумайте, – доброжелательно посоветовала она. – Все бы ничего, но вы не производите впечатление человека, которому нужен какой-то карточный домик. Вот нам с Альфой он нужен позарез; Алисе и Сэму, возможно, тоже; всем остальным – не знаю. Откровенно говоря, они меня не слишком занимают. Но вам это барахло точно ни к чему.

Я вернулся домой в смятении. Несколько порций темного рома, заботливо влитые в желудок во имя восстановления душевного равновесия, не только не исполнили свое предназначение, но, напротив, усугубили внутренний разлад.

В сущности, я хорошо знал это нервозное настроение: оно всякий раз посещало меня накануне больших перемен, когда истерзанный предчувствиями разум вдруг понимает, что тонкая ткань реальности уже истерлась до дыр, а причинно-следственные связи все еще тягостны, но больше не могут гарантировать ему желанного уютного покоя.

Чтобы отвлечься, я взял с полки первую попавшуюся книгу. К моему величайшему удивлению, это был древний трактат Суньцзы «Искусство войны». Открыв книгу наугад, я прочитал: «Притворный беспорядок рождается из порядка; видимость страха рождается из мужества; мнимая слабость рождается из силы. Порядок и беспорядок – это вопрос количества; мужество и страх – вопрос стратегической мощи. Поэтому тот, кто умеет управлять врагом, предлагает то, что враг может схватить. Выгодой он завлекает его, со своими войсками он ждет его».

Умствования древнего полководца неожиданно меня разозлили. Я захлопнул книгу и поставил ее на место. Движение это оказалось столь резким, что стеллаж с книгами зашатался и с грохотом обрушился на пол. На меня пролился своего рода энциклопедический дождь. Несколько ударов оказались довольно болезненными. Я отчаянно тер ушибленное плечо, другой рукой массировал пострадавшие ребра и растерянно улыбался. Это маленькое происшествие окончательно выбило меня из колеи, и я вдруг обнаружил, что такое состояние мне, как ни странно, нравится.

Я собирал книги и думал, что суть военной науки Суньцзы проста для понимания, но применить ее на практике нелегко, как все по-настоящему могущественные формулы.

«Вершина военного искусства – управление врагом, – сказал себе я. – Бесстрашное коварство трикстера превыше прямодушной силы героя. Это как раз понятно. Понять бы еще, кто враг? Кем следует управлять?»

Боковым зрением я заметил мельтешение у противоположной стены. Развернувшись, увидел, что это – всего лишь мое отражение в зеркале.

– Ага, вот он, враг, – вслух сказал я, упиваясь нелепостью своего озарения.

Бросил книги, поднялся с пола, подошел к зеркалу и внимательно уставился на собственную физиономию.

Кажется, тихая сытая жизнь не пошла мне на пользу. Щеки изрядно округлились, это было заметно даже под многодневной щетиной; в линии рта появилась какая-то неприятная слабинка. Хуже всего дело обстояло с глазами: они стали серо-зелеными, как у сытого кота, и тусклыми, как у всякого довольного жизнью обывателя.

– У тебя глаза пожилого рантье, – презрительно сказал я собственному отражению. – Если так пойдет и дальше, они заплывут и станут поросячьими. Тебя это устраивает, дорогуша?

Мой разум был обескуражен открывшимся ему зрелищем. Мелькнула паническая мысль, своего рода попытка оправдаться перед собой: «Я добровольно стал мертвым, потому что оставаться живым – слишком больно».

Повинуясь внезапному, почти немотивированному порыву, я вышел из дома и отправился в «Салон». Альфа уже накрыла вымытые чашки крахмальной салфеткой, но еще не погасила свет и не заперла дверь, поэтому я решил, что мое вторжение будет не слишком бестактным.

– У меня только один вопрос, – сказал я в ответ на ее удивленный взгляд. – Ты ведь помнишь тот день, когда я впервые к тебе зашел, правда?

– Отлично помню, – кивнула она.

– Скажи, только честно: я с тех пор сильно изменился?

– Даже не знаю, – она пожала плечами. – Ну, наверное, с тех пор ты стал немножко занудой, но это вполне объяснимо.

– Занудой? – почти с удовольствием переспросил я. – И это все?

– Да, наверное. Ну, еще ты слегка растолстел, но в твоем случае это не скоро станет настоящей проблемой. Скорее никогда, чем когда-нибудь.

– Еще, – потребовал я. – Ты молчишь о самом главном, Альфа.

– А что ты хочешь услышать? – сердито спросила она. – Что ты перестал быть мне интересен? Что ты достал меня своей дурацкой манерой являться каждый день в одно и то же время? Что когда ты в очередной раз начинаешь пересказывать историю своих похождений, невозможно поверить, будто ты и есть тот самый веселый и бесстрашный мальчик, с которым ежедневно случались чудеса? Ты это хотел услышать? Ну вот, услышал. Впрочем, не бери в голову. То же самое я могу сказать любому из своих друзей. И собственному отражению в зеркале заодно.

Я слушал ее и чувствовал, что еще немного, и я могу расплакаться от обиды. Именно то, что требовалось.

За этим я к ней и шел, зная за собой давнюю слабость: я люблю нравиться, мое глупое сердечко жаждет восхищенных вздохов, а голова идет кругом после пары-тройки второсортных комплиментов. Я знал, что самый деликатный упрек из чужих уст встряхнет меня гораздо эффективнее, чем длительный сеанс самоедства. Что ж, мне повезло, умница Альфа наговорила мне гораздо больше неприятных вещей, чем я рассчитывал.

– Спасибо, – искренне сказал я. – Именно то, что надо. А теперь подскажи мне, где живет Сэм.

– Сэмюэль? – удивленно переспросила она. – Макс, он не скажет тебе ничего нового. Уверяю тебя, кроме клятвенных заверений в неизменной симпатии и вечной дружбе ты из него ничего не выколотишь.

– А он мне не для разговоров нужен, – усмехнулся я. – Ну будь человеком, дай адресок. Ты же все про всех знаешь.

Несколько секунд Альфа в замешательстве рассматривала меня, словно мы только что познакомились. Внезапно нахмурилась, кивнула и подробно объяснила мне, как найти дом Сэмюэля. Я обнял ее, бесцеремонно притянул к себе и звонко расцеловал в щеки, искренне удивляясь, почему никогда не пробовал сделать это прежде – отличное занятие!

Переступая порог кафе, я ощущал ее изумленный взгляд на своей спине. Взгляд был теплый, как солнечный зайчик. Мне хотелось плакать. Я знал, что больше никогда не увижу Альфу. Но и смеяться мне тоже хотелось, потому что я твердо решил, что больше никогда не увижу в зеркале сонные сытые глаза мертвого сэра Макса. Все что угодно, только не это.

Дом Сэмюэля я нашел почти сразу, Альфа очень толково мне все объяснила. Особая примета, красный флюгер на крыше, оказалась очень кстати: во-первых, дом видно издалека, а во-вторых, я не мучился напрасными сомнениями, когда стучал в дверь. В Тихом Городе дома не имеют номеров, а улицы – названий, поэтому риск попасть не по адресу чрезвычайно велик.

Сэм открыл мне не сразу. А когда открыл, я понял, что вытащил его из постели. Но отмахнулся от угрызений совести, слишком высоки были ставки.

– Сэмюэль, дружище, – торопливо сказал я, – об одном прошу: сначала выслушайте меня, а потом гоните, хорошо?

– Хорошо, – сонно согласился он. – Может быть, зайдете в дом? Зачем беседовать на пороге?

– Как вам будет угодно, – церемонно ответствовал я.

Зашел вслед за растерянным хозяином в гостиную. Бросил косой взгляд на зеркало. Глаза у моего отражения были ошалевшими, дикими, отчаянными, но уж никак не сонными. И то хлеб.

– Сэм, – решительно сказал я, утонув в глубоком плюшевом кресле. – Я бы ни за что не решился злоупотреблять вашим временем, но я в безвыходной ситуации. У меня в этом клятом городе только один знакомый бывший бешеный оборотень – вы. Укусите меня, пожалуйста, до крови, если вас это не слишком затруднит.

– Что-о-о? – изумленно протянул он и, кажется, начал просыпаться.

– Укусите меня, пожалуйста, – смиренно повторил я.

– Но зачем? – густые брови моего собеседника медленно ползли вверх. Потом его лицо прояснилось, и он с видимым облегчением спросил: – Это шутка, Макс? Немного некстати, но ничего, мне даже нравится.

– Это не шутка, – твердо сказал я. – Просто вы – мой единственный шанс. Мне позарез нужно взбеситься. Сойти с ума. Стать одержимым. Одной моей доброй воли для этого не хватит, я слишком распустился, обмяк, стал спокойным и благодушным. Магия тут не работает, в чем я неоднократно убеждался на практике. Но бешенство – не магия. Вдруг поможет? Иммунитета у меня точно нет. В Тихом Городе никто не умирает, верно? Значит, и я не умру, только съеду с катушек – именно то, что требуется.

– Зачем это вам? – спросил он. – Я имею в виду, зачем вам сходить с ума, Макс? Вы надеетесь, что это поможет вам покинуть Город? Я, как видите, все еще здесь.

– Вы – это вы, а я – это я. Впрочем, я ни на что не надеюсь. Но обязан попробовать.

Мой ответ его вполне удовлетворил. По крайней мере, Сэм кивнул, подошел поближе и без дополнительного предупреждения впился в мое предплечье удивительно острыми зубами. Это было очень больно («жить вообще больно», – напомнил я себе), но я рассмеялся от радости.

– Вы довольны? – вежливо спросил Сэмюэль, снова усаживаясь в кресло. – В таком случае я бы предпочел отправиться спать. Кстати, имейте в виду, если вам станет совсем скверно, я готов помочь практическим советом в любое время.

– Спасибо, – улыбнулся я. – Надеюсь, все обойдется. Я ухожу, Сэм. Доброй ночи. Заприте за мной дверь.

Вернувшись домой, я торжествующе уставился на собственное отражение в зеркале.

– Ну что, нашел я на тебя управу? – ехидно спросил я своего зазеркального двойника. – Вот то-то. Живи, скотина! Вой от тоски, рычи от боли, если сильно припечет, но живи.

Нечего и говорить, что жизнь моя с этого дня разительно переменилась. Я твердо решил удрать из Тихого Города. Зачем, куда и что я потом буду с собой делать – все эти вопросы не имели решительно никакого значения.

Откровенно говоря, меня просто напугала легкость, с какой я опустился, размяк, расслабился, превратился в зануду, по-стариковски разглагольствующего о своих былых подвигах. Я не раз слышал, что солдат, публично уличенный в трусости, нередко становится самым отчаянным героем – его подстегивает страстное желание доказать миру, что он не так уж безнадежен. Нечто в таком роде произошло и со мной.

После вышеописанного взрыва эмоций, завершившегося визитом к знакомому оборотню, я проснулся совершенно разбитым. Нервы были на взводе, разум панически метался между страхом и отчаянием, на сердце покоилось несколько дюжин Греттировых подымов[9], память услужливо подсовывала живописные картины прошлого, утраченного навсегда, а кровь стыла в жилах при воспоминании об укусе бешеного Сэма. Что ж, я мог поздравить себя с победой. Старый добрый сэр Макс, почивший было под толстым слоем теплого душевного ила, начал оживать – со всеми вытекающими последствиями.

Душевные муки я счел симптомом выздоровления. Теперь требовалось довести дело до конца. Я встал, принял душ, оделся и навсегда покинул дом, в котором мне так уютно жилось. Обстановка здесь явно не подходила для того, чтобы как следует сойти с ума. А именно этим я и собирался заняться.

Для начала я постановил за правило: ночевать только под открытым небом. Я был совершенно уверен, что в Тихом Городе полно пустующих домов; не сомневался и в том, что любой из них покажется мне самым уютным жилищем во Вселенной. Поэтому я принял простое и жесткое решение: с этого дня я живу на улице. Минимум комфорта. Сэр Макс, первый бездомный бродяга за всю историю существования Тихого Города. Юродивый, одержимый, безумный, грязный и отвратительный. Именно то, что требуется.

Несколько десятков глотков синих сумерек спустя (лишившись привычного образа жизни, я окончательно утратил способность хоть как-то отмерять ход времени) я выглядел так, что ни один из завсегдатаев «Салона» не смог бы меня узнать. Всклокоченные волосы, отросшая борода, грязный измятый плащ, который служил мне то подстилкой, то одеялом, в зависимости от того, что было нужнее. Я очень быстро осунулся – кормили-то здесь бесплатно, однако аппетит у меня пропал; к тому же все меньше находилось владельцев кафе, готовых пустить меня в свое заведение. Когда со мной пытались заговорить, я бессвязно мычал, поскольку отлично знал, что задушевная болтовня – моя ахиллесова пята, самое слабое место. Хороший собеседник вполне мог бы уговорить меня умыться, пообедать, переодеться да еще и поселиться в пустующем домике по соседству – нет уж!

Иногда становилось совсем невмоготу. В эти черные дни безумие было сильнее меня, мрак застилал глаза. Полуслепой и отчаявшийся, я бродил по улицам, пугая своими хриплыми стонами привыкших к спокойному существованию прохожих. Время останавливалось, я почти физически ощущал, что отмеряющие его песочные часы – согласно теории Короля Мёнина, именно так я и должен был видеть время – засорились, и количество песка в обеих чашах остается неизменным. Густая ядовитая кровь пульсировала в моих висках, насыщая тело безумием вместо кислорода. В такие мгновения тоска по мозаичным мостовым Ехо, серым глазам Меламори и дружеским пирушкам Тайных Сыщиков казалась мне благом, поскольку я узнал, что есть куда худшая боль – смутные воспоминания живого мертвеца о времени, когда он был просто живым.

Но из этих схваток я всегда выходил победителем. Несмотря ни на что, я оказался живуч, как драная кошка, в полном соответствии с замыслом Джуффина, который предусмотрительно создал меня неуязвимым. Что ж, стоило довести тело и разум до столь плачевного состояния, чтобы узнать наконец сокрушительную силу собственного духа. В жизни каждого бывают моменты, когда следует броситься в пропасть, чтобы наконец убедиться в том, что всегда умел летать.

Так я и жил, то балансируя над пропастью безумия, то погружаясь туда с головой. Я решил стать настоящим городским сумасшедшим, и я стал им. То ли укус Сэмюэля столь благотворно на меня подействовал, то ли следовало отдать должное собственным талантам в этой области – не знаю и знать не хочу. Главное, я осуществил задуманное.

Я быстро сделался единственным изгоем Тихого Города, своего рода местной достопримечательностью. Своим видом я отравлял беззаботное существование великому множеству славных людей. Однако этого было явно недостаточно для того, чтобы оказаться первым изгнанником за историю существования этого райского уголка. В моем плане чего-то не хватало. Оставалось понять, чего именно.

И однажды меня осенило. Я проснулся на чьем-то заднем дворе, где довольно сносно выспался, зарывшись в свежескошенную траву, и едва сдержал желание завопить: «Эврика!» Идея была проста и легко осуществима. Разумеется, у меня не было никаких гарантий, что я копаю в правильном направлении, но попробовать стоило. В конце концов, надо же чем-то себя занять.

С этого момента я начал поносить Тихий Город. Я бродил по улицам и ругал его вслух, умолкая, лишь когда сон сваливал меня с ног. «Мерзкий, дрянной, задрипанный городишко! – с энтузиазмом восклицал я. – Вонючее болото! Самое поганое место во Вселенной! Уродство! Архитектурное недоразумение! Свинарник!»

С какой стати я поднял такой гвалт? Да просто вспомнил, как Альфа говорила мне, будто Тихий Город помешан на любви. Я верил в нее, Альфа умница, она не может ошибаться. А если Тихий Город действительно жаждет любви, значит, тип вроде меня для него – кость в горле. Рано или поздно он непременно захочет от меня избавиться. И поскольку я сам хочу в точности того же – дело в шляпе.

Конечно, я здорово рисковал. Вполне могло статься, что Тихий Город предпочтет убить меня, а не отпустить. В таком случае некому будет тосковать о мозаичных мостовых Ехо, и затея сэра Джуффина Халли и его загадочных «старших товарищей» пойдет прахом. Но я уже давно решил, что никому ничего не должен. В том числе и Джуффину. Он придумал меня? Вот и славно. Но раз уж он придумал меня таким, каков я есть, пусть сам и расхлебывает.

Я был по-настоящему безумен в те дни, но порой мне кажется, что никогда еще я не мыслил так ясно – ни до, ни после.

И однажды (я как раз рылся в помойном ведре у входа в ресторан под гордой вывеской «Золотой Гусь», откуда меня только что вежливо попросили убраться, и громогласно заявлял, что только в таком дурацком городке может существовать поганая забегаловка со столь идиотским названием) я услышал голос. Он звучал не откуда-то сверху, откуда обычно льется глас божий в мультфильмах, снятых по мотивам библейских сюжетов, а из-под земли.

– Почему ты так меня ненавидишь?

Голос звучал скорее обиженно, чем угрожающе, и мое сердце сжалось в сладкий комок, предчувствуя скорую развязку.

– Потому что ты самый дрянной, мерзкий, паршивый, дурацкий, уродливый городишко во Вселенной! – бодро отрапортовал я.

– Разве я не заботился о тебе? – печально спросил голос. – Разве я не устроил твою жизнь наилучшим образом? Разве я не предоставил тебе самое уютное из жилищ? Разве я отказывал тебе в пище? Разве я не наполнил твой дом самыми лучшими книгами? Разве не окружил друзьями и даже почитателями?

– Ты поселил меня в поганом свинарнике, раскормил, как свинью, и жизнь моя здесь была сплошным непрерывным свинством. Ты – не город, а вонючее болото, в котором копошатся сытые свиньи, – парировал я. И для убедительности добавил: – Меня тошнит от твоего слабоумного бормотания даже больше, чем от твоей паршивой жрачки!

Таким образом мы препирались еще четверть часа. Тихий Город гнул свою линию, я – свою. В отличие от таинственного голоса, я не брезговал нецензурной бранью; когда же мне требовалась передышка (ибо любой словарный запас может иссякнуть), я демонстративно плевал себе под ноги и старательно воспроизводил звуки, которые издает блюющий человек.

Я так увлекся, что не сразу заметил надвигающиеся перемены.

В городе поднимался ветер. Синие сумерки сгустились до полной, непроницаемой тьмы. Ветер усиливался. Я понял, что эта стихия пришла по мою душу, и торжествующе рассмеялся – будь что будет, а своего я добился! Я победил. Возможно, это была первая настоящая победа в моей жизни. Какую бы цену ни пришлось заплатить, оно того стоило.

Платить, впрочем, не пришлось. По крайней мере, моя жизнь осталась при мне, а больше ничего и не требовалось.

Когда тьма рассеялась, я обнаружил, что лежу в постели, укрывшись чуть ли не дюжиной одеял, зубы мои лихорадочно стучат, тело пылает, а разум в смятении вцепился в первую попавшуюся словесную конструкцию: «Вечность – это безумие, а время подобно воле, которая способна его обуздать».

Кое-как приведя мысли в порядок, я осторожно огляделся по сторонам. А оглядевшись, увидел, что нахожусь в маленькой светлой комнате с большим окном, за которым плескалось предзакатное небо. Голые беленые стены, лазурный потолок и янтарно-желтое ковровое покрытие позволяли надеяться, что жилье принадлежит мне и никому больше, слишком уж оно соответствовало моим представлениям об идеальном интерьере. Судя по всему, я был серьезно болен, но это меня не пугало, справляться с болезнями я научился довольно давно. Как говаривал сэр Джуффин Халли, это азы.

Несколько дней я провел, можно сказать, по ту сторону добра и зла, однако в конце концов мне удалось привести себя в порядок. Справился я и с памятью, которая, воспользовавшись моей телесной слабостью, попыталась спрятать подальше события последних лет, и с предательским разумом, возомнившим, будто он может заставить меня поверить, что Ехо, Кеттари, Магахонский лес, болота Гугланда, равнины Пустых Земель, Темная Сторона Мира и ее таинственная Изнанка, пески Красной Пустыни Хмиро и мостовые Черхавлы, высокие стены Харумбы и сумерки Тихого Города были всего лишь галлюцинациями тяжело больного человека. Эта ловушка не сработала, я уже давно научился знать правду, вместо того чтобы смутно о ней догадываться.

Так что я вытащил свои воспоминания на поверхность, заботливо перебрал, отряхнул от пыли и разместил на виду. Забывать я не собирался ничего. Мне было необходимо помнить все, до малейших деталей, поскольку после того, как я окончательно убедился, что судьба поместила меня именно в ту реальность, которую по милости Джуффина я должен был считать своей родиной, у меня появился грандиозный план по спасению Мира. Господину Почтеннейшему Начальнику Тайного Сыска такое и в страшном сне не могло привидеться…

«Решаем все проблемы. Быстро. Недорого, – с недоброй ухмылкой сказал я своему отражению в зеркале. – Тоже мне нашли Атланта – Мир на плечах держать. Нет уж. Пусть тысячи, десятки тысяч Вершителей захотят, чтобы он существовал на самом деле. Пусть не верят, что такое возможно – тем более страстным и неуправляемым станет их неосознанное желание. Если уж в этом Мире Вершителей что блох на собаке, пусть приносят хоть какую-то пользу. А моему хребту найдется другое применение, как ты считаешь?»

Зазеркальный двойник флегматично пожал плечами: дескать, поживем – увидим. Я ободряюще подмигнул ему и засел за работу.

Это было хорошее решение – хотя бы потому, что с того вечера у меня не оставалось ни сил, ни свободного времени для душевных мук. А воспоминания, вместо того чтобы бездарно терзать мою изрядно затвердевшую сердечную мышцу, шли в работу, как старая мебель в печь.

Жизнь моя была скудна людьми и событиями, что, честно говоря, совершенно меня устраивало. Найти равноценную замену всему, что потерял, я не рассчитывал, а меньшее меня бы уже не устроило.

И черт с ним.

Эпилог

Минуло почти три года с тех пор, как я засел за работу, и ровно два с того момента, когда я впервые увидел на книжном лотке свою писанину, заключенную в темницу неописуемо уродливой пестрой обложки. В той части Вселенной, где я обитал, наступил сентябрь – время ветра и спелого винограда; дни, когда по щекам моего двойника, обитающего в вечной тьме под опущенными веками, текут слезы, но мои глаза, оконные отверстия, из которых он выглядывает наружу, остаются сухими.

Нет нужды говорить, что сентябрьская ночь – не время для сна. Если я не отправляюсь на прогулку, то сижу на подоконнике и смотрю на луну – хорошо хоть в голос не вою.

В одну из таких сентябрьских ночей в мое настежь распахнутое окно влетела сова. Вернее, я сначала подумал, что это сова. Мягкая толстая птица оказалась буривухом, я понял это сразу, но отказывался верить очевидному.

Но я сохранял спокойствие, и не только внешнее. Нормальная реакция человека, который каждое свое утро начинает со зверской расправы над чахлыми ростками надежды. Выжидающе смотрел на птицу, словно она была не событием моей единственной и неповторимой жизни, а кадром из какого-нибудь голографического фильма, который крутят мои соседи – как всякое невежественное дитя прогресса, я готов вообразить любое техническое новшество задолго до того, как оно будет изобретено.

– Неужели ты мне не рад? – удивленно спросила птица.

– Я бы обрадовался. Но если дам волю чувствам, то умру, – честно сказал я. – Поэтому я еще какое-то время не буду радоваться, ладно? Пусть все происходит постепенно.

– Пусть, – согласилась птица. – Хочешь узнать новости?

– А разве ты – это не главная новость?

Губы едва повиновались мне, но я как-то умудрялся говорить спокойно, даже вяло. Это спокойствие было сейчас единственным мостиком, все еще соединявшим меня с плохонькой – но уж какая есть! – реальностью.

– Кто знает, – откликнулась птица. – Джуффин просил передать тебе, что ты свободен от всех предыдущих обязательств. Если захочешь, можешь наведаться к нему в гости. Можешь даже остаться, если тебе снова понравится в Ехо. Наш Мир уже тверд и надежен, насколько вообще может быть надежной такая зыбкая штука, как любой обитаемый мир. Джуффин знает, что ты для этого сделал. Он восхищен. Говорит, что недооценил тебя, твоих земляков и возможности литературы как таковой. Теперь мы все можем быть совершенно уверены, что действительно существуем. Странное ощущение, надо сказать.

– Черт с ними со всеми, – сказал я, робко прикасаясь к мягкому оперению птицы. – Ты существуешь – вот это действительно важно. И будешь существовать всегда.

– Ну уж – всегда, – с сомнением сказала птица. – Не думаю, что я бессмертна.

– Бессмертие, если верить моему предшественнику Мёнину, всего лишь игра в прятки со смертью, – улыбнулся я. – А из нас с тобой получатся хорошие игроки.

– Прежде чем толковать о бессмертии, предложи даме пожрать, – усмехнулась Меламори, спрыгивая с подоконника. – Я дюжину дней постилась, пытаясь увидеть этот сон.

Мой Рагнарёк

Предисловие

Настоящее предисловие к этой книге едва уместилось в несколько толстых томов, и видит бог (тот самый, который пишется с большой буквы), я приложил все мыслимые и немыслимые усилия, чтобы оно не стало еще длиннее.

Теперь мне приходится расхлебывать последствия собственной словоохотливости – я прекрасно понимаю, что среди читателей этой книги найдется немало счастливчиков, до сих пор как-то обходившихся без моей писанины. Поскольку пересказывать содержание чуть ли не дюжины томов в нескольких строчках – занятие неблагодарное, я и пробовать не стану.

Вместо этого позволю себе несколько ничего толком не объясняющих, но, на мой взгляд, все же необходимых замечаний.

Все события, о которых пойдет речь в этой книге, действительно имели место, но только в моей жизни, а не в вашей. Так бывает. Со мною – особенно часто, поскольку я уже давно по уши увяз в топком болоте чудес. Увяз так глубоко и безнадежно, что меня уже нет рядом с вами. Более того, у меня уже почти не осталось оснований думать, будто я вообще есть хоть где-то.

Строго говоря, меня никогда и не было. Но когда очередная волна неизвестно чьих воспоминаний грозит мне если не безумием, то тупой болью в затылке, я превращаю их в буквы на экране компьютера. Воспоминания навсегда оставляют меня в покое, поскольку с этого момента они принадлежат не мне, а так – всем понемножку.

* * *

Что же касается послесловия, хотелось бы верить, что его никогда не будет. Мне всегда казалось, что наихудшее послесловие к любой книге – это смерть автора (не та, о полной и окончательной победе которой так долго твердили постмодернисты, а обычная физическая смерть).

Зато самое сладостное послесловие, о котором можно только мечтать, это многоточие, но не отпечатанное типографским способом на бумаге, а длинная череда незаметных дырочек, образовавшихся на тонкой ткани реальности после того, как еще кто-то ускользнул, не прощаясь.

Боюсь, что этот вариант мне пока не по зубам: всякий раз, когда я собираюсь исчезнуть не прощаясь, непременно выясняется, что я забыл шляпу, или зажигалку, или еще какую-то чушь, без которой совершенно невозможно обойтись.

И мне приходится возвращаться.

Как же это, друзья?

Человек глядит на вишни в цвету,

а на поясе длинный меч!

Кёрай, XVII век

Светлы мои волосы,

Темны мои глаза,

Темна моя душа,

Холоден ствол моего ружья.

Автор когда-то наткнулся на эти строчки в детективном романе Себастьяна Жапризо «Дама в очках, с ружьем, в автомобиле»; из внутреннего монолога героини следовало, что это не просто стишок, а песенка, о мелодии которой остается только догадываться.

– Эй, Груз Виселицы, куда ты уставился?

Я твердо решил, что больше не буду отзываться на это прозвище, а посему никак не отреагировал на вопрос Афины. Пора бы ей усвоить, что обладателя тысячи имен не следует окликать таким образом.

Впрочем, я не слишком верил, что молчание мое возымеет должное действие. Когда Афина принимает свой излюбленный человечий облик, ее характер становится совершенно несносным. Тут ничего не поделаешь, остается лишь ждать, пока сероокая устанет таскать на себе бесполезный груз, который неразумные люди в свое время опрометчиво сочли одним из лучших мужских тел.

Мало того, что мне не слишком нравится простолюдин по имени Марлон Брандо, чей вид столь любезен Палладе, меня вообще изрядно раздражает ее склонность принимать мужской облик. Созерцать влажный от пота, коротко стриженный затылок немолодого мужчины и помнить, что под его загорелой кожей скрывается прекрасная сероглазая дева, – от такого у кого угодно ноша шеи перегреется!

Впрочем, эти Олимпийцы все с придурью, Афина еще самая разумная. И всех их легче убить, чем переделать, хотя убить тоже не слишком просто, поскольку считается, что они бессмертны. Как, впрочем, и я сам.

– Нет, правда, Игг, куда ты пялишься? Что такого интересного может быть на земле? – снова спросила Афина.

Я мог поздравить себя с очередной победой над ее необузданным нравом. По крайней мере, на сей раз меня назвали не Грузом Виселицы, а моим собственным именем, да еще и одним из самых любимых. Из доброй тысячи имен, успевших прилепиться ко мне за мою долгую жизнь, я всегда предпочитал те, что покороче, как последний удар меча.

– Там на камне сидит какая-то странная тварь, – объяснил я. – Не то человек, не то погань подземная, не то просто наваждение. Но не один из наших, это точно.

– Ясно, – кивнула она. – Ну что, идем на снижение? Посмотрим, что он такое.

– Я и отсюда его прекрасно вижу. И ты бы увидела, если бы смотрела собственными глазами, а не выглядывала из близоруких окон своей драгоценной маски.

– Я уже целую вечность смотрю на этот прекрасный мир своими собственными всевидящими очами, – огрызнулась Афина. – Почему бы не позволить себе роскошь немного полюбоваться на него обыкновенными близорукими человеческими глазами? Когда еще доведется.

У меня не нашлось возражений. «Позволить себе роскошь» – это она очень хорошо сформулировала. В конце концов, все мы в последнее время только этим и занимаемся – позволяем себе разного рода роскошь, каждый в меру собственного воображения. А чем еще заниматься бессмертным богам, когда их мир собирается рухнуть, дата Последней битвы уже известна, а от былой наивной уверенности в собственном бессмертии давным-давно камня на камне не осталось.

– Ладно уж, – примирительно усмехнулась Афина, – по большому счету ты прав, Видур. Пожалуй, я действительно воспользуюсь своим зрением. Как ни крути, а человеческие глаза этого красавчика могут только смотреть, но не видеть.

Мы оба уставились вниз, на крошечное зеленое пятнышко. Привычным усилием воли я заставил его приблизиться и стать тем, чем оно на самом деле и было: мужчиной в ярко-зеленом плаще.

Он сидел на камне посреди голой песчаной равнины. Люди называют такие места «пустынями», но мне не нравится это слово. Оно лживо – я много путешествовал по так называемым «пустыням» и ни разу не встретился там лицом к лицу с обещанной пустотой.

Его руки были сложены на коленях, светлые растрепанные волосы почти закрыли лицо, по которому блуждала отрешенная улыбка, какие мне до сих пор доводилось видеть только у спящих. Наконец я заглянул в темную глубину его глаз, и мне стало не по себе. Я еще никогда не встречал столь пугающей темноты – ни в человеческих глазах, ни в глазах своих родичей, ни в глазах моих мертвых воинов, ни в единственном зрачке собственного отражения, если на то пошло.

– Это он, Нике, – сказал я.

Она обернулась ко мне, брови Марлона Брандо угрожающе нахмурились. До сих пор я лишь однажды называл Афину сладчайшим из ее имен. Это случилось в самом начале нашего знакомства, и тогда я еще не знал, какое число непотребных слов способна пустить в ход эта сероглазая, когда кто-то говорит ей, что она прекрасна.

В тот раз развлечение доставило мне некоторое удовольствие, но меня не слишком прельщала возможность повторно выслушать ее брань – я подозревал, что ничего нового Афина с тех пор не придумала.

По счастию, она не стала затевать свару. Немного помолчав, переспросила:

– Кто – «он»? Ты что-то путаешь, Гаут. Этот смертный – не твой безумный побратим. Впрочем, возможно, он вовсе и не смертный.

– В том-то и дело, что не смертный. Боюсь, что он гораздо менее смертен, чем мы сами. Но при чем тут мой побратим?

– До сих пор мне казалось, что лишь его внезапное появление может выбить тебя из колеи.

– Глупости, – отмахнулся я. – Выбить из колеи – еще чего! Да, порой у меня портится настроение, когда я вспоминаю, во что превратился бедняга Локи. Когда-то нам было очень весело вместе, и это были хорошие времена… Да пес с ним, не о том речь! Ты еще не поняла, кто этот незнакомец внизу? Это тот, за кем с радостью пойдут худшие из смертных, тот, кого ждали мертвецы, чтобы подняться из могил. Ядовитое чудовище, под ногами которого плодородные земли превращаются в растрескавшуюся глину. Когда люди моего народа тщетно пытались перевести смутное знание о неизбежном на язык слов, они придумали свою историю о конце мира. Они назвали это «День судьбы богов». Надо отдать им должное, не так уж много они перепутали. Во всяком случае, куда меньше, чем прочие болтуны. Например, предсказали, что перед Последней битвой откуда-то с юга придет великан Сурт с огненным мечом и сожжет мир. Думаю, перед нами тот, кого они назвали Суртом. Он пришел, и теперь все покатится в пропасть так быстро, что мы не успеем перевести дыхание. Это и есть наш главный враг, Нике. По сравнению с ним Локи – добрый приятель. В конце концов, он такой же невольник своей судьбы, как и мы все. А этот поганый пришел сюда развлекаться.

– Не развлекаться, – возразила она. – Он пришел сюда просто потому, что так вышло. В отличие от нас он действительно мог отказаться принимать в этом участие. Но его выбор уже сделан, так что теперь мы в одной лодке. Хотя он действительно возглавит армию наших врагов, одно другому не мешает, ты знаешь.

– Не мешает, – согласился я. – А с каких это пор ты занялась пророчествами?

Она не ответила.

Про себя я отметил, что Афина не так проста, как кажется, а значит, и с прочими ее родичами следует держать ухо востро.

Потом я снова погрузился в темноту глаз незнакомца. Эта тьма была почти непроницаемой – для кого угодно, но только не для меня. Случалось мне разгадывать и более хитроумные загадки.

Следовало признать, что наш враг не вызывал у меня должного отвращения. Я быстро понял, в чем дело: ему довелось попробовать мед поэзии, а я питаю слабость к скальдам.

– Похоже, он не раз окунал руки в кровь Квасира. Вот уж никогда бы не подумал, – сказал я Афине.

– В чью кровь?

– Я хотел сказать, что прежде он был поэтом. «Кровь Квасира» – это поэзия.

– Почему нельзя просто называть вещи своими именами? – раздраженно спросила Афина.

– Потому что вещи от этого портятся, я тебе уже объяснял. Если золото тысячу раз назвать «золотом», это истощит его, оно устанет, утратит свой блеск и потеряет ценность. Поэтому лучше называть его «периной дракона» или еще как-нибудь – есть много способов дать понять, о чем идет речь, не называя имени. Это магия. Не слишком хитроумная, согласен, зато она работает.

– Этот дерьмовый мир скоро весь испортится, раз и навсегда, а ты все носишься со своей дурацкой магией! – в сердцах сказала Афина.

– Если бы с ней все носились, глядишь – и мир бы не испортился, – огрызнулся я.

Знала бы эта сероглазая, как трудно порой не разгневаться, слушая ее вздорные речи.

– Хорошо, не будем больше спорить, – неожиданно согласилась она. – Сейчас я хочу разобраться с этим существом внизу, так что придержи свою драгоценную шляпу. А то еще улетит на вираже!

– Ладно, придержу. Разбирайся.

Она заговорщически мне подмигнула и начала стремительно сбавлять высоту. Земля неслась нам навстречу с такой скоростью, словно была отощавшим медведем-шатуном, а наша диковинная летательная машина – ее единственным шансом не сдохнуть с голоду еще до наступления ночи.

Я не видел лицо своей спутницы, но чувствовал, что мясистые губы мужчины с нелепым именем Марлон сложились в улыбку валькирии. Теперь никакая маска не могла скрыть настоящую Афину, которая при первой же встрече гордо бросила мне: «Только не думай, что испугаешь меня своим заговоренным железом, дружок, я и сама – бог войны!»

Афина небрежно положила руку на гашетку пулемета. Я понял, что она задумала, и расхохотался от полноты чувств. В этот миг я разрешил себе поверить, будто все еще можно исправить. Сейчас растревожившие меня темные глаза незнакомца погаснут, станут кормом для воронья; его зеленый плащ через несколько дней занесет песком, а в сапогах поселятся змеи. С ним будет покончено навсегда, а потом… Мало ли что может случиться потом.

– Разворачивайся, Хар, хватит сверлить мой затылок своим драгоценным глазом, – потребовала Афина. – Лучше приготовься пострелять. Я начинаю, а финал – за тобой.

Я развернулся и склонился над пулеметом, смертоносной машиной, которую моя подруга зовет ласковым именем Льюис. Добрая перемена: до сих пор она всегда настаивала, что пока я нахожусь в ее аэроплане, я – никакой не ворон брани, а всего лишь пассажир. «Только сиди смирно, Игг, и ничего не трогай! – напоминала она перед всяким полетом. – Это мои игрушки, и не твое собачье дело, как я с ними обхожусь!»

Этой сероглазой многое сходит с рук – нынче я не охотник до свар. Пусть себе своевольничает. Пока от нашей дружбы есть прок, я готов потакать ее ребяческим капризам. Да и пропадет она без меня. И сама это знает.

Покорный капризам Афины, я никогда прежде не пользовался ее хитроумным орудием убийства по имени Льюис. К счастью, мне нет нужды всякий раз учиться обращению с новым оружием – всякое оружие при ближайшем рассмотрении непременно оказывается одной из несметного числа моих невидимых смертоносных рук.

Пулемет не был исключением. Стоило мне прикоснуться к холодному металлу, и все встало на свои места. Можно было не сомневаться: я сумею привести в действие это устройство, как уже не раз заставлял оживать куда более замысловатые игрушки, придуманные слабыми, но изобретательными людьми, чье стремление услужить смерти всегда вызывало у меня оторопь: им-то это зачем?

Стрельба Афины возвестила о начале битвы. Рыжий песок был так близко, что я вполне мог бы сосчитать песчинки, если бы у меня нашлось время загибать пальцы. Мы принесли на землю ветер; светлые волосы незнакомца взметнулись вверх и зашевелились, как змеи на голове Горгон, о которых я слышал от Олимпийцев, – судя по всему, в будущем нам еще предстояло сразиться с этими скверными бабами.

Я с наслаждением окунулся в изумительную музыку выстрелов. Но почти сразу с горечью осознал, что ничего не происходит. Вообще ничего! Мы не только не убили, но, кажется, даже не потревожили своего будущего врага.

Наконец он неохотно поднял голову. Мне показалось, что наши глаза встретились, но потом я понял, что такого быть не могло: это существо обладало обыкновенным, заурядным человеческим зрением. Наш враг не видел дальше собственного носа. Ну и дела.

Небо становилось все ближе, наш летательный аппарат удалялся от земли так же стремительно, как только что несся ей навстречу. Можно было подумать, что мы удираем, но я успел увидеть, что неуязвимый незнакомец в зеленом плаще с любопытством посмотрел нам вслед, заулыбался еще шире, а потом начал смеяться.

– Ты слышишь, Паллада? Он смеется! – Я почувствовал, что задыхаюсь от гнева.

– Он смеется, как мы сами умели смеяться когда-то давно, – вздохнула она. – И, кажется, я понимаю, почему тебе это так не нравится. Он смеется как бессмертный, а мы с тобой уже утратили это умение.

– Но он действительно бессмертный. Мы же не смогли его убить.

– Наваждение тоже невозможно убить, – улыбнулась Афина. – Знаешь, меня одолевали сомнения на его счет, поэтому и пришлось затеять стрельбу. Бессмертному она бы не повредила. Но только наваждение могло позволить себе роскошь вообще не обратить внимания на нашу атаку.

– Ты хочешь сказать, что он – обыкновенное наваждение?

– Ну, положим, не обыкновенное. И все же именно наваждение. Жаль, что он не на нашей стороне. Я бы попросила его научить меня так смеяться.

Я промолчал.

– Ну что, поворачиваем домой? – наконец спросила Афина.

Я кивнул, не сообразив, что она сидит ко мне спиной.

– Мы летим домой или как? Я тебя спрашиваю!

– Домой, говоришь? – усмехнулся я. – Да, домой – это было бы неплохо. Только у нас больше нет дома. И уже никогда не будет.

– Не придирался бы ты к словам, Один, – устало сказала она.

С меня сталось бы написать: «Эта история началась с того, что…» – дальше может следовать подробное изложение любого события, начиная с моего рождения и заканчивая дурацкой, никому не нужной вылазкой в Берлин в мае девяносто восьмого года. Пятого мая, если быть точным.

Вообще-то обычно я катастрофически путаюсь, пытаясь воспроизвести хронологию событий, но эту дату углядел на первой странице газеты, которую обнаружил на соседнем кресле в пустом вагоне электрички, и почему-то запомнил.

Несколькими днями раньше мне вдруг приспичило проведать старинных приятелей. Взял себя за шиворот и отправил проветриваться. Поездка, надо сказать, вышла совершенно идиотская: записную книжку с адресами я оставил дома, а память моя – советчик ненадежный. Водила меня по Берлину, что твой леший, да так никуда и не привела.

По узким улочкам Карлсхорста я бродил часа четыре. Уже и не надеялся отыскать дом своих приятелей, но мне как-то не пришло в голову, что можно остановиться, развернуться, отправиться на станцию, дождаться электрички и уехать куда-нибудь в сторону центра. Я-то всегда больше любил западную часть Берлина, этого восхитительного уродливого города, идеально приспособленного для одиноких прогулок в пасмурную погоду. И тем не менее я упорно продолжал скитаться по восточной окраине. Теплый мелкий дождик не раз порывался забраться мне за шиворот, но у него не хватало пороху на этот подвиг, так что он то и дело останавливался – надо полагать, для того, чтобы собраться с силами и атаковать меня снова.

Пустые дома утопали в роскошных садах. Среди мокрой пахучей листвы пестрели аккуратные одинаковые таблички, оповещавшие меня, что сия соблазнительная недвижимость «сдается» или «продается», – вторая надпись попадалась несколько чаще. За все утро я не встретил ни единой живой души. Если бы кто-то сказал мне, что такое возможно, я бы ни за что не поверил. В финале бесцельных блужданий я совсем одичал и почти перестал соображать, кто я такой и на кой черт меня сюда занесло. Мои ощущения свидетельствовали, что я все еще существую, но вряд ли в качестве полноценной человеческой единицы. Скорее уж я был просто точкой на плоскости. Точкой, через которую можно провести бесконечное количество прямых, – эта дурацкая, но обнадеживающая аксиома из школьного учебника геометрии всплыла в моем сознании и тут же благополучно погрузилась обратно, на дно, в темный, вязкий ил пассивной памяти.

Наконец точка снова стала человеком. Я огляделся и понял, что мои мудрые ноги совершенно самостоятельно, не дожидаясь команды сверху, вынесли меня на широкую улицу, которая вполне могла считаться обитаемой. В центре проезжей части деликатно позвякивали темно-зеленые вагоны старого трамвая, по противоположной стороне улицы неторопливо брела седая старушка с черным карликовым пуделем на поводке, у моих ног суетилась добрая дюжина воробьев. По сравнению с безлюдными переулками, по которым я кружил с самого утра, жизнь тут просто кипела!

– Очень вовремя, душа моя, – сказал я себе. – Тебе как раз пора что-нибудь сожрать, а залезать в чужие сады и обгладывать цветущую сирень[10] нам, взрослым дядькам, не с руки. Да и некалорийная это пища.

Почему-то принято считать, что когда человек начинает во всеуслышание обращаться к себе, любимому, его душевное здоровье находится в большой опасности. Не знаю, как это бывает у прочих представителей человечества, но в моем случае все обстоит ровно наоборот: самые разумные и практичные советы я даю себе именно вслух. Зато когда я умолкаю, окружающим впору насторожиться.

Как бы то ни было, а моя идея насчет пожрать была чудо как хороша. Я внимательно огляделся. Картина показалась мне не слишком обнадеживающей: наглухо закрытые металлическими ставнями окна первых этажей окружавших меня домов не слишком подходили на роль ресторанных витрин. Никаких вывесок я тоже не обнаружил.

Я укоризненно посмотрел на небо. Оно могло бы быть великодушнее к усталому путнику. Потом я постарался угадать, в каком конце улицы меня ждет вожделенная тарелка с едой. Поскольку предчувствия молчали, пришлось подбросить монетку. Почти невесомый пфенниг явил мне сияющую решку, я дисциплинированно свернул налево и отправился навстречу своей судьбе.

Впрочем, мы всегда идем исключительно навстречу своей судьбе, даже когда направляемся в уборную, на ходу расстегивая брюки: между двумя любыми точками, расположенными на плоскости, можно провести одну и только одну прямую. Господи, какие все-таки жуткие вещи можно вычитать в обыкновенном учебнике геометрии, куда уж там Стивену Кингу.

Одолев несколько кварталов, я убедился, что монетка меня не обманула. Огромные красные буквы на фоне бледно-серого неба обещали большую жратву. Я понял это прежде, чем разобрал надпись – из таких ярко-красных букв можно составить только название какой-нибудь дрянной забегаловки, больше они ни на что не годятся.

Буквы честно старались сложиться в осмысленное слово, но получалось, мягко говоря, не очень. Во всяком случае, мне так и не удалось прочитать название заведения, погребенного под этой загадочной надписью. Впрочем, я не сомневался, что за свежевыкрашенными белыми стенами свирепствует мексиканская кухня: в конце надписи красовался уродливый красный кактус, с грехом пополам заменявший точку. Меня это вполне устраивало. На мой вкус, наихудшее блюдо мексиканской кухни – куда меньшее зло, чем прискорбные результаты взлета творческой мысли работников какого-нибудь «Макдоналдса».

Я толкнул стеклянную дверь, быстро пересек смутное пространство полутемного холла, переступил порог обеденного зала и заулыбался от неожиданности: интерьер заведения полностью соответствовал – не то чтобы моему вкусу, который имеет обыкновение меняться несколько раз в сутки, но сиюминутному представлению о совершенстве. А это, по большому счету, гораздо важнее.

Я занял столик в углу, напротив стены, увешанной театральными афишами начала века – не то настоящими, не то успевшими порядком состариться копиями. Ко мне тут же подошел вполне натуральный мексиканец средних лет и с приветливой улыбкой поинтересовался, что он может для меня сделать. Я немного подумал и честно сказал, что для начала меня следует хорошо покормить. Ну а если возможно устроить так, чтобы банка с тоником появилась в моих руках одновременно с меню, – это превзошло бы мои самые смелые ожидания.

– Правда? – невозмутимо переспросил официант. Склонился к моему уху и доверительно шепнул: – Я думаю, это можно устроить.

Я восхищенно покачал головой. Мексиканец поспешно исчез и вскоре снова возник за моей спиной. Я и сам не заметил, как в моей левой руке оказалась ледяная желтая банка с тоником, а в правой – меню в картонном переплете.

– Стакан ни к чему, да? – спросил этот кудесник.

Можно было подумать, что мексиканец имел счастливую возможность лет триста прожить со мной под одной крышей и защитить докторскую диссертацию о моих предпочтениях.

– Да, соломинки вполне достаточно, – согласился я и уткнулся в меню. К этому моменту я был готов жевать скатерть.

Через несколько секунд я решил, что для начала мне следует заказать бурритас с черепашьим мясом, а там видно будет.

Всего полбанки тоника и полсигареты спустя я стал счастливым обладателем полной тарелки. Похоже, все события в этом замечательном заведении случались с фантастической скоростью.

Я тоже не подкачал. Молниеносно расправился с теплой лепешкой и ее божественным содержимым. А потом с удивлением обнаружил, что мне, собственно говоря, больше ничего и не требуется. Разве только чашка кофе.

Я огляделся в поисках улыбчивого мексиканца. Его нигде не было.

Ничего, теперь можно и подождать, – с ленивым благодушием сытого человека подумал я. – Рано или поздно объявится – никуда не денется.

– Прошу прощения, я немного задержался. Впрочем, это даже к лучшему, вы хоть поесть успели.

Только когда незнакомец уселся напротив, я понял, что его извинения были адресованы не кому-то, а именно мне. Хорошенькое дело.

Сперва я с недоумением уставился на его ярко-зеленое пальто – все-таки взрослые люди нечасто выпускают себя из дома в одежде такого цвета. Потом перевел взгляд на лицо. Как и следовало ожидать, лицо оказалось совершенно незнакомым. Я мог быть уверен, что никогда в жизни не встречал этого человека. Ошибки тут быть не могло: его физиономия являла собой незабываемое зрелище.

Прежде я не подозревал, что человеческое лицо может быть столь беспардонно красивым. Можно было подумать, что, создавая это существо, природа вдруг перестала доверять собственному мастерству и передала заказ команде профессиональных мультипликаторов. Безупречной красоте незнакомца явно недоставало реализма. Идеальный овал лица, белоснежная кожа, высокий лоб, эффектно обрамленный черными кудрями, тонкие полукружья бровей, огромные пронзительно-зеленые, в тон пальто, глазищи, губы, столь яркие, словно незнакомец воспользовался декоративной косметикой. Все это было так хорошо, что не вызывало решительно никакого доверия.

– Вы меня, наверное, с кем-то перепутали, – предположил я.

– Вас невозможно ни с кем перепутать, – улыбнулся он. – Но если вы сомневаетесь – пожалуйста. Вас зовут Макс. Мне, впрочем, хочется назвать вас Али, как в старые времена, но боюсь, в настоящий момент вы вряд ли признаете это имя своим, а посему пока остановимся на Максе. Вы приехали в этот город сегодня утром, верно? Давным-давно у нас с вами была назначена встреча в этом кафе, ровно в два часа пополудни пятого мая сего года. Но я задержался на четверть часа.

– Так называемое «академическое опоздание», вполне допустимое в приличном обществе, – кивнул я. Потом оценил нелепость ситуации и спросил: – Но если у нас с вами действительно была назначена встреча, почему я об этом ничего не знаю?

– Если бы вы не знали, вы бы сюда не пришли. А поскольку вы здесь…

– Ладно, – вздохнул я, – скажите хотя бы, кто вы? И для чего, собственно говоря, была назначена эта самая встреча?

Незнакомец пожал плечами.

– На первую половину вашего вопроса ответить довольно легко… и в то же время почти невозможно. А удовлетворительного ответа на вторую половину вашего вопроса вовсе не существует, хотя ответ, который вас совершенно не устроит, я готов дать в любой момент. Забавно.

Я почувствовал, что начинаю сердиться.

– Вы меня совсем запутали. Между прочим, не так уж хорошо я знаю немецкий язык, чтобы играть в загадки и отгадки.

– А с чего вы взяли, что я говорю с вами по-немецки? – удивился незнакомец.

Только тут до меня дошло, что мы действительно ведем беседу на моем родном языке. И как я сразу не заметил?

– Это как раз понятно, – сказал мой собеседник. – Поскольку вы находитесь в Берлине, вы были заранее уверены, что любой незнакомец будет обращаться к вам именно по-немецки. Ничего удивительного, большинство людей всю жизнь пребывают не в реальном мире, а в том, в существовании которого они заранее уверены. Довольно страшный дар. Я бы сказал – проклятие, но вы со мной, пожалуй, не согласитесь.

– Может, и соглашусь. Мне сейчас, мягко говоря, не до философских дискуссий. Я уже пять минут вас слушаю и чертовски хочу понять хоть что-то. Но не понимаю. Не самый удачный момент для осмысления общей картины человеческого бытия, вам так не кажется?

– Вам виднее, – кивнул незнакомец. Было заметно, что его мысли заняты совсем другим. – Я вот все думаю, как бы мне ответить на ваш вопрос об имени. Вообще-то у меня его нет.

– Но наверняка существует какой-то бессмысленный набор звуков, который окружающие считают вашим именем, – подсказал я.

– Да, существует. Но боюсь, что этот самый «набор звуков» окончательно вас запутает. Видите ли, когда люди хотят упомянуть меня в своих речах, они говорят: «Аллах».

Он развел руками и виновато улыбнулся. Я озадаченно уставился на собеседника. Да уж, стоило ехать черт знает куда, в город, где я не был так много лет, что постепенно начал сомневаться в его существовании, – и все это для того, чтобы в первом попавшемся кафе наткнуться на городского сумасшедшего. Ничего не попишешь, мое фирменное везение!

Потом я понял, что все гораздо хуже. Мало того, что вышеупомянутый «городской сумасшедший» не только безупречно говорит на моем родном языке, весьма отличном от немецкого. В довершение всех бед он знает, как меня зовут и когда я приехал в город. И, честно говоря, я с самого начала почувствовал, что он знает обо мне гораздо больше. Может быть, абсолютно все. И кто из нас после этого городской сумасшедший? Вот вопрос, ответ на который наверняка понравится мне еще меньше, чем весь наш дурацкий разговор.

– «Аллах»? – собравшись с духом, переспросил я. – Хотите сказать, что вы – бог мусульман? И, вопреки здравому смыслу, вы все-таки есть? Ерунда какая-то.

– Не Бог, а Аллах, – поправил он. – Это разные вещи. Кроме того, могу вас успокоить: меня нет и никогда не было. В этом, собственно говоря, и заключается проблема.

– Какая проблема?

К этому моменту я как раз окончательно убедился, что городской сумасшедший у нас я. А этот красавчик – моя очередная галлюцинация. Возможно, служащие психиатрической лечебницы, куда меня давным-давно благополучно упрятали заботливые родственники, забыли сделать мне успокоительный укол, и теперь я могу вовсю наслаждаться экзотическими видениями, ловить за хвост свою своеобразную удачу, пока они не опомнились и не возобновили курс лечения.

– Что бы вы ни думали, Макс, но за этим столом нет ни одного безумца, – мягко сказал незнакомец. – Перед тем как я вошел, вы хотели заказать кофе, помните? Могу вас порадовать, это как раз то чудо, которое мне по зубам.

Он ослепительно улыбнулся и эффектно – жест не то фокусника, не то эксгибициониста – распахнул свое невероятное пальто. Под пальто обнаружился строгий черный костюм. Я так и не успел разглядеть, откуда именно появилась маленькая чашка, такая же пронзительно-зеленая, как пальто, потрясшее меня до самых оснований моей смешной души. Кажется, он извлек ее из нагрудного кармана своего элегантного пиджака, хотя тут я могу ошибаться.

– Это – самый лучший кофе, какой только можно отыскать под этим небом, – объявил Аллах. – Точно такой же кофе готовил повар Гаруна ар-Рашида, а он вел свой род от верховных джиннов Первой Пустыни.

– Что это за «первая пустыня» такая? – осведомился я, принимая угощение. – Никогда о ней не слышал.

– Вы о многом не слышали. И еще больше успели позабыть. По счастию, ваше неведение не мешает некоторым событиям оставаться свершившимися фактами.

Я осторожно попробовал кофе и расцвел от удовольствия. Этот воистину божественный напиток отличался от обыкновенного хорошего кофе столь же разительно, как настоящие живые цветы от своих чудовищных пластиковых копий.

– Вы нашли кратчайший путь к моему сердцу. Мы остановились на том, что вы – наваждение, я правильно понял?

Мой собеседник кивнул, и я торжественно закончил:

– В таком случае вы – наилучшее из наваждений! Это я вам говорю как крупный специалист в данном вопросе[11].

– Ну наконец-то! – улыбнулся Аллах. – А я все ждал, когда вы перестанете притворяться обыкновенным человеком, который впервые в жизни столкнулся с необъяснимым.

– Я вошел в роль. Так старался соответствовать обстоятельствам, что немного увлекся.

– Я понимаю.

– Ладно, – кивнул я, аккуратно поставив на стол пустую чашку. – А теперь вам все-таки придется ответить на вторую половину моего вопроса. По какому поводу встреча? Или вам просто надоело, что я то и дело поминаю ваше имя всуе?

У меня действительно есть дурацкая привычка поминать беднягу Аллаха по любому поводу и вовсе без такового. Я регулярно отсылаю к нему своих горемычных собеседников, вместо того чтобы отправлять их в традиционную научно-исследовательскую экспедицию к общеизвестному анатомическому органу. Я периодически возношу Аллаху хвалу, клянусь его именем, а порой высказываю ему совершенно необоснованные претензии – и все это только потому, что слово «аллах» кажется мне забавным.

– Да нет, поминайте на здоровье, – равнодушно отмахнулся мой собеседник. – Мне от этого ни холодно, ни жарко. Я назначил встречу, поскольку хочу предложить вам работу.

– Надеюсь, вы не вербуете муэдзинов? Предупреждаю, голос у меня всю жизнь был так себе, слабенький, а слуха и вовсе нет. Я распугаю все население Ближнего Востока и навсегда отвращу этих бедняг от истинной веры.

– Не говорите ерунду. При чем тут ваш голос?

– Тогда ладно.

Тут я наконец прикусил язык, велел себе молчать и слушать. Хорош я буду, если этот красавчик обидится, справедливо сочтет меня идиотом и уйдет, а я останусь. И, надо думать, мирно скончаюсь от любопытства, прежде чем принесут счет.

Но Аллах и не думал обижаться.

– Даже не знаю, какие нужны слова, чтобы вы правильно поняли суть проблемы, – посетовал он.

– А вы просто скажите как есть, – предложил я. – И аллах с ними, со словами… Ой, простите.

Он великодушно отмахнулся от моих извинений.

– Скажите, вы знакомы с пророчествами о конце мира?

– В общих чертах. Не могу сказать, что это было мне интересно, поэтому я всегда ограничивался эсхатологической информацией, которая случайно влетала в мои уши. Апокалипсис, примерещившийся бедняге Иоанну, четверка всадников, бледный конь, труба архангела, Страшный Суд и все в таком духе. И еще в сундуках моей памяти пылится мрачная, но красивая версия из скандинавской мифологии. Там у них какая-то сволочная псина пожирает солнце, наступает тьма и начинается Последняя битва, в ходе которой гибнут чуть ли не все боги… Или сначала битва, а уже потом – тьма?.. Ай, неважно. И все это называется красивым словом “Рагнарёк”.

– Вот-вот, – оживился Аллах. – Из всех известных мне версий скандинавская, пожалуй, наиболее точно отражает истинное положение вещей. Именно об этом я и собирался с вами поговорить.

– Кстати, вы можете обращаться ко мне на «ты», – сказал я. – Извините, что не предложил раньше… Так, и что там с этой Последней битвой?

– С нею все в порядке, – будничным тоном сказал мой новый приятель. – Даже дата уже известна. Последняя битва должна состояться примерно через семь месяцев, в день зимнего солнцестояния. В этом году оно как раз совпадает с полнолунием – очень удачно! Заранее представляю, как великолепно будет выглядеть поле боя при свете полной луны. Собственно говоря, я хотел предложить вам – тебе! – возглавить одну из армий.

– Как это? – тупо переспросил я.

– Ну как. Как обычно командуют армиями. Думаю, ты быстро освоишься. На самом деле чем больше людей, тем проще с ними справиться. Человек, которому удается поддерживать дисциплину в маленькой организации, очень легко управляется с толпой. Вот наоборот получается далеко не всегда. Я знавал немало великих полководцев, которые так и не сумели навести порядок у себя дома.

– Подождите! – попросил я. – Имейте в виду, я действительно ничего не понимаю. Какая армия? Какая, к чертям собачьим, Последняя битва?! При чем тут зимнее солнцестояние? И самое главное – при чем тут я?!

– Макс, этому миру пришел конец, – жестко сказал мой собеседник.

Вообще-то он употребил совсем другое слово. То самое, которое отлично рифмуется со словом «конец» и никогда не уходит живым из хищных лап цензоров.

Услышав матерное словечко из божественных уст, я нервно рассмеялся и зачем-то уточнил:

– Полный?

Аллах нетерпеливо пожал плечами.

– А какой же еще?

– И все исчезнет? – растерянно спросил я. – Жаль. Здесь так много изумительно красивых мест.

– Думаю, я не совсем правильно выразился. Конец мира, о котором я толкую, касается только людей и еще некоторых созданий. Тех, кого люди называют «богами». Земля и небо останутся, просто станут иными. Думаю, в новом мире тоже будет немало изумительно красивых мест, так что тебе не о чем сожалеть. Кроме того, ты уже отдал свое сердце совсем другому небу, я не ошибаюсь?

– Вы не ошибаетесь. Сердце, а в придачу к нему легкие, печенку и прочий полезный для жизни ливер. И все же…

– Кстати, тебе тоже не обязательно говорить мне «вы», – заметил он.

– Да? – удивился я. – Знаете, мне несколько неловко говорить «ты» существу, которое считается богом.

– Дело хозяйское, – согласился Аллах.

Мы помолчали, наконец я снова встрепенулся.

– И все-таки, при чем тут я? Я здесь больше не живу. И вряд ли смогу принять участие в этом вашем культурно-оздоровительном мероприятии.

– Сможешь, если захочешь. Собственно говоря, именно об этом я и намерен с тобой договориться. Я собираюсь предложить тебе самое невероятное приключение, о каком ты и мечтать не смел.

– Возглавить одну из армий, да? – усмехнулся я. – Вынужден вас огорчить: я никогда в жизни не мечтал о карьере военачальника. К тому же у меня практически не функционирует тот участок мозга, который заведует честолюбивыми устремлениями. Я в этом смысле, можно сказать, инвалид.

– Не говори глупости, – вздохнул мой собеседник. – При чем тут твои честолюбивые устремления? Я же не предлагаю тебе пост главнокомандующего НАТО. Соберись с мыслями, ладно?

– Было бы с чем… Ну сами подумайте: как я могу возглавить какую-то армию, если я понятия не имею, что такое армия и как ее следует возглавлять? Между прочим, я никогда в жизни не служил в армии – даже рядовым! Даже книжки про войну не любил читать. И вообще, зачем это нужно? Неужели этот ваш конец света нельзя провернуть без моего участия?

– Нельзя, – подтвердил он.

– Вот это да! Как приятно – земную жизнь пройдя до половины, внезапно обнаружить, что без тебя совершенно невозможно обойтись в столь важном деле. А почему, собственно говоря?

Мой собеседник надолго задумался.

– По большому счету без тебя все-таки можно обойтись, – неожиданно признал он. – Но если ты откажешься, эту армию придется возглавить мне самому. А это будет неправильно.

– Почему?

– Ну хотя бы потому, что меня нет, – туманно пояснил он. – В отличие от всех остальных действующих лиц предстоящего этому миру финала, я – не настоящий бог. Так, наваждение, нечаянно осуществившаяся мечта неукротимого Вершителя по имени Мухаммед.

– А откуда вы знаете о Вершителях? – обомлел я.

– Невелика тайна. Но термин я позаимствовал из твоего собственного лексикона, вместе с кучей других полезных словечек. Так проще договориться.

Я вспомнил синоним слова «конец», несколько минут назад извергшийся из божественных уст, и виновато потупился. Но Аллах не обращал внимания на мое смущение.

– У почитающего меня народа есть миф об абдалах, так называемых «скрытых святых», тайно управляющих миром, – продолжил он. – О, эти умники, суфии, отлично знали, на что способны Вершители! Этот переменчивый мир всегда становится таким, каким вы хотите его видеть, – рано или поздно, так или иначе. Неудивительно, что он подошел к концу – вас много, а ваши желания, как правило, куда более нелепы, чем бесхитростные просьбы прочих детей человеческих. Что же касается меня – бедняга Мухаммед так хотел, чтобы я был! Дело кончилось тем, что мне пришлось возникнуть из небытия. Если уж Вершителю по-настоящему приспичит…

– Вы хотите сказать, что пророк Мухаммед вас создал?!

– Ну да. А что тут такого? Вспомни собственные наваждения, – усмехнулся он.

– Наваждения? Хотите сказать, что все, что со мной происходит…

– Я вообще ничего не хочу сказать. Но говорю, поскольку тебе кажется, что именно это я и должен делать.

– Ладно, но почему бы вам самому не сразиться в этой Последней битве? Если вас нет, значит, вы неуязвимы и можете спокойно развлекаться – чего ж еще?

– Если я возглавлю одну из армий в грядущей Последней битве, это будет очень плохо для всех. В первую очередь для меня самого, поскольку наваждение не имеет права вмешиваться в так называемые «реальные события». А Последняя битва – самое что ни на есть реальное событие, можешь мне поверить. Если я отягощу себя активным участием в делах людей и богов, я стану слишком настоящим и никогда не обрету свободу, сладкая тень которой уже давно дразнит меня своими неописуемыми очертаниями.

– Да, это уважительная причина, – признал я. – Но с какой стати вы решили, будто из меня получится хороший заместитель главнокомандующего?

– А почему бы и нет? Ты вообще идеальный заместитель. Ты просто рожден для того, чтобы доводить до конца чужие дела. Между прочим, именно поэтому тебе никогда не удавалось привести в порядок собственные. Строго говоря, у тебя вообще нет своих дел. Только чужие, зато их ты можешь улаживать с пугающей легкостью.

– И то верно, – задумчиво согласился я.

Возражать не очень-то хотелось. У меня было достаточно поводов сделать примерно те же выводы касательно своей загадочной способности улаживать чужие проблемы. При этом страшно вспомнить, сколько лет я угрохал на жалкие попытки перевернуть мир, прежде чем понял, что мне вообще не стоит выпендриваться, убеждая себя и окружающих, будто у меня могут быть какие-то там «собственные дела».

– А гибель мира, который уже давно перестал быть твоим, – и есть «чужое дело», которое просто необходимо довести до конца, – подытожил Аллах.

– Ладно, допустим. И что от меня требуется?

– Повести за собой мое воинство. То есть, еще проще: помочь Мухаммеду, который уже готов выступить в поход. Кто-то из нас должен быть рядом с ним. Он даже не может покинуть свою могилу, пока его не позовут. А позвать его могу только я. И еще ты. Для него это не имеет значения.

– Как это – не имеет значения? – насторожился я.

– Что, не верится? А вот послушай. Люди моего народа любят пересказывать историю о том, как однажды Мухаммед был у меня в гостях…

– Уже смешно, – мрачно откликнулся я.

– Возможно. Тем не менее. Считается, что в ходе его визита я скрывался за занавеской, поскольку никто из людей, даже Мухаммед, не может лицезреть мой облик. Когда перед Мухаммедом появилось блюдо с угощением, он сказал, что ему неловко есть одному. И тогда из-за занавески появилась рука и взяла с блюда горсть риса. Мухаммед узнал в ней руку своего родича по имени Али – твою руку, Макс! Не могу сказать, что эта история правдива, но как метафора она вполне годится.

– Подождите, – попросил я. – Как я могу быть родичем Мухаммеда? Я не настолько стар, чтобы фигурировать в мифах и легендах. И потом, я не так уж хорошо знаю историю своей семьи, но вполне очевидно, что мы с вашим Мухаммедом – люди разных национальностей.

– При чем тут твоя национальность? – вздохнул Аллах. – Ты говоришь ерунду и готов тараторить до вечера, лишь бы заглушить настойчивый шепот собственной памяти, которая твердит тебе, что когда-то мы с тобой были хорошими друзьями. И в те дни тебя действительно звали Али. Ты боишься этих воспоминаний, да? Они разрушают последний бастион твоего здравого смысла.

– Какой «последний бастион»?

– Твердую уверенность в том, что тебя зовут Макс и тебе недавно исполнилось тридцать три года. Кажется, ты готов до последней капли крови сражаться за право и дальше полагать куцый фрагмент своей биографии исчерпывающей информацией о себе.

– Не понимаю, – упрямо сказал я.

– Ничего страшного. Когда-нибудь поймешь.

– А как меня зовут на самом деле?

Смешно сказать, я всерьез боялся получить ответ на этот вопрос. Казалось бы, что может изменить имя, упорядоченный набор звуков, изобретенный людьми для того, чтобы как-то обращаться друг к другу?

Но Аллах только покачал головой.

– Как тебя только не зовут. Впрочем, как тебя зовут на самом деле, я не знаю. Боюсь, что вообще никак. Ты – очень древнее существо. И когда-то бесконечно давно ты нашел способ убежать от смерти, которая до сих пор страшит тебя чрезвычайно.

– Какой способ?

От всех этих откровений меня колотило так, что от попытки внятно произносить слова скулы сводило.

– Это был простой и гениальный способ. Ты выучился быть наваждением. С тех пор ты позволяешь всем кому не лень – людям, богам, другим Вершителям – снова и снова придумывать тебя. А в те дни, когда тебя звали Али, ты был моей собственной прихотью. Я выдумал тебя, чтобы ты помог мне справиться с Мухаммедом, а Мухаммеду – с дэвами, драконами и прочими напастями, которые он сам же и выдумывал с удивительным проворством. Разумеется, они тут же обретали плоть. Мухаммед был очень могущественным Вершителем. Лучшим из всех, кого мне доводилось видеть в деле… Хочешь сменить тему?

Я молча кивнул. К этому моменту я был почти уверен, что умру, если услышу еще хоть слово о своем славном прошлом. Или, чего доброго, действительно вспомню все эти вещи, о которых он начал говорить. Почему-то мне казалось, что это будет даже хуже, чем смерть.

Мой собеседник великодушно умолк. Я взял банку с тоником. Рука противно дрожала, но я собрался с силами, поднес жестянку к губам и мелкими глотками допил остатки горьковатого лимонада. Когда я поставил пустую банку на стол, рука вела себя вполне прилично. Так мило с ее стороны.

– Ладно, – вздохнул я. – Может быть, все, что вы говорите, и все, о чем вы, к счастью, умолчали, – правда. Не хочу об этом думать. Не сейчас. Но в настоящий момент я не ощущаю себя таким уж могущественным существом. И как, интересно, я буду воскрешать этого вашего мертвого Мухаммеда, вести за собой солдат, готовых умереть за мою улыбку, отдавать приказы и все в таком духе? Куда уж мне.

– Об этом не беспокойся. Если ты примешь мое предложение, я передам тебе свою связку ключей от человеческих сердец – в дополнение к твоей собственной. Я хочу сказать, что тебе предстоит получить в дар мое могущество. Все или почти все.

– Могущество – обременительная штука, – откликнулся я.

– Твое – может быть. Но не мое. Тебе понравится, обещаю.

– Да? – удивился я. – Ну, поглядим… А что за воинство мне, собственно говоря, предстоит возглавить?

– Они просто люди, – мягко сказал Аллах. Немного подумал и добавил: – Мертвые люди. Те, кто уже давным-давно умер, и те, кто все еще жив. Но их дух спит так крепко, что их тоже можно считать мертвыми.

– А те, чей дух не спит?

– О, таких немного. Они-то как раз и будут твоими противниками в Последней битве. И еще те существа, которых люди называют «богами».

– Ого! Выходит, вы предлагаете мне стать предводителем «темных сил»? Вот уж спасибо, выразить не могу, как вы меня растрогали!

– Не болтай ерунду, – сухо сказал Аллах. – Нет ни «темных», ни «светлых» сил, нет никакой битвы «добра» со «злом». Это только у людей, среди которых ты довольно долго отирался, есть старая как мир глупая история о том, как «хорошие парни» сражаются против «плохих парней». Но эта младенческая сказка не имеет никакого отношения к реальному положению вещей. Нет ни «плохих», ни «хороших» парней. Есть только мертвые и живые. В нашем случае – не просто живые, а бессмертные.

– Ну, на мой вкус, мертвые парни – это и есть плохие парни, – сердито сказал я. – А бессмертные – хорошие. По-моему, все очень просто. Я, знаете ли, ненавижу смерть во всех ее проявлениях.

– Именно поэтому я рассчитываю на твое согласие, – Аллах упорно гнул свою линию.

– Ну и напрасно. Чего я точно не собираюсь делать, так это возглавлять армию мертвецов, и уж тем более «мертвых духом». Пусть себе катятся ко всем чертям, но без моего участия.

– Сначала дослушай, – попросил он. – Как ты думаешь, зачем вообще потребовалось затевать эту Последнюю битву?

– Понятия не имею. Может быть, непостижимые силы, от которых зависит сценарий всего происходящего, обожают батальные сцены. А может быть, они просто решили, что так романтичнее.

– Не без того, – совершенно серьезно согласился Аллах. – Но есть еще кое-что. Видишь ли, для мертвецов, населяющих эту прекрасную землю, эта битва – единственный шанс стать живыми.

– Как это?

– Сам не знаю, как. Речь идет о настоящем чуде, в сравнении с которым все прочие чудеса – всего лишь прикладная магия для кухонного пользования. Мертвые станут живыми, а бессмертные встретятся лицом к лицу со своей смертью. Вышло так, что именно у тебя есть шанс привести их на порог величайшего из чудес, а потом отойти в сторону и посмотреть, что из этого выйдет. Ты же из тех ребят, которые всегда отходят в сторону в конце каждой истории, верно?

Я невольно улыбнулся, потому что это было чистой правдой. И вдруг понял, что почти готов согласиться на предложение этого красавчика.

– Ладно, – вздохнул я. – Предположим – только предположим! – что я соглашусь участвовать в этой безумной затее. Но что бы вы там ни говорили о моей удивительной природе, мне по-прежнему кажется, что я – вполне обычный человек, из костей, мяса, сухожилий и прочей ненадежной чепухи. Я не бессмертный и не мертвый, ни телом ни духом – во всяком случае, я на это здорово надеюсь. Вам не кажется, что у вашей армии будет слишком уязвимый военачальник?

– А, ну это просто уладить, – отмахнулся Аллах. – Я могу подарить тебе очень много жизней. Не бесконечно много, но до конца кампании хватит. Что ты скажешь о таком числе? – он постучал ухоженным длинным ногтем по краю белой пластмассовой пепельницы, установленной в центре стола.

Только теперь я заметил, что на дне пепельницы нарисованы три аккуратные темно-синие шестерки.

– Ничего себе! – ухмыльнулся я.

– Это смешное число? – удивился мой собеседник.

– Еще бы, – подтвердил я. – Никогда не приходило в голову, что в один прекрасный день мне предложат заделаться Антихристом. Да уж, нечего сказать, нашел себе халтурку на выходные.

– Антихрист – это термин из христианской религии? Ну да, припоминаю, кто-то вроде нашего Даджжала… – зевнул мой собеседник. И с неподдельным интересом спросил: – А вот что такое «халтурка»?

– Работа, – я пожал плечами. – Просто работа, которую можно сделать за короткий промежуток времени, в перерыве между основными занятиями, получить деньги и смыться, прежде чем в построенном тобой доме начнет рушиться потолок.

– Очень хорошее определение, – уважительно сказал Аллах. – Да, примерно это от тебя и требуется. Но учти: «смыться» можно будет не раньше, чем «потолок» действительно начнет рушиться.

– Между прочим, я еще не дал согласия на эту авантюру, – напомнил я. – И не думаю, что…

– Не обманывай себя, Макс. Ты уже дал свое согласие, с самого начала. Если бы ты его не дал, тебе бы просто не позволили родиться. Мой разговор с тобой – обычная формальность. Заранее известно, чем он закончится, так что не растягивай это сомнительное удовольствие.

– Как это – не позволили бы родиться? – возмутился я.

– А вот так, – неопределенно объяснил он. – Как это всегда бывает.

– Между прочим, вы совершенно напрасно сказали, будто вам заранее известно, чем закончится наш разговор, – проворчал я. – Я уже почти согласился, а теперь… Теперь меня здорово подмывает сказать вам «нет».

– Говори, что хочешь, – мой собеседник хранил спокойствие. – Но учти, если ты сейчас откажешься, это не будет иметь никакого значения. Ты просто забудешь о нашей беседе, как забыл о прежних, – до поры до времени. Ты и сам не заметишь, как исчезнешь отсюда, окажешься дома и будешь совершенно уверен, что проснулся и не можешь вспомнить, что тебе снилось. А потом судьба снова приведет тебя сюда, и я появлюсь неизвестно откуда, и все начнется сначала. Мы с тобой ведем этот диалог чуть ли не с начала времен. Тебе еще не надоело?

Я был склонен полагать, что он говорит ерунду, разум мой шипел, как взбешенный кот: «Чушшшь!» – но мудрое, безгласное существо, по большей части дремлющее на илистом дне сознания, отлично знало, что Аллах говорит правду. Это существо знало и великое множество других, чрезвычайно полезных в данной ситуации, вещей. Но я не дал тяжелой волне воспоминаний накрыть меня с головой, поскольку был совершенно уверен, что это удовольствие будет стоить мне рассудка, если не жизни.

– Не нужно волноваться, – мягко сказал Аллах. – Ничего страшного не происходит. Наша встреча – просто часть твоей удивительной жизни, полной невероятных чудес. Ты же сам хотел, чтобы у тебя была именно такая жизнь, разве нет?

– Пожалуй, но…

– Никаких «но». Хотел – получай. Выпьешь еще кофе? – будничным тоном спросил он.

Я молча кивнул. Кофе его был воистину восьмым чудом света, и мне следовало пользоваться случаем.

– Ну вот и договорились, – подытожил мой работодатель.

Я открыл было рот, чтобы возразить, сказать, что ни о чем мы еще не договорились и вряд ли когда-нибудь договоримся. Но тут же захлопнул свою болтливую пасть, поскольку понял, что звуки, которые способны издавать мои голосовые связки, ровным счетом ничего не изменят. Не только нечленораздельное бормотание припертого к стенке человека, но и самые могущественные заклинания бессильны, когда судьба по-настоящему берет тебя за глотку и пинками гонит вперед, в предначертанное.

Мною овладело оцепенение, впрочем, довольно приятное. Оно не было похоже на обычную минуту слабости, сопровождаемую внутренним стоном: «делайте со мной что хотите». Просто до меня наконец-то дошло, что не следует тратить силы на попытки принять какое-то решение. Все давным-давно решено, приговор несправедлив, но по-своему прекрасен и обжалованию не подлежит. Поэтому я просто молчал и ждал – что теперь?

– Теперь тебе предстоит один официальный визит. Тебя ждет Сфинкс. Она стережет твое оружие.

– Именно «она»? – уточнил я. – А разве Сфинкс женского пола?

– Ну да, а какого же еще? – Аллах немного помолчал и добавил: – Вообще-то сумасшедшая кошка совершенно помешалась на своей любимой игре в загадки, но это не беда. Может быть, она тебя убьет – что с того? Ну, останется у тебя шестьсот шестьдесят пять жизней вместо шестисот шестидесяти шести, тоже мне, проблема.

– Но я не люблю, когда меня убивают, – возразил я.

– Просто у тебя еще никогда не было такого количества жизней в запасе. Кроме того, вполне может случиться так, что ты отгадаешь ее загадку. Время от времени они бывают настолько простыми – даже не верится! Словом, как-нибудь выкрутишься.

– А что потом? – с замирающим сердцем спросил я.

– Потом – по обстоятельствам. Скорее всего, тебе придется отправиться в Медину, чтобы призвать Мухаммеда, наступив на его могилу. Словом, сам увидишь. Только сделав первый шаг, можно приступить к следующему. Ладно, все улажено, так что теперь я, пожалуй, могу попрощаться.

– Попрощаться? – удивился я. – Но вы собирались как-то передать мне свое могущество. И некую загадочную «связку ключей» от человеческих сердец…

– Они и без того принадлежат тебе, – улыбнулся Аллах. – Просто до сих пор у тебя не хватало пороху переворошить свои кладовые. Ты бы здорово удивился, если бы узнал, на что можно наткнуться, взявшись за ревизию собственного имущества.

– А шестьсот шестьдесят шесть жизней? – недоверчиво спросил я. – Сомневаюсь, что они всегда были при мне. Я всегда очень остро ощущал собственную смертность.

– Твои шестьсот шестьдесят шесть жизней? Да, действительно, чуть не забыл, – согласился Аллах. Он взял со стола пепельницу и неожиданно сильным, молниеносным движением запустил ее в мою голову.

Последнее, что я запомнил, – его неестественно красивое бледное лицо, перекосившееся в жуткой, но бесшабашной ухмылке.

Я открыл глаза и огляделся. Под ногами искрился светлый песок, над головой расторопные распорядители текущего шоу уже натянули небесный тент цвета индиго. Как и джинсовая ткань, небесная синева изрядно поблекла под лучами южного солнца, выцвела до невнятной, но вполне обаятельной голубизны.

Наверное, было жарко, но в моем теле произошли какие-то удивительные изменения: о жаре я знал только теоретически, органы чувств равнодушно молчали. Я посмотрел на ослепительно-белый шар, застывший в зените, и обнаружил, что солнечный свет больше не заставляет меня щуриться: я мог бы часами смотреть на пылающее светило, если бы мне вдруг показалось, что это необходимо.

Я произвел беглый осмотр собственного тела, дабы выяснить, как обстоят мои дела. Дела обстояли довольно странно. Со мною что-то было не так. Вернее, со мной все было не так, и мне это нравилось, по крайней мере, пока.

Я сидел на теплом камне, словно специально созданном заботливой природой в полном соответствии со всеми тайными пожеланиями моей задницы. Ни одно из многочисленных мягких кресел, с которыми мне доводилось иметь дело на протяжении своей жизни, изобилующей короткими, но нежными встречами с удобной мебелью, не шло ни в какое сравнение с этим камнем.

Потом я с удивлением обнаружил, что мои плечи укутаны ярко-зеленым плащом. Знакомый, черт побери, оттенок. Неужели Аллах любезно одолжил мне свое барахлишко?

Понемногу, словно бы разгадывая кроссворд, я вспомнил наш разговор, его диковинное предложение, мои вялые попытки отвертеться от собственной судьбы и драматический финал собеседования: круглую белую пепельницу, стремительно летящую по направлению к моей горемычной роже.

Воспоминания не вызвали у меня никаких эмоций. Я подумал, что мне, пожалуй, следовало бы испугаться, потом – рассердиться, вспомнить о своей прежней восхитительной жизни, осознать, что она закончилась – скорее всего, безвозвратно! – и взвыть от боли и отчаяния.

Я немного подождал и понял, что представления не будет – ни страха, ни гнева, ни тем более отчаяния. Бедняги Макса, способного испытывать все эти немудреные переживания, больше не было. А если он и имелся в наличии, то тихонько сидел в самом темном уголке моего сознания и молчал в тряпочку. Оно и к лучшему.

– Все уже случилось, – равнодушно сказал я сам себе. – Ты уже ввязался в эту заварушку, так что ничего не попишешь. Бедняга мексиканец – боюсь, я так и не успел заплатить по счету! Сомневаюсь, что герр Аллах потрудился исправить положение. Боги – безответственный народ.

Потом я замолчал, поскольку обнаружил, что мне больше не требуется говорить с собой вслух, чтобы успокоиться. Я и без того был спокоен, как удав, переевший крольчатины. Несколько минут – или дней? – я просто любовался сияющими песчинками под ногами, а потом обратил внимание на свои руки, аккуратно сложенные на коленях. Они показались мне чужими, но я никак не мог сообразить, в чем, собственно, разница. Поднес их к лицу. Это пустяковое движение стоило мне титанических усилий. Некоторое время я зачарованно рассматривал собственные верхние конечности, а потом наконец понял, в чем дело, и криво ухмыльнулся: на моих ладонях больше не было никаких линий. Вообще ни единой черточки.

– Допрыгался, поздравляю! – насмешливо сказал я себе. – Ну и куда ты подевал свою линию Жизни? Я уже не говорю о линиях Головы, Сердца и Печени заодно. Твоя мама была бы очень недовольна: она так старалась, рожала твое тело, а ты за ним совсем не следишь. Как еще голова на месте…

От внимательного изучения собственных рук меня отвлек слабый порыв ветра, нежно погладивший волосы на моей макушке. Я поднял глаза и увидел, что надо мной кружит крошечный самолетик, искусно сделанная миниатюрная модель двухместного аэроплана времен Первой мировой войны. Я успел разглядеть надпись на борту: голубую букву «А» и цифру «6», большие сине-бело-красные круги на серебристых крыльях и рисунок на хвосте – смешного черного кота с желтым бантом на шее. Опознавательные знаки свидетельствовали, что прототип игрушки в свое время мужественно сражался за честь британской короны.

Рот мой изумленно распахнулся. Я был готов к чему угодно, но только не к встрече с игрушечным самолетиком в самом сердце какой-то дурацкой пустыни – собственно, я даже не представлял, какой точке на карте соответствует это место. Впрочем, природа в конце концов взяла свое, и я неудержимо расхохотался вслед стремительно улетающему прочь недоразумению.

Афина лихо посадила аэроплан на плоскую вершину столовой горы. Такие горы встречаются только в Эфиопии; местные жители называли их «амбами» – в те благословенные времена, когда здесь еще были местные жители.

С некоторых пор Олимпийцы вбили в свои неразумные головы, что на земле нет иных мест, пригодных для жизни. К тому времени, когда я решил присоединиться к их компании, они прочно обосновались на амбах, каждый на своей, со слугами и домочадцами – так тут принято называть нахлебников из числа смертных, которым хватило ловкости и удачи расположить к себе одного из богов. Я заметил, что Олимпийцы привязываются к этим захребетникам и относятся к ним не в пример снисходительней и великодушней, чем к собственным родичам, то есть, чем друг к другу.

Впрочем, у Афины нет никаких домочадцев: она любит говорить, что не нуждается в компании прихлебателей. Порой мне кажется, что она и общество равных себе едва терпит – что ж, могу ее понять.

Правда, иногда к ней в гости заглядывает бродяга по имени Улисс. Хотел бы я знать, чем он занимается в перерыве между этими короткими визитами. Я бы не удивился, выяснив, что он зарабатывает себе на хлеб, латая сапоги моего бывшего побратима Локи. По крайней мере, рожа у него такая же хитрая. Улисс мне не слишком нравится, но следует признать – в нем ненамного больше человеческого, чем в самой Афине, хотя сам он почему-то упорно называет себя одним из смертных.

По мне, так его давно следовало бы отправить в Хель и забыть, где его могила, – все лучше, чем ломать себе голову, гадая, что за пакость он сейчас обдумывает. Но это не на шутку опечалило бы Афину. Улисс ее обожает, доверчиво смотрит ей в рот и охотно верит каждому слову, хотя сам непрерывно врет – и ей, и прочим, и, кажется, самому себе, все глубже увязая в паутине собственных незатейливых хитростей.

Но бродяга Улисс уже давно не совал к нам свой хитрющий нос. Так что теперь я – единственный гость Афины. Впрочем, нашу жизнь не назовешь уединенной – на ее амбе полным-полно Любимцев и Хранителей, как и у каждого Олимпийца. Честно говоря, даже я до сих пор не могу постичь диковинную суть этих тварей.

Мои ноги наконец-то ступили на твердую землю, и это было чертовски приятно.

– Ты совсем не бережешь свою летающую машину. И своих пассажиров, – сказал я Афине. – Эта посадка душу из меня вытрясла.

– Сомневаюсь, что у тебя есть душа, – рассмеялась она.

Иногда эта сероокая мелет что ни попадя, как перепивший браги берсерк.

Она спрыгнула на землю, окинула хозяйским глазом окрестности, рассеянно погладила черного кота, нарисованного на хвосте аэроплана, – словно кот был живым существом, настоящим зверем, способным обрадоваться ее ласке, – и уставилась на меня.

– Между прочим, я тебе уже сто раз говорила, что мой аэроплан – не какая-нибудь безымянная «летающая машина». Его зовут Бристоль, а если хочешь показаться ему учтивым, к имени «Бристоль» следует добавлять «Эф два Бэ Файтер». Уж не знаю, что означает «Эф два Бэ», но «Файтер» переводится как «истребитель». Прекрасное имя.

– Того парня он тем не менее так и не истребил, – ухмыльнулся я.

– Какого парня? – полюбопытствовал Дионис. Он уже давно стоял за моей спиной, выжидая удачный момент, чтобы вмешаться в нашу беседу.

На сей раз его лицо не являло миру ничего выдающегося. Кажется, эта помятая рожа принадлежала какому-то шуту или, как говорят Олимпийцы, «комедийному актеру», – но я еще не опустился до того, чтобы убивать свое время на созерцание иллюзорных событий никчемной человеческой жизни, именуемых «кинематографом», а посему не мог сказать наверняка.

Эти дурни Олимпийцы совершенно помешались на кинофильмах. Безумная страсть Афины к обличью Марлона Брандо – это еще цветочки, ее родичи меняют облик чуть ли не по дюжине раз на дню. Их лица не соответствуют моим представлениям о том, как должны выглядеть боги, но вразумлять их бесполезно.

– Что ты здесь делаешь, Бромий? – удивилась Афина. – Решил помочиться в мой бензобак? Очень мило с твоей стороны, но ты же знаешь, я предпочитаю традиционное топливо.

– Я просто зашел в гости, – объяснил он. – Мы редко ходим друг к другу в гости, и это не есть хорошо.

– Тебе не хватает повода устроить вечеринку?

– Ну, положим, самые лучшие вечеринки устраиваются без всякого повода, – возразил Дионис. – Уж поверь мне на слово, дорогая. Или ты сейчас «дорогой»? С тобой никогда не знаешь, как остаться вежливым… Так какого это парня вам не удалось истребить?

– Да так, один мираж в пустыне, – отмахнулась Афина. – Бедняга Игг наконец-то встретил своего легендарного великана Сурта. Правда, пока без огненного меча. Очень симпатичный великан. Да и не великан он вовсе.

– Какого великана? – ошалел Дионис.

– Какого, какого… Ты слишком много пьешь и слишком мало читаешь, Сабазий. Вот если бы ты выбрал время порыться в гнилье, которое хранит в своем изголовье наш общий друг, – последовал шутовской поклон в мою сторону, – ты бы уже знал, кто такой великан Сурт и зачем ему огненный меч.

– У каждого свой способ коротать время, – пожал плечами Дионис. – Перестань браниться, Паллада. Я прилетел сюда, чтобы угостить тебя лучшим вином, какое только можно найти под этим гаснущим небом. И я буду рад, если ты, Один, не станешь говорить, что спешишь удалиться, ибо твое общество всегда доставляет мне радость.

– Ну хоть кому-то мое общество доставляет радость, – проворчал я. – Спасибо на добром слове, Дионис.

– Что за странная идея – устраивать вечеринку именно на моей амбе. Слетал бы ты к нашему папочке, Бахус. Уж он-то всегда готов повеселиться, – вздохнула Афина.

Впрочем, лицо Марлона Брандо показалось мне вполне довольным. Было совершенно ясно, что у Афины нет серьезных возражений против дружеской пирушки. Просто не в ее правилах говорить «спасибо» тому, кто пришел к ней с открытым сердцем. Дионис знал свою сестрицу не первый день, а потому не обиделся.

– Что касается нашего отца. С тех пор как Зевс облюбовал для себя дряхлое тело какого-то русского правителя, не так давно переправившегося через Стикс, с ним стало совершенно невозможно иметь дело, – пожаловался Дионис. – Во-первых, он очень неразборчиво говорит. Впрочем, это даже к лучшему, поскольку Зевс больше не полагается на импровизацию, а зачитывает вслух заранее написанные речи. Если учесть, что тексты выступлений пишет не он, а его очередной мальчик из смертных, да еще и журналист по профессии – можете себе представить, что это за речи! И вообще, видеть Вседержителя с этими дурацкими, словно бы наклеенными, черными бровями, в каком-то жутком одеянии, с кучей блестящих значков на груди… Сразу вспоминаешь, что мы на пути в Тартар, да еще и думаешь: «скорее бы!» Видишь ли, Паллада, я не любитель напиваться с горя. Встреча за чашей вина должна быть радостной… Поговорила бы ты с ним, что ли.

– О чем? – пожала плечами Афина. – Зевс имеет такое же право развлекаться, как и все мы. И если это ужасное, как ты говоришь, тело с бровями его забавляет – что ж, остается только порадоваться, что и на его долю выпало одно из скудных земных наслаждений.

– Да уж, умеешь ты обращаться со словами! – от души рассмеялся я. – «Одно из скудных земных наслаждений» – надо же!

– Но ему действительно кажется, что это хорошая шутка, – горько улыбнулась Афина. – Ты же знаешь, Один, мы все давно утратили разум. И не вина Зевса, что его безумие действует на нервы остальным. Ты предлагал нам немного повеселиться, Бахус? Что ж, ликуй, бездельник, я не стану возражать, если сегодня это случится именно на моей амбе. Присоединишься, Игг?

– Почему бы и нет? Не так уж часто мне доводится бражничать в твоей компании. А скоро всем нам станет не до этого.

– Передать тебе не могу, как меня это радует, – твердо сказала она. – Если уж нам суждено погибнуть в Последней битве, пусть так, ничего не попишешь. Все лучше, чем сходить с ума от праздности и томительного ожидания. В общем, я даже рада, что этот твой великан Сурт уже в пути.

– Вы так и не объяснили мне, что это за «великан Сурт» такой, – напомнил Дионис. – И откуда он взялся? И почему ты, Один, выглядишь так, словно твоя жизнь уже закончилась, а Паллада сияет, как новенький щит из кузницы Вулкана?

Я не хотел говорить на эту тему. Верил, как встарь, что слова не просто предшествуют деяниям, но и являются истинной первопричиной событий. И втайне надеялся, что мое молчание станет могильным курганом тому, о ком я не стану разглагольствовать.

Как юный, безбородый, беспутный скальд, вел я себя в те дни.

– Потому что… А Хель его знает почему!

Я сидел на камне и размышлял о предстоящей встрече со Сфинксом.

Аллах говорил, что эта тварь стережет некое таинственное оружие, которое якобы является моей частной собственностью. Оставалось надеяться, что легендарная кошка не согревает своим волшебным задом вход на какую-нибудь секретную военную базу. Только бегать по пустыне с атомной бомбой под мышкой мне не хватало.

Я лениво улыбался своим дурацким мыслям и силился понять: а как, собственно, я буду ее разыскивать?

Но она пришла сама. Бесшумно подкралась сзади и положила мне на плечо мягкую, тяжелую кошачью лапу.

Я обернулся и изумленно покачал головой: фантастический облик этого существа вполне мог бы оказаться последней каплей, способной подточить бастион моего здравого смысла, если бы этот самый бастион не сдался без боя еще до нашей встречи.

Она была далеко не такая огромная, как мне почему-то казалось в те благословенные времена, когда я не назначал свидания сфинксам и вообще считал их персонажами древних мифов. Раза в полтора крупнее африканского льва. Лицо у нее было вполне человеческое – заурядное, некрасивое лицо немолодой женщины. Грузное, мускулистое кошачье тело самым нелепым образом дополнялось обыкновенным дамским бюстом, изрядно обвисшим, – честно говоря, на ее месте я бы непременно постарался прикрыть эту несказанную красоту какой-нибудь тряпочкой. Сфинкс в бюстгальтере, надо думать, дикое зрелище, но хуже, чем есть, трудно представить.

Впрочем, она не была лишена своеобразного шарма. Обаянием такого рода обладают некоторые школьные учительницы с неустроенной личной жизнью. Вроде бы совершеннейшие стервы, но что-то неописуемое прячется на дне их шальных глаз. Обменяешься с такой взглядом и вдруг с изумлением понимаешь, что дорого дал бы за одну-единственную улыбку этой издерганной тетки. Почему – неведомо.

Голос у нее тоже был вполне учительский. Хорошо поставленный голос человека, привыкшего выступать перед большой аудиторией. Интересно, откуда у Сфинкса могла взяться аудитория? Неужто ящерицам да тарантулам проповедовала?

– Ну вот ты и пришел ко мне, Владыка, – объявила она, с интересом оглядывая меня с ног до головы. – Откровенно говоря, я предполагала, что это случится гораздо раньше.

– Извините, я был занят! – фыркнул я.

Странное существо совершенно не оценило мою иронию. Оно равнодушно кивнуло и устало опустилось на песок. Я решил брать быка за рога и приступил к первому раунду переговоров.

– Мне сказали, что вы храните какое-то оружие…

– Не «какое-то», а твое собственное оружие, Владыка. Ты сам отдал мне его в начале Смутного Времени и просил посторожить, пока ты не вернешься.

– Правда? – удивился я. – А вы уверены, что это был именно я? Я, конечно, рассеянный, но не настолько же…

– Разумеется, ты все забыл, – согласилась она. – Так было предначертано. Но теперь ты пришел ко мне, чтобы все вспомнить. Я тебе помогу, Владыка.

– А если я не хочу ничего вспоминать?

– Я знаю, что не хочешь. Но иногда случается так, что желания не принимаются в расчет. Даже твои желания, Владыка.

– Почему ты называешь меня «владыкой»?

– Потому, что мы были знакомы в те времена, когда ты безраздельно владел всем, что встречалось на твоем пути. Теперь эти времена начинаются снова, Владыка. Ты не рад?

– Счастлив, как слон после трехведерной клизмы, – проворчал я, отворачиваясь от Сфинкса.

Золотой блеск ее кошачьих глаз беспокоил меня, как назойливое прикосновение шершавой руки к обожженному солнцем телу. И знаешь, что вроде бы ничего страшного не происходит, но, вопреки здравому смыслу, чувствуешь, что с тебя медленно снимают кожу.

– Ты помнишь загадку, которую загадал мне перед тем, как уйти? – спросила она.

– Как я могу помнить какую-то загадку, если не помню всего остального?

– Это была очень смешная загадка, Владыка. Даже мне тогда стало смешно, хотя в те дни меня печалила предстоящая разлука с тобой. История про юношей, склонных к мужеложству… Неужели не помнишь?

– Час от часу не легче! – От неожиданности я рассмеялся, так неудержимо, словно делал это в последний раз. – Что за история?

– Множество юношей предаются мужеложству, выстроившись в ряд, один за другим. Каждый ублажает впередистоящего, в то время как его самого ублажает стоящий позади. Вопрос заключается в том, кто из них счастлив в большей степени, нежели остальные?

Я ошеломленно уставился на диковинную тварь с лицом усталой женщины. Так вот она, знаменитая «загадка Сфинкса»!

– И эту дурацкую историю ты рассказывала всем беднягам, встречавшимся на твоем пути?

– Некоторым. Твоя загадка хороша, но скучно всякий раз талдычить одно и то же.

– Ну и как, хоть кто-то ответил на этот вопрос вопросов? – ехидно осведомился я.

– Да, один ответил. Не могу вспомнить его имя – Эдвин? Эдди? Что-то в таком роде.

Я схватился за голову.

– А ты так и не вспомнил ответ? – поинтересовалась моя собеседница. – Если ты не сможешь разгадать загадку, мне придется тебя убить. Ты сам просил меня об этом, Владыка, так что без обид!

Я посмотрел в ее равнодушные желтые глаза и с ужасом понял, что так оно и будет. Эта тварь убьет меня, не задумываясь. Какой бы идиотской шуткой ни казался мне наш бредовый диалог, но в его финале зримо маячила самая настоящая, взаправдашняя смерть. Я затылком ощущал ее возбужденное дыхание: надо думать, смерть предпочитала ту же позицию, что и герои загадки, эти самые «юноши, склонные к мужеложству».

Где-то на задворках сознания все еще копошилась смутная надежда: мне же обещали, что у меня в запасе шестьсот с лишним жизней! Но это знание не имело прикладного значения; во всяком случае, оно не избавляло меня от ужаса. Увы, я еще в детстве успел обзавестись дурной привычкой всегда готовиться к худшему.

– Так кто же из этих распутных юношей счастлив более, нежели другие? Я жду ответа, – настойчиво сказало чудовище.

В моей голове мелькнула догадка, показавшаяся мне спасительной.

– Последний! – выпалил я. – Потому что…

Я осекся, поскольку понял, что сказал чушь.

– Ты ошибся, – подтвердила Сфинкс. – Если бы ты знал толк в наслаждениях такого рода, ты бы сразу понял, что тот, кто стоит позади, испытывает гораздо меньше удовольствия, чем его товарищи. Ты так и не смог вспомнить свою собственную любимую шутку, какая досада! Ты вообще ничего не смог вспомнить и, боюсь, никогда уж не сможешь. Что они сделали с тобой, Владыка?

– Кто – «они»?

– Люди. Страшные, скучные существа, населяющие эту прекрасную землю, – неохотно сказала она, поднимаясь с земли. Сделала несколько шагов и остановилась рядом со мной. – От тебя совсем ничего не осталось, Владыка. Хорошо, что ты сам просил меня убить тебя, если так случится. По крайней мере, мне не придется терзаться угрызениями совести.

– Не мог я просить о таком, – запротестовал я, безуспешно пытаясь подняться с камня. Мне казалось, что я все еще могу убежать, но мое тело почему-то не пожелало принимать участие в этой затее.

– Прощай, Владыка. И не бойся. По большому счету ты уже давным-давно умер, так что мой поступок – пустая формальность, – нежно сказала чудовищная тварь, опуская на мои плечи мягкие, тяжелые лапы. Их тяжесть становилась невыносимой, и я вдруг вспомнил, что слово «сфинкс» на одном из древних языков означало «душитель». Эта тварь была рождена для того, чтобы душить в своих горячих объятиях всех, кто под лапу подвернется, – ну и повезло же, нечего сказать!

Мне больше не было страшно. Наверное, страх существует лишь до тех пор, пока остается надежда на спасение. Больно мне тоже не было, только жарко, невыносимо тяжело и очень противно: тело Сфинкса пахло, как тело животного, а кожа оказалась дряблой, сухой и шершавой, как дешевая оберточная бумага. Убийство, как ни крути, разновидность физической близости, и если бы мне дали возможность самому выбрать себе палача, у этой потасканной тетки-кошки не было бы ни единого шанса.

И вдруг все это безобразие внезапно закончилось, словно бы невидимая могущественная рука повернула некий хитроумный выключатель. Я с изумлением обнаружил, что стою в нескольких шагах от мифической твари. В ее смертельных объятиях все еще корчилось отлично знакомое мне тело в ярко-зеленом плаще.

Впрочем, точно такой же зеленый плащ по-прежнему укутывал мои плечи. Ладно бы плащ – плечи и прочие телесные подробности тоже были вполне настоящие. Не какие-нибудь клочки неосязаемого тумана, из которого сотканы незримые тела призраков… А вот что касается тела, гибнущего в лапах Сфинкса, я здорово сомневался в его реальности.

Впрочем, судьба этого куска бесполезного мяса была мне совершенно безразлична. Мертвая плоть, ставшая добычей нелепого существа, которое когда-то было моим спутником, чем-то вроде верного слуги, разумной говорящей собаки, не имела ко мне никакого отношения. В тот миг я очень хорошо знал, кто я такой, каким образом устроен и зачем живу на этой прекрасной земле. Хитроумная головоломка бытия вдруг сама собой сложилась в моих неумелых руках, и мне оставалось лишь удивляться: как можно было прожить столько лет, не ведая, что творю? Никогда прежде и, увы, никогда впоследствии мне не удавалось привести мудреные формулы собственной судьбы к столь ясному и четкому общему знаменателю; впрочем, распорядиться этой находкой мне так толком и не довелось: такие сокровища невозможно хранить на поверхности сознания. Они стремительно опускаются на самое дно, погружаются в темный ил бессловесного, пассивного знания – поди отыщи их потом! Только и радости вспоминать, что вот ведь, держал в руках сокровище, и сияние его хоть на краткий миг, да отразилось в зрачках…

Впрочем, и этого оказалось более чем достаточно.

– Брось это тело, – велел я Сфинксу. – Дай ему спокойно исчезнуть. Только мертвых двойников мне не хватало!

Золотые глаза изумленно уставились на меня.

– Ты жив, Владыка?

– Разумеется, жив. Может быть, во Вселенной найдется пара-тройка существ, у которых есть шанс положить конец безобразию, именуемому моей жизнью, но ты не из их числа, радость моя.

– «Радость моя»? Ты называл меня так раньше. Ты все вспомнил, да? – залепетала она, послушно убирая лапы с горла моей мертвой копии.

Неподвижное тело растаяло, как сосулька на жаровне. Впрочем, от него не осталось даже нескольких капель воды. Вообще ничего.

– Не вспомнил. Память тут, пожалуй, ни при чем. Просто раньше я знал о себе одни вещи, а теперь – совсем другие. Не думаю, что какая-то из версий более правдива, чем другая. На мой вкус, обе – то еще наваждение. Но нынешнее сулит куда больше увлекательных возможностей. Кстати, если я что-то и вспомнил, так это ответ на твою дурацкую загадку. Когда-то я действительно носился с этой глупой шуткой, даже тебе пришлось ее выслушать. Полагается ответить, что особенно повезло тому, кто стоит вторым в этом ряду, поскольку помимо всего прочего он может возложить свои руки на чресла того, кто стоит впереди. В ту пору я действительно считал, будто это очень смешно – надо же!

– Ты все вспомнил! – некрасивое лицо Сфинкса расплылось в блаженной улыбке. Она смотрела на меня с такой нежностью, словно я только что пообещал на ней жениться.

Я, к слову сказать, давно заметил, что положительные эмоции далеко не всегда делают людей привлекательнее. Некоторым лицам счастливые улыбки вообще противопоказаны. В том числе и моей подружке, увы…

– Было бы что вспоминать, – вздохнул я, усаживаясь на тот самый камень, где мне только что пришлось умереть.

Чувствовал я себя, надо сказать, более чем странно. Так хорошо мне еще никогда в жизни не было. И при этом у меня не хватало сил, чтобы справиться с собственным не в меру замечательным самочувствием. Возможно, мне просто недоставало соответствующего опыта, как человеку, который всю жизнь довольствовался какой-нибудь ржавой развалюхой и вдруг на старости лет пересел за руль лимузина.

Но я призвал себя к порядку и с горем пополам справился.

– Ну и где же мое волшебное оружие? – спросил я.

– Теперь твоя очередь загадывать мне загадки, Владыка. Если я смогу найти ответ, твое оружие останется у меня. А если не смогу, с радостью отдам тебе все, что у меня есть. Таковы правила игры.

– Ладно, будут тебе загадки. Вот первая: висит на стене зеленое и пищит. Что скажешь?

Сфинкс озадаченно уставилась на меня прекрасными золотистыми глазами. Я самодовольно ухмыльнулся, поскольку был совершенно уверен, что никакая мудрость веков не поможет ей справиться с абстрактными шутками моего школьного детства. Загадку такого рода вообще невозможно разгадать, если не знать ответ заранее.

– А ты не мог бы повторить свой вопрос? – попросила она. – Может быть, я не так тебя поняла…

– Да пожалуйста: висит на стене зеленое и пищит. Ну как, радость моя, догадалась, что это?

– Я не знаю, – печально призналась Сфинкс.

– Селедка! – торжествующе выпалил я.

– То есть рыба? А почему эта рыба висит на стене? – изумилась она.

– Потому, что я ее повесил.

– Но почему она зеленая?

– Потому, что я ее покрасил! – Я даже зажмурился от удовольствия.

– И почему же она пищит? – На лице Сфинкса была написана неподдельная мука.

– Чтобы не догадались! – объявил я, в полном соответствии с каноническим текстом.

– Ты стал мудрее, Владыка! – уважительно заметила Сфинкс. – Прежде ты никогда не загадывал мне таких трудных загадок.

Я самодовольно рассмеялся и спросил:

– Ну и где мой кубок чемпиона?

– У меня нет твоего кубка. Ты мне его не оставлял, – встревожилась она.

– Посуда мне без надобности. Я имел в виду свое оружие. Ты же обещала, что отдашь его, если не сможешь ответить на мой вопрос.

– Возьми, Владыка.

Грациозным движением кошачьей лапы она извлекла из небытия изящный образец холодного оружия.

– Что за сабля такая? – спросил я, уважительно прикасаясь к рукояти.

– Это же твой ятаган. Когда-то ты сам дал ему имя «Тысяча молний», неужели не помнишь? – огорчилась Сфинкс.

Я нетерпеливо отмахнулся. Меньше всего на свете мне сейчас хотелось обсуждать с нею скверное поведение моей памяти, то сбивающей меня с ног очередной лавиной ярких фрагментов какой-то совсем иной жизни, то заботливо укрывающей эти феерические сцены теплым одеялом забвения.

– Лучше просто расскажи, как с ним обращаться. Так положено, – строго сказал я.

Когда имеешь дело с такими въедливыми тетками, идиотская формулировка: «так положено», – обычно работает эффективнее самого заковыристого заклинания. И точно, Сфинкс деловито кивнула и принялась меня инструктировать.

– Если ты извлечешь свой ятаган из ножен и взмахнешь им над головой, призывая смерть, из него вылетят маленькие смертоносные лезвия, подобные огненным искрам, столь же прекрасные, сколь беспощадные. Они сами найдут твоих врагов в любой толпе, поразят их и вернутся обратно.

– Так что, мне и делать ничего не придется, только вынуть его из ножен? – уточнил я.

Это было как нельзя более кстати: фехтовальщик из меня тот еще. Мягко говоря, не мушкетер короля. Даже, увы, не гвардеец кардинала.

– Вынуть из ножен и еще – взмахнуть над головой, призывая смерть, – педантично уточнила моя наставница.

– Отлично, – кивнул я. – Это все, или у тебя еще что-то имеется?

– Все-таки память по-прежнему подводит тебя, Владыка. Разумеется, это далеко не все. Неужели ты думаешь, будто обходился одним ятаганом?

– А почему нет? Вообще-то я аскет каких еще поискать. Хочешь еще загадку?

Сфинкс энергично закивала.

– Ладно, – ухмыльнулся я, – сделаем! Стоит в огороде черный, на трех ногах. Что это?

– Трехногий нубиец? – нерешительно предположила Сфинкс. – Я слышала, что в древности эта пустынная земля порождала еще и не таких чудовищ…

– Обойдешься! – фыркнул я. – Это рояль.

– Но почему он стоит в огороде? – Сфинкс морщила высокий лоб, мучительно пытаясь постичь логику этой идиотской загадки – логику, которой отродясь не было.

– Потому что это мой рояль. Куда хочу, туда и ставлю!

– За время нашей разлуки ты стал совершенно непредсказуемым, Владыка, – отметила она. – Возьми свое сокровище, ты опять выиграл.

К моим ногам лег щит из неизвестного мне светлого металла. К нему был накрепко привязан длинный кожаный шнур. Второй конец шнура деловито елозил по песку. Можно было подумать, что этот шнур – щупальце живого существа, которое пытается освоиться в незнакомой обстановке. Я поднял щит и недовольно поморщился.

– Тяжелый какой.

– Его вес не имеет значения, Владыка. Это же летающий щит Змея. Привяжи свободный конец шнура к своему поясу, и щит сам последует за тобой. Он будет всегда следить за тобой и прикрывать тебя от вражеских стрел и копий – и в пути, и в бою, и ночью, когда ты решишь отдохнуть.

– Полезная вещь, – одобрительно заметил я, привязывая свободный конец шнура к поясу своих джинсов – подумать только, я все еще был в джинсах! А что, нормальный походный костюм будущего предводителя «воинства тьмы».

Щит тут же зашевелился; мне показалось, что он озабоченно огляделся по сторонам. Наконец волшебный предмет воспарил, как и было предписано.

– Да, ничего себе воздушный шарик, – невольно рассмеялся я. – А он шустрый? Я имею в виду: если мне попадется какой-нибудь особо умелый враг… Судя по всему, я стал вполне бессмертным, но лишние шрамы на роже все равно ни к чему. Мне еще жить потом с этой самой рожей.

– Проворство этого щита было воспето в легендах, – заметила Сфинкс.

– Правда? – удивился я. – Что-то не помню никаких легенд об этой игрушке, а ведь столько книжек прочитал. Ну что, хочешь еще загадку? Или ты уже пас?

– Пожалуй, мне лучше воздержаться от состязания с тобой, Владыка, – решила она. – Твои странные вопросы лишают меня душевного равновесия. Правда, у меня хранится еще одно твое сокровище. Думаю, оно тебе пригодится, поэтому я отдам его просто так, без загадок.

– Вот и умничка, – усмехнулся я. – Сразу бы так.

– Я просто старалась соблюсти ритуал. Но ты и раньше не слишком почитал ритуалы, Владыка.

– Надо думать. Ну, что там еще за сокровище?

– Оглянись, Владыка. Он уже пришел.

Я обернулся и увидел, что позади меня стоит белоснежный дромадер. Его морда, от природы унылая и надменная, как все верблюжьи морды, очень старалась соответствовать лучезарному настроению своего обладателя. Похоже, этот огромный нелепый симпатяга был по-настоящему рад нашей встрече.

– Раньше ты любил ездить на нем, Владыка, – на всякий случай напомнила Сфинкс. – Но если ты захочешь, он может стать чем-то другим: конем или птицей, или…

– А автомобилем?

– Всем, чем захочешь, – заверила она.

– Ладно, пусть пока остается верблюдом, – решил я. – Грех такого симпатягу сразу во что-то превращать. Надеюсь, что моего могущества хватит, чтобы усидеть на столь диковинном сооружении.

Огромная голова опустилась на мое плечо: надо понимать, дромадер обрадовался возможности сохранить свою изначальную форму.

– Надо бы придумать тебе имя, – приветливо сказал я зверюге. – В прежние времена ты отлично без него обходился, но все меняется, дружок. Думаю, Синдбад будет в самый раз. Во-первых, ты тоже путешественник и тебе предстоит великое множество приключений. А во-вторых, должен же быть в моей жизни хоть какой-то восточный колорит, если уж я работаю на Аллаха… Только твой тезка из сказки был мореходом, а ты у нас – Синдбад-пешеход. Что ж, давай попробую на тебя забраться.

Верблюд послушно улегся на песок, подождал, пока я устроюсь на его спине, а потом осторожно поднялся на ноги.

– Лучше, чем я думал, – удивленно сказал я. – Гораздо лучше. Ну что, дружок, пора немного прогуляться? Надеюсь, в отличие от меня ты знаешь, в какую сторону нам нужно.

– Твоя судьба ждет тебя на севере, Владыка, – подсказала Сфинкс. – Удивительно, сколько я тебя знаю, тебе всегда надо ехать куда-то на север.

– Это потому, что мы с тобой все время встречаемся на таком крайнем юге, что южнее уже некуда, – усмехнулся я.

– Может быть, ты не знаешь, Владыка, но с некоторых пор земля, по которой мы ходим, имеет форму шара, – доверительно сообщила Сфинкс. – Поэтому из любого места можно пойти на юг – кроме разве что Южного полюса, но там мы с тобой никогда не встречались.

– А ты уверена насчет шара? – Я изо всех сил старался сохранять серьезность.

– Совершенно уверена. И мне это не очень нравится. Вот в те времена, когда земля была плоской и покоилась на спинах слонов, все было иначе. По крайней мере, слонам можно было доверять, а иногда я даже отправлялась на край мира, чтобы побеседовать с этими мудрыми существами. А теперь мы вынуждены скитаться по поверхности шара, который пребывает в пустоте. Это пугает меня, Владыка!

Я только головой покачал. Оказывается, моя старинная приятельница была лично знакома со слонами, на чьих спинах когда-то покоился мир.

– У тебя есть какие-то приказания для меня, Владыка? – тоном отлично вышколенной секретарши спросила Сфинкс.

– Да нет, пожалуй, – я пожал плечами. – Считай, что твой контракт закончен, радость моя! Твоя голова кружится от сладкого запаха грядущей свободы?

– Нет, – ответила она. – В моей жизни и без того хватало свободы. И еще одиночества. Ты не предложил мне ничего нового.

– А я и не собирался предлагать тебе ничего нового. Одиночество – наша общая участь, зато свобода – приз, который получают немногие счастливчики. Прощай, дружок. Да, и не нужно больше загадывать одиноким скитальцам эту дурацкую загадку про юношей, склонных к мужеложству. Лучше попробуй мои новые загадки. По крайней мере, они действительно смешные. А если тебе попадется кто-то из моих школьных приятелей – в чем я, честно говоря, здорово сомневаюсь! – у него будет шанс уйти живым из твоих нежных лапок.

– Не думаю, что мне еще когда-нибудь доведется встретить путника и загадать ему хоть одну загадку, – возразила она. – В этой пустыне и раньше было не слишком-то людно, а уж теперь… Скоро ведь людей не останется вовсе. Для того ты и вернулся, я правильно понимаю?

– Поживем – увидим, – неопределенно хмыкнул я. – Прощай, киска!

– Постой, Владыка, – попросила она. – Ты должен знать еще вот что: мне было приятно убить тебя. Мое счастье было коротким, всего несколько секунд, но это лучше, чем ничего.

– Правда? – удивился я. – Неужели я был такой законченной сволочью?

– Нет, что ты, – вздохнула Сфинкс. – Но у меня были особые причины возненавидеть тебя. Когда-то ты заставил меня возникнуть из небытия, твое необузданное воображение придало мне этот уродливый облик, ты пожелал, чтобы в моем зверином теле поселились сердце настоящей женщины и ясный разум мудреца, – просто потому, что тебя это забавляло. А потом тебе все надоело, ты исчез, а мне пришлось несколько тысяч лет скитаться по этой пустыне, изредка развлекаясь беседой с заплутавшими путниками. Я тосковала по тебе, а теперь ты пришел и опять уходишь. Ничего не изменилось. Зачем все это?

– Чтобы было, – я пожал плечами. – В ту пору, о которой ты говоришь, мне действительно казалось, что этот прекрасный мир станет еще забавнее, если тут появится существо вроде тебя. Насколько я припоминаю, я много чего тогда натворил, и твое рождение, мягко говоря, не самая большая трагедия. Впрочем, если тебе так уж не нравится твое существование, можешь исчезнуть, я не против.

Несколько секунд я с равнодушным недоумением созерцал следы огромных львиных лап на сияющем песке. Сфинкса больше не было. Она исчезла мгновенно, я даже договорить не успел.

– Что ж, – вздохнул я, машинально поглаживая белую шерсть Синдбада-пешехода, – будем считать, что под этим великолепным небом никогда не бродили Сфинксы. Выдумки это. И, судя по всему, именно мои дурацкие выдумки.

Верблюд повернул ко мне свою потешную морду. У него были удивительно умные глаза, такие же золотистые, как у Сфинкса. Под его снисходительным взглядом я почувствовал себя напроказившим школьником.

А потом дромадер медленно зашагал по волнистой поверхности пустыни. Солнце стояло в зените, так что определить направление было совершенно невозможно. Но я мог поклясться, что умница Синдбад отправился именно на север – куда же еще?

Иногда моя судьба на время забывает о своей природной стервозности и делает мне удивительные подарки. Первые несколько дней путешествия по пустыне оказались как раз таким подарком – головокружительно, по-купечески щедрым.

Мои дни были полны сладкого одиночества, не замутненного ни воспоминаниями о прошлом, ни беспокойством о будущем, ни чьим-то утомительным обществом, ни даже физическими ощущениями. Палящие лучи полуденного солнца, обжигающий холод ночей, вынужденная неподвижность и ритмичное раскачивание верблюжьей спины не причиняли мне ни малейшего неудобства.

Немудрено: я почти отсутствовал, а потому испытывать ощущения было, можно сказать, некому. Впрочем, время от времени я все-таки ненадолго появлялся на поверхности, чтобы восхищенно оглядеться по сторонам и снова отступить в уютную тишину небытия.

Это продолжалось целую вечность. Впрочем, если бы кому-то пришло в голову измерить эту самую вечность числом солнечных закатов, она, пожалуй, оказалась бы одной коротенькой неделей.

Но один из закатов разбудил меня по-настоящему. Впрочем, меня вывело из оцепенения не буйство багровых сполохов на горизонте, а рев моторов аэроплана, который нахально пронесся буквально в нескольких метрах от моей макушки. Я вспомнил игрушечный самолетик, рассмешивший меня незадолго до встречи со Сфинксом – кажется, он был точной, но сильно уменьшенной копией этого самого аэроплана. Во всяком случае, я узнал сине-бело-красные круги на крыльях и черного кота с желтым бантом, нарисованного на хвосте: такое, пожалуй, ни с чем не перепутаешь.

Мой волшебный щит, о котором я уже успел позабыть – все эти дни он благополучно проболтался у меня над головой, – забеспокоился и полез меня защищать. Разумный предмет занял выжидающую позицию напротив моего лица и лишил меня возможности любоваться бантом на кошачьем хвосте. Через несколько секунд мой защитник убедился, что опасность мне не угрожает, и вежливо переполз повыше, но никакого аэроплана я уже не увидел, только мутное пятнышко, почти неразличимое на фоне серебристого неба.

– Да ты, брат, паникер! – укоризненно сказал я щиту. – Не дал мне посмотреть на самолетик.

Собственный голос порядком меня удивил: он оказался хриплым и безжизненным. Впрочем, я тут же понял, что просто давно им не пользовался. Думаю, еще никогда в жизни мне не удавалось молчать так долго.

Потом я с удивлением обнаружил, что меня наконец-то посетили простые человеческие желания: мне вдруг захотелось есть и спать. Да и просто размять ноги было бы неплохо. Хуже того, мне еще и в туалет приспичило.

– И что мне теперь делать, дорогие мои? – спросил я, обращаясь не то к щиту и верблюду, не то к непостижимым силам, управляющим ходом всех событий во Вселенной.

Ответа, разумеется, не последовало. Впрочем, Синдбад тут же послушно остановился и опустился на землю, чтобы дать мне возможность спешиться. Ноги мои поочередно ступили на светлый песок; к ним тут же присоединилась задница – надежные прежде задние конечности наотрез отказались удерживать тело в вертикальном положении. Отвыкли, надо полагать.

– Вообще-то, мне наверняка полагается какой-нибудь походный дворец с хорошей постелью и чистым сортиром, если уж я такой великий начальник, – мечтательно сказал я.

Ничего не произошло. Я, признаться, был разочарован, поскольку надеялся, что разного рода бытовые чудеса будут теперь твориться совершенно самостоятельно, мне и пальцем шевелить не придется. Тем паче что я так и не вспомнил, какими частями тела следует шевелить в подобных случаях.

Синдбад ткнулся влажным носом в мое колено. Убедился, что я обратил на него внимание, и потянулся мордой к небольшому кожаному мешочку, висящему на его шее.

– Ты хочешь, чтобы я там порылся, да? – спросил я.

Верблюд энергично мотнул головой. В его глазах ясно читалось: «Умница!»

Я осторожно взял мешочек в руки, удивился его неожиданной тяжести, торопливо потянул тонкий шнурок. Шнурок, разумеется, тут же затянулся еще туже.

Следующую четверть часа я посвятил манипуляциям с завязками и наконец победил. В мешочке обнаружился небольшой кувшин, довольно небрежно вырезанный из цельного куска зеленоватого камня – не то нефрита, не то еще хрен знает чего; такого знатока минералогии, как я, конечно, еще поискать.

Я удивленно посмотрел на верблюда.

– И что я должен делать с этим сувениром? Поставить на книжную полку? Прости, милый, но мои книжные полки слишком далеко отсюда.

Теперь Синдбад наградил меня печальным снисходительным взглядом. «Ты, конечно, редкостный идиот, хозяин, но я тебя все равно почему-то люблю», – говорили его мудрые глаза.

Я снова повертел в руках кувшинчик, пытаясь понять, на кой черт он мне сдался. Потом мне пришло в голову, что в этой непритязательной таре вполне может храниться какое-нибудь волшебное зелье.

Вдохновленный таким предположением, я снова принялся сокрушать свои многострадальные ногти. На этот раз им пришлось извлекать пробку из узкого горлышка сосуда. Сей бессмертный подвиг отнял у меня кучу времени, но в конце концов я справился.

Потом началось черт знает что, в лучших традициях малобюджетных фильмов-сказок времен моего детства. Стоило мне вытащить пробку, как из кувшинчика повалили густые клубы разноцветного дыма. Дым сопровождался мощной волной недвусмысленно скверного запаха. В довершение всех бед магический сосуд стал горячим, как закипающий чайник.

Я обиженно взвыл и разжал пальцы. Кувшин полетел на песок, а я поспешно отправил в рот травмированную конечность – безотказное средство первой помощи, помогает практически от всех бед.

Через несколько секунд я извлек изо рта исцеленные пальцы и с облегчением выругался.

– Не мог бы ты великодушно растолковать мне значение этих удивительных слов, Владыка? – вежливо осведомился чей-то низкий голос. Он звучал откуда-то сверху, так что в первое мгновение я изумленно решил, что консультация потребовалась самому господу богу, который, оказывается, все-таки есть, но почему-то не знает элементарных вещей.

Я поднял голову, и моя нижняя челюсть медленно опустилась на грудь: передо мной стоял полупрозрачный великан. В нем было никак не меньше десяти метров роста. Бритый череп и развевающееся на ветру белоснежное одеяние придавали его облику совершенно особое обаяние.

– Я – твой преданный раб, Владыка, – сообщил великан.

Новый знакомый явно наслаждался моим замешательством; голос его звучал снисходительно, как у взрослого, ввязавшегося в детскую игру.

– Ясно, – вздохнул я, чувствуя себя полным идиотом. – Что-то в последнее время под этим небом развелось множество желающих продолжить свой жизненный путь в качестве моей прислуги. Ну а имя-то у тебя есть?

– Хвала Всевышнему, я не обременен этой обузой, – ответствовал великан.

– Ну-ну, – Я задумчиво разглядывал это чудо природы, пока меня не осенило: – Слушай, ты что, джинн?

– Ну да. А кто же еще?

Я переворошил недра своей памяти, пытаясь припомнить все, что говорилось о джиннах в арабских сказках, каковых я в свое время прочел великое множество – как чувствовал, что пригодится! Не то чтобы я действительно считаю сказки таким уж надежным источником информации, но иного в моем распоряжении все равно не было.

– Если ты джинн, значит, способен в считаные секунды устроить мне походный дворец с чистым сортиром, об отсутствии которого я сокрушался несколько минут назад, – с надеждой сказал я.

– Ты несколько преувеличиваешь мое могущество, Владыка. Для того чтобы выполнить твой приказ, мне потребуется не меньше двух минут.

– Ничего страшного. Две минуты я как-нибудь потерплю. Да, кстати, дворец – это совершенно не обязательно! Даже нежелательно. Не хотелось бы всю ночь скитаться по его бесконечным коридорам. Меня вполне устроит маленький домик со всеми удобствами, огромной кроватью, набитым холодильником и запущенным садом… Впрочем, нет, сад – это лишнее. Если он мне понравится, я, пожалуй, начну подумывать о том, чтобы остаться и спокойно встретить там старость, которой еще поди дождись.

– Ничего страшного, – отмахнулся Джинн. – Мои создания недолговечны, как полуденные облака, поэтому тебе не удастся встретить старость в доме, который я для тебя построю. Провести там грядущую ночь – это пожалуйста.

– Собственно, так даже лучше, – вздохнул я.

– Печаль не к лицу тебе, Владыка, – укоризненно сказал Джинн. – Твое дело – легкой походкой идти навстречу своей судьбе. А мое дело – скрашивать твой путь маленькими радостями.

– Давай, скрашивай. Хорошая у тебя работа, ничего не скажешь.

– Во всяком случае, она не внушает мне отвращения, – спокойно согласился он.

Умолкнув, Джинн окончательно утратил четкость очертаний, проплыл облачком белесого тумана и исчез. Приступил, надо понимать, к выполнению задания. Я задумчиво водил пальцем по песку, почти машинально чертил схематическую рожицу: неровный круг лица, точки-глаза, короткие черточки вместо бровей и носа, кривая линия рта.

Рожица получилась неожиданно жуткая. Я передернул плечами и попытался стереть это сногсшибательное произведение изобразительного искусства. Бесполезно – вихрь сверкающих песчинок взметнулся из-под моей ладони, но рисунок остался таким же четким, как был, – можно подумать, что я высек эту проклятую рожицу в камне. Я виновато посмотрел на Синдбада.

– Видишь, что получается, милый? И заметь, я сам не понимаю, как оно у меня получается. И главное, на фига мне это нужно? Самая бесполезная разновидность могущества, ты не находишь?

Синдбад меланхолично помотал своей трогательной башкой. Это можно было расценивать как согласие. Верблюд казался мне вполне подходящим собеседником. Во всяком случае, у него не было никаких шансов попросить меня заткнуться.

– Твое повеление исполнено, Владыка, – объявил Джинн. – Не желаешь ли обернуться, дабы одобрить мою работу?

– Желаю, – кивнул я, разворачиваясь на сто восемьдесят градусов.

Действительность превосходила все ожидания. В нескольких шагах от меня проходила граница между горячим песком и густой сочной травой. В центре аккуратно очерченного овала лужайки стоял небольшой двухэтажный домик, выглядевший жилищем моей мечты. Обзавестись идеальной недвижимостью в теплых краях накануне конца света – такое могло случиться только со мной.

Часа через два я лежал в постели, чистый, сытый и вполне довольный жизнью. В спальне было прохладно и темно. Джинн куда-то подевался, верблюд, надо думать, слонялся по саду, так что я остался один. Закрыл глаза и с наслаждением уставился на разноцветные пятна, мельтешащие под моими веками. В глубине этих пятен скрывались сладкие сновидения. Оставалось только сосредоточиться на чем-то одном и дать безобидному ночному наваждению увлечь меня до утра.

Этот неземной кайф продолжался минут пять, не больше. Потом откуда-то издалека раздался вкрадчивый голос Джинна.

– Не соизволит ли Владыка пожертвовать безмятежностью своих мускулов? В твоем доме творятся удивительные вещи, которые могут доставить тебе некоторое удовольствие.

– Знаешь, – проворчал я, неохотно открывая глаза, – я бы все же предпочел не жертвовать безмятежностью мускулов, поскольку в настоящий момент мне может доставить удовольствие только возможность спокойно заснуть.

Можно было не утруждать себя, поднимая веки: темнота оставалась непроницаемой, и даже разноцветные пятна несостоявшихся сновидений по-прежнему мельтешили перед моим одуревшим взором. Я потянулся до хруста в суставах и поинтересовался:

– А какого рода «странные вещи» творятся в моем доме?

– Здесь бродит женщина, Владыка, – интимным тоном заслуженного работника Квартала Красных Фонарей доложил Джинн.

– Какая женщина? И откуда она взялась? Твой маленький подарок, так, что ли? Можешь завернуть ее в бумагу и спрятать в ящик стола, пока не требуется.

– Нет, Владыка. Это не мой подарок. Я бы не стал предлагать тебе то, чего ты не просишь. Она сама пришла. Бродит по коридорам, ищет тебя. Мне кажется, она просто хочет твоей любви. Это чрезвычайно распутная женщина: некоторые ее фантазии даже меня повергли в смущение, а ведь я многое повидал на своем веку. И она довольно красива, насколько я могу судить о человеческой внешности. Я подумал, возможно, тебе будет приятен ее визит.

– Вряд ли, – буркнул я. – Во всяком случае, не сейчас. Я хочу только одного – спать. Желательно – пару-тройку суток. Может быть, после этого я сумею по достоинству оценить воображение нашей гостьи. Слушай, а откуда она вообще здесь взялась? Мы же находимся в самом сердце пустыни, я ничего не перепутал?

– Ну, она просто пришла, – неопределенно объяснил Джинн. Немного помолчал и добавил: – Поначалу я сомневался, что она обыкновенная живая женщина. Но недвусмысленные намерения твоей гостьи убедили меня в ее человеческой природе.

– А где она, собственно?

– Бродит по коридорам. Если хочешь, я могу привести ее к тебе.

– Ну что делать, приведи, – кивнул я. – И будь настороже. Вряд ли она обыкновенная женщина. Откуда бы ей взяться в пустыне? И с какой стати ей вдруг приспичило срочно заняться со мной любовью? В такой ситуации логично ожидать какой-нибудь пакости.

Дальнейшие события показали, что я вполне могу претендовать на почетное звание величайшего пророка всех времен.

Уже в тот момент, когда на пороге появилась миниатюрная черноволосая барышня с огромными глазами и четко очерченными скулами, я понял, что дело пахнет керосином. Она меня не очаровала – тут наши с Джинном вкусы явно не совпали. Но дело было не в ее внешности. Загадочная система сигнализации, каковой по милости щедрой природы снабжен мой организм, сработала немедленно: под ребрами визгливо взвыли сирены тревоги. Внешний мир звучал в унисон с внутренним. Спальня встретила незнакомку грохотом падающей мебели. Я еще не успел сообразить, что происходит, а между мной и загадочной незнакомкой встал мой героический щит. Он был готов охранять меня даже сейчас – так мило с его стороны! Многострадальные джинсы, к поясу которых был приторочен волшебный талисман, волочились за ним по полу. Штаны с видимым удовольствием принимали посильное участие в мероприятии по защите меня, любимого, от женских чар – переворачивали все стулья, которые попадались на их пути.

Пока я упивался незамысловатой, но эффектной режиссурой текущей сцены, моя гостья присела на корточки на пороге и тихонько запела какую-то монотонную песенку на каком-то незнакомом языке – если это вообще был язык, а не случайный набор звуков. Все бы ничего, но мотив мне решительно не нравился.

– Я не люблю эстраду, дорогая, – заметил я. – Нельзя сказать, что вы нашли кратчайший путь к моему сердцу.

Она не обратила на мои слова никакого внимания. Тянула и тянула свой тоскливый мотивчик. Я довольно поздно сообразил, в чем дело: мой верный щит начал медленно опускаться на пол, плавно покачиваясь под звуки ее серенады.

– А теперь я тебя поцелую, – объявила она, делая шаг по направлению ко мне.

Щит уже лежал на земле и не проявлял никаких признаков жизни. Честно говоря, я совершенно растерялся. Стоял, полуголый, бессмысленный и беззащитный, хлопал ресницами, а она шла ко мне, спокойно и неторопливо, словно ей действительно был нужен только поцелуй.

Ее губы оказались горьковато-солеными, как морская вода. От неожиданности я поморщился, хотел было отстраниться, но не успел.

К моему животу прикоснулось что-то холодное; миг спустя прикосновение стало обжигающе горячим, и я понял, что в мое тело вонзился кинжал, такой острый, что я не ощутил боли, только лед и пламя, мертвецкий холод металла и невыносимый жар, испепеливший все, что до сих пор было мною.

Впрочем, я пришел в себя очень быстро, да и настроение было вполне ироническое.

«Ну вот, выходит, теперь у меня осталось шестьсот шестьдесят четыре жизни, – насмешливо думал я. – Всего-то!» Для свежеиспеченного покойника я совсем неплохо управлялся с арифметикой.

Кровожадная красавица так и не успела толком насладиться победой: я вцепился в ее запястья и с изумлением услышал тихий хруст тоненьких косточек. Вот уж не думал, что способен на такое зверство. Она отчаянно заверещала. Крик вышел высокий, визгливый, раздирающий на части нервы и барабанные перепонки. Тонкий длинный нож выскользнул из пальцев и бесшумно упал на ковер.

– Что ж, любовь моя, рассказывай, кто ты такая и с какой стати тебе приспичило меня убивать? – спросил я.

Девица молчала. Через несколько секунд ее губы разомкнулись, но никакой информации я так и не получил, только еще один протяжный вопль.

– Продолжайте, леди, – подбодрил ее я. – Тоже ничего себе развлечение. У вас здорово получается, а спать мне уже, кажется, расхотелось.

Она снова открыла рот, но не смогла издать ни звука. Маленькое тело внезапно обмякло и начало оседать на пол. Я почувствовал раздражение: сейчас эта стерва грохнется в обморок, потом, чего доброго, впадет в кому, и я уже никогда ничего не узнаю! Такая перспектива меня совершенно не устраивала.

– Джинн, ты здесь? – позвал я.

– Здесь, Владыка.

– А какого черта, в таком случае, ты не защищаешь мою жизнь? Она же меня убила, эта маленькая засранка!

– Но ты не приказывал мне защищать твою жизнь, Владыка. Я не вмешиваюсь в твои дела, а только исполняю приказания. Откуда мне знать, может быть, тебе нравится умирать?

– Мне не нравится умирать, – сухо сказал я. – Учти это на будущее, ладно? А теперь помоги мне разобраться с нашей гостьей. Мне нужно, чтобы она пришла в себя. Хочу задать ей пару-тройку вопросов, а там поглядим. Можешь помочь?

– Надеюсь, что так.

Столб синеватого тумана окутал неподвижное тело женщины – Джинн, надо понимать, принялся за работу. Я присел на краешек кровати, опустил голову на руки и чуть не заплакал от обиды: все шло так хорошо, я уютно устроился в этом замечательном доме и как раз собирался немного отдохнуть, а тут пришла эта маленькая сучка и все испортила! Впрочем, я с самого начала мог бы понять, что такая роскошь, как несколько спокойных дней в уютном домике с садом, мне больше не светит – никогда.

От попыток смириться с этим незамысловатым фактом меня отвлек бархатный голос Джинна.

– Твоя гостья оставила это тело, Владыка, – сообщил он.

– Что, умерла?

Я не слишком огорчился, скорее удивился – с чего бы это ей умирать? Потерять сознание – это я еще понимаю…

– Не умерла, а оставила это тело, – повторил Джинн. – Я виноват, Владыка: не сообразил, что это существо не может быть человеком. Недопустимое легкомыслие! Я, безусловно, заслуживаю гневного порицания. Это был дух, вселившийся в первое попавшееся женское тело. Весьма могущественный дух, принадлежащий к неизвестной мне породе существ. Женщина, которой принадлежало это тело, умерла в тот момент, когда дух овладел ею. А сейчас дух ускользнул, и тело вернулось в свое естественное состояние.

– Ты можешь его поймать? – нетерпеливо спросил я.

– Можно попробовать.

– Попробуй. И прихвати с собой это мертвое тело. Конец света или нет, а спать в одной комнате с трупом – это как-то слишком.

Последние слова были адресованы потолку, поскольку призрачный силуэт Джинна уже исчез в темноте. Мертвая женщина тоже куда-то подевалась, и это было к лучшему. Я с удивлением обнаружил, что спать мне все-таки хочется. Наверное, воскрешение из мертвых – в высшей степени утомительная процедура.

Меня разбудило невесомое прикосновение Джинна. Судя по всему, мне удалось проспать совсем немного: так скверно я себя давно не чувствовал!

– Прости, что нарушаю гармоничное течение твоего отдыха, Владыка, – высокопарно начал он.

– Ладно, чего там, – вздохнул я. – Ты поймал убийцу?

– Сначала поймал, потом упустил, – вздохнул Джинн. – Это существо не из тех, кого можно подолгу удерживать в плену. У него есть особый дар уходить, как вода сквозь пальцы. Но я не зря потратил время. Теперь я знаю ее настоящее имя.

– Именно «ее»?

– Да. Этот дух обладает женской природой, – кивнул Джинн. – Имей в виду, это очень важно для нас – знать ее имя, Владыка. В моем распоряжении есть одно заклинание, достаточно могущественное, чтобы подчинить кого угодно. Правда, когда речь идет о достойном противнике, оно действует очень недолго. И я употребил всю свою силу, чтобы узнать ее имя. Такого рода знание нередко дает власть, достаточную, чтобы оградить себя от беспокойства, причиняемого существами вроде нашей гостьи.

– Правда? – заинтересовался я. – И как же ее зовут, эту барышню? Мне, пожалуй, следует это знать. Все-таки мы целовались.

– Ее имя Уиштосиуатль, – Джинн произнес эту абракадабру очень отчетливо, почти по слогам, чтобы я как следует усвоил информацию.

В недрах моей памяти вяло заворочались полумертвые знания, почерпнутые по случаю когда-то много лет назад. А через несколько секунд меня по-настоящему осенило. Я подскочил на постели и победоносно уставился на Джинна.

– Слушай, а ты можешь добыть для меня книгу, если я скажу тебе ее название?

– Разумеется, Владыка, – голос Джинна звучал почти обиженно. – Было бы странно, если бы я не мог добыть для тебя какую-то книгу – от дешевой брошюрки до редкого свитка из давно сгоревшей Александрийской библиотеки. Это очень легко.

– Тогда добудь мне энциклопедию «Мифы народов мира», – попросил я. – Это такой толстый двухтомник в черном переплете[12]. А еще стакан апельсинового сока и хороший кофе со сливками – если уж я все равно проснулся.

Через несколько минут я маленькими глотками пил прохладный кисловатый сок и листал толстенный том энциклопедии.

– Вот! – торжественно объявил я. – Так оно и есть! Том второй, страница пятьсот сорок шесть. Читаем: «Уиштосиуатль, в мифологии ацтеков богиня соли и соленых вод… Ага, то-то она была такая соленая! Старшая сестра бога дождя Тлалока. Один из источников называет ее женой бога смерти Миктлантекутли. Считалась покровительницей распутства», – на этом месте я ухмыльнулся.

– Если когда-нибудь встретишь бога смерти Миктлантекутли, непременно сообщи ему о недостойном поведении его супруги. Срам какой, об этом уже в книжках пишут! – весело сказал я Джинну.

– Хорошо, при случае я непременно сообщу ему, Владыка, – пообещал Джинн. Это только подлило масла в огонь моего веселья.

– Ладно, – отсмеявшись, вздохнул я. – Значит, индейские боги вышли на тропу войны. Надо же!.. Впрочем, волноваться будем, когда у меня в запасе останется последняя дюжина жизней. А что касается кофе, можешь вылить его в ближайший унитаз, радость моя. Я передумал. Лучше попробую поспать. Когда еще доведется.

– Тебе следует наслаждаться отдыхом в те редкие минуты, когда обстоятельства этому не препятствуют, – важно подтвердил Джинн.

На рассвете я покинул почти пустую прохладную пещеру, выдолбленную когда-то, целую вечность назад, в твердом теле столовой горы. Афина гостеприимно предложила мне считать эту нору своей – в невыносимо жаркую летнюю ночь почти три года назад, когда меня впервые посетило желание покинуть Асгард и проведать наших будущих союзников. Она сразу поняла, что я останусь с ними надолго – прежде, чем я сам принял окончательное решение. Теперь-то я знаю, что задержусь здесь не просто «надолго», а навсегда. По крайней мере, до самого конца.

Я так и не сомкнул глаз этой ночью – неслыханная удача! Прежде сон, приносящий покой слабым людям, был мне вовсе неведом, как и прочим бессмертным, но теперь на мою долю все чаще выпадает зыбкая полудрема, опасный привкус небытия почти каждую ночь остается на моих губах. Что касается Олимпийцев, они уже давно спят по ночам, как самые обыкновенные люди. Их это не слишком тревожит, но мне кажется недобрым предзнаменованием. Люди не зря называют сон «маленькой смертью» – кому и знать, как не им! И если уж эта самая «маленькая смерть» теперь властна над нами, не предвещает ли это скорую потеху для настоящей Пожирательницы плоти?

Я отвязал от пояса кисет. Время сделало черную кожу почти прозрачной: эта вещь служила мне не меньше дюжины столетий, а может, и больше. Откровенно говоря, я уже давно отказался от привычки сверять свою жизнь с человеческими календарями, хотя поначалу это казалось мне забавной игрой, одной из многих игр, придуманных людьми словно бы специально мне на потеху. В кисете дремали мои руны, двадцать пять драгоценных плодов моей собственной давнишней сделки со смертью.

С возрастом я все чаще думаю, что мне пришлось заплатить непомерную цену за пустячную, в сущности, добычу. Впрочем, не в моих силах изменить прошлое, а события последних лет показали, что изменить будущее, скорее всего, тоже не в моих силах. Мысли об этом заставляют меня скрежетать зубами от гнева: прежде мне никогда не случалось признаваться себе, что существуют вещи, над которыми я не имею власти.

Я немного подержал кисет на ладони и развязал стягивающий его шнурок.

Давным-давно, когда темные шероховатые косточки сладких оранжевых плодов, произрастающих вдалеке от суровой северной земли, которую я привык считать своей вотчиной, только-только попали мне в руки, я каждый свой день начинал, ласково взвешивая этот мешочек на ладони. Наугад доставал оттуда один жребий и жадно всматривался в царапины на его поверхности, потемневшей от времени и моей собственной крови; с наслаждением ощущал, как меня переполняет холодная, пронзительная, ни с чем не сравнимая ясность, безжалостная, как смерть, из чьих объятий я вынес свои сокровища. Это было славное время: у меня имелись ответы на все вопросы, даже на те, которые я так и не сумел сформулировать. Под черной кожей моего заветного кисета заманчиво шуршала истина, да я и сам был в ту пору Истиной, в первой и единственной инстанции, и плохо приходилось тому, кто смел в этом усомниться.

Это прошло, как все проходило в моей переменчивой жизни. Долгое время у меня вовсе не было вопросов, на которые мне могли бы потребоваться ответы: утрата любопытства – обычная плата за могущество, и до сих пор я не встречал никого, кто счел бы ее завышенной. Видимо, я один такой.

И только когда стало ясно, что конец, в который мои родичи не верили вовсе, совсем близок, я снова вспомнил о своих маленьких мудрых советчиках. Теперь мои пальцы малодушно трепещут всякий раз, когда я извлекаю из кисета очередной жребий. Я прихожу в смятение, как обыкновенный смертный, ничтожный человечишка, которому посчастливилось приобщиться к древней тайне, позволяющей заглянуть в будущее или даже сотворить это самое будущее, почти нечаянно приворожить его в тот краткий миг, когда холодок ослепительной ясности щекочет затылок, и уже не имеет значения, чья рука достает руну наугад из непроницаемой темноты кисета, ибо по большому счету все существа равны перед настоящим чудом – асы, ваны, люди, турсы, карлы и прочие беспокойные твари.

Асгард, впрочем, я покинул не по велению рун, а почти наперекор их совету: затаиться, помалкивать, ждать. Меня гнали оттуда упрямство и отчаяние. Ни в одном из мрачных пророчеств не было сказано, что Один уйдет из обители Асов накануне Последней битвы, и я с веселым отчаянием обреченного вдруг решил, будто в моих силах повернуть колесо судьбы, воспрепятствовать предначертанному ходу вещей. Если начистоту, я до сих пор так думаю.

С тех пор руны – единственное, что связывает меня с прошлым; последнее неопровержимое свидетельство моей былой безграничной власти над истончившимися нитями, соединяющими парчовые и дерюжные лоскуты бытия. Уже не тайное оружие, но еще не сентиментальный сувенир, чуть больше, чем просто память о младенческом могуществе богов, но много, много меньше, чем дверь, ведущая в детскую…

В эти смутные дни накануне конца я обращался к рунам не для того, чтобы в очередной раз насладиться собственной силой – нынче не до жиру! Теперь я смиренно обращался к ним за советом и, чего греха таить, за подмогой.

Но подмога мне пока не светила. День за днем я доставал из мешочка одну и ту же руну и содрогался от такого постоянства.

Иса – одна из трех великих Рун Промедления, глубокая ровная царапина на темной поверхности абрикосовой косточки. «Лед очень холоден, он прозрачен, как стекло, он сияет на солнце, которое должно долго светить, прежде чем лед растает» – эти слова когда-то произнесли мои собственные мертвые губы, и с тех пор простая вертикальная черточка стала символом инерции, прекращения активности, вынужденного ожидания благоприятной ситуации.

Теперь же я чувствовал, как эта проклятая ледяная руна бездействия забирает мою силу, сгущает кровь, калечит тело, погружаясь – не колом осиновым в сердце, а всего лишь калеными иглами под ногти – пока. И все же каждое новое утро я встречал гаданием. В эти дни я на собственном опыте понял, что такое надежда. Я нуждался в надежде, как ни унизительно это звучит.

Мои пальцы нашарили в темноте руну, предназначенную мне на сегодня. Она была ощутимо теплее прочих – я бы не смог ошибиться, даже если бы захотел. Я положил косточку на землю, немного помедлил и наконец посмотрел на нее: что теперь?

Целое мгновение я был абсолютно счастлив. Не Иса, больше не она! Наконец хоть что-то другое. Несколько глубоких царапин на темной поверхности образовывали знак, немного похожий на букву N из азбуки, придуманной пустоголовыми ромейцами.

«Хагал! – прошептал я. – Клянусь всеми своими именами, это Хагал. Посланник перемен, неукротимая энергия, сметающая все в никуда, разрушающая все вокруг. Град, что приходит с небес и, рассеиваемый ветром, превращается в чистую воду…»

Я умолк, поскольку сила руны переполнила меня до краев. В это мгновение я, кажется, уже знал, что нас ожидает, и у меня не было возражений против такой судьбы.

– О, да Один уже на ногах, бодрый, как фаллос сатира! Так и знала, что застану тебя здесь. Как и подобает приветствовать грядущий день величайшему из героев, если не сидя на корточках на заднем дворе!

Насмешливый голос Афины вернул меня к действительности. Это был ее настоящий голос, не постылый мужской баритон. Да и облик Афины оставался таким, каким ему надлежит быть – на мой взгляд, совершенным.

Я так обрадовался ее появлению, что не стал досадовать на непочтительный тон. Еще и не такое позволительно меж друзьями, вознамерившимися не только жить бок о бок, но и погибнуть плечом к плечу.

Я хотел выложить ей все, о чем только что узнал, но обнаружил, что у меня нет подходящих слов. Я, конечно, старался, как мог. Твердил, что грядущие разрушения приходят из некоего таинственного места, скрытого в потаенной глубине наших сердец. Не только люди, но и боги беременны собственной гибелью, вынашивают ее, как младенца, вскармливают сытной, густой кровью. Уверял Афину, что битва с судьбой может принести только печаль. И тут же сам себе перечил, обещал: мы, дескать, все равно попробуем.

Умолк, когда осознал, что и сам уже ничего толком не помню, не понимаю, лишь предчувствую, что вспомню и пойму однажды – лишь бы не слишком поздно.

Все к лучшему, не всякую тайну следует делить на двоих. Афина так ничего и не уразумела. Укоризненно уставилась на меня.

– Что ты говоришь, Один? При чем здесь какая-то «битва с судьбой»? Кто-то убил Диониса этой ночью, здесь, на моей амбе – представляешь?

«Ну и пес с ним», – чуть было не сказал я. Но после одумался. Решил, что такое исключительное событие, как гибель одного из бессмертных, заслуживает моего внимания.

– Когда это случилось?

– Говорю же тебе, этой ночью. И знаешь, что самое поразительное? Мои Хранители никого не учуяли. Поверить не могу – до сих пор они казались мне безупречными стражами. Идем со мной, Игг. Может быть, хоть ты сможешь разобраться. Ты же у нас хитроумный.

– Что ж, идем.

Я поднялся с земли и едва удержался на ногах – в мое колено с разбега уткнулась глупая морда огромной неуклюжей собаки, одного из Любимцев. Пес прибежал сюда вслед за хозяйкой и теперь бестолково крутился у нас под ногами. Все Любимцы – совершенно неуправляемые, беспокойные и не слишком разумные существа, но этот пес по всем статьям превосходил своих дружков.

– Отойди от меня, волчий корм, – рявкнул я. – Не мельтеши, ты, пища серой опоры всадниц мрака!

Афина ухватила своего пса за огромное ухо и кое-как оттащила его от меня.

– Не будь с ним строг, Один. У этого существа не было ни единого шанса когда-нибудь стать живым, и все-таки я вдохнула в него жизнь и силу. Неудивительно, что он такой непоседа!

– Да я и не удивляюсь. Просто прошу его не скакать у меня под ногами, – проворчал я. – Объясни своей вертлявой твари, что я зашибить могу – не по злобе, а ненароком. Сама же потом наплачешься.

– Ладно тебе грозиться. Идем, посмотришь на Диониса, – вздохнула она. – Кому могло прийти в голову, что его следует убить? Он был такой безобидный.

– «Безобидный»?! – усмехнулся я. – Ну-ну.

– По сравнению с нами, – Афина пожала плечами. – Не прикидывайся, Игг. Ты отлично понимаешь, что я имею в виду.

Ну, пожалуй, так. Безобидным я бы его все же не называл, но Дионис действительно был самым спокойным и дружелюбным из Олимпийцев. Славный он был парень, этот Дионис. Слишком славный и не слишком удачливый – по крайней мере, для того, кто называет себя одним из богов. В зеленой глубине его веселых глаз таилась почти человеческая беспомощность. До сих пор я был уверен, что никто, кроме меня, не замечает этого изъяна. Недооценивал, значит, Афину. Нужно теперь иметь в виду, что она куда проницательнее, чем кажется.

Мертвый Дионис лежал в спальне, отведенной ему для ночлега. Комната ничем не отличалась от моей: пестрый ковер на полу, узкое ложе в центре и большой блестящий ящик в дальнем углу пещеры. Афина называет его «телевизором»; ни одна комната в жилище Олимпийца не обходится без этой человеческой игрушки, дарующей глупые, утомительные, но занимательные сны наяву.

– Посмотри, Вотан. Что это? Ты когда-нибудь видел такое оружие? – спросила Афина.

Она опустилась на колени у изголовья мертвого Диониса и внимательно разглядывала его перепачканное кровью лицо. Я не ожидал, что его кровь будет так похожа на человеческую. Олимпийцы действительно понемногу превращались в обыкновенных людей – куда быстрее, чем хотелось бы.

Оставалось только молиться, чтобы меня миновала такая судьба, лучше уж умереть раньше срока. Но кому, интересно, может молиться Один? Разве только самому себе – не сбрендившему же Зевсу и уж точно не его полоумным детишкам.

Я сначала не понял, на что указывает Афина. Вопросительно уставился на кровавое месиво под шапкой спутанных светлых кудрей. Только потом увидел, что из глазниц Диониса торчат какие-то узкие деревянные предметы. Я выдернул один из раны и внимательно его оглядел. Это было небольшое веретено причудливой конструкции, испещренное замысловатыми узорами, не похожими на узоры, которые мне доводилось видеть на предметах, изготовленных людьми или богами.

– Видишь? – я показал его Афине.

– Женское оружие, – мрачно сказала она. – Мне как-то доводилось слышать, что разгневанная женщина способна превратить в смертоносное оружие все, что под руку подвернется. До сих пор я считала это некоторым преувеличением. Выходит, ошибалась.

– А откуда он вообще здесь взялся? – спросил я. – Вчера вечером у нас не было гостей.

– У меня, а не «у нас», – отрезала Афина.

Я нахмурился. Она уже не впервые невежливо напоминала мне, что я здесь – всего лишь гость. В такие мгновения мне очень хочется навсегда покинуть ее амбу. Не тихо уйти, куда глаза глядят, а как следует хлопнуть дверью, оставить за собой следы крови и пепла. Но я умею ждать – когда считаю, что оно того стоит.

Поэтому я и бровью не повел.

– Да, разумеется, «у тебя», а не «у нас». Тем не менее гостей здесь все-таки не было.

– Он прилетел очень поздно, уже после того, как ты ушел в свою спальню. Совершенно пьяный, чуть не угробил свой «Фокер» при посадке. Сказал, что испытывает потребность в дружеской беседе, а на его амбе, дескать, не с кем словом перекинуться. Он же так и не обзавелся ни Любимцами, ни Хранителями. Говорил, что не хочет растрачивать силу по пустякам. А мне кажется, он просто ленился. Чтобы вдохнуть жизнь в неживое существо, надо на пару часов отставить в сторону бутылку.

– Да, такой подвиг ему был не по зубам, – усмехнулся я. – Ладно, с этим все ясно. А что у вас вышло потом?

– А как ты думаешь? – фыркнула Афина. – Я сказала, что не собираюсь тратить время на пустую болтовню с горьким пьяницей, а посему ему следует поискать себе более подходящую компанию. Когда я закончила произносить последнюю фразу, он уже спал. Пришлось отнести его в спальню. Не оставлять же собственного брата валяться на земле. Потом я отправилась отдыхать. А сегодня утром послала нескольких Любимцев разбудить моего дорогого гостя и привести его ко мне. Я намеревалась обстоятельно объяснить Дионису, после какой по счету чаши вина ему не следует приходить ко мне в гости. Планировала начать это утро с хорошего семейного скандала. Чтобы ему больше никогда в жизни не пришло в голову мирно отсыпаться на моей амбе после нескольких лет непрерывного кутежа. Впрочем, теперь визиты бедняги Диониса нам с тобой больше не угрожают. И это печально, Игг!.. Но зачем было его убивать?

Я задумчиво крутил в руках окровавленное веретено.

– Зачем было его убивать – с этим вопросом можно не слишком спешить. Меня куда больше интересует, кто мог его убить? Бедняга Дионис действительно был вполне безобидным парнем и никуда не годным противником. Но он был бессмертным, как и мы с тобой, Нике.

– Это поправимо, как видишь, – мрачно сказала Афина. – Никакие мы не бессмертные, Игг. Просто мы чуть менее смертны, чем люди. Совсем немного – стоило ли поднимать из-за этого такой шум!

«Ну, положим, на твоем месте я бы говорил только о себе», – подумал я. Но вслух сказал лишь:

– Как бы там ни было, но ты и сама понимаешь, что в этом мире не так уж много существ, способных убить одного из нас.

– Не так уж много, верно. Но любой из нас мог бы убить Диониса, если бы очень постарался. Во всяком случае, ты точно смог бы. И я тоже. Но я его не убивала.

– Я тоже его не убивал. Даже если бы я вдруг решил поразмяться, я бы начал не с Диониса. И не в твоем доме, можешь мне поверить.

– Спасибо, – вздохнула она. – Я знаю, что это не ты, Игг. Ты всю ночь был в своих покоях, а на рассвете вышел и сразу отправился во двор, не заходя в другие помещения. Мои Хранители следили за тобой. Они всегда следят за тобой, ты уж извини.

– Ну да, а зачем они еще нужны, – согласился я. – На твоем месте я бы и сам отдал приказ следить за таким гостем.

– Я рада, что мои слова не причинили тебе обиду, – улыбнулась Афина. – Я почти доверяю тебе, Один. Во всяком случае, больше, чем кому бы то ни было. Но я, знаешь ли, привыкла не доверять никому, кроме себя.

– И это правильно. – Я снова показал ей веретено. – Ты никогда прежде его не видела, Нике? Может быть, у кого-то из твоих Хранителей?

– Ни у кого из моих Хранителей нет ничего подобного. – Она еще раз посмотрела на веретено и покачала головой. – Скажу больше, я вообще никогда не встречала подобных веретен. Обычно они немного иначе устроены. Не думаю, что я смогла бы им пользоваться.

– А ты умеешь прясть? – изумился я. – Никогда не видел тебя за этой работой.

– Тем не менее я умею прясть, и ткать тоже. В свое время мне довелось научиться и более бесполезным вещам. Во всяком случае, моих познаний достаточно, чтобы утверждать: это веретено не принадлежит никому из наших. Оно изготовлено далеко отсюда, к тому же руками, которые привыкли двигаться не так, как мои. А вот как именно – не пойму… Совсем чужая вещь.

– Интересно. На изделия моих людей оно тоже не слишком похоже… Ладно, теперь скажи мне вот что. Как могло получиться, что твои Хранители никого не учуяли?

– Вот это я и сама хотела бы понять, – вздохнула Афина. – Мои Хранители способны учуять кого угодно. По крайней мере, до сих пор я была совершенно уверена, что ни одно существо, кем бы оно ни было, не сможет войти сюда и остаться незамеченным.

– А ты не преувеличиваешь достоинства своих слуг? Все-таки кто-то здесь побывал. Не думаю, что Дионис убил себя самостоятельно.

– Об этом и речи быть не может, – согласилась она.

– Получается, что убийца возник из небытия, прямо здесь, в этой комнате, сделал свое дело и снова исчез? – подытожил я.

– Получается, – кивнула Афина. – Никому из наших это не под силу. А ты мог бы?

– Когда-то мог. Но не сейчас. Теперь это не по плечу старику Одину.

Вообще-то я был совершенно уверен, что и сейчас вполне способен появиться, где сочту нужным, и исчезнуть откуда угодно, если пожелаю. Но зачем открывать свои карты тому, кто неосмотрительно готов поверить тебе на слово? Поэтому я печально добавил:

– Сила понемногу уходит от меня, Паллада. Думаю, это не только моя проблема.

– Не только, – эхом повторила она. – Надо рассказать остальным о том, что случилось. Придется лететь к Зевсу. Спятил он там или нет, а все-таки он наш с Дионисом отец. И вообще самый старший. Считается, что на нем все держится… Составишь мне компанию?

– Разумеется. А что мы будем делать с Дионисом? Как вы хороните своих мертвых?

– Да, это вопрос. Видишь ли, Игг, до сих пор никто из нас не умирал. А когда умирали наши родичи из числа людей, мы не препятствовали их домочадцам поступать в соответствии с традициями. Несколько раз случалось, что Зевс забирал своих детей от смертных женщин на Олимп и возвращал им жизнь. Впрочем, ему уже давно не по плечу подобные чудеса. А такого, чтобы умер один из нас, еще никогда не было.

– Что ж, значит, до сих пор вам везло. Мне однажды пришлось похоронить сына, а ведь он был рожден такой же, как я, а не смертной женщиной. Что ж, пожалуй, не стоит беспокоиться о погребении. Мертвому все равно. Поэтому с ним следует поступить так, как удобно живым.

С этими словами я взялся за меч и начертил в воздухе над головой мертвого Диониса сияющий зигзаг.

– Делай свое дело, Соулу! – велел я руне.

Пространство вспыхнуло ослепительно-белым огнем. Через несколько секунд от тела Диониса не осталось ничего: руна Соулу сжигает, не оставляя пепла.

– Он хорошо ушел, – одобрительно заметил я.

– Никто не знает, – возразила Афина. – Может быть, мертвецам не нравится сгорать, даже в твоем волшебном огне, просто мы не слышим их протестов?

– Глупости. Мертвые, которым посчастливилось уйти отсюда через огненные двери, никогда не сетуют, что им устроили плохие похороны, – сказал я. – Не забывай, когда я говорю о мертвых, я знаю, что говорю.

– Да, действительно, – нахмурилась она. – Ты ведь, в сущности, такой же стервятник, как наш Гадес.

Мне не слишком понравились ее слова. Терпеть не могу, когда меня с кем-то сравнивают. Я нахмурился, но промолчал. Не ссориться же сейчас по пустякам.

Впрочем, Афине еще и не такое могло бы сойти с рук. Я заранее готов простить ей все что угодно, не требуя извинений, и вообще ничего не требуя. Когда я думаю о том, сколь близко подпустил эту сероокую деву к своему мертвому сердцу, меня разбирают сомнения – а уж не опоила ли она меня каким-нибудь колдовским зельем? Чего не сделаешь, чтобы обеспечить себе надежного союзника накануне первой и последней настоящей войны.

Уже в небе, когда послушный ее воле летательный аппарат нес нас над низкими утренними облаками, Афина вдруг решила, что ей следует извиниться. Нечасто в ее голову приходят столь разумные мысли.

– Не следует обижаться, когда я сравниваю тебя с Аидом, Один, – заметила она. – В конце концов, он самый могущественный из нас. Во всяком случае, Аид – единственный, кто вызывает у меня робость. Так что можешь расценивать мои слова как похвалу.

– Могу, – согласился я. – Но не стану. Зачем мне пустая похвала? И с чего ты решила, будто я обижаюсь?

– Я не решила, я почувствовала, что ты недоволен. Не сердись на мою болтовню, Игг. Никакие вы не стервятники – ни ты, ни Аид. Я сказала, не подумав.

Афина на секунду обернулась ко мне, я успел разглядеть на ее прекрасном лице виноватую улыбку. Это было что-то новенькое. До сих пор я даже не предполагал, что эта сероглазая способна признавать собственные ошибки.

На амбе, которую занимал Зевс, было шумно и людно, как всегда. Одних только домочадцев из смертных у него несколько десятков, о Любимцах и Хранителях я уже не говорю: их и сосчитать-то невозможно! Подозреваю, что грозный Вседержитель больше всего на свете боится обыкновенного одиночества.

Афина покинула аэроплан, едва дождавшись, когда он коснется земли.

– И ты здесь, Мусагет? – спросила она, обращаясь к высокому загорелому красавчику с томными глазами и безвольным, как у избалованного ребенка, ртом.

– Не угадала, Паллада. Я не Аполлон, я – Арес, – возразил тот.

Ну да, эти два дурня уже давно всерьез состязались за право обладать обликом, в свое время принадлежавшим какому-то знаменитому певцу и женскому любимцу. Насколько мне известно, в затянувшейся сваре победил Аполлон. Заявил, что сам является певцом, а посему и спорить не о чем. Кесарю кесарево, еще вопросы есть?

Какие уж тут вопросы. Тьфу.

– Арес? Вот это да! Ты все-таки уговорил Аполлона уступить тебе облик Элвиса? – расхохоталась Афина. – Что ты ему пообещал? Что больше не будешь пытаться петь в его присутствии?

– Я его не уговаривал. И уж тем более ничего не обещал. Просто решил, что стану принимать этот облик, когда мне взбредет в голову, а Аполлону придется с этим смириться, поскольку он вряд ли превзойдет меня в драке.

– Заметно, что наше время подходит к концу. Могучие мужи уподобились неразумным младенцам, – вздохнула Афина. – Напрасно вы оба так цепляетесь за этот облик. Попробовали бы что-то более оригинальное. Ты был чудо как хорош, когда примерял на себя тело той белокурой красотки – как ее звали? – ну да, Мерилин! Что касается Аполлона, он прекрасен в любой упаковке, если ее голосовые связки соответствуют его потребностям. А с чего это ты вдруг решил навестить Зевса, Арей? Насколько я знаю, вы не очень-то ладили в последнее время.

– И не только в последнее время, – хмыкнул тот. – А кто с ним ладит, скажи на милость? Но на моей амбе произошло нечто чрезвычайное. Меня пытались убить на рассвете. И я подумал, что Зевс должен об этом знать. В конце концов…

– Тебя пытались убить? – встревожилась Афина. – Кто же?

– Понятия не имею. Было темно, я только проснулся и едва успел сообразить, что происходит. Так что я его не разглядывал, я с ним дрался. Могу сказать одно: до сих пор мне никогда не приходилось иметь дело с таким серьезным противником. Могу сказать одно: это не кто-то из наших.

– Чужой, да?

Он молча кивнул.

– А Хранители? – упавшим голосом спросила Афина. – Они его пропустили?

– Они его не учуяли, никчемные бездельники. Я хотел было выкинуть их на улицу, всех до единого, но потом решил, что первый проступок заслуживает снисхождения.

– У него, часом, не было при себе такого оружия? – Я показал Аресу маленькое веретено, темное от крови Диониса.

– Все шутишь, Один? – хмыкнул он.

Аресу все время кажется, что я над ним посмеиваюсь. Это не так уж далеко от истины, но, по крайней мере, сейчас я был серьезен как никогда.

– Вотан не шутит, – вмешалась Афина. – Эту прялку мы только что извлекли из глаза мертвого Диониса.

– «Мертвого»? – изумленно переспросил Арес. – Как это может быть?

– Не знаю. Но Дионис ночевал на моей амбе. А сегодня утром мы нашли его мертвым.

– Плохо дело. Мне и в голову не приходило, что кто-то из нас может отправиться к Аиду еще до начала Последней битвы.

– Да, ничего хорошего, – согласилась Афина. – Ладно, давай зайдем к Зевсу. В любом случае мы за тем и прибыли.

Домочадцы Зевса попытались было сыграть с нами в свою любимую игру – начали бормотать, что мы должны записаться на прием. Тогда, дескать, Вседержитель рассмотрит нашу просьбу и, возможно, согласится принять нас в будущем месяце.

– Отойдите, смертные, и молите своего покровителя Зевса, чтобы я не разгневалась, – рявкнула Афина.

Этого оказалось достаточно. Насмерть перепуганные прислужники молча расступились перед нами.

Мы шагали по длинному коридору. Нелепые создания, зевсовы Любимцы с испуганным бормотанием разбегались по углам. Многочисленные Хранители почтительно ускользали в тень. Они не были способны задержать самую могущественную из детей Зевса, а уж меня – и подавно.

Да они и не пытались. Единственное, что могли сделать Хранители – предупредить хозяина о нашем визите. Оно и неплохо. Во всяком случае, нам не пришлось силой поднимать Зевса с ложа.

– Кому это пришло в голову, будто вам позволено лишать меня покоя, дети? Неужели соскучились? – сурово спросил он. Потом увидел меня и поспешно постарался придать своему лицу приветливое выражение.

Он выглядел заспанным, но нелепый облик грузного чернобрового старца, который, если верить бедняге Дионису, в свое время принадлежал какому-то русскому полуконунгу, уже был при нем. Спал он в таком виде, что ли?.. Тело выглядело помятым и неухоженным, словно оно было засаленной домашней рубахой, давным-давно позабывшей, как выглядят руки усердной прачки.

– О, и ты здесь, Один? Приветствую тебя. Начинаю думать, что произошло нечто серьезное, если уж и ты ко мне пожаловал.

Зевс очень старался быть вежливым. До сих пор я только однажды был его гостем, в тот самый день, когда решил покинуть Асгард и присоединиться к Олимпийцам. Тогда мы оба почти понравились друг другу – ровно настолько, что, не сговариваясь, решили видеться пореже, чтобы не испортить добрые отношения. Полагаю, Зевсу непросто смириться с присутствием кого-то более могущественного, чем он сам. Мое появление среди Олимпийцев стало для него не слишком приятным сюрпризом, хотя он прекрасно знает, что заполучить такого союзника, как я, великая удача.

Что ж, мне были вполне понятны его чувства. До сих пор я не стремился досаждать Зевсу своим обществом. Нет ничего хуже, чем два конунга на одной земле!

– Дионис мертв, Зевс, – сказала Афина. – Его убил кто-то чужой. И еще кто-то чужой пытался убить Ареса.

– У него ничего не вышло, я правильно понял? – усмехнулся Зевс. – Кстати, дорогая, я уже говорил тебе, что предпочитаю имя Юпитер?

– Дионис мертв, – настойчиво повторила Афина.

– Да, я слышал. Не нужно повторять дважды. А чего ты, собственно, от меня ждешь? Слез? Так из меня плохая плакальщица. Если хочешь узнать, как прошло его путешествие в царство мертвых, навести Аида. Думаю, Один с удовольствием составит тебе компанию.

Я нахмурился. С какой это стати Зевс позволяет себе предсказывать мои поступки?

– Навестить Аида – и это все, что ты можешь мне посоветовать, Зевс? – горько спросила Афина. – Опомнись! Последняя битва еще не началась, а нас уже убивают. Ты должен что-то предпринять.

– Я сам буду решать, что я должен делать, а чего не должен, – нахмурился Зевс. Он отвернулся, а когда снова обратил к нам свое лицо, это был грозный лик того, кто называл себя Вседержителем, – смертельно усталый, но все еще вполне устрашающий. Впрочем, сейчас он не собирался никого устрашать. Да и вряд ли у него вышло бы что-то путное из такой затеи.

– Я ничего не могу сделать с этой бедой, Паллада. Во всяком случае, пока не могу, – признался Зевс. – Счастливые дни, когда мне было ведомо все, что происходит под небесным сводом, давно миновали. Так что тебе и впредь придется в одиночку биться со своими врагами, Марс. Если ты сможешь взять в плен того, кто будет посягать на твою жизнь, это может спасти всех остальных, так что уж расстарайся. Но на мою помощь не надейся, я не стану устраивать засаду на неведомых убийц в твоей спальне, даже если это отдалит конец мира на несколько тысячелетий. А ты, Паллада, навести Аида. Если Дионис действительно мертв, Аид сможет устроить ваше свидание. Сама знаешь, ради тебя мой брат на многое готов. Пусть Дионис расскажет тебе, как он умирал, возможно, это будет всем нам полезно. Я прошу тебя, Один, быть ей хорошим спутником. В Царстве Мертвых ты почти дома, в отличие от всех нас.

– Это правда, – согласился я. – Ладно, Зевс, я провожу ее к Аиду. Мне и самому любопытно поглядеть, куда попадают те, для кого закрыты двери Вальгаллы.

– Спасибо. Когда будете знать больше, чем сейчас, возвращайтесь ко мне, и мы подумаем, что делать дальше. А теперь позвольте мне остаться одному. Я помню, что недостойно пренебрегать законами гостеприимства, но ваши угрюмые лица сокращают число дней, отведенных мне на этой прекрасной земле. А их и без того осталось немного.

– Ладно, – кивнула Афина. – По крайней мере, ты дал нам не самый худший совет.

Она обернулась ко мне.

– Не гневайся на Зевса, Видур. Нам всем тяжело в последнее время, и у каждого свой способ облегчить свое существование.

– Я и не думал гневаться, – великодушно сказал я. – Пошли отсюда.

И тут Арес, ошеломленно промолчавший все это время, наконец сподобился выступить с речью.

– Я не нуждаюсь в твоей помощи, Зевс, – заявил он. – Но желание отсидеться на своей амбе, пока нас убивают поодиночке, покроет тебя вечным позором.

Зевс лишь нахмурил брови, но этого оказалось достаточно.

– Идем, Арес, – шепнула Афина. – Сейчас плохое время для ссор.

– Я не…

Договорить ему не удалось. Я молча положил руку на плечо Ареса и пошел к выходу. Он без возражений последовал за мной.

Я отпустил его плечо только тогда, когда прохладные коридоры Зевсовых владений остались позади и горячие лучи утреннего солнца заставили нас подслеповато прищуриться.

– Чтобы тебя Цербер сожрал, Один! – возмущенно завопил Арес. – Что ты себе позволяешь?

На мгновение я позволил своим истинным чувствам отразиться на лице. Этого оказалось достаточно – Арес умолк и угрюмо уставился в землю.

– Очень своевременное пожелание, если учесть предстоящее нам путешествие, – усмехнулась Афина. – Спасибо на добром слове, Арей. А тебе не кажется, что Хар только что великодушно спас твои уши от хорошей трепки?

Это был перебор. Безусое лицо Элвиса начало багроветь, поскольку вся горячая кровь, бегущая по жилам скорого на ссору Ареса, в одно мгновение прилила к его буйной голове.

– Не нужно сердиться, дружище, – мягко – а как еще говорить с этим дурнем?! – сказал я. – Ни на Афину, ни на меня, ни на Зевса. Сейчас действительно плохое время для свар. Самое что ни на есть неподходящее.

– Ладно уж, – угрюмо кивнул Арес. Его лицо постепенно приобретало нормальный цвет.

– Мне бы очень хотелось, чтобы ты согласился принять мою помощь.

Я старался выбрать правильный тон, чтобы нам с Афиной не пришлось заново успокаивать этого мальчишку.

– Мне не нужна помощь, – буркнул Арес. – Неужели ты думаешь, что кто-то может превзойти меня в бою?

– Возможно, ты прав, и в открытом бою тебе действительно нет равных.

Я мог бы развеять его самоуверенность одной хорошей затрещиной, но решил пощадить самолюбие этого – не худшего, к слову сказать, из Олимпийцев.

– Но не забывай, – продолжил я, – наш таинственный враг не стыдится нападать на спящих. Ты сам говорил, что на тебя напали, когда ты спал. И Диониса убили, не потрудившись разбудить. А ваши Хранители не способны учуять убийцу – кем бы он ни был. Тебя ведь не предупредили, что в доме враг. И Хранители Афины тоже не подняли тревогу. Так что на них рассчитывать не приходится.

– Твоя правда, – неохотно согласился он. – И что же ты предлагаешь?

– Я позову валькирий. Они в последнее время сетуют, что я пренебрегаю их помощью. Прикажу им оставаться рядом с тобой до тех пор, пока мы не вернемся. А там видно будет.

– Кого это ты собираешься звать? – заинтересовался Арес.

– Прекрасных дев, Арей. Таких прекрасных, что ты глазам своим не поверишь, – улыбнулся я. – И таких грозных воительниц, что даже наша Паллада осталась бы ими довольна.

– Правда? – удивилась Афина.

– Рано или поздно ты сама увидишь их в деле. До встречи с тобой я считал, что им нет равных ни в одном из миров.

– Прекрасные воительницы в моей спальне – это звучит неплохо! – ухмыльнулся Арес.

– Только не вздумай требовать от них любви, герой. Если ты будешь слишком настойчив, для тебя Последняя битва начнется сегодня же. Мои девочки умеют отваживать докучливых любезников.

– Можно подумать, нужна мне их любовь, – Арес чуть не лопнул от злости.

– Зато они будут хорошими помощницами, если убийца решит нанести тебе еще один визит. По крайней мере, сможешь спать спокойно, – я дружески подмигнул ему и добавил: – Думаю, нам следует отправиться на твою амбу, Арес. Зевс будет счастлив, если мы отсюда уберемся.

– Ладно, – хмуро кивнул Арес. – Следуйте за моим «Мстителем».

– Ну давай, вызывай своих прекрасных воительниц, Один, – проворчал Арес, когда мы благополучно приземлились на вершине облюбованной им столовой горы.

Я кивнул и огляделся. Мне требовалось уединиться. Некоторые деяния не терпят чужого присутствия.

– Ждите меня здесь, – сказал я, почти бегом устремляясь к узкой тропинке, которая уводила куда-то вниз. Можно было не сомневаться, что на склоне найдется укромное местечко.

Напоследок я услышал, как Арес спрашивает Афину: «Куда понесло этого одноглазого?» – и ее спокойный ответ: «Туда, где нет нас с тобой».

Я вернулся к ним через четверть часа, и не один, а в компании шестерых своих помощниц.

Мои прекрасные девы явились мгновенно. По счастию, их сила не стала убывать накануне конца. Я счел это хорошим предзнаменованием. Нынче, когда всякая добрая примета на счету, приходится сочинять их по ходу дела.

Я вкратце обрисовал ситуацию и велел защищать Ареса от любого, кто явится за его головой. Валькирии восторженно закивали. Они были несказанно рады, что я наконец-то снова отдаю им приказы, как в старые добрые времена.

– Познакомьтесь с моими новыми друзьями, – сказал я, указывая на хмурого Ареса и надменную Афину. – Не буду лишний раз оглашать вслух их имена, вам и без того ведомы прозвания всех, кто хоть раз брал в руки оружие.

– А твои друзья – воистину величайшие из асов грома сечи, Отец битв, – уважительно заметила Скёгуль, самая разговорчивая из моих грозных дев. Остальные пятеро молча кивнули.

– Еще бы, – подтвердил я. – Они – такое же воплощение самого Духа битвы, как и мы с вами.

Ясное дело, и Аресу, и Афине понравилась такая беседа. Арес тут же завел хвастливую речь о больших запасах якобы наилучшего нектара в его закромах. Дело явно шло к большой пирушке.

– Мы не можем принять твое великодушное предложение, Арес, – вежливо отказалась Афина. – Нам предстоит долгий путь.

– Ну да, с небес – под землю, – ухмыльнулся тот. – Пожалуй, не стану предлагать вам себя в качестве спутника. У меня тут такие гостьи… Да и, сказать по правде, блуждания в царстве Аида мне не по душе.

– Мне тоже, – согласилась Афина. – А что делать?

– Не забудьте взять с собой деньги для Харона, – посоветовал Арес. – Этот скупец скорее позволит вам себя убить, чем сдвинет с места свою лодчонку, пока не получит, что ему причитается. А пересекать Стикс вплавь… Думаю, это даже вам с Одином не под силу.

– Тут ты ошибаешься, – усмехнулся я. – Впрочем, заплатить все-таки проще. Когда это я жалел серебра? Спасибо, что напомнил.

– Тебе известен короткий путь в царство Аида, Игг? – спросила Афина, когда ее истребитель оторвался от земли.

– Известен. Мне известен самый короткий путь, Нике. Но тебе он не понравится.

– Что ты имеешь в виду?

– Сама не догадываешься? Чтобы попасть в мир мертвых, нужно умереть самому. Я многократно ходил этим путем и всякий раз возвращался. Но я не настаиваю.

– Единственный вход в царство Аида, который известен мне, довольно далеко отсюда, – сухо сказала она. – Думаю, нам придется лететь часов двадцать, если не больше. Но выбирать не приходится.

Когда я проснулся, было уже далеко за полдень. Минуты две я был абсолютно счастлив. Зевал, потягивался, хрустел суставами и не давал себе труда вспомнить, к какой именно реальности только что вернулся. Моя персональная религия гласит, что каждое утро – начало совсем новой жизни; всякий раз вместо меня вчерашнего просыпается совсем другой человек. Этот новорожденный начинает все с нуля, а ночью благополучно исчезает, уступая место новому игроку. Как всякая красивая космогония, моя версия мироустройства не имеет решительно никакого практического значения – хочу я того или нет, а жить приходится в липкой паутине причинно-следственных связей, и почти всякое утро начинается с ускоренного просмотра хроники вчерашних событий.

Вот и сейчас я увидел рядом со своей подушкой толстенную двухтомную энциклопедию мифов с закладкой на букве «У», вспомнил жутковатые события минувшей ночи и незамедлительно обнаружил стаю диких кошек в районе своего сердца. Они скребли мою многострадальную мышцу, не покладая лапок.

– С такими страстными индейскими барышнями никакого запаса жизней не хватит, – мрачно сказал я, обращаясь к потолку.

– Ты звал меня, Владыка? – В углу спальни сгустилось облачко серебристого тумана. Через несколько секунд Джинн окончательно материализовался и одарил меня лучезарной улыбкой.

– Да нет, не звал пока… Но все равно хорошо, что ты здесь. Всю жизнь мечтал попадать прямо из постели в ванную, без пеших прогулок по окраинам жилища. Это возможно?

– Проще простого.

Миг спустя тело мое оказалось в теплой ароматной воде. Под опекой Джинна жизнь стала настолько простой и приятной, что меня подмывало тихо захрюкать от удовольствия. Но я держал себя в руках.

Через полчаса я сидел на траве, в тени раскидистого дерева неизвестной мне породы и старался тактично объяснить Джинну, что его представления о том, какое количество пищи мне требуется на завтрак, мягко говоря, далеки от реальности. Того, что он извлек из небытия, с лихвой хватило бы на дюжину оголодавших молотобойцев.

– Проблемы возникают, когда еды слишком мало, Владыка, – возразил он. – Слишком много еды – это не проблема, можешь мне поверить!

– А ты сам не будешь есть? – спросил я, извлекая из сундуков своей памяти скудные сведения о физиологии джиннов, почерпнутые исключительно из арабских сказок. К моему удивлению, Джинн пожал призрачными плечами.

– Как пожелаешь, Владыка. Я могу столетиями обходиться без пищи, но вполне способен составить компанию тому, кто в ней нуждается. Мне все равно.

– Ну, если ты способен не только составить мне компанию, а еще и получить от этого удовольствие, присоединяйся, – обрадовался я.

– Слушаю и повинуюсь!

Джинн отвесил мне шутовской поклон и начал понемногу сгущаться – уж не знаю, как еще можно описать то, что с ним происходило. Он уменьшился до нормальных человеческих размеров, в то же время его тело стало более плотным. Теперь он почти ничем не отличался от человека – симпатичный бритоголовый дядька средних лет, одетый в какой-то неописуемый кисейный балахон. Собственно, лишь очертания его наряда и напоминали о прежнем призрачном статусе Джинна. В солнечных лучах они казались размытыми и неопределенными, как клубы тумана.

– Здорово! – восхитился я. – Совсем как настоящий.

– Я и есть настоящий, Владыка. Неужели ты думал, что до сих пор я тебе просто мерещился? – усмехнулся Джинн, усаживаясь рядом со мной.

После этого начались настоящие чудеса. Сказочное существо за полчаса расправилось с горой продовольствия. Я благоговейно наблюдал…

– Наверное, мне надо приниматься за дело, да? – печально спросил я, когда счастливое время первой чашки утреннего кофе подошло к концу.

– Тебе виднее, Владыка, – ответствовал Джинн. – Но, согласно моим наблюдениям, если человек долго не принимается за свое дело, дело само принимается за него.

– Еще чего не хватало, – испугался я. – Вообще-то у меня был соблазн устроить себе отпуск на недельку… Ну да ладно, судя по всему, у меня все равно ничего путного не выйдет. Угрызения совести по утрам, полуденная скука, сражения с прекрасными индейскими богинями по ночам – вот и все, что мне светит. Что ж, давай сегодня же отправимся на могилу Мухаммеда. Ты перенесешь меня в Медину? Будешь смеяться, но я даже не знаю, в какой она стороне.

– Разумеется, перенесу, – пообещал Джинн. – Для того я, собственно, и существую, чтобы помогать тебе справляться с насущными проблемами. Отправишься туда прямо сейчас или все-таки сперва допьешь кофе?

– Разумеется, сначала я допью кофе. А потом попрошу у тебя еще одну чашку. А потом, возможно, еще одну, если разойдусь. Думаю, Мухаммед может побыть мертвым еще полчаса, правда?

– Ты совершенно прав, Владыка. На мой взгляд, излишняя торопливость приличествует только зеленым юнцам и лишенным мудрости полоумным старцам, – подтвердил Джинн, подавая мне вторую чашку кофе.

Все это было хорошо, но мне так и не удалось остановить время. Дело кончилось тем, что я тяжко вздохнул и пошел в спальню за своим плащом и энциклопедией мифов. Мне почему-то казалось, что сей источник знаний лучше держать при себе. По крайней мере, из этой книжки можно почерпнуть хоть какие-то сведения о моих будущих соратниках. И о противниках, разумеется. Судя по всему, в ближайшее время мне предстояло иметь дело исключительно с мифическими существами.

Неподъемный двухтомник я положил в сумку, притороченную к седлу Синдбада, а потом и сам взгромоздился на его многострадальную спину.

– В Медину, Владыка? – услужливым тоном истосковавшегося по чаевым таксиста спросил Джинн откуда-то из-за моей спины.

– Ага. Доставь меня на могилу Мухаммеда. Понятия не имею, где она там находится, а мне вроде бы надо на нее наступить. Вернее, это Мухаммеду надо, чтобы я на нее наступил.

Я еще не успел договорить, а земля уже ушла из-под верблюжьих ног и вообще все куда-то подевалось – по счастию, ненадолго.

Потом мир вернулся ко мне. В этом мире почему-то была ночь, темная и прохладная, и я почти не различал очертаний окружающих меня предметов.

– Приехали, Владыка, – объявил Джинн. – Тебе осталось спешиться и сделать несколько шагов влево.

Умница Синдбад тут же опустился на землю, облегчая мне задачу. Он отлично понимал, что имеет дело с неопытным седоком.

– Налево? – переспросил я, неуверенно шагнув в темноту.

– Да. Еще шаг. Не бойся, не споткнешься.

Я сделал еще шаг в сторону, потом еще один. Земля содрогнулась, да так, что я едва устоял.

Однажды мне довелось пережить землетрясение – совсем слабенькое, баллов пять, не больше, – но я навсегда запомнил панический, животный ужас, который охватил меня в тот момент, когда надежная земная твердь вдруг задергалась под ногами. На этот раз сердце тоже со всей дури рвануло в пятки. Но миг спустя на смену закономерному человеческому страху пришло сладкое чувство причастности к происходящему. На этот раз я был причиной разбушевавшейся стихии, а не ее перепуганной жертвой.

Земля под моими ногами пружинила, как хороший батут, и мне это нравилось, кто бы мог подумать! Толчки становились сильнее и сильнее, а потом все закончилось, да так внезапно, словно кто-то всемогущий резко повернул выключатель, сердито ворча: «надоело!»

– Хвала Аллаху во всяком положении! – с чувством сказал приятный баритон за моей спиной. – Ты все-таки исполнил свою клятву, Али!

Белки широко распахнутых глаз моего нового знакомца блестели в темноте. Он жадно дышал, как бегун на финише, и восхищенно озирался по сторонам.

К счастью, он совершенно не был похож на ожившего мертвеца из какого-нибудь второсортного ужастика. Нормальный живой бородатый дядька, кажется, довольно симпатичный. Его лицо казалось мне смутно знакомым. Что ж, если верить словам красавчика Аллаха, мы с Мухаммедом в свое время были хорошими приятелями.

Усилием воли я загнал в самый дальний угол сознания воспоминания об этих славных временах. Они-то уже изготовились прорвать ненадежную плотину, впопыхах сооруженную из жалких остатков моего здравого смысла, но мне по-прежнему казалось, что занимательные подробности моего мифического прошлого вполне способны свести меня с ума. А это было, мягко говоря, не совсем своевременно.

Мухаммед тем временем грохнулся на колени, уткнулся лбом в землю и принялся велеречиво благодарить моего работодателя Аллаха. Вообще-то его можно было понять: если бы мне довелось воскреснуть из мертвых, я бы с энтузиазмом восхвалял всех известных мне богов подряд – на всякий случай, пока они не передумали!

Я огляделся. Где-то рядом, по моим расчетам, ошивался Джинн, а я как раз нуждался в его помощи: для полноценного общения нам с Мухаммедом требовалось какое-нибудь уютное местечко. Из темноты выглянула флегматичная морда Синдбада, над его головой, словно некий неуместный нимб, мерцало хорошо знакомое серебристое облачко.

– Ты здесь, душа моя? – на всякий случай спросил я.

– Не думаю, что я являюсь твоей душой, – возразил Джинн. – Тем не менее я здесь.

– Мне бы хотелось, чтобы ты доставил нас в какое-нибудь тихое, уединенное место, вроде того домика, который ты так любезно соорудил для меня в пустыне.

– Мы можем просто вернуться туда, если пожелаешь, – предложил Джинн.

– Проблема в том, что я не люблю возвращаться. Во всяком случае, туда, откуда я ушел в твердой уверенности, что это навсегда.

– Это свидетельствует о твоей мудрости, Владыка.

– Домик был хорош. Тебе не составит труда соорудить для нас что-нибудь в таком же роде? – спросил я.

– Разумеется, – заверил меня Джинн. – А в каком месте?

– Понятия не имею. В любом, наверное. Главное, чтобы это место было пустынным.

– В настоящий момент почти все места под этим небом являются пустынными, – огорошил меня Джинн. – Время живых уже закончилось, а время мертвых еще не началось. Насколько я понимаю, они ждут, когда ты их позовешь.

– О господи, – охнул я. – Так все уже случилось? А я-то, дурак, думал…

– Все уже случилось, – подтвердил Джинн.

Мухаммед неожиданно вмешался в нашу беседу.

– Я знаю, куда нам следует отправиться. Наш совместный путь должен начаться в пустыне, в том самом месте, откуда начался твой путь ко мне. Всякое великое дело следует начинать дважды.

Я-то думал, что он выпал из жизни часа на два, но парень шустро разделался с благодарственными молитвами и тут же включился в совещание.

Я обернулся к серебристому облачку.

– Значит, нам нужно попасть туда, где я развлекался со своей старой подружкой Сфинксом. Эх, жаль, что тебя со мной там не было, уж вместе мы бы ей показали почем фунт кошачьего дерьма в неурожайный год… А ты сможешь найти это место?

– Нет ничего проще.

– Ну просто чудо какое-то! – растроганно вздохнул я.

Через несколько секунд мы уже стояли на горячем песке, щурились от яркого солнечного света. Я незамедлительно уселся на давешний камень: моя задница была счастлива повторно соприкоснуться с этим воистину совершенным сиденьем.

С временами суток творились удивительные вещи. Мы с Джинном покинули свое пристанище вскоре после полудня и сразу же оказались в Медине, где почему-то была глубокая ночь. А здесь, в пустыне, послеполуденный солнцепек. В то же время я был совершенно уверен, что мы никуда не отлучались из Восточного полушария. По моим расчетам, эта самая пустыня находилась где-то в Северной Африке: где еще и бродить Сфинксу?

– Тебя что-то удивляет, Владыка? – спросил Джинн.

– Ну да. Только что в Медине была ночь. А здесь…

– Во всем мире воцарилась ночь, Владыка. И только в некоторых местах смена дня и ночи по-прежнему происходит обычным образом. Эта пустыня – одно из таких мест. Твоей силы хватает, чтобы вдохнуть жизнь в реальность, замершую в ожидании конца. Кроме тебя под этим небом есть и другие существа, у которых хватает могущества увидеть солнечный восход. Но в Медине их не было, а твой визит туда оказался слишком коротким. Откровенно говоря, я думал, что ты и сам все это знаешь, Владыка.

– Ничего я не знаю. Ты разочарован?

– Мне неведомо чувство разочарования, Владыка, – беззаботно отмахнулся Джинн.

– Тебе следует попросить своего могущественного слугу разбить для нас шатер, – заметил Мухаммед. – Нам не приличествует вести беседу под открытым небом.

– Ты не очень огорчишься, если это будет не совсем шатер? В последнее время я, знаешь ли, привык к комфорту.

– Я уверен, что ты сделаешь наилучший выбор, Али, – вежливо сказал он.

Я обернулся к Джинну:

– Сооруди что-нибудь вроде того домика, в котором мы провели прошлую ночь, со всеми удобствами, кондиционерами и так далее, ладненько?

– Ладненько, – эхом откликнулся Джинн.

Наша с Мухаммедом деловая беседа состоялась только на закате. После того как пророк приобщился к таинству гидромассажной ванны, все остальное утратило для него значение.

– Хвала Аллаху, я уже в раю! – твердо сказал он, погружаясь в теплую булькающую воду.

Я благоразумно воздержался от теологического диспута.

Пока Мухаммед плескался, мы с Джинном коротали время за игрой в нарды. У него хватало великодушия изредка мне поддаваться, чтобы я получал удовольствие от игры. Время текло незаметно, но за полчаса до заката я начал всерьез беспокоиться. Испугался: вдруг Мухаммед захлебнется от свалившегося на него счастья, и тогда мне придется взвалить на себя и его работу. Так что я пошел проверить, как у него дела.

Мухаммед с блаженным лицом сидел в ванне и восторженно хлопал ладонями по воде. Летящие во все стороны брызги, судя по всему, забавляли его чрезвычайно. Из уважения к моим гипотетическим былым заслугам пророк согласился продолжить это интеллектуальное занятие несколько позже и принялся старательно отжимать бороду.

Я попросил Джинна добыть для нашего дорогого гостя приличествующую случаю одежду. В красном махровом халате до пят Мухаммед смотрелся более чем импозантно. Я отвел его в прохладную просторную гостиную, усадил на диван и кратко изложил суть предстоящей нам великой миссии. Мне показалось, что Мухаммеду по барабану[13]: что за войско мы должны возглавить и какую битву выиграть. Жизнь представлялась ему простой и прекрасной штукой. Он сам только что счастливо ускользнул из объятий смерти, где-то на небесах все еще орудовал мой приятель Аллах, а здесь, на земле, имелся я, так сказать, «полномочный представитель» этого самого Аллаха. Следовательно, все должно было уладиться само собой.

Пророк восхищенно поглощал разнообразные продукты питания, извлеченные из небытия хозяйственным Джинном, доверчиво хлопал миндалевидными глазами и легкомысленно отмахивался от моих попыток растолковать ему, что мы влипли в серьезную передрягу. В конце концов я понял, что ему лучше вернуться в ванную. По крайней мере, там парень будет счастлив, а толку от него все равно никакого.

– Скажи мне, Али, а в этом раю есть гурии? – поинтересовался Мухаммед перед тем, как снова погрузиться в воду.

– Кто?

– Гурии, – настойчиво повторил он. – Вообще-то в раю они должны быть.

– О господи! – Я не знал, плакать мне или смеяться. – Но ведь это не рай, а просто домик в пустыне. Уютное наваждение со всеми удобствами на одну ночь. Впрочем, если тебе позарез требуются гурии… Сейчас выясним.

Я отправился в сад, где обнаружил Джинна, снова склонившегося над игральной доской. Рядом топтался Синдбад. Через несколько секунд я с суеверным ужасом понял, что Синдбад не просто топчется, а принимает активное участие в игре. Время от времени он осторожно брал в зубы стаканчик с игральными костями, аккуратно его тряс, переворачивал, разглядывал цифры, а потом прикасался влажным носом к деревянной фигурке, которую, по его мнению, следовало передвинуть.

Ну да, конечно. После того как бедняга Джинн полдня играл в нарды со мной, верблюд вполне мог показаться ему достойным соперником.

– Наш Мухаммед требует гурий, – сообщил я Джинну. – Поможешь?

– О, это просто, – Джинн на мгновение поднял глаза от доски, что-то пробормотал и снова задумчиво уставился на игровое поле.

Проанализировав ситуацию, я понял, что Джинн понемногу проигрывает верблюду.

– Что, уже? – удивился я. – Наш пророк нежится в объятиях прекрасных дев?

– Разумеется, – кивнул Джинн. – Кстати, я могу оказать тебе такую же услугу, Владыка. Дюжина-другая гурий вполне поместится в твоей спальне.

Я удивленно покачал головой.

– А мне-то они зачем?

– Странный вопрос, – усмехнулся Джинн. – Ну, скажем так – для того, чтобы не испытывать одиночества.

– По моим наблюдениям, одиночество такого рода приносит прохладу в летнюю ночь и возможность свободно размахивать ногами во сне, – в тон ему откликнулся я. – А я как раз весьма дорожу и тем и другим. Так что я, пожалуй, откажусь от твоего любезного предложения. Лучше просто попробую выспаться. Чует мое сердце, пока наш приятель Мухаммед будет сидеть в ванной, мне придется пахать за двоих. А он будет плескаться еще тысячу лет, это как минимум.

– Ты не любишь женщин, Владыка? – подмигнул мне Джинн. – Так и скажи. Не хочешь гурий, могу привести к тебе прекрасных юношей.

– Ну да, героев знаменитой загадки Сфинкса. Заодно проверим на практике, насколько соответствовал истине ответ, за который мне пришлось заплатить жизнью, – фыркнул я. – Нет уж. Мужчин я люблю еще меньше, чем женщин. Во всяком случае, когда обнаруживаю их под своим одеялом.

– Только не говори, что предпочитаешь джиннов, – встревожился мой могущественный слуга. Но тут же расслабился: – Впрочем, я могу призвать кого-нибудь из своих родичей, среди них встречаются весьма любвеобильные.

– Не надо! – твердо сказал я. – Не надо ни джиннов, ни гурий, ни домашних животных, ни птиц, ни насекомых – никого.

– Извини, Владыка, – покаялся мой искуситель. – Я не знал, что ты уже настолько близок к совершенству.

– Я к нему не просто близок, я оно и есть… Знаешь, мне бы хотелось, чтобы этой ночью ты поработал не сутенером, а охранником. Вдруг наша маленькая подружка, соленая индейская леди, решит снова заключить меня в свои объятия. Сколько бы там жизней ни было у меня в запасе, но умирать каждую ночь – так мы не договаривались. А если она доберется до Мухаммеда, будет еще хуже. Выбраться из одной могилы и сразу угодить в другую – это как-то чересчур. К тому же он еще не успел насладиться всеми радостями бытия.

– Я буду охранять твой дом, – пообещал Джинн. – Прошлой ночью я оплошал, поскольку никогда прежде не встречал тварей вроде твоей гостьи. Но сегодня буду начеку.

– Вот и славно, – улыбнулся я. – Тогда спокойной ночи. У меня глаза слипаются.

Мир, где я родился и вырос, катился ко всем чертям, а я, официальный руководитель конца времен, спал как младенец. Без прекрасных гурий и прочих излишеств в таком роде, зато и без кошмарных снов. Скорее уж наоборот. Мои сновидения были сладкими и ни к чему не обязывающими. Думаю, у меня даже хватило наглости улыбаться во сне.

К счастью, за мною никто не подсматривал. Даже вездесущий Джинн всю ночь слонялся по садовым дорожкам. Для полного сходства с ночным сторожем ему не хватало только тулупа и двустволки.

Утром за завтраком Мухаммед выглядел неважно. Я косился на него с некоторым злорадством, как убежденный трезвенник взирает на ближнего, изнемогающего от зверского похмелья. Впрочем, сегодня пророк внимательно выслушал мой деловой бред, посвященный организации грядущего апокалипсиса. Задумчиво погладил бороду, покивал. Мои слова по-прежнему его ни капли не шокировали. Оно и понятно – чем, интересно, можно шокировать человека, только вчера восставшего из мертвых?

– Если Аллах хочет, чтобы я повел людей на Последнюю битву, значит, так и будет, – подытожил он.

– Вот и славно.

Я чувствовал себя начинающим менеджером по рекламе, только что умудрившимся всучить громоздкий заказ до неприличия богатому клиенту.

– Я так благодарен тебе за то, что ты сдержал свое слово, Али! – прочувствованно сказал Мухаммед, отставив в сторону тарелку. – Когда ты обещал, что вызволишь меня из любой беды, даже из объятий смерти, мне очень хотелось верить, но все же я не надеялся, что такое возможно. Прости меня. Мне не следовало сомневаться в могуществе Аллаха, чьей чудотворной рукой ты являешься от начала времен.

– Скорее уж двумя руками сразу, – буркнул я. – И самое досадное, что ни одна из этих рук не может скрутить кукиш.

– Я не понимаю тебя, – огорчился Мухаммед.

– И не надо.

Я заставил себя дружелюбно улыбнуться этому славному дядьке, который так трогательно верил в мою непогрешимость, что плакать хотелось.

Вообще-то, он начинал мне нравиться, этот наивный бородач – несмотря на то, что его смуглое морщинистое лицо то и дело вызывало в глубине моей памяти смутные образы, которые мне совсем не хотелось ворошить. Я прилагал чудовищные усилия, чтобы заставить их оставаться смутными, как тревожное сновидение, которое уходит прочь, пока чистишь зубы.

– А где войско, которым мне предстоит командовать? – деловито осведомился пророк. – Тебе придется наступать на могилу каждого мертвеца, чтобы вернуть его к жизни? Это отнимет много времени даже у такого могущественного чудотворца, как ты… Или они сами восстанут из могил и явятся к нам?

– Боюсь, именно так они и сделают. И меня не спросят. Во всяком случае, у меня такое чувство, будто вот-вот что-то начнется. А в последнее время мои предчувствия то и дело сбываются.

– Хорошая шутка, Али! – неожиданно развеселился Мухаммед. – «Предчувствия», «в последнее время», – это надо же!

Я удивленно уставился на него, а потом понял, почему он ржет. Ну да, разумеется. Предполагалось, что я говорю голосом самого Аллаха, да еще и являюсь его рукой, а посему будущее для меня – открытая книга. Как же, размечтались!

Впрочем, я не стал его разочаровывать. Дело наживное, сам разберется, что я за птица. Или не разберется – если нам обоим очень повезет.

События начали разворачиваться сразу после завтрака, с пугающей меня самого стремительностью. Со мной вечно так – стоит немного расслабиться, понадеяться, что чудеса решили отдохнуть от меня, и – хлоп, уже что-нибудь натворил. Спасайся кто может.

На сей раз я выскользнул в сад, почти бегом промчался по сочной густой траве, еще влажной от утреннего дождя, организованного на рассвете безотказным Джинном по моей личной просьбе, а потом мои следы один за другим отпечатались на раскаленном бархатном теле пустыни, окружавшей наше убежище.

Я довольно долго брел куда глаза глядят. Остановился, когда понял, что мне в лицо дует пронзительный холодный ветер, совершенно неуместный под этим знойным небом. Его ледяные порывы делали меня бесконечно счастливым – можно было подумать, что я родился только для того, чтобы однажды в пустыне встретиться лицом к лицу с северным ветром, и вот сбылось, наконец-то.

«Вообще-то, чтобы извлечь мертвецов из их уютных могилок, требуется труба архангела, – вдруг подумал я. – А трубы у меня нет. Да и какой из меня трубач? Такой же хреновый, как и архангел».

Словно в ответ на мои идиотские размышления откуда-то издалека донесся удивительно чистый звук, но не трубы, а саксофона. Изорванная, почти мучительная и в то же время не лишенная своеобразной гармонии мелодия звучала – не то в небесах, не то в моем сердце. В какой-то момент мне удалось разглядеть сутулый силуэт чернокожего музыканта. Кажется, его ноги не касались земли. Впрочем, нельзя сказать наверняка – нас разделял не один десяток метров и прозрачная завеса, сотканная из невыносимо яркого солнечного света и мириад растревоженных ветром песчинок.

«Смеху будет, если это и есть покойный Чарли Паркер, как раз по нему занятие», – весело подумал я.

Звуки музыки быстро разогнали мои глупые мысли, так что больше некому было ломать голову, идентифицируя личность «архангела». Вместо этого я принялся кричать, захлебываясь от восторга. Понятия не имею, что именно я вопил. Стыдно даже – до сих пор никогда не понимал людей, способных прийти в экстаз на концерте, и вдруг сам туда же.

Это безобразие продолжалось довольно долго. Когда я наконец опомнился и заткнулся, музыка уже стихла, силуэт саксофониста тоже исчез. На мой нос упало что-то холодное и мокрое, потом еще и еще. Я глазам своим не верил – это были снежинки. Они лениво кружились в воздухе, медленно опускались на остывающий песок. Самый настоящий снег, холодный и влажный. Пожалуй, куда более настоящий, чем я сам. Я понял, что смертельно устал – у меня даже не было сил как следует удивиться. Поэтому я просто развернулся и пошел обратно, педантично наступая на собственные следы.

Когда вдалеке замаячили зеленые деревья и красная черепичная крыша нашего пристанища, мои следы окончательно скрылись под снегом, который становился все гуще.

– Что это, Али? – с благоговейным ужасом спросил Мухаммед.

Он стоял на границе между садом и пустыней и ошарашенно пялился на снегопад. На нашей территории погода оставалась теплой и солнечной, снегопад не затронул этот крошечный островок зелени: то ли Джинн вовремя подсуетился, то ли хорошая погода по месту проживания полагалась мне согласно штатному расписанию, вместе с прочими волшебными материальными благами.

– Это снег, – объяснил я Мухаммеду. – Ну да, ты же его никогда не видел… Ничего особенного, вполне заурядное природное явление. Хотя в этих краях он никогда прежде не шел. В общем, можешь считать, что просто случилось еще одно чудо.

– Воистину непостижимы деяния Аллаха! – вздохнул Мухаммед.

Я не стал с ним спорить, поскольку чувствовал непреодолимую потребность улечься на траву и закрыть глаза. Темнота, которая за этим последовала, устраивала меня как нельзя больше.

Я пришел в себя, когда на мой лоб опустилась прохладная рука. От нее слегка пахло гиацинтами и еще чем-то сладким – не то медом, не то молоком. Я улыбнулся от удовольствия и открыл глаза. В сером сумеречном свете призрачный силуэт склонившегося надо мной Джинна выглядел особенно эффектно.

– Спасибо, что разбудил, – поблагодарил я. – Отрубиться в саду, на траве, как пьяный подросток на даче у приятеля, – фи! Не мой стиль. Хорошо хоть этот зеленый кошмар оказался неплохим одеялом.

Я зябко закутался в свой чудовищный, но чертовски уютный плащ, который постепенно начинал казаться мне самым родным существом в мире, и спросил:

– Сколько я тут валяюсь?

– Часа три. Я собирался перенести тебя в дом, но к тебе пришли, Владыка, так что придется вставать.

– Кто это ко мне пришел? – нахмурился я. – Опять эта соленая маньячка? Или моя подружка Сфинкс снова возникла из небытия? Вообще-то я по ним еще не соскучился.

– К тебе пришли люди, Владыка. Много людей. Они окружили сад, поскольку не могут преодолеть поставленную мною преграду. Эти люди в один голос утверждают, что ты сам их позвал. Одни говорят, что ты послал за ними ветер, другие – будто ты пришел за ними во сне, а третьи молча глядят себе под ноги. Я полагаю, что это и есть твое войско – еще не все, конечно. Они прибывают и прибывают.

– Войско? Уже? – обреченно спросил я, растирая виски ледяными кончиками пальцев. – Ох, ну почему все происходит так быстро?.. И что я буду делать с этим войском? Не представляю!

– Ты не любишь повелевать людьми, да? – спросил Джинн. – От души сочувствую тебе, Владыка. Впрочем, мудрецы говорят, что именно из тех, кому противна власть над другими, получаются самые лучшие правители.

– Все может быть.

Я поднялся на ноги. Они были ватными и противно дрожали. Я чувствовал себя как на третий день гриппа, когда самое худшее уже позади, но больному все еще чертовски паршиво и, что особенно неприятно, начинает казаться, что теперь так будет всегда.

– А твоего могущества хватит, чтобы привести меня в порядок? – с надеждой спросил я. Джинн печально покачал головой.

– Если бы ты был болен, я бы тебя вылечил. Но ты не болен. Просто потерял слишком много сил, когда призывал свое воинство. А я не хранитель твоей силы, Владыка. Есть вещи, с которыми ты должен справляться сам.

– Какое свинство! – вздохнул я. И поспешно добавил: – Я не тебя имею в виду, дружище. Просто сетую на судьбу. Но хоть чашечка кофе у тебя найдется, надеюсь?

– Разумеется, – с поклоном ответствовал Джинн. – Самого наилучшего.

Я уселся на траве, скрестив ноги, и с удовольствием попробовал содержимое фарфоровой чашки, которую Джинн отработанным жестом провинциального фокусника извлек из ниоткуда.

– А, собственно, на кой я им сдался, этим людям? – спросил я. – Вроде бы мы с Мухаммедом договорились, что величайшим полководцем всех времен и народов у нас будет он. А я – так, серый кардинал на полставки… Где он, кстати? Опять в ванной с гуриями, так, что ли?

– О, да ты настоящий провидец, Владыка!

– Возмутительно! – фыркнул я. – А работать кто будет?

– Может быть, когда придет время выступать в поход, Мухаммед действительно возглавит твое войско, Владыка, – без особой уверенности сказал Джинн. – Но сейчас он тебе ничем не поможет. Ты призвал этих людей, ты вернул их к жизни, и теперь они должны увидеть тебя, чтобы принять свою судьбу.

– Ясно, – вздохнул я. – Крыть нечем. Если я скажу, что не намеревался возвращать их к жизни и вообще ничего особенного не собирался делать, это ничего не изменит, правда? Все уже случилось, назад пути нет. Как всегда.

– Беседуя с тобой, я, кажется, начинаю постигать логику таинственной силы, которая движет всем во Вселенной, – неожиданно улыбнулся Джинн. – Если бы эта сила пожелала вступить с нами в беседу, она бы тоже наверняка сказала, что не собиралась делать ничего особенного, но все тем не менее уже случилось, и назад пути нет.

– Уверен, что так оно и есть. Ох, погоди-ка! А как же я буду разговаривать с этими ребятами? Я знаю всего пару языков, да и те неважно. Может быть, ты сможешь быть переводчиком?

– Это не понадобится, – успокоил меня Джинн. – Собственно говоря, человеческих языков больше нет. Они иссякли, как солнечный свет.

– Но мы же как-то разговариваем.

– Да, разумеется, мы по-прежнему можем вести беседу. При этом я не размыкаю уст, а тебе кажется, будто я говорю на твоем родном языке. А я вижу, как движутся твои губы, но не прислушиваюсь к словам, а просто читаю в твоем сердце. Одним словом, между нами что-то происходит, и мы прекрасно понимаем друг друга. И когда ты обращаешься к Мухаммеду, он понимает тебя, а ведь ты давным-давно позабыл язык кочевников; даже ради спасения собственной жизни ни слова не вспомнишь. То же самое будет, если ты захочешь поговорить с людьми, которые тебя ожидают. Понимаешь, о чем я толкую?

– Честно? Я ничего не понял, кроме одного: у меня не будет никаких проблем с языковым барьером. И на том спасибо, – усмехнулся я, отставляя в сторону чашку и поднимаясь с травы. – Составишь мне компанию? А то вдруг они начнут хулиганить, эти наши «воины тьмы» – и как я тогда?

Я решительно зашагал туда, где сад граничил с пустыней. Джинн не отставал от меня ни на шаг. Его присутствие меня здорово успокаивало. Вообще-то я не любитель выступать перед большой аудиторией, а уж аудитория у меня на сей раз намечалась самая что ни на есть грандиозная.

Но увидев человеческое море, окружившее мою резиденцию, я неожиданно успокоился. Остановился, огляделся. Снег уже прекратился, но еще не растаял. Да и с чего бы ему таять? Было чертовски холодно, хорошо хоть ветер утих.

Несколько секунд я вглядывался в непроницаемые, невыразительные лица людей, стоящих поблизости. Из сгущающихся сумерек на меня смотрели пустые, тускло-молочные глаза, какие бывают только у новорожденных и умирающих. Потом толпа тихо вздохнула – дружно, словно по команде. Вздох был полон неописуемого облегчения. Похоже, им ничего больше и не требовалось – только увидеть меня, убедиться, что блуждания в темноте окончены, пути назад нет и быть не может, потому что все, чему суждено было случиться, наконец-то случилось. Ну, по крайней мере, начало случаться.

Лица, по крайней мере те, что я мог видеть, внезапно ожили. Вскоре я уже любовался на целую гамму разнообразных выражений: были здесь физиономии счастливые и смертельно испуганные, сердитые и недоумевающие, восхищенные и озадаченные, одним словом – вполне живые. Они начали разглядывать друг друга, переговариваться, знакомиться со случайными соседями.

В пустыне тем временем стало совсем светло. А ведь только что были сумерки, и я отлично помнил, как мутным пятном белела в синеватой темноте фарфоровая чашка с кофе.

Мое сердце сжалось от смутного тревожного чувства, и я вдруг понял, что нам нельзя здесь больше оставаться. Обещанные Аллахом мертвецы нашли меня, войско было в сборе, кто-то всемогущий с любопытством открыл книгу судеб на последней странице, и теперь промедление немыслимо.

Я обернулся к Джинну.

– Скажи Мухаммеду, пусть поцелует на прощание своих гурий и вылезает из ванной. Райский период его жизни закончился. Полагаю, навсегда. И приведи Синдбада. Пора ехать.

– Удачи тебе, Владыка, – серьезно сказал Джинн.

– Спасибо, – криво улыбнулся я. – Уж что-что, а удача мне пригодится.

Через несколько минут Мухаммед уже стоял рядом со мной, сушил бороду махровым полотенцем и с любопытством рассматривал наших волонтеров.

– Я никогда не видел столько людей вместе, – наконец сказал он. – У нас самое большое войско, какое только можно вообразить!

– Это только начало, – вздохнул я. – Думаю, с каждым днем они будут прибывать… Ничего удивительного, предполагается, что в нашей армии будет тянуть лямку чуть ли не все человечество. Знаешь, в каких цифрах выражалась численность населения земного шара перед началом этой заварушки?

Мухаммед озадаченно покачал головой. Разумеется, он не знал. Да и я, честно говоря, не очень-то помнил, сколько миллиардов неприкаянных душ шаталось под этим восхитительным небом. Единственное, что я мог сказать наверняка – этих самых миллиардов было предостаточно.

Влажный нос Синдбада деликатно пощекотал мой затылок. Мне пришло в голову, что Мухаммеду тоже понадобится какое-нибудь транспортное средство, но Джинн и без меня сообразил, что такому большому начальнику не следует ходить пешком. Рядом с Мухаммедом топтался большой белоснежный дромадер – точная копия моего Синдбада.

– Они близнецы? – умилился я.

– Не совсем, – возразил Джинн. – Этот верблюд – девочка. Леди-верблюд, если тебе так больше нравится. Синдбад любит одиночество не так страстно, как ты, Владыка.

– У тебя хобби устраивать всем личную жизнь, да? – фыркнул я. – Мухаммед непременно должен дать ей имя своей любимой гурии. А если Синдбад решит, что она – не девушка его мечты? Или еще хуже: он ей не понравится? Два разбитых верблюжьих сердечка, что может быть печальнее?

Джинн снисходительно пожал призрачными плечами. Дескать, смейся, смейся, но один из нас знает как лучше, и это, увы, не ты. Довольный Синдбад одарил меня не менее снисходительным взглядом сверху вниз и опустился на землю, чтобы я мог устроиться на его спине.

– Мы отправляемся в путь, – сказал я окружившим меня незнакомцам. – Следуйте за мной, дамы и господа.

Я говорил совсем тихо, но почувствовал, что меня услышали все новобранцы до единого, а не только те, кто стоял рядом. Толпа расступилась, пропуская меня.

Я ехал, не оглядываясь. Да и на кой мне было оглядываться, я и так знал, как обстоят дела за моей спиной. Верблюдица Мухаммеда дышала мне в затылок, Джинн тоже был где-то рядом, наше уютное пристанище уже наверняка благополучно кануло в небытие, а мое войско следовало за мной, оставляя бесчисленные следы на сверкающей плоскости заснеженной пустыни – что им еще оставалось?

Впрочем, все это больше не имело значения. Мне наконец-то удалось погрузиться в теплые воды абсолютного пофигизма – состояние души, для прежнего бедняги Макса совершенно недостижимое. Я просто ехал навстречу неизвестности, и мне было абсолютно все равно: совершать это путешествие в одиночестве или в сомнительной компании нескольких тысяч, миллионов или даже миллиардов живых мертвецов, вернее, тех, кого называл «мертвецами» мой таинственный работодатель по имени Аллах. По крайней мере, от ребят не воняло мертвечиной, за что я был глубоко благодарен судьбе. Чем меня действительно легко доконать – так это дрянными запахами.

Через несколько часов я понял, что можно сделать привал. Тревога, настойчиво гнавшая меня прочь, постепенно угасла. Пришло время отдышаться, перекусить, почистить перышки, а заодно отправить любимца гурий Мухаммеда знакомиться с нашим войском и наводить в его рядах какое-то подобие порядка, чем раньше – тем лучше.

Я решил, что мне не следует уединяться в каком-нибудь очередном коттедже. Я вполне мог обойтись демократичными посиделками у походного костра, тем более что наступившая ночь оказалась довольно теплой, а под ногами Синдбада уже поскрипывал не снег, а обыкновенный песок.

К тому моменту, как мои ноги коснулись земли, неподалеку по воле расторопного Джинна уже пылал огонь, пленник заколдованного круга, тщательно выложенного из крупных камней.

– Позаботься и об остальных, ладно? – попросил я своего могущественного опекуна. – Наверное, им тоже нужно погреться у огня и что-нибудь съесть. Или их слишком много? Ты справишься?

– Их действительно немало, поэтому мне потребуется довольно много времени. Полчаса, не меньше. Но это пустяки, – великодушно отозвался Джинн, растворяясь в темноте за моей спиной.

Мухаммед тоже спешился, уселся на холодный песок и задумчиво уставился на огонь. Он молчал минут десять, потом решительно поднялся на ноги.

– Пойду прогуляюсь, посмотрю на наших воинов. Нам следует выбрать самых достойных, чтобы они стали нашими помощниками, – сказал он. И удрученно добавил: – Боюсь, это будет нелегко. Их слишком много, а у нас волею Аллаха совсем нет времени.

– Что будет нелегко? Найти «самых достойных»? – откликнулся я. – Думаю, это как раз будет проще простого.

– Как это? – опешил Мухаммед.

– А так. Пока что все происходило как бы само собой – во всяком случае, для меня. Думаю, так будет и впредь. Просто пойди прогуляйся среди их костров. Люди, которые нам нужны, сами подадут тебе какой-нибудь знак.

Я сам поражался уверенности своего тона. Это уж точно что-то новенькое. Не мой обычный репертуар.

– Какой именно знак мне подадут? – Мухаммед, ясен пень, был счастлив обрести в моем лице мудрого советчика. Его можно понять: от мудрого советчика я бы и сам не отказался.

– Не знаю. Какой-нибудь, – я пожал плечами. – Это может быть все, что угодно. Кто-то вытянет ногу так, что ты споткнешься, кто-то поднимется тебе навстречу, сам не зная почему, кто-то нечаянно толкнет тебя – да мало ли у судьбы способов свести тех, кого следует. Сам разберешься.

– А ведь ты только что вернул мне мой собственный совет, – неожиданно улыбнулся Мухаммед. – То же самое я сказал тебе, когда ты…

– Когда я пришел к тебе и попросил помочь найти подходящих товарищей для охоты на драконов, – завершил я. – Я тогда собирался отправиться в Мазари-Шериф… Черт, что я несу?!

Я действительно понятия не имел, из каких пыльных сундуков собственной памяти выудил это замысловатое географическое название, да и все остальное – откуда оно взялось?

– Так все и было, Али, – подтвердил Мухаммед. – Что с тобой? Ты не хочешь вспоминать? Но почему? Ты тогда победил драконов, и вообще это были хорошие времена.

– Да, наверное, – вздохнул я. – Но я действительно не хочу вспоминать. Не только это. Я вообще ничего не хочу вспоминать. Недавно Сфинкс разбудила мою память; ей как-то удалось заставить меня вспомнить, кто я на самом деле, и это было ужасно, можешь мне поверить. Просто потому, что от нынешнего меня ничего не осталось, когда эти воспоминания пленили мой разум. Теперь они снова ушли, и мне очень хочется обходиться без них. Хотя бы еще одну ночь.

– Ты и раньше был таким, Али, – заметил Мухаммед. – Ты всегда говорил неизбежному: «Только не сегодня», – и тебе нередко удавалось заставить его отступить. Но неизбежное если и отступает, то ненадолго, ты и сам знаешь.

– Знаю, – буркнул я. – Тем не менее «только не сегодня» – это до сих пор моя любимая фраза. Так что не обессудь, дружище, вечер воспоминаний откладывается. Лучше пойди прогуляйся среди наших новых приятелей, как и собирался. Может быть, судьба сведет тебя с кем-то стоящим.

– Как скажешь.

Он пожал плечами и зашагал в темноту, а я решительно потряс головой, стараясь прогнать подальше незапланированное просветление. Только этого мне сейчас не хватало: вспомнить славные времена наших с Мухаммедом великих походов во славу Аллаха и позволить бредовым фрагментам смутных фантазий превратиться в неопровержимую, до неузнаваемости искаженную реальность. Мне все еще нравилось узнавать себя по утрам в зеркале, быть старым добрым Максом, а не каким-то там «Али», и уж тем более не «Владыкой». Нелепая, в сущности, роль. Не моя.

Тем не менее это жутковатое прозвище тут же прозвучало за моей спиной как по заказу.

– Я все сделал, Владыка, – сообщил Джинн.

Я обернулся и восхищенно покачал головой: красноватые отблески пламени самым причудливым образом перемешивались с его собственным серебристым свечением. Если у вас когда-нибудь заведется знакомый джинн, непременно пригласите его посидеть у костра. Неописуемо красивое зрелище.

– Как там наш Мухаммед? – наконец спросил я.

– Он ведет поучительную беседу с одним из человеческих существ. Время от времени они оба изрекают весьма мудрые вещи. Хочешь послушать?

– Да ну их. Что я, мудрых вещей никогда не слышал? – фыркнул я. А потом заинтересованно посмотрел на Джинна. – Подожди, ты хочешь сказать, что мог бы предоставить мне возможность услышать их разговор, не вставая с места?

– Разумеется, – кивнул Джинн. – И не только услышать. Я могу сделать так, что ты будешь видеть каждое их движение и даже выражение лица. Ну что, передумал?

– Да нет, погоди, – нетерпеливо отмахнулся я. – Скажи лучше: ты можешь показать мне только тех, кто находится поблизости, или все что угодно?

– Почти все что угодно. Но лишь те события, которые происходят в настоящий момент. К сожалению, прошлое, будущее, а также вещи, которые происходят в других мирах, скрыты от меня плотной пеленой тумана.

– Да черт с ними, с другими мирами! Слушай, что ж ты раньше молчал? Мне бы очень хотелось увидеть, что творится на этой несчастной планете. Что стало с городами, по улицам которых я любил бродить, и с городами, где я никогда не бывал… Устроишь?

– Я могу показать тебе опустевшие города, Владыка. Но я опасаюсь, что это зрелище испортит тебе настроение.

– Очень может быть, что испортит. Но это не имеет значения. Все уже произошло, вне зависимости от того, получу я наглядные доказательства случившегося или нет. И потом, это даже полезно – утратить последние иллюзии. А то мне до сих пор кажется, что в эту игру с Последней битвой можно играть вполсилы и только до тех пор, пока не позовут домой обедать. Так что давай испортим мое драгоценное настроение, чтобы до меня наконец дошло: никакого «домой» больше не существует, да и «обедать» меня уже никто никогда не позовет… Разве что ты, дружище.

– Я понимаю тебя, Владыка. Все люди так устроены – они ничему не верят, пока не увидят собственными глазами. А в тебе все еще довольно много человеческого. Думаю, ты слишком долго скитался по миру в этой личине.

– Не сомневаюсь, – усмехнулся я. – Уж больно уютно я себя в ней чувствую. Ужасно не хочется переодеваться.

– Все равно придется. Но я уверен, тебе понравится снова обрести себя. Впрочем, спешить, наверное, не обязательно. По крайней мере, пока. Ну выбирай, что ты хотел бы увидеть в первую очередь?

– Нью-Йорк! – выпалил я.

– Какое смешное название! – обрадовался Джинн.

Этот выбор порядком огорошил меня самого: я никогда не жил в Нью-Йорке подолгу. С этим городом меня ничего не связывало – ну почти ничего. Разве что несколько досконально обследованных мною кварталов Сохо, огромные стеклянные окна художественных галерей, куда мне никогда не хотелось заходить, чтобы не разочароваться, увидев вблизи полотна, смутными пятнами мерцающие в сумерках. И еще зеленая дверь, за которой меня ждал не райский сад Герберта Уэллса, а крошечный магазинчик, торгующий карнавальными костюмами. И «Клуб-88» в Гринвич-Виллидж, где я изничтожил столько «Лонг-Айлендов», что в них можно было бы утопить новорожденного слоненка. И выпуклые глаза диковинной рыбы на базаре в Чайна-Тауне – заглянув в них, я содрогнулся, ощутив на собственном затылке ровное дыхание смерти, и внезапно понял, что мы с этой выставленной на продажу рыбиной в одной лодке, так что я не могу позволить себе роскошь ее пожалеть.

Мне было вполне хорошо в те дни, когда я шатался по Нью-Йорку, такой уж тогда у меня был период жизни – мне везде было вполне хорошо. Но сам по себе Нью-Йорк никогда не принадлежал к числу моих любимых городов. Оно и к лучшему, по крайней мере, теперь мне не грозил приступ сентиментальной хандры. С другой стороны, Нью-Йорк всегда казался мне самым живым, суетливым, пестрым и неуютным – словом, самым человеческим городом планеты. Поэтому мне казалось, вполне достаточно убедиться, что Нью-Йорк закончился. Если нет его, значит, вообще ничего больше нет, точка.

Пока я предавался размышлениям, Джинн извлек из небытия какую-то странную штуковину. В первый момент мне показалось, что предмет здорово похож на старый портативный телевизор, совмещенный с магнитофоном и радиоприемником, этакий дачный вариант. У меня самого когда-то был подобный.

Приглядевшись, я понял, что слово «похож» в данном случае не совсем уместно – это и был переносной телевизор фирмы «Sharp», произведенный в почти доисторические времена. Допотопный аппарат был разрисован чьей-то умелой рукой, совсем как пасхальное яйцо. Такой по-дикарски яркий, но изысканный орнамент был бы уместен на страницах какого-нибудь кодекса исчезнувших майя, а не на черной пластмассе корпуса электронного прибора, но вопиющее несоответствие лишь усиливало впечатление.

Джинн деловито разматывал аккуратно скрученный провод – можно подумать, у него под рукой была розетка!

– Только не говори, что нам придется подключать этот аппарат через твою задницу, – невольно рассмеялся я.

– Можно и через задницу, Владыка. И даже через твою, если пожелаешь, – усмехнулся Джинн. – Но это не обязательно. Достаточно взять конец этой штуковины в руки. Между прочим, мне впервые приходится иметь дело со столь странным устройством. Полагаю, это именно твое воображение заставило мое Зеркало Мира так дивно преобразиться.

– Да уж! – я удивленно покачал головой.

Джинн тем временем зажал штепсель в своем призрачном кулаке. Маленький тусклый экран тут же засветился голубоватым сиянием. Потом он снова потемнел, но это была совсем другая темнота, почти непроглядная чернота ночного города, где внезапно погасли все осветительные приборы. В тусклом свете ущербной луны я с грехом пополам разглядел очертания небоскребов – вполне достаточно, чтобы понять, что мне показывают именно Нью-Йорк: такое ни с чем не перепутаешь!

– Можно посмотреть подробнее? – Сам не знаю почему, но я перешел на шепот. – Увидеть вблизи какую-нибудь улицу – ну хоть Бродвей, что ли.

– Можно, – согласился Джинн. – Хочешь проверить, нет ли там прохожих? Их нет. Нигде, в том числе и в Нью-Йорке.

– Верю, – вздохнул я. – Но лучше уж увидеть это своими глазами, чтобы убедиться раз и навсегда.

Потом я вглядывался в смутные пятна темноты на экране, пока мои глаза не отказались принимать участие в этом идиотском мероприятии. Налились слезами, как и было задумано, но не от горя, от дурной работы.

На улицах Нью-Йорка было темно и пусто. Никаких видимых разрушений я не заметил. С домами все было в порядке, и многочисленные автомобили, запрудившие проезжую часть, хоть и стояли на месте, но производили впечатление совершенно целых. Не было ни пожаров, ни взрывов, ни искалеченных тел – вообще ничего из ряда вон выходящего. Можно было подумать, будто все жители Нью-Йорка просто внезапно решили, что ночью надо спать, а не жечь зазря электричество.

Впрочем, какая-то жизнь там все-таки продолжалась: на крыше огромного белого лимузина деловито суетилась нахальная нью-йоркская белка.

– Гляди-ка, – растерянно сказал я Джинну. – Белка. Живая.

– Разумеется, живая. Она – зверь, а не человек. А все происходящее касается только людей. И еще человеческих богов. Но белка – не бог.

Мне стало гораздо легче.

– Как все-таки хорошо, что они еще прыгают, эти чертовы белки, – искренне сказал я. – Слушай, ну их в баню, эти мертвые города! Лучше покажи мне какой-нибудь лес, океан… А, вот, придумал. Покажи мне китов. Если есть киты, остальное приложится. В конце концов, считается, что на их спинах держится мир.

– Когда-то он на них действительно держался, – заметил Джинн. – Просто все, видишь ли, меняется.

Через полчаса мое настроение почти пришло в норму. Я налюбовался на китов, слонов, пингвинов, сов, кенгуру и колибри, насладился видами джунглей, саванн и океанских глубин. В результате понял, что ничего на самом деле пока не закончилось, если, конечно, принять за аксиому утверждение, что люди – это еще далеко не все. Аксиома принялась как миленькая. Антропоцентризм никогда не был моим генеральным заблуждением.

Я бы еще смотрел и смотрел, но глаза, давным-давно отвыкшие от созерцания телеэкрана, забастовали.

– Ты плачешь, Владыка? – почти испуганно спросил Джинн. Я даже рассмеялся от неожиданности.

– Да нет, что ты. Просто глаза устали. Думаю, хватит с меня на сегодня этого развлечения.

Джинн вгляделся в мое умиротворенное лицо, кивнул, и экран телевизора погас. Как раз вовремя: я услышал, как скрипит песок под тяжелыми шагами Мухаммеда.

– Я нашел тех, кого искал, – сообщил пророк, усаживаясь рядом со мной.

– И где же они? – Я огляделся по сторонам, но не увидел ничего, кроме бесчисленных огней в темноте – костров нашей «великой армии». Это было так великолепно, что дух захватывало!

– Ожидают поблизости, – Мухаммед пожал плечами. – Я не был уверен, что ты захочешь тратить на них свое время.

– Подозреваю, что теперь мое время принадлежит именно им. Во всяком случае, не мне самому, это точно. Так что позови этих людей. Должен же я познакомиться с нашими ближайшими помощниками… Сколько их, кстати, этих полезных ребят?

– Трое.

– Всего-то?! – изумился я. – Я думал, что нам понадобится не меньше сотни генералов – с такой-то армией! Впрочем, нет, какое там! Гораздо больше сотни.

– Я тоже так думал. Но судьба распорядилась иначе. Возможно, позже мы найдем и других помощников.

– Ну ладно, будем смиренно полагать, что судьбе виднее, – вздохнул я. – А кто они?

– Двое мужчин и одна женщина, – Мухаммед почему-то смутился и отвел глаза. – Очень странная женщина. Вряд ли она имеет хоть малейшее представление о приличиях. Впрочем, среди людей, которые считают себя твоими воинами, оказалось на удивление много женщин. Большинство одеты совершенно неподобающим образом, в том числе и эта. Сначала я не собирался вести ее к тебе, но она попадалась на моем пути снова и снова, ноги все время сами приносили меня к ее костру. А когда ветер сорвал с меня чалму и она покатилась по песку, а потом оказалась в руках этой женщины, я понял, что не могу пренебречь указаниями судьбы, хоть и не по нраву мне такие ее причуды. Тебе, думаю, тем более.

– Да нет… А почему, собственно?.. Ну да, конечно!

Пришлось читать основателю мусульманской религии краткую, но емкую лекцию о равенстве полов в современном цивилизованном обществе. В процессе выступления я чувствовал себя полным идиотом, да и мой слушатель производил, мягко говоря, не самое благоприятное впечатление. Я не умею внятно объяснять очевидные вещи, а мой друг не обладал природным даром снисходительно принимать чужие концепции мироустройства. В результате я бесился, а он сердито отмалчивался, ворошил угли да прятал глаза, чтобы избежать открытого спора – все же предполагалось, что моими устами говорит сам Аллах. Два упертых представителя разных эпох и культур, сладкая парочка, нас бы в ток-шоу показывать.

По счастию, сообразительный Джинн вовремя положил конец диспуту. Привел к костру наших будущих генералов, положил горячую невесомую ладонь мне на плечо, укоризненно покачал головой.

– К тебе пришли, Владыка.

Я все больше утверждался в мысли, что дирижировать предстоящим ответственным мероприятием следовало бы не нам с Мухаммедом, а ему. Большая глупость полагаться на людей, если есть возможность взять в дело Джинна.

Я во все глаза уставился на единственную даму в нашей компании. Она оказалась удивительно симпатичной. Серебряные пряди кудрявых волос и глубокие складки у рта наводили на мысль, что ей вполне может быть за пятьдесят, но темные глаза на загорелом лице были совсем юными, а улыбка – ослепительной. Немудрено, что Мухаммеда так возмутил ее внешний вид: короткое черное пальто-пелерина и еще более короткая юбка темного делового костюма открыли моему взору вид на самые безупречные ноги во вселенной. Прежде я и вообразить не мог, что обыкновенные нижние конечности могут оказаться настоящим венцом творения.

– Как вас зовут?

Я с изумлением понял, что краснею от смущения. Тоже мне предводитель темных сил.

– Доротея, – она улыбнулась еще шире. – А я могу спросить у вас, кто вы? Этот хмурый бородатый парень что-то пытался мне втолковать, но боюсь, что я поняла его превратно. Он твердил, будто вы – нечто вроде бога, а сам он – пророк… Но этого не может быть, верно?

– Да уж, мало-мальски пристойный бог из меня при всем желании вряд ли получится, – невольно рассмеялся я. – Зато наш Мухаммед действительно вполне пророк, и это исторический факт. А вот что касается меня, тут без поллитры не разберешься… Если уж вы – Дороти, будем считать, что я – Оз, «великий и ужасный».

Она неуверенно улыбнулась. Еще один незнакомец, невысокий коренастый бородач, не то смуглый, не то просто очень загорелый, одетый в потертые синие джинсы и уютный вязаный свитер, одобрительно рассмеялся. Судя по всему, он тоже читал «Волшебника страны Оз». Остальные присутствующие, включая Джинна, вежливо молчали, почтительно взирая на сей приступ священного безумия.

– По крайней мере, хорошо, что вас зовут не Алисой, – наконец вздохнул я. – Надеюсь, теперь мы надежно застрахованы от погони за белым кроликом и бесконечного чаепития в обществе Болванщика. И то хлеб.

Я наконец заставил себя оторвать взгляд от изумительных коленок Доротеи и сосредоточить внимание на ее спутниках. Кроме загорелого бородача, имелся еще один замечательный во всех отношениях субъект. Его порядком потрепанные, но все еще пышные одеяния заставили меня перебрать в памяти эпизоды всех исторических фильмов, которые мне довелось увидеть на своем веку. В конце концов я нерешительно остановился на средневековой Европе. Но даже эта расплывчатая гипотеза нуждалась в дополнительной корректировке. Я в очередной раз убедился, что кинематограф, мягко говоря, не всегда является источником достоверной информации.

Худое скуластое лицо этого типа поражало воображение. Правильные, но грубоватые черты неподражаемо оттенялись лихорадочным блеском черных глаз. В нашей компании он был единственным существом, чья колоритная физиономия идеально соответствовала грядущим событиям.

– Мое имя Влад, – неприятным ломким тенором сообщил он. – Князь Влад Цепеш, что значит – «пронзатель». Впрочем, у меня есть и другие, не менее завидные прозвища.

Князь Влад важно умолк. Очевидно, ожидал заинтересованных расспросов.

«С ума сойти, какая важная персона!» – ехидно подумал я. Но вслух комментировать не стал: даже если ты самый великий начальник всех времен и народов, некоторая сдержанность при первом знакомстве не повредит. Я собирался подробно расспросить этого вельможного дядю о его «завидных прозвищах», но меня опередил улыбчивый бородач.

– Если вы действительно князь Влад Цепеш, или Тапиша, значит, одно из ваших прозвищ – Дракула, – объявил он.

К моему величайшему изумлению, князь Влад с достоинством кивнул.

– Что означает – «дракон», – горделиво пояснил он.

Я уже не знал, плакать или смеяться. Час от часу не легче, только графа Дракулы мне тут не хватало для полного счастья!

– Известный исторический персонаж, как и господин Мухаммед. И литературный, разумеется, – тоном университетского профессора, вынужденного ежедневно объяснять общеизвестные факты желторотым первокурсникам, сообщил бородач, обращаясь ко мне. – А вот никого вроде вас я пока не припоминаю. Так кто же вы все-таки?

Ответа на его вопрос у меня не было.

– Мне до сих пор кажется, что меня зовут Макс. Мой друг Мухаммед упорно именует меня «Али», и я не вижу серьезных причин отказывать ему в этом удовольствии. Мой друг Джинн вообще обходится без имен и называет меня «Владыкой», хотя владыка из меня тот еще. В общем, мое имя не имеет значения. Можете называть меня, как взбредет в голову. Думаю, со временем я начну откликаться на любой набор членораздельных звуков. А что касается всего остального… Только не падайте: по всему выходит, что я – художественный руководитель и главный дирижер грядущего конца света. А вы – мои «первые скрипки». Нам, знаете ли, предстоит возглавить армию восставших из могил мертвецов и вступить в Последнюю битву с бессмертными богами. Я вас не очень шокирую?

Я их не шокировал. Но и не рассмешил. Мои новоиспеченные «генералы» спокойно покивали и принялись с любопытством разглядывать Джинна. Создавалось впечатление, что они куда лучше, чем я сам, подготовлены к такому повороту событий: я бы, пожалуй, сперва получасовую истерику закатил, а уж потом набросился бы на собеседника с расспросами. А эти лишь плечами пожали: дескать, чего только не бывает.

Джинн тем временем протянул мне кружку кофе, щедро разбавленного ромом, – как раз вовремя. Потом он извлек из небытия какие-то напитки для остальных. Не сомневаюсь, что каждый получил именно то, чего ему хотелось.

– Не сочтите за хамство, но меня все время подмывает спросить: а не была ли ваша мать «блудницей, принимаемой за девственницу», или «монахиней, нарушившей обет»? – подмигнул мне бородач. – И входит ли в ваши ближайшие планы победа над египетским, ливийским и эфиопским царями? Или хотя бы усердные занятия «ложным чудотворством» для начала?

– Ложным чудотворством – это можно, – миролюбиво согласился я. – А вот что касается моей матушки – боюсь, ваша версия никуда не годится. Насколько мне известно, в ее жизни было не слишком много романтики.

– В таком случае одно из двух – или вы не Антихрист, или же пророки древности были профессионально несостоятельны, – резюмировал бородач. – Подозреваю, что второе предположение ближе к истине… Извините, я еще не представился. Меня зовут Анатоль. Еще вчера я был совершенно уверен, что являюсь очень неплохим программистом. И не самым паршивым из руководителей полусотни таких же оболтусов… Впрочем, в настоящий момент я уже вообще ни в чем не уверен, и мне это скорее нравится, чем нет.

– Да, не худшее состояние души, – согласился я.

– Я правильно понял, что мы выступаем в поход против христиан и их бога? – вдруг заинтересовался князь Влад.

– Даже не знаю, что вам сказать. О христианах мне ничего не говорили, а я как-то не поинтересовался. Но вполне может оказаться, что среди наших противников окажутся и они.

Про себя я подумал, что у парня наверняка будут серьезные проблемы. Дракула он там или нет, а в его время люди отличались глубокой религиозностью. Спасение души превыше всего. Не хотел бы я оказаться на его месте!

– Если в числе наших противников будут христиане, я сочту это величайшей удачей, – неожиданно заявил князь. – У меня свои счеты с этими неблагодарными собаками! Всю жизнь я не щадя сил истреблял язычников. Счет убитых мною врагов христианской церкви ведется на тысячи. И что я получил взамен? Сперва меня бросили в темницу, а потом и вовсе лишили жизни.

– Вас лишили жизни? – растерянно спросила Доротея. – Как это может быть? Вы же сидите здесь!

– Вы тоже сидите здесь, – вздохнул я. – И пророк Мухаммед, если уж на то пошло, тоже сидит здесь. Почему князь Влад должен быть печальным исключением из этого правила?

– Так что, выходит, мы все уже умерли? И я тоже? – переспросила она. И горячо замотала головой. – Не может такого быть! Я не помню, чтобы со мной случилось что-то плохое. Неужели можно умереть и не заметить, что ты умер?

– Выходит, что можно, – сказал ей Анатоль. – Мне тоже кажется, что я не умирал. Помню, что ехал на работу. Накануне у меня дома была вечеринка, которая затянулась чуть ли не до рассвета, так что я задремал на заднем сиденье автомобиля. Очень хорошо помню, мне снился какой-то джазовый концерт, по крайней мере, там играл саксофон. Потом я открыл глаза – ни машины, ни водителя, вообще ничего. Сначала подумал, что все еще сплю. Вообще-то так часто бывает: кажется, что уже проснулся, а на самом деле просто начался другой сон… Но на этот раз я быстро понял, что все происходит на самом деле. Я действительно топтался на снегу, а вокруг было темно, холодно и полным-полно незнакомых людей. А где-то вдалеке стоял вот этот замечательный господин в зеленом плаще, чья матушка, оказывается, вовсе не была блудницей, – он отвесил мне шутовской полупоклон. – И я внезапно обнаружил, что его присутствие делает меня совершенно счастливым. Я вдруг понял, что именно теперь в моей жизни все наконец-то правильно – только потому, что в доброй сотне метров от меня стоит какой-то незнакомый мужик в зеленом плаще. Честно говоря, как бы я ни хорохорился, я до сих пор испытываю то же самое иррациональное чувство, – он повернулся ко мне и развел руками. – Я, знаете ли, чертовски хорошо чувствую себя в вашем присутствии. Словно наглотался каких-то стимуляторов нового поколения, вы уж простите великодушно за такое сравнение.

– Сравнение как сравнение, – вздохнул я. – Продолжайте, дружище. Учтите, мне действительно интересно. Вам, наверное, будет нелегко поверить, но я совсем недавно на этой работе.

– На какой работе? – переспросил Анатоль и тут же понимающе хмыкнул: – Ну да… А знаете, что меня больше всего потрясает?

Я помотал головой, и он торжественно объявил:

– Моя собственная невозмутимость. Вот именно, невозмутимость и еще – доверчивость! Сами посудите, мы все пошли за вами невесть куда, не задавая никаких вопросов, потом внезапно остановились – и опять никаких вопросов! Откуда-то появились костры, еда и теплая одежда, что, впрочем, никого не удивило, в том числе и меня. И вот я брожу в темноте от костра к костру, пытаясь разыскать кого-нибудь из знакомых – а вдруг повезет! – натыкаюсь на этого экзотического господина в чалме, который без ложной скромности заявляет, что его зовут Мухаммед и он – пророк Аллаха. И я, взрослый, психически нормальный, цивилизованный человек, не бегу к ближайшему костру, чтобы узнать, нет ли поблизости доктора, а спокойно киваю и спрашиваю у пророка, чем я могу ему помочь. Понимаете, что я имею в виду?

Я кивнул, и он продолжил:

– Потом я прихожу сюда и слышу, как один из моих новых знакомых заявляет, что он – знаменитый князь Влад Цепеш. Тот самый – между прочим, много веков назад почивший! – граф Дракула из трансильванских легенд, герой романов Стокера и иже с ним. И я почему-то безоговорочно верю его бредовому заявлению. То есть это я теоретически понимаю, что оно бредовое. А верю – всем сердцем.

– А что, разве обо мне рассказывают легенды? – обрадовался князь.

– Еще бы! – улыбнулся Анатоль. – Если вам интересно, могу пересказать их содержание. Но не прямо сейчас, а немного позже, когда мы окончательно откажемся от попыток разобраться в происходящем.

– Мне не слишком интересно, что наплели обо мне эти смердящие людишки, – надменно заявил князь Влад. – Тем не менее ваше предложение столь любезно, что я его принимаю.

– Вот и славно, – заключил Анатоль. И снова повернулся ко мне. – Вот так-то. Мало того, что я без тени сомнения верю, будто действительно познакомился с самим Дракулой, я еще и в совершенном восторге от возможности пересказать ему содержание всех известных мне романов о вампирах. Идеальный постмодернистский сюжет: граф Дракула внимает краткому изложению романа Стокера, да еще и в моем исполнении, какой соблазн! А что касается вас, Макс, – ничего, если я буду называть вас именно этим именем? – на ваш счет у меня вообще нет никаких сомнений. Я, знаете ли, абсолютно уверен в вашем бесконечном могуществе. И меня восхищает возможность находиться рядом с вами да еще и вести эту беседу. Имейте в виду, я заранее готов поверить каждому вашему слову. По правде сказать, на меня это не очень похоже. Обычно я даже историям о любовных похождениях приятелей верю со скрипом – и непременно разделив все числа хотя бы на два.

Я одобрительно покачал головой, Доротея улыбнулась. Зато Мухаммед и князь Влад не оценили шутку. Они оба молча смотрели на огонь. При этом выражение лица у Мухаммеда было самое что ни на есть мечтательное, а у Влада – донельзя мрачное. Зато неожиданно развеселился Джинн. От его неудержимого смеха ночной воздух засиял разноцветными сполохами.

– Так что, выходит, мы все-таки умерли? – наконец спросила Доротея. – В отличие от вас, Анатоль, я не могу восстановить в памяти события последних часов. Я имею в виду – последних часов нормальной жизни. Но мои ощущения говорят мне, что я жива. Если честно, так хорошо я себя уже давно не чувствовала! Поясница больше не ноет, ноги не болят – а ведь я только что несколько часов кряду шла по пустыне в новых туфлях… Вы очень правильно все сказали, я тоже почему-то верю, что бородатый господин и есть пророк Мухаммед, а этот прекрасный рыцарь – самый настоящий граф Дракула. Эта информация просто не подлежит сомнению – как утверждение, что у каждого из нас по две руки. И потом, мне просто абсолютно безразлично, правда это или нет. И я очень хорошо осознаю, что это на меня совсем не похоже. Зато очень похоже на то, как бывает во сне. Но я уже столько раз себя щипала…

– Вообще-то щипок – дрянная техника, – оживился Анатоль. – На своем веку я успел познакомиться с целой кучей разнообразных практик и знаю не один действенный способ проснуться по собственному желанию. Можете поверить, я их уже неоднократно испробовал. Ни фига не помогает! Так что я уж успел смириться с мыслью, что это не сон. И вам советую.

Доротея удрученно покивала, соглашаясь.

– Вы как хотите, но я, с вашего позволения, все-таки буду считать, что жива, – решила она. – Вам все равно, а мне так приятнее. Все это не слишком-то похоже на загробную жизнь. Во-первых, у меня чешется нос… Что вы смеетесь? У мертвых не чешутся носы, разве не так? И потом, в моей чашке самый настоящий эспрессо, в точности такой, как я сама готовлю каждое утро, а не какая-нибудь «манна небесная»!

– Хорошее решение! – подмигнул ей Анатоль. – В конце концов, жизнь – это восприятие и осознание, а в настоящий момент я воспринимаю и осознаю происходящее так же ясно, как всегда. Пожалуй, даже куда более ясно.

– В отличие от вас, господа, я отлично помню свою смерть, – вмешался угрюмый князь Влад. – Она была мучительной, унизительной и преждевременной, и мне до сих пор хочется отомстить палачам. Но сейчас я, как и вы, чувствую себя совершенно живым. И это место не похоже ни на рай, ни на ад, ни даже на чистилище, – он восхищенно посмотрел на меня. – Я знаю, что ты вернул меня к жизни. Я помню, как меня разбудила труба архангела, а потом твой голос сказал мне: «Вставай, Влад, и иди ко мне, Страшного Суда не будет». Не знаю, кто ты, но ты подарил мне еще одну жизнь, и я готов заплатить тебе ту цену, которую ты назовешь.

– Что ж, возможно, в один прекрасный день я действительно буду вынужден назвать эту самую цену. А может быть, все обойдется. Поживем – увидим… Да, кстати о трубе архангела! – Я заговорщически подмигнул Анатолю. – Думаю, вам это будет особенно интересно. Говорите, когда вы уснули в машине, вам снилось, что играет саксофон? Ну так вот, я почти уверен, что труба архангела оказалась саксофоном Чарли Паркера. Я его даже видел. Правда, издалека. Ни автографа попросить, ни даже разглядеть толком…

– Я вам снова верю, – усмехнулся он. – Во всяком случае Чарли Паркеру к лицу такая работа, правда?

– Еще бы! – согласился я и полез в карман своего идиотского зеленого плаща за сигаретами.

– Вы курите? – изумился Анатоль.

– Иногда.

Я почувствовал себя виноватым. Это происходит всякий раз, когда кто-то из волонтеров армии некурящих ловит меня на месте преступления. Мне стало смешно, потом я ощутил знакомое дурацкое желание оправдаться, объяснить всему человечеству, что в последнее время я курю редко и понемногу, так что это, можно сказать, вообще «не считается». Я окончательно смутился и спросил:

– Вам это мешает? Мы же, вроде бы, не в закрытом помещении…

– Да нет, ничего страшного. Просто до сих пор я думал, что эта вредная привычка свойственна только людям, – объяснил он.

– А я и есть человек. Не без некоторых странностей, но самый настоящий живой человек, можете потрогать. – Я сунул ему под нос свой локоть. Тоже мне, конечно, нашел веское доказательство.

– А можно попросить у вас сигарету? – обрадовалась Доротея. – Мои остались… вот дерьмо, даже не знаю где! В прошлой жизни, наверное.

– Господи, да конечно же! – я протянул ей пачку.

– Какой ужас! – ехидно сказал Анатоль. – Ребята, вам никто не говорил, что курить ужасно вредно?

– Особенно накануне конца света, – с неподражаемым сарказмом заметила Доротея.

Стоило только начать. Эти двое еще часа полтора с видимым удовольствием упражнялись в прикладном злословии. Препирались, как старые добрые друзья, язвительно, но вполне добродушно, одно удовольствие было их послушать. Я сохранял нейтралитет и молча наслаждался их дискуссией. Можно было подумать, что кто-то могущественный и равнодушный внезапно отменил ужасающую реальность последних дней этого мира – слишком уж наши посиделки смахивали на настоящую человеческую жизнь.

Этой ночью я почти не спал. Все-таки знакомство с новыми соратниками здорово выбило меня из колеи. Сами-то они дрыхли без задних ног, завернувшись в теплые меховые одеяла из неиссякаемых запасов нашего могущественного интенданта Джинна, утомленные собственным воскрешением из мертвых, долгим путешествием и дружеской беседой.

Я все взвесил и был вынужден признать, что новые знакомые мне очень понравились. Вообще-то я уже давно уяснил, что в мире не так уж много людей, которые могли бы стать моими хорошими приятелями. К этому факту я относился совершенно спокойно: нет – и не надо. Я довольно равнодушен к людям – с тех пор, как мне стало скучно активно их не любить.

Но – наверное, это один из законов насмешливой природы – чем меньше восторгов вызывает все человечество в целом, тем больше шансов у какого-нибудь незнакомца задеть таинственную, тонкую струнку в твоем сердце. Достаточно пустяка: неожиданно отчаянной улыбки, поворота головы, когда лицо случайного собеседника вдруг на миг становится лицом ангела, золотистой искорки веселого безумия, всколыхнувшей темное болото тусклых глаз, – и ты вдруг понимаешь, что готов на все, лишь бы вдохнуть свою, настоящую жизнь в это удивительное, чужое существо, а потом развернуть его лицом к небу и спросить, задыхаясь от благоговения перед свершившимся чудом: «Ну вот, теперь ты видишь?»

Я ворочался с боку на бок, неуместный романтический бред не желал выветриваться из глупой башки. Кажется, я здорово влип, эти незнакомые ребята, будущие «генералы», или как их еще называть, уже удобно устроились в моем сердце и не собирались оттуда выметаться. Лиха беда начало – вместе с нежностью к новым знакомцам во мне просыпалось чувство ответственности за судьбу человечества, отдельные представители которого неожиданно оказались такими симпатичными ребятами. Часа через три после полуночи оно окончательно проснулось, обнаглело и начало вопить во весь голос – как всегда, более чем не вовремя! К сожалению, у меня настоящий талант превращать чужие проблемы в собственные.

Кроме этих лирических переживаний было еще кое-что. Я все время ощущал чье-то враждебное присутствие. Я мог спорить на что угодно, что моя кровожадная поклонница Уиштосиуатль бродит где-то поблизости. Ее присутствие не столько пугало меня – поди напугай человека, в запасе у которого имеется еще шестьсот шестьдесят четыре жизни самого отменного качества, – сколько действовало на нервы, как назойливый плач младенца в соседней квартире.

Уснуть мне удалось только на рассвете, а когда я проснулся, солнце уже стояло довольно высоко над горизонтом. Мои новые знакомцы дружно завтракали у гаснущего костра и недоверчиво поглядывали на дромадеров, каковые, по мнению Джинна, теперь полагались им по штатному расписанию.

Я решительно отбросил в сторону одеяло, вскочил на ноги и закутался в плащ, ярко-зеленый цвет которого больше не вызывал у меня возражений. Человек, знаете ли, ко всему привыкает.

Я не стал возмущаться по поводу отсутствия горячего душа и утренней газеты – мне было не до того. Какая-то часть моего существа лихорадочно дрожала от нетерпения и требовала немедленных действий. Никаких водных процедур, никакой уютной болтовни с новыми приятелями за чашечкой чая. Пора ехать дальше – я и сам не знал куда. Впрочем, можно считать, что все-таки знал: на север, куда же еще?

Чашку чая я все же потребовал, но уже после того, как взгромоздился на спину Синдбада. Пить утренний чай в седле, в полном боевом вооружении, укрывшись от горячих солнечных лучей в тени волшебного щита, – в этом был некий своеобразный шарм. У моего Синдбада оказалась удивительно ровная поступь. Я не расплескал ни капли драгоценного Эрл-Грея. Совокупность всех этих приятных фактов вынудила меня продемонстрировать небу благодушную улыбку.

– Тебе начинает нравиться твоя новая жизнь, Владыка? – спросил Джинн, принимая из моих рук и отправляя в небытие пустую кружку.

– Наверное, – согласился я. – Ну не то чтобы она мне действительно так уж нравилась. Просто я понемногу смиряюсь с тем фактом, что теперь моя жизнь будет именно такой, какая есть.

– Мудрый подход, – похвалил меня Джинн. – Обернись-ка назад, Владыка. Твоему взору предстанет воистину впечатляющее зрелище.

Я послушно обернулся и обомлел: оказывается, до сих пор я совершенно не представлял масштабов затеянного мероприятия. Неспокойный океан разномастных человеческих тел затопил пустыню до самого горизонта. Мухаммед и наши новые коллеги возглавляли процессию: они ехали в ряд следом за мной, держась немного поодаль. Черная пелерина Доротеи трепетала на ветру, князь Влад величественно возвышался на спине своего дромадера и со сдержанным интересом косился на оживленно жестикулирующего Анатоля. Думаю, тот как раз приступил к подробному изложению романа Брема Стокера, как и обещал. Мухаммед пялился на небо с блаженной улыбкой божьего избранника – надеялся обнаружить среди облаков какое-нибудь мудрое изречение из Корана, я полагаю.

– Вот это и есть знаменитая четверка «всадников Апокалипсиса»! – фыркнул я. – Все-таки некоторые пророчества сбываются самым причудливым образом.

– Да, весьма причудливым, – подтвердил Джинн.

Путешествие было долгим. Мне уже стало казаться, что мы с Афиной обречены вечно лететь на запад. Впрочем, мне бы даже понравился такой приговор, вечность в компании этой сероглазой – неплохая штука, даже если нам придется провести эту самую вечность в тесной кабине ее летающей машины. Не так уж я привередлив.

Всю дорогу Афина была молчалива, как никогда. В этом были свои преимущества: ее голос ни разу не зазвучал гневно или насмешливо, и мне не пришлось в очередной раз напоминать себе, что сейчас плохое время для ссор. Иногда она оборачивалась ко мне, словно желая проверить, на месте ли я. Кажется, она была очень довольна, что я стал ее спутником в этом нескончаемом путешествии. Вот уж не думал, что Афину можно напугать таким пустяком, как визит в мир мертвых.

Наконец я заметил в разрывах облаков землю. Мы все-таки пересекли океан и теперь медленно снижались.

– Похоже, нас с тобой занесло в те самые места, которые мои люди в свое время называли Винландом! – удивился я.

– Не знаю, какие земли твои люди называли Винландом, но думаю, что на сей раз ты попал пальцем в небо, о грозный, но малообразованный повелитель валькирий, – рассмеялась Афина. – Этот маленький участок Северной Америки сейчас называется Мэн. Не помню, как его называли коренные жители, но не Винландом, это точно. Когда-то давно здесь были знаменитые Стигийские болота, – помолчав, добавила она. – Теперь в этих местах стало немного посуше, и все же они не слишком подходят для хорошей посадки. Я об этом не подумала. Впрочем, если бы даже и подумала, что толку… Значит, придется совершить чудо.

И она совершила это чудо. Аккуратно посадила свой «Бристоль» на небольшой лужайке, со всех сторон окруженной лесом. Я ничего не понимаю в управлении летательными аппаратами и нередко наотрез отказываюсь восхищаться мастерством Афины, которым она любит прихвастнуть после всякого полета, но на сей раз даже мне было ясно, что Афина сделала нечто совершенно невозможное.

– Как здесь все изменилось! – изумленно сказала она. – Я, конечно, давненько не бывала в этих местах и все же вижу, что тут произошло слишком много перемен.

– А ты уверена, что это именно то место, которое нам требуется?

– Я понимаю, к чему ты клонишь. Но не забывай, я все еще принадлежу к числу великих богов. Перед тобой не глупая девчонка, заплутавшая в темном лесу. Я могу отыскать вход в царство Аида, руководствуясь чутьем, а не знанием каких-то примет. Мое сердце говорит мне, что вход рядом, значит, так оно и есть.

– Не серчай, Паллада, – примирительно сказал я. – Просто сам я ничего особенного не чувствую в этом месте.

– Правда? – удивилась Афина. – Ну ничего, небось почувствуешь еще.

Она обошла свой ненаглядный «Бристоль», убедилась, что с ним все в порядке, хлопнула ладонью по изображению черного кота с желтым бантом на шее. Изображение тут же ожило, соскользнуло на землю, с удовольствием потянулось и визгливо мяукнуло. Афина погладила кота, и под ее рукой он начал расти. Кот рос, пока не превратился в настоящее чудовище, голова которого почти достигала верхушек деревьев. Как и все Хранители, которых мне доводилось встречать до сих пор в домах Олимпийцев, кот оставался плоским как тень.

– Теперь мой «Бристоль» не останется без присмотра, – объявила Афина. – Из этого зверя получился хороший Хранитель. Один из лучших. Мы можем идти.

Она уводила меня все глубже в лесную чащу. Кажется, здесь царили вечные сумерки – не настоящая темнота, а лишь обещание тьмы. Если бы я был не Одином, а кем-то другим, я бы не раз содрогнулся от ужаса. В этих местах царила совершенно непередаваемая атмосфера страха, уныния и отчаяния. Я-то, понятное дело, мог не обращать внимания на зловещее настроение окружившего меня леса, но что, интересно, должны были чувствовать люди, жившие в этих местах на протяжении столетий?

– Что, и тебе не слишком весело? – заметила Афина. – Ничего не поделаешь, Игг, мы уже совсем близко.

– Да нет, мне-то как раз вполне весело. Но я размышляю о людях, которые селились в этих местах. Славно им жилось, нечего сказать.

– Да, в свое время меня тоже занимала судьба смертных, которые, сами того не ведая, поселились по соседству с входом в Аид, – оживилась она. – И даже не поленилась разузнать подробности. Можешь не слишком о них печалиться, Один. На протяжении многих столетий здесь жили суровые, полудикие мудрецы, которые умели черпать силу от такого соседства. А когда им на смену пришли неприкаянные бродяги, отважившиеся пересечь Океан в поисках лучшей доли, ни они, ни их потомки вообще ничего не заметили, тупицы! Можешь себе представить?.. Впрочем, лучшие из них все-таки что-то смутно чувствовали. Среди жителей этих мест было на удивление много мастеров сочинять страшные истории, которые так любят их соплеменники. Эти бедняги смертные, из числа умельцев толочь воду в ступе, все недоумевали: и почему это маленький штат Мэн подарил миру столько писателей?

– Так что, эта мрачная земля породила много скальдов? – обрадовался я. – Славно! Вместо того чтобы дрожать от страха или предаваться унынию, они просто слагали истории, способные напугать жителей других мест. Какие молодцы! Нет, все-таки они были не безнадежны, эти недолговечные обитатели Митгарда. Не зря я тратил столько времени, чтобы их растормошить!

– Ты настоящий безумец, Хрофт! Только тебе могло прийти в голову, что умение сочинять увлекательные истории может оправдать бессмысленное существование смертных, – горько усмехнулась Афина.

– Нет, я не безумец. Это ты не видишь дальше собственного носа, Паллада. Знала бы ты, сколь причудливые вещи случаются во Вселенной, когда хороший скальд переплетает слова, обратив лицо к небу!

– Ладно, что толку с тобой спорить? В любом случае их больше нет, этих твоих «скальдов» – ни скверных, ни хороших. А мы уже пришли. Видишь? Это и есть вход в обитель мертвых. Уж он-то ни капельки не изменился.

Перед нами зиял темный провал. Это не было похоже на пещеру, яму или дверь. Просто пятно пустоты, словно грубая заплата на тонкой ткани реальности.

Афина нерешительно затормозила на самом краю, пропуская меня вперед. Вот уж не подозревал, что Олимпийцы настолько привязаны к Серединному миру. Все-таки они, при всем своем несовершенстве, подобны мне и моим родичам. Но вот поди ж ты, храбрая Паллада робко топталась на пороге иной реальности, как обыкновенная юная колдунья из смертных.

Я не стал растягивать удовольствие. Взял ее за руку и шагнул в темноту. Наши ноги тут же увязли в прибрежном иле. Бурая речная волна лизнула мой сапог, словно пробуя его на вкус, и неохотно отползла назад.

– Это Стикс, – вздохнула за моей спиной Афина. – Тебе повезло, Хар, – завистливо добавила она. – Хорошо быть своим в мире мертвых!

– Уж не знаю, хорошо или плохо. Во всяком случае, мне не с чем сравнивать… Ну и где этот ваш хваленый перевозчик?

– Наверное, надо немного подождать, – неуверенно предположила она. Зябко поежилась: – Холодно здесь… Не нравится мне все это. Я ведь бывала тут прежде, Один. Не могу сказать, что я любила эти места, но меня никогда не пугали воды Стикса. Скажу тебе больше, до сих пор я вообще не знала, что подразумевается под словом «страх». А теперь знаю. Мне не нравится это знание. Что происходит с нами, одноглазый?

– Дионис умер, Зевс едва просыпается по утрам, я умоляю собственные руны подарить мне надежду, а величайшая из воителей содрогается от страха. Мы становимся слабыми, Паллада, – сквозь зубы сказал я и сам удивился собственной ярости. – Ты только сейчас заметила?

– До сих пор мне удавалось думать, что эти печальные перемены происходят с другими. С кем угодно, только не со мной, – призналась Афина. – Да, ты прав, все мы теряем силу, и я в том числе. Ненавижу тебя, Один. Ну почему ты не родился дураком, который мог бы просто сказать мне: «не знаю»?!

– Ну что ты. Я родился дураком, Нике, – примирительно сказал я. – Просто с тех пор прошло много времени. Вышло так, что я успел немного поумнеть, уж не обессудь.

– Оно и к лучшему! – неожиданно расхохоталась она. – Хороша я была бы, если бы скиталась по Тартару в компании дурня! С тобой, по крайней мере, не слишком скучно… Смотри-ка, а вот и Харон!

От противоположного берега реки действительно отчалила какая-то жалкая лодчонка. Она приближалась к нам на удивление быстро.

– Хороший гребец этот Харон, – уважительно заметил я.

– Ну да. Это же единственное, что он умеет. Было бы странно, если бы он и это делал плохо… Нет, погоди-ка! Никакой это не Харон. Глазам своим не верю! Да это же сам Аид, собственной персоной. Как такое может быть?

– Все может быть, когда мир стоит на краю, – сказал я, усаживаясь на мокрый песок. – Чему ты удивляешься?

– Всему. Твое глубокомысленное «все может быть» – это единственное объяснение, на которое я могу рассчитывать?

– Зачем тебе мои объяснения? Через несколько минут твой родич будет здесь и сам расскажет тебе, что происходит.

– Твоя правда, наимудрейший, – усмехнулась она, усаживаясь рядом. – Знаешь, Один, в этой истории есть один положительный момент. Я терпеть не могла этого проходимца Харона!

– А что, твой дядюшка тоже мнит себя великим певцом, вроде этого красавчика Аполлона? – спросил я, прислушиваясь к обрывкам какой-то тягучей песни, долетавшим до моих ушей. – На его месте я бы не слишком усердствовал.

У Аида явно не было музыкального слуха, да и голос оставлял желать лучшего: он то и дело срывался на хриплый фальцет, подобающий разве что безусому юнцу.

– Впервые слышу, как он поет, – фыркнула Афина. – И хвала Зевсу, что до сих пор сия чаша меня миновала! Похоже, он совсем рехнулся, бедняга. Плохая новость.

– Думаю, все не так страшно. Он больше похож на захмелевшего гуляку, чем на безумца. Сама не видишь?

– Думаешь? – недоверчиво переспросила она. – Никогда в жизни не видела Аида с чашей вина в руках.

– Пение пьяного ни с чем не перепутаешь, поверь уж моему опыту. Да ты сама на него посмотри.

Челн как раз уткнулся носом в берег. Аид молодецки отшвырнул в сторону весло, тут же потерял равновесие и бухнулся на четвереньки. Его руки оказались в мутной прибрежной воде, ноги беспомощно колотили по ветхому дну лодки, которая тут же перевернулась.

– Срам, да и только, – сердито сказала Афина, извлекая из воды своего дядюшку.

– Ну почему сразу «срам»? – снисходительно усмехнулся я. – Пображничал грозный муж, да перебрал с непривычки, с кем не бывает.

– Ты прав, одноглазый, – угрюмо согласился Аид. – Я немного перебрал. Имею полное право: моя работа наконец-то завершена. Надо же было как-то отметить первый день праздной жизни!

– Что ты имеешь в виду, Гадес? – ахнула Афина. – Как твоя работа может быть завершена? В твоем царстве и в прежние дни было полно обитателей, а уж теперь-то к тебе пожаловало все человечество.

– Было дело. Но они уже ушли, – объяснил Аид, с видимым удовольствием укладываясь на мокрый песок. – Все ушли. Наконец-то нашелся хитрец, пообещавший им новую жизнь, и эти глупцы ему поверили. Впрочем, на их месте я и сам бы не упустил шанс вернуться в мир живых… В общем, они все куда-то подевались. Напоследок утопили Харона. Им всем, оказывается, давно хотелось это сделать. А Кербер издох. Отравили они его, что ли? Но чем можно отравить Кербера – не представляю! И Персефона куда-то ушла. Моя Персефона, надежная, как сама смерть, верная, как собственная рука… Впрочем, пусть себе шляется где хочет, она мне уже давно надоела.

– Могу тебя понять, – поддакнула Афина. – Она действительно редкостная зануда… Не спи, Гадес! Ты еще ничего нам не объяснил.

– А что я вам могу объяснить? Я и сам ничего не понимаю, – признался он, неохотно отрывая голову от мокрого песка. – Все закончилось, все ушли, и я ничего не смог с ними поделать. Финита ля комедия! От меня вам никакого проку, ребята, так что дайте мне поспать… А почему вы вообще сюда заявились? Путь-то неблизкий! И ты никогда не была охотницей бродить по моему царству, Паллада. Неужели у вас уже судачат о моих неприятностях?

– Нет. Мы пришли сюда, чтобы найти Диониса, – вздохнула Афина.

– Что за нелепая идея – искать здесь Диониса! – расхохотался Аид. – Кто из нас пьян, Паллада?

– Все-таки ты, Гадес. Мы пришли потому, что Диониса убили прошлой ночью. Мы не знаем, кто мог это сделать, и Зевс послал меня сюда расспросить его тень. А Один любезно согласился составить мне компанию.

– Вот оно что. Паршивая история, – Аид даже малость протрезвел от такой новости. – С каких это пор ты заделалась вестницей несчастий, Паллада? День Последней битвы еще не настал, а смерть уже получила власть над детьми Зевса, вот оно как! Вроде бы мы с нею так не договаривались… Но я все равно не понимаю, почему Зевс решил, будто вы найдете здесь тень Диониса? Мое царство всегда было последним приютом для смертных, это правда. Но Дионис – не один из них, как и все мы. Если даже у него есть тень, мне ничего не известно о том, где она блуждает.

– Ясно, – кивнула Афина. – Вообще-то я с самого начала не слишком надеялась, что Дионис прогуливается по Елисейским полям. Но надо было попробовать. Пошли отсюда, Один. Нам здесь ничего не светит.

– Ты не думаешь, что нам следует взять его с собой? – Я указал на Аида. – Ему больше нечего здесь делать.

Она нетерпеливо пожала плечами.

– Ему и у нас нечего делать, если подумать. И потом, в моем «Бристоле» всего два места. Гадес – не ребенок, пусть проспится, а потом сам решает, где ему теперь надлежит пребывать. Если захочет присоединиться к нам, сам доберется. Если нет – не будем его неволить.

Словно соглашаясь с ней, Аид громко захрапел, зарываясь в песок, как кутаются в одеяло. Я кивнул и пошел прочь. Любое место, навсегда покинутое обитателями, – неприглядное зрелище, даже если это обитель смерти, из которой ушли мертвецы.

Мы возвращались в молчании: нам обоим было о чем подумать.

– Мертвые ушли к нему, да? – спросила Афина, перед тем как забраться в кабину «Бристоля». – К этому твоему «великану Сурту»?

– К кому же еще? Этого следовало ожидать. Он пришел и теперь собирает войско. Он был бы дураком, если бы не поторопился.

– Если и дальше так пойдет, его ожившие мертвецы останутся без работы, – проворчала Афина. – Нас просто перебьют поодиночке, как беднягу Диониса. А те, кто сохранят жизнь, заплатят за нее остатками своего разума. Не повезло твоему «великану Сурту» – ему и сразиться-то будет не с кем!

– Не трудись оплакивать его жребий, Нике. По крайней мере, мы с тобой не собираемся ни погибать от руки неизвестного, ни утрачивать разум, верно? А вдвоем мы стоим целого войска.

– А ты умеешь утешать, если захочешь, – улыбнулась она.

– Я все умею.

– Не все, Один. Хочешь, я научу тебя управлять самолетом? – неожиданно предложила Афина. – Но тебе придется обзавестись собственной машиной. Мой «Бристоль» слушается только меня.

– Что ж, научи, – согласился я.

Не то чтобы я действительно собирался променять свой дар путешествовать среди облаков в компании одного лишь северного ветра на сомнительную возню с громоздкой летающей телегой, но мне хотелось порадовать Афину.

– У тебя получится, – с энтузиазмом заверила она.

Да я и не сомневался. Нет таких вещей, которым я не могу научиться. Было бы желание.

– Навестим Ареса? – спросила Афина, когда на горизонте показались очертания столовых гор.

– Еще бы, – согласился я. – Хотя бы для того, чтобы спросить, не обижал ли он моих валькирий.

– Таких обидишь, пожалуй… Я вот думаю: может быть, этот загадочный убийца снова его навестил? На этот раз у Ареса были хорошие шансы его разглядеть.

Марс и валькирии встретили нас на удивление дружной компанией, чуть ли не в обнимку. Я сразу понял, что дело не обошлось без заварушки: мои храбрые девы признают только один способ быстро поладить с незнакомцем – вместе ввязаться в хорошую драку.

– Вижу, что у вас есть новости. Рассказывайте! – потребовала Афина, устало вытягиваясь на ковре, которым был устлан пол в комнате для трапез.

– Новостей у нас хватает, – кивнул Марс. – Кстати, вы случайно не встретили в царстве Аида тень нашей Венеры?

– Мы не встретили там вообще никаких теней, – усмехнулась Афина. – Они, видишь ли, разбежались, а Аид с горя напился и бормочет что-то нечленораздельное… Погоди, Арес! Ты хочешь сказать, что Афродита тоже?..

– Да, ее убили. Прошлой ночью. Точно так же, как Диониса. Из ее мертвых глаз торчали штуковины вроде тех, что вы извлекли из его ран.

– Веретена?

– Ну да, что-то вроде веретен. А меня, судя по всему, навестил кто-то другой. Никаких веретен у него не было и в помине. Грозный он воин, друзья мои! Мы славно сражались, но ему удалось уйти от нас живым. Девочки отправились в погоню, но, если верить их речам, он исчез бесследно. Растворился в облаках над пустыней. Думаю, я должен поблагодарить тебя, Один. Если бы не эти прекрасные, но грозные девы, я бы уже наверняка знал, что случается с бессмертными после смерти.

– Ты тоже славно сражался, – Скёгуль решила ответить любезностью на любезность. Ее подружки сдержанно покивали. Марс мог гордиться – до сих пор никто из чужаков не удостаивался такой похвалы из их уст.

– А как он выглядел, этот «грозный воин»? – спросил я.

– Бородатый человек в маске, изображающей уродливое лицо с огромными толстыми губами. На нем была высокая шапка из пятнистой шкуры и такая же пятнистая набедренная повязка; на груди – пластина в виде причудливой раковины. Сражаясь, он все время смеялся. А иногда утрачивал человеческий облик и превращался в огромную змею, покрытую зелеными перьями. В эти мгновения драться с ним было особенно трудно. Могу сказать одно: мне он совершенно незнаком. Откуда он взялся и зачем ему понадобилось отнимать мою жизнь – ума не приложу.

– Вы когда-нибудь встречали кого-то похожего на это существо? – спросил я валькирий.

Они отрицательно покачали головами. Неудивительно, я и сам впервые слышал о таком создании, а ведь в этом мире не слишком много тайн, сокрытых от моей мудрости. По крайней мере, так мне в ту пору казалось.

– Нас стало еще меньше. Вот и Афродиты нет, – заключила Афина. – Хорошо, что хоть тебе удалось отбиться от этого змея, Арей. Без тебя было бы совсем грустно.

– Спасибо на добром слове, – усмехнулся он. – Без тебя тоже, Паллада.

– Не накаркайте беду! – я решил прервать их родственные излияния. – И кстати о беде. Кто-нибудь знает, где сейчас бродит наш противник и чем он занимается?

– Ты имеешь в виду Лодура? О нем пока нет никаких вестей, – отозвалась Скёгуль. – Но его время еще не пришло, сам знаешь.

– Хель с ним! Меня сейчас интересует не Локи, а Сурт.

Валькирии уставились на меня с откровенным ужасом. Я кивнул.

– Ну да, он уже здесь. Я видел его. Впрочем, его не назовешь великаном. Он выглядит как самый обыкновенный человек, даже на конунга не смахивает, но ничем человеческим там и не пахнет. Уверен, он действительно вполне способен сжечь мир – просто из любопытства или для того, чтобы наконец сложить хоть одну путную вису, любуясь на сполохи пожара.

– Виса – это песня? А знаешь, что-то в таком роде уже случалось, – неожиданно развеселился Арес. – Люди говорят, что один из владык Рима по имени Нерон приказал сжечь город, поскольку ему позарез требовалось поэтическое вдохновение. Может быть, это он воскрес из мертвых?

– Не думаю. Впрочем, все может быть, – равнодушно отозвался я. – Какая разница? Главное, что он пришел. И наверняка уже воссоединился со своей армией – а куда еще могли податься мертвецы, покинувшие Аида, если не к нему под крылышко? Хотелось бы мне знать, когда нам следует ждать их в гости.

– Ты говоришь, у него есть армия? – вмешалась Гудр. Она была самой молчаливой из моих неразговорчивых воительниц; не уверен, что мне прежде доводилось слышать ее голос, поэтому я изрядно удивился.

– Сурт носит зеленые одежды? – спросила она.

Я кивнул. Валькирии встревоженно переглянулись.

– Объясните, в чем дело, – потребовал я.

– Мы его видели, когда отправились в погоню за этим пернатым змеем, – сказала Гудр. – Змея мы так и не догнали, зато видели мужа, которого ты именуешь Суртом, и огромное человеческое стадо, покорно бредущее за ним. Пусть Скёгуль рассказывает: она разглядела их лучше, чем я. Мне было неприятно смотреть на эту шваль. Впрочем, среди них есть разные люди, в том числе и настоящие воины, но их слишком мало.

– Нет, сестренка, они – не шваль, – неожиданно возразила Скёгуль. – Может быть, раньше они были обыкновенным человеческим мусором, но теперь все изменилось. Они знают, что мертвы, и ничего не боятся. К тому же их предводитель имеет над ними страшную власть. Пока он равнодушен ко всему, и его люди – тоже, но если он захочет, они преисполнятся настоящей ярости и станут подобны лучшим из твоих воинов, Отец битв.

– Сколько человек в его войске? – деловито осведомился Марс.

– Их невообразимо много. Точнее сказать не могу: я не знаю таких больших чисел. До сих пор они могли понадобиться разве что для того, чтобы считать песчинки на морском берегу, а мне никогда не приходило в голову считать песчинки. Но вам вряд ли следует спешно готовиться к сражению. Они идут в другую сторону.

– Как это – в другую?! – изумилась Афина. – И куда же?

– Мы видели их к северу отсюда, довольно далеко. И они идут прямо на север, не сворачивая.

– На север, к морю, а потом дальше, к месту Последней битвы, куда же еще, – кивнул я. – Этот парень не станет тратить время, чтобы сражаться с нами здесь, это ему и даром не нужно. Зачем, если нам все равно суждено встретиться на поле Оскопнир, и ни один из нас не в силах отменить это свидание.

– Выходит, мы напрасно ждали его здесь все это время? – Афина выглядела обиженной, словно ее не пригласили на праздник. – Считали себя форпостом, а оказались в глубоком тылу. И что теперь? Мы так и будем сидеть на амбах, теряя рассудок, каждый на свой манер, и ждать, пока загадочный пернатый змей и его приятели перебьют нас поодиночке?

– Мы не будем сидеть на месте, – твердо сказал я. – Все что угодно, только не это. У нас же есть ваши стремительные летающие машины, оружие, придуманное хитроумными людьми, и остатки нашего собственного былого могущества – не так уж мало! Все это теперь пригодится. Возможно, мы не в силах изменить предначертанное, но ничто не помешает нам хорошенько потрепать эту армию и нервы ее предводителя заодно. Мне не терпится проверить, так ли они равнодушны к смерти, как говорила Скёгуль. И кто знает, может быть, наш враг куда более уязвим, чем кажется?

– Мне очень нравятся твои слова, Один! – восхитился Марс. – Мы ему покажем, этому бродяге Сурту! Можешь не сомневаться, Аид и протрезветь не успеет, а в его царстве снова будет полным-полно народу.

– Не думаю, что они туда вернутся, даже если снова умрут, – возразил я. – Впрочем, это уж точно не наша забота.

– Мне тоже нравится твое предложение, Вотан, – улыбнулась Афина. – Не так уж нас мало, если соберемся вместе! И мы все еще многое можем. Только надо поторопиться, пока этот пернатый змей и его подружка с веретенами не перебили нас по одному… А у тебя нет никаких соображений на их счет? Как нам быть с этой напастью? В твоем пророчестве насчет «сумерек богов» ничего не говорилось о неведомых тварях, которые приходят из темноты за жизнями бессмертных?

– Ничего. Я ведь уже не раз говорил тебе, что понятия не имею, кто они такие и откуда взялись на нашу голову. Я бы дорого заплатил, чтобы это узнать.

Я решительно поднялся и пошел к выходу из просторной пещеры.

– Куда ты, Один? – хором спросили Олимпийцы.

– Скоро вернусь, – пообещал я. – Мне нужно немного побыть одному. Должен быть какой-то выход. А если нет, я его придумаю.

Некоторое время я неторопливо брел куда глаза глядят, спускаясь с вершины столовой горы по узкой тропинке. Иногда, впрочем, приходилось сворачивать с проторенной дороги, карабкаться через каменные нагромождения, продираться сквозь ломкие ветви кустарника: земля сама говорила мне, куда следует ступать, чтобы доставить ей удовольствие, а я повиновался ее пожеланиям, как и подобает безупречному мужу.

Наконец мои ноги приняли решение остановиться. Я не стал с ними спорить и уселся на большой круглый камень, согретый послеполуденным солнцем. Отвязал от пояса мешочек с рунами. Сейчас их совет требовался мне, как никогда прежде. Поэтому я решил достать не одну руну, а три. Впервые за свою долгую жизнь я отступал от собственного правила.

«Много рун – для слабых духом, для нуждающихся в надежде и утешении, а для Одина – всегда только одна», – гордо говорил я когда-то. Но сейчас мне пригодились бы и надежда, и даже столь презираемое мною утешение. А больше всего мне был нужен дельный совет. Незнакомцы, вышедшие на охоту за Олимпийцами, тревожили меня все больше.

На свой счет я был совершенно спокоен: пророчество старой карги Вёльвы насчет моей, теперь уже совсем близкой, смерти от клыков Фенрира было хорошо хотя бы тем, что позволяло мне высокомерно пренебрегать прочими опасностями, как и подобает отцу всех воинов. Но мне очень не нравилось, что мои новые приятели Олимпийцы оказались такими уязвимыми. Было бы досадно столь быстро потерять моих новых союзников – заносчивых не по чину, несговорчивых и не слишком могущественных, но изобретательных, веселых и по-юношески бесстрашных. Они мне нравились чем дальше, тем больше, а я привык считать, что жизнь каждого, чье существование доставляет мне удовольствие, священна. В довершение всех бед мое равнодушное древнее сердце тревожно ворочалось под ребрами, когда я думал, что завтра утром могу обнаружить смертоносные веретена или зеленые перья приходившего к Марсу существа в мертвых серых глазах Афины.

Я быстро достал три теплые косточки, положил перед собой на песок и медленно перевернул. Сначала ту, что лежала справа, потом – центральную и напоследок ту, что была слева.

Первым открылся все тот же Хагал, грозный знак небесного града, – именно эту руну я вытащил из мешочка за несколько минут до того, как пришла Афина, чтобы сообщить мне о смерти бедняги Диониса.

Хагал по-прежнему сулил нам очищающее разрушение и перемену участи. Тогда это обещание почти восхитило меня, но сегодня я не испытывал прежней радости, ибо уже знал, какого рода эти самые перемены, и пока они мне не слишком нравились.

Мои надежды были связаны со второй руной: по законам гадания именно она должна была подсказать мне выход из положения.

– Гебо!

Увидев две перекрещенные линии, я скорее удивился, чем обрадовался, хотя Гебо всегда была очень хорошим знаком. Руна, символизирующая Священный Союз, но и просто союз друзей. Помощь придет со стороны – вот что означала руна Гебо, и мне оставалось только недоумевать. Вроде бы ждать помощи уже давно было неоткуда, а сейчас – и подавно.

Обычно этот знак появляется, когда близко облегчение от беспокойства, время мира и согласия, вспомнил я. Но какое уж тут «время мира и согласия»! Может быть, руны тоже могут утратить разум?.. Ладно, теперь посмотрим, чем все закончится.

Третья косточка, которая должна была сообщить мне, чем закончится тревожащая меня история, была чистой. Ни единой царапины на гладкой поверхности.

Вейрд – пустая руна. Единственное из моих созданий, способное напугать даже меня самого. Знак непознаваемого, испытание моего мужества и моей веры – хотел бы я знать, веры во что?!

Вейрд некстати напоминала мне, что будущее больше не в моей власти – даже мое собственное будущее. Поэтому единственное, что остается, – это смириться и ждать.

Вот уж чего я точно не собирался делать. Я не согласился бы и на миг предаться смирению, даже в обмен на вечную радость и сотню царств, по сравнению с которыми мои золотые чертоги могли бы показаться убогим хутором.

Я вздохнул, собрал руны, сложил их в мешочек и отправился обратно.

Поначалу наш идиотский поход на север почти не отличался от обыкновенного турпохода – если не принимать во внимание рекордное количество участников и мое вполне комфортное существование. Когда при тебе постоянно дежурит всемогущий Джинн, вещи вроде горячего душа, хорошего ужина и удобного ночлега не являются проблемой. Мои «генералы» оказались отличными ребятами, их компания вполне меня устраивала, а остальные рядовые бойцы «армии тьмы» меня не слишком интересовали. Они дисциплинированно следовали за мной по бескрайней пустыне и никоим образом не усложняли мое существование – вот и ладненько.

Князь Влад отлично вписался в наш коллектив. С Мухаммедом он, можно сказать, подружился – насколько эти двое вообще были способны подружиться с кем бы то ни было. Они часами вели ученые беседы, пока их верблюды неторопливо брели по пустыне. Иногда до меня долетали обрывки бредового диалога.

«Аллах сотворил землю, – важно сообщал пророк, – но у земли не было основания, посему под землей он сотворил ангела. Но у ангела не было основания, посему под ногами ангела он сотворил рубиновую скалу. Но и у скалы не было основания, посему под скалой Аллах сотворил быка с четырьмя тысячами глаз, ушей, ноздрей, пастей, языков и ног. Но у быка не было основания, посему он сотворил под быком рыбу по имени Багамут, и под рыбой он поместил воду, а под водой – мрак, а далее знание человеческое не способно достичь…»

«А вот я слышал от одного пьяного монаха, что земля стоит на воде, вода на скале, скала на лбу быка, бык на песчаном ложе, а песок – на Багамуте, Багамут же этот стоит на удушливом ветре, а удушливый ветер на тумане. Я велел монаху сказать, что находится под туманом, а он твердил, будто сие никому не ведомо. Пришлось посадить его на кол… Может, зря я так?»

«Ну почему же “зря”! – великодушно утешал его Мухаммед. – Этот человек скверно обошелся с истиной. Сей удушливый ветер действительно был сотворен Аллахом, но совсем для других нужд. Да и как может ветер служить опорой для Багамута?»

Тут я хватался за голову и поспешно отъезжал куда-нибудь в сторонку, от гносеологического греха подальше.

Разумеется, меня, Анатоля и Доротею до слез смешил тот факт, что рядом с нами находится легендарный Дракула. В первый же день Влад с неподдельным интересом выслушал пересказ романа Брема Стокера в исполнении начитанного Анатоля, после чего вежливо попросил Джинна раздобыть ему стакан человеческой крови на пробу и крепкий гроб с запасом трансильванской земли – вместо кровати.

Кровь, как ни странно, оставила его вполне равнодушным. Князь снисходительно заметил что она, дескать, утоляет жажду куда хуже, чем кислое вино, и принялся за эксперименты с иными напитками.

У меня хватило ума не соваться к нему с советами, не разъяснять, что кровь следует пить не из стакана, а из сонной артерии жертвы. Я не сомневался, что Влад тут же проверит сие утверждение экспериментальным путем, – зачем мне паника в войске?

Зато гроб превзошел все ожидания. Наутро князь выглядел счастливым, отдохнувшим и даже помолодевшим. Гроб был торжественно водружен на спину его многострадального верблюда, поскольку Влад наотрез отказался расставаться с этим сокровищем.

Незадолго до заката третьего дня нашего похода я увидел на горизонте какое-то диковинное сооружение. Его очертания смутно напоминали полузабытые иллюстрации из учебника по древней истории для младших классов, а цвет почти не отличался от золотисто-серой бесконечности пустыни, словно загадочное строение было всего лишь огромным песочным замком.

– Что это, мираж? – спросил я Джинна.

– Нет, храм одного из местных богов.

– Одного из наших противников? – насторожился я.

– Противников? Вот уж не думаю. Обитатели этого места – не враги и не друзья. Можно сказать, они сохраняют нейтралитет. В пустыне иногда встречаются очень старые боги, Владыка. Они не участвуют в игре, поскольку уже не принадлежат этому миру.

– Как это – «не принадлежат»? Они же здесь присутствуют.

– Отчасти. Они присутствуют здесь ровно настолько, насколько люди присутствуют в своих снах – в тех, о которых забывают прежде, чем успевают проснуться. Я понятно выражаюсь?

– Вполне, – кивнул я. И удивленно заметил: – Все-то ты знаешь! Странно все-таки, что самым большим начальником всего происходящего почему-то считаюсь я, а не ты. По-моему, это нелогично. Может быть, махнемся должностями? Из меня хреновый слуга, и у вас тут же начнутся проблемы со снабжением, зато справедливость будет восстановлена.

– Я всего-навсего – сундук, в котором хранится твоя собственная мудрость. Тебе только кажется, что я отвечаю на твои вопросы. На самом деле ответы приходят из твоего собственного сердца. А я – просто наваждение, такое же, как этот храм на горизонте. Одно из многих твоих наваждений. Возможно, самое полезное.

– Безусловно! – рассмеялся я.

Честно говоря, я мало что усвоил из его объяснений, но это не имело значения. У меня уже пропала охота разбираться в загадочной природе Джинна, да и в своей собственной, не менее загадочной природе. Я смутно понимал, что это всегда успеется. И потом не будет возможности повернуть назад, сделать все как было, положить в сторону и не трогать. Если бы мне было кому молиться, я бы просил лишь об одном: «не спеши!» Но молиться мне, ясен пень, было некому. Обычная история.

Через час Синдбад остановился в нескольких шагах от высокой стены, светлой, как песок пустыни, и, судя по всему, такой же древней. Мой волшебный щит Змея, который все это время оставался чем-то вроде зонтика, охраняющего от солнца мой драгоценный нос, неожиданно забеспокоился и перебрался поближе к моему телу. Если бы щит мог говорить, он наверняка пробормотал бы: «Береженого бог бережет», – я сердцем чувствовал его настороженность.

– И куда это мы приехали? – осведомился Анатоль. – Если это отель, то никак не больше двух звезд!

– Похоже на древнеегипетский храм, – нерешительно высказалась Доротея.

– Неудивительно, – усмехнулся я. – Судя по всему, это и есть древнеегипетский храм. Эпоха Древнего Царства. Такое ни с чем не спутаешь.

– Это крепость наших врагов, Али? – деловито спросил Мухаммед. – Ну, с таким-то войском мы ее в два счета разрушим, а защитников убьем!

– Мы возьмем их в плен и посадим на кол, – с надеждой добавил князь Влад.

Я было удивился такому причудливому строю его мыслей, а потом вспомнил, что Влад у нас не только Дракула, а еще и Цепеш, «пронзатель». И теперь ему со страшной силой хотелось «пронзать» всех, кто под руку подвернется. Сентиментальные воспоминания о любимых развлечениях юности, такие дела.

– Притормозите, ребята, – я покачал головой. – Насколько я знаю, хозяева этого места вне игры. Так что кровопролитие отменяется, уж извините.

– Но они стоят на нашем пути, – заметил Мухаммед.

Я был вынужден согласиться: древнее сооружение действительно стояло на нашем пути, а сворачивать в сторону мне не хотелось. Впрочем, дело даже не в том, хотелось мне этого или нет: я чувствовал непреодолимую, почти физическую потребность идти прямо на север, никуда не сворачивая – даже совсем чуть-чуть, чтобы обойти стороной этот чертов памятник архитектуры.

– Если я правильно понял своего научного консультанта, этот храм – наваждение. Или почти наваждение, – сказал я. – Так что мы просто можем идти дальше, словно здесь ничего нет. Думаю, его хозяевам на нас глубоко наплевать: какая разница, что видеть во сне?

– Вы полагаете, что мы пройдем через стену и покажемся сном тем, кто обитает внутри этого храма? – оживился Анатоль. – Любопытно! А почему вы так решили?

– Эта гениальная гипотеза тоже принадлежит моему научному консультанту, – усмехнулся я. – Не такой я великий умник. Если вам нужны подробности, расспросите Джинна сегодня вечером. Мне тоже будет интересно послушать. Во всяком случае, мы можем прямо сейчас проверить его гипотезу опытным путем. Синдбад, умница моя, будь так любезен, пройди сквозь эту стену!

Мой дромадер послушно шагнул вперед. Его голова утонула в золотисто-серой поверхности стены, а через мгновение я сам окунулся в густой туман неописуемого чужого пространства.

– Это не похоже ни на что! – изумленно сказала Доротея.

Она была где-то рядом, но я не видел даже ее очертаний. Впрочем, я вообще ничего не видел, кроме густого золотистого света, из которого было соткано это древнее наваждение.

– Что, мы уже на небесах? – неожиданно спросил князь Влад откуда-то из-за моей спины.

– В каком-то смысле, – согласился я. – Во всяком случае, люди, которые жили несколько тысячелетий назад, вполне могли бы счесть это место «небесами». Интересно, кому из египетских богов принадлежит этот храм?

Признаться, я совершенно не рассчитывал на ответ, но он последовал незамедлительно.

– Уходите отсюда, чумазые, а не то я обрушу на ваши неразумные головы все пески Нубийской пустыни! Не мешайте мне подобающим образом расчленять брата моего Осириса, – потребовал низкий глубокий голос. Он раздавался со всех сторон, и все же это был не хор, а один-единственный голос.

– Теперь это называется «нейтралитет», – усмехнулся я. – Ну-ну.

– Судя по всему, это храм Сетха, – заметил Анатоль. – Насколько мне известно, за таким экзотическим занятием, как расчленение брата Осириса, можно застукать только его.

– Ага. Мое фирменное везение, – буркнул я. – Нет, чтобы нарваться на кого-нибудь безобидного! Он еще и обзывается, сволочь. «Чумазые» мы, видите ли… Тоже мне, нашелся блюститель личной гигиены.

– Насколько я помню, среди богов Древнего Египта вообще не было «безобидных», – возразил Анатоль. – Впрочем, Сетх и правда самый крутой в этой компании. Что будем делать?

– Ничего из ряда вон выходящего. Будем идти дальше, – твердо сказал я. – Я сейчас что-то вроде трамвая, дружище. Могу двигаться только по заранее проложенным рельсам. Ничего не поделаешь: эти чертовы «рельсы» проложены именно здесь!

– А как насчет «всех песков Нубийской пустыни»? – испуганно спросила Доротея. – Вдруг действительно обрушит?

– Пусть только попробует. Я ему покажу кузькину мать!

– Неужели мать этого благословенного незнакомца Кузьки настолько уродливая женщина, что ее облик может напугать даже демонов пустыни? – с неподдельным интересом спросил Мухаммед. – В таком случае ей следует прикрывать лицо.

– О да, она – настоящее чудовище, – согласился я. – А лицо закрывать наотрез отказывается. Любит привлекать внимание, можешь себе представить.

Еще какое-то время – мне показалось, почти целую вечность – ничего особенного не происходило. Мой дромадер нес меня вперед сквозь смутную, дрожащую плоть медленно оживающего наваждения. Я сидел на спине Синдбада и равнодушно ждал, чем все это закончится.

Я ощущал совершенно неописуемое спокойствие. Оно казалось мне не просто состоянием души, а чем-то большим: очень материальным, почти осязаемым. Я чувствовал, что надежная броня моего оцепенения каким-то образом защищает всех нас – и меня самого, и моих «генералов», и людей, следующих за нами, всех до единого, – подобно тому, как ровное дыхание канатоходца помогает ему сохранить равновесие на головокружительной высоте. Мы словно бы стали одним существом, и только мое ровное дыхание удерживало наше общее тело над пропастью. У нас был великолепный невидимый щит, прикрывший нас от гнева древних существ, обитающих в этом невероятном месте. Сетх больше не пытался высказать нам свои претензии, сейчас он был бессилен. Он ждал.

Внезапно я обнаружил, что уже вернулся в привычный мир, где нет никакого мерцающего тумана, зато над головой синеет стремительно темнеющее небо, на котором загораются первые искорки звезд, в лицо дует теплый ветер, и можно услышать, как скрипит песок под мозолистыми ногами верблюдов.

Мои спутники были рядом. Я увидел их изумленные, возбужденные лица и решил, что наше маленькое приключение уже благополучно завершилось. Я так обрадовался, что опустил поводья. Синдбад тут же остановился и начал деловито оглядываться по сторонам в поисках какого-нибудь подножного корма – интересно, что он рассчитывал здесь найти?!

– Тебе следует отъехать подальше, Владыка, – посоветовал Джинн. – Если ты будешь стоять на этом месте, может случиться давка. Ты, наверное, забыл, сколько людей следует за тобой. И всем не терпится поскорее покинуть опасное место.

– Действительно забыл! – покаялся я.

Синдбад неторопливо затопал вперед, не дожидаясь особого приглашения. И тут я сделал чудовищную ошибку. Обернулся назад, желая убедиться, что моя армия все еще следует за мной – а куда, интересно, они могли подеваться?!

В то же мгновение я всем телом ощутил, как дрожит и тает спасительный шлейф моего невероятного спокойствия, только что окутывавший всех, кто шел за мной, словно бы застенчивое чудо не смогло выдержать моего пристального взгляда.

– Говорил же вам, чумазые: уходите прочь, пока не поздно!

На сей раз гневный голос Сетха доносился издалека, с призрачной территории его храма, через которую как раз проходил арьергард моей армии. Небо над храмом внезапно потемнело; неаккуратная угольно-черная клякса расползалась по синему полотну сумерек. Тьма казалась мне живым существом, разумным и рассерженным. В отличие от самого Сетха, в чье существование я по-прежнему не очень-то верил, поскольку не мог отделаться от легкомысленной идеи, что он всего лишь безобидный персонаж древних мифов, это пятно было настоящим противником – абсолютно непостижимым, но чертовски опасным.

– Смотри-ка, он действительно собирается выполнить свою угрозу, – удивленно заметил Джинн. – Не думал, что до этого может дойти! Надо бы…

Я уже не слушал. Меня захлестнула тяжелая ледяная волна гнева – вот уж сам от себя не ожидал. Малахольный добряк Макс куда-то подевался, власть в моем удивительном организме временно захватил неприятный, но грозный тип, уже немного знакомый мне по разного рода передрягам. В критических ситуациях обычно выясняется, что он – это я и есть. Сей факт не вызывает у меня особого восторга, но толку от этого злодея куда больше, чем от меня, ничего не попишешь.

Теперь мое внутреннее чудовище собиралось разобраться с «этим выскочкой Сетхом», – ни малейшего уважения к древнему египетскому божеству оно, ясное дело, не испытывало. И, как ни дико это звучит, но у него – то есть у меня – были все шансы на победу.

Я сам не очень-то понимаю, каким образом мне удалось оказаться в самом центре черного пятна, повисшего над храмом. Подозреваю, что я просто взмыл в воздух, как истребитель с вертикальным взлетом, в лучших традициях старомодных комиксов.

Тьма вела себя как живое существо и отчаянно сопротивлялась моему вторжению. Она ненавидела меня так, что от ее ярости у меня ныл живот. Впрочем, мои манеры тоже оставляли желать лучшего: я рычал от удовольствия, когда чудовищные клешни, в которые превратились мои руки, разрывали в клочья этот сгусток живой тьмы. Я жадно впивался зубами в невидимые, но осязаемые, дрожащие от боли тугие волокна, которые – тогда я знал это без тени сомнения – были чем-то вроде артерий этого древнего существа, вызванного к жизни не то гневом Сетха, не то просто причудливой прихотью моей стервозной судьбы.

Все это безобразие закончилось внезапно и как-то очень буднично. Я с изумлением обнаружил, что больше не демонстрирую восхищенной публике свои выдающиеся способности к левитации, а просто стою на небольшой ровной площадке, на самой вершине храма.

Храм больше не был туманным океаном мистического киселя: я ощущал под собой твердые камни, все еще теплые от дневного солнца. В моей левой руке был зажат горячий комок тяжелого вязкого вещества, на ощупь похожего одновременно на пластилин и свинец – все, что осталось от моего давешнего противника. Комок ритмично пульсировал в ладони, дрожал, как живая и смертельно перепуганная птица.

Гнев мой прошел бесследно. И вообще никаких эмоций я не испытывал: наверное, слишком устал. Я рассеянно покрутил в руках свой трофей, а потом с силой кинул его под ноги, побуждаемый скорее любопытством, чем осознанной необходимостью. На каменной кладке появилась трещина, потом другая, а через несколько секунд пол задрожал под моими ногами, и я почти испугался, потому что тело наотрез отказывалось снова взлетать к звездам. Его желания были простыми и понятными: оно хотело стоять (а еще лучше – сидеть или лежать) на твердой земле, причем как можно дальше от того участка Вселенной, где рушатся древние храмы.

Теоретически я прекрасно понимал, что у меня в запасе все еще видимо-невидимо жизней, но отчаянные вопли инстинкта самосохранения, которому было решительно плевать на академическое знание, сводили на нет все гипотетическое удовольствие, которое должен бы испытывать бессмертный перед лицом заурядной опасности. Какое уж там удовольствие! Спасибо хоть выдержки хватило в штаны не наделать – вот это, я понимаю, чудо…

Когда храм Сетха рухнул ко всем чертям, увлекая меня за собой, я отчаянно заорал «джеронимо» – и не потому, что хотел удачно пошутить, а в смутной надежде, что крик заглушит пронзительный голос первобытного телесного ужаса. В тот миг я искренне верил, что мне пришел конец.

– «Джеронимо» – это твое новое заклинание? – уважительно спросил Джинн.

Он каким-то образом успел подхватить меня и увлечь на безопасное расстояние от рушащихся стен – в самый последний момент, как в каком-нибудь дурацком голливудском триллере, создатели которых искренне полагают, что герои и зрители должны честно выстрадать заранее запланированный happy end.

– Ага, заклинание. Любимое заклинание американских десантников. Могучие были чародеи! Именно они изобрели столь эффективный способ позвать на помощь замешкавшегося джинна.

Джинн, как ни странно, поверил и начал заверять меня, что произносить заклинание было не обязательно. Он, дескать, и так пришел бы мне на выручку. Я почувствовал себя свиньей неблагодарной и попытался объяснить, что просто пошутил. Джинн слушал с заметным недоверием, но вслух не возражал. Наконец он аккуратно опустил мою драгоценную тушку прямо на спину Синдбада.

Мои спутники смотрели на меня с благоговейным ужасом. Очевидно, импровизированное воздушное шоу со стороны выглядело весьма впечатляюще.

Мухаммед воспользовался случаем и толкнул пространную речь, посвященную безграничному могуществу нашего с ним ненаглядного приятеля Аллаха. Во время его выступления я тактично помалкивал. Даже не ухмыльнулся ни разу, а это дорогого стоит.

– А что с нашей армией? – спросил я Джинна, когда Мухаммед наконец угомонился. – Они не пострадали?

– Сейчас посмотрю, – отозвался он, растворяясь в синих сумерках новорожденной ночи.

– Теперь мне снова хочется спросить: кто вы? – шепнул Анатоль. – И что вы сделали с этим храмом? Это был самый крутой кошмар в моей жизни.

– Да уж, какой я иногда бываю сердитый – сам удивляюсь, – усмехнулся я. – Тем не менее мне по-прежнему упорно кажется, что меня зовут Макс. И я понятия не имею, что именно я сделал с этим долбаным храмом и как я это сделал. Я вас очень разочаровал?

Анатоль комично пожал плечами:

– Так и знал, что вы отмажетесь!

– Кстати, мы уже давно могли бы перейти на «ты», – улыбнулся я. – Надо брать пример с князя Влада, он с самого начала взял верный тон. А мы все расшаркиваемся, как профессорские жены на университетской вечеринке.

– Ваша правда. Вернее – твоя. Вот уж никогда не думал, что боги столь демократичны.

– Час от часу не легче, – вздохнул я. – Ну какой из меня «бог»? Ты имеешь в виду того парня, которому по воскресеньям молятся в церкви и который всегда пишется с большой буквы, даже когда героиня бульварного романа говорит своему любовнику: «Ради Бога, Жорж!» – так, что ли? Ну, спасибо, дружище.

– Не обязательно именно тот, «с большой буквы», которому молятся в церкви. Скорее уж наоборот… – вздохнул Анатоль. И извиняющимся тоном добавил: – Я никогда не придавал особого значения официальным религиям, поэтому мне трудно определиться. Но в твоем поведении явно есть что-то божественное.

– Да ну, вряд ли. Я, знаешь ли, вполне познаваем, мое тайное имя не зашифровано на шкуре ягуара, иногда я потею и даже хожу в туалет. Да, я же еще и курю, неужели забыл? Так что бога из меня не получится – ни с большой буквы, ни с маленькой.

– Вы уверены? – настороженно спросила молчавшая до сих пор Доротея.

– Вполне. И не «вы», а «ты», мы же только что договорились.

– Ладно, – согласилась она. – «Ты» так «ты»… Вообще-то даже жалко, что ты не бог. Меня бы вполне устроила Вселенная, у которой такой симпатичный создатель.

– Откуда ты знаешь, что я мог бы наворотить? В свое время я был знаком с одним чудесным человеком. Думаю, он был самым славным парнем из всех, кого мне доводилось встречать. Он писал книги, на мой вкус, вполне занятные. Но как этот тип издевался над своими героями! А ведь хороший писатель – это демиург в миниатюре. Так что…

– Я понял: ты – это Он! – внезапно встрепенулся притихший было Дракула.

– Кто – «он»?

– Князь Тьмы, – благоговейным шепотом объяснил Влад.

– Ну уж нет, – рассмеялся я. – Благодарю покорно! Куда мне – ни рогов, ни копыт, ни хвоста, хочешь – можешь проверить… И потом, я же не пытаюсь купить у тебя душу. Даже не прицениваюсь.

– А зачем тебе покупать мою душу, если она и так принадлежит тебе?

Я начал понимать, что не создан для теологических дискуссий. Разумные аргументы иссякают у меня даже быстрей, чем терпение.

– Что он имеет в виду, когда называет тебя князем тьмы, Али? – заинтересовался Мухаммед.

– Он имеет в виду, что я – самый главный шайтан!

Мухаммед укоризненно покачал головой.

– Али – не шайтан, а рука Аллаха, – объяснил он Дракуле.

– Все правильно: твоему Аллаху поклоняются язычники. Поэтому тот, кто является его рукой, и есть… – Князь Влад замялся, подбирая подходящий эвфемизм, и замогильным шепотом закончил: – Он!

Произнести вслух слово «сатана» бедняга так и не решился.

– Как ты можешь говорить такое?! – возмутился Мухаммед. – Аллах пребывает в сердцах праведных, это твоего Ису почитают неверные!

– Эх, записывать за ними некому, – вздохнул Анатоль. – Позвал бы ты, что ли, Хармса в летописцы, дружище. Если, конечно, он – один из нас, в чем я, по правде сказать, крепко сомневаюсь.

– С твоей армией все в порядке, Владыка. Несколько тысяч человек погребено под обломками храма, но число погибших представляется ничтожным, если вспомнить, сколь велико твое войско, – отрапортовал Джинн.

Мухаммед и Дракула тут же прекратили теологический диспут и внимательно уставились на меня. Хотел бы я знать, чего они ожидали? Большого мистического шоу с фейерверком и оживлением мертвых в финале – так, что ли?

– Несколько тысяч? – упавшим голосом переспросил я. – Совсем плохо! Зря я так поспешно разрушил этот храм. Надо было подождать, пока все пройдут.

– Если бы ты не разрушил храм, его хозяин наверняка захотел бы продолжить битву, – заметил Джинн.

– И попытался бы «расчленить» нас, как горемычного брата своего Осириса, – ехидно вставил Анатоль. – Я этих египетских богов насквозь вижу!

– Наш противник оказался весьма силен и по-прежнему подвержен приступам божественного гнева, совсем как в былые времена. Поэтому нам следует не печалиться, а ликовать, что жертв оказалось так мало, – заключил Джинн.

– Ладно, буду ликовать, – мрачно согласился я. – Странно вообще-то, что кто-то погиб. Эти ребята недавно воскресли из мертвых. Я думал, они навсегда избавились от глупой привычки умирать – разве нет?

– Ты подарил им еще одну жизнь, но не бессмертие, – возразил Джинн. – Твои люди почти так же уязвимы, как и прежде. А бессмертия вообще не существует, ни для кого. Даже для тебя, Владыка. Иногда смерть можно отсрочить, но ее нельзя отменить.

– Спасибо, обнадежил. Ладно, пора в путь. Уже совсем темно, а эти развалины не кажутся мне идеальным местом для ночлега. Но наверное, сначала следует похоронить наших мертвых. Ты справишься с этой неприятной работой, дружище?

– Работа как работа, не труднее прочих, – ответствовал Джинн. – Скажи только, по какому обряду я должен их похоронить?

– А что, есть разница?

– Не знаю. Тебе виднее.

– Что ж, тогда сожги их. Огонь – это единственное чудо, которое живые могут сделать для мертвых. Разведи большой костер на развалинах храма, и пусть пламя будет безжалостным и жадным. Пусть искры погребального костра пляшут среди звезд, пока не угаснут, а когда умрет огонь, утренний ветер сам смешает пепел с песком, и у смерти не останется ничего от ее богатой добычи. Она уйдет с пустыми руками и, возможно, поймет, что с нами не следует связываться, – невелик интерес.

– Да ты поэт! – изумился Анатоль.

– Был когда-то, – смущенно буркнул я. – Довольно давно и без трагических последствий. Я очень вовремя остановился: уже после того, как старательно соскреб защитный слой сала с собственного сердца, но прежде, чем завел себе милую привычку заливать мировую скорбь дешевым вином и выть на злодейку луну, поскольку «меня никто не любит».

– «Соскреб сало с сердца»? Хорошо сказано! – обрадовалась Доротея. Анатоль молча покивал.

Мы немного полюбовались на оранжевое пламя, медленно разгорающееся в темноте – неутомимый Джинн уже взялся за дело, – и поехали дальше. Войско следовало за нами, преисполненное восхищения, скорее вдохновленное, чем напуганное, – им-то я не удосужился объяснить, что не являюсь ни богом, ни дьяволом – молчаливое, бесстрашное, равнодушное к смерти. Я затылком чувствовал их настроение, и оно немного пугало меня самого.

Часа через два я решил, что теперь вполне можно остановиться. Я вовсе не был уверен, что моей армии действительно требуется отдых. Вполне могло оказаться, что эти ребята способны идти за мной не останавливаясь и даже не требуя воды и пищи. Но я никак не мог отделаться от мысли, что там, позади, идут нормальные живые люди, пусть даже восставшие из мертвых – какая, к черту, разница? И среди них наверняка есть такие же симпатичные ребята, как мои «генералы», просто у меня не нашлось времени с ними познакомиться. Мне было приятно думать, что они, как и я, любят спокойно посидеть у костра рядом с новыми – а возможно, и старыми – приятелями, болтая о какой-нибудь милой чепухе за чашкой чая или чего-нибудь покрепче.

Из меня получился самый наивный предводитель «темных сил» всех времен. Мир катился в тартарары, а я прилагал все усилия, чтобы путь армии воскресших мертвецов к месту Последней битвы хоть немного смахивал на затянувшуюся поездку за город с непременным пикником и продолжительным бестолковым трепом обо всем на свете.

Сам я удобно устроился на мягком ковре в нескольких шагах от костра. Заботливый Джинн протянул мне чашку кофе. Я обрадовался, вдохнул его густой аромат и отставил угощение в сторону.

– Странно, мне больше не нравится этот запах. Что происходит с моими любимыми привычками? И что, интересно, я без них буду делать?

Ряд экспериментов показал, что запахи вкусной еды и табачного дыма тоже не вызывают у меня никакого энтузиазма, скорее наоборот. Да и не хотелось мне ни есть, ни курить, ни даже спать.

Вообще-то очень удобно, но я начал нервничать. Разум во весь голос орал, что со мной не все в порядке. Тоже мне новость.

– Кажется, я все-таки превращаюсь в ангела. Какой ужас! – пожаловался я Джинну.

– Ты ни в кого не превращаешься. Просто возвращаешься к себе, Владыка. Когда-то ты прекрасно обходился без сна и еды – я уже не говорю обо всем остальном! – поскольку не знал, что существуют такие вещи, как сон и еда. Или знал, но тебе не было до них дела.

– Хочешь открою тебе тайну, дружище? – невесело усмехнулся я. – Мне страшно.

– Это пройдет, – пообещал он. – Когда-то ты вполне обходился и без страха.

– Мне все время кажется, что этот могущественный тип, которого ты называешь «владыкой», только и ждет удачного момента, чтобы сожрать меня с потрохами и остаться на хозяйстве, – признался я.

– Не выдумывай. Никто тебя не «сожрет», даже если очень попросишь. Ты весьма забавно это себе представляешь! Послушать тебя, так выходит, что есть ты сам и кто-то еще – могущественный чужак, претендующий на то, чтобы занять твое тело. Но ты – это только ты, Владыка, и изменить сей факт невозможно. – Отточенным движением старого фокусника Джинн извлек из воздуха колоду карт и помахал ею перед моим носом. – Эту колоду карт можно перетасовать так, что сойдется самый сложный пасьянс, а можно – так, что не сойдется даже самый простой. Но колода-то всегда одна и та же: четыре масти, пятьдесят две карты. Если что и изменится, так это их порядок. Можешь считать, что ты – такая же колода карт, и как раз сейчас тебя тасует очень хороший шулер, вот и все.

– Хочешь сказать, что скоро сойдется даже самый сложный пасьянс? – невольно улыбнулся я. – Ты здорово все объяснил, но мне все равно страшно. Наверное, ты прав, и это пройдет, но какое мне дело до светлого будущего, если здесь и сейчас – невыносимо!

– Знаешь, я слышал, что люди, которые очень долго просидели в темнице, нередко боятся выходить на свободу. У тебя тот самый случай, Владыка, – сочувственно сказал Джинн. – Что они с тобой сделали?!

– Кто – они?

– Твои тюремщики или товарищи по заключению – называй как хочешь. Просто люди, среди которых ты слишком долго жил. Они и сами слишком долго жили друг возле друга. В отличие от них тебе очень повезло, Владыка, – хочешь или нет, а тебе придется покинуть свою темницу. Так уж все сложилось.

– И что является «темницей» в моем случае? – нахмурился я.

– Вот это, – прохладный палец Джинна осторожно прикоснулся к моему лбу.

– Знал бы ты, в каком количестве душеспасительных книжек описаны подобные сцены, – нервно рассмеялся я. – А сейчас ты скажешь, что «Дао, выраженное словами, не есть настоящее Дао», и шарахнешь меня по голове чем-нибудь тяжелым. После этого сатори я непременно просветлею, и все будет хорошо.

– С чего это я должен бить тебя по голове, Владыка? – изумленно спросил Джинн. – Неужели тебе это нравится?

– Нет, – поспешно признался я. – Не обращай внимания. Уверен, что эта шутка могла бы понравиться Анатолю, но он уже дрыхнет, как и все остальные… Знаешь, наверное, мне просто требуется найти себе какое-нибудь путное занятие, чтобы не отвлекаться на все эти глупые страхи. Может быть, посмотрим твой волшебный телевизор? Узнаем, что новенького.

– Не думаю, что пейзажи опустевших городов поднимут тебе настроение. Насколько я успел тебя изучить, ты не слишком любишь людей, но тебе становится спокойнее, когда ты видишь, что они находятся там, где им полагается: сидят в своих домах, производят бессмысленные действия, именуемые работой, развлекаются или ходят по магазинам. Тебя это успокаивает, как порядок на кухне хорошую хозяйку, разве не так?

– Все правильно, – признал я. – Но я и не собирался пялиться на опустевшие города. Честно говоря, мне уже давно хочется посмотреть на наших будущих противников, да все как-то руки не доходили… Это ведь возможно?

– Наверняка, – кивнул Джинн, ставя на ковер уже знакомый мне маленький «Sharp», больше похожий на микроволновую печь, побывавшую в руках какого-нибудь древнего художника, чем на настоящий телевизор. – Вряд ли у них хватило прозорливости, чтобы окружить себя непроницаемым туманом.

– Ну, тогда крути кино!

Для того чтобы выговорить эти слова, мне потребовалось произвести над собой ощутимое усилие – так бывает, когда в отчаянно жаркий майский полдень ныряешь с волнореза в еще по-весеннему ледяную воду: действительно очень хочется, но чертовски трудно решиться.

Джинн зажал в пригоршне штепсель, маленький экран стал немного светлее. Я не мигая уставился на него, с замирающим сердцем ожидая продолжения. Я очень старался дышать глубоко и спокойно, но это не слишком-то помогало: я нервничал куда сильнее, чем требовали обстоятельства.

Наконец я увидел причудливый, но смутно знакомый пейзаж. После недолгих колебаний понял: да это же Эфиопия, тамошние знаменитые столовые горы, каких нет в других краях. В свое время мне довелось прочитать «Эфиопские хроники», один из самых причудливых памятников литературы позднего Средневековья. Помнится, я так и не одолел книгу до конца, но моих скудных знаний вполне хватило, чтобы вспомнить: такая столовая гора с плоской вершиной называется «амба». Смешное слово.

– Мне кажется, что Эфиопия находится южнее, чем наша нынешняя стоянка, – неуверенно сказал я Джинну. – Разве не так?

– Так и есть, – согласился Джинн.

– А мы идем на север. И повернуть назад мне вряд ли удастся, даже если очень захочется: что-то тянет меня на этот проклятый север как магнит, я даже храм этого чертова Сетха не смог объехать – да ты и сам знаешь! Получается, противники остались у нас за спиной и расстояние с каждым днем увеличивается. И как же, интересно, мы будем с ними сражаться? Идиотизм какой-то! Хотел бы я знать, какого маразматика назначили генеральным менеджером этого проекта?!

– Какая тебе разница? – Джинн пожал плечами.

Моя заковыристая терминология его ничуть не смутила. По крайней мере, он не стал интересоваться – ни кто такой «маразматик», ни даже что такое «менеджер проекта».

– В назначенный день мы все соберемся в одном месте, Владыка, а все остальное не имеет значения, – заметил он. – И потом, кроме этого лагеря у наших противников есть и другие. Все они находятся гораздо севернее, где-то за морем. Как раз там, куда мы направляемся. Хочешь увидеть тех, кто ждет тебя там?

– Мне, в общем-то, все равно. Хотя с северянами можно подождать, если уж они где-то за морем. Начинать все-таки следует с ближайших соседей. Заодно узнаем, не собираются ли они свалиться нам на голову, не дожидаясь этого самого «назначенного дня». Не люблю сюрпризы.

– Мудрое решение, – одобрил Джинн. – А кого из них ты хочешь увидеть? Видишь ли, их там довольно много, и каждый сидит на вершине своей горы.

– Хорошо устроились! – фыркнул я. – Могу им только позавидовать. Что ж, думаю, для начала было бы неплохо увидеть самого могущественного из них. Чтобы сразу понять, насколько все круто.

– Самого могущественного? – переспросил Джинн. – Ладно, попробуем.

Экран замелькал, потом на нем появилась другая картинка. Судя по всему, на сей раз мне показывали вершину одной из столовых гор: ровная площадка, где возвышалось небольшое древнее сооружение. Наверное, один из знаменитых эфиопских храмов, вырубленных в неподатливом теле горы. Впрочем, я мог и ошибиться: все же луна – не самый надежный осветительный прибор во Вселенной.

Возле сооружения стоял какой-то дядя. На мой вкус, он выглядел более чем внушительно. Настоящий герой древних легенд: высокий, широкоплечий, в широкополой шляпе и развевающемся на ветру белоснежном плаще совершенно неописуемых размеров. Внезапно он повернулся ко мне лицом – словно почувствовал, что за ним наблюдают, – и я увидел, что у этого грозного мужа имеется роскошная седая борода и всего один глаз. Второй был прикрыт черной пиратской повязкой.

– Ой! – тихо сказал я. – Кажется, я знаю, кто это… Да нет, какого черта, это точно он! Одноглазый, в шляпе. Все сходится! Один, собственной персоной. Он же Вотан, Игг, Видур и так далее – всего тысяча имен, если верить умным книжкам. Что он здесь делает, хотел бы я знать? Это же не его улица. Его владения далеко отсюда, на севере. Меньше всего на свете мне хотелось бы с ним сражаться! Во-первых, он делает это гораздо лучше – если уж викинги считали его своим богом войны. А во-вторых… Он мне всегда ужасно нравился, если честно.

– Нравился, не нравился… Это не имеет значения, Владыка. Только глупцы сражаются с теми, кого ненавидят.

– А с кем в таком случае сражаются мудрецы? – поинтересовался я.

– Мудрецы вообще ни с кем не сражаются. Разве что с собственной глупостью, – снисходительно объяснил Джинн. – Это тоже не твой случай, Владыка. Ты – не глупец и не мудрец, а только рука судьбы. Поэтому ты будешь сражаться с кем доведется, только и всего.

– Ну-ну, – растерянно буркнул я. И снова уставился на экран телевизора: кажется, там происходило что-то интересное.

«Интересное» – это еще слабо сказано. Одноглазый извлек из-под плаща здоровенный меч – думаю, мне самому эта чудовищная железяка могла бы пригодиться разве что в качестве штанги, да и то не сейчас, а только после нескольких лет упорных занятий в фитнес-центре.

Было слишком темно, и я не сразу разглядел, что именно он проделывает со своим оружием. Потом понял, и меня слегка передернуло: он аккуратно вспорол свою левую руку, отвел ее в сторону, чтобы кровь не замарала одежду, и принялся увлеченно рисовать что-то над низким входом в древний храм указательным пальцем правой руки, время от времени погружая его в рану, как перо в чернильницу. Результат его усилий напоминал зеркальное отражение буквы Z, только углы этого зигзага были острыми.

Покончив с рисованием, одноглазый заговорил – не слишком громко, отрывисто, с неподражаемой уверенностью в своих силах, словно отдавал приказ старому надежному слуге. Его речь показалась мне незнакомой – и это после всех заверений Джинна, будто знание иностранных языков больше не имеет никакого значения. Впрочем, возможно, Один просто произносил какое-то неизвестное мне заклинание.

– Что он делает? – нетерпеливо спросил я – не то Джинна, не то равнодушное звездное небо над собственной головой. Но они молчали.

– Что ты делаешь?

Сперва этот голос показался мне запаздывающим искаженным эхом собственного, но я почти сразу понял, что он доносится из телевизора и принадлежит широкоплечему мужчине в галифе и кожаной летной куртке, который только что оказался в зоне моей видимости. В его лице было что-то смутно знакомое. Приглядевшись, я чуть было чувств не лишился. Это был актер Марлон Брандо собственной персоной. Но не обрюзгший старик, каким он стал в конце биографии, а худой и здорово помолодевший – сейчас он выглядел как в свои лучшие времена.

– Хотел бы я знать, что он-то здесь забыл?! – ошеломленно спросил я.

Джинн снова промолчал, но удивленно покосился на меня. Он явно не ожидал, что среди наших будущих противников у меня обнаружится знакомый. Впрочем, Марлон Брандо и не был моим знакомым – не в большей мере, чем для миллионов других любителей кино.

Пока мы удивлялись, этот красавчик энергично наседал на одноглазого.

– С кем ты успел подраться, Один? Неужели сюда снова приходил этот загадочный убийца? Или ты решил снова навестить Аида и на сей раз выбрал кратчайший путь? Да ты уже перемазал своей кровью вход в мое жилище! Но зачем? Просто так, для красоты? Очень мило с твоей стороны, но мне, по правде сказать, не слишком нравится… А что это за знак? Опять твоя загадочная дикарская магия? Я думаю, тебе надо срочно перевязать руку. Или ты все-таки собираешься истекать кровью, пока не увидишься с Аидом? Не стоит трудиться, вряд ли он успел протрезветь.

– Не тараторь, Паллада, – с царственной снисходительностью сказал одноглазый. – Я не собираюсь к Аиду. Он не производит впечатление хорошего собеседника, с которым приятно осушить чарку меда в звездную ночь. Да и пес с ним, с твоим родичем! Я только что начертил защищающую руну над входом в твой дом. Этот знак называется Эйваз, и его предназначение – отвращать зло, увеличивать силу и защищать от врагов. Именно то, в чем мы сейчас нуждаемся. А перевязывать мою руку нет нужды, рана уже затянулась.

– Так это знак защиты? Спасибо, – улыбнулся Марлон Брандо. – Думаешь, он поможет?

– Сомневаюсь, – признался одноглазый. – Если бы я знал имя того, кто охотится за вашими жизнями, от моей защиты было бы куда больше проку. Впрочем, в отличие от твоих дурней Хранителей моя руна хотя бы не поленится поднять тревогу. Это все, что я могу сейчас сделать. Немного, но лучше, чем ничего… А когда ты успела снова нацепить на себя это тело, Афина? Скажи, неужели тебе еще не надоело выглядеть подобным образом?

– Мой облик – не твоя забота, – гордо ответствовал Марлон Брандо. Потом сменил тон и добавил: – Знаешь, сначала это действительно была просто причуда. Но в последнее время это мужское тело кажется мне чем-то вроде теплой одежды или даже кольчуги. Когда я принимаю его облик, я чувствую себя спокойнее, словно бы и правда верю, что смерть не узнает меня, если все-таки придет за мной. Видишь, Один, я стремительно глупею, как и все остальные, – и даже не стыжусь в этом признаться.

– Брандо уже второй раз назвал этого парня Одином, так что я угадал, – шепнул я Джинну. – Что ж, ничего не попишешь! Но от кого им потребовалось защищаться, хотел бы я знать? От меня вроде еще рано – особенно если учесть, что мы идем в другую сторону… И между прочим, Один назвал Марлона Брандо Палладой, а потом – Афиной. Неужели это сама Афина Паллада, собственной персоной? Если я все правильно понял, она просто изменила внешность. В таком случае у этой мудрой – если, конечно, верить мифам – богини на редкость банальный вкус. Почему именно Марлон Брандо? На ее месте я бы…

Джинн укоризненно на меня покосился. Можно было подумать, что мы сидим в кинотеатре и я не даю ему спокойно посмотреть фильм. Но я устыдился и заткнулся. Оно и к лучшему, события на экране телевизора были гораздо увлекательнее моей болтовни.

Во-первых, там появилось еще одно действующее лицо. Сначала я никак не мог понять, что это за существо. Оно было определенно похоже на очень большую собаку, но я никогда в жизни не видел, чтобы у взрослой собаки была такая непропорционально огромная голова, толстые, как у щенка, лапы и подметающие землю уши. Потом я понял, в чем дело, и совершенно обалдел. Это была игрушечная собака. Здоровенный плюшевый пес, который тем не менее вел себя как самый настоящий живой домашний любимец: крутился под ногами, пытался водрузить свои комичные толстые лапы на плечи Одина и восторженно повизгивал.

– Оставь меня в покое, волчий корм! – проворчал Один. – Еще, чего доброго, перемажешься моей кровью – кто ведает, во что ты тогда превратишься? Хватит с нас и тех чудовищ, которыми населил мир безумец Лодур.

– А может быть, это пойдет ему на пользу? – предположил Марлон Брандо.

– Может быть. Впрочем, ничто не поможет этому отродью стать настоящим зверем… Знаешь, Паллада, я бы не отказался от хорошего ужина. У меня был трудный день.

– Мне как раз хотелось спросить, где ты пропадал, – кивнул Марлон Брандо, слегка пригибаясь, чтобы войти под своды древнего строения. Один последовал за ним, согнувшись чуть ли не вдвое.

Внутри помещения было гораздо светлее. Здесь горели немногочисленные, но яркие факелы. Я увидел неровные каменные ступеньки, ведущие вниз. Судя по всему, маленький храм был не жильем, а чем-то вроде холла, входом в просторное подземелье. Мои новые знакомцы торопливо спускались вниз, игрушечный пес вприпрыжку следовал за ними, отчаянно мотая здоровенными ушами.

– Я вызвал сюда валькирий, – на ходу говорил Один. – Потом за полдня облетел с ними все амбы. Убеждал твоих родичей, что теперь они нуждаются в хорошей охране. В конце концов все согласились с моими доводами. Смерть Диониса и Афродиты сделала их сговорчивыми. Да и Арес мне здорово помог, не постыдился рассказать остальным, что мои воительницы спасли его шкуру. У него все задатки благородного мужа, он даже готов говорить правду, когда это может принести пользу его друзьям… Только у твоего отца хватило мудрости не вступать со мной в бессмысленные пререкания. Зевс сразу же согласился впустить в свой дом восемь валькирий. Даже поблагодарил меня за помощь, в отличие от некоторых.

– Скорее всего, он просто надеется весело провести в их объятиях несколько ближайших ночей, – расхохотался Марлон Брандо.

– Ну, пусть надеется. До сих пор это не удавалось даже мне.

– А ты пробовал? – не без ехидства спросил Брандо.

– А как ты думаешь? Но они обладают удивительным даром ускользать из объятий.

– Так где-то там еще и Зевс сидит, – растерянно сказал я Джинну. – Шарахнет он меня молнией по темечку, чует мое сердце!

– Какое тебе дело до его молний, Владыка?

– Все не могу привыкнуть к мысли, что я теперь такой крутой, – вздохнул я и снова уставился на экран.

В течение нескольких минут мне пришлось наблюдать, как Один моет руки. У меня сердце кровью обливалось – эти, с позволения сказать, «боги» не имели ни малейшего представления о сантехнике. Вместо душа (или хотя бы умывальника) бедняге Одину пришлось довольствоваться примитивным тазиком. Некое невероятное существо поливало ему на руки из кувшина. Приглядевшись, я понял, что это был каким-то чудом оживший игрушечный ежик гигантских размеров, с трогательными коротенькими лапками. В отличие от плюшевого пса, которого я уже видел раньше, ежик вел себя не как избалованный домашний зверек, а как настоящий денщик: он ловко орудовал кувшином и полотенцем и даже что-то ворчал себе под нос – я не разобрал, что именно.

Один тщательно вытер руки, отдал полотенце игрушечному зверьку, пересек короткий коридор и вошел в просторное помещение. Там было светло, как днем. Марлон Брандо лежал на узкой кушетке, устланной тонкими покрывалами, и равнодушно созерцал низкий стол, плотно уставленный драгоценными блюдами и кувшинами. В сероокую богиню, на которую мне было чертовски любопытно взглянуть, он так и не превратился.

Один уселся в высокое резное кресло и приступил к вдумчивому исследованию содержимого одной из мисок.

– Амброзию небось жрет, – хмыкнул я. – А запивать будет нектаром. Во люди живут!

Из разговора этой парочки я узнал массу интересных вещей. Правда, я не так уж много понял. Они озабоченно обсуждали какого-то загадочного «убийцу с веретенами», от чьей руки уже приняли смерть Дионис и Афродита, и другого, не менее загадочного парня, который умудрился благополучно удрать после сражения с Марсом и большой компанией разгневанных валькирий. Они называли его «пернатой змеей», что вызывало у меня какие-то смутные ассоциации, но поначалу я не стал это обдумывать: меня увлекла беседа мифических существ, легенды о которых очаровывали меня в детстве. И еще меня совершенно ошеломила их уязвимость. Вот уж не ожидал, что кто-то из богов-Олимпийцев может быть убит таинственным злоумышленником.

«Тоже мне бессмертные!» – сочувственно подумал я, с удовольствием вспоминая бесстыдное количество собственных запасных жизней.

– Если бы я знал их имена! – восклицал Один. – Тогда мы могли бы спать спокойно. Моя руна не впустила бы в твой дом даже самого Творца Вселенной – если бы я назвал ей его имя, конечно.

– А ты назови, – посоветовал Марлон Брандо. – Только этого прохвоста, Творца Вселенной, нам здесь не хватало.

– К сожалению, его имя мне тоже неведомо, – признался Один.

В конце концов эти двое начали отчаянно зевать, как самые настоящие люди, и решили, что им пора отходить ко сну.

Мне посчастливилось полюбоваться на добрый десяток валькирий, вставших на караул в спальне Марлона Брандо. Они были отчаянно красивы, но хотел бы я посмотреть на безумца, которому пришло бы в голову за ними поухаживать. От одного взгляда на их лица, яростные и невозмутимые, у меня похолодел затылок.

– А ты сам собираешься провести ночь без охраны, отпрыск Бора? – спросил Марлон Брандо. – Думаешь, можешь позволить себе такую роскошь? Ты, конечно, великий воитель, кто спорит, но когда имеешь дело с неизвестностью… Знаешь, и я ведь не худший из воинов, да и Арес тоже. Тем не менее мы оба не сочли позором для себя принять помощь твоих воинственных дев.

– Дело не в моей гордости. Просто в отличие от вас я хорошо знаю, как и когда умру, – объяснил Один. – Мне это было предсказано, а вам – нет. Поэтому я могу позволить себе роскошь провести эту ночь в одиночестве. Оно и к лучшему, мне есть о чем подумать. Кроме этих безымянных убийц существует наш настоящий враг. Наша давешняя застольная беседа у Ареса была слишком непродолжительной, и мы так ничего толком и не решили. Только сказали друг другу, что больше не хотим сидеть сложа руки и ждать неизвестно чего.

– Это он тебя имеет в виду, когда говорит о «настоящем враге», – заметил Джинн. – Слушай внимательно, возможно, узнаешь что-нибудь интересное об их планах.

Я и без того слушал так внимательно, дальше некуда. Но ребята сменили тему разговора.

– А ты еще не испытываешь потребность засыпать каждую ночь? – спросил Одина Марлон Брандо. – Счастливчик!

– Иногда я сплю, – неохотно признался тот. – К счастью, не каждую ночь.

– А тебе тоже не нравится спать, да?

– Не нравится. Слишком смахивает на смерть, – кивнул Один.

– Глупые они, – сказал я Джинну. – Сон – это же самая интересная часть жизни.

– Для тебя, но не для них. И, к слову сказать, не для меня, если сон хоть немного похож на оцепенение, сковавшее меня на долгие века, пока я ждал встречи с тобой, пребывая в этом проклятом сосуде.

– Немного похож, наверное, – признал я. – Но иногда это оцепенение полно чудес, которые не случаются с людьми наяву. Прими во внимание, что долгое время мне приходилось довольствоваться только этими чудесами… И еще сон хорош тем, что всегда можно проснуться. Во всяком случае, спящие, как правило, просыпаются.

– Человеческая жизнь тоже хороша тем, что всегда можно проснуться. Правда, люди, как правило, почему-то не просыпаются, – возразил Джинн.

Я еще немного понаблюдал за Одином. Он неподвижно сидел на ложе, обхватив руками колени, и, судя по всему, собирался провести так всю ночь. Волшебный телевизор Джинна не был приспособлен для чтения мыслей, поэтому я решил, что на сегодня с меня хватит. Я и так перебрал новых впечатлений. У меня голова кругом шла от избытка информации.

Экран телевизора погас. Я обернулся к Джинну – у нас появилось столько увлекательных тем для беседы! Но почти бесшумное копошение невидимой тени в темноте за моей спиной заставило меня досадливо поморщиться. Не было никаких сомнений, что нас опять навестила моя возлюбленная подружка, страстная индейская барышня Уиштосиуатль. Правда, пока она больше не пыталась подкатиться ко мне со своими солеными поцелуями, но ее безмолвное присутствие отравляло все мои ночи. Похоже, леди терпеливо ждала подходящего момента.

– Опять эта стерва! – пожаловался я Джинну. – Надоела! Надо бы прикинуться скромным богом какого-нибудь всеми забытого племени и навестить Одина, попросить, чтобы намалевал у меня на груди свою защитную руну. Тем более, я-то знаю, как зовут мою обидчицу…

Тут я осекся. У меня даже дыхание перехватило – я внезапно подумал, что вполне может быть… Еще несколько секунд я потратил на суматошные попытки свести концы с концами. К моему величайшему изумлению, концы вполне сходились. Во всяком случае, гипотеза была чертовски хороша, и я решил осчастливить Джинна, излив на него бальзам собственной мудрости.

– Знаешь, сколько их, этих индейских богов? – торжественно спросил я Джинна. И, не дожидаясь его ответа, продолжил: – Я и сам не знаю. Но чертовски много, можешь мне поверить. Кроме нашей соленой приятельницы там еще куча народа, один другого кровожаднее. И вот что любопытно: Один несколько раз упомянул некоего «пернатого змея» – насколько я понял, именно он пытался убить их приятеля Ареса. Так вот, среди ацтекских богов как раз имеется пернатый змей – Кецалькоатль. Крутой мужик, неудивительно, что бог войны и шесть валькирий в придачу не смогли с ним справиться! Впрочем, они там все крутые… Надо будет посмотреть в энциклопедии. Очень может быть, что мы найдем там и этого героя с веретенами, который убил Диониса и Афродиту… Слушай, это что же получается? У нас тут конец света, мы к нему ответственно готовимся, как юные скауты к летнему походу, а эти умники решили потихоньку перерезать нам глотки и все испортить – какого черта?! Впрочем, очень может быть, они правы, и мы не заслуживаем иного обращения. Но я так не играю. Мне не интересно. Я им, пожалуй, устрою веселую жизнь. Мы еще посмотрим, кто на кого будет охотиться.

Я и сам не заметил, как начал сердиться. Глупо, конечно, злость никогда не шла мне на пользу. И потом, я не очень-то представлял себе, каким образом собираюсь «устроить веселую жизнь» огромной компании кровожадных, могущественных индейских богов.

– Тебе не следует волноваться по пустякам, Владыка, – заметил Джинн. – Одно из двух – или ты ничего не можешь изменить, и тогда волноваться бесполезно. Или можешь. Но в этом случае тебе следует браться за дело, а не тратить силу на беспокойство и гнев.

– Хорошо быть старым, мудрым, да еще и джинном! – усмехнулся я. – Я тебе смертельно завидую, дружище.

– Не стоит, – улыбнулся он. – Не уверен, что тебе понравилось бы в моей шкуре.

Рассвет мы с Джинном встретили, дружно склонившись над толстенным двухтомником «Мифы народов мира». Составляли подробный список богов, которым поклонялись индейцы Центральной Америки, – с описанием их внешнего вида, особенностей характера и маленьких милых слабостей. Я еще сам не знал, зачем мне это нужно. Но сосредоточенное чтение здорово меня успокаивало. По крайней мере, я нашел себе занятие на эту бессонную, почти бесконечную ночь.

Время от времени я оглядывался в темноту и громко предлагал злодейке Уиштосиуатль явиться с повинной и продиктовать нам «имена, адреса и явки ее сообщников». Я торжественно заявлял, что суд примет во внимание ее сотрудничество со следствием. Джинн снисходительно посмеивался, слушая эту чушь, а темнота и Уиштосиуатль отвечали мне равнодушным молчанием.

– Смотри-ка! – сказал я Джинну, добравшись до буквы «Т». – Кажется, я уже знаю, кто этот загадочный убийца с веретенами. Слушай: «Тласольтеотль, другие имена – Тоси (наша бабушка), Талалли-Ипало (сердце земли), Ишкуина, Тетеоиннан. Пожирательница грязи, богиня плодородия, сексуальных грехов и покаяния». Дамочка та еще, конечно… Моя мама, пожалуй, не одобрила бы такое знакомство.

– Но с чего ты взял, что это именно она? – удивился Джинн.

– А вот послушай, как здесь описывают ее внешность: желтое лицо, в носу украшение в виде полулуния и самое главное – головной убор из перьев с куском ваты и двумя веретенами. Вот они, веретена! Очень удобно носить оружие в прическе.

– Да, весьма практично, – согласился Джинн.

Утро все-таки наступило, как ему и было положено. Уиштосиуатль наконец-то оставила меня в покое, зато мое войско благополучно проснулось. Заспанный Анатоль ехидно спрашивал у еще более заспанной Доротеи, как она, бедняжечка, обходится без своих сигарет во сне, а она терпеливо цитировала Бродского: дескать, если не начинать утро чашкой кофе и сигаретой, то и просыпаться не стоит. Князь Влад хлопотал, водружая свой ненаглядный гроб на спину бедняги верблюда, Мухаммед торопливо заканчивал утренний намаз. Обычное утро в генеральном штабе Антихриста.

Я не стал включаться в утреннюю суету, а удобно устроился на спине Синдбада, чтобы продолжить путь.

Примерно через час мне пришло в голову, что следить за нашими противниками можно не только по ночам. Наверняка днем у них тоже происходит немало интересного. Так что я потребовал телевизор. Джинн пришел в восторг от моей предусмотрительности – он был совершенно уверен, что я собираюсь разнюхать планы противника.

Я не стал его разочаровывать и признаваться, что их драгоценные планы мне до фени. Просто мне было интересно, как дела у этих ребят. Навестил ли этой ночью кого-то из Олимпийцев загадочный убийца, удалось ли героическим валькириям отбить его атаку? Честно говоря, я уже за них переживал. Кому сказать – не поверят.

Я кое-как установил телевизор на ритмично колышущейся спине Синдбада. Для этого Джинну пришлось хорошенько поколдовать, обыкновенная бытовая смекалка тут не помогала. Наконец телевизор временно превратился в своего рода дополнительный горб на спине моего верблюда. По крайней мере, теперь я мог быть уверен, что он не свалится.

Экран засветился, и я сразу же увидел настоящую Афину. Судя по всему, она только что проснулась и еще не успела придать себе внешность Марлона Брандо.

Афина Паллада оказалась не слишком похожа на собственные канонические изображения. Радикально короткая стрижка, кожаная летная куртка, узкие штаны и высокие ботинки на толстой подошве тоже не слишком соответствовали традиционным представлениям об облике богов-Олимпийцев. На мой вкус, она была чертовски красива. Высокая, с безупречно прямой спиной, тонким мальчишеским лицом и большими, почти круглыми глазами. Впрочем, за такую внешность звание «мисс Вселенная» не присуждают – ребята вроде меня никогда не становятся членами жюри. Да и девушки такого типа, как правило, находят себе более интересные занятия.

Афина неторопливо ходила по просторной комнате, в которой я узнал то самое помещение, где они с Одином вчера ужинали. Время от времени нетерпеливо взмахивала рукой, словно бы подгоняя ленивую мысль. В ее манерах удивительным образом сочетались нервная взвинченность и безмятежное спокойствие.

Я был совершенно очарован. Афина оказалась одной из тех редких женщин, которых можно нежно любить всю жизнь после одной-единственной случайной встречи, ничего не требуя и ни на что не надеясь, – до сих пор я не очень-то верил, что так бывает.

«Ни на что не надеясь» – это именно то, что требовалось, поскольку надеяться мне было решительно не на что. Сценарий наших дальнейших отношений уже был написан, добротный и незамысловатый, как параграф воинского устава: встречаемся на поле боя и тупо сражаемся, пока жалкие остатки этого прекрасного мира не рухнут в тартарары. Вот, собственно, и все.

Наконец она вышла из комнаты и углубилась в освещенный факелами широкий коридор. Вокруг суетился добрый десяток удивительных существ. Кажется, все они были очень большими живыми плюшевыми игрушками вроде собаки и ежа, которых я видел вчера. Две собачки, рыжий медвежонок, серый пушистый котенок и еще несколько очаровательных созданий неизвестной породы. Афина рассеянно погладила зверушек по пушистым загривкам, что вызвало неописуемый энтузиазм в их рядах.

– Хватит, любимчики, дайте мне пройти, – потребовала она.

Ее голос мне тоже понравился – низкий, бархатистый, отлично поставленный, словно ей ежедневно приходилось выступать перед большой аудиторией. Похоже, Паллада была настоящим совершенством. Впрочем, богине и положено быть совершенством.

Кроме плюшевых зверушек в коридоре были еще какие-то существа, темные тени, чьи причудливые очертания то и дело мелькали на фоне освещенных факелами каменных стен.

Пока я разглядывал тревожные силуэты, Афина кое-как уговорила своих плюшевых приятелей немного повременить с объятиями. Она торопливо прошла по коридору и постучала в одну из дверей.

– Я тебя не разбудила, Один? – с неподражаемым ехидством спросила она, входя в его спальню. – А еще говорил, что тебе не нравится спать… Между прочим, скоро полдень.

– Я знаю, – высокомерно откликнулся одноглазый. – У меня плохие новости, Паллада. Хотел бы я приветствовать тебя иными словами, но лучше тебе поскорее узнать правду.

– Кто? – упавшим голосом спросила она. – Кто на этот раз?

– Гера. Три мои валькирии тоже пали от руки убийцы. Остальные девочки явились сюда на рассвете и все мне рассказали.

– Как они до тебя добрались? – нахмурилась Афина. – Неужели мои Стражи их пропустили?

– Никто не может остановить валькирию, – пояснил Один. Немного помолчал и сердито добавил: – До сегодняшнего дня я был уверен, что и убить валькирию совершенно невозможно! Но оказалось, я ошибался. Знаешь, к Гере приходил кто-то новый. Мои девочки в один голос твердят, что это было тело без головы с двумя дверцами в груди, которые то открывались, то закрывались, издавая громкий ритмичный стук. Оно не просто убило Геру и моих валькирий, а аккуратно расчленило их и засунуло куски тел в эти самые дверцы. Можешь вообразить нечто подобное?

– Бред какой-то, – вздохнула Афина. – Это безумие, Один. Только с ума сошли не мы, а мир, где мы обитаем.

– Совершенно с тобой согласен, – кивнул он.

– Это был Тескатлипока, – шепнул я Джинну. – Помнишь, мы о нем читали? Все сходится: тело без головы с дверцами в груди считается самым страшным из его многочисленных обликов. Хотя лично мне оно кажется просто самым дурацким… Индейские боги вышли на охоту за головами всех остальных участников фестиваля, ну и дела.

Один тем временем продолжал рассказывать:

– Эта ночь была неспокойной для многих. Все валькирии успели побывать у меня с новостями, так что теперь я знаю, как обстоят дела. Ареса навестил тот же самый пернатый змей, что и прошлой ночью. К счастью, змей снова потерпел неудачу. К Гермесу приходил некто в шлеме, имеющем форму причудливой птицы. Аполлона навестило существо, похожее на человека, но с черепом вместо головы. С ним были мышь, паук и сова, но они не принимали участия в драке, только наблюдали. Потерпев поражение, сей неугомонный муж наведался к Гефесту, а потом, уже на рассвете, – к Артемиде. Во всяком случае, у них обоих побывал точно такой же парень. Или эти трое – просто братья-близнецы? Мне ведомо, что такое порой бывает. У Гелиоса побывал некто в куртке из содранной человеческой кожи, зашнурованной на спине, – стоящая одежонка, правда? Гелиос оказался самым грозным бойцом, моим валькириям даже не пришлось вмешиваться. Он чуть было не сжег это существо своим жаром, от которого вспыхнули волосы одной из моих дев. Думаю, с его могуществом пока все в полном порядке. Похоже, солнце все еще делится с ним своей силой.

– Хорошо, если так, – вздохнула Афина и попросила: – Продолжай, пожалуйста. Что с остальными?

– К Деметре явилась юная дева в желто-красном платье. Если верить моим валькириям, она выглядит как ребенок, но не менее опасна, чем все остальные незнакомцы. Все же им удалось ее прогнать. Твой отец тоже не скучал этой ночью, к нему приходил некто с черным телом, совиными глазами и клыками ягуара, с зубчатой короной на голове. В руках у него была живая молния, но оказалось, что у Зевса все еще полным-полно собственных молний, так что нашла коса на камень! Битва закончилась вничью, и чернотелый был вынужден удалиться. Мои валькирии совершенно счастливы, считают, что они с Зевсом на славу повеселились. Ну, ты знаешь, у них до сих пор такое восторженное отношение к битвам…

– Что ж, хоть кому-то это нравится, – усмехнулась Афина. – А к нам никто не пожаловал? Выходит, твоя руна все-таки держит их на расстоянии?

– Ни хрена она не держит! – сердито сказал Один. – У нас тоже были гости. Вернее, гостья. Та самая, с веретенами. Эта вздорная баба носит их в волосах, вместе с кучей перьев и ваты. Безумная, она всерьез верит, что это делает ее красоткой. Видывал я троллих, знавал гномих и великанш, но никогда не думал, что женщина может быть настолько уродливой. Что касается защитной руны, ее силы хватило лишь на то, чтобы предупредить меня. И то дело. По крайней мере, я встретил нашу гостью на пороге, а не в постели.

– И что было потом? – спросила Афина. – Впрочем, я могла бы и не спрашивать. Где ее труп, Один? Что-то я его здесь не вижу. Ты его съел?

– Не преувеличивай, Паллада. Беда в том, что перед этим я плотно поужинал, – Один тоже улыбался, насмешливо и печально. – Моей силы с лихвой хватило, чтобы не пустить ее в твой дом. Это оказалось нетрудно. Проще, чем я ожидал. Но убить ее невозможно. Думаю, все наши ночные гости воистину бессмертны, в отличие от нас самих.

– А жаль, – сказала Афина. – Лучше бы наоборот.

– Если бы только я знал их имена, – вздохнул Один. – Мы могли бы спать спокойно. В моих рунах все еще много силы, они бы одолели наших незваных гостей.

– Знаешь, – сказал я Джинну, – я постепенно склоняюсь к тому, чтобы послать им записку с этой бесценной информацией. Отнесешь?

– Надеюсь, ты шутишь, Владыка? – нахмурился Джинн. – Эти индейские боги оказывают тебе неоценимую услугу, сами того не ведая.

– В гробу я видел такие услуги, – буркнул я. И неохотно признался: – Мне почему-то очень хочется помочь этим двоим.

– И еще тебе очень хочется им понравиться, – насмешливо добавил Джинн. – Еще одна человеческая причуда: нравиться всем и каждому, даже собственным врагам. А они – наши враги, Владыка, ты не забыл?

– Ну и что? – равнодушно спросил я. – Они мне нравятся. Наверное, одно другому не мешает.

– Врагам свойственно убивать друг друга. – Джинн разговаривал со мной, как с больным ребенком. – Убивать, а не спасать. Если бы у тебя по-прежнему была всего одна жизнь, а не шестьсот с лишним, ты бы относился к этому серьезнее.

– Может быть, – согласился я. – Но поскольку их у меня действительно шестьсот с лишним, серьезным я стану еще очень не скоро, ты уж извини.

Я не отрывался от телевизора до самого вечера. Видел, как Один с Афиной, снова принявшей облик Марлона Брандо, сели в аэроплан довоенной конструкции – я с изумлением узнал своего старого знакомого, черного кота с желтым бантом на шее, украшавшего хвост самолета. Я вспомнил, что уже видел этот летательный аппарат – шум его моторов вывел меня из сладкого оцепенения, когда я в полном одиночестве ехал неведомо куда по пустыне, без войска и генералов. Даже мой приятель Джинн в ту пору еще дремал в волшебном сосуде.

Я зачарованно следил за их перелетами с амбы на амбу. Мне довелось увидеть почти всех Олимпийцев. Впрочем, их настоящий облик остался для меня тайной – все они, как и Афина, предпочитали пользоваться чужими лицами. Среди них обнаружилось целых два Элвиса Пресли. Один оказался Аполлоном, а другой – Марсом. Как я понял из разговоров, эти двое находились в состоянии перманентной ссоры, поскольку никак не могли поделить полюбившийся им образ. Я посмеивался про себя, размышляя, что настоящий Элвис наверняка находится в моем войске, и надо бы при случае разыскать этого красавчика, рассказать ему о причудах посмертной славы. Наверняка парень будет доволен своим успехом среди богов-Олимпийцев. Грех лишать человека последнего триумфа.

Кроме двух Элвисов среди Олимпийцев обнаружился актер Ричард Чемберлен – это был Гермес. Впрочем, из его беседы с Одином и Афиной я понял, что Чемберлен – чистой воды случайность, короткий эпизод в его биографии: шустрейший из богов меняет свой облик по несколько раз в день, ибо никак не может остановиться на чем-то определенном.

Вообще Гермес понравился мне чрезвычайно. В отличие от своих товарищей по несчастью он не выглядел ни обеспокоенным, ни огорченным. Похоже, Гермес был таким же легкомысленным оболтусом, как и я сам. Впрочем, куда уж мне. У него-то в запасе была всего одна жизнь, а он лучился насмешливой улыбкой, в лицах описывал ночное сражение с неведомым гостем, комично передразнивал серьезных валькирий и сыпал ехидными комментариями.

Одним словом, Меркурий купил меня с потрохами. Впрочем, он нравился мне еще в те невообразимо далекие времена, когда я считал его просто книжным героем.

Богиня Диана, к моему изумлению, присвоила холодное очарование Марлен Дитрих – я мог лишь аплодировать достоинству, с которым она носила этот облик. Гефест осваивал трогательный образ Чарли Чаплина, а Гелиос оказался почитателем Боба Марли – он не только позаимствовал экзотическую внешность, оставив при себе свою солнечную золотистую шевелюру, но еще и тихонько мурлыкал что-то из репертуара своего кумира.

Под занавес мне посчастливилось лицезреть Зевса, и это было главным сюрпризом. Очевидно, киноактеры и прочие выдающиеся деятели массовой культуры были ниже достоинства Громовержца. Их легкомысленному обаянию он предпочел морщинистую физиономию старой черепахи, украшенную густыми бровями. Я сразу узнал это лицо – когда-то оно принадлежало Леониду Брежневу. Вот уж воистину чудны дела твои, господи.

– Наконец-то я вижу рожу, которая может хоть как-то сойти за лицо врага, – сказал я Джинну. – Впрочем, на мой вкус, для врага он все-таки слишком смешной.

– Зевс – очень опасный противник, каким бы забавным он тебе сейчас ни казался, – заметил Джинн.

– Охотно верю, – кивнул я.

Из-под лохматых бровей на меня смотрели столь грозные глаза, что я ни на секунду не усомнился в возможностях этого дяди, и искренне радовался, что он остался где-то далеко позади. Молния в его кулаке казалась мне сейчас весьма конкретной штукой.

Никакой стратегически полезной информации я из этого киносеанса не почерпнул. О планах нападения на мое войско и речи не шло. Олимпийцам было не до нас. Как бы ни храбрились эти гордецы, но даже мне было видно, насколько они напуганы.

За этот долгий день Один выпустил из себя литров сто крови, украшая жилища своих друзей защитной руной. Объяснял, что волшебная надпись даст знать валькириям о приближении врага – все лучше, чем ничего.

Олимпийцы благодарили его вежливо, но немного разочарованно. Думаю, в глубине души они надеялись, что Один способен более радикально разобраться с проблемой.

Словом, настроение в лагере наших противников было, мягко говоря, не приподнятое. К тревоге за собственную судьбу прибавлялась печаль о погибших. Афина то и дело собирала в скорбные складки лоб Марлона Брандо, ее родственники не отставали, даже грозный Зевс чуть не пустил слезу, вспоминая свою Геру, теперь уже бессмысленно мертвую, словно в ее жилах не текла кровь безумного Кроноса.

Можно было подумать, Олимпийцы почувствовали, что за ними наблюдает человек, способный помочь, и старательно демонстрировали мне свою беспомощность и смятение, силились растопить мое каменное сердце. Знали бы они, как это легко. Оно и каменным-то никогда не было, к моему величайшему сожалению.

Когда я оторвался от экрана, сумерки уже сгустили воздух. Небо справа от меня было темно-лиловым, а слева поспешно догорал закат, великолепный, но катастрофически недолговечный, как всегда бывает в пустыне. Я решил, что мне следует покончить с наблюдениями за чужой жизнью и заняться устройством собственной. Мысли о еде или чашке кофе по-прежнему вызывали у меня равнодушное отвращение, а вот отдохнуть и поболтать с друзьями – почему бы и нет? Самое то.

– У меня сегодня была одна забавная встреча, – сообщила Доротея, усаживаясь рядом со мной возле костра.

– Что, встретила кого-то из старых друзей? – оживился Анатоль. – Я и сам все время думаю, что среди тех, кто следует за нами, должны быть абсолютно все, кого я знал – как бы это сформулировать? – при жизни! Считается, что в этой армии служит все человечество, верно? Но когда я думаю, что можно было бы разыскать кого-то из знакомых, поболтать с ним о старых добрых временах и похвастаться нынешней высокой должностью, я не испытываю никакого энтузиазма. Скорее уж наоборот. Совершенно на меня не похоже.

– Я понимаю, о чем ты говоришь, – энергично закивала Доротея. – Меня тоже вовсе не тянет отправиться на поиски друзей юности. В глубине души я даже побаиваюсь таких встреч… А сегодня со мной просто разговорилась одна милая девочка, я не знала ее прежде. Сперва Мари – так ее зовут – вывалила на меня подробную информацию о своей коротенькой жизни. Ничего интересного, но пришлось выслушать. Она так обрадовалась, что я не посылаю ее куда подальше! А я бы при всем желании не смогла. Когда едешь верхом на такой громадине, а человек идет пешком, смотрит снизу вверх и с надеждой спрашивает, можно ли с тобой поговорить… Это какой же надо быть сукой, чтобы послать!

– Ну почему сразу «сукой»? Не сгущай краски, Дороти. Просто умение посылать подальше того, кто с надеждой пялится на тебя снизу вверх, приходит с опытом, – заметил Анатоль. – Очень полезное умение.

– И что такого забавного было в вашей беседе? – спросил я.

Кроме меня поддержать разговор было некому: Джинн, как всегда, взвалил на свои призрачные плечи заботу обо всем человечестве сразу, у Мухаммеда намечался очередной намаз, а князь Влад лежал на теплом песке, мечтательно уставившись на звезды. Он вообще был не слишком говорлив, а в последнее время и слушал-то нашу болтовню без особого любопытства. Наверное, парень просто привык к своему удивительному посмертному существованию, а заодно к нашей странной компании и непонятным разговорам, так что в какой-то момент перестал придавать им значение. Оно и правильно.

– Представь себе, это создание поведало мне печальную историю своей большой и светлой любви, – Доротея говорила таким интригующим тоном, словно собиралась открыть мне тайну происхождения Вселенной.

– Ну и что? – я даже рассмеялся от неожиданности. – У любой девушки всегда имеется наготове история любви, и не одна. И они с удовольствием рассказывают ее всякому, кто согласится выслушать.

– Да нет, ты не понял, – Доротея энергично замотала головой. – Она рассказывала мне не какую-нибудь историю из своего прошлого. У барышни несчастная любовь или что-то в таком роде не была когда-то, а прямо сейчас!

– Ну и что? – снова спросил я.

– Сейчас? – заинтересовался Анатоль. – Да, это действительно забавно. Мир катится к черту – да какое там, уже благополучно прикатился. Девчонка умерла, ожила и бредет по пустыне к месту Последней битвы в компании таких же оживших мертвецов, как она сама. И страдает не от этого кошмара, а всего лишь от неразделенной любви. Это так смешно, что мне даже смеяться не хочется.

– Вот-вот! – кивнула Доротея. – Мари полдня рассказывала мне, что встретила какого-то «мальчика с красивыми глазами». Он довольно мило за ней ухаживал, а ей как раз было одиноко, несмотря на присутствие у нее под боком всего человечества. Мари, ясное дело, показалось, что этот мальчик сможет ее понять и оценить по достоинству. В итоге она в него втюрилась, а он почему-то к ней охладел. Призадумался о вечности, подозреваю. Я попыталась было бестактно напомнить ей, что с нами происходит – мир, где мы жили, кончился, и мы сами тоже закончились, если можно так выразиться. Но мои слова не произвели на нее никакого впечатления. То есть Мари немного заинтересовалась этой темой, минуты на три, но потом снова завела свою песню: “Ты понимаешь, какое дело, он совсем на меня не смотрит, и я думаю, что же я сделала не так?” Совершенно сумасшедшая.

– Все мы совершенно сумасшедшие, каждый на свой лад. И не думаю, что мы стали такими только сейчас. Мы всегда были сумасшедшими – мы и все остальные люди, каждый на свой лад, – усмехнулся я. – С другой стороны, девочка по-своему права, надо же как-то развлекаться. Если уж сидишь в тюрьме, следует хотя бы готовить побег, даже если точно знаешь, что у тебя нет никаких шансов. Какая-никакая, а все альтернатива. Просто ей в голову не пришло ничего более оригинального, чем влюбиться и как следует пострадать напоследок, как будто впереди целая длинная жизнь, которую можно легкомысленно транжирить на всякие глупости. Думаю, твоей новой подружке просто не хватило воображения выдумать игру поинтереснее. Но недостаток воображения – общая беда всего человечества… Боюсь, моя тоже – невзирая на стремительно приближающийся конец света, я собираюсь закрыть глаза и заснуть – чем скорее, тем лучше. Правда, я здорово придумал? Свежо и оригинально, куда уж этой девице с ее большой любовью. Так что извините, ребята, собеседник из меня сегодня никудышный… Зато вы можете орать и шуметь, сколько влезет. Да хоть заняться хоровым пением или уронить небо на землю, мне уже ничего не помешает!

Я сам удивился скорости, с которой мне удалось выполнить свое обещание. Я закрыл глаза и моментально отрубился, даже не потрудившись потребовать у Джинна свое одеяло.

Мне всю жизнь везло на занимательные сновидения, настолько яркие и правдоподобные, что так называемая «реальность» по сравнению с ними – старый кубик Рубика с облупившимися гранями, рассыпающийся в руках при первой же попытке его собрать. Но в эту ночь меня ждало нечто особенное. Задремав, я обнаружил, что сам могу выбирать, какой сон хочу увидеть. Это случалось со мной и прежде, но так редко, что я еще не утратил способность всякий раз удивляться и радоваться происходящему.

Я ненадолго задержался на границе между сном и бодрствованием, перебирая возможные варианты сновидений с ленивым любопытством человека, который пришел в любимый ресторан специально для того, чтобы получить фирменное блюдо в исполнении шеф-повара, но не может отказать себе в удовольствии перелистать меню в ожидании официанта, хотя четко определился с заказом еще до того, как вышел из дома.

Разумеется, я с самого начала хотел оказаться на вершине столовой горы, приютившей Афину и Одина, которых я в глубине души уже считал чуть ли не старыми приятелями. И не старался скрыть от себя собственное намерение.

Вообще-то, когда собираешься совершить нечто претендующее на звание чуда, готовишься к тому, что это будет чертовски трудно. Но пока я заблаговременно напрягался и делал умное лицо, все случилось само собой. Одна реальность ушла у меня из-под ног, а другая неслышно подкралась из-за спины и накрыла меня с головой, я и опомниться не успел. Только что я сосредоточенно пялился в теплую красноватую темноту под собственными веками, а теперь меня приняла ласковая прозрачная темнота лунной ночи. Она была не только перед моими глазами, а везде, и я ощущал нежное прикосновение этой темноты к затылку, вполне физическое прикосновение, похожее на робкую ласку.

Я с удовольствием отметил, что на мне больше нет ни зеленого плаща, ни прочей карнавальной чепухи. Обыкновенные голубые джинсы, темная футболка и светлая рубашка из тонкого льна с длинными рукавами, размера на два больше, чем требуется, – такую чертовски приятно надеть летней ночью вместо пиджака. Именно так я и выглядел до тех пор, пока мой работодатель Аллах не всучил мне корпоративную униформу.

Мои глаза быстро отыскали на древней каменной кладке знакомый рисунок, руну Эйваз, которую прошлой ночью начертил Один. Я был уверен, что уж меня-то она пропустит. Во-первых, я не собирался обижать хозяев дома, скорее уж наоборот. А во-вторых, ей было неизвестно мое имя. С некоторых пор я подозревал, что оно неизвестно даже мне самому. Да и вообще, это всего лишь сон – мой, не чей-нибудь! – а значит, все будет так, как я захочу.

Эти примитивные, но вполне логичные рассуждения здорово подняли мне настроение.

– Привет, руна Эйваз! – фамильярно сказал я зигзагообразному произведению Одина. И шагнул в освещенный факелами коридор.

Живые плюшевые игрушки почему-то так и не встретились на моем пути. То ли по ночам их укладывали спать, то ли я им не слишком понравился. Зато в коридоре обитали тени – их я заметил еще утром на экране своего волшебного телевизора. Я так и не постиг природу этих странных существ, зато быстро разобрался, зачем они нужны. Тени были стражами, верными и надежными. Думаю, если бы я пришел сюда наяву, у них вполне хватило бы могущества не позволить мне идти дальше. Но сейчас я не проходил по их ведомству. Мое присутствие насторожило их, заставило беспокойно зашевелиться в темных углах, но этим все и ограничилось.

В итоге мой визит оказался полной неожиданностью для Одина и Афины. Когда я наконец отыскал трапезную, где они ужинали, ребят чуть удар не хватил. Они, разумеется, тут же вскочили, порывисто хватаясь за холодное оружие.

Вместо того чтобы спешно ретироваться, я лениво подумал, что им следует спрятать свои железяки в ножны и расслабиться. Именно так они и поступили. Моего желания оказалось вполне достаточно – наверное, потому, что это был мой сон.

– Кто ты? – наконец спросил Один. Его голос звучал решительно и властно. Полагаю, сказывалась многовековая привычка повелевать всеми, кто под руку подвернется.

Он меня, надо сказать, озадачил. Обожаю простые вопросы, ответы на которые неизвестны мне самому! Так что я крепко задумался.

– На моем месте ты сам наверняка сказал бы, что тебя зовут Гест[14], – наконец отозвался я. – Давай пока остановимся на этом варианте.

– Как скажешь, – Один едва заметно усмехнулся, но тут же нахмурился и требовательно спросил: – А ты хороший гость?

Лгать было ни к чему.

– Такой хороший – лучше не бывает. Я пришел к вам с отличным подарком. С самым шикарным. Хотите узнать имена тех, кто за вами охотится? Готовьте бумагу и карандаши, я собираюсь зачитать весь список.

– Вот она, помощь со стороны! – торжествующе воскликнул Один. Он повернулся к Афине, все еще прячущей свое удивительное лицо под загорелой физиономией Марлона Брандо. – Пока я гадал, откуда может взяться эта помощь, она уже тут как тут.

Он поднялся мне навстречу и торжественно заявил:

– Добро пожаловать, гость. Кем бы ты ни был, ты пришел вовремя.

– Немного поздно, если разобраться, – покаялся я, усаживаясь на пол в самом центре комнаты. – У вас уже убили троих, да? Но я узнал о ваших проблемах только прошлой ночью, да и то случайно. Можно сказать, вам повезло. Когда одна шустрая барышня из этой компании вышла на охоту за моим скальпом, я срочно обзавелся соответствующим справочником. Здесь написано о многих удивительных существах, в том числе и о ваших врагах.

Разумеется, я не укладывался спать в обнимку с толстенным двухтомником «Мифы народов мира», ему сейчас полагалось мирно покоиться в одной из сумок, притороченных к седлу Синдбада. Но это был мой сон, и я мог творить, что захочу. Я захотел внушительно потрясти перед орлиным носом Одина своим «настольным справочником начинающего Антихриста», и двухтомник тут же оказался в моих руках.

Я охнул и чуть не уронил это сокровище. Все-таки энциклопедия была чертовски тяжелой.

Один уважительно посмотрел на черный переплет книг и покачал головой.

– Как все просто оказалось. Вот уж не думал, что в этом мире есть книга, в которой о них написано. Странно, почему она никогда прежде не попадалась мне на глаза? Впрочем, в последнее время у людей появилось слишком много книг, за всем не уследишь.

– Здесь, между прочим, и о вас обоих говорится, – заметил я. – Правда, в основном ерунда, но довольно мило написано… Ладно, а теперь слушайте внимательно. Вашу загадочную злодейку с веретенами зовут Тласольтеотль, она же Ишкуина, Тоси, или Тетеоиннан, – думаю, вам не помешает узнать все ее имена. Между прочим, она – богиня плодородия, сексуальных, извините за откровенность, грехов и заодно покаяния, а по совместительству – пожирательница грязи…

– Богиня? – мрачно переспросил Один. – Как же так вышло, что я ничего о ней не знаю? Я никогда не слышал ее имен. Ты пытаешься меня обмануть, гость?

Теперь он с трудом сдерживал гнев. Его можно было понять. Когда думаешь, что тебе уже давным-давно все на свете известно, и вдруг в самом конце жизни обнаруживаешь, что подвластное тебе знание легко умещается на одной-единственной страничке толстенного тома, да и тот – далеко не единственный в бесконечном лабиринте библиотеки, трудно сохранить невозмутимость.

– Зачем мне тебя обманывать? – я пожал плечами. – Сам посуди: если все люди, которые населяли этот мир, не были знакомы друг с другом, почему бы не предположить, что боги тоже не успели перезнакомиться? В конце концов, вас тоже довольно много. К тому же эта кровожадная барышня и ее многочисленные коллеги были богами одного древнего и весьма загадочного народа, который жил за океаном, очень далеко от твоей вотчины. Я вообще не уверен, что они – такие же боги, как вы. Думаю, они – что-то совсем иное. Я воспользовался этим словом, поскольку так их называют в книжке, а другой информации у меня все равно нет. Будем просто считать, что эти ребята – совершенно непостижимые создания, к тому же обремененные причудливыми привычками, по большей части скверными. Если верить книге, эта зловещая дамочка, Тласольтеотль, с удовольствием лакомится экскрементами. Проще говоря, жрет дерьмо. Имейте в виду, если захотите пригласить ее на дружеский ужин.

Марлон Брандо неожиданно расхохотался.

– Не знаю, кто ты, гость, но с тобой стало гораздо веселее!

– Спасибо на добром слове, Паллада, – поклонился я.

– О, да тебе известно и мое имя, – нахмурился Марлон Брандо. – До сих пор чужие не узнавали меня в этом облике. А ты узнал.

– Как видишь, – я виновато развел руками. – Не бери в голову, просто я крупный специалист по чужим именам – за неимением собственного. Но вам ведь как раз требовался специалист такого профиля, правда?

– Ладно, предположим, что ты не хитришь, и поговорим о деле. Имена остальных убийц тебе тоже известны? – нетерпеливо спросил Один.

– А как же. Запоминай, отец скальдов. Или записывай, как сподручнее. Парня, который охотится на Ареса, зовут Кецалькоатль, что значит «змея, покрытая зелеными перьями». У него есть и другие имена: Зекатль – бог ветра, Шолотль – бог близнецов и чудовищ. Честно говоря, я уверен, что у него имеется еще пара тысяч прозваний, но в книжку они почему-то не попали. К Гермесу приходил Уицилопочтли. Его имя переводится как «колибри левой стороны». «Колибри» – это такая птичка, маленькая, как бабочка. Если вам интересно, имейте в виду: такие птички действительно существуют и живут за океаном. Можете слетать, полюбоваться на досуге. Так, что дальше? Ага. К Аполлону, Гефесту и Артемиде наведался Миктлантекутли, повелитель Миктлана, то есть подземного мира мертвых, коллега вашего Аида. Как, кстати, он поживает?

– Гадес? Понятия не имею. Когда мы виделись в последний раз, он напился как свинья и спал на берегу Стикса, – Один пренебрежительно пожал плечами и нетерпеливо спросил: – Ты ведь еще не закончил называть их имена, гость? Ты так и не сказал мне, кто убил Геру.

– Я еще много чего не сказал. Геру убил парень по имени Тескатлипока, что значит «дымящееся зеркало» – бог ночи, покровитель разбойников и колдунов, сеятель разногласий. Под именем Иоалла-Экатль он странствует ночью по улицам, разыскивая преступников, так что иногда этот парень – что-то вроде шерифа. К сожалению, его деятельность не ограничивается этой полезной профессией. Есть у него и другие имена: Ицтли – жертвенный нож; Чальчиутотолин – кровь жертвы; Ицтлаколиуки – звездный бог холода, льда и наказаний; Несауалипили – вы будете смеяться, покровитель банкетов; Тельпочтли – повелитель школ; Некокиаотль – бог-воин; Тепейотль – сердце гор… Крутой парень, правда? И разносторонний. Тем не менее, надеюсь, твоя руна сможет остановить и его, – я перевел дыхание и продолжил: – У Гелиоса побывал Шипе-Тотек – этот красавчик в куртке из содранной человеческой кожи. Между прочим, его имя дословно означает: «наш вождь ободранный», можете себе представить. К Деметре явилась барышня по имени Шилонен. Ну а к Зевсу приходил Тлалока, бог дождя и, между прочим, грома. Можно сказать, в некотором роде коллега вашего Громовержца. Ну вот, собственно, и все… Ах да, среди них еще есть одна милая барышня по имени Уиштосиуатль, богиня соли и соленых вод и по совместительству покровительница распутства. Близкая родственница ваших приятелей. Считается, что она старшая сестра Тлалоки и жена Миктлантекутли. Пока она охотится за мной, но ей может надоесть или родственники позовут на подмогу, так что твоим рунам, Один, не помешает узнать и ее имечко… На всякий случай запомни еще несколько имен: Тлоке-Науаке, он же Ипальнемоуане – самый загадочный из ацтекских богов, его имена переводятся, как «тот, кто содержит все в себе» или «тот, кем мы все живем», и никто не видел его изображений. Еще есть Шиутекутли – «владыка года», бог огня и вулканов; другие его имена: Цонкастли – «желтоволосый», Тота – «наш отец» и Уэуэтеотль – «очень старый бог». Мишкоатль – «белая облачная змея», богиня вод Чальчиутликуэ, бог солнца Тонатиу, Шиутекутли, Тласольтеотль, Чикомекоатль, Коатликуэ, Тлальтекутли, Ометекутли, Тонакетекутли, Тонакасиуатль – честно говоря, я понятия не имею, кто они такие. Но лучше бы рунам знать их имена. Мало ли…

Я немного порылся в энциклопедии напоследок и обнаружил там еще парочку персонажей.

– Чуть не забыл. Еще имеется некий Мецтли. Если верить книге, этот парень – бог луны. И Патекатль, бог опьяняющего напитка окли. Пока я не заметил, чтобы эти ребята крутились на вашей территории, но они из той же компании. Вот теперь, кажется, все.

Они смотрели на меня, чуть ли не распахнув рты. Черт, это было приятно: выступать в роли пророка в столь элитарном обществе!

– Я должен идти, – наконец сказал Один. – Не обессудь, что я не трачу время на изъявления благодарности, гость. Но я должен назвать эти имена своим рунам на всех амбах. Такое дело не терпит промедления. Враги могут нагрянуть в любой момент.

– Могут, – кивнул я. – А что касается благодарности, это дело как раз может подождать, хоть до конца времен.

– Не так уж долго, – мрачно усмехнулся Один. Встал, закутался в свой белоснежный плащ, на секунду замер в дверном проеме. – Я хотел бы застать тебя здесь, когда вернусь, гость, – торжественно объявил он. – Или в любое другое время, когда тебе заблагорассудится. До сих пор еще никому не случалось сетовать на мою неблагодарность.

– Спасибо, – улыбнулся я. – Я с радостью принимаю твое приглашение. Думаю, мне еще не раз «заблагорассудится». Мне у вас нравится.

– Спасибо на добром слове, – кивнул он, внимательно вглядываясь в мое лицо единственным глазом – ярко-голубым, как небо на открытках, рекламирующих средиземноморские курорты.

Потом Один ушел, и я остался наедине с Марлоном Брандо. То есть с Афиной. У меня по-прежнему в голове не укладывалось, что загорелый киноактер и прекрасная сероглазая женщина, которую я видел утром, – одно и то же существо.

– Тебе мешает мой облик, гость? – усмехнулся Марлон Брандо.

– Мешает, – честно признался я. – Но я переживу.

– Надеюсь, что переживешь, гость. Мертвых у нас и без тебя хватает.

Мы немного помолчали.

– Ты призрак, да? – неожиданно спросил Марлон Брандо.

– Что-то вроде этого. Вообще-то я почти уверен, что просто сплю и вижу увлекательный сон о том, как пришел сюда. Но подозреваю, что для тебя все происходит на самом деле, верно?

– Еще бы, – удивленно подтвердил Брандо. – Так, значит, тебе снится, что ты пришел сюда? Что ж, это многое объясняет. Ты странно выглядишь, гость. Не человек, не бог… Но и на тень, удравшую от моего гостеприимного дядюшки Аида, ты тоже не слишком похож.

– Надеюсь, – улыбнулся я.

– Ты больше ничего о себе не расскажешь?

– Да мне и рассказывать особенно нечего. Я же сплю. А что может рассказать о себе спящий?

– О, в отличие от того, кто бодрствует, спящий может рассказать о себе все. Спящего можно читать, как книгу, но ты – книга, написанная на неведомом мне языке. Впрочем, если не хочешь говорить о себе, не стану тебя неволить.

– А можно, я сам буду задавать вопросы? Честно говоря, мне ужасно интересно, что за тени шастают по твоему дому? Мне показалось, что они нужны для охраны, но меня они пропустили.

– Если бы только тебя! Это мои Стражи. Когда-то они были рисунками, просто изображениями живых существ, искусными и не слишком. В свое время мне удалось подарить им что-то вроде жизни в обмен на верную службу. До тех пор пока к нам не повадились эти незнакомые кровожадные боги, мои Стражи были безупречными охранниками. Но теперь они почти бесполезны. Такие же Стражи охраняют все наши амбы, и ни одному из них не удалось не только задержать убийцу, но даже предупредить своих хозяев.

– А игрушки? – с любопытством спросил я. – Эти славные смешные существа – откуда они взялись?

– Это Любимцы. Когда-то они действительно были плюшевыми игрушками. В прежние счастливые времена, когда люди перестали беспокоить нас своими молитвами и обрядами, поскольку уже не верили в наше существование, а день Последней битвы еще не был определен и казалось, что он никогда не наступит, у нас появилось много свободного времени. Даже слишком много. Вся наша жизнь была одним затянувшимся праздником. Мы любили наведываться в города, населенные людьми, поскольку людям иногда удавалось придумать на редкость хорошие развлечения. Вообще-то странно, если учесть, сколь короток их век. Чтобы тратить столько времени на развлечения, нужно искренне верить в собственное бессмертие… Мы полюбили человеческие кинофильмы, музыку и летательные аппараты – правда, не все, а только самые первые, в них была какая-то неизъяснимая магия, на смену которой пришло обыкновенное техническое совершенство. И еще нас очаровали человеческие игрушки. Я до сих пор удивляюсь, что люди делали их для своих детей. Детям не слишком нужны подобные вещи. У детей мало свободного времени и еще меньше нерастраченной нежности, которую некому подарить. Иногда мы привозили эти игрушки к себе, со временем у каждого собралась большая компания собственных Любимцев. А потом они начали оживать. Мы ничего не предпринимали, чтобы вдохнуть в них жизнь, все произошло само собой. Там, где обитают боги, все время творятся чудеса, даже если мы не прикладываем никаких усилий, чтобы они происходили. Во всяком случае, так было раньше… В общем, наши Любимцы стали вполне живыми. Они ходят, едят и растут, понимают все, что им скажешь, и любят нас бесконечно, поскольку чувствуют, что обязаны нам жизнью. В войне они нам не помощники, конечно, но некоторые из них достаточно разумны и деловиты, чтобы вести хозяйство, а прочие ведут себя, как малые дети: только бегают и шалят.

– Как эта замечательная ушастая собака, да? – улыбнулся я.

– Ты ее видел, когда шел сюда? – настороженно спросил Брандо. – Странно, вообще-то Любимчики боятся чужих.

– Я видел твоего пса раньше. Его и прочих Любимцев. И тебя, и Одина, и всех остальных. Только в моих видениях у тебя часто было совсем другое лицо – лицо женщины. Думаю, оно и есть настоящее.

– Но каким образом ты мог нас видеть?

– Можно сказать, вы мне просто снились, – дипломатично объяснил я. – Кстати, из этих же снов я узнал о вашей проблеме.

Я подумал, что не стоит рассказывать Афине о волшебном телевизоре. Кому понравится, что за ним постоянно наблюдают чьи-то любопытные глаза? А сон – он и есть сон. Тут вроде бы и волноваться не о чем.

– Ну и сны у тебя, гость! – удивился Брандо. – Ты провидец?

– Да, – скромно сказал я. – А теперь прости, я собираюсь проснуться. Думаю, на сегодня с меня хватит. Да и у вас полно хлопот. А ведь тебе еще и отдохнуть надо, правда?

– Правда. Но я думаю, что тебе следует дождаться Одина. Ты же говорил, что за тобой тоже охотится какая-то тварь из этой компании. Один мог бы нарисовать защитную руну и для тебя, невелик труд. Не такие сейчас времена, чтобы мы могли позволить себе роскошь показаться неблагодарными.

Чего я точно не собирался делать, так это разгуливать с руной Одина на своем теле: все-таки мы должны были стать врагами, а полагаться на волшбу врага – вопиющее нарушение правил техники безопасности. Лучше уж каждую ночь просыпаться от назойливого скрипа песка под немытыми ногами моей соленой подружки. Она меня порядком достала, но хорошо изученная опасность пугала меня куда меньше, чем возможность оказаться в зависимости от Одина. Поэтому я вежливо сказал:

– Спасибо, но мне не нужна защита. Честное слово, я сам прекрасно справляюсь с этой проблемой.

– Правда? В таком случае тебе можно только позавидовать.

Марлон Брандо нахмурился и умолк. Я встал и пошел к выходу. У меня было ощущение, что мне обязательно надо проснуться, но я почему-то не мог просто взять и исчезнуть из освещенной комнаты, на глазах у собеседника. Для этого чуда мне требовались одиночество и темнота.

– Подожди, гость.

На этот раз меня окликнул тот самый изумительный бархатный женский голос, который я уже слышал прошлым утром. Я обернулся. Афина больше не скрывалась под личиной Марлона Брандо. Это была она, самая настоящая.

– Так и убить можно! – вздохнул я. – А что случилось-то? Почему ты решила сделать мне такой подарок на прощание?

– Потому что Афине ты, возможно, скажешь то, чего не стал бы говорить Марлону Брандо. Ты ведь наш враг, да? Так называемый «великан Сурт» – не знаю уж, с какой стати Один тебя так называет.

– Неужели я похож на великана? При всем моем уважении к Одину, не могу с ним согласиться.

– Я угадала? – настойчиво спросила она. – Ты – тот, за кем пошли мертвые, тот, кто будет ждать нас на краю нашей судьбы… Можешь не отвечать, я и так знаю, что не ошиблась. Я только что все поняла. Ты почти сразу выдал себя, признавшись, что за тобой тоже охотится одна из этих тварей, но до меня не сразу дошло. Только когда ты отказался от помощи… Да, теперь все сходится. Кто еще может быть столь неуязвимым в те дни, когда люди уже умерли, а боги стоят на краю?

– Ты действительно богиня мудрости, Паллада, – улыбнулся я.

Мне совершенно не хотелось лгать и выкручиваться. Честно говоря, я даже обрадовался, что она меня раскусила, – сам не знаю почему.

– Не будем делать из этого трагедию, ладно? – примирительно сказал я. – Видишь ли, я действительно очень хотел вам помочь. И потом, я ведь просто сплю. Может же человек видеть во сне тех, кто ему нравится?

– А почему нет? – неожиданно согласилась она. – Но неужели мы тебе действительно понравились? В последнее время мы перестали нравиться даже себе. Может быть, именно поэтому мы так дорожим возможностью скрываться за чужими лицами. Впрочем, ты нам тоже понравился. Даже Одину, который вообще-то терпеть не может болтунов вроде тебя. Улисса он на дух не выносит, а на тебя даже не соизволил разгневаться. Странно, правда?

– Ничего странного, просто я обаятельный, – рассмеялся я.

А потом постарался говорить очень серьезно, поскольку мне очень хотелось, чтобы Афина раз и навсегда поняла, что никакой я им не враг – мало ли чем я в настоящий момент занимаюсь.

– Я не выбирал, на чьей стороне участвовать в этой дурацкой битве. Я вообще предпочел бы остаться в стороне. Но все как-то само случилось. Меня никто не спрашивал. Даже еще хуже, меня вроде бы спросили – из вежливости, – но дали понять, что мое драгоценное мнение всем до фени. Вышло так, что мне пришлось возглавить армию ваших врагов, хотя я бы с удовольствием присоединился к вам. Впрочем, рядом со мной тоже есть славные ребята. Я даже не ожидал, что они окажутся такими симпатичными. Будь моя воля, я бы вообще все отменил и занялся своими делами. Кому мешал этот мир? Был бы себе, и ладно.

– А какие дела ты называешь «своими»? – с любопытством спросила она.

– Да так, всякие пустяки. В этом прекрасном мире я иногда писал книжки. Ничего особенного, но довольно забавные. А в другом мире я был чем-то вроде сыщика, можешь себе представить? Гонялся за всякими злыми колдунами, вспомнить смешно[15]… И были еще всякие вещи, о которых мне сейчас не хочется вспоминать, ты уж извини. В общем, развлекался как мог. Впрочем, иногда мне кажется, что ничего такого на самом деле не было. Да и меня на самом деле никогда не было. Не было и не будет, несмотря ни на что.

– Ну и дела, – Афина озадаченно покачала головой. – Хотела бы я знать, кто же ты все-таки?

– Я и сам хотел бы. Впрочем, нет, вру. Я пока слишком боюсь узнать о себе правду. И наверное, поэтому до сих пор ее не знаю, – вздохнул я. А потом добавил: – Может случиться так, что завтра я снова лягу спать и опять захочу увидеть сон о том, как я сижу у вас в гостях и мы болтаем, как добрые приятели, а глупая игра в войну, которую нам навязали, не имеет никакого значения. Как ты думаешь, я могу позволить себе такую роскошь?

– А почему ты меня спрашиваешь? Как я могу указывать тебе, какие сны ты должен видеть? Если ты снова захочешь, чтобы тебе приснились мы с Вотаном, – почему бы и нет? В конце концов, ты здорово нас выручил. И потом, может быть, ты вспомнишь одно из своих бывших занятий и захочешь поохотиться на этих загадочных чужих богов? Я бы с удовольствием составила тебе компанию. Они меня здорово рассердили.

– Я могу расценивать твои слова как приглашение?

– Ты можешь расценивать мои слова, как тебе заблагорассудится, – высокомерно сказала Афина. Потом, отвернувшись, добавила: – Конечно, навещай нас, когда захочешь. Во всяком случае, я не собираюсь ни с кем делиться своим открытием, в том числе и с Одином.

Она немного помолчала и неожиданно призналась:

– Честно говоря, мне ужасно интересно, хватит ли его хваленой мудрости, чтобы понять, кто ты такой? У нас с ним, знаешь ли, что-то вроде соревнования, постоянно выясняем, кто круче. Иногда это помогает отвлечься от печальных размышлений.

– Еще бы, – кивнул я. – Что ж, спасибо за приглашение, Паллада. А сейчас мне пора исчезать. Кажется, там, где я уснул, меня уже давно пытаются разбудить. Во всяком случае, мне очень трудно здесь оставаться.

– Конечно, исчезай, – согласилась она. – А почему ты до сих пор этого не сделал?

– Потому что хотел объяснить тебе, что я хороший. Уж не знаю, удалось мне это или нет, но я сделал все, что мог.

– Наверное, тебе удалось. Впрочем, определение «хороший» тебе не слишком подходит, ты уж не гневайся. Но и «плохой» – тоже совершенно неуместно.

– Твоя правда. Оба эти слова вообще неуместны в большинстве случаев, – улыбнулся я, поворачиваясь, чтобы уйти.

– Подожди, – потребовала она. – Еще минуту. Скажи, ты не мог бы оставить мне эти твои книги? Ты говорил, что там написано и о нас с Иггом. Мне хотелось бы почитать.

– Читай, – решил я. – Но имей в виду, там сплошные глупости. Эти книжки написаны обыкновенными несведущими людьми, которые не были лично знакомы с теми, о ком писали.

– Догадываюсь, – фыркнула она. – Тем не менее им откуда-то известны имена тех, кто за нами охотится, а это уже немало.

– Немало, – согласился я.

– А о тебе там ничего не написано, да?

– Ни единого слова, – подтвердил я. И поспешно нырнул в темноту коридора.

Я больше не мог здесь оставаться. Неумолимая чужая сила гнала меня туда, где под теплым одеялом неземного происхождения сладко дрых мой старый знакомый Макс. Он очень хотел проснуться, а без меня у него ничего не получалось.

Долгожданная темнота обступила меня со всех сторон. Мне показалось, что я засыпаю на ходу, как смертельно уставший человек. Незнакомый, но логичный и упорядоченный мир, окружавший меня, разлетался в клочья, а из хаоса мельтешащих пятен быстро рождалась какая-то новая картина, и я уже начал постигать неописуемую логику, связывающую ее в нечто целостное, как это бывает в самом начале каждого сна. Но я не уснул, а проснулся. Впрочем, какая, к черту, разница.

Я открыл глаза и увидел над собой перепуганную физиономию Джинна. Вот уж не думал, что мой могущественный приятель способен испытывать такие эмоции. Рядом с ним обнаружились лица моих «генералов». Они тоже выглядели не лучшим образом, так что я заподозрил неладное.

– Что случилось? – сонно спросил я.

Они переглянулись и вздохнули с таким облегчением, что я сразу понял: ничегошеньки не случилось, просто эти славные ребята решили, что им придется срочно рыть для меня могилу в сухой песчаной почве пустыни. Малопривлекательная работенка, ничего не скажешь.

– Аллах по-прежнему к нам милостив: ты жив, Али! – воскликнул Мухаммед.

– Конечно я жив, тоже мне новость! И чего вы все перепугались? Можно подумать, спящих до сих пор не видели.

– Видели. Только спящие, знаешь ли, как правило, дышат, – Анатоль выглядел почти сердитым.

– А что, разве я не дышал?

Мог бы и не спрашивать. Ответ был вполне разборчиво написан на их взволнованных физиономиях.

– Ну извините, ребята, – вздохнул я. – В следующий раз постараюсь дышать, если для вас это так важно.

– Даже я счел тебя мертвым, Владыка! – Джинн удивленно покачал огромной сияющей головой. – До сих пор я никогда не ошибался, пытаясь отличить мертвого от живого.

– Ну, ты-то уж мог бы и не паниковать, – проворчал я. – Знаешь ведь, что я почти бессмертный.

– В том-то и дело, что «почти».

– Князь Влад даже великодушно решил подарить тебе свой гроб, если ты не оживешь, – нервно хихикая, сообщила Доротея. Она пыталась закурить, но дрожащие пальцы никак не могли управиться с зажигалкой.

– Почему-то он вбил себе в голову, что тебя следует похоронить по христианскому обряду, представляешь? – ехидно добавил Анатоль.

Дракула смущенно отвернулся, тихо бормоча что-то насчет своего воспитания и уважения к церковным обрядам – я так и не разобрал, что именно. Он вообще был довольно застенчив.

– Спасибо, князь, – вежливо сказал я. И строго добавил: – Но меня вообще не нужно хоронить ни по какому обряду, что бы ни случилось. Имейте в виду на будущее, ладно?

– Надеюсь, до этого не дойдет, – проворчал Джинн.

Мухаммед уселся рядом. Он внимательно вглядывался в мое лицо, словно бы желая окончательно убедиться, что это действительно я и со мной все в полном порядке.

– Хотел бы я знать, из какой дали ты вернулся к нам, Али? – благоговейно сказал он. – Я никогда не устану хвалить Аллаха за то, что он велел тебе вернуться!

Я с удивлением заметил, что Мухаммед делает над собой невероятное усилие, чтобы не дать волю чувствам. Мне стало немного неловко, как всегда в таких ситуациях. Нет ничего хуже, чем иметь дело с людьми, которые о тебе беспокоятся. Это стесняет движения, а в горле появляется тяжелый горьковатый привкус давно перебродившего детского чувства вины.

– В нашем войске чуть было не началась смута. Они каким-то образом почувствовали, что ты ушел, и запаниковали. Хуже того, они стали обыкновенными детьми человеческими, испуганными, растерянными и озабоченными своим будущим. Мы не сумели бы их успокоить. Эти люди чувствуют твое присутствие, как солнечный луч на щеке, а твое отсутствие для них очевидно и мучительно, как морозный ветер в степи.

Думаю, Джинн нарочно выбрал такой высокопарный тон, чтобы немного меня позлить. Кажется, он догадывался, что я неплохо проводил время, пока они все тут волновались, и с видимым удовольствием подбрасывал сухие дрова в топку моего идиотского чувства вины. После его выступления мне захотелось добровольно встать в какой-нибудь угол, пока мой суровый слуга не приговорил меня к публичной порке.

– Если вы все не прекратите на меня дуться, я впаду в кому до конца года, – проворчал я. – Между прочим, я здесь начальник, так что на меня обижаться не положено. И волноваться за меня тоже не положено, если уж на то пошло. Так что отставить!

Мои «генералы» растерянно переглянулись. Надо понимать, поверили, будто я действительно решил воспользоваться своим служебным положением, и очень удивились: до сих пор я был такой демократичный – дальше некуда.

– Ничего страшного не случилось, – мягко сказал я. – Просто иногда я так крепко сплю, что это немного похоже на смерть. Извините, я не хотел вас пугать.

Они тут же расцвели и принялись наперебой рассказывать, как переволновались, потом заявили, что очень рады моему воскрешению. Мухаммед отошел в сторону и поспешно совершил благодарственную молитву, а Джинн вручил мне чашку горячего чая, что оказалось весьма кстати. Мне почему-то стало холодно – впервые с тех пор, как я влип в эту дикую историю и превратился в этакого «супермена», который плевать хотел на климатические недоразумения.

Примерно через час все окончательно успокоились и начали расползаться в направлении своих одеял – досыпать. Мы с Джинном остались одни. Он внимательно меня разглядывал. Создавалось впечатление, что этот непостижимый парень пролистывает меня, как утреннюю газету, выискивая интересующие его новости.

– Ты был у наших врагов, Владыка? – без обиняков спросил он.

– Мне снилось, что я у них был, – уточнил я. – Просто снилось. Есть разница?

– Не думаю, – возразил Джинн. – В твоем случае это практически одно и то же. Хорошо хоть, они отпустили тебя живым.

– Иначе и быть не могло, – я пожал плечами. – Во-первых, я не представился.

Я решил не рассказывать Джинну, что Афина меня все-таки раскусила. Я уже давно заметил, что он, к счастью, знает обо мне не все, а почти все, и здорово надеялся, что моя тайна останется моей, вернее, нашей с Афиной тайной, одной на двоих. Я осторожно покосился на своего сурового ассистента и решил, что все в порядке. – Во-вторых, мне приснилось, что я сообщил им имена убийц и теперь они погибают от благодарности. И наконец, я пока что вполне бессмертен, а они не так уж могущественны. Мне показалось, что долгие столетия безделья и забвения не пошли им на пользу. Даже чудеса у них какие-то детские. Ты же сам видел эти ожившие плюшевые игрушки? А напяливать на себя подержанную внешность кинозвезд – это же просто маразм!

– Но они тебе понравились, – Джинн не спрашивал, а утверждал.

– Понравились, – согласился я. – И я им, кажется, тоже.

– Не сомневаюсь, – насмешливо сказал он. – И как ты теперь собираешься с ними воевать?

– Поживем – увидим. – Я пожал плечами. – Все равно все происходит само собой. По крайней мере, пока все было именно так. Какая разница, чего мне хочется, а чего нет? До сих пор это не имело никакого значения. В общем, я не думаю, что моя симпатия к этим существам окажется сильнее нашей с ними судьбы. Так не бывает.

– Да, ты прав, Владыка, – задумчиво согласился Джинн. – Только будь осторожен, если снова захочешь увидеть их во сне. Предположим, ты прав и они пока понятия не имеют, кто ты такой. Но они ведь могут и догадаться. Если бы им удалось убить тебя или на худой конец сделать своим пленником… Да, для них это шанс, о котором они и мечтать не смели! Не думаю, что эти существа так уж беспомощны. Не забывай, они все-таки боги. Кто знает, на что способны боги накануне своей гибели.

Я вежливо покивал и демонстративно укутался одеялом до бровей. Спать совсем не хотелось, но мне требовалось немного помолчать, подумать и вообще побыть одному – насколько это возможно, когда неподалеку от тебя забылось беспокойным сном все человечество.

У меня был хороший повод для размышлений – я успел порыться в сумке и обнаружить, что двухтомная энциклопедия мифов больше не будет отягощать моего дромадера. Книги исчезли. Ну да, все правильно, мне же приснилось, что я оставил их Афине.

«Ничего себе!» – растерянно думал я. Никаких иных мыслей в моей бедной голове не обнаруживалось. Примитивное, но бесспорное доказательство реальности моего визита к товарищам по несчастью оказало на меня совершенно сокрушительное воздействие. Я неподвижно лежал под теплым одеялом возле угасающего костра, тупо уставившись на ленивые судороги умирающего огня, и старался смириться с происходящим. По правде сказать, получалось не очень-то.

Утром мне пришлось торжественно показать себя, любимого, войску. Вообще-то армия успокоилась еще ночью, в тот момент, когда я открыл глаза, но мои военачальники в один голос заявили, что в таком случае лучше перегнуть палку.

Никаких чудес я на сей раз не совершал. Собственно, ничего и не требовалось, Джинн сам все устроил. Вызвал к жизни какой-то замечательный смерчик, темный, теплый и донельзя деловитый. Дрессированная стихия осторожно подхватила меня, немного покружила и ласково увлекла за собой.

Несколько часов я довольно беспомощно болтался между землей и небом, с изумлением созерцая собственную армию. До сих пор я только теоретически знал, что за нами следует чуть ли не все человечество, теперь же своими глазами увидел, как их много. Отсюда, сверху, эти люди казались мне совершенно одинаковыми, хотя, разумеется, были здесь мужчины и женщины, черные и белые, подростки и старики, одетые по последней уличной моде и в совершенно идиотские тряпки, смутно знакомые мне по историческим кинофильмам. Но я чувствовал, что эти, такие разные, человеческие существа уже стали одним целым. Они даже дышали в едином ритме: я слышал, как мощный общий вдох сменяется таким же мощным выдохом, словно на земле сопит неописуемо огромное чудовище, такое ужасное, что никто так и не решился сложить о нем сказку.

А ведь я не прикладывал никаких усилий, чтобы сплотить эту армию. Признаться, я ими вообще не занимался. Просто ехал на север, увлекая их за собой навстречу нашей общей судьбе. Детство мое давным-давно закончилось – если вообще когда-нибудь было, – но детское словечко «нечаянно» по-прежнему оставалось одним из самых востребованных в моем лексиконе.

Все они завороженно пялились на меня, и это было по-настоящему ужасно! На миллионах лиц застыло какое-то восхищенное блаженство, которое показалось мне отвратительным. Меньше всего на свете я был готов к всенародному обожанию.

«Ну почему на моем месте не оказался какой-нибудь бедняга, одержимый манией величия? Он был бы по-настоящему счастлив. А я всю жизнь хотел от людей только одного – чтобы они мне не очень мешали», – устало думал я.

Это официальное мероприятие порядком испортило мне настроение. Когда услужливый смерчик наконец позволил моим ногам коснуться земли, у меня был такой мрачный вид, что даже Синдбад попятился, а мои «генералы» подавились обрывками собственной беседы.

– Спасайся кто может. Похоже, конец света наступит прямо сейчас, – криво улыбнулся Анатоль.

Шутка получилась натянутая, но лучше, чем ничего. Что бы я без него делал?

– Кто прогневал тебя, Али? – озабоченно спросил Мухаммед.

– Мы могли бы посадить его на кол, – застенчиво предложил Дракула.

Он тут же начал оглядываться по сторонам в поисках подходящего материала.

– Не надо никого никуда сажать, – вздохнул я. – Ничего не случилось, ребята. Просто мне паршиво. Но это пройдет. Можно сказать, уже прошло.

Я уселся на песок между Мухаммедом и притихшей Доротеей и заставил себя улыбнуться. Я прекрасно понимал, что не имею никакого права демонстрировать им перепады своего настроения. Да и чувствовать себя паршиво я тоже не имел права. Не та это была игра, из которой можно выйти после подробного ознакомления с правилами и составом участников. Согласно условиям контракта мне полагалось стиснуть зубы и вежливо сказать неведомому и непостижимому распорядителю: «Да, сэр!»

С горем пополам мне это удалось. Может быть, зубы я стискивал слишком старательно, улыбка вышла вымученная, а согласие с невидимым распорядителем прозвучало на редкость фальшиво, но, как и натужная шутка Анатоля, это было лучше, чем ничего. Гораздо лучше.

Через полчаса я взгромоздился на спину своего верного дромадера, и мы отправились в путь. Синдбад неторопливо шагал строго на север – куда же еще?! А я не нашел ничего лучшего, чем мечтательно уставиться в одну точку и с нежностью вспоминать сияющие глаза Афины. По правде сказать, это была не самая лучшая идея, но, по крайней мере, неуместные мысли о прекрасной греческой богине, счастливым образом не похожей на собственные скульптурные изображения, отвлекали меня от мучительных размышлений о многоликом кошмарном существе, которое покорно следовало за мной, ритмично дыша в такт моему собственному дыханию.

Судьба давно не баловала меня такими хорошими ночами, как эта. Время праздных разговоров прошло, я снова был при деле и чувствовал себя безгранично сильным, как в старые добрые времена. В эту ночь все зависело от меня и все было в моей власти.

Я призвал Слейпнира, и он примчался так быстро, словно все это время пасся в долине у подножия столовой горы в ожидании моего оклика. Мой старый бессмертный конь был счастлив, как жеребенок: давненько я не баловал его своим вниманием. А потом мы сломя голову носились с амбы на амбу, и я не винил Слейпнира за то, что иногда он пренебрегал кратчайшим путем ради редкостной возможности растрепать на ветру свою гриву и мою бороду – пусть себе резвится.

Невидимые даже для зорких глаз Олимпийцев, мы появлялись у их дверей, и я одним стремительным движением, от которого сладко ныло все тело, чертил руны-близнецы по имени Эйваз, щедро поил их своей кровью и горячим шепотом называл им почти непроизносимые имена наших врагов.

На рассвете я покончил с делами и вернулся на амбу Афины. Я ожидал, что застану там нашего разговорчивого гостя, но его там не было. Это мне не понравилось.

– Он уже ушел? – спросил я Афину. Она сидела на пороге, задумчиво уставившись на светлую полоску неба на востоке.

– Ушел. Теперь я точно знаю, что он не подшутил над нами. Это были истинные имена наших врагов.

– Да я и сам уже перестал сомневаться. Не так уж трудно отличить правду от хитроумной лжи. А ты тоже сперва подумала, что гость нас обманывает?

– Допускала такую возможность. Всякое бывает. Тем не менее он нас не разыграл, в чем мне уже пришлось убедиться. После его ухода я задремала, но меня разбудил грохот. Эта тварь с веретенами – как там ее? ну да, Тласольтеотль! – снова решила нас навестить. И нарвалась на твою руну. Оказалось, теперь твой колдовской знак отлично нас охраняет. Руна ее не убила, но, судя по тому, как выла эта «пожирательница грязи», убегая прочь, причинила сильную боль. Я вышла, чтобы послать ей воздушный поцелуй на прощание, но ее уже и след простыл… Интересно, она действительно ест дерьмо или гость просто решил нас насмешить?

– Ну должен же кто-то есть дерьмо, – я отвечал рассеянно, ибо размышлял сейчас о другом. – А почему гость так быстро ушел? Я-то начал думать – вдруг он захочет остаться с нами до конца? Он мог бы стать сильным союзником – если уж ему ведомы вещи, спрятанные от нас под покровом тайны.

– Присоединяться к обреченным на поражение? – мрачно спросила Афина. – Я бы ни за что так не поступила, если бы у меня был хоть какой-то выбор.

– А кто тебе сказал, что мы обречены, Паллада? – спросил я. В это утро мой дух был несокрушим. – Мало ли что накаркала мне старая карга, Вёльва. Вполне может статься, что глумливый бродяга Лодур побывал у нее днем раньше и посулил серебро за обман. Неплохая вышла шутка, признаю. А еще о нашей гибели говорится во множестве глупых старых сказок, которые по большей части придумали несведущие люди, чтобы пугать перед сном своих сопливых чад. Какой надежный источник сведений о будущем! Между прочим, люди только и делали, что ошибались – пока были живы… Так что мы еще поглядим, как все повернется.

– Я не верю тебе, Игг. Но мне нравится, что ты так говоришь. Это наш ночной гость так поднял тебе настроение?

– Да, отчасти это его заслуга. Нынче я впервые за долгое время занимался настоящим делом, и все шло как по маслу. Я даже не испытываю желания собирать валькирий и спрашивать у них, как прошла эта ночь на других амбах, – я и без того уверен, что все в полном порядке. Несколько дней назад, когда мы вернулись из царства Аида, я раскинул руны, чтобы спросить у них, как наказать чужаков, которые убивают моих союзников. Руны обещали, что помощь придет со стороны, и я начал опасаться, что они меня обманывают. Я был совершенно уверен, что нам неоткуда ждать помощи. И тут из темноты ночи появляется незнакомец, языкастый, как Лодур, но приветливый, как утренняя птица, выкладывает нам список имен наших врагов и исчезает невесть куда, так и не представившись… Или он все-таки рассказал тебе, кто он такой?

Афина отрицательно покачала головой.

– Ну да, этого следовало ожидать. Досадно – я так спешил взяться за дело, что даже не успел поблагодарить его должным образом.

– Не переживай, я не забыла сказать ему «спасибо». И потом, я совершенно уверена, что он еще заявится. Во всяком случае, он спрашивал, можно ли навестить нас снова. Я сказала, что можно, – Афина нахмурилась, словно сожалела о сделанном.

Мне стало любопытно: неужели эти двое успели повздорить?

– А что, разве он тебе не понравился?

– Да нет, вполне понравился, – она пожала плечами. – Забавный…

– Чудной, верно. Не похож ни на человека, ни на одного из нас. Но я не могу поверить, что ты не развязала ему язык, и без того охочий до болтовни.

Да какое там, я был совершенно уверен, что наш гость, кем бы он ни был, не смог отвертеться от расспросов Афины. Просто она решила оставить свои трофеи при себе, а старик Один пусть сам разбирается, что к чему. Это на нее похоже.

– Ну, вытрясла кое-что – так, сущие пустяки. Он, знаешь ли, утверждает, что просто спит и видит нас во сне. Посреди беседы вдруг объявил, что сейчас исчезнет, потому что его, дескать, кто-то будит. Вышел в коридор и действительно тут же исчез. Я поспешила за ним, но его уже нигде не было. И его следов тоже не было. Вообще-то все существа оставляют за собой следы, а он – нет. Можно считать, что он нам примерещился, и спокойно жить дальше. У нас с тобой была очень полезная и своевременная галлюцинация, Игг. Это все.

– Так уж и все.

– Все, – твердо сказала она. – Теперь я собираюсь пойти к себе и немного поспать. Эти последние дни меня совершенно вымотали. Можно подумать, что я не дочь Зевса, а пожилая домохозяйка с дюжиной детишек на руках.

– Ну уж выдумала, дуреха! – улыбнулся я. – Ты юная, прекрасная и бессмертная. Я уже не говорю о дюжине детишек – откуда бы им у тебя взяться?

– Да уж, действительно. Я так устала, что даже не буду с тобой ссориться, – вздохнула Афина. – Но больше не надо говорить мне любезности, ладно? Ни к чему это. Я и без твоих похвал знаю себе цену.

– Ладно, – великодушно согласился я. – Могу исправиться прямо сейчас. Вот, слушай: ты – дряхлая морщинистая старуха, твоя дряблая грудь болтается на ветру, достигая узловатых колен, а жидкие пряди седых волос не могут прикрыть этот срам… Так лучше?

Афина изумленно уставилась на меня, криво улыбнулась и покачала головой.

– Ну ты разошелся, Груз Виселицы!

Я не стал сердиться на нее за то, что она снова вспомнила это недостойное прозвище. В конце концов, я и сам позволил себе немало вольностей.

– Это еще что. Вот когда я по-настоящему разойдусь, никому мало не покажется, – пообещал я. – Тебе еще предстоит не раз удивиться, Паллада.

– Я люблю удивляться, – сказала она. – Так что ты уж расстарайся, Отец битв.

– Вот такое обращение мне по душе, – заметил я. – Расстараюсь.

Весь день я снова мотался между амбами, оседлав верного Слейпнира, и творил чудеса. На сей раз – чудеса дипломатии.

Я встречался с Олимпийцами, ораторствовал, уговаривал, доказывал, льстил, искушал и даже угрожал. Разумеется, я добился своего.

На всякий случай я отправил шестерых валькирий за Аидом, и мои девочки вернулись в срок, поскольку расстояние не имеет для них почти никакого значения. По дороге они потрудились омыть лицо Гадеса в водах океана. Не сказал бы, что это привело его в чувство, но по крайней мере, неопрятный вид захмелевшего властителя мертвых больше не оскорблял мой взор.

На закате мы собрались на пустующей амбе погибшей Геры. Я выбрал это место для встречи, поскольку здесь было просторно. К тому же теперь эта гора была общей территорией – имущество мертвого принадлежит всем живым понемножку.

Впервые я увидел всех Олимпийцев одновременно. Впрочем, не всех. Троих уже навсегда вычеркнули из списка бессмертных умелые руки убийц, а Персефона, покинувшая Аид вместе с мертвецами, так и не объявилась у нас. Впрочем, насколько мне было известно, она вообще нигде не объявилась, а ее следы обрывались в мокром песке на берегу Леты.

Мои союзники представляли собой весьма причудливое зрелище. Афина снова превратилась в загорелого Марлона Брандо и теперь снисходительно косилась на своих сородичей. Они и правда выглядели не столь внушительно, особенно Арес, которому внезапно взбрело в голову напялить на себя пышное тело белокурой девы. Возможно, ему просто надоело спорить с Аполлоном, но я подозревал, что это был хитроумный способ посмеяться над моими воинственными планами. Если уж бог войны является на военный совет в облике какой-то кудрявой девки, едва прикрыв свои прелести полупрозрачным тряпьем, кто станет с должной серьезностью относиться к происходящему?

Я открыл было рот, чтобы приказать ему принять пристойный вид, но потом (уже в который раз) напомнил себе, что сейчас не время для ссор. А с этого дурня Ареса сталось бы затеять долгую свару, ему только повод дай.

Зевс прибыл последним. Хмурил кустистые брови, вел себя так, словно попал сюда совершенно случайно. Хорошо, хоть не стал спрашивать меня, кто все эти незнакомцы и почему они не записались на прием у его секретаря.

Поначалу Зевс и слышать не хотел ни о каких собраниях. Дескать, если бы он считал, что Олимпийцам нужно собраться вместе, призвал бы всех к себе, и дело с концом. Он бы, пожалуй, вовсе не пришел, если бы не мое заклинание, позволяющее убедить самого несговорчивого собеседника. Когда я был молод, это заклинание действовало только на людей и гномов. Впрочем, некоторые турсы впадали от него в оцепенение и умолкали навсегда, а тролли начинали плакать, как голодные дети. Но и Ванов, и моих родичей оно могло только насмешить. А вот Зевса я околдовал так быстро, что он ничего не успел заподозрить. Я был разочарован. Никогда не сомневался, что смогу его одолеть, но не ожидал, что это будет так легко.

Все напряженно молчали, выжидающе уставившись на меня. Судя по всему, мне до сих пор не слишком-то доверяли. Ничего удивительного, я был для них чужаком. Дружественным, но слишком могущественным, чтобы сойти за своего. Правда, я стал личным гостем Афины, а насколько я успел разобраться в сложных взаимоотношениях своих новых соратников, это была наилучшая рекомендация. Афина – единственная, от кого никогда не требуют объяснений. Считается, что она всегда права, что бы ни учудила.

Все это хорошо, но своим меня Олимпийцы так и не признали. До сегодняшнего дня такое отношение не вызывало у меня возражений. Я и сам предпочитал сохранять дистанцию. Положение чужака развязывает руки, поскольку ни к чему не обязывает – так я считаю.

Но сегодня вечером мне требовалось их полное доверие. Я твердо решил развязать войну, не дожидаясь Дня судьбы, и теперь предстояло убедить Олимпийцев, что эта война нужна не только мне одному.

Сперва я завел речь о таинственных убийцах и моей руне, которая наконец-то их остановила. Поначалу Олимпийцы не желали мне верить. Я не стал гневаться. Когда дела идут все хуже и хуже, хорошие новости раздражают, как нелепые пожелания долголетия у одра смертника, это мне ведомо. Иногда обреченный боится надежды, которая может причинить душевную боль. Немудрено, что Олимпийцы предпочитали считать спокойствие минувшей ночи счастливой случайностью и гадать, кто станет следующей жертвой.

Но Афина подробно рассказала своим родичам о том, как пронзительно визжала маленькая темнолицая девка с веретенами, напоровшись на мою руну. Упомянула она и незнакомца, который явился невесть откуда, чтобы сообщить имена наших убийц и снова исчезнуть. Олимпийцы удивленно переглянулись и тут же принялись судачить: кто бы это мог быть?

– Выходит, теперь ты уверена, что руны Одина надежно защищают нас от убийц? – спросил Зевс. – Хотел бы я тебе поверить.

Он пристально посмотрел на меня и наконец задал вопрос, который с самого начала крутился у него на языке:

– Но тогда почему ты с самого начала не защитил нас, Один?

Я скрипнул зубами от ярости. Что я действительно ненавижу, так это препираться с дурнем из числа тех, кого куда легче убить, чем вразумить. Но поскольку дурнем на сей раз был Зевс, остатки силы которого могли бы мне пригодиться, пришлось снова втолковывать ему, что мои руны не могут остановить того, чье имя им неизвестно.

– Так получается, если завтра к нам заявится новый безымянный охотник, твои руны его не остановят? Плохо наше дело! – Зевс окончательно помрачнел.

– Что ж, в любом случае их число не бесконечно, – заметила Афина. – А наш щедрый гость назвал нам так много имен. И если даже он не упомянул кого-то из них – невелика беда. Он оставил мне свои книги, в которых черным по белому написаны имена наших таинственных врагов. И еще много имен, знакомых моему уху и совершенно мне неизвестных. Кстати, все твои имена, Юпитер, там тоже имеются. Да и мои.

– А мои? – ревниво спросил Аполлон.

– Не переживай, Мусагет, и тебя не забыли. Обо всех нас там написано. И вот что удивительно: имена наши названы верно, а почти все остальное – исключительная чепуха. Впрочем, их прежний владелец честно предупредил меня об этом с самого начала.

Я укоризненно покосился на Афину: прежде она не говорила мне, что наш гость оставил ей свои книги. Невелик секрет, могла бы и поделиться.

Что ж, в любом случае это была великая удача. В глубине души я, как и Зевс, опасался, что в один прекрасный день появится враг, чье имя нам неизвестно, и все начнется сначала.

– Хорошо, что у нас есть эта защита, – улыбнулся Гермес. – Думаю, я должен сказать тебе спасибо, Один. Кроме меня, пока никто не собрался, не знаю уж почему. Но ведь мы не можем все время сидеть взаперти на своих амбах. Думаю, до этих ночных охотников скоро дойдет, что нас можно подстеречь где-нибудь на свежем воздухе. Когда утром ты приглашал меня на совет, Один, ты обмолвился, что знаешь выход.

– Разумеется. Отчасти именно поэтому я и хотел, чтобы вы собрались все вместе. Защитная руна над входом в дом – не так уж плохо. Но если начертить ее на груди, это раз и навсегда решит дело.

– Как это – «на груди»? – удивилась Афина.

– А вот так.

Я неторопливо извлек из-за пояса нож, распахнул плащ, расстегнул рубаху и одним движением нарисовал руну Эйваз на собственной груди острым концом холодного лезвия. Краем глаза я заметил, что Олимпийцы смотрят на меня как завороженные, а потом перестал обращать на них внимание. Мне пришлось склонить голову, чтобы прошептать имена наших врагов могущественному кровоточащему узору, только что родившемуся на моем теле. Через несколько минут я покончил с делом и сказал Олимпийцам:

– Теперь ни одна из этих тварей не сможет даже приблизиться ко мне на расстояние вытянутой руки.

– С чем тебя и поздравляю, – осклабился Аполлон. – Но неужели ты думаешь, что мы позволим тебе чертить свои колдовские знаки на наших телах?

– Дело хозяйское, – холодно ответил я. – Если тебе по душе все время озираться по сторонам в поисках неизвестного охотника на твою голову или сидеть сиднем на своей амбе – что ж, на здоровье, красавчик!

– Но пойми, Один, то, что ты предлагаешь, совершенно невозможно, – вмешалась Афина. – Мы не можем позволить тебе оставить на наших телах твои руны. Кто знает, какую власть над нами ты можешь получить, если…

– А кто знает, какую власть над вами может получить смерть? – насмешливо спросил я. – По крайней мере, я могу дать вам слово, что мои руны не предназначены ни для чего, кроме защиты. Я нечасто приношу клятвы, но ради вашего спокойствия могу снизойти и до этого. А вот что касается смерти – не думаю, что она станет давать вам хоть какие-то гарантии. И потом, если вы мне не верите – что ж, в таком случае вы слишком поздно спохватились. Все вы видели в деле моих валькирий. Думаю, дюжина моих воинственных дев могла бы без особого труда справиться даже с Аресом. А ведь в доме каждого из вас теперь стоят на страже мои верные помощницы. Если бы я хотел учинить какое-нибудь злодейство, мне было бы достаточно шепнуть им словечко.

Олимпийцы озадаченно переглянулись. Кажется, до сих пор им и в голову не приходило, что они уже давно в моих руках.

– Не тревожьтесь, я позвал их только для того, чтобы они вас охраняли, – примирительно сказал я. – Когда я впервые появился среди вас, я дал слово, что буду вести себя как друг. Поэтому не стоит волноваться. Эти грозные девы не станут демонстрировать вам свою удаль.

– Еще чего не хватало! – рявкнул Зевс.

Уверен, ему больше всего на свете хотелось испепелить меня на месте, но он и сам знал, что не выйдет.

– Да опомнитесь же! – гневно сказал я. – На вас охотятся могущественные незнакомцы. Я предлагаю вам помощь. Мало того, что никто, кроме Гермеса, не потрудился сказать мне «спасибо», вы вдруг начинаете коситься на меня, как на смертельного врага. Это по меньшей мере неразумно.

– Извини, Один, – откликнулась Артемида. – Наверное, мы кажемся тебе неблагодарными свиньями. Отчасти ты прав, мы просто не привыкли к тому, чтобы нам кто-то помогал. О богах, знаешь ли, обычно некому позаботиться. За свой долгий век мы так и не научились испытывать благодарность. Но мы до сих пор не знаем, зачем ты пришел к нам и что тебе нужно. Мы приняли тебя, потому что так хотела Афина. Но такие, как ты, – и как мы сами – ничего не делают просто так. Разумеется, мы все время ждем подвоха. Что бы ты ни совершил, мы сразу же настораживаемся: «Ага, вот сейчас он откроет свои карты!» А почему, собственно, ты ждал, что мы будем тебе доверять? Разве ты сам когда-нибудь доверял незнакомцам, да еще и таким, чья жизнь не в твоей власти?

– Раньше – никогда, – согласился я. – Но теперь – почему бы и нет? У нас осталось слишком мало времени, чтобы тратить его на хитрости. День нашей судьбы определен. Через полгода я встречу свою смерть на поле Оскопнир – если не нарвусь на нее еще раньше. Не думаю, что нити ваших судеб окажутся намного длиннее моей. Неужели ты действительно полагаешь, что обреченный на смерть станет интересоваться такими пустяками, как власть над другими? Если бы мне по-прежнему требовалась власть, я мог бы спокойно сидеть у себя дома и повелевать достойнейшими из Асов. Нужны мне вы, олухи, как прошлогоднее конское дерьмо! Тот, над кем я действительно хотел бы получить власть, слишком далеко отсюда. Он движется на север, и каждый его шаг приближает наш с вами конец, а вы готовы гордо швырнуть мне в лицо свой единственный шанс удержаться над пропастью. Можно подумать, что вы все еще верите в собственное бессмертие.

– Ты сердишься, Один? – удивился Гелиос. – Никогда не видел тебя таким.

– Я очень сержусь. На нашу общую судьбу и на вас, дурней. Вы не даете мне защитить вас. Дело кончится тем, что вас перебьют поодиночке. И что я буду без вас делать?

Похоже, моя досада впечатлила Олимпийцев куда больше, чем попытки убедить их разумными речами.

– Ну а что же ты собираешься делать, если нас не перебьют? – наконец спросил Зевс. – Выкладывай, Один. Артемида права, мы все еще не знаем, зачем ты вообще к нам заявился. До сих пор мы не задавали тебе никаких вопросов, поскольку невежливо лезть в чужие дела. Но оказалось, что вежливость порождает недоверие.

– Хорошо, – кивнул я.

Мне уже удалось унять гнев. Теперь я был готов нанизать на нить беседы столько слов, сколько понадобится, лишь бы ожерелье приглянулось этим упрямцам.

– Я пришел к вам по многим причинам. В поисках союзников и для того, чтобы не сидеть без дела, – начал я. – Но прежде всего я пришел к вам потому, что об этом нет ни слова в предсказании. Это главное.

– Объясни, – потребовал Зевс.

– У людей всегда существовало множество легенд о конце мира – и дурацких сказок, и правдивых пророчеств. Самая достоверная версия принадлежит моему народу, поскольку в свое время я сам приложил руку к ее созданию, так уж вышло. Впрочем, в любом из предсказаний можно найти крупицу истины, даже в бессмысленном бормотании глупой старухи, спьяну решившей прослыть пророчицей. И если бережно сложить нужные осколки, мы получим вполне правдоподобную картину судьбы этого мира и нашей собственной судьбы. Когда предсказания начали сбываться одно за другим и мне стало ясно, что день нашей гибели близок, я подумал, что мы все еще можем кое-что сделать. Мне пришло в голову, что, если все начнут совершать поступки, которые не были предначертаны, можно изменить будущее. Может быть, оно станет даже более страшным, чем было предсказано, но возможно, удастся изменить его к лучшему – пока не попробуешь, не узнаешь. Сначала я попытался объяснить это своим сородичам, но они слишком долго готовились смиренно принять судьбу, поэтому мои слова достигали их ушей, но не сердца. И тогда я совершил поступок, который не мог совершить, поскольку в предсказании старой безумной Вёльвы не было ни слова о том, что накануне Последней битвы Один покинет золотые чертоги Вальгаллы и уйдет неизвестно куда с тем, чтобы никогда не вернуться. Я отправился на юг и бродил по этому прекрасному умирающему миру, пока не встретил вас. Я остался с вами, поскольку вы пришлись мне по сердцу и показались хорошими союзниками, но в первую очередь потому, что ни в одном из предсказаний не было сказано, что я встречусь с древними обитателями Олимпа и захочу разделить их последние дни.

– Понимаю, – кивнул Зевс.

Его глаза азартно засияли. Даже шутовской облик одного из последних конунгов Гардарики куда-то исчез: сейчас на меня смотрел настоящий Громовержец, помолодевший и окрыленный надеждой. Такого я бы с радостью взял в свою дружину и в лучшие дни, когда мне было из кого выбирать.

Он требовательно спросил:

– Но почему ты так долго молчал, Один? Может быть, ты действительно нашел способ перехитрить судьбу. Мы могли бы попробовать вместе.

– Еще попробуем. Именно поэтому я и попросил вас собраться на этой амбе. До сегодняшнего дня я молчал, поскольку мне было нечего вам предложить, а я не люблю болтать попусту. Но теперь у меня есть для вас хорошее предложение. Наш враг и его мертвое войско движутся на север. С каждым днем они все дальше от нас. Считается, что мы не будем сражаться, пока не придет день Последней битвы. А ведь ваши летательные машины могут уже завтра атаковать их с тыла. Я с удовольствием к вам присоединюсь. Все очень просто.

– Звучит заманчиво. Но нас слишком мало, – вмешался Гефест. – Неужели ты думаешь, что мы сможем причинить им серьезный ущерб?

– Не забывай, Вулкан, кто они и кто мы! – надменно сказала Афина. – Они всего лишь мертвые люди.

– А мы всего лишь умирающие боги, – горько вздохнул Аид.

До сих пор он равнодушно молчал, опустив голову, и внимательно разглядывал собственные руки. Его реплика прозвучала как гром с ясного неба. До сих пор никто не решался столь откровенно высказаться о состоянии наших дел. Кажется, Олимпийцы были шокированы его прямотой.

– В любом случае это не имеет значения, – сказал я. – Мы нападем на них не потому, что я всерьез рассчитываю разбить армию мертвецов в первой же битве. Честно говоря, я и сам не слишком верю в победу. Но ни в одном из этих проклятых предсказаний не говорится, что война начнется так рано, задолго до последнего дня – вот что по-настоящему важно.

– Твоя правда, Один, – подтвердила Афина.

Уж она-то была в восторге от моего предложения. Да я и не сомневался на ее счет.

– Все лучше, чем сидеть сложа руки и ждать, когда нас позовут умирать, – тонким голоском белокурой девицы сказал Марс. – Вы как хотите, а я отправлюсь с Одином.

– Мы все с ним отправимся.

Мне показалось, что голос Зевса звучит откуда-то сверху, хотя он по-прежнему сидел рядом с нами.

– Это что, приказ? – сварливо спросил Аполлон.

– Именно, – подтвердил Зевс.

– Что ж, если вам кажется, будто это что-то изменит, можно и повоевать немного, – Гермес пожал плечами. – Но если уж нам предстоит сражаться неизвестно с кем, я бы предпочел оказаться под покровом твоего магического значка, Один. – Он снисходительно посмотрел на остальных Олимпийцев. – Не знаю, как вам, а мне нечего терять. Ну, допустим, получит Один надо мною некую тайную власть, все равно через полгода это закончится навсегда. Полгода можно и потерпеть. Опять же, какое-никакое, а разнообразие.

– Ты очень мудрый муж, Меркурий, – сказал я. – Жаль, что до сегодняшнего дня нам с тобой не довелось обстоятельно побеседовать. Думаю, уж ты-то смог бы придумать что-нибудь путное.

– Ничего, надеюсь, у меня еще будет время на размышления. А пока я буду придумывать что-нибудь путное, можно действовать по твоему плану.

Он приблизился ко мне, на ходу терзая тугую застежку своей летной куртки, и потребовал:

– Давай, Один, рисуй свой зловещий узор, пока я не передумал. Вообще-то я терпеть не могу, когда меня царапают.

Гермес демонстративно поморщился, когда мой нож прикоснулся к его груди. Олимпийцы замерли. Они смотрели на нас так, словно я собирался зарезать их родича. Я быстро и аккуратно вырезал руну Эйваз на его загорелой коже, потом полоснул по собственной руке.

– А себя-то зачем? За компанию? – подмигнул мне Гермес.

– Если руна не напьется моей крови, она останется просто бессмысленным узором, – объяснил я. – Твоя кровь тут не годится. И вообще ничья, кроме моей. А теперь помолчи немного. Мне надо поговорить с руной.

Он кивнул и с любопытством прислушался к моему шепоту.

– Ну и имена у этих тварей! И как ты только их выговариваешь, Один? Между прочим, пока ты бормотал эту чушь, мне было очень щекотно, – заявил он, застегивая куртку. – Думаю, именно в этом и состоял твой злодейский замысел: ты собирался защекотать меня до смерти. Я раскусил этого одноглазого! – вскричал он, обращаясь к Олимпийцам. – Не поддавайтесь на его уговоры. Он царапается и щекочется, а еще шляпу надел… Впрочем, все это вполне можно пережить, имейте в виду.

– Отлично, – кивнула Афина. – Рисуй свой знак и на моей груди, Один. Какого черта! Если еще и тебя бояться, жизнь станет совсем невыносимой.

– Спасибо за доверие, Паллада, – поклонился я.

– Надеюсь, мне не обязательно расставаться с этим обликом? – осведомилась она. – Твоя руна не исчезнет, когда я решу, что мне надоело выглядеть таким образом?

– Не исчезнет. Это же магия, а не вечерний макияж.

– «Макияж»? И где ты только успел нахвататься таких словечек? – удивилась она.

Я не стал втолковывать ей, что мне ведомо любое слово, хоть раз сорвавшееся с человеческого языка. Не до похвальбы сейчас.

Пример Афины вселил решимость в сердца ее родичей. Арес решительно разорвал свое платье – что было совсем не обязательно, с таким-то глубоким вырезом! – кокетливо осведомился у окружающих, нравится ли им его новый шикарный бюст, а потом с неподдельным интересом наблюдал за моими действиями.

– Ни хрена он меня не заколдовал, – сообщил он Олимпийцам. – Я бы почувствовал, если что не так!

– Ну да, теперь ты у нас такой чувствительный, дальше некуда! – насмешливо отозвалась Артемида. Она уже расстегивала драгоценные пуговицы на своей шелковой одежде, но недоверие в ее глазах не угасло.

– Если не хочешь – не нужно, – мягко сказал я. – Надеюсь, у тебя еще будет время подумать.

– У меня нет времени. Его нет ни у кого из нас, – она испытующе посмотрела на меня. – А ты не предчувствуешь недоброе, Один? Я думала, у тебя чуткое сердце.

– А ты чуешь беду, Диана? – встревожилась Афина.

– Геката где-то рядом. А где Геката, там и беда… Кстати, можешь шепнуть своим рунам и ее имя, Один. Не помешает.

– А кто она, эта Геката? – спросил я. – Впервые слышу от вас ее имя.

– Да, мы не слишком любим о ней вспоминать. Когда-то она была одной из нас, – принялась объяснять Артемида. – Было время, когда люди даже считали ее моей тенью, и в их словах была доля правды, поскольку в те времена мы обе с радостью подчинялись велениям Луны, да и охотились в одних угодьях, только я днем, а она – ночью. Но мы уже давно враждуем. Очень давно.

– И что, она искусная охотница? – с интересом спросил я. – А вы не могли бы забыть старые ссоры до лучших времен? Было бы неплохо разжиться могущественным союзником.

– Да, пожалуй, – неуверенно согласилась Артемида. – Она действительно искусная, как ты выражаешься. И очень могущественная. Геката много старше нас, Один. И она совсем другая. Мы никогда не понимали ее, как не могли понять ее родичей, титанов. Но насколько я помню, сам Зевс не слишком любил ей перечить в те времена, когда она навещала нас на Олимпе.

От меня не укрылось, что Зевс недовольно насупил брови, но возражать не стал.

– Я не думаю, что Геката захочет стать нашим союзником, – продолжила Артемида. – Она и в лучшие времена предпочитала действовать в одиночку. А если бы она и захотела найти себе компанию… Знаешь, мне легче представить ее в стане наших врагов, чем рядом с нами! Если хочешь, я могу рассказать тебе о ней, но позже. А сейчас делай свое дело. Ночь уже почти наступила.

Я кивнул и взялся за нож. Артемида была права, темнота сгущалась, а до сих пор неведомые враги приходили за нашими головами именно под покровом ночи. На их месте я бы непременно постарался застать Олимпийцев врасплох, где-нибудь на свежем воздухе, если уж двери их домов были теперь надежно заперты для незваных гостей.

Вообще-то я не слишком опасался внезапного нападения, поскольку велел валькириям охранять подступы к месту нашей встречи – а с такой охраной можно не бояться неожиданностей. Но по мере того, как темнота вокруг нас сгущалась, мое сердце все чаще вздрагивало от смутного беспокойства. Дурость какая – до сих пор я всегда считал ночь временем моей силы.

Как бы то ни было, темнота подгоняла меня. Я успел начертить руны на груди Артемиды и Аполлона, который забыл о сомнениях, увидев снисходительную улыбку на губах сестры. Потом я принялся колдовать над Гелиосом. Гефест тоже покинул свое место и неохотно подошел ко мне нелепой походкой маленького печального человечка, который смешил людей чуть ли не сотню лет назад.

Аид равнодушно сидел в стороне. Бедняга по-прежнему почти не осознавал происходящее. Кажется, ему было совершенно все равно, подставлять свою грудь под мой спасительный нож или под губительный клинок одного из убийц.

Зевс тоже медлил. Ему очень не хотелось окончательно признавать мое превосходство. На его месте я бы и сам терзался, выбирая между воплями гордыни и шепотом разума. И в конце концов я – если не нынешний, то по крайней мере, тот Один, который совсем недавно величественно восседал в золотых чертогах Вальгаллы, – наверняка предпочел бы уступить гордыне.

Я медленно учился мудрости, куда медленнее, чем следовало, и теперь мог посочувствовать Зевсу: мы с ним были одного поля ягоды.

– Приятно видеть, что вы наконец-то приобщились к древним мистериям, голубчики!

Насмешливый женский голос раздался из-за моей спины. Я не мог обернуться, поскольку как раз вплотную занялся руной на груди Гелиоса.

«Ничего, – думал я, – если уж мои валькирии ее сюда пропустили, значит, она не враг. А даже если и враг, Олимпийцы с ней и сами справятся. Она одна, их много. Не дети же беспомощные».

Но драки так и не вышло. Пока я возился с руной, все остальные переминались с ноги на ногу и сверлили яростными взглядами таинственную незнакомку, которая не отказала себе в удовольствии язвительно прокомментировать перемены в их внешности. Уж не знаю, почему Олимпийцы не выцарапали ей глаза. Даже мой побратим и старый недруг Локи мог бы позавидовать ее злому языку.

Завершив обряд, я с любопытством огляделся. Олимпийцы были похожи на стаю диких кошек, которые не могут решить: впиться противнику в горло или убежать подобру-поздорову, но уже угрожающе замерли на месте, приготовившись к прыжку, – в любом случае пригодится.

За моей спиной, скрестив руки на груди, стояла прекрасная великанша. Думаю, даже моя макушка доставала ей только до плеча, а ведь мой рост всегда соответствовал моим – и не только моим – представлениям о величии. От нее исходило упоительное благоухание, свежий аромат летней ночи. Он кружил голову даже такому старику, как я, давным-давно переставшему обращать внимание на пустяки вроде сладкого запаха мокрой акации.

Мгновением позже я увидел, что у великанши три лица, одно другого прекраснее, а волосы развеваются так, словно ей в спину дует сильный ветер. Спустя еще одно мгновение я понял, что ее волосы были настоящими живыми гадюками, разъяренными и голодными.

– Кто ты? – спросил я. – Уж не та ли Геката, о которой мне столько понарассказали?

– Я самая. А что, обо мне здесь сплетничали? – она укоризненно покачала головой. – Тебе следовало раньше познакомиться со мной, сын Бора. Твои грозные красотки с радостью повиновались моему голосу, а это значит, что мы с тобой очень похожи. Как братец с сестричкой, хотя наши родители не потрудились как следует пропотеть в объятиях друг друга. Ну вот, встретились – лучше поздно, чем никогда.

– Зачем ты сюда пришла? Решила, что некому, кроме нас, слушать твои хулительные речи? И то правда, у существ, населяющих ночную тьму, совсем другие заботы. Если хочешь предложить союз, так и скажи. Сейчас я рад принять любую помощь. А если нет – что ж, тогда тебе нечего здесь делать.

– Помощь? От меня? – расхохоталась она. – Ну уж нет! Считай, что я пришла поразвлечься, познакомиться с тобой и заодно немного потрепать нервы твоим новым приятелям. И каким дурным ветром тебя занесло в эту компанию, хотела бы я знать? Я ничего не имею против тебя, брат Вили и Ве, но твое присутствие среди этих неудачников кажется мне нелепым. Сидел бы ты лучше дома, вот что я тебе скажу.

– Тебя забыл спросить.

Я посмотрел на нее так, что она прикусила свой болтливый язык.

Одно было плохо – я не мог заставить себя разгневаться по-настоящему. Во-первых, эта трехликая действительно была похожа на меня самого. Можно было подумать, что я наконец-то встретил собственную тень, «второго себя», о котором жарким таинственным шепотом однажды рассказал мне Фрейр, – тогда я ни слова не понял из его смутных объяснений и предпочел думать, что бедняга Фрейр просто перебрал браги. Кроме того, я чувствовал, что за напускной бравадой Гекаты нет настоящей враждебности. Оставалось только понять, зачем мы ей понадобились.

Гелиос тем временем неторопливо вытер рукавом цветастой рубахи капли крови со своей темной кожи и шагнул в темноту, раскинув руки, словно для того, чтобы обнять дорогого гостя.

– Я предупреждал, что, если ты сунешься к Олимпийцам, тебе не избежать моих объятий, – говорил он. – У меня еще хватит жара, чтобы испечь гадин, приютившихся в твоих волосах.

– И ты теперь с ними, Гелиос? Да тебя не узнать! Эк ты почернел – небось, от собственного жара? Погоди, не горячись, не время мне с тобой обниматься, – затараторила Геката, поспешно отступая в темноту. – Я пришла сюда не для того, чтобы воевать с тобой. И вообще не для того, чтобы воевать.

– Зачем, в таком случае? – мрачно спросил Зевс. – Наши пути давно разошлись, Геката.

– Они никогда и не сходились, – огрызнулась она. И внезапно призналась: – Я и сама не знаю, зачем пришла. Можете мне поверить, меньше всего на свете я хотела снова увидеть ваши рожи!

– Взаимно, дорогуша! – усмехнулась Афина.

– О, да тебе наконец-то удалось влезть в мужские штаны, Паллада! – расхохоталась Геката. – Что ж, поздравляю. Лучше быть мужиком, чем такой пожилой девицей.

– Очень хочешь умереть прямо сейчас? – равнодушно спросила Афина.

Я решил вмешаться в их беседу. Паллада рассердилась не на шутку, но я не слишком верил, что она в силах исполнить свою угрозу. К тому же во мне разгорелось любопытство. Сама не знает, зачем пришла, – ишь ты!

– Что заставило тебя прийти сюда? – спросил я. – Это не могли быть мои чары. Я не собирался никого призывать. Скорее уж наоборот.

– Куда уж тебе с твоими чарами! Не родился еще тот, кому удастся меня приворожить… Впрочем, меня действительно вынудили сюда прийти, – буркнула она. – За мною гнались твари из числа тех, с которыми лучше не встречаться.

– Такие же, как ты сама? – лукаво прищурился Гелиос.

– Угадал, черномазый, – согласилась Геката. – Я сразу почувствовала, что мы с ними похожи. До сих пор нам не доводилось встречаться, они – дети совсем другой ночи. Но они не собирались предлагать мне дружбу. Им нужны моя жизнь и моя сила. Я не прочь сразиться с кем-нибудь из них один на один, чтобы узнать, чья тьма гуще. Но их было не меньше дюжины, и они не собирались церемониться.

– Так ты пришла сюда искать защиту?

Я-то думал, что Зевс готов лопнуть от злости, но вместо этого он звучно расхохотался.

– Как это на тебя похоже, Геката! Явиться к нам за помощью и затеять ссору. Узнаю дочку Астерии! – Он смеялся так неудержимо, что и я не сдержал улыбку.

К моему удивлению, Геката тоже улыбнулась и неожиданно превратилась в невысокую хрупкую женщину. Теперь у нее было всего одно лицо, а на плечи ниспадали густые кудрявые волосы – гадюки исчезли вместе с ее угрожающим обликом.

– Ну да, я пришла к вам искать защиту, – призналась она. – Можешь ликовать, сын Кроноса. Сегодня у тебя великий день: Геката просит тебя о помощи.

– Тоже мне событие, – фыркнула Афина.

Брови Марлона Брандо больше не хмурились от гнева. Афина говорила насмешливо, но вполне добродушно. Зевс улыбнулся еще шире. Остальные Олимпийцы тоже расслабились. Можно было подумать, это не они только что были готовы наброситься на незваную гостью. Даже Гелиос больше не угрожал Гекате своими испепеляющими объятиями, а посторонился, давая ей подойти поближе.

– Ты удивлен, Один? – шепотом спросил он. – Ничего странного. Есть две Гекаты, которые сменяют друг друга, и они не слишком похожи, хотя каждая сохраняет память о том, что случилось с другой. Мы враждуем с Хтонией, но не с Уранией. Та трехликая, которая вышла из тьмы, нам ненавистна. Но ее здесь больше нет. Геката Урания, конечно, тоже не подарок, но с ней вполне можно иметь дело.

– Ясно, – кивнул я.

Наивность Олимпийцев изрядно меня удивила. Облик – это всего лишь облик. Кем бы ты ни казался, какие бы перемены ни происходили с твоим лицом и нравом, ты – это всегда только ты сам.

Но я решил оставить свою мудрость при себе и поглядеть, что будет.

– И все-таки кто за тобой гнался? – спросила Афина.

Я-то мог биться об заклад, что ответ мне уже известен.

– Дивные, непостижимые существа. Могущественные, словно они принадлежат не умирающему, а новорожденному миру, – в голосе Гекаты звучали мечтательные интонации влюбленной девчонки. – Мертвые, как сама вечность, безжалостные, как время, и жадные до чужой силы, как пересохшая глотка. Мне жаль, что я не одна из них. Если бы мне было суждено родиться заново… Но тут уж ничего не поделаешь!

– Среди них была уродливая женщина с веретенами в волосах, да? – спросил я. – И некто в шлеме, похожем на сказочную птицу, и еще один – безголовый…

– С дверцами в груди, да, – кивнула она. – Их скрип и стук способны свести с ума даже меня! О, этим тварям подвластны такие силы, о существовании которых я только смутно догадываюсь. Впервые в жизни я узнала, что такое настоящий страх.

– И как тебе это понравилось? – мрачно спросила Афина.

– Даже и не знаю. У страха есть свое непреодолимое очарование. Он завораживает – во всяком случае, когда это происходит впервые.

– Смотри-ка, тебе даже пришлось по вкусу это приключение, – хмыкнула Афина.

– Что ж, во всяком случае, у нас с тобой общие враги, – заключил я. – Выходит, они просто охотятся на всех подряд, кто подвернется.

– Надеюсь, они не доберутся до Посейдона, – вздохнул Арес. – Как-никак, а все-таки его скрывает морская пучина…

– Думаешь, эти твари не умеют плавать? – усомнился я. – Пожалуй, надо бы мне наведаться и к Посейдону, если еще не поздно. Хорошо, что ты о нем вспомнил.

– Не «вспомнил», а «вспомнила», – кокетливо поправила меня белокурая красотка. – Проявляй хоть какое-то уважение к моему новому облику, Один!

– Рядом враги, Отец битв! – голос Гёндуль звучал встревоженно. До сих пор мои валькирии были образцом спокойствия. Но и они оказались подвластны разрушительным переменам!

– Их много? – спросил я.

– Не больше, чем твоих друзей. Но нас пугает их могущество. Мы не сможем их остановить. Может быть, твои руны смогут?

– Это те же самые, да? Те, от кого вы охраняли дома Олимпийцев в последние дни?

Валькирия кивнула.

– Ну наконец-то мы увидим их лицом к лицу, – я обернулся к Олимпийцам. – В том нет беды, они не смогут приблизиться к тем, у кого есть моя руна.

– Но ее пока нет ни у меня, ни у Аида. Да и у Зевса нет твоей руны, – встревожился Гефест.

Я всегда догадывался, что воитель из этого мастера никудышный. Так уж повелось – одни руки умело куют мечи, и совсем другие с радостью достают их из ножен.

– Это поправимо, – сказал я. – Мы окружим вас тесным кольцом, так что убийцы не смогут приблизиться.

– Неужели ты думаешь, что я стану прятаться от врагов за вашими спинами? – нахмурился Зевс.

– А почему нет? Все лучше, чем умереть. И потом, я же не сказал, что мы должны топтаться на месте и покорно ждать, пока они уйдут. Посмотрим, что они из себя представляют, а потом попробуем дать им бой. Ты вполне можешь метать молнии, стоя в центре круга.

– Не спорь с ним, Юпитер. Сейчас его время, – сказала отцу Афина.

Зевс озадаченно покосился на свою любимицу и неохотно кивнул.

Олимпийцы тем временем уже окружили его тесным кольцом. Гефест поспешно протиснулся внутрь, за ним неохотно последовала Геката. Мне пришлось чуть ли не силой поднимать с места Аида. Если бы не я, он бы и не подумал о себе позаботиться.

Даже если бы мои валькирии не принесли нам весть о приближении врагов, я бы вскоре узнал, что они рядом. От их причудливых тел исходил сильный запах – странная смесь звериной вони и пронзительной свежести, сопровождающей сильную грозу. Их близость заставляла разум умолкнуть, а сердце – суматошно забиться, словно оно было сердцем обыкновенного человека, которому ведом страх.

Я старался сохранять выдержку, вести себя так, словно несокрушимое спокойствие бессмертного все еще в моем распоряжении. Это сработало. Когда очень хорошо притворяешься, можно убедить кого угодно, даже себя самого.

– Их запах порождает страх, – шепнула мне Афина. – Эти твари нашли очень простой способ управлять нашими чувствами. Хорошо бы и нам так научиться.

– Да, неплохо… Неужели и правда дело только в запахе?

– Когда это я понапрасну молола языком? – обиделась Афина.

«Сказать по правде, случалось с тобой и такое», – подумал я, но вслух говорить не стал.

Темнота ночи растаяла, как снег у очага. Можно было подумать, что вокруг нас вспыхнули костры, зажженные великанами. Наши таинственные преследователи были совсем рядом, и мы наконец могли взглянуть на них.

Сейчас они совсем не походили на причудливых уродцев, о которых рассказывали валькирии. Мне казалось, что они сотканы из разноцветного пламени, их очертания дрожали и менялись, и я поневоле залюбовался этим зрелищем. Потом пестрый свет, исходящий от их тел, погас так же внезапно, как вспыхнул. Причудливые силуэты еще несколько секунд потоптались на краю амбы и слились с темнотой.

Они уходили. Это удивило меня бесконечно. До сих пор я твердо знал, что когда встречаются враги, битва неизбежна. Но незнакомцы руководствовались совсем иной логикой. Они посмотрели на нас, увидели, что легкая добыча им не светит, и решили удалиться.

При этом мне в голову не пришло бы называть их трусами. Трус убегает, спасая свою шкуру, а незнакомцы были спокойны и равнодушны. Они не испытывали к нам враждебных чувств; мне показалось, что чувства, в том числе и враждебные, им вовсе неведомы. Уверен, убивая Олимпийцев, они просто брали их жизни, как хозяин дома берет ломоть хлеба со своего стола. Они пришли сюда не воевать, а просто пообедать, взять по куску хлеба и разойтись по своим делам. Никто не испытывает ненависти к горбушке, в которую вонзаются его зубы.

Мне было ясно – они уходят только потому, что не хотят терять с нами время. Долгая возня с моими рунами не входила в их планы. Я понимал и другое – они могут вернуться в любой момент, как только придумают, каким образом можно получить еще несколько жизней, не затрачивая особых усилий.

И еще я твердо знал, что должен отправиться за ними, хотя не слишком рассчитывал на легкую победу.

Слейпнир появился рядом со мной мгновением раньше, чем я собрался его позвать.

– Не размыкайте круг, пока я не вернусь, – велел я Олимпийцам.

Они обратили ко мне вопросительные взоры, но я не собирался пускаться в объяснения. «Ничего, пусть привыкают просто делать, что я говорю, без лишних расспросов, – думал я. – Давно пора».

Миг спустя они остались далеко внизу, вместе со своими незаданными вопросами, а я слился с темнотой и ветром, одержимый веселой яростью погони, и был по-настоящему счастлив, совсем как в старые добрые времена. Валькирии последовали за мной, не дожидаясь приказа. Им и без того все было ясно.

Поначалу удача мне сопутствовала, расстояние между мной и добычей быстро сокращалось. Я даже заподозрил было, что незнакомцы нарочно медлят, чтобы увлечь меня за собой. Впрочем, я их больше не опасался – на моей груди сияла защитная руна Эйваз, в силу которой я теперь верил больше, чем в собственное могущество. Я привстал на стременах, упиваясь близостью битвы, мне уже мерещился вкус крови этих чужаков, сладкий и губительный, как мед Браги.

И вдруг я понял, что впереди уже давно никого нет. Враги исчезли, не оставив следов. Можно было подумать, что я с самого начала гнался за ветром – больше здесь некого было догонять. Даже память решила сыграть со мной недобрую шутку: я не мог вспомнить, зачем вообще куда-то помчался. Вроде бы собирался держать совет с Олимпийцами, договориться с ними о нападении на мертвую армию нашего врага – и на тебе!

К счастью, у меня все еще хватало могущества сопротивляться наваждению. Безжалостной рукой опытного пастуха я собрал разбегающиеся в панике воспоминания в одно покорное стадо – и ужаснулся легкости, с которой они были готовы отказаться от чести принадлежать мне.

– Их больше нет, – задумчиво сказал я не то Слейпниру, не то себе самому. – Появляются из ниоткуда, уходят в никуда, не оставляя даже памяти о себе, – вот оно как бывает! Что ж, будем иметь это в виду… Ничего, однажды я сам распахну эту дверь, ведущую в никуда, и мы еще померяемся силой. Нет такой хитрости, которой я не мог бы научиться. Одолеем и эту премудрость.

– Битвы не будет? – спросила одна из валькирий, почтительно приблизившись ко мне.

– Не с кем здесь биться, как видишь, – ответил я. – Нужно возвращаться, Гудр. У нас есть дела поважнее, чем погоня за теми, кого больше нет.

Вернувшись на амбу, я убедился, что Олимпийцы меня не ослушались. Они не разомкнули круг и по-прежнему были настороже.

– Ты догнал их? – без особой надежды спросила Афина.

– Они исчезли. Для того чтобы сражаться с ними, мне придется сперва научиться ходить их путями.

– «Ходить их путями»? – изумилась она. – Неужели это возможно?

– Для меня все возможно. Плохо одно – на это требуется время, которого у нас почти не осталось. Но я не позволю смерти забрать меня, пока не разгадаю эту тайну. Теперь у меня есть веская причина заставить ее повременить. Тем лучше.

– А можно ли мне попросить тебя о защите от этих неведомых охотников? – почтительно спросила Геката. – Ты великий колдун, Один. Они ушли, даже не попытавшись напасть на нас. Это удивительно!

– Так и должно быть, – небрежно сказал я. – Разумеется, я вырежу защитную руну на твоей груди, если ты этого хочешь.

– Не забудь и обо мне, Один, – вмешался Гефест. – И Аиду нужна защита, сейчас он беспомощен, как ребенок.

– Ни о ком не забуду, – пообещал я и испытующе посмотрел на Зевса. – А ты что решил?

– Обойдусь пока. Твоя ворожба хороша, но с меня хватит и собственной. Если бы ты не уговорил меня спрятаться, я мог бы поразить их своими молниями.

«А толку-то!» – насмешливо подумал я, но не стал его дразнить. Зевс все еще был стоящим союзником, ради него можно было и язык прикусить.

– Ладно, как хочешь. Но если передумаешь, я всегда к твоим услугам.

Я был почти уверен, что он передумает. Понимал, что гордый Громовержец просто не хочет принимать мою помощь в присутствии родичей.

– А как насчет того, чтобы повоевать? – спросил я. – Думаю, мы могли бы напасть на армию мертвых уже завтра. Но сперва следует договориться о том, как действовать. Знаю, ваш любимый девиз: «каждый за себя», но здесь так не получится.

– Делайте что хотите. А я посмотрю, что из этого выйдет, – буркнул Зевс.

– Ты будешь сидеть на своей амбе, Юпитер?! – Афина обернулась к нему, изумленная и разгневанная. Такой яростный взгляд вполне способен испепелить на месте.

Зевс насупил густые брови.

– Неужели без меня не обойдетесь?

– Без тебя у нас ничего не получится, – твердо сказал я.

На самом деле я так не думал, но у Зевса выдался не слишком удачный день. Ему то и дело приходилось уступать мне, а под конец он и вовсе был вынужден укрыться за спинами своих родичей. Так что я решил быть великодушным и прибавил:

– Я очень прошу тебя о помощи, Юпитер!

– Ну хорошо, я вам помогу, – согласился Зевс.

Теперь он выглядел довольным, даже не потрудился скрыть горделивую улыбку. Мне стало горько. Как, оказывается, легко управиться с престарелым владыкой, отчаянно цепляющимся за остатки своего былого величия!

«Ты никогда не будешь таким, Один, – твердо пообещал я себе. – Лучше уж действительно умереть от клыков Фенрира, хотя и это было бы весьма обидно»…

– Ерунда какая-то получается, – сердито сказал я, в очередной раз обведя глазами своих «генералов».

Вообще-то, обстановка не располагала к недовольству, скорее наоборот. Был изумительный летний вечер, последние нежно-розовые кляксы заката поспешно расползались вдоль линии горизонта, мы только что расположились на отдых, и мои спутники как раз начали приставать к Джинну с просьбами о хорошем ужине.

Но у меня весь день было скверно на душе, и теперь я наконец понял почему. Обычно я могу довольно долго отлынивать от порученной мне работы, но дело всегда заканчивается тяжелым приступом чувства тотальной ответственности за все происходящее. У меня был выбор: продолжать тихо мучиться в одиночку или начинать дергаться. Разумеется, я выбрал второе.

– Что случилось, Макс? Почему вдруг – «ерунда»? – осведомился Анатоль.

Остальные и ухом не повели. Всю жизнь подозревал, что грозного начальника из меня не выйдет.

– У нас в наличии всего четыре полководца на все человечество. К тому же только Мухаммед и князь Влад имеют за плечами некоторый опыт боевых действий. Ну и мы с Джинном, в качестве бонуса. Это, конечно, усраться как круто, но маловато будет, – объяснил я. – Так не пойдет.

– До сих пор тебя это не смущало, Владыка, – заметил Джинн.

– До сих пор я был полным идиотом. Надо исправляться, пока не поздно. У меня есть некоторые основания полагать, что драка начнется гораздо раньше, чем планировалось. Не удивлюсь, если уже завтра… Впрочем, нет, все-таки они не настолько шустрые.

– Завтра?! Ты имеешь в виду Последнюю битву?

Анатоль не поленился вскочить с места и продемонстрировать мне сказочные возможности мускулатуры своего лица. Такого откровенного ужаса я не видел даже на собственной физиономии в приемной у стоматолога. Кажется, он здорово испугался, и я мог его понять. Вообще-то мы всю жизнь находимся в положении приговоренных к смерти, но одно дело – знать, что это произойдет когда-нибудь, и совсем другое – внезапно обнаружить, что это самое «когда-нибудь» наступит прямо завтра.

– Да нет, не битва и даже не генеральная репетиция, а так – небольшая потасовка. Просто в ближайшие дни нам придется отбиваться от разгневанных богов на аэропланах. Веселье будет то еще.

– Тебе ведомо будущее, Али? – уважительно осведомился Мухаммед.

– Ага, – усмехнулся я. И доверительным шепотом сообщил ему: – Мне Аллах сказал.

Вообще-то все было гораздо проще. Я весь день не сводил глаз с экрана телевизора. Наблюдал за Одином, который развил невероятно бурную деятельность. Он созывал Олимпийцев на большой совет – надо быть полным идиотом, чтобы не догадаться, о чем именно он собирается с ними побеседовать. Я еще удивлялся, что эти ребята до сих пор не собрались хорошенько прополоть наши ряды.

Больше вопросов у Мухаммеда не было. Зато они тут же появились у всех остальных: «От каких таких богов?» – «А сколько их?» – «Почему на аэропланах?» – «Что такое аэропланы?» – и все в таком духе. Князь Влад заметно оживился и деликатно поинтересовался, можно ли посадить этих самых «богов» на кол или же с ними следует бороться другими методами.

Я не подкачал. У меня с самого начала был заготовлен исчерпывающий ответ на все вопросы.

– Поживем – увидим! – торжественно заявил я. – А теперь вопрос на засыпку: кто из вас разбирается в авиации?

Ребята озадаченно захлопали глазами.

– Отлично, я тоже не разбираюсь. Еще один вопрос: кто из вас знает, что такое воздушный бой? Можете не отвечать, и так догадываюсь, что никто. И последний вопрос, господа: кто из вас когда-нибудь командовал по-настоящему большим войском?

– Я, – гордо сказал Мухаммед.

– Ну да, конечно, – вздохнул я. – И сколько сотен человек было в твоей армии? Впрочем, это неважно. Сейчас нам предстоит иметь дело с миллиардами.

– Если за нами действительно следует все человечество, «миллиарды» – это не преувеличение, – кивнул Анатоль.

– Если верить моему работодателю, за нами действительно следует все человечество. Ну почти все, – вздохнул я. – А нас с вами чертовски мало, и мы совершенно некомпетентны. До сих пор мне казалось, что это не проблема. Но теперь у меня есть все основания полагать, что на днях нам придется принять настоящий воздушный бой. Ничего страшного, конечно – ну уложат Олимпийцы несколько сотен наших спутников. Или несколько тысяч. Если оперировать только цифрами, невелика потеря. Но мне неприятно думать, что нам будет нечего им противопоставить. Стоять, задрав головы к небу, и смотреть, как нас убивают, – это недостойно.

– А твое могущество? – оптимистически спросил Анатоль. – Если уж ты с Сетхом справился…

– Мало ли с кем я справился. Нет никаких гарантий, что у меня снова получится. Мои чудеса – штука непредсказуемая. Вдруг в день битвы у меня будет лирическое настроение – и что вы тогда станете делать? Подавать мне карандаши, чтобы я подробно описывал впечатления? Подбирать подходящие метафоры? Да уж…

– Я всегда готов помочь тебе в твоих занятиях, Али, – совершенно серьезно заявил Мухаммед. – Если тебе понадобится, чтобы я подал тебе карандаш, я это сделаю.

– Спасибо, друг. Но сейчас меня не это беспокоит. Я чертовски боюсь, что под моим чутким руководством наши соратники смогут разве что еще раз умереть. Возможно, на этот раз они умрут весело и без сожалений и оставшиеся в живых будут вынуждены спешно сложить десяток хвалебных од на их память. А толку-то!

– И что ты предлагаешь, Али? – спросил Мухаммед.

Мне понравился его деловой тон. Одно удовольствие иметь с ним дело – по крайней мере, пока он не хватается за свой коврик для намаза.

– Нам нужны опытные полководцы. Чем больше, тем лучше. Думаю, за всю историю человечества их было немало. И наверняка все они следуют за нами в качестве рядовых. Грех это – гвозди микроскопами забивать. Надо бы их разыскать, провести разъяснительную работу, и пусть командуют всеми, кто под руку подвернется. Тогда у нас будет не одна огромная и почти бесполезная армия, а несколько сотен – или даже тысяч? – армий поменьше. По-моему, очень просто, главное – нарыть побольше генералов.

Я вопросительно посмотрел на Джинна.

– Ты сможешь быстро отыскать бывших полководцев в этом столпотворении?

– Если бы я знал их по именам, было бы проще. Впрочем, с несколькими великими полководцами я был знаком лично. Но думаю, за те годы, которые я провел в своем сосуде, появился еще кто-то.

– Надеюсь, что так, – улыбнулся я. – Что ж, имена – не проблема.

Легко сказать: «не проблема»! Порывшись в памяти, я с ужасом понял, что не могу вспомнить никого, кроме Александра Македонского и Наполеона. Мне стало стыдно. Через несколько секунд у меня в голове слегка прояснилось, и я извлек из дырявых сундуков своей пассивной памяти имена Чингисхана, Бабура, Маршалла и почему-то Гитлера, хотя какой из него полководец – он-то в основном на митингах орал. Впрочем, вокруг него было полно толковых ребят. Не в неделю же Германия войну проиграла.

– Образование у меня то еще, конечно! – фыркнул я. – Ничего, сейчас напряжемся и общими усилиями составим список. Кто-нибудь здесь знает историю?

– Я почти профессиональный историк, Макс, – неожиданно сообщила Доротея. – Всего-то год в университете не доучилась. Угостите даму стаканчиком чего покрепче, и будет вам такой список великих полководцев – закачаетесь!

– За стаканчиком дело не станет. – Я выразительно посмотрел на Джинна.

– Слушаю и повинуюсь, – высокопарно ответствовал тот, с низким поклоном подавая Доротее высокий тонкий стакан с какой-то пахучей дрянью.

– Подумать только, мой любимый коктейль! – восхитилась она, попробовав содержимое. И деловито спросила: – По алфавиту писать или в хронологическом порядке?

– Да по фигу, наверное, – я покосился на Джинна. – Тебе ведь все равно?

– Абсолютно все равно, Владыка.

– Сделаем, – заключила Доротея. – Дайте только карандаш и бумагу.

Снова отхлебнула из своего стакана и принялась строчить. Это продолжалось часа два. Несколько раз Джинну приходилось выдавать ей чистый лист бумаги.

Я, конечно, с самого начала подозревал, что кроме Македонского с Наполеоном были еще какие-то великие полководцы, но никогда бы не подумал, что их такая прорва. Доротея умудрилась вспомнить больше тысячи имен, и мне показалось, что она остановилась только потому, что заболели пальцы.

– Ой! – виновато сказал я, перебирая страницы, исписанные торопливым почерком Доротеи. – Почти никого не знаю. Стыдно-то как… А что, разве генерал Мак-Артур тоже был великим? Я думал, он так, посредственность.

– Может быть, и посредственность, нам-то какая разница? – Доротея пожала плечами. – По крайней мере, свое дело он знает. Я так поняла, чем больше полководцев – тем лучше. Или тебе требуются только гении?

– Да нет. Пожалуй, ты права.

Еще несколько минут я с любопытством рассматривал список: учиться никогда не поздно. А потом у меня появился вопрос.

– Слушай, а почему в твоем списке нет ни одного норвежского конунга? Насколько я знаю, они были ребята что надо. Взять того же Харальда Завоевателя или Святого Олава… Или ты специализировалась на другом историческом периоде?

– Можно сказать и так. Нет, я знаю имена всех скандинавских королей, но они нам все равно не понадобятся. Они же теперь все в Вальгалле у Одина, разве нет?

– Об этом я как-то не подумал. А ты сообразила. Молодец.

– Рада стараться! – Она комично отсалютовала мне, приложив руку к козырьку несуществующей фуражки.

– Если уж хочешь, чтобы было смешно, надо орать: «Яволь, майн фюрер!» – улыбнулся я. – Номер семьсот восемьдесят четвертый в твоем списке может дать тебе профессиональную консультацию по этому вопросу, как только мы его отыщем.

– А кто у меня проходит под этим номером?

– Герман Геринг. Очень полезный парень: нам же как раз предстоит иметь дело с вражеской авиацией… Но может быть, он тоже в Вальгалле?

– Нет его там, – зевнула Доротея.

– А ты откуда знаешь? – удивился я.

– Это элементарно, дорогой Ватсон. Не было у него в руках меча, когда он умирал. Да и не верил он ни в какую Вальгаллу. Думаю, это тоже важно.

Признаться, меня здорово удивила уверенность ее тона. До сих пор Доротея не производила впечатление человека, понимающего, что происходит. Неудивительно – полагаю, я и сам не производил такого впечатления. Но сейчас она говорила как крупный специалист по вопросам загробной жизни.

«Черт, как же быстро мы все меняемся, – подумал я. – Хотел бы я знать, во что мы успеем превратиться в финале!»

Впрочем, сейчас у меня были более неотложные дела, чем размышления о нашем туманном будущем, а посему я вручил список Джинну.

– Разыщи этих людей, дружок.

– Привести их к тебе?

Я задумался. Ко мне – это, конечно, правильно… Но мне совсем не хотелось проводить инструктаж великих полководцев всех времен и народов. Мне вообще не хотелось их видеть. Что-то внутри меня отчаянно сопротивлялось этой идее. Впрочем, я всю жизнь старался отлынивать от разного рода совещаний.

– Ко мне не надо, – наконец решил я. – Веди их к Мухаммеду. В конце концов, он у нас и сам великий полководец, а я – так, скромный представитель заказчика… В общем, это его работа.

Я так увлекся, что чуть было не заявил, что ему, дескать, за это деньги платят. Впрочем, Мухаммед и без моих уговроов был очень доволен возложенной на него хлопотной миссией.

– Ты же прекрасно с этим справишься, правда? – с надеждой спросил я пророка. Мухаммед важно кивнул.

– С помощью Аллаха я справлюсь с чем угодно, Али. Не скрою, мне будет приятно главенствовать над достойнейшими мужами всех времен. Когда я думал о том, что происходит с праведниками в раю, я всегда представлял себе нечто в таком роде. А если еще и твой могущественный слуга соблаговолит оказать мне содействие…

– Разумеется, – я обернулся к Джинну. – Ты ведь соблаговолишь, дружище? Помогай ему во всем, ладно? А я пока попробую разузнать, когда нам следует ждать неприятностей и как они будут выглядеть.

– Ты снова собираешься в гости к нашим врагам? – шепотом спросил Джинн.

Я развел руками с видом мученика – дескать, а что делать, если надо?

Ясен пень, я лукавил. Надо, не надо – какая разница? Если бы дело было только в необходимости, я вполне мог бы продолжать пялиться на экран чудесного телевизора Джинна, который по-прежнему находился в моем распоряжении. Но я твердо решил снова нанести Афине и Одину личный визит. Мне хотелось подружиться с ними, как в детстве хотелось дружить с ребятами не из своего, а из соседнего двора, а еще лучше – с другой улицы. В чужаках всегда есть нечто неописуемо притягательное, по крайней мере, для меня.

Сон, похоже, ждал меня с нетерпением. Стоило закрыть глаза, и вместо темноты под опущенными веками меня встретил мягкий лунный свет и узкая дорожка между камнями, уводящая на плоскую вершину столовой горы.

Защитная руна, начерченная Одином, пропустила меня без возражений, как и в прошлый раз, да и таинственные Хранители не преградили мне путь. Уж они-то знали, что на самом деле меня здесь нет.

Меня ждал сюрприз – никого не было дома. Наверное, военный совет затянулся допоздна. Я лениво подумал, что как был дураком, так им и остался. Мне бы сейчас полагалось бодрствовать у телевизора и следить за Олимпийцами, чтобы выведать их драгоценные стратегические секреты, а не предаваться сладким грезам о том, как я скитаюсь по пустому жилищу Афины.

Тем не менее я не стал просыпаться. Прошелся по коридору, без особого любопытства заглянул в прохладные темные комнаты. Они были так похожи, что я не смог определить, какие из них служат спальнями моим новым приятелям, а какие пустуют в ожидании редких гостей.

В конце концов я отыскал ту самую комнату, где мне довелось побывать прошлой ночью, уселся на пол, скрестив ноги, и принялся ждать.

«Если уж я хочу, чтобы они вернулись домой, значит, скоро кто-нибудь да появится, – лениво думал я. – Это же мой сон».

Словно в ответ на мои оптимистические размышления из коридора послышался голос Марлона Брандо: «Хорошо, что ты растормошил их, Игг! Теперь я удивляюсь, почему ты не сделал этого рань…»

Афина осеклась и застыла на пороге комнаты, увидев меня. Наверное, все-таки не ожидала, что у меня хватит наглости явиться на следующую же ночь после ее гениального разоблачения.

– Я рад, что ты решил вернуться, гость. Приветствую тебя, – важно сказал Один.

Я сразу понял, что Афина сдержала слово и не поделилась с ним своим открытием. Его радость по поводу моего появления была сдержанной, но совершенно искренней.

– Я и сам рад, что решил вернуться. Впрочем, я заглянул только на минутку. Хотел узнать, помогли ли вам мои книжки.

– А разве ты не следил за нами в своих снах, как прежде? – настороженно спросила Афина.

– Я бы и рад, – я развел руками, – но я, знаешь ли, не все время сплю. Вот только что задремал и сразу увидел, что пришел к вам в гости, а вас нет дома. Решил подождать и посмотреть, что будет дальше.

– А у тебя, часом, нет желания увидеть сон о том, как ты вместе с нами сражаешься с армией мертвецов? Мы собираемся хорошо повеселиться.

Чувствовалось, что Один вернулся с совещания. Он тут же попытался взять быка за рога и завербовать еще одного наемника в свое малочисленное, но элитное войско.

– Даже не знаю, – нерешительно протянул я. И уже тверже добавил: – Нет, не думаю. Не люблю сны про войну. Да и зачем я вам нужен? Вояка из меня никудышный.

Афина саркастически усмехнулась краешком чужого рта и вышла из комнаты. Ну да, могу представить, насколько нелепо звучало подобное заявление в устах предводителя той самой грозной армии, с которой они как раз собрались сражаться.

Знала бы она, как искренне я сам верил, что говорю чистую правду. Я и в школе-то дрался кое-как. Моих познаний в науке кулачного боя кое-как хватало, чтобы с горем пополам «сохранить лицо» – не больше.

Через минуту Афина вернулась. Теперь это была именно она. Не какой-нибудь дурацкий Марлон Брандо, а та невероятная женщина, которая с самого начала очаровала меня несколько больше, чем следовало бы в данных обстоятельствах. Я заметил, что Одина эта перемена обрадовала не меньше, чем меня самого. «Наверное, он в нее немножко влюблен, – сочувственно подумал я. – Или даже не “немножко”. Его можно понять».

– Да, к сожалению, я действительно не так безобразна, как хотелось бы, – проворчала Афина, заметив, с каким нескрываемым восторгом мы оба на нее пялимся. – Ничего, переживете.

Один нахмурился, смущенно и сердито, словно его застали за каким-то неприличным занятием, вроде ковыряния в носу. Мне стало смешно и немного грустно: тоже мне боги! Проблемы этих симпатичных ребят вполне укладывались в рамки какого-нибудь примитивного молодежного телесериала.

– А ты ведь тоже красавчик, гость, – неожиданно заметила Афина. – Тебе это никогда не мешало?

– Скорее наоборот. Я бы даже не отказался кое-что подправить и улучшить, чтобы моя жизнь стала совсем уж лучезарной.

– Ну да, ты же мужчина – если, конечно, не притворяешься! – вздохнула она.

– Куда уж мне. Да и зачем?

– Ну, не знаю – мало ли зачем… Мне, например, доставляет удовольствие пребывать в мужском теле. Да и нашего Ареса никто силой не заставляет превращаться в белокурую красотку – просто ему так нравится. Скучно всю жизнь оставаться тем, кем родился, – объяснила Афина. – Так что попробуй на досуге, мой тебе совет.

– Мне кажется, что гостя, да еще и такого, которому мы обязаны избавлением от напасти, следует не только развлекать беседой, но и щедро угощать, – вмешался Один.

– Легендарное гостеприимство северных варваров, как же, – рассмеялась она. – Ладно уж, Хрофт, не дуйся. Если тебе кажется, что в брюхе нашего гостя должно оказаться как можно больше пищи, что ж, значит, будем ее туда помещать. Кто я такая, чтобы спорить с тобой, о Отец Мудрости? Пойду погляжу, осталось ли хоть что-то в наших оскудевших закромах.

Она вышла из комнаты с таким злорадным выражением лица, словно собиралась насильно напоить нас с Одином рыбьим жиром, а на десерт подать кипяченое молоко с пенками.

– Я давно не видел Палладу такой веселой, – заметил Один. – Ты вернул ей радость, гость. Хотел бы я знать, кто ты? Не из пустого любопытства, а для того чтобы понять, кем надо быть, чтобы вернуть ей радость?

– Наверное, для этого надо быть наваждением, – усмехнулся я.

– И каково оно – быть наваждением? – с неподдельным интересом спросил Один. – Мертвым я уже был, а вот наваждением – никогда.

– Я тоже был мертвым. Правда, всего пару раз и совсем недолго. Если честно, мне совсем не понравилось.

– Мне тоже не слишком, – согласился Один.

– А вот быть наваждением – редкостное удовольствие. Все равно что быть живым, только еще лучше… Нет, не знаю, как объяснить.

– И не нужно. Мне понравилось, как ты это сказал. Ты произнес нескладные слова, в которых не было ни капли пойла скальной твари, так, что на миг меня посетили все твои чувства. Это великий талант – говорить так! Ты мог бы стать знаменитым скальдом.

– Скальдом? Я уже пробовал однажды, получилось не очень-то, – признался я. – Правда, тогда я был ужасно молодой и такой глупый – завидки берут.

– Значит, тебе следует попробовать снова. Глядишь, теперь получится. Ты не кажешься мне молодым, хотя на твоем лице отпечаталось не слишком много прожитых лет.

– Ладно, попробую, – улыбнулся я. – Если еще успею.

– Все можно успеть, – строго сказал Один. – Даже за день до Последней Битвы еще можно успеть сделать все, что должно. Если бы я так не думал, я бы уже давно узнал на собственной шкуре, что такое отчаяние.

– Что ж, я рад, что ты до сих пор не знаком с его горьким вкусом, от которого сохнут губы и появляются слезы на глазах…

Один поморщился.

– Не продолжай, гость. Ты слишком хороший скальд! Если ты произнесешь еще несколько слов, я, чего доброго, сам почувствую этот проклятый вкус…

– Извини, – удивленно сказал я. – Но думаю, что дело не в моих талантах. Просто ты сам – гениальный слушатель.

– Это правда, – согласился он. – Больше того, я – единственный НАСТОЯЩИЙ слушатель. Всякий скальд слагает слова в строчки лишь для того, чтобы доставить мне радость. Даже те, кто не подозревает о моем существовании. И горе тому, чьи труды не достигли моего слуха! В его стихах не будет силы. Как бы мастерски ни сплетал он слова, без моей помощи они не найдут путь ни к одному из сердец.

– Теперь все ясно. Уж мои-то труды явно ни разу не достигали твоего слуха! – рассмеялся я. – Оно и к лучшему, по крайней мере, сегодня мне не приходится краснеть.

Афина вернулась к нам во главе целой армии своих больших оживших игрушек – Любимцев, как она их называла.

– Веселитесь? Ну-ну… Впрочем, это неплохо: наконец-то в моем доме хоть кто-то веселится! А то в последнее время здесь уже стены стонут от наших с Одином угрюмых рож.

Пока она насмешничала, мохнатые существа принялись хлопотать, торопливо расставляя бесчисленные мисочки и кувшинчики. У меня создалось впечатление, что хозяйка велела им с максимальной скоростью загромоздить посудой все свободное пространство, не слишком заботясь о правилах сервировки. По крайней мере, один из драгоценных сосудов они умостили точнехонько между носками моих сапог. Я выразительно потоптался на месте, рыжий плюшевый медвежонок виновато пискнул и торопливо потянул посудину в самый дальний угол.

– За тебя, гость! Ты не только избавил нас от охотников, ты принес в этот дом радость. Вечер, завершившийся улыбками, – такой роскоши мы давненько не знавали, – торжественно сказал Один, поднимая восхитительную чашу.

Подобной красоты я не встречал ни в одном из альбомов по античному искусству. Еще бы, все же это была не какая-нибудь очередная археологическая находка, а личное имущество великой богини.

Афина протянула мне точно такую же чашу и ободряюще подмигнула: дескать, не бойся, не отравлено! Я попробовал было сделать глоток, но у меня ничего не вышло.

Вообще-то мне не раз снились сны, в которых я ел и пил – порой в таких невероятных количествах, что вспомнить страшно. Самое смешное, что иногда после таких сновидческих пирушек я просыпался в самом настоящем похмелье – при том, что наяву не пил ничего крепче обыкновенного чая. Но на сей раз у меня ничего не получилось. Кажется, в моем горле попросту отсутствовали какие-то важные приспособления, с помощью которых производятся глотательные движения.

– Плохо все-таки быть наваждением! – виновато сказал я. – Ни тебе выпить, ни тебе пожрать. Обидно! Вы уж не сердитесь, в этой истории я скорее пострадавший.

– Ты не можешь есть? Интересно! – Афина разглядывала меня с откровенным любопытством, словно у меня только что появилась еще одна пара глаз и начала проклевываться третья.

– Обычно могу, – я чуть не плакал от досады.

– Надеюсь, это не потому, что наше угощение тебе не по нраву? – забеспокоился Один.

– Угощение-то мне как раз по нраву. Просто я разучился есть и пить. Надеюсь, что это временно, иначе что за жизнь у меня начнется? Никаких развлечений!

Афина рассмеялась, Один сочувственно покачал головой. Уж он-то не счел мои слова шуткой. Впрочем, я и вправду огорчился. В кои-то веки получил возможность попробовать легендарные нектар и амброзию – и тут на тебе!

Тем не менее вечеринка вполне удалась. Мне ужасно не хотелось просыпаться, возвращаться к дурацкой действительности, больше всего похожей на замысловатую галлюцинацию душевнобольного милитариста. Но было ясно, что скоро придется…

– …О, да у вас тут весело, а меня почему-то не позвали!

Я обернулся и увидел, что на пороге стоит невысокая симпатичная барышня с роскошной кудрявой шевелюрой.

– И трудиться не стоило. Ты же любишь приходить без приглашения. И как это мои Хранители тебя пропустили? – нахмурилась Афина.

Я сразу понял, что она не слишком рада гостье.

– О, договориться с Хранителями было проще простого, – отмахнулась женщина. – В сущности, они – всего лишь тени, а мне всегда было легко находить общий язык с существами, рожденными темнотой.

– Сидела бы ты лучше на амбе Геры и усердно возносила хвалу Зевсу за то, что он не захотел оставлять тебя без крова. Я, знаешь ли, еще не успела истосковаться по тебе, Геката, – Афина в сердцах швырнула на пол свой пустой кубок и отвернулась.

– Не стоит сердиться, Паллада, – мягко сказал ей Один. – Нельзя гнать на улицу того, кто стоит на твоем пороге. Сколько раз я тебе говорил: такие поступки отпугивают удачу.

– Это всего лишь твои суеверия, Игг. При чем тут я?

– Ты напрасно злишься на меня, Минерва, – примирительно сказала гостья. Не дожидаясь особого приглашения, подошла к столу. Села, огляделась и уставилась на меня.

Некоторое время она с нескрываемым интересом изучала мою персону, словно бы напряженно раздумывала, брать ли меня на ответственную должность в своей фирме или поискать кого-нибудь другого.

«Геката, Геката… – я мучительно напрягал память. – Богиня ночи, кажется. Странно, что я до сих пор не видел ее среди Олимпийцев. Но ведь она должна быть трехликой, огромной и ужасающей – разве нет? Впрочем, какую только чушь порой не вычитаешь в книжках…»

Мои сумбурные размышления были прерваны довольно бесцеремонным образом.

– А это кто такой? – спросила Геката, бесцеремонно тыча в мою сторону указательным пальцем. – Он мне нравится!

– Приятно слышать, – растерянно сказал я.

– Ладно, кто ты такой – не так уж интересно, – отмахнулась Геката. – Пойдем-ка прогуляемся.

– С какой это стати? – удивился я.

– Просто так. Луна сегодня чудо как хороша. Уж я-то знаю толк в оттенках лунного света.

– Что ты замышляешь, Геката? – встревожилась Афина. – Не вздумай причинять вред моему гостю. Пока он здесь, он под моей защитой.

Я был приятно удивлен. Так мило с ее стороны – знать, кто я такой, и все равно заботиться о моей безопасности.

– Поверь мне, Минерва, легче погасить десяток звезд на небе, чем причинить хоть какой-то вред твоему драгоценному гостю, – усмехнулась Геката. – Впрочем, ты и сама это знаешь.

– На твоем месте я бы не пренебрегал приглашением такой девы, – неожиданно вмешался Один.

Мне показалось, что он чертовски рад такому развитию событий. Ну да, я уже сделал свое дело, поднял им с Афиной настроение, а теперь мне следовало выметаться, оставить их вдвоем, чтобы он еще раз попробовал найти путь к каменному сердцу сероглазой богини. Мне казалось, что у Одина нет никаких шансов, и он сам прекрасно знает, что их нет, но все-таки попытается. На его месте я бы и сам попытался.

– В любом случае мне пора исчезать, – я пожал плечами. – Этот сон о том, как я сижу у вас в гостях, был одним из лучших снов в моей жизни. Но всякий сон должен заканчиваться пробуждением, если не хочет оказаться смертью.

– Хорошо сказано, – одобрил Один.

Афина выразительно посмотрела на меня. «Все хорошо, что хорошо кончается, и смотри, не вздумай еще раз сюда заявиться!» – говорили ее глаза. Впрочем, было в них еще что-то – гремучая смесь нежности и сожаления. Или мне примерещилось?

– Вот и хорошо. Я провожу тебя до порога, – обрадовалась Геката.

– Для того чтобы исчезнуть, мне необходимо остаться в одиночестве, – возразил я.

– Знаю. Ничего, я только до порога.

Она решительно ухватила меня за руку и потащила к выходу, как заботливая мамаша, спешащая увести свое чадо из дурной компании. Я так растерялся, что безропотно последовал за ней. Пресловутый порог быстро остался далеко позади, а Геката с энтузиазмом увлекала меня все дальше в душистую темноту летней ночи. Наконец я взбунтовался и попытался отнять руку.

– Ты же сказала «только до порога»!

– Мало ли, что я сказала.

Она наконец остановилась и отпустила мою ладонь. В темноте ее глаза фосфоресцировали, как у огромной кошки.

– Ты всегда такой идиот или только в полнолуние? – ее лицо исказилось от ярости, но голос звучал спокойно и насмешливо.

– По обстоятельствам, – сухо ответил я. – А с какой это стати ты вдруг решила, что можешь учить меня уму-разуму, голубушка?

– Сначала скажи, с какой стати ты решил сообщить этим лопухам имена Охотников? – гневно спросила она. – Все могло быть так замечательно! Сегодня вечером мне удалось привести Охотников к месту сборища моих драгоценных родственничков. Я здорово рисковала, между прочим. Им-то абсолютно все равно, чью жизнь забирать. И вдруг выясняется, что я зря старалась – этот одноглазый уже снабдил почти всю компанию защитными амулетами! Пришлось спешно делать вид, что я в восторге от его находчивости. Если бы ты поменьше болтал языком, от этих никчемных божков уже не осталось бы и воспоминания, а Один убрался бы восвояси – туда, где ему следует смирно дожидаться дня своей гибели. А теперь они живы, здоровы и обнаглели настолько, что собираются напасть на твою армию. Послезавтра, на рассвете, к твоему сведению!

– Стоп! – решительно сказал я. – Начнем сначала. Спасибо за информацию, конечно. Но с чего это ты так жаждешь крови Олимпийцев? Я думал, вы заодно.

– Думай пореже, мой тебе совет. Судя по всему, это у тебя скверно получается, так что нечего и стараться. Я играю на твоей стороне, ты еще не понял?

– А если ты на моей стороне, почему ты до сих пор не в моем войске? Только не говори, что нас трудно было найти, – не поверю! Когда все человечество бредет по пустыне, это довольно сложно не заметить. Хоть бы познакомиться заглянула.

– Ну вот, считай, уже познакомились, – отмахнулась она. – А что касается этого сброда, который бредет за тобой – с какой стати я должна болтаться среди них? Я не одна из них, я – Геката, я всегда сама по себе.

– Ну да, и бродишь небось где вздумается, – невольно улыбнулся я.

– Разумеется, – согласилась Геката. – Но почему ты шляешься в гости к этим болванам, да еще и оказываешь им столь ценные услуги? Неужели Афина тебя приворожила? Ну и вкус у тебя! На моей памяти это ее первая победа.

– Ты действительно рассчитываешь, что я стану объяснять тебе причину своих поступков? – я наконец вспомнил, какой я большой начальник, и взял соответствующий тон. – Не заставляй меня сердиться, Геката!

К моему величайшему удивлению, это подействовало. Геката тут же присмирела. Яростный огонь в ее глазах потух, теперь она смотрела на меня снизу вверх, как и положено такой миниатюрной барышне.

– Это какая-то хитрость, да? – уважительно спросила она. – Но ты мог бы рассказать мне… Я же должна знать, как мне себя с ними вести. Я могла бы тебе помочь. Собственно говоря, для этого я здесь.

– Приходи ко мне, когда я буду бодрствовать, тогда и поговорим, – холодно сказал я. – А пока я сплю, никаких производственных совещаний. Будь любезна, оставь меня одного, мне уже давно пора просыпаться. И подумай, как ты объяснишь Афине и Одину свое долгое отсутствие.

– Я скажу им, что мы с тобой занимались любовью! – расхохоталась она. – И пусть завидуют!

– Было бы чему, – усмехнулся я.

– Если хочешь, мы можем сделать так, что мои слова будут звучать более правдиво, – заметила она.

– Не хочу, – честно сказал я.

– Ты не любишь женщин? – Геката не только не обиделась, но почему-то даже обрадовалась своему открытию.

– Не люблю. – Я немного подумал и ехидно добавил: – Кроме того, я не люблю мужчин, детей и домашних животных. В последнее время я что-то вообще никого не люблю – сам себе удивляюсь.

– А богинь? – лукаво спросила она. – Например, сероглазых богинь. Я же видела, как ты пялился на Афину.

– Я сказал: никого. И не старайся меня рассердить. Это довольно легко, а вот успокоить меня потом будет непросто.

– А таких богинь, как я? – настойчиво спрашивала Геката.

Я действительно начинал сердиться. С какой стати ей вздумалось портить мои сны бессмысленным флиртом?

Но пока я набирал в легкие побольше воздуха, чтобы хорошенько рявкнуть, Геката удивительным образом преобразилась. Теперь передо мной стояла настоящая великанша, метра три, не меньше. Ее роскошные черные волосы оказались пучком живых гадюк, которые дружно уставились на меня крошечными равнодушными бусинками глаз. Три прекрасных и яростных женских лица вызывающе смотрели на меня из темноты – что ж, значит, сочинители мифов и легенд все-таки не врали. Всегда приятно выяснить, что справочной литературе можно доверять.

– Таких богинь, как ты, я вообще видеть не могу, – строго сказал я. – Когда придешь ко мне в гости, постарайся выглядеть хоть немного приличнее. Что случилось с твоей прической, дорогуша?

– Что, и так не нравится? Ладно, дело хозяйское. Тебе же хуже.

Я и не заметил, когда она успела вернуть себе прежний очаровательный облик.

– Договорились. Мне действительно хуже, – примирительно сказал я. – Так плохо мне еще никогда не было. А теперь все-таки оставь меня одного. Мне пора просыпаться, и я не хочу делать это в твоем присутствии.

– Не хочешь или не можешь? – насмешливо уточнила она.

– Не хочу. Те дни, когда я чего-то не мог, давно остались в прошлом. Прощай, Геката. И учти, если хочешь играть на моей стороне – добро пожаловать, но тебе придется научиться вежливости.

– Я могу и передумать, – пригрозила она. – Никто никогда не ставил мне никаких условий.

– Все когда-нибудь происходит впервые. А если передумаешь – что ж, на здоровье! Обходился же я как-то без тебя до сих пор. Скажу по секрету, я вообще могу обойтись без кого угодно. Даже если все мое войско завтра решит разбежаться, я только вздохну с облегчением.

– Что ж, значит, ты сильнее, чем я думала, – удивленно сказала Геката. – Это хорошо. Я приду к тебе завтра… или через два дня. Одним словом, скоро. Очень скоро.

– Ладно, приходи, – согласился я.

Она кивнула, развернулась и удалилась. Некоторое время я с равнодушным любопытством смотрел ей вслед. Она так энергично вертела задом, словно решила меня насмешить напоследок. Впрочем, я здорово опасался, что это была не прощальная шутка, а обыкновенное женское кокетство.

«Что-то в последнее время меня то и дело пытаются соблазнить, – весело подумал я. – Сначала эта соленая индианка, теперь вот еще одна… Спохватились! Где они все раньше были, хотел бы я знать?»

На этот раз мое пробуждение не сопровождалось всенародной истерикой. Мое войско все еще мирно созерцало сладкие предрассветные сны. Только неугомонный Джинн немного поворчал, что я, дескать, завел себе дурную привычку не дышать во сне. Потом я с удивлением выяснил, что ужасно выгляжу, и получил здоровенную кружку горячего шоколада. Кажется, Джинну очень понравилось меня опекать. У меня не было никаких возражений на сей счет.

И вообще я проснулся в невероятно благодушном настроении. Из меня веревки можно было вить. К счастью, никто, кроме Джинна, об этом не догадывался, а тому веревки были без надобности.

– Ерунда какая-то получается. Все неправильно, – жизнерадостно сообщил я своим «генералам» за завтраком.

– Что именно кажется тебе неправильным, Али? – поинтересовался Мухаммед.

– Все! – я улыбнулся еще лучезарнее. – Ты небось всю ночь провел на ногах, возился с нашими полководцами, пока я предавался созерцанию сновидений, – а толку-то! Авиации у нас пока нет. Надо что-то делать.

– Нельзя сказать, что мы понапрасну тратили время, – возразил Мухаммед. – Достойные мужи, с которыми мне пришлось иметь дело, показались мне искушенными в воинской науке. И вообще они произвели на меня благоприятное впечатление, хотя большинство из них не почитает Аллаха. Но я по-прежнему не понимаю, что такое «авиация», поэтому твои мудрые советы могли бы пойти нам на пользу.

– Ну, мои-то вряд ли, а вот мудрые советы какого-нибудь специалиста… А ну-ка позовите ко мне Германа Геринга. Думаю, он неплохой специалист, – я посмотрел на Доротею. – Поройся в своем списке, ладно? Отметь там еще десяток-другой знаменитых авиаторов. Всех зовите ко мне. Будем думать.

Через несколько минут ко мне подошел пожилой толстяк, одетый явно не по сезону – на нем было наглухо застегнутое кожаное пальто.

– Ты звал меня, мой фюрер? – его голос дрожал от едва сдерживаемого восторга.

Я подскочил от неожиданности. Вообще-то в последнее время я был готов к чему угодно, но, как выяснилось, не к такому обращению.

– Герман Геринг, – подсказал Анатоль. – Номер семьсот восемьдесят четвертый в нашем списке.

– Я могу послужить твоему великому делу? – с энтузиазмом поинтересовался Геринг.

– Не уверен, что оно такое уж великое. Тем не менее вы действительно вполне можете ему послужить, герр Геринг. В сущности, у вас просто нет выбора.

Он не обратил никакого внимания на мое лирическое мычание. Какое там, бедняга испытывал натуральный религиозный экстаз. Похоже, близость к моему телу действовала на него как пригоршня стимуляторов. Честно говоря, мне стало немного не по себе, хотя, казалось бы, давно мог привыкнуть.

– Ага, вот и герр Адольф Галанд подтянулся! – объявил Анатоль. – И еще генерал Мак-Артур почему-то. Странно, вроде бы ты не включал его в список.

– Зато я включала, – вмешалась Доротея. – А чем, интересно, тебе не угодил генерал Мак-Артур? Небось, много курил?

Эти двое тут же затеяли жизнерадостный спор о достоинствах генерала Мак-Артура, вреде курения и вообще обо всем на свете. Я бы с удовольствием включился в их дискуссию, но на меня наседали возбужденные авиаторы.

«Считается, что я здесь самый главный, – тоскливо подумал я. – Почему же в таком случае я понятия не имею, о чем говорить с этими ребятами? Кажется, теперь я как раз должен объяснять, что от них требуется. Какой ужас!»

Впрочем, я, как всегда, преувеличивал. Разговор оказался приятным и необременительным. Я лаконично сообщил своим новым военачальникам, что в ближайшее время нам придется пережить налет вражеской авиации, потом попросил Джинна включить волшебный телевизор и наглядно продемонстрировал технический потенциал наших противников.

– У них очень мало самолетов, – оптимистически заметил Геринг. И пренебрежительно добавил: – По большей части одно старье!

– Зато на этом старье летают боги, – усмехнулся я. – Это не метафора. Они – самые настоящие боги. Олимпийцы. Читали в детстве мифы Древней Греции? Ну вот, с ними нам и предстоит иметь дело. Да, и еще Один со своими валькириями, чтобы нам с вами мало не показалось!

– Один – это серьезный противник, – согласился Геринг. – Думаю, Олимпийцы – тоже. Тем не менее эти ребята летают на настоящей рухляди. Вчерашний день!

– Даже позавчерашний. Но у нас с вами пока вообще нет никаких самолетов.

– Но ведь ты можешь сделать так, чтобы они были.

Геринг не спрашивал, а утверждал. И был совершенно прав: у меня имелся замечательный личный Джинн, который уж точно мог все что угодно. Собственно говоря, для того я и затеял это совещание, чтобы наконец-то обзавестись самолетами.

– Лучше всего «мессершмиты» последнего поколения, – деловито добавил Геринг. Его коллеги с энтузиазмом закивали. Я отметил, что в этом вопросе они пришли к полному единодушию. Ни англичане, ни американцы даже не пытались лоббировать свои отечественные модели.

– Реактивные, что ли? – вздохнул я.

– Ну да, конечно. «Ме-262».

– А почему не «Hellcat»? – обиженно осведомился Анатоль откуда-то из-за моей спины.

– Потому что джентльмены предпочитают «Ме-262». И кто мы с тобой такие, чтобы спорить с профессионалами? Осталось только разжиться некоторым количеством этих самых «Ме». Сделаешь? – Я вопросительно уставился на прозрачное облачко над своей головой – Джинн решил, что в таком виде он будет меньше смущать наших новых знакомых.

– Если ты объяснишь мне, что такое реактивные «мессершмиты», ты получишь их столько, сколько пожелаешь, – отозвалось облачко.

– Да уж, чего-чего, а объяснений ты от меня вряд ли дождешься. Разве что у господ авиаторов хватит на это интеллекта.

Я с надеждой обернулся к участникам совещания:

– Кто из вас способен растолковать Джинну, что такое реактивный «мессершмит»?

К моему величайшему удивлению, они отнеслись к этой идее с неописуемым энтузиазмом. Через полчаса я понял, что могу сойти с ума от нагромождения технических терминов и чудовищных чертежей, которые они рисовали прямо на песке, и тихонько слинял – пусть сами разбираются.

Я намеревался прогуляться, размять ноги и немного побыть в одиночестве. На моем сердце лежал тяжеленный камень, и его вес увеличивался с каждым часом.

Я делал что мог, честно выполнял свой «профессиональный долг», старался подготовить свою огромную, но совершенно необученную армию к первой битве с Олимпийцами. Но когда я думал о том, что уже завтра новенький, извлеченный из небытия моим верным Джинном «мессершмит» под управлением Адольфа Галанда атакует «Бристоль» Афины, я чувствовал себя законченным идиотом, сволочью и мразью.

В глубине души я надеялся, что Афина все еще вполне бессмертное существо. С другой стороны, удалось же индейским богам убить Диониса, Геру и Афродиту, которым, если верить мифам, тоже полагалось быть бессмертными.

Я сам не заметил, как позволил невеселым размышлениям захватить меня. Я брел по пустыне, не глядя по сторонам, петляя наугад между нашими флегматичными дромадерами, сложенными на земле одеялами и их владельцами, взирающими на меня с благоговейным трепетом, пока не угодил прямехонько в объятия Доротеи.

– Еще немного, и ты сбил бы меня с ног, как пьяный шофер, Владыка, – рассмеялась она. – Ищешь кого-то?

– Нет. Спасибо, что нарушила ход моих размышлений, Дороти. Уж очень они были безрадостные.

– Мои тоже, – вздохнула она. – Я уже говорила тебе, что мне страшно?

– Говорила. А я, часом, не отвечал тебе, что мне тоже?

– Отвечал, с завидным постоянством. Извини, но в твоих устах это утверждение звучит не слишком убедительно.

– Ну так вот, я говорил тебе правду. Наверное, это нормально. Мы с тобой – просто живые люди. По крайней мере, все еще ощущаем себя таковыми. Нас ждет неизвестность, а людям свойственно бояться неизвестности.

– Почему ты так упорно называешь себя обыкновенным человеком? – спросила она. – Я отлично помню, как подействовал на меня твой голос в самом начале нашего пути. Собственно говоря, тебе удалось воскресить меня из мертвых, и не только меня, как видишь… – Она небрежно махнула рукой куда-то в сторону неритмично колышущегося моря человеческих голов. – А еще я помню, что ты сотворил с храмом Сетха и как это выглядело со стороны.

– Я уже устал объяснять. Я не совершаю чудеса, они сами со мной происходят, когда им приспичит. Это большая разница. Меня никто не спрашивает: «Эй, не хочешь ли совершить пару-тройку чудес сегодня после обеда?» Я ничего не решаю. Иногда я чувствую себя распахнутой форточкой, через которую в дом может ворваться все что угодно: и свежий ветер, и золотистый лист клена, и комья грязи, и шаровая молния… Но какая-то часть меня сидит в комнате вместе с вами и с ужасом ждет, что будет дальше. Так что мы в одной лодке.

– А что будет дальше, ты знаешь? – спросила она. – Чем все закончится?

– Какая разница, чем все закончится? – я пожал плечами. – Скорее всего, всех нас сметет неведомо кем затеянная буря, вот и все. Не думаю, что о нашей храбрости сложат легенды, поскольку делать это будет некому… Тем не менее ничего страшного не происходит, наверное. Все мы с самого начала знали, что любая человеческая жизнь заканчивается смертью, это входит в условия задачи. Можно сказать, что нам еще повезло – никто никогда не обещал, что накануне конца с нами случится множество невероятных чудес. Тем не менее они уже происходят, и это только начало. Прежде чем умереть, мы успеем побыть куда более живыми, чем прежде. Не худший подарок напоследок.

– Это правда, – тихо сказала Доротея. – Я никогда не чувствовала себя такой живой. Мне никогда не удавалось так подолгу смотреть на небо, Макс. А теперь только этим и занимаюсь. Дромадеры бредут совсем медленно, и ритм их ходьбы примиряет меня с судьбой. Даже наша поездка через храм Сетха была чудо как хороша, хотя я ужасно боялась… И самое главное, никаких вареных яиц с гренками по утрам, никаких вечерних газет в метро по дороге со службы, никаких ежедневных поцелуев по привычке – жалких попыток избежать одиночества, прикасаясь к чужому телу. Рядом со мной нет никого из старых знакомых, но это к лучшему. Я больше не чувствую себя одинокой, скорее уж наоборот. Наверное, это и есть рай. Не земля, но дни обетованные. И кто я такая, чтобы жаловаться, что мне нельзя остаться в этом раю навсегда? Хорошо, хоть пустили постоять на пороге. Не так уж мало.

По ее щеке скатилась одна-единственная слезинка, но губы невольно сложились в мечтательную улыбку. Мое сердце сжалось от нежности и восхищения. Вот это и есть настоящее мужество, вся моя бесшабашная храбрость без пяти минут бессмертного не стоила ее улыбки.

«Этот парень, Аллах, помнится, говорил, что мое войско будет состоять исключительно из “мертвых духом”, – вспомнил я. – Видел бы он сейчас ее лицо».

По счастию, судьбе известно великое множество способов вернуть меня с небес на землю, и она с удовольствием применяет их на практике.

– Если я правильно понял, нам предстоит большое сражение? – Дракула внезапно возник откуда-то из-за моей спины.

– Что? А, ну да. Ты все правильно понял, князь, – кивнул я, пряча снисходительную улыбку. Я уже привык относиться к этому историческому персонажу как к большому ребенку, трогательному, наивному и жестокому, как все дети.

– А мы будем брать пленных? – поинтересовался он.

– Не знаю. Не думаю. Впрочем, посмотрим, как сложится.

– Может, я пока колышков настругаю? – робко предложил он.

– Зачем?!

– Ну, может случиться так, что кто-то из пленных разгневает тебя, и ты захочешь посадить его на кол, – с надеждой предположил Дракула.

– Не может.

– Никто не знает заранее, в каком расположении духа ему предстоит пребывать на следующий день. Иногда в плен попадают люди, способные разгневать кого угодно, даже тебя, Владыка, – тоном знатока заметил князь Влад.

Робкий-то он робкий, но упрямый, как дюжина ослов.

– Поверь, твои колышки нам не понадобятся, – пообещал я. Посмотрел на его скорбную физиономию и сжалился: – Если тебе очень хочется, можешь их настругать, дружок. Но не обещаю, что мы пустим их в дело.

– Ничего, там видно будет! – оживился Дракула. – Так я пойду поищу…

– Что ж, по крайней мере, он ушел вполне счастливым, – усмехнулась Доротея, глядя ему вслед.

– Ну и компания! – я нахмурился, потом махнул рукой и расхохотался. – Теперь еще Герман Геринг пожаловал с коллегами. Надеюсь, ребята не передерутся в самый ответственный момент.

– Конечно, не передерутся, – успокоила меня Доротея. – Все, что случилось с ними при жизни, теперь не имеет никакого значения.

– Почему ты так думаешь?

– Да хотя бы по собственному опыту. Впрочем, не только по собственному. Ты обратил внимание, как подружились Мухаммед и князь Влад? Основатель мусульманской религии и средневековый христианин-фанатик, пересажавший на кол множество последователей нашего Мухаммеда… Старые разногласия больше никого не волнуют. Все мы гораздо мудрее, чем нам самим кажется, Макс. Мы очень хорошо понимаем, что такое конец, – если не разумом, то сердцем!

– Ладно, значит, я – болван, которому приходится предводительствовать мудрецами, – улыбнулся я. – Так и запишем. Спасибо за лекцию, Дороти. Мне ужасно стыдно. Можешь себе представить, мое глупое сердце наотрез отказывается понимать, что такое «конец», и ведет себя соответственно.

Она изумленно посмотрела на меня.

– Ну еще бы! Для тебя же это никакой не конец, верно? Только короткий эпизод твоей неописуемо долгой жизни. И не надо снова говорить мне, что ты такой же, как мы, все равно не поверю. Да ты и сам себе не веришь.

Она развернулась и медленно пошла прочь, а я уселся прямо на горячий песок и закрыл лицо руками. Мне хотелось по-детски расплакаться, жалобно уткнувшись носом в плечо кого-то большого, мудрого и всесильного, но у меня не было ни слез, ни этого самого плеча, поэтому я просто сидел и терпеливо ждал, пока утихнет незапланированная буря в моем слабоумном организме.

Все как всегда.

Потом мне все-таки пришлось заняться делами. Я вернулся на импровизированный «оборонный завод» – как раз вовремя. Плод совместных усилий лучших авиаторов всех времен и моего Джинна, красивая крылатая тварь из сверкающего черного металла горделиво стояла на песке. Господа летчики взирали на нее с немым восхищением. Обо мне и говорить нечего.

– Шайзе! – проникновенно сказал я. Прочие человеческие слова временно вылетели из моей непутевой головы.

– Нравится, да? – улыбнулся кто-то рядом со мной. Кажется, это был герр фон Рихтхоффен, Красный барон – если моя память на лица хоть чего-то стоит.

– Еще бы! А вы уже испытывали это чудо? Летать-то оно умеет?

– Мы как раз собираемся бросить жребий. Всем хочется сесть за штурвал.

– Мне уже тоже хочется. Но я предпочитаю уступить эту честь профессионалам. Пойду еще погуляю. Удачного вам испытания.

Я обернулся к Джинну и спросил его, повинуясь какому-то внезапному порыву:

– Ты не мог бы перенести меня туда, где вообще никого нет? Ни моей армии, ни наших противников, ни мертвых, ни живых, ни людей, ни богов – вообще никого. Думаю, на этой земле теперь найдется немало безлюдных мест. Безлюдных и «безбожных» – последнее особенно важно.

– Таких мест немало, – подтвердил Джинн. – Но почему ты хочешь остаться в полном одиночестве? Это опасно, Владыка.

– Опасно? Для меня? Не говори ерунду! Подозреваю, что я – единственное существо, которому не грозят вообще никакие опасности. Выполни мою просьбу, ладно? Я устал, дружище. На меня все время кто-то смотрит, даже когда я сплю, и с этим ничего нельзя поделать. Никогда не думал, что человеческий взгляд осязаем, но в последнее время я это чувствую. Я уже начинаю сутулиться. Оказывается, взгляды могут быть чертовски тяжелыми.

– Я сделаю так, как ты хочешь, ибо обязан выполнять все твои желания, Владыка, – неохотно согласился Джинн. – Но может быть, ты позволишь мне сопровождать тебя? Мой взгляд ничего не весит, можешь поверить. К тому же я могу стать невидимым и не издавать никаких звуков. Мое присутствие будет необременительным, обещаю.

– Ладно, – улыбнулся я. – Если так, пошли.

Мне не пришлось повторять приглашение – поток теплого воздуха тут же подхватил меня и почти растворил. Я испытал сладковатую дурноту головокружения, но через несколько секунд все закончилось. Мои ноги снова стояли на твердой земле.

Здесь было темно. Я было удивился – в пустыне, недавно миновал полдень, неужели Джинну взбрело в голову отволочь меня в другое полушарие? Но потом вспомнил, что на всей земле воцарилась вечная ночь и только мой путь почему-то по-прежнему освещается солнцем, что, к слову, плохо увязывается с моим зловещим имиджем.

Я огляделся и понял, что нахожусь в лесу. Об этом свидетельствовали мощные стволы окруживших меня деревьев, бархатно-черные в темноте, и головокружительный аромат хвои. Здесь было удивительно тихо, даже ветер не пересчитывал листья на ветвях. Джинн, судя по всему, находился где-то рядом, но честно держал слово и ничем не выдавал свое присутствие. Я уселся на толстый слой мха и опавшей хвои и вопросительно улыбнулся сам себе. Вот ты и остался один – что теперь?

Я не мог толком сформулировать ответ на этот вопрос, но он был мне известен. Что-то вроде: «просто немного побуду старым добрым Максом, а не каким-то там “Владыкой”, и все».

Ага, размечтался.

Мало того, что я так и не обнаружил этого самого «старого доброго Макса» ни в одном из закоулков своей идиотской души. Два часа блаженного одиночества только ухудшили дело. Я окончательно перестал узнавать себя в типе, который был способен неподвижно сидеть на земле, не беспокоясь ни о чем и даже не давая себе труда подумать о собственном будущем. Никакого будущего больше не было, да и прошлое у меня не очень-то было, если разобраться. Даже мое драгоценное «здесь и сейчас» казалось хрупким, как весенняя льдинка, к нему не следовало прикасаться, чтобы оно не растаяло.

Я и не прикасался. Просто сидел на земле и с наслаждением вдыхал упоительно сладкий воздух – вот уж не предполагал, что способен свести свою бурную деятельность исключительно к вдохам и выдохам и не заскучать через пятнадцать секунд.

Разумеется, рано или поздно это должно было закончиться, поскольку в соответствии со сценарием вечное блаженство мне пока не светило. Правда, я наивно полагал, что прекращу свою незапланированную медитацию добровольно и совершенно самостоятельно. Но вышло иначе.

Я услышал, что где-то рядом играет музыка. Через несколько секунд я узнал мелодию и негромкий бесполый голос, который пел что-то простое и обворожительное на полузнакомом языке. Мои губы невольно расползлись в улыбку. Черт, еще немного, и я вполне мог бы пустить самую настоящую слезу, мокрую и соленую.

If rain will fall

high appear upon the mountains,

the grass will grow…

Дальше я почему-то никогда не мог разобрать, хотя пытался не раз. Когда-то давным-давно, несколько лет и целую вечность назад, эти бесхитростные строчки нежно выворачивали меня наизнанку.

В ту пору старинная подружка подарила мне кассету, на которую записала кучу каких-то неизвестных мне песенок. Она любила дарить друзьям этакие музыкальные винегреты, причудливую смесь супер-хитов и никому не известных мелодий. Эти сборники обычно были чудо как хороши, хотя я никак не мог постичь логику, которой она руководствовалась при их составлении.

Я смутно подозревал, что это был ее личный способ получить власть над людьми, которые ей дороги: заставить нас слушать выбранные ею мелодии в установленном ею порядке даже тогда, когда ее нет рядом. И мы действительно слушали, поскольку ее выбор всегда был безупречен.

А одна из выбранных ею для меня песенок[16] оказалась тем самым единственным и неповторимым набором звуков, который почему-то был способен вытрясти из меня душу, а потом вернуть ее на место, чистенькую и посвежевшую, как старое пальто, побывавшее в американской химчистке. У меня довольно богатый словарный запас, но внятно объяснить, что именно делала со мной эта простенькая песенка, я никогда не смогу. Наверное, ни в одном из человеческих языков нет подходящих слов.

Несколько недель я не вынимал кассету из плеера, почти не вслушиваясь в остальные песенки, которые тоже были вполне хороши. 57 минут я существовал в режиме ожидания, потом следовали три минуты – ровно столько звучала МОЯ песенка – кайфа, и все начиналось сначала.

А потом все внезапно закончилось. Я был изгнан из неожиданно обретенного рая. С кассетой было в полном порядке, и даже плеер я не сломал, просто магическая мелодия вдруг перестала меня трогать. Словно она была апельсином, из которого я выцедил весь сок. Моя нетерпеливая жадность все испортила. Остались только пересохшие ошметки истерзанной мякоти и сморщенная оранжевая кожура. Какое-то время я, как ни смешно это звучит, чувствовал себя по-настоящему несчастным.

Но сейчас мое сердце вздрогнуло так сладко, словно я слышал свою чудесную песенку в самый первый раз. Можно было подумать, что я все-таки оказался в раю и сладкоголосый ангел встречает меня на пороге.

Пару минут я наслаждался простым, но совершенно сокрушительным чудом, которое почему-то вдруг решило со мной случиться. Потом ухмыльнулся от удовольствия и наконец огляделся по сторонам. Только тогда я понял, что уже давно не один, и мое сердце внезапно сжалось от ужасающего предчувствия. Оно уже знало, что незнакомцы, чьи причудливые силуэты я едва мог различить в темноте, пришли сюда за моей жизнью и у них хватит могущества и упорства получить то, что они хотят.

– Не надо, – растерянно сказал я.

Сам не знаю, кого я надеялся уговорить.

– Ты лишил нас хорошей добычи, но это не беда. Ты сам – наилучшая добыча, – возразил мне свистящий шепот. – У тебя много жизней, есть что взять.

Этого, в принципе, следовало ждать. За моей головой явились грозные индейские боги – дружно, всем коллективом. Им не было никакого дела до нашего дурацкого «конца света» и моего – более чем высокого – статуса в созданной по этому случаю структуры. Эти хищники сошли со страниц совсем иных историй, и у них были свои представления о том, как следует поступать, когда земля начинает дрожать под ногами.

Они были гораздо старше и в каком-то смысле гораздо мудрее всех нас, как бабочка бывает мудрее философа – пока он размышляет о метаморфозах материи, бабочка переживает их на собственном опыте. Они оказались настолько иными, что даже для того, чтобы просто смириться с их существованием, мне следовало бы расстаться с большинством своих представлений о возможном.

Мне хватило одной тошнотворно длинной секунды, чтобы понять – эти красавчики пришли сюда с твердым намерением убить меня. И они это сделают, поскольку я никогда не был бессмертным. Только счастливым обладателем довольно большого, но все же конечного количества жизней.

– Забери меня отсюда! – я позвал невидимого Джинна, но он не откликнулся.

Я с ужасом понял, что мой могущественный телохранитель вполне мог передумать, сжалиться надо мной и все-таки предоставить мне возможность побыть в полном одиночестве. Настолько несвоевременных подарков мне еще никогда не делали.

Причудливые существа обступили меня тесным кольцом. Я чувствовал их тяжелый неприятный запах, что-то среднее между ароматами дерьма и формалина. А потом я узнал его и содрогнулся. Однажды в юности я случайно зашел в ветеринарную аптеку возле городского рынка. Тамошние стены были пропитаны этим запахом. Я сразу же подумал: «боже, это запах дурной смерти!» – и спасся из омерзительного помещения бегством.

Тогда я сам испугался собственной формулировки. В то счастливое время в моей романтической голове редко появлялись подобные образы – мрачные, точные и лаконичные. Теперь я испугался снова. И на сей раз у меня были все основания испугаться. А больше всего меня страшило абсолютное спокойствие нападающих.

Если бы индейские боги испытывали ко мне враждебные чувства, если бы они собирались рассчитаться со мной за то, что я назвал их имена Одину, или вздумали предотвратить грядущий конец света, устраняя одно из главных действующих лиц, или просто разгневались, как бедняга Сетх, обнаружив на своем пути докучливое человеческое существо – о, тогда мне наверняка нашлось бы что им противопоставить. Но в глазах этих тварей я был всего лишь пищей, долгожданным лакомым куском, чем-то вроде стопки бутербродов с осетровой икрой на столе бедняка. Под тяжестью их голодных глаз я и вести себя начал как бутрброд, куда только подевалось мое хваленое могущество.

– Не думай ни о чем, лучше просто слушай музыку, это наш подарок тебе. Тот, кому суждено умереть, имеет право напоследок прикоснуться к лучшему, что у него было. Любая жизнь когда-нибудь заканчивается, теперь закончится и твоя. Пришло время умирать.

Шепот одного из моих убийц – судя по змеиной морде и пучкам перьев, жизнерадостно зеленых, как весенняя травка, со мной говорил Кецалькоатль – казался мне самым умиротворяющим звуком во Вселенной. Я больше не предпринимал никаких попыток спастись, даже вялых поползновений позвать Джинна – скорее всего, просто потому, что никак не мог поверить, будто смерть действительно стоит на пороге.

Наверное, я просто привык, что мне все время удается выкрутиться. То чудо какое-нибудь случится, а то просто просыпаешься и понимаешь, что все было обыкновенным ночным кошмаром. Так что перед лицом настоящей опасности я оказался медлительным и неповоротливым. А когда до меня наконец-то дошло, что все происходит на самом деле, было уже слишком поздно.

Хвала небу, я до сих пор не помню подробностей. И прикладываю все мыслимые и немыслимые усилия, чтобы не вспомнить. Знаю только, что мне пришлось умереть сотню раз кряду и каждая новая смерть была мучительнее (и утомительнее) предыдущей. Индейские боги забирали себе мои жизни, извлекали их из меня одну за другой, вытягивали, как тянут нерв из больного зуба, только этим самым «зубом» был весь я, без остатка.

Воля к жизни оставила меня, и я хотел только одного – чтобы все это закончилось как можно скорее, чтобы уготованная мне смерть оказалась обыкновенным небытием, которого я так боялся прежде, а не вечным умиранием.

А потом все это действительно закончилось. Я почему-то был по-прежнему жив, и меня кто-то обнимал за плечи, а перед моими почти ослепшими от боли глазами нечетко проступали контуры полузнакомого лица. Через несколько секунд я кое-как сфокусировал зрение и узнал это лицо.

– Один, откуда ты здесь взялся? Никогда не думал, что после смерти попаду в Вальгаллу. У меня ведь не было меча в руках. И вообще никакого оружия не было. Оставил его где-то, болван.

– А ты и не попал в Вальгаллу. Ты жив. Здорово ты влип, гость! И как тебя угораздило? Нельзя бродить без оружия по незнакомым местам.

– Думаю, что с оружием тоже не всем можно, – слабо улыбнулся я.

– Ты идиот, – сердито сказала Афина.

Только тут до меня дошло, что это именно она нежно обнимает меня за плечи. Я поверить не мог в такое чудо!

– Почему ты не там, где тебе положено быть? – спросила она, как строгая мамаша, обнаружившая, что ее чадо пошло в кино вместо того, чтобы делать уроки.

– Я устал быть там, где мне положено. Я очень хотел остаться один. Хотя бы на пару часов, а еще лучше – навсегда.

Я обнаглел настолько, что опустил голову на ее плечо. В конце концов, я столько раз умер за этот бесконечно долгий день, что имел полное право делать все, что хочу, – просто потому, что мои телодвижения как бы и не являлись настоящими осмысленными поступками, так, продолжение затянувшейся агонии. Заодно я позволил себе закрыть глаза и сосредоточиться на одном-единственном упоительном ощущении – прикосновении затылка и левого уха к теплому плечу Афины.

Несколько минут спустя я все-таки спросил:

– Как вы здесь оказались? И как вам удалось прогнать этих тварей? По-моему, они самые могущественные существа во Вселенной, разве нет?

– Мои руны гораздо сильнее, – надменно сообщил Один. – Видел бы ты, как они корчились, когда здесь появились мы с Палладой! Они бежали от нас, как проворные зайцы. Но если бы не твоя помощь, моя магия оказалась бы бесполезной. Поэтому мы сразу отправились выручать тебя, когда твой удивительный раб пришел к нам за помощью.

– Раб? Какой такой раб?

– Призрачный сладкоречивый великан, – пояснила Афина. – Он появился на моей амбе, перепугал Любимцев, заворожил Хранителей… Передай ему, что я очень на него сердита.

– А, Джинн. Теперь ясно, куда он подевался. Понял, что ничем мне не поможет, и рванул за подмогой – какой молодец! И вы вот так сразу согласились прийти мне на помощь? – Я повернул голову и внимательно посмотрел на Афину: – Как ты-то решилась? Ты ведь знаешь, кто я такой. Может быть, эти голодные индейские боги собирались оказать вам величайшую услугу.

– Мы с Одином привыкли платить по счетам. Неблагодарный быстро теряет удачу, знаешь ли. Ты помог нам, мы помогли тебе. Теперь мы в расчете и можем больше не церемониться друг с другом.

Пока Афина ораторствовала, моя голова по-прежнему лежала на ее плече, и она не предпринимала никаких попыток положить конец этому безобразию. Ее слова самым восхитительным образом расходились с делом, и это превращало меня в совершенно счастливое существо. Быстро же я оклемался!

– Я тоже знаю, кто ты, – вмешался Один. Он говорил на удивление спокойно, даже дружелюбно. – Я развязал язык Гекате, это оказалось не слишком сложно. Конечно, я мог бы догадаться и раньше, но что происходит с отпущенной нам мудростью, когда наше время подходит к концу.

– И ты знаешь? Но почему в таком случае?..

– Ты любопытен, как женщина. Другой на твоем месте перестал бы интересоваться даже собственным именем – после такой-то передряги! А тебя по-прежнему занимают чужие дела. Сколько раз ты только что умер?

– Много. Я не считал, знаешь ли.

– Когда я принес себя в жертву и побывал за чертой – всего один раз! – я переменился так, что серебряные зеркала, перед которыми я стоял прежде, отказывались отражать мое лицо, а тебе все как об стену горохом! – укоризненно заметил он.

– И все-таки почему? – упрямо спросил я.

– Потому что было бы глупо продолжать считать тебя настоящим врагом. Я больше не думаю, что ты – Сурт из Муспелльсхайма. И я совершенно уверен, что ты – не Локи, его бы я узнал в любом обличье. Вёльва ни единым словом не упомянула тебя в своем пророчестве, и это дарит мне великую надежду. Ты не умеешь ненавидеть и быть неистовым. Думаю, ты и сражаться-то толком не умеешь.

– Не умею, – подтвердил я. Потом вспомнил свои подвиги у храма Сетха, решил, что прибедняться все-таки не стоит, и честно добавил: – Разве вот просто уничтожать все, что под руку подвернется, – иногда, под настроение.

– Уверен, что ты действительно вполне способен разрушить то, что осталось от этого прекрасного мира. Случайно, или нечаянно, или просто «под настроение», как ты сам выразился. А иногда твоего могущества не хватает даже на то, чтобы сохранить собственную жизнь, как это случилось сегодня. Ты – не воин, ты – гость, любопытный вечный скиталец вроде дружка Паллады, Улисса, и совсем не случайно ты назвал себя Гестом в нашу первую встречу. Одним словом, ты не враг нам. Правда, ты и не друг – ни нам и вообще никому. Так, наваждение. Афина с самого начала была права, а я ей не верил… Но ты помог нам, когда это требовалось, и ты не хочешь нашей гибели. О таком противнике можно только мечтать. Если тебя не будет, найдется кто-то другой, чтобы возглавить твою армию. Думаю, это будет Лодур, как и предсказывала Вёльва, и тогда все пойдет как по писаному. Я думал всю ночь и понял, что нам следует дорожить твоей жизнью.

– Хорошая идея, – хмыкнул я. – Вот уж не надеялся, что она может прийти тебе в голову.

– Ты же сам вспомнил, что одно из моих имен – Отец Мудрости, – снисходительно заметил Один.

– Ты не рассуждай, а лучше скажи, что ты теперь собираешься делать, – потребовала Афина. – Неужели все равно поведешь свою кошмарную толпу к месту Последней битвы? А потом мы будем сражаться? Но это же бессмысленно! Нам вроде бы нечего делить. И учти, мы спасли твою жизнь не для того, чтобы ты погасил солнце своим огненным мечом, хотя до сегодняшнего дня Игг упорно утверждал, что именно это ты намерен проделать. Смотри не вздумай!

Она здорово завелась, и я не на шутку опасался, что сейчас эта прекрасная богиня просто набьет мне морду – так, для профилактики.

– Да нет у меня никакого огненного меча, – сказал я. – Ятаган волшебный, правда, имеется, а меча нет. Надеюсь, что и не будет. Нужен он мне, как шило в заднице! А что касается так называемой «кошмарной толпы»… Разумеется, я поведу их дальше. Я каким-то образом вернул этих людей к жизни, заставил подняться из могил, они дышат в одном ритме со мной, и их дыхание замирает, когда я на время их покидаю. Так что теперь я должен оставаться с ними. Я за них отвечаю, так уж вышло. Да я и сам не хочу их бросать. Один дело говорит – если я уйду, вместо меня появится кто-то другой. Я – не герой и не воин, как справедливо заметил Один, и вообще не бог весть что. К тому же я не слишком любил своих коллег по роду человеческому, когда все мы были живы. Но пока я остаюсь с этими людьми, у них есть хоть какой-то шанс победить в Последней битве. Не вас, конечно.

– А кого? – изумленно спросила Афина.

– Не знаю. Может быть, свою человеческую судьбу, которая обрекла их родиться «мертвыми духом». У некоторых это уже получается. И еще как.

– Не о них речь, – нетерпеливо перебил меня Один. – Нам с Палладой нет дела до этих людей. Послушай, я предлагаю тебе соглашение. Эти могущественные твари, которые убивали тебя, – хорошие охотники, и теперь они не оставят тебя в покое. Тебе нужна защита, и я могу помочь. Взамен мне требуется только твое обещание…

Я решительно покачал головой.

– Я не могу давать обещаний. Никаких. Не потому, что не хочу, просто мои обещания не имеют никакого смысла. Так, пустой звук. Ты еще не понял, Один? Я ничего не решаю. Я не отвечаю за свои поступки. Я их даже не совершаю. Все происходит само собой, а мне поневоле приходится принимать в этом участие. Единственное, что я действительно сделал по собственной воле, – пришел к вам и продиктовал список имен индейских богов. Да и то для меня все это случилось во сне.

– Ты бы хоть дослушал сперва, а потом спорил! – проворчал Один. – Скажи лучше, ты знаком с пророчеством Вёльвы?

– Еще бы! – невольно улыбнулся я.

Вот уж никогда не предполагал, что от моих экзотических литературных увлечений будет хоть какая-то практическая польза.

– Славно. Я хочу от тебя только одного – чтобы все совершалось не так, как она напророчила. Все что угодно, лишь бы это не было похоже на ее проклятое предсказание.

– Потому что оно сулит тебе смерть?

– И поэтому тоже. Но даже моя смерть – сущие пустяки по сравнению с моей ненавистью к неизбежному. Если меня убьет не Гарм, а кто-то другой – да хотя бы ты, – я умру победителем. Ты понимаешь, о чем я толкую?

– Понимаю, – кивнул я. – Знал бы ты, как я тебя понимаю!

– Значит, ты согласен на сделку? – обрадовалась Афина.

– На какую сделку?

– Как это – «на какую»?! Что с твоей головой, бедняга? Все очень просто. Одноглазый снабжает тебя амулетом, при виде которого эти могущественные поганцы жалобно визжат и убегают туда, откуда пришли, а ты…

– А с чего ты взяла, будто мне нужен какой-то амулет?

Я ее здорово огорошил. Афина растерянно заморгала – сейчас она была похожа на растерянную девчонку, «поплывшую» на выпускном экзамене.

– По-моему, это и так ясно, – наконец сказала она. – Они снова придут за твоей головой, и что ты тогда будешь делать?

– Посмотрим. Думаю, в следующий раз я на них все-таки как следует рассержусь. А когда мне удается рассердиться, все становится так просто – описать не могу.

– Ничего не понимаю! Если ты такой грозный, какого черта нам с Одином пришлось спасать твою шкуру? Если это шутка, то она дороговато тебе стоила.

– Просто я не смог рассердиться, – терпеливо объяснил я. – Я не хозяин своего настроения, к сожалению. Расспроси своего приятеля Одина, он тебе расскажет о священном безумии берсеркеров. Чтобы как следует разозлиться, эти ребята грызут щит. Мне бы тоже не помешало завести такую привычку. Может, заодно и курить брошу… Эти красавчики очень хорошо рассчитали – я как раз расслабился, в кои-то веки позволил себе такую роскошь, за что и поплатился. А тут еще эта их песенка… Но больше они меня не застанут врасплох. Я не из тех, кто постоянно наступает на одну и ту же швабру.

– При чем тут какая-то швабра?!

Вот теперь она действительно созрела, чтобы залепить мне оплеуху, я это задницей чувствовал.

– Подожди, Паллада, – вмешался Один. – Если ему не нужна наша помощь – что ж, нам меньше хлопот. Пусть выкручивается сам, как может.

Он внимательно уставился на меня своим единственным глазом. Эта «флюорография» продолжалась несколько долгих секунд, потом он вкрадчиво спросил:

– Тем не менее тебе ведь тоже хочется устроить все по-своему? Не так, как было предсказано.

– Да. Все всегда должно быть так, как я хочу. Все остальные варианты меня с детства раздражают, – Я горько усмехнулся и добавил: – Проблема в том, что по большому счету я уже ничего не хочу. Разве что выйти из игры, оказаться подальше отсюда и никогда не вспоминать об этой истории. Но именно такое великое чудо мне, пожалуй, не светит.

– Значит, мы договорились, – удовлетворенно кивнул Один.

Он даже не спрашивал, он утверждал, и эта его уверенность почему-то меня здорово разозлила. Я сам себя не узнавал: только что все было хорошо, мы дружески беседовали обо всем понемножку, и вдруг меня накрыла холодная волна такой сокрушительной ярости, что мне пришлось сделать над собой невероятное усилие, чтобы небо тут же не обрушилось на землю и не раздавило моих недавних спасителей. Я с ужасом осознал, что оно уже вполне готово рухнуть – было бы желание! Мои новые приятели внезапно показались мне самыми отвратительными существами во Вселенной, даже очарование Афины на меня больше не действовало.

Но я кое-как взял себя в руки – а что еще оставалось? Как-никак эти двое только что спасли меня от наихудшей разновидности смерти. К тому же маленький ехидный паренек, обитающий в одном из переулков моего сознания, злорадно подсказывал мне, что все следует делать вовремя, а с метанием шаровых молний я опоздал как минимум на полчаса.

Ярость прошла, словно ее и не было, осталась только бесконечная усталость и такая же бесконечная печаль, стирающая все остальные чувства, словно мокрая тряпка следы мела.

– Мы ни о чем не договорились, – сухо сказал я, поднимаясь на ноги. – Было очень приятно поболтать с вами, ребята. Спасибо, что пришли на помощь. Впрочем, как вы сами справедливо заметили, за вами был небольшой должок. Теперь мы в расчете. И не пытайтесь перетянуть меня на свою сторону. В этой истории я ни на чьей стороне, даже не на своей собственной, к сожалению.

– Как это «не договорились»?! – опешила Афина.

– А вот так. Время от времени я действительно думаю, что больше всего на свете хотел бы быть вашим союзником. А еще лучше – просто вашим добрым приятелем, который иногда заходит в гости, чтобы поболтать и узнать последние новости. Но это ничего не меняет. Мы ни о чем не договорились и не договоримся, потому что я – не тот, с кем договариваются, я – то, что происходит. И когда судьба возьмет меня в руки, как дубину, чтобы молотить ею по вашим головам, все наши договоренности можно будет спустить в унитаз. Так почему бы не сделать это с самого начала? Без напрасных надежд как-то проще живется. Прощайте. Мне очень жаль, что все так глупо устроено.

На этот раз мне не пришлось прикладывать никаких усилий, чтобы вернуться туда, где мне следовало быть. Я даже не думал об этом, не строил планы, не прикидывал, хватит ли моего скромного могущества на такое чудо. Я просто знал, что сейчас исчезну и Один с Афиной растерянно переглянутся, поскольку не ожидали от меня этакой прыти.

Так оно и случилось. Миг спустя мои привыкшие к темноте глаза зажмурились от нестерпимо яркого света послеполуденного солнца. Я сел на теплый песок и подозвал Джинна, который предусмотрительно болтался поблизости.

– Мои спасители смогут вернуться к себе? – спросил я. – По-моему, я оставил их довольно далеко от дома. Может быть, нам следует им помочь? Все-таки я их должник.

– За ними скоро прилетят валькирии, – успокоил меня Джинн. – Один призвал их, и эти проворные девы уже в пути.

– Тем лучше. Кстати, я должен сказать тебе спасибо за то, что ты их позвал. Ты очень шустро соображаешь.

– Зато ты – не очень, Владыка, – с мягкой укоризной сказал Джинн.

– Согласен. Что делать, какой есть… Ты мне вот что скажи. Ты, часом, не в курсе, сколько еще жизней у меня осталось? Ведешь небось бухгалтерию?

– Ровно пятьсот пятьдесят пять. Тебе везет на красивые числа, Владыка.

– Дорого же мне обошелся этот отдых в тихом местечке, – вздохнул я. – Так мне и надо, идиоту!

– Твои спасители о чем-то просили тебя в обмен на свою бесценную услугу? – осторожно спросил Джинн.

– Было дело.

– И что ты решил?

– Ничего. Вернее, я решил, что я ничего не решаю. О чем и сообщил нашим уважаемым противникам. Не переживай, дружище, я не переметнулся на их сторону. Они мне действительно нравятся. Мне хотелось с ними подружиться, и даже больше… Но я прекрасно понимаю, что это невозможно.

– Рад слышать от тебя разумные речи, – с облегчением сказал Джинн. – Когда я решился позвать их на помощь, я сделал это только ради тебя, не ради дела. Я был почти уверен, что мы тебя потеряли – в любом случае.

– К тому шло. Тем не менее можешь считать, что вы меня наконец-то нашли. Кстати: «вы» – это кто? Ты и мой приятель Аллах? Я с самого начала подозревал, что вы с ним – одна команда!

– Иногда твои уста приобретают свойство произносить слова, не имеющие отношения к истине, – вежливо сказал Джинн. – «Мы» – это мы. Я и те, кого ты приблизил к себе, и вся твоя армия, мертвые люди, которым ты дал шанс прожить еще один, самый сладостный кусочек жизни и попробовать столковаться с вечностью.

– А у тебя-то самого какой интерес в этом деле? Ты же не человек.

– Ну и что? Мы, джинны, способны существовать очень долго. Можно сказать, что мы столковались с временем, но уж никак не с вечностью. Для меня наш поход – такой же шанс переменить судьбу, как и для всех остальных в твоем войске, кроме разве что тебя самого.

– Почему это «кроме меня»?

– Потому что у тебя нет никакой судьбы. В каком-то смысле ты сам и есть судьба – для тех, кто встречает тебя на своем пути.

Я удивленно поднял брови, но не стал его расспрашивать. Мне было все равно.

Остаток дня прошел без событий. Вернее, событий-то было более чем достаточно, но они происходили не со мной. Я сидел на песке и равнодушно слушал рев моторов нашего стремительно разрастающегося воздушного флота. Гонка вооружений как-то утрясалась без моего участия – оно и к лучшему. Я не слишком годился для каких бы то ни было хлопот. Давешняя передряга душу из меня вытрясла, и не только душу. Единственное, на что у меня хватило сил, так это вооружиться до зубов. Мои руки то и дело нашаривали рукоять ятагана «Тысяча молний», а щит Змея теперь парил над моей головой, а не над мирно пасущимся Синдбадом, как это было прежде. Я поспешил приторочить его к собственному поясу. Мне не понравилось быть беспомощным, а еще больше не понравилось умирать, и я твердо решил, что с меня хватит.

– Ты не согласишься принять посетителей, Владыка? – спросил Джинн.

– Каких посетителей? – настороженно спросил я.

Вообще-то, я здорово сомневался, что индейские боги решатся отправить ко мне парламентеров, но чем черт не шутит?

– Это не враги, Владыка, – поспешно заверил меня Джинн. – Впрочем, назвать их союзниками тоже было бы ошибкой. Они посторонние, но у них свой интерес в этом деле. Одним словом, это Теневики. Они умоляют тебя о встрече.

– «Теневики»? – фыркнул я. – Они что, хотят отмыть с моей помощью сомнительные доходы? Ну ладно, если умоляют, давай их сюда.

Я обнаружил, что все еще способен испытывать нормальное человеческое любопытство, и несказанно обрадовался этому открытию.

Через несколько секунд мне пришлось убедиться, что я в состоянии не только испытывать любопытство, но и удивленно распахивать рот. Меня окружила толпа таких экзотических личностей – хоть в обморок падай. Высокие, как баскетболисты, тощие, как узники плохо профинансированного концлагеря – сквозь пергаментную кожу их рук явственно просвечивали хрупкие косточки. В просторных плащах с капюшонами, да еще и с огромными косами наперевес, ребята, все как один, были почти точной копией смерти. Не настоящей смерти, конечно, а ее традиционного карикатурного изображения. Даже их мертвенно-бледные лица здорово напоминали человеческие черепа. У этих красавчиков были огромные глаза, короткие курносые носы и длинные тонкогубые рты. Робкие улыбки обнажали великолепные крупные зубы – можно было подумать, что ребята явились сюда рекламировать зубную пасту.

Мне понадобилось какое-то время, чтобы смириться с мыслью, что Теневики существуют на самом деле, а не являются моей галлюцинацией. Пока я смирялся, они почтительно помалкивали. Наконец я взял себя в руки.

– Джинн сказал, что у вас ко мне какое-то дело, господа. И чем же я могу вам помочь?

– Надеюсь, мы не слишком помешали твоему отдыху, Владыка, – робко начал их предводитель.

– Не слишком. Как раз в меру. Давайте уж, излагайте.

– Нам нужен сущий пустяк. Всего лишь бумага за твоей подписью, можно сказать – справка…

– «Справка»?! Какая такая справка? Мне не послышалось?

– Позволь мне рассказать тебе о наших гостях, Владыка, – вмешался Джинн. – Ты взираешь на них так, словно видишь впервые. Что ж, возможно, вы действительно никогда не встречались прежде. Теневики – частые гости на этой прекрасной земле, но обитают они в своем собственном Мире, где самой большой ценностью являются тени живых существ. Замечу, что это очень бедный Мир, Владыка. И очень голодный! Человеческие тени – их любимая пища, самая редкая и дорогая. Нетрудно догадаться, что основное занятие тамошних жителей – охота за тенями твоих соотечественников. Забрать тень живого человека невозможно, поэтому им приходится подкарауливать момент, когда человек умирает. Если правильно выбрать время, можно срезать тень умирающего с поверхности земли, как сухую траву.

– Как только некоторые не развлекаются, – сдержанно улыбнулся я. – Ладно, а я тут при чем?

– Тени людей, которых ты вернул к жизни, принадлежат тебе – по крайней мере, формально, – объяснил Джинн.

Улыбчивые косари энергично закивали.

– Нам не следует претендовать на то, что принадлежит тебе, – почтительно сказал один из них. – Но говорят, ты не испытываешь привязанности к своему имуществу. А поскольку сейчас вы готовитесь к большому сражению и уже завтра в твоем войске могут появиться первые потери…

– А что, обитатели других Миров всегда заранее знают о моих планах на предстоящий день? И заодно сплетничают о моих привычках? Ну и дела! – я озадаченно покачал головой. – Ладно, я все понял. Вам нужно, чтобы я подписал бумагу, где будет сказано, что я разрешаю вам забирать тени моих умирающих воинов? Извините, ребята, но ничего не получится.

– Почему? – жалобным хором спросили косари.

– Потому что я жадный, – усмехнулся я.

– Но ведь ты сам не станешь есть их тени, Владыка! – укоризненно заметил Джинн. – Почему бы не отдать тени погибших тем, кто нуждается в пище?

– Просто потому, что я не знаю, что будет с моими людьми после смерти. Вдруг окажется, что тени нужны им самим? Если бы я узнал, что кто-то торгует моей тенью, не поинтересовавшись моим мнением по этому вопросу, мне бы это очень не понравилось. В общем, я не стану подписывать никаких бумаг. Если хотите, можете обойти мое войско. Если на вашем пути встретится безумец, который добровольно согласится отдать вам свою тень, лопайте ее на здоровье.

– Ты позволяешь нам побеседовать на эту тему с твоими людьми? Что ж, и это удача!

Я даже не ожидал, что они так обрадуются.

– Беседуйте с кем хотите, о чем угодно, – я пожал плечами.

– А тебе не кажется, что разговоры о скорой смерти испугают наших спутников? – укоризненно спросил Джинн.

– Тем лучше. Сегодня я убедился, что о смерти не стоит забывать: она всегда стоит где-то рядом. А уж сейчас – тем более. Если мы не будем произносить вслух слово «смерть», она все равно не обойдет нас стороной.

Делегация косарей отправилась общаться с моим войском, а Джинн остался со мной.

– Напрасно ты не выполнил их просьбу, – вздохнул он. – До сих пор тени умерших в тех немногочисленных Мирах, где у живых существ есть тени, всегда считались их законной добычей.

Я пожал плечами.

– Мало ли что считалось. Я никого не просил назначать меня начальником всего происходящего. Напротив, как мог отказывался от этой сомнительной чести, мой приятель Аллах тому свидетель. Мне на фиг не нужны ни власть над умирающим миром, ни сам этот мир. Кому-кому, а уж мне-то было куда улизнуть. Я – счастливчик, вроде того художника из китайской сказки, который скрылся от всех бед в глубине собственной картинки. Знал бы ты, какая она у меня замечательная, эта «картинка»…[17] Но если уж меня припахали командовать этим дурацким парадом, значит, теперь все будет так, как я скажу.

Я сам не заметил, как мой голос зазвенел от ярости. Она переполнила меня так же внезапно и беспричинно, как в конце свидания с Афиной и Зевсом. Испытывать ее было чертовски приятно, и это настораживало.

Джинн укоризненно покачал головой.

– Не надо гневаться, Владыка. Не давай волю ярости. Еще не время.

– Ничего-ничего, – усмехнулся я. – Сегодня я понял, что мне следует злиться как можно чаще, по любому поводу и вовсе без повода. Лучше уж разнести все на своем пути, чем еще раз позволить каким-то тварям убивать меня, пока не придет грозный дядя Один со своими волшебными рунами, – и все это только потому, что у меня, видите ли, лирическое настроение. Мне следовало уяснить это гораздо раньше.

– Все хорошо в свое время, Владыка, – мягко сказал Джинн. – Не следует злиться на течение реки, которое уносит тебя неведомо куда. Но это не значит, что можно позволить разбушевавшимся водам захлестнуть тебя с головой. Балансируй, Макс. Держи равновесие.

Стоило ему сказать «Макс», и моя ярость благополучно сошла на нет, как грозовая туча, разодранная ветром на мелкие безобидные клочки.

– Ты никогда раньше не называл меня моим настоящим именем, – заметил я.

– Это не «настоящее имя», а всего лишь одно из твоих многочисленных прозвищ. Я воспользовался им, чтобы доставить тебе удовольствие. Ты почему-то весьма привязан к этому сочетанию звуков. Можно подумать, ты всерьез полагаешь, что оно и есть ты сам.

– Совершенно верно, иногда я именно так и полагаю.

Я невольно улыбнулся, окончательно оттаял и тут же почувствовал себя виноватым. Не стоило демонстрировать Джинну головокружительные перепады моего драгоценного настроения. Уж кто-кто, а он-то не заслужил такого обращения.

– Не обращай на меня внимания, дружище, – примирительно сказал я. – Просто у меня сегодня выдался плохой день. Меня слишком долго убивали, а это здорово действует на нервы.

– Так ты не сердишься, что я замолвил словечко за Теневиков? – обрадовался Джинн. – В свое время они дали мне приют в своем пустынном Мире, и это было много лучше, чем ничего.

– Сам видишь – звезды не гаснут и небо не рушится на землю, – улыбнулся я. – Значит, я не сержусь. Да и как я могу на тебя сердиться? Что бы я без тебя делал?

– Без меня тебе было бы гораздо труднее, – согласился Джинн. – Зато в этом случае у тебя не осталось бы ни малейшего шанса вести себя подобно избалованному царевичу. Иногда я думаю, что моя опека только вредит тебе. Тем не менее судьба предоставила мне возможность немного послужить тебе напоследок. Думаю, ей виднее.

– Кто знает, – откликнулся я. – Кто знает.

– Тебе следует отдохнуть, – сказал Джинн. – Завтра у всех нас будет тяжелый день.

Морфей, надо понимать, решил по мере сил пособить своим родственникам Олимпийцам и наотрез отказался меня обслуживать. Все человечество уже мирно дрыхло (никогда прежде оно не делало это так дружно и согласованно), а я сидел у костра и смотрел на огонь. Воспоминания о встрече с индейскими богами постепенно покидали меня, желание навестить Афину и Одина больше не возникало – оно и к лучшему. Размышления о предстоящей воздушной битве не слишком меня тревожили. По правде сказать, в моей голове вообще не было ничего, хотя бы смутно напоминающего размышления, но заснуть это почему-то не помогало.

– Что за странные твари с косами шныряют среди нас, Макс? – Анатоль подошел ко мне так бесшумно, что я вздрогнул от звука его голоса. – Они метут какую-то несусветную дичь. Впрочем, некоторым даже нравится их слушать. Ты с ними знаком?

– Ты имеешь в виду смертиков?

– «Смертиков»? – обрадовался Анатоль. – Да, действительно похожи. Но насколько я понял, наши жизни их не интересуют. Только тени.

– Ага. Можешь себе представить, они их едят. Эти красавчики заявились ко мне, чтобы я дал им разрешение забирать тени моих людей – после смерти, разумеется. Я сказал, что они должны договариваться с вами, а не со мной.

– Вот они и договариваются. Насколько я знаю, еще никто не согласился. Оно и понятно, какой дурак захочет отдавать свою тень неизвестно кому?! Вдруг самому пригодится.

– Я тоже так подумал. Ничего, пусть бродят. Скоро они поймут, что здесь им ничего не светит, и оставят нас в покое. Как там ребята, не перепугались?

– Знаешь, у меня такое ощущение, что все мы попросту утратили чувство страха. По идее, накануне первого сражения люди просто обязаны волноваться. А если учесть, что вокруг бродят эти твои «смертики» с косами наперевес и выклянчивают наши тени – так бедные родственники обхаживают умирающего дядюшку… Тем не менее их никто не боится. И вообще никто ничего больше не боится, вот что удивительно. Я сам время от времени пытаюсь испугаться, поскольку разум говорит мне, что с нами произошло множество ужасных вещей, а будущее таит такую угрозу, что у меня не хватает воображения по достоинству ее оценить. Но вместо того, чтобы испугаться, я благодушно говорю себе: «Пока Макс здесь, все будет в полном порядке». Знаешь, это совсем на меня не похоже. Я никогда не был одним из тех, кто чувствует себя спокойно, спрятавшись за чужую спину какого-нибудь «старшего брата», скорее уж наоборот. Я довольно долго был «большим боссом» и привык брать на себя ответственность за все происходящее.

– Догадываюсь, – улыбнулся я. – Между прочим, это очень заметно. Что ж, хорошо, что никому не страшно. Значит, я буду бояться будущего в одиночестве, один за всех. Должен же хоть кто-то это делать.

– Ты шутишь? – ухмыльнулся он.

– Нет. В последнее время я все реже шучу, ты не заметил?

– Верится с трудом. Как ты-то можешь чего-то бояться?

– Как-как… Обыкновенно. Невелика премудрость.

– Я тебе уже говорил, что совершенно не понимаю, что с нами происходит? – со вздохом спросил Анатоль.

– А я тебе уже говорил, что и сам ни фига не понимаю? – в тон ему откликнулся я.

Нам бы улыбнуться друг другу после такого обмена репликами, но не вышло.

Потом он все-таки отправился спать, а я остался сидеть у костра. Так и встретил рассвет.

– Спасибо, что ты все еще даешь себе труд окрашивать небо в такие невероятные цвета, – совершенно серьезно сказал я солнцу. – И имей в виду, что бы там ни пророчил Один, но я не собираюсь гасить тебя «огненным мечом». Ни за что.

А потом я увидел темные точки на горизонте и сразу понял, что это такое. Один спешил доказать мне, что он не зря носит имя Отец битв, а его приятели Олимпийцы сочли за благо присоединиться к мероприятию.

– Всем пора просыпаться, – сказал я и сам поразился громовому звуку собственного голоса. – Воевать будем, – добавил я в надежде, что это сообщение взбодрит мою армию почище утреннего кофе.

– Игг, к тебе уже можно приближаться на расстояние вытянутой руки или как?

Голос Афины звучал нарочито весело и бодро, что не совсем увязывалось с состоянием наших дел. Все мы были живы и благополучно вернулись на свои амбы – а толку-то.

Строго говоря, наше поражение в битве не было ни великой бедой, ни даже неожиданностью. Я и сам говорил Олимпийцам, что глупо рассчитывать на победу, когда сражаешься со всеми представителями рода человеческого одновременно. Особенно если их предводитель – утратившее разум, но все еще могущественное древнее божество, из тех, кого почитали не тщедушные и трусливые предки людей, а мои собственные гордые родичи.

После сегодняшней битвы я в очередной раз был вынужден пересмотреть свое мнение о безумном скальде, возглавившем армию мертвецов. С какой стати я вообразил, будто он той же породы, что и мы с Афиной? А мы-то хороши, дурни, еще и на выручку ему давеча поспешили… Попались на его удочку, как дети малые, честное слово!

– Все не так плохо, – сказала Афина, усаживаясь рядом со мной.

Со вчерашнего дня она не расставалась с обликом загорелого актера, даже во сне. Я слышал, как каменные своды нашего жилища содрогались от ее мужицкого храпа.

– Что именно «не так плохо»? По-моему, хуже некуда.

– Этот наш якобы враг… Судя по всему, он весьма дорожит нашими жизнями. Мне показалось, что он внимательно следил за тем, чтобы никто не причинил нам вреда.

– Твоя правда, Паллада. И все равно, паскудно получилось. Я никогда прежде не проигрывал сражений.

– Можешь себе представить, я тоже. Но может быть, мы и не проиграли это сражение, друг мой? По-моему, битва закончилась вничью.

– Называй это как хочешь. Но я предпочитаю не лукавить наедине с собой. Пока мы сражались с его людьми, мы славно держались, хотя их летающие машины куда совершеннее ваших. Но когда он наслал на нас этот проклятый ветер… До сих пор я сам всегда договаривался с ветром, и он остерегался дуть мне в лицо без моего позволения.

– Да, это было довольно обидно, – согласилась она. – Но я уверена, что наш, с позволения сказать, «враг» поднял ветер, когда испугался, что его воины нас одолеют. Дело ведь к тому шло. Он оберегает нас, тебе это не пришло в голову? А значит, все идет как надо. По крайней мере, вопреки предсказаниям этой твоей кошмарной старухи. Все, как ты хотел.

– Так-то оно так, – неохотно согласился я. – Но завтра он может решить, что наши жизни ему больше не нужны. А я, знаешь ли, не привык зависеть от чьих-то капризов.

– Если бы здесь был Улисс, он бы непременно сказал, что любого капризного бога можно обвести вокруг пальца, было бы желание, – улыбнулась Афина.

– Что, теперь ты предлагаешь позвать этого твоего любимчика и попросить у него совета? До сих пор я обходился без чужих советов, обойдусь и теперь.

– Неужели и моим побрезгуешь? Не хмурься, Вотан. Если Улисс нам и понадобится, то уж никак не в качестве советчика. В конце концов, он всего лишь мой ученик. Неужели ты думаешь, что у меня в запасе не найдется хорошей хитрости?

– Ладно, выкладывай свою хитрость, – согласился я.

– Я так поняла, что в соответствии с пророчеством армию наших врагов должен был возглавить твой старинный недруг по имени Лодур, верно? – спросила она.

– Верно. Ну и что с того?

– А он знает, что его место занято? – лукаво спросила Афина.

– Знает ли он? Да, это хороший вопрос. Может быть, знает, а может, и нет… Продолжай, Паллада.

– Ты и сам можешь продолжить, ты ведь у нас Отец мудрости. Нужно просто стравить этих двоих и поглядеть, что будет.

– Хорошо говоришь. Но что, если вдруг Лодуру повезет, он одолеет соперника и займет его место, согласно пророчеству? – нахмурился я.

– Одолеет? Не смеши меня, Один! Неужели ты думаешь, что нашего врага так легко одолеть? Если бы это было так, мы бы и сами справились. Впрочем, если окажется, что этот твой Лодур на редкость удачлив, никто не запретит нам встрять в их драку и помешать ему – разве нет?

– Тоже верно.

Я понял, что Афина предлагает мне не самый скверный выход из положения. Что бы там ни случилось между этими двумя, хуже, чем есть, все равно не будет. В пророчестве Вёльвы ни слова не говорилось о ссоре между предводителями армии наших врагов – значит, мы просто обязаны постараться столкнуть их лбами.

– Ладно, допустим, ты права. А что если они столкуются? Не удивлюсь, если наш враг обрадуется и скажет Лодуру: «Занимай мое место, мне все надоело!» Когда мы беседовали, мне показалось, что он только и ждет возможности умыть руки.

– Об этом не беспокойся. Я не позволю ему «умыть руки».

Я удивленно уставился на Афину. Что она задумала?

– Разве ты не заметил, как он смотрел на меня? Если я позволю ему надеяться, что у него есть шанс меня получить… Вполне возможно, что в этом случае Последняя битва пройдет по моему сценарию.

Мне не слишком понравились ее слова, а улыбка, притаившаяся в уголках рта Марлона Брандо, – и того меньше. Странная это была улыбка, не слишком похожая на те, что я привык видеть на устах Паллады, в какое бы тело она ни рядилась.

– Кое-кто однажды говорил мне, что прожил бесконечно долгую жизнь, не оставляя на своем теле отметины чужих губ, и не хочет менять это в самом конце.

– Я же говорю, что просто позволю ему надеяться, – рассмеялась Афина. – Не надо так мрачно смотреть на меня, Игг! Ты – друг, поэтому тебе я сразу сказала правду. Но это не значит, что я должна быть столь же прямодушна с нашим врагом. Мало ли какие слова я буду ему говорить. В любом случае дальше слов дело не зайдет.

– И ты всерьез полагаешь, что ему будет достаточно твоей болтовни? Так может думать только неразумная девчонка.

– На что будем спорить? – взвилась она.

– Предлагаешь биться об заклад? – удивился я. – Что за нелепая затея!

– Пусть нелепая. Что ты поставишь, Твэгги?

– Да все что угодно.

– Отлично. Если я выиграю спор – если окажется, что я действительно могу вить из него веревки, отделываясь лишь пустыми обещаниями, – ты выполнишь любую мою просьбу. Так даже лучше, я пока не знаю, что мне может от тебя понадобиться.

– А если ты проиграешь спор? Что я получу от тебя в этом случае?

– Я не проиграю! Ладно, допустим. Что бы ты хотел получить?

– Тебя.

– Как это – меня?

– Не прикидывайся, что не понимаешь, – сердито сказал я. Передразнил ее: – «Разве ты не заметил, как он смотрел на меня?» А разве ты никогда не замечала, как смотрю на тебя я?

– Стараюсь не замечать, – холодно сказала Афина. – У тебя есть достоинства, ради которых можно простить даже сладострастные взоры. Было бы лучше, если бы ты продолжал валяться по кустам в обществе Гекаты. Ей это нравится, да и для дела полезно.

– Не пытайся заделаться моей свахой! – я едва обуздал гнев. – Что ты смыслишь в этих делах? Чем решать, с кем и где я должен валяться, скажи – ты принимаешь мое предложение?

– Дурацкое предложение. Впрочем, как хочешь. Все равно я не проиграю этот спор.

– Может, так, а может, нет. Поживем – увидим. Но, в случае чего, как я узнаю, что ты проиграла?

– Я никогда не лгу тем, кого считаю равными себе.

– Вот это напрасно! – усмехнулся я. – Только с равными и стоит лукавить, прочие не в счет.

– Не учи меня уму-разуму. Я не так молода, чтобы меня можно было переделать. А если учесть, что наш последний день не за горами, не стоит и пытаться… Ну что, я пошлю за Улиссом?

– На кой ляд тебе этот пройдоха? Думаешь, он научит тебя уклоняться от поцелуев?

– Этому я сама кого угодно научу. Улисс нам сейчас очень нужен, Один. Или ты сам собираешься навестить своего бывшего побратима? Мне, например, что-то пока не хочется соваться ему в пасть. А кто-то ведь должен рассказать ему, что творится.

– Кто-то должен. Но почему именно этот твой любимчик? Почему бы не послать, к примеру, Гермеса? Он же у вас от рождения Вестник.

– Гермес не только Вестник, он – один из нас. Не стоит делиться своими планами с кем-то еще. Пусть это будет нашим с тобой секретом. А Улисс не в счет, он предан мне крепче, чем мои Хранители.

– Не нравится он мне, – вздохнул я. – Впрочем, делай как знаешь.

– Вот и славно. Думаю, Улисс будет здесь уже сегодня ночью. Он не медлит, когда я его зову.

Афина поднялась и пошла к своей летающей машине. Наверное, решила, что ее крылатый приятель тоже нуждается в утешительной беседе после сегодняшней передряги. Уж он-то точно остался цел только по милости нашего мягкосердечного врага.

Что касается меня, мне было о чем поразмыслить. Я достал из-за пазухи мешочек с рунами, взвесил его на ладони и спрятал обратно. Сердце говорило мне, что время для гадания неподходящее. Судьба явно была озадачена не меньше, чем я сам, и сама толком не решила, как быть дальше, поэтому не следовало совать нос в будущее.

Улисс действительно оказался легок на ногу. Часа через два после заката он уже сидел у ложа Афины и прилежно внимал ее речам. Время от времени кивал: «Да, я понял» – и снова почтительно умолкал.

Вскоре я убедился, что Афина говорит ерунду. Оно и понятно – Паллада ни разу в жизни не встречалась с моим бывшим побратимом и не имела ни малейшего представления о том, как с ним следует говорить. Но я не стал вмешиваться в их беседу. «Пусть себе болтает», – снисходительно думал я.

Признаться, мне было даже любопытно: придет ли ей в голову спросить моего совета, хотя бы под конец?

Наконец она покончила с длинным перечнем бесполезных и невыполнимых указаний и обернулась ко мне. Оно конечно, лучше поздно, чем никогда.

– Я все правильно говорю, Хрофт?

– Нет. Ты все говоришь неправильно. Придется начинать с самого начала.

– Как это? – Афина была смущена и рассержена. – А почему же ты слушал и молчал? Надо было сразу сказать, если что-то не так.

– Все не так. Мне пришлось бы перебивать тебя после каждого слова, а это неучтиво. Поэтому будем считать, что ты просто рассказала своему другу сказку. Увлекательную повесть о том, чего никогда не случится. Не печалься, Паллада, твой план был бы хорош, если бы мы собирались провести кого-то из твоих родичей. С моими же надо держаться совсем иначе. Улисс не должен притворяться его другом. Локи все равно не поверит. У него не может быть друзей ни в одном из миров. Он привык жить в полной уверенности, что ни одно существо, ни живое, ни мертвое, не может желать ему добра. Да так оно, в сущности, и есть. Даже его союзники связаны с ним судьбой, а не личной привязанностью. Я единственный, кто был ему другом – пока мог. Но и мое терпение однажды лопнуло.

– Как мило, – проворчала Афина. – И что же должен делать Улисс? Лезть в драку? Тогда он даже не успеет сообщить Лодуру, что все идет не так, как надо.

– Еще как успеет. Лодур любопытен. Он не станет сражаться с тем, кто его озадачит.

– И как я его озадачу? – заинтересовался Улисс.

– О, все куда проще, чем ты думаешь. Ты будешь перед ним похваляться, только и всего. Рассказывать, какое великое войско собрал твой господин, как лихо вы отколотили беднягу Одина и его никчемных приятелей и что вы собираетесь устроить в Последний день. Хвастай так, словно ты несмышленый мальчишка, а не рассудительный муж, и тогда, возможно, Лодур поверит тебе.

– Ты не разгневаешься, если я задам тебе вопрос, Один? – почтительно спросил Улисс.

Надо отдать ему должное, он знает, как следует говорить с такими, как я. Тем не менее я все равно терпеть его не могу, чем дальше, тем больше.

В глубине души я вынужден признать – мне просто не нравится, что мы похожи. Этот смертный, каким-то образом умудрившийся растянуть свою жизнь на почти бесконечно долгий срок и даже ускользнуть от человеческой судьбы своих соплеменников, великий хитрец и храбрый воин. А я предпочитаю оставаться единственным хитрецом среди простодушных воинов – просто потому, что так было всегда.

– Что ж, задай свой вопрос и узнаешь, разгневаюсь я или нет, – предложил я.

Он и бровью не повел.

– Рассказывают, что этот самый Лодур находится в весьма прискорбном положении. Дескать, он беспомощен, связан по рукам и ногам, корчится от боли под струями яда, а его верная жена сидит рядом и пытается собирать этот самый яд в чашу – весьма похвальное поведение! Это правда?

– Враки. Всего-то недельку мы его так подержали, а уж шуму было!..

– Да, так часто случается, – сдержанно улыбнулся Улисс. – Людская молва беззастенчиво преувеличивает страдания великих и обходит равнодушным молчанием прочие бедствия… Но где мне его искать?

– Искать его тебе придется до скончания времен и даже дольше, если я не помогу. Есть один способ.

Тут я крепко задумался, поскольку не хотел давать в руки этому пройдохе ни единого клочка сокровенного знания. Вдруг он из тех мудрецов, которые могут вообразить океан, глядя на каплю воды? Но поразмыслив, я решил – да пусть его догадывается, если сможет, невелика беда. Изучение моей магии требует времени, а времени ни у кого из нас не осталось.

Я извлек из-за пояса нож, на костяной рукояти которого было вырезано одно-единственное украшение: крест неправильной, несимметричной формы – Наутиз, самая опасная из моих рун, несущая не смерть, а порабощение, которое хуже смерти.

Я испытующе посмотрел на Улисса. Он был готов слушать, и я заговорил.

– Тебе надо отправиться к пределам Утгарда. Это место, где Локи коротает свои дни. Утгард очень далеко отсюда. Впрочем, было бы правильнее сказать, что он просто не здесь, поэтому ни один смертный, даже такой ловкий, как ты, не способен добраться до окраин Утгарда. Но это не твоя забота, мой конь отнесет тебя туда за несколько часов. После того как Слейпнир опустит тебя на землю, ты должен идти прямо на север, не сворачивая и не останавливаясь, пока хватит сил. Когда поймешь, что больше не можешь сделать ни шагу, остановись, вонзи этот нож в землю и призови Лодура. Просто выкрикни его имя, громко и повелительно, этого достаточно. Видишь узор на рукояти ножа? Этот знак сковывает волю и принуждает. Его силы хватит, чтобы заставить Локи явиться на твой зов и удержать на месте – может быть, четверть часа, а может быть, и больше. Я не знаю, насколько он сейчас силен… Поэтому тебе придется поторопиться. Говори ему хвастливые речи, как я советовал. Скажи между делом, что твой господин искушен в магии рун. Для Локи это будет серьезный удар. Он сам так и не смог достичь вершин в искусстве хитросплетения знаков, как ни старался.

– Ясно, – кивнул Улисс. – А теперь скажи мне, Один, у меня есть хоть какой-то шанс уйти оттуда живым? Твоя руна защитит меня от его гнева или же мне следует полагаться лишь на собственные силы?

– Лучше полагайся только на себя. Наутиз подчинит себе его волю, но ненадолго. А потом тебе может достаться на орехи.

– Хорошо, – спокойно откликнулся он. – Так я и думал. А вы не будете возражать, если я сначала нанесу визит тому, кто якобы является моим «господином»?

– Зачем это? – нахмурился я.

– Если я узнаю, каков из себя этот предводитель мертвецов и что делается в его войске, мои речи будут звучать правдоподобнее, – объяснил Улисс.

– И только? – настороженно спросила Афина.

– Возможно, он сочтет меня своим другом и даст мне оружие, которое поможет мне выстоять в беседе с Локи, – объяснил Улисс. – Если вы не можете дать мне защиту, ее следует искать у другого могущественного существа.

– Имеешь право, – вздохнула Афина. – Не я дала тебе жизнь, я только научила тебя ловко ускользать от смерти. Впрочем, ты оказался весьма способным учеником. Ладно, Улисс, можешь отправляться к этому… Надо же, я до сих пор не знаю, как его зовут! Вызнай, ладно?

– Сделаю, – улыбнулся Улисс. – Если у него есть хоть какое-то имя, ты скоро его узнаешь, Паллада.

– И вот еще что. Ты передашь ему мое послание. Но не в начале беседы, а перед тем, как попрощаться.

– Передам, – кивнул он.

– Только не забудь переменить внешность, прежде чем бежать на свидание, – насмешливо сказал я Афине. – А то срам выйдет великий.

– Не забуду, – пообещала она. – Спасибо, Игг. Так приятно иметь доброго друга, который всегда готов позаботиться о твоей репутации.

Мое настроение совершенно не подобало предводителю только что победившей армии. Я чувствовал себя печальным и опустошенным. Не самое удачное сочетание.

Теоретически мне следовало торжествовать. Сегодня я в очередной раз превзошел собственные представления о возможном. Небрежным движением руки отражал хваленые Зевсовы молнии, заставлял подниматься к небу струи горячего песка, заклинал ветер – одним словом, творил черт знает что. Наши храбрые летчики были в восторге от моей удали. Теперь они слонялись на почтительном расстоянии и буравили меня верноподданническими взглядами. Эти грозные дяденьки походили на стеснительных фанов какой-нибудь дурацкой поп-звезды. Меня не покидало ощущение, что ребята собираются попросить автограф, а еще лучше – лоскут от моей рубахи, чтобы хранить его в изголовье всю оставшуюся жизнь… Собственно, не так уж и долго.

– Нерон был дурак, – сказал кто-то за моей спиной.

– Почему? – изумился я. Обернулся, увидел Анатоля и обрадовался.

– Садись рядом. – Я похлопал по теплому песку неподалеку от собственной задницы. – И объясни мне, ради всего святого: с чего ты вспомнил Нерона? Ты его только что встретил?

– Да нет, бог миловал. Просто вспомнил. Ты ведь знаешь эту историю о том, как Нерон отдал приказ поджечь Рим? А потом созерцал сполохи пожара с холма и пытался сложить песню. Я хочу сказать, что Нерон ошибался, когда рассчитывал вдохновиться зрелищем горящего Рима. Хорошему поэту вполне достаточно того Рима, который горит в его собственном сердце, а скверному никакой пожар не поможет.

– А если ему просто хотелось увидеть, как горит Рим?

– Увидеть, как горит Рим, может только тот, кто горит вместе с Римом, а не тот, кто взирает на это с холма. Есть разница.

– Есть. А с чего ты вдруг его вспомнил?

– Можно сказать, что сегодня я сам впервые оказался в горящем Риме. Прежде я был таким же дураком, как Нерон. Тоже думал, что смотреть с холма – вполне достаточно.

Потом Анатоль ушел, сказав, что собирается поспать. Я мог только позавидовать. Мерзавец Морфей по-прежнему не желал одарить меня своими милостями.

Больше меня никто не беспокоил, даже Мухаммед не заявился. Небось расстелил свой коврик для намаза и бурно общался с Аллахом, которого сам же когда-то и выдумал.

Джинн, вероятно, находился где-то поблизости, но ничем не выдавал своего присутствия. Так что я мог сколько угодно наслаждаться одиночеством, жрать его большими ложками, лишь бы не захлебнуться.

Незадолго до рассвета я услышал тихое поскрипывание песка где-то в темноте. Мой щит даже не дрогнул – значит, приближался не враг. Выразить не могу, как это меня радовало – я-то все время ждал визита своих индейских приятелей. И, в общем, прекрасно понимал, что еще не готов с ними встретиться.

Я обернулся и увидел невысокого мужчину средних лет, одного из тех неприметных ребят, чью внешность можно описывать сколь угодно долго и обстоятельно, но поток слов так и не даст никакого представления об их облике. Мой незнакомец был обладателем самого заурядного из человеческих лиц. С таким типом можно познакомиться и провести в его обществе несколько часов, а на следующий день вы не узнаете его, столкнувшись нос к носу у входа в подземку.

«Один из летчиков – так, что ли? – подумал я. – Пришел ко мне заявить, что предпочитает летать на каком-нибудь “фантоме”, а не на музейном “мессере” времен Второй мировой… Оно и понятно. Я еще удивляюсь, что до сих пор никто не забастовал. Это же только бедняга Геринг думает, что снабдил наших ребят последним словом авиационной техники!»

Впрочем, я почти сразу понял, что никакой он не летчик. Просто мне позарез требовалась хоть какая-то, пусть притянутая за уши, но разумная и успокоительная версия происходящего. Очень уж не хотелось думать, будто один из индейских богов принял неприметный человеческий облик, да еще и сумел как-то усыпить бдительность моего чуткого щита.

Моя правая рука совершенно самостоятельно опустилась на рукоять ятагана, мускулы напряглись, перенося вес тела на ступни и колени, – поза, в которой я сидел прежде, осталась почти неизменной, но теперь, чтобы вскочить на ноги, мне понадобилось бы короткое мгновение, а не несколько тягучих секунд.

– Я не враг, – поспешно заявил незнакомец.

Очевидно, мои приготовления не ускользнули от его внимания.

– А кто ты?

В этот момент я наконец понял, что так насторожило меня в этом незнакомце. Я был готов поклясться, что он чужой. Понятия не имею, откуда взялась такая уверенность, но я твердо знал, что он не из моих людей. Просто знал, и все тут.

– Я тот, кого когда-то звали Улиссом. Тебе знакомо это имя, правда?

– Правда, – удивленно ответил я. – Одиссей, царь Итаки? С ума сойти.

– Да, я тоже читал Гомера, и не раз, – улыбнулся он. – Забавно было наблюдать, как меняется текст от столетия к столетию, от перевода к переводу… Приятно читать о собственных приключениях! Впрочем, там с самого начала было не так уж много правды.

– Вечно так, – кивнул я. – Книги – это книги, а живые люди – это живые люди. И когда их жизнь начинают втискивать в формат книжных страниц, получается ерунда. Порой – вполне обаятельная. Тебе-то как раз повезло. Эхо твоей истории очаровало не одно поколение, а значит, это было хорошее эхо.

– Не спорю, – он улыбнулся еще шире. – Ты позволишь мне немного посидеть рядом с тобой? Я пришел ненадолго, и у меня нет никаких важных дел. Просто хотел своими глазами увидеть того, кто собирается разрушить мир. Я любопытный.

– Да ничего я не собираюсь. Мир сам вознамерился рухнуть и выбрал меня в качестве меча для своего харакири.

– Красивая метафора, – одобрительно заметил Одиссей. – Так ты не возражаешь против моего общества?

– Да нет. Я как раз начал думать, что эта ночь – самая длинная в моей жизни… Садись рядом, Одиссей. Я рад тебе. Скажи, ты ведь все еще живой?

Он молча кивнул и выжидательно уставился на меня.

– И как тебе это удается? Что, твоя покровительница Афина не пожалела для тебя напитка бессмертных?

– И это тоже. Много всего было. Мне пришлось потрудиться, ускользая от смерти, но оно того стоит.

– Твоя правда. А почему ты решил ко мне заявиться? Только из любопытства? Не верю.

– Не только, конечно. Но любопытство оказалось одной из основных причин, это правда. Думаю, на моем месте ты бы и сам сгорал от любопытства.

– Не знаю… Не думаю, – честно сказал я. – Скорее всего, на твоем месте я бы предпочел оказаться как можно дальше отсюда.

– Какая разница, где оказаться? – Одиссей пожал плечами. – Когда рушится мир, он рушится весь, без остатка. Я слышал, что кроме этой земли есть и другие миры, населенные причудливыми существами, но мне неведомы пути, уводящие туда. Может быть, подскажешь?

– Может быть, и подскажу, – согласился я. – Мне не доставит удовольствия, если ты будешь сидеть здесь, как тигр в клетке. Возможно, ты – единственное человеческое существо, у которого есть шанс тихонько слинять отсюда накануне конца. Почему бы не попробовать?

– Вот. Это еще одна причина, по которой я решил с тобой повидаться, – признался Одиссей. – Я подумал, что ты наверняка испытываешь симпатию к бездомным бродягам, таким же, как ты сам.

– Кстати, расскажи мне, как ты ускользал от смерти, – попросил я. – Не думаю, что твой способ окажется хорош для меня, но очень уж интересно.

– Все это довольно непросто, – вздохнул Одиссей. – Объяснять долго, да и что толку от моих объяснений. Афина не только угостила меня напитком бессмертных. Для начала она помогла мне переменить внешность. Думаешь, я всегда выглядел таким замухрышкой? Но Афина сказала, что красивое лицо и царственная осанка – непозволительная роскошь для того, кто убегает от смерти. И еще она подарила мне особое зрение. Теперь я все время вижу призрачную тень смерти, сопровождающую меня. В отличие от прочих людей, я заранее замечаю ее приготовления к охоте и успеваю ускользнуть в самый последний момент. Тогда моя смерть заключает в свои объятия того, кто стоит рядом, и успокаивается – на какое-то время, конечно. Не навсегда.

– А друзья этого бедняги, некстати оказавшегося рядом с тобой, недоумевают: «Какая безвременная кончина!» – усмехнулся я. – Всегда подозревал, что человек может умереть не только своей смертью, но и чужой, если очень не повезет.

– Да, это правда, – подтвердил Одиссей.

– В любом случае, мне не подойдет твой способ, – вздохнул я. – Даже если бы я обзавелся этим самым «особым зрением» – что само по себе довольно сомнительно – мне не слишком улыбается все время видеть перед собой собственную смерть…

– Какая разница, видеть ее или не видеть? Все равно она есть, и от этого никуда не денешься. Конечно, можно идти по краю пропасти с закрытыми глазами, чтобы не смотреть вниз. Но как по мне, лучше распахнуть их пошире и внимательно глядеть под ноги.

– Ты действительно такой мудрый, как рассказывал Гомер, – улыбнулся я. – Рассудительный и хитроумный Одиссей собственной персоной, ну надо же… Слушай, а про сирен у Гомера все правда? Ты их слушал? Неужели перед их пением действительно невозможно устоять?

– Это почти правда. Впрочем, дело не только и не столько в их благозвучных голосах. Афина объяснила мне, что у сирен есть своя песня для каждого из смертных. Поэтому то, что слышал я, вряд ли тронуло бы сердца моих спутников или, к примеру, твое.

– Знакомая история. Они, часом, не говорили тебе, что это их последний подарок?

– Говорили.

– Хорош подарочек! В таком случае приманку в капкане тоже можно считать подарком охотника будущей жертве.

– Ты говоришь так, словно у тебя личные счеты с сиренами, – удивленно заметил Одиссей.

– Просто я знаю ребят, которые действуют точно так же. И это знакомство обошлось мне в сотню жизней с лишним.

Он озадаченно покачал головой – дескать, кутят же некоторые! – и задумчиво уставился на пламя костра.

– Ты сказал, что можешь научить меня своему способу покидать этот мир, – наконец сказал он. – Ты передумал? Или…

– «Моего» способа больше не существует. Сидел бы я здесь в противном случае, как же! Но может быть, я сумею узнать, каков твой способ. А может быть, ты сам сделаешь это раньше меня. Время еще есть. Не так уж много, но есть. Навести меня осенью.

– Навещу, – кивнул Одиссей. – Надежда – это не так уж много, но гораздо лучше, чем ничего… Скажи, а кем ты был прежде? Мне кажется, что мы уже встречались.

– Прежде чем что? – усмехнулся я. – Прежде чем возглавить эту армию «мертвых духом» и убедиться, что я ничем не лучше, чем они? Кем-то я был, конечно, – так, ничего особенного. Не думаю, что мы с тобой встречались. Пока ты ускользал от своей смерти, я ходил дурацкими путями и занимался сущей ерундой… Но прежде чем стать этим бессмысленным персонажем, я, надо думать, был еще кем-то. Слишком многие узнают меня и называют чужими, ничего не значащими для меня именами, а то и просто «Владыкой». По правде сказать, больше всего на свете я боюсь вспомнить эту бездонную часть своего прошлого.

– Напрасно боишься, – удивленно сказал он. – Полезно хранить свое прошлое в тайне от прочих, но опасно иметь такие тайны от себя самого.

– Опасно, – вяло согласился я. – В последнее время я то и дело чувствую, что вот-вот вспомню себя… и отчаянно торможу.

– Ну и как, удается затормозить?

– Пока удается, как видишь.

– Ты удивительно прямодушен, – заметил он не то одобрительно, не то насмешливо. – Ты говоришь со мной столь откровенно, что я, пожалуй, рискну ответить тем же.

– А что, хитроумному Одиссею удаются откровенные разговоры? – усмехнулся я.

Честно говоря, только сейчас, после его рассуждений об откровенности, я вспомнил, что с этим парнем следует быть очень осторожным.

– Все люди меняются, – равнодушно сказал он. – А у меня было очень много времени, чтобы перемениться.

– И что ты собираешься мне поведать?

– Да не «поведать», скорее уж попросить о помощи. Видишь ли, мне предстоит повидаться с Локи. С тем парнем, чье место ты почему-то занял, вопреки пророчествам, в свое время до смерти перепугавшим нашего общего одноглазого знакомца. Признаться, я боюсь этой встречи. Я выучился бегать от смерти, но если она споется с этим могущественным божеством…

– Так в чем проблема? – удивился я. – Не ходи к нему, и все тут. Если я правильно понял, он не гоняется за тобой с обнаженным мечом?

– Пока не гоняется. Он вообще не подозревает о моем существовании. Но я не могу отменить это свидание. Меня просила Афина. Моя благодарность к ней – не то чувство, которое можно погасить доводами разума. Когда она была по-настоящему сильной, она сделала для меня гораздо больше, чем боги обычно делают для людей. Без нее я был бы просто царем Итаки, одним из многих правителей крошечных государств, о которых забывают дня через три после поминок, а после – бессмысленным мертвецом, одним из многих в твоем войске, оживших на короткое время, чтобы снова угаснуть, теперь уже навсегда.

– Ну да, это все понятно, – нетерпеливо кивнул я. – Но на кой черт она посылает тебя к Локи? Она что, с ума сошла?

– Может – так, может – нет. Афина нервничает. Она хочет знать, что он такое. И наверное, она хочет быть уверена, что вы с ним – не одно и то же существо. Одним словом, она послала меня на разведку, а ее одноглазый приятель любезно одолжил мне свой талисман, способный сковать чужую волю – увы, совсем ненадолго. Насколько я понял, в моем распоряжении будет четверть часа, а то и меньше.

– А от меня-то ты чего ждешь? – нахмурился я. – Мои враги посылают тебя на разведку – ладно, на здоровье! Но я тут при чем?

– Ты и сам знаешь, что вы не враги, – мягко сказал Одиссей. – В твоем сердце нет ненависти к ним, да и они не могут заставить себя говорить о тебе с должным отвращением. Судьба поставила вас на противоположные стороны игрового поля и разукрасила в разные цвета, но уже завтра она может перемешать свое варево – и кто знает, как будут переставлены фигуры в вашей бессмысленной, но захватывающей партии.

– Твоими бы устами… – горько усмехнулся я. – Ладно. Чего ты от меня хочешь?

– Может быть, у тебя найдется хорошее оружие, без которого ты сможешь обходиться несколько дней? Я непременно верну его тебе – если уцелею, конечно.

– Оружие? – удивился я. – Оружие-то у меня есть, но у меня сейчас такой неприятный период жизни, когда не хочется с ним расставаться. Впрочем… Эй, Джинн, ты здесь?

– Я здесь, и я слушаю ваш разговор, – тут же отозвался мой верный опекун. – Не гневайся, Владыка, твои тайны все равно становятся моими – хотим мы этого или нет. Так уж все устроено.

– К чертям собачьим тайны. Скажи лучше, ты можешь раздобыть копию моего щита? Я с ним не расстанусь ни за какие коврижки. Но может быть, где-то во Вселенной обитает его близнец?

– У каждой вещи есть двойник, – важно кивнул Джинн. – Ты хочешь отдать его своему другу?

– Ага. Сам не знаю почему, но я хочу ему помочь.

– Так уж связаны ваши судьбы, – объяснил Джинн. – Твой гость был прав, когда говорил, что в свое время ваши пути пересекались. Вы действительно встречались однажды, и теперь твое сердце требует отдать дань старой дружбе.

– Когда это мы встречались? – заинтересовался я. – И кем я тогда был? Надеюсь, не Циклопом?

– Ты вспомнишь, Владыка, – пообещал Джинн. – Не сейчас, так позже. Впрочем, та встреча не была самым значительным событием в ваших судьбах – так, пустой, но приятный эпизод. Вы даже не сочли нужным сообщить друг другу свои имена.

– Ладно, не хочешь говорить – не надо. Так ты добудешь второй щит Змею для Одиссея?

– Добуду. Это не повредит никому из вас, так почему бы не доставить тебе удовольствие. Ты ведь любишь приносить дары, верно?

– Люблю, – согласился я.

– Я вспомнил нашу встречу! – воскликнул притихший было Одиссей. – Джинн прав, это было мимолетное, но приятное событие. Лет семьсот назад или даже больше. Я не помню, как назывался город, но силуэт раскидистого сухого дерева, под которым мы сидели, стоит у меня перед глазами. Ты выиграл у меня несколько партий в нарды, а потом вернул монеты, рассмеялся и сказал, что любишь приносить дары. Это было кстати – я привык выигрывать и не задумываясь поставил последние деньги, неприкосновенный запас, предназначенный для покупки еды и ночлега. А потом кто-то позвал тебя, и только из уст этого незнакомца я узнал твое имя. Он называл тебя Али.

– Опять мое славное мусульманское прошлое, – вздохнул я. – Почему-то мне труднее всего поверить именно в эту часть своей биографии.

Точная копия моего щита тем временем легла к нашим ногам. Джинн снова превратился в невидимое облачко и умолк.

– Возьми прочный шнурок и привяжи этот щит к своему поясу, – сказал я Одиссею. – Он сам защитит тебя от любого нападения. Тебе и пальцем шевелить не придется. Но имей в виду, его можно заворожить. Во всяком случае, одной индейской богине удалось вывести из строя его братца. Поэтому будь начеку.

– Макс, о чем ты разговариваешь с огнем?

Я оглянулся и увидел, что рядом со мной на корточках сидит заспанная Доротея и растерянно оглядывается по сторонам.

– Почему с огнем? – удивился я. – Знаешь, кто мой гость? Это…

– Какой гость? – она еще энергичнее завертела головой. – К тебе пришел невидимка?

– По всему выходит, что так, – озадаченно согласился я.

Одиссей комично развел руками.

– В последнее время для того, чтобы увидеть меня, тоже требуется особое зрение. Я слишком долго скрывался, знаешь ли… Ты не обидишься, если я попрощаюсь? Не хочу смущать твоих людей своим присутствием.

– Делай как знаешь. Можешь оставить щит себе. Это подарок, а не прокат бытовой техники. Не хочу связывать тебя никакими обязательствами, но имей в виду, мне тоже чертовски интересно, что за зверь этот самый Локи и с чем его едят. Может, завернешь ко мне на обратном пути, расскажешь?

Мне и правда хотелось получить хоть какую-то информацию о Локи. Как-то я угробил несколько часов, чтобы убедиться, что волшебный телевизор Джинна не способен показать мне кадры его занимательной жизни. Этот хитрец отлично замаскировался.

– Спасибо за подарок. Я непременно вернусь, чтобы рассказать тебе о своем путешествии, – если уцелею, конечно.

Он поднялся, повернулся, чтобы уходить, и в самый последний момент театрально хлопнул себя по лбу:

– Совсем запамятовал! Афина узнала, что я собираюсь навестить тебя, и долго меня отговаривала, но когда я объяснил, что нуждаюсь в твоей помощи, согласилась и попросила заодно передать тебе эту записку.

Я нерешительно протянул руку за лоскутом пергамента. По правде сказать, я опасался подвоха. Видимо, потому, что мой собеседник в свое время являлся инициатором и художественным руководителем знаменитого проекта «Троянский конь».

– Бумага не отравлена – стал бы я таскать ее за пазухой, да еще только для того, чтобы всучить одному из бессмертных.

Одиссей расхохотался столь неудержимо, словно на протяжении столетий изо всех сил сдерживал смех и вот его прорвало наконец-то. Впрочем, вполне возможно, что так оно и было. Доротея поежилась от звуков его смеха, как от холодного ветра. А потом Одиссей встал и ушел в синие предрассветные сумерки. У него была удивительно легкая походка; я вообще не уверен, что его ступни касались земли.

– Так кто у тебя был, Макс? – спросила Доротея.

– Можешь себе представить, Одиссей. Он же Улисс, он же царь Итаки…

– Одиссей? Настоящий?! Так что, он был на самом деле? – озадаченно моргнула она.

– А мы с тобой были «на самом деле», дорогая? – улыбнулся я. – Или понарошку? В любом случае, он не менее настоящий, чем мы с тобой, хоть и невидимка. Чего только не случается с людьми за долгую-долгую жизнь.

Записку Афины я сунул в карман своего зеленого плаща. Мне не хотелось читать ее в присутствии Доротеи. Я и книги-то в чужом присутствии обычно захлопываю, полагая чтение одним из немногих по-настоящему интимных занятий, а тут все-таки личное письмо.

День был блаженно долгим и упоительно спокойным. Мы просто двигались вперед, на север. Ничего особенного не происходило – ни чудес, ни сражений, ни незваных гостей.

Впрочем, одно чудо со мной все-таки случилось – самое желанное из чудес. Ритмичная поступь Синдбада убаюкала меня, и я задремал, сидя на его надежной спине, да так сладко, словно к моим услугам была наилучшая из райских спален.

На закате дрема оставила меня, я открыл глаза и понял, что так замечательно не чувствовал себя даже в раннем детстве, после крепкого сна на открытой веранде в ясную летнюю ночь.

Откуда-то возник вездесущий Джинн с чашкой ароматного яблочного чая – именно то, чего мне всю жизнь хотелось, а я, дурак, не догадывался.

Только покончив с чаем, я вспомнил о записке Афины, которую так и не удосужился прочесть. С ума сойти можно – всего несколько дней назад я потерял голову, увидев на экране волшебного телевизора ее прекрасные серые глаза и неописуемо длинные ноги, эффектно обтянутые кожаными штанинами, пускал слюни, мазал по лицу романтические сопли и вытворял черт знает какие чудеса, чтобы наведаться в гости к этой красотке – хотя бы во сне. А теперь мог позволить себе роскошь засунуть в карман ее послание и тут же забыть о нем. Вот уж никогда бы не подумал, что способен на такое.

Я извлек из кармана жесткий кусочек пергамента и с любопытством на него уставился. Давненько мне девушки записок не писали, а уж прекрасные богини, вроде бы, и вовсе никогда.

«Спасибо за твой ветер. Это было довольно унизительно, но все мы остались живы, а наши аэропланы – целехоньки, и это немало». Эти слова были написаны размашистым крупным почерком. Потом она, очевидно, поняла, что на лоскутке бумаги осталось слишком мало места, и приписала так мелко, что я едва разобрал: «Если ты придешь в гости, я не буду делать вид, будто действительно верю, что мы – враги».

Это было круто. Меня трогательно благодарили за разгром, который я им устроил, да еще и звали в гости. И ее фраза «спасибо за твой ветер» была чудо как хороша. Я тут же начал таять.

Мне пришлось взять себя в руки, вспомнить индейских богов – как они выглядели, когда выцеживали из меня мои жизни, и какие дивные ощущения я при этом испытывал. Это было очень жестоко, но подействовало отрезвляюще. Единственный стоящий урок, который я действительно вынес из этой скверной передряги: мне нельзя расслабляться ни на мгновение. Война есть война.

Поэтому я не стал призывать чудесные сны о том, как навещаю Афину и Одина, – ни в эту ночь, ни в последующие. Если Одиссей все-таки выполнит свое обещание и придет меня навестить, передам ей записку, – решил я. – Этим и ограничимся.

Одиссей вернулся дней через десять. Честно говоря, я не слишком рассчитывал, что он действительно заявится ко мне с докладом. Я сделал ему хороший подарок и дал более чем заманчивое, хоть и неопределенное обещание, но полагал, что он предпочтет держаться от меня подальше – до поры до времени.

Что ж, пришлось в очередной раз убедиться, что я совершенно не разбираюсь в людях. Конечно, у каждого свои недостатки, но у меня их обнаруживалось как-то слишком уж много. Моему работодателю Аллаху уже давно следовало бы нагрянуть с инспекцией и уволить меня без выходного пособия. На кой черт оно мне сдалось.

К тому времени я стал каждый вечер окружать себя несколькими кольцами вооруженной охраны. Я, разумеется, не верил, что в случае беды ребята смогут меня защитить, но надеялся, что у них хватит смекалки поднять шум, если к моему костру попрется какой-нибудь подозрительный незнакомец. Мне надоело каждую ночь прислушиваться к тихому шелесту ветра, заплутавшего среди песчаных дюн, и гадать, когда объявятся Кецалькоатль и компания.

Впрочем, визит Одиссея здорово поколебал мою уверенность в способности стражей вовремя заорать «караул». Он проскользнул незамеченным и разбудил меня легким прикосновением к плечу.

– Надеюсь, Один не узнает, что я зашел к тебе прежде, чем появиться у них. Впрочем, я не так уж виноват. Его крылатый конь сбросил меня в нескольких милях отсюда и исчез. Не могу сказать, что я действительно обиделся, но решил сначала навестить тебя. Просто потому, что это по дороге.

– Крылатый конь? Что, тебе посчастливилось покататься на Слейпнире? – уважительно спросил я.

– «Посчастливилось» – не совсем уместное слово. Вообще-то эта проклятая поездка больше походила на продолжительное катание на «Русской горке». Я, знаешь ли, не воспитан кентаврами, а уж если имеешь дело с такой тварью, как Слейпнир… Впрочем, я пришел не для того, чтобы жаловаться.

– Я вижу, мой щит сослужил тебе хорошую службу, – улыбнулся я. – Во всяком случае, ты вполне похож на живого.

– А я и есть живой. Знаешь, самое забавное, что твой щит не понадобился. И талисман Одина тоже оказался ни к чему. Локи сам встретил меня, и наша беседа была дружеской и неторопливой. Его позабавило, что я явился к нему, приготовившись к битве. «Какой дурень станет сражаться с гонцом, принесшим добрую весть!» – такими были его слова.

– А что за «добрая весть», которую ты якобы ему принес? – нахмурился я. – Обо мне небось сплетничали?

– О ком же еще.

Многочисленные обрывки информации наконец-то сложились в моей голове в цельную картину. Вообще-то мог бы и раньше догадаться, не так уж сложна была эта интрига. Так – пазл для начинающих, из пятидесяти четырех крупных деталей.

– Ну конечно. Тебя посылали не на разведку, – вздохнул я. – Ты просто должен был настучать Локи, что какой-то выскочка взялся делать его работу.

– Признаться, я с самого начала был уверен, что ты обо всем догадываешься и только делаешь вид, будто веришь моим словам.

В голосе Одиссея звучало плохо скрываемое разочарование.

– Так мило с твоей стороны: явиться ко мне за помощью и при этом делать из меня идиота, – сердито сказал я. – Мог бы сказать мне правду. Если Локи захочет занять мое место, я скажу ему «добро пожаловать» да еще и бутылку коньяка выставлю на радостях.

– Он не захочет, – помотал головой Одиссей.

Мои упреки, понятно, были ему до лампочки. Сколько бы ни твердил бывший царь Итаки, что у него было достаточно времени, чтобы измениться, я был совершенно уверен, что горбатого могила исправит. Впрочем, горбатых, строго говоря, не исправляет даже могила.

– Не захочет? Что ж, могу его понять. Ладно, рассказывай подробно.

– За тем я и пришел. Слушай, Владыка… или тебе больше нравится, когда тебя называют Макс? Я слышал, так называла тебя красивая женщина с молодым лицом и седыми волосами.

– Называй как хочешь. О чем ты хотел спросить?

– Я, конечно, понимаю, что ты – предводитель армии мертвых, Разрушитель мира и, скорее всего, как сказали бы мои религиозные друзья, Антихрист. Но может быть, в твоем черном сердце осталась хоть капля сострадания к усталому путнику? Я ничего не ел дня четыре кряду, а перед этим жевал какую-то дрянную черствую лепешку и запивал ее теплой кока-колой. Ничего другого в моей сумке не нашлось. У тебя не принято кормить усталых гостей, Владыка?

– Еще как принято. Прости, я не сообразил спросонок.

Первые полчаса отставной царь Итаки был совершенно некоммуникабелен. Он не просто ел, он жрал, а я умилялся, как заботливая бабушка. Если бы наши припасы не были неистощимы благодаря могуществу Джинна, они бы закончились прямо сегодня.

Наконец он перевел дух и уставился на меня глазами совершенно счастливого человека.

– Извини за эту паузу. Я немного увлекся. Хорошо живешь, Владыка! Так шикарно я не питался даже в те благословенные дни, когда этот мир еще не собирался рушиться.

– Рассказывай, не тяни, – попросил я. – Что за тип этот Локи? И о чем вы говорили – кроме как обо мне?

– Да считай, что больше и ни о чем. О тебе да о нем самом. Локи все твердил, как ему чертовски повезло – избавиться от такого тяжкого бремени.

– На его месте я бы тоже радовался.

– Забавно, – улыбнулся Одиссей. – Один так боится, что все начнет происходить в полном соответствии с древним пророчеством. Он почему-то уверен, что его бывший побратим сделает все, чтобы пророчество исполнилось. Ему и в голову не пришло, что Локи не меньше, чем он сам, озабочен, как бы уйти от судьбы. Он слышал о тебе, но опасался, что это досужая болтовня. Обитатели Утгарда не очень-то знают, что творится за его туманными границами… Знаешь, Утгард – странное место! Там много удивительных существ, среди которых я узнал наваждения, морочившие меня во время моих странствий, и встретил множество тварей, доселе мне неведомых. Все они считают Локи своим господином, но я так и не понял, в чем, собственно, выражается его господство. Обитатели Утгарда делают все, что заблагорассудится, и никто не ограничивает их свободу. Оно и понятно, кому взбредет в голову всерьез повелевать миражами?

– Всякому, кто любит повелевать. Какая разница – кем?

– Может, оно и так. Насколько я понял, Локи весьма дорожит возможностью и дальше оставаться в этом удивительном месте. Он расспрашивал меня о тебе и твоем войске и очень радовался, что все происходит без его участия. Он сказал, что за такую услугу не грех и расплатиться, и просил передать тебе, что не станет медлить.

– Хотел бы я знать, где он найдет монеты, которые я соглашусь принять?! – усмехнулся я. – Чем, интересно, он собирается расплачиваться?

– Мне показалось, что у Локи найдется хороший подарок для каждого, – возразил мой гость. – Даже для тебя – почему бы и нет?

– Ладно, это его проблемы. Жил же я как-то до сих пор без его благодарности, и ничего. Дорого бы я дал за то, чтобы он явился сюда с гневным криком: «Уходи, теперь я тут самый главный!» Мне бы потребовалось всего шестьдесят секунд на сборы, как пожарному! Но подозреваю, что такое счастье мне не светит.

– Не гневи судьбу, Макс. Она не любит жалоб, особенно когда они исходят от ее избранников, – неожиданно серьезно сказал Одиссей. И тут же заулыбался: – Ты позволишь мне называть тебя этим именем, если уж я его знаю?

– Почему бы и нет? Чем ты хуже нескольких тысяч моих знакомых, которые употребляли это сочетание звуков в течение последних тридцати трех лет?.. Расскажи-ка мне еще о Локи и об Утгарде. Что ты там говорил о его туманных границах?

Одиссей наморщил лоб и удивленно посмотрел на меня.

– «Туманные границы»? Это я так сказал?.. Да, действительно. Они почти незримы, но поблизости от них испытываешь явственно ощутимое сопротивление, а если смотреть из-под опущенных век, можно увидеть, что густой холодный воздух тех мест переливается перламутрово-розовой зеленью, как крылья ночного мотылька, которого называют Оливковым Бражником. Преодолеть их – великий труд. Сам не понимаю, как мне удалось войти под своды Утгарда… да и был ли я там? Черт, а ведь я уже почти ничего не помню! Чем дольше я здесь с тобой сижу, тем больше забываю. Наверное, Утгард – одно из тех зачарованных мест, память о которых умирает быстрее, чем муха-поденка.

Я недоверчиво покачал головой: небось, опять хитрит! Но на лице Одиссея было написано самое настоящее отчаяние.

– Что я скажу Афине?! – огорченно вздохнул он. – Она так надеялась, что я вернусь с новостями…

– Скажешь ей то же, что и мне. Или пригласи ее туда на прогулку, пусть сама смотрит.

– Она не захочет, – печально возразил Одиссей. – В последнее время Паллада не чувствует себя такой сильной, как прежде, и старается избегать зачарованных мест… Ты не рассердишься, если я покину тебя прямо сейчас, пока помню хоть что-то?

– Надо бы рассердиться, – проворчал я. – Но злодей из меня всегда был никудышный. Скажу больше, я еще и помогу тебе убраться отсюда с максимальной скоростью. Джинн, ты тут, душа моя?

Через несколько секунд услужливый маленький смерчик аккуратно оторвал от земли обалдевшего от изумления Одиссея. Мгновение, и он исчез.

«Вот черт, я же хотел передать с ним записку Афине, – огорченно подумал я. – И как только забыл?»

Впрочем, какая-то часть меня ликовала: если уж с запиской ничего не получилось, значит, можно отправиться на свидание – просто чтобы не быть невежливым. Я честно старался припомнить во всех подробностях, какие пакости обычно случаются со слабоумным «Владыкой» по имени Макс, когда он расслабляется и начинает исполнять свои идиотские прихоти. Это горькое лекарство отчасти помогло, по крайней мере, я не помчался на ее амбу сломя голову, а отложил визит на неопределенное “потом”. Ругая себя за это последними словами.

Остаток ночи я провел не смыкая глаз, да и день, последовавший за этой ночью, не принес мне успокоения. Я предпринимал героические усилия, чтобы мои «генералы» не стали жертвами скверного настроения своего, с позволения сказать, предводителя. Выжимал из себя любезные улыбки и делал вид, что заинтересованно слушаю их рассуждения о предстоящем нам путешествии через море – можно подумать, будто мы могли позволить себе роскошь строить хоть какие-то планы!

– Знаешь, Макс, у меня смешные новости.

Я обернулся и увидел, что рядом с моим Синдбадом вышагивает дромадер Анатоля. Я почти искренне обрадовался ему. Несколько дней назад этот неугомонный парень отправился в своего рода инспекционную поездку, посмотреть, что за люди в нашем войске и чем они дышат – по его собственному выражению.

– Смешные – это хорошо. И какие же именно?

– В нашем войске буйным цветом расцветают религиозные секты.

– Самое время! – фыркнул я. – И кому же нынче поклоняются верующие?

– Как это – кому? Тебе, разумеется.

Я чуть с верблюда не свалился.

– Мне уже не смешно.

– Напрасно. Знал бы ты, как они развлекаются!

– Могу себе представить.

– Боюсь, что не можешь. Для начала скажу, что некоторые рисуют твои портреты и вешают их себе на шею. У них есть идейные противники, которые полагают, что изображать твое лицо – величайший грех, поскольку оно – лишь видимость… Ну, сам знаешь, обычный религиозный спор между иконописцами и иконоборцами. Наши «иконоборцы» считают своим долгом уничтожать все твои изображения, которые увидят. Оно к лучшему, по большей части эти портреты воистину ужасны. Самое смешное, что как-то они по запарке разорвали в клочки и сожгли фотографию «Rolling Stones». Наверное, решили, что это новая разновидность ереси – изображать тебя в четырех ипостасях одновременно.

Я не выдержал и расхохотался.

– И это еще цветочки. Хочешь ягодку, Владыка?

– Гулять так гулять – давай твою ягодку.

– Среди некоторых твоих поклонников бытует убеждение, что приближенные к тебе счастливчики – то есть мы! – пользуются возможностью каждое утро выпивать по глотку твоей благословенной мочи. Я вот думаю, а может, и правда, попробовать такую уринотерапию?..

– На здоровье, – ухмыльнулся я. – Для тебя ничего не жалко.

– Эти красавцы надеются, что если они будут вести себя хорошо, например тысячу раз повторять твое имя перед сном и храбро сражаться, когда-нибудь судьба дарует им такую уникальную возможность. Разумеется, у них есть непримиримые противники. Эти утверждают, что у тебя не может быть никакой мочи.

– Они жестоко заблуждаются.

– Правда? – заинтересованно переспросил Анатоль.

– Не будь это правдой, что бы ты пил по утрам? Давай рассказывай дальше.

– Ага, тебе уже интересно. Что ж, слушай: есть люди, которые считают, что им уготована вечная жизнь, потому что в день Последней битвы будешь убит только ты один. Дескать, твоя смерть удовлетворит прогневавшееся небо, и все будет в полном ажуре. Есть и такие, кто готовится прикрыть тебя грудью, в надежде, что за это им будет даровано «вечное блаженство» по ту сторону жизни и смерти. Некоторые полагают, что Последней битвы вовсе не будет, и ты собрал нас для того, чтобы вечно водить по пустыне, пока это великое путешествие не завершится всеобщим просветлением. А иные думают, что в конце пути ты выберешь лучших из лучших и возьмешь их с собой куда-то в иной мир, а остальным предстоит погибнуть в битве. Теперь они пытаются понять, какими критериями ты будешь руководствоваться, выбирая «лучших из лучших». Попадаются специальные мудрецы, которые заявляют, что им ведомы пути к твоему сердцу. Очень авторитетные умы!

– Ладно, я уже все понял, – вздохнул я. – Людям позарез нужен хоть какой-то завалящий Мессия, который проведет их через пустыню в райские кущи или в нирвану – это уж как получится – умрет за них, если понадобится, а потом воскреснет, если повезет. И за эту небольшую услугу ребята готовы пить мою мочу, тысячу раз повторять мое имя перед сном, и так далее, по полной программе. Если я пущу слух, что мне требуются толпы юных девственниц или младенцев для кровавых жертвоприношений, они еще обрадуются, что дешево отделались.

– А ты не очень-то жалуешь род человеческий, да?

– Я стараюсь жаловать, – вздохнул я. – Аллах свидетель – я так стараюсь! Но вы не даете мне вас любить.

– Мы? – нахмурился Анатоль. – Чем мы-то тебя достали?

– Да не вы! В смысле, не ты, Доротея, Мухаммед и князь Влад. К тем, кто рядом, у меня никаких претензий, дружище. Наоборот, я бы давно рехнулся без нашей болтовни каждый вечер у костра, без твоих фирменных улыбок в девяносто три с половиной зуба и лекций о вреде курения, которые, вне всякого сомнения, весьма актуальны накануне всеобщего конца… В общем, не о вас речь, сам должен понимать.

Я замолчал, представил себе толпы взрослых людей, совершенно серьезно твердящих перед сном мое драгоценное имя, и резко заключил:

– Дерьмо это все!

– А с чего ты вообще так завелся? – удивился Анатоль. – По-моему, это просто забавно.

– Забавно, – печально согласился я. – Обхохочешься… А знаешь, вполне возможно, что этот мир так быстро подошел к концу только потому, что все боги преисполнились отвращения к молящимся.

– Ты так думаешь? – заинтересовался он.

– Ага. Некоторые так называемые тайны мироздания начинаешь понимать на собственном опыте.

Я помолчал, собрался с мыслями и продолжил:

– Как бы я там ни отнекивался, когда вы поднимаете шум вокруг моей «божественной природы», вы все равно посылаете меня подальше и продолжаете подозревать, что я – это очень круто. Ладно, давай на время предположим, что так оно и есть. В таком случае вполне можно допустить, что многочисленные боги, которым молилось человечество на протяжении тысячелетий, – примерно такие же ребята, как я, веселые странники, ссутулившиеся под грузом собственного могущества и одиночества, со своими причудами и переменчивым настроением… Кстати, познакомившись с Афиной и Одином, я подозреваю, что примерно так оно и есть.

– Познакомившись с тобой, я тоже начал подозревать нечто в таком роде, – улыбнулся Анатоль.

– Вот и ладно. А теперь сам подумай: на кой черт таким ребятам чьи-то коленопреклоненные молитвы? Если богам что-то и нужно от людей, так это чтобы среди них нашелся кто-то, способный составить им хорошую компанию, разделить их одиночество. И, если уж на то пошло, взвалить на свои плечи часть их обременительной ноши. Почему бы людям не взять на себя ответственность за собственную судьбу, вместо того чтобы бормотать очередную молитву? Это был бы достойный жест. Именно та жертва, которую давным-давно ждут боги. Впрочем, судя по тому, что сейчас творится на этой прекрасной земле, они уже перестали надеяться и махнули на все рукой. А ведь это только звучит так страшно: «взять на себя ответственность», а на самом деле… Хочешь, расскажу одну историю?

Анатоль нетерпеливо кивнул.

– Однажды мы с приятелем ехали на автомобиле по узкой горной дороге – классическая горная дорога, представляющая собой один большой поворот, а пропасть при этом маячит то с одной стороны, то с обеих сразу. И пока он сидел за рулем, я дрожал на заднем сиденье и пытался понять, сколько еще вдохов и выдохов мне осталось сделать, прежде чем наш несчастный джип загремит по отвесному склону. Мой приятель казался мне великим героем: пока я умирал от страха, он спокойно делал свое дело. Но через несколько часов водитель пожаловался на усталость и попросил меня сменить его за рулем. Я чуть на месте не умер, когда это услышал. Собирался отказаться, но в последний момент все-таки постыдился признаться, что мне страшно… И знаешь что? Уже через несколько минут я спокойно крутил руль и удивлялся собственной способности преувеличивать опасность, а мой героический спутник съежился на заднем сиденье и и обзывал меня последними словами за такую лихую езду. В тот день я понял, что контролировать ситуацию куда проще и приятнее, чем доверить это кому-то другому. Страшно бывает только тому, кто беспомощно сидит на заднем сиденье и пытается убедить себя, что руль в надежных руках.

– Хорошая метафора! – одобрительно сказал Анатоль.

– Это не метафора, а просто случай из жизни. Что бы ты там ни думал о моей непостижимой сущности, но эта история действительно произошла со мной примерно четыре года назад.

– Слово скаута? – рассмеялся он.

– Слово скаута.

Не знаю, пошла ли моя лекция на пользу Анатолю, с которым, впрочем, все и так было в полном порядке. Зато она оказалась очень своевременной для меня самого. Я с запоздалым облегчением понял, что вся ответственность за происходящее лежит исключительно на мне. Нет никаких «разгневанных небес», которые только и ожидают, когда я расслаблюсь, чтобы немедленно покарать меня за это должностное преступление.

Если даже имелся какой-нибудь могущественный сторонний наблюдатель, взирающий на мои действия, его можно было не брать в расчет. Я уже давно сам сидел за рулем, и только от меня зависело – рухнуть в пропасть или вписаться в поворот.

Одним словом, этой ночью я позволил себе закрыть глаза, вглядеться в темноту под веками, увидеть там узкую каменистую тропинку, залитую молочным светом ущербной луны, и пройти по этой тропинке до самого входа в жилище Афины.

На пороге я увидел Марлона Брандо и огорчился. Хорошо, конечно, что хозяйка встречает меня у входа, но какого черта она вцепилась в этот облик?

– Спасибо, что принял мое приглашение. Лучше поздно, чем никогда, не так ли?

Тон Марлона Брандо показался мне излишне официальным. Впрочем, чего я еще мог ожидать – страстных поцелуев? Так Марлону Брандо я бы и сам, пожалуй, не дался!

– Ты не обидишься, если на сей раз тебе не приснится, что я приглашаю тебя в дом?

Я улыбнулся, оценив комизм ситуации.

– Если не приснится, значит, сам и виноват. Сон-то мой, на кого обижаться? А что мне сегодня приснится, если не секрет?

– Прогулка по этой тропинке, вниз по склону столовой горы. Не самый чарующий сон в твоей жизни, я полагаю. Но и не самый плохой, верно?

– Он мог бы стать самым чарующим, если бы ты перестала казаться Марлоном Брандо. Никогда не любил этого актера. А как насчет твоих собственных прекрасных глаз, Минерва? Может быть, они мне все-таки приснятся?

– Я чувствую себя беззащитной, когда становлюсь женщиной, – неохотно призналась она. – В женском теле есть какой-то изъян, который не позволяет полностью владеть ситуацией. Словно бы кроме тебя есть еще кто-то, от кого зависит, что ты сделаешь в следующее мгновение.

– Ты думаешь, этот изъян присущ только женщинам? А я-то, болван, всю жизнь думал, что это только моя проблема.

– А ты уверен, что ты не женщина? – расхохотался Марлон Брандо.

Я задницей почувствовал, как внезапно спало напряжение. Стоило мне признаться в собственной слабости, и Афина тут же засияла, словно весеннее солнышко. Я уже не раз замечал, что окружающие начинают есть у тебя из рук, стоит только несколько раз публично назвать себя идиотом. При этом даже совершенно не обязательно быть искренним.

– У меня имеется ряд неопровержимых доказательств, предъявлять которые не стану, дабы никого не шокировать, – улыбнулся я.

Марлон Брандо неодобрительно покачал головой.

– Ну вот! И ты еще хочешь, чтобы я бродила с тобой в темноте, облачившись в беззащитное женское тело, – проворчал он. И вдруг махнул рукой и расхохотался, закрыв лицо ладонями.

Когда он наконец успокоился, я обнаружил, что вижу пред собой настоящую Афину.

– Спасибо, – поклонился я. – Обещаю вести себя достойно. Не стану употреблять бранных слов и даже постараюсь не хлопать тебя по заднице. Я вообще очень интеллигентный молодой человек.

– Могу себе представить, – снова рассмеялась она. – Сказать по правде, у меня случайно получилось. Оказывается, когда смеешься от души, трудно сохранять контроль за собственной внешностью. Знаешь, у тебя редкий дар поднимать мне настроение. Никогда еще мне не было так весело, да еще и рядом со злейшим врагом.

– Ты ведь и сама знаешь, что говоришь ерунду, да? – мягко спросил я.

– Можно сколько угодно рассуждать, что ты никакой не враг и уж тем более не «злейший». Тем не менее, факт остается фактом: мы уже сражались, и твой ветер чуть не превратил в щепки моего беднягу «Бристоля». И даже если мы оба твердо решим, что с нас хватит, нам все равно предстоит сражаться в самую длинную ночь этого последнего года, здесь уже никто ничего не изменит.

– Если бы я был абсолютно уверен, что ничего нельзя изменить, я бы не пришел к тебе в гости, Паллада. Я люблю делать глупости, это правда. Но в последнее время мне надоело это занятие. Поэтому я и не откликнулся на твое приглашение сразу же. Думаешь, мне не хотелось?

– Но ты ведь отказался принять предложение Одина и сыграть на нашей стороне, – сердито сказала она. – Хочешь сказать, что передумал? Или снова будем толочь воду в ступе?

– Не самое бессмысленное занятие, – улыбнулся я. – Просто никто не пробовал делать это достаточно долго. Даже алхимики, которые каких только глупостей не натворили в поисках своего философского камня… Что касается предложения Одина, оно мне не нравится. Не могу объяснить почему. То есть могу, наверное, но не сейчас. Я ведь сплю и вижу сон – ты не забыла?

– А почему бы тебе не прийти в гости по-настоящему? – спросила Афина. – Тебе ведь не составит труда преодолеть это расстояние. Во всяком случае, Улисс хвастал, что твой ветер донес его сюда за несколько секунд.

– Это был не ветер, а смерчик, и не мой, а Джинна. А мне пока нравится приходить сюда во сне. Если что-то пойдет не так, скажу себе, что это всего лишь пустое сновидение, и пойду пить чай.

– Если бы оно было пустое, я бы не видела тебя перед собой. Да ты и сам это знаешь, просто упрямо цепляешься за детские представления о том, что сон – это только сон, и ничего больше.

– Твоя правда. А кстати, зачем ты меня приглашала, Паллада? Неужели только потому, что я поднимаю тебе настроение? Или вы боялись, что я споюсь с Локи, и хотели меня отговорить? А ведь я бы с ним, пожалуй, действительно спелся – если бы он захотел отобрать у меня свои маршальские погоны. Мне чертовски надоела вся эта затея с дурацкой Последней битвой и армией «мертвых духом»… Они мне теперь поклоняются, знаешь ли. И уже спорят друг с другом, потому что никак не могут решить, чей способ поклоняться лучше. Скоро, того гляди, драться начнут. Можешь себе представить?

– Я-то как раз могу, – усмехнулась она. – Сам понимаешь, у меня всю жизнь были схожие проблемы… А ты действительно хочешь получить ответ на свой вопрос?

– Хочу. Если только это будет правдивый ответ.

– И то, и другое – вот тебе самый правдивый из моих ответов. Конечно, мне бы не хотелось, чтобы ты сговорился с Локи. Сам посуди, разве могу я вести себя иначе? Но дело еще и в том, что мне действительно нравится с тобой говорить. У меня никогда не было друзей. У богов их не бывает, ты и сам должен это знать. Пожалуй, хитрец Один действительно мог бы стать мне другом, если бы мы встретились в лучшие времена. Сейчас мы можем быть только товарищами по несчастью, а это гораздо меньше, чем дружба. А ты, пожалуй, мог бы стать мне другом – если бы не был врагом.

– Спасибо, – улыбнулся я. – Могу еще раз сказать, что я не враг – ни тебе, ни кому-то еще… Ладно, ладно, молчу.

– Улисс сказал, что твои люди иногда называют тебя по имени. Тебя действительно зовут Макс?

– Вроде бы. Но это не то имя, которое Один может сообщить своим рунам. Не подействует. Все вокруг то и дело сообщают мне, что оно не настоящее. А иных я не помню.

– А я не затем спрашиваю. Просто надо же мне тебя как-то называть.

– Называй.

– Ты думал о том, что с нами случится? – неожиданно спросила Афина. – Я имею в виду – после этой проклятой Последней битвы? С тобой, с Одином, со мной, со всеми остальными богами, с твоими людьми, в конце концов. Мы умрем навсегда, или?..

– Откуда мне знать? – я пожал плечами.

Вообще-то ситуация складывалась вполне комичная. Вот уж не думал, что когда-нибудь ко мне явятся боги и спросят, что будет с ними после смерти.

– Ты действительно не знаешь или не хочешь говорить?

– Разумеется, не знаю. Знал бы – непременно выболтал бы, – горько усмехнулся я.

Но мое настроение внезапно переменилось. Только что я был готов заплакать от невыразимой жалости к себе и прекрасным богам угасающего мира, а теперь мои губы сами сложились в мечтательную улыбку.

– Вы, Олимпийцы, любите смотреть кино, верно?

– Уже, пожалуй, нет. Но прежде любили. А при чем тут кино?

– Помнишь, был такой фильм – «Унесенные ветром»?

– Да. Ну и что?

– Вслушайся в эти слова, Паллада: «Унесенные ветром». По мне, так дерьмовая мелодрама, нежно любимая невзыскательным большинством, но какое восхитительное, завораживающее, воистину магическое название! Когда слышишь его в оригинале, получается еще лучше: «Gone with the wind» – «ушедшие с ветром».

– Почему ты об этом говоришь?

– Потому что я порой думаю: может быть, это выход?

– Что – выход?

– Уйти вместе с ветром.

– Для кого?

– Для всех, – я даже рассмеялся от избытка чувств. – Для всех!

– Объясни, – нахмурилась она.

– Для этого мне сначала придется проснуться – далеко-далеко отсюда, а потом оседлать джиннов смерч и вернуться к тебе. Я пока не могу ничего объяснить – ни тебе, ни даже себе самому… Просто сейчас я ЗНАЮ, что есть выход – выход, который устроит всех, представляешь? – но пока понятия не имею, какие выводы мне следует сделать из этого бесценного знания и какие действия предпринять. Есть только эта магическая фраза: «ушедшие с ветром», – и она уносит меня все дальше – туда, где обитает надежда.

Я внезапно почувствовал, что приступ хорошего настроения окончательно меня обессилил. Теперь мне очень хотелось лечь плашмя на выжженную траву и уснуть. Если разобраться, выходило, что на самом деле мне хотелось проснуться, но в настоящий момент мне было плевать на точность формулировки.

– Отвернись, пожалуйста, – попросил я и сам едва услышал свой голос. – Мне пора просыпаться, а пока ты смотришь на меня, это очень трудно сделать.

– Приходи еще, поболтаем, – как-то нерешительно предложила она. – Во сне или наяву, как получится.

– Спасибо, я приду.

Я на секунду замялся и добавил:

– Наверное, приду. Я не могу давать обещания, Паллада.

– Я понимаю, – кивнула она.

– И не рассказывай Гекате, что я снова повадился ходить сюда в гости. Она утверждает, будто играет на моей стороне – ты знаешь об этом? – но мне она почему-то здорово не нравится.

– Еще бы! – звонко рассмеялась Афина. – Геката просто не может нравиться – никому! Кроме разве что одноглазого бродяги… Впрочем, это приносит пользу. Она выболтала ему все свои секреты. Или почти все… В частности, я знаю, что она старалась натравить на нас разъяренных Охотников, всех разом, и теперь очень зла на тебя за то, что ты ей помешал.

– А еще больше за то, что я не прельстился ее воистину неземной красотой! – фыркнул я.

– А ты не прельстился? – недоверчиво спросила Афина. – Она говорила…

– Могу себе представить. Подумай полчаса и реши, кому из нас следует верить.

Афина действительно призадумалась – правда, всего на секунду – и снова хихикнула, тоненько, как девчонка:

– Вообще-то никому, но в данном вопросе – скорее уж тебе. Ничего, пусть злится. Геката хорохорится, но ее дела очень плохи. Может быть, хуже, чем у всех нас, вместе взятых. Один сказал мне, что у нее болит зуб – представляешь? Геката это скрывает, но уж он-то умеет почувствовать чужую боль, если захочет. Вообще-то это совершенно невозможно: зубы болят только у людей.

– И это лишний раз доказывает, что я – обыкновенный человек. По крайней мере, был им не так давно, – усмехнулся я, вспомнив свой последний визит к стоматологу.

Не так уж давно это было, если измерять время с помощью часов и настенных календарей.

Я решительно отогнал неприятное воспоминание и попросил Афину:

– А теперь все-таки отвернись. Мне действительно пора.

Она кивнула, развернулась на сто восемьдесят градусов и быстро зашагала по залитой лунным светом тропинке.

Несколько секунд спустя я проснулся возле своего угасающего костра в таком замечательном расположении духа, что это даже настораживало.

– У тебя снова изменились планы, Владыка? – понимающе спросил Джинн.

На сей раз в его голосе не было укоризненных ноток. Наверное, Джинн успел раз и навсегда смириться с моими причудами.

– Представь себе, нет. Нет у меня никаких планов, так что и меняться нечему. Пусть себе идет как идет.

– Я воистину счастлив услышать, сколь искренне ты произносишь это вечное заклинание мудрецов.

– Сейчас я тебя разочарую. У меня все-таки есть одно неотложное дело. Сначала я его сделаю, а вот потом, пожалуй, действительно стану мудрецом. Всю жизнь собирался, а тут такой шанс.

У меня действительно имелась проблема. Всего одна, но мне казалось, что ее надо уладить как можно скорее. Все эти религиозные секты, о которых рассказывал Анатоль – смех смехом, но было в них что-то катастрофически неправильное.

Пока я пил чай с привкусом кислых зеленых яблок, я понял, в чем дело. Я, как и Один, панически боялся совпадений с каноническим описанием конца мира. Только для Одина каноническим было прорицание Вёльвы, а для меня, в силу культурных традиций, еще и видения сумрачного отшельника Иоанна.

Вообще-то пока все было в порядке. Я имел все основания полагать, что все-таки не являюсь «зверем, выходящим из бездны» или «космическим узурпатором». Обещанная труба явно принадлежала чернокожему Чарли Паркеру, а не архангелу, да и действовал я вовсе не «во имя свое», а по просьбе неотразимого красавчика, называвшего себя Аллахом.

Но были там слова «в храме Божием сядет он как Бог, выдавая себя за Бога». Разумеется, ни за какого «бога» я себя выдавать не собирался. Но мои люди справились с этой задачей самостоятельно, и это мне очень не нравилось. Надо было выбить из них дурь, и чем скорее, тем лучше.

– Хочу прочесть коротенькую, но содержательную лекцию своему верному войску, – сказал я Джинну. – Как бы мне устроить, чтобы они меня услышали, все до единого?

– Забавный вопрос, Владыка, – снисходительно улыбнулся он. – Тебе достаточно просто этого захотеть. Впрочем, я могу помочь тебе вознестись в небо над их головами.

– Пожалуй, не стоит. Я как раз собираюсь сообщить им, что я, в сущности, – такой же чайник, как и они сами. Если при этом они увидят в небесах мой сияющий лик, все разумные аргументы будут выглядеть довольно бледно, сам понимаешь.

– Ты собираешься сказать этим несчастным людям, что ты не бог и поэтому они не могут рассчитывать, что в последний момент ты спасешь их никчемные жизни и души заодно? – переспросил Джинн. – Но им вряд ли нужна такая жестокая правда. Ты отнимешь у них последнюю надежду.

– Вот! Именно это я и собираюсь сделать. Чтобы получить шанс на бессмертие, надо отказаться от надежды на него. Вообще отказаться от надежды. Отчаяние – удивительный ключ к могуществу, даже не ключ, а отмычка, способная открыть почти любой замок… И обычно это единственный ключ, доступный человеку.

– Я не понимаю, – нерешительно сказал Джинн.

– Конечно, ты не понимаешь. Ты же не человек. А мой рецепт хорош только для людей.

– Ты действительно уверен, что отчаяние пойдет им на пользу?

– Я никогда ни в чем не уверен. И скажу тебе по секрету, это самое неоспоримое из моих немногочисленных достоинств.

Уже через полчаса я ораторствовал, стоя в центре необозримо огромной толпы. Таинственная связь, которая установилась между мной и моей армией во время перехода через призрачный храм Сетха и заставила их дышать в одном ритме со мной, снова дала о себе знать. Я чувствовал, что даже те люди, чьи головы казались мне разноцветными точками у линии горизонта, и те, кого я не видел вовсе, слышат каждое мое слово. Мне даже не требовалось повышать голос.

– Я пришел, чтобы отнять у вас последнюю надежду, – начал я, памятуя о недавнем диалоге с Джинном. – Я пришел, чтобы сказать вам: я – не тот, кто сможет спасти вас. Единственное, что я могу – в назначенный срок привести вас к тому месту, где решится наша общая судьба. Поклоняться мне глупо и бесполезно. С таким же успехом вы можете поклоняться друг другу или выпросить у моего Джинна по зеркалу и молиться собственным отражениям. Может быть, я – один из вас, а может быть, меня вылепили из другого теста – какая разница? Я, как и вы, не знаю, что ждет нас завтра и уж тем более в полнолуние последнего декабря. Я, как и вы, боюсь смерти и пытаюсь отсрочить тот день, когда она пригласит меня прогуляться за линию горизонта. И имейте в виду, если кто-то и сможет уговорить судьбу переменить свое ужасающее решение, этот парень – не я. Поэтому не тратьте драгоценное время на то, чтобы повторять мое имя перед тем, как заснуть, эти удивительные мгновения между явью и сном можно использовать с большей пользой. А меня не надо ни любить, ни бояться. Это попросту непрактично, поскольку ничего не меняет. Я – не «большой босс», не «строгий папочка», который может спасти праведных и наказать нехороших. Никакого «папочки» нет и никогда не было. У вас осталось слишком мало времени, чтобы тратить его на старые добрые глупости.

Миллионы людей молчали, затаив дыхание. Их молчание не было ни гневным, ни испуганным. Мне даже показалось, что в конце моей речи по толпе пробежал тихий вздох облегчения, всколыхнувший неподвижные лица слушателей, как полуденный ветерок сухую траву.

А потом я почувствовал, что все они хотят спросить у меня примерно следующее: «Ладно, шеф, положим, ты действительно не “большой папочка”, но скажи, что же нам теперь делать?»

Ну, то есть, на самом деле каждый хотел спросить: «Что теперь делать МНЕ?»

– Давайте будем просто жить и идти дальше. Это наша судьба, изменить которую мы с вами пока не в силах, – мягко сказал я. – Мы все знаем, что скоро этому прекрасному миру придет конец, но сегодня сверкающие песчинки рассыпаются под нашими ногами, солнце каждое утро и каждый вечер поджигает горизонт, а сумерки окрашивают мир в изумительный синий цвет. У нас очень мало времени, но оно все еще есть, и мы можем попробовать закончить свою биографию, коряво нацарапанную на клочке туалетной бумаги, таким ошеломительно красивым росчерком, что ангелы, ответственные за чтение этой макулатуры, раскаются и сделают себе харакири. И для начала прекратите идиотские споры о том, каким образом следует преклоняться перед моей персоной. Как крупный специалист в области познания себя, могу однозначно порекомендовать: ничего не надо. Вообще ничего.

Я повернулся и пошел прочь – в ту сторону, где не было никакой толпы, только вдалеке паслись несколько белоснежных дромадеров, чьих хозяев я уже как-то незаметно привык считать своими друзьями. Я чувствовал себя очень усталым и одновременно таким легким, что хотелось набить карманы камнями, чтобы ветер не унес меня, как воздушный шарик. Думаю, так чувствует себя всякий, кто успешно закончил постылую, но очень нужную работу, которая долгое время висела на нем тяжким грузом.

Наше путешествие на север продолжалось. Я не вел счет дням и не утруждал себя составлением перечня событий. Был спокоен и почти счастлив. И больше ничего не боялся.

Тем не менее я пока не спешил на свидание с Афиной. Не потому, что мне этого не хотелось, просто знал, что время еще не пришло. В моем сердце появился какой-то загадочный таймер, и я с ленивым любопытством наблюдал, как золотистые крупицы одна за другой оседают в нижней половине этого невидимого прибора.

В один из дней я обнаружил, что в ушах Анатоля поселились крошечные наушники, а в кармане его куртки – аккуратный голубой плеер «Sharp». У него было счастливое отрешенное лицо удачливого путешественника по виртуальной реальности, и я тут же начал умирать от зависти.

– Где ты взял эту игрушку?

После того как я проорал этот вопрос раз пять, Анатоль наконец встрепенулся и соизволил удовлетворить мое любопытство.

– Попросил у твоего собственного Джинна, о недогадливый Владыка двадцати девяти с половиной триллионов песчинок!

– А ты уверен, что их именно двадцать девять с половиной триллионов?

– Почти уверен. Впрочем, можешь пересчитать, – безмятежно улыбнулся он.

Я изумленно покачал головой, призвал Джинна, ткнул пальцем в сторону блаженствующего Анатоля и коротко сообщил: «Хочу!» Mой могущественный интендант тут же вручил мне точно такой же голубенький аппарат, как у Анатоля.

«Похоже, наш Джинн лоббирует интересы фирмы “Sharp”, – весело подумал я. – Интересно, сколько они ему заплатили?»

Потом я занялся подбором фонотеки. Джинн, которому поневоле пришлось принять участие в этом процессе, внезапно заинтересовался содержимым многочисленных компакт-дисков. Сначала он попробовал воспользоваться моими наушниками, но они оказались слишком неудобными для его призрачных ушей.

– Если хочешь послушать музыку, нужно добыть нормальный проигрыватель с колонками, – подсказал я. – Тогда наушники не понадобятся.

– А что такое «нормальный проигрыватель»?

Джинн с интересом выслушал мои путаные объяснения – нет ничего сложнее, чем описать какую-нибудь банальную вещь, вроде проигрывателя, существу, которое никогда в жизни ее не видело, – и извлек на свет божий еще один «Sharp», побольше.

Через несколько минут он с исказившимся от волнения лицом слушал первые аккорды Болеро Равеля в исполнении Лондонского симфонического оркестра. Я почему-то решил, что начинать музыкальное образование Джинна следует именно с этого, – и не ошибся.

С этого дня наше путешествие проходило исключительно под музыку. Новенький плеер мне так и не понадобился – музыкальный центр был водружен на спину многострадального Синдбада, а когда я протягивал руку, чтобы выключить его хоть на время, Джинн смотрел на меня глазами голодного ребенка, которого за руку уводят от рождественского стола. Этого я вынести не мог, поэтому музыка не утихала даже ночью – джинны ведь не спят. По счастию, наши с ним музыкальные пристрастия полностью совпадали. По ночам мы обычно крутили «Квин» – то «Ночь в опере», то «Innuendo», а то просто сборники их хитов, и нам совершенно не надоедало.

Однажды утром я обратил внимание, что пейзаж неуловимо изменился. Впрочем, перемены обнаруживались во всем. Утренний ветерок был непривычно свежим, где-то высоко в небе кружили почти невидимые птицы, и даже в моем благодушном настроении появились почти неразличимые аккорды беспокойства. Впрочем, это даже доставляло мне некоторое удовольствие. Я вдруг понял, что пришла осень, да и море уже совсем близко, и озадаченно улыбнулся этому открытию.

Честно говоря, я до сих пор не очень-то представлял, как мы будем переправляться через это самое море. Убаюкивающая фраза «как-нибудь» больше не казалась мне удовлетворительным ответом на вопрос.

Этой ночью мне опять не спалось. Я сидел у костра и смотрел на огонь. В последнее время это был мой любимый способ коротать досуг, новая привычка, которая казалась мне не самым скверным приобретением.

Внезапный, почти ураганный порыв ветра, на удивление холодного, словно я уже успел забрести далеко на север, ошеломил меня своим неожиданным нахальством: с какой это стати? Вроде бы я ничего такого не заказывал. Мысль о том, что какие-то причудливые природные явления могут происходить не только по моей инициативе, вызывала у меня смутное недовольство.

Тем временем пламя костра судорожно задергалось, словно собиралось угаснуть, но уже через секунду вспыхнуло с новой, обескуражившей меня силой. Теперь столб огня был не меньше человеческого роста, а его цвет показался мне противоестественно ярким, морковно-оранжевым, как в каком-нибудь безумном мультфильме.

Я, разинув рот, уставился на это редкостное безобразие и с изумлением обнаружил в центре огненного столба смутный силуэт человекообразного существа. «Саламандра, наверное, – подумал я. – Саламандрам же положено плясать в пламени. Хотя это не пляшет. Да и на ящерицу оно не слишком-то похоже».

– Привет, коллега! – сказало существо.

Голос его был вполне человеческим, но пол говорящего совершенно не поддавался определению. Зато было совершенно ясно, что обитатель огненного столба совершенно не страдает от жара, а чувствует себя прекрасно, да еще и намеревается завести со мной светскую беседу.

– Позволишь составить тебе компанию? – дружелюбно спросил все тот же голос.

– Запросто.

– Вот и славно. Этот фокус с появлением в пламени чудо как хорош, но вести связную беседу, пребывая в таком состоянии, несколько затруднительно.

Огненный житель шагнул ко мне, отряхиваясь от искр – так только что искупавшийся ньюфаундленд избавляется от капель воды на своих черных космах, – и я увидел перед собой невысокого худощавого мужчину. На вид ему можно было дать от двадцати до сорока – бывают люди, которые кажутся очень мужественными в юности, а с возрастом в их внешности появляется что-то неуловимо мальчишеское. В результате они всю жизнь выглядят примерно одинаково, разве что седина в волосах появляется, да и то не у всех. Мой новый знакомый относился к этому редкому типу.

Он посмотрел на меня исподлобья, внимательно и настороженно, что совершенно не вязалось с его легкомысленным тоном. А потом вдруг ослепительно улыбнулся. В этой стратегической операции принимали участие не только губы, но и глаза, и брови, и смешно наморщившийся нос, и даже руки, совершившие плавный жест, словно вычерчивая в воздухе еще одну невидимую улыбку. В нем было столько обезоруживающей искренности, что мое сердце начало подтаивать, как мороженое в июльский полдень.

Я как-то сразу, не размышляя, понял, кто передо мной.

– Ты Локи?

– Угадал, – обрадовался он. – Тебе причитается приз!

Он протянул мне что-то вроде ярко-красного леденца на палочке, я растерянно ухмыльнулся и взял подарок.

Только теперь я понял, что никакой это был не леденец, а совершенно живой крошечный дракончик, немилосердно насаженный на эту самую палочку, как на кол. Тварь крутилась, верещала и норовила цапнуть меня за палец. Я хотел было с отвращением зашвырнуть его в огонь, но в последний момент передумал. Поблизости находился человек, который мог бы стать по-настоящему счастливым, заполучив в собственность сей сомнительный сувенир.

– Влад! – позвал я. – Эй, князь Влад! Разбудите его кто-нибудь!

Теперь пришла очередь Локи удивляться. Я с деланым равнодушием ждал Дракулу, стараясь держать беспокойного дракончика на максимальном расстоянии от своего лица. Наконец из темноты выскочил заспанный князь.

– Ты звал меня, Владыка?

– Ага. Тут ко мне заглянул приятель и принес подарок, специально для тебя. Так мило с его стороны. Возьми!

Влад протянул руку, я поспешно всучил ему адский «леденец» Локи. Как я и ожидал, парень быстро понял, что к чему, и расцвел от восторга.

– Дракон, умирающий на колу, – я всегда хотел нарисовать такую картину на своем фамильном гербе! Как я могу отблагодарить тебя, Владыка?

– Да ничего особенного. Просто скажи спасибо дяде Локи и отправляйся спать, – вздохнул я.

Князь Влад всегда будил во мне отцовские инстинкты.

– Спасибо, – дисциплинированно сказал Дракула, повернувшись к Локи. Вежливо поклонился ему и скрылся в темноте.

– Ты первый, кто не выбросил мой подарок, – вздохнул Локи. – Я подшучивал таким образом и над богами, и над людьми. Некоторые швыряли его мне в рожу, некоторые – просто в сторону, а некоторых хватал удар… Но ты первый, кому пришло в голову тут же передарить его другому.

– Зачем же выбрасывать хорошую вещь? Любой пакости можно найти должное применение.

– Это была не «пакость», а мой малыш Снорри, самый маленький дракон на земле. Надеюсь, твой приятель будет хорошо за ним присматривать. Передай ему, что Снорри любит получать гаснущие угольки к завтраку. Да, и его ни в коем случае нельзя снимать с деревяшки. Через отверстие в теле из него уйдет жизнь.

– Не думаю, что Влад станет что-то менять. Ему дай волю, он бы всех на кол пересажал – и драконов, и людей, и богов заодно.

– Похвальная целеустремленность, – согласился Локи. Он снова одарил меня ослепительной улыбкой: – Ты уж не обижайся на меня за этот подарок. Многие сетуют на мой тяжелый характер и считают мои невинные шутки верхом злодейства – даже когда я сам хочу казаться обаятельным.

– У меня были такие же проблемы, когда я учился в школе.

– Да, это заметно. Ладно, теперь к делу. Этот загорелый бродяга, который довольно неуклюже врал, будто является твоим посланцем, передал тебе, что я считаю себя твоим должником? Когда я узнал, что ты занял мое место, это был наилучший подарок моей вздорной судьбы. Я и не надеялся.

– Догадываюсь, – сухо согласился я.

– Возможно, есть что-то, что я мог бы сделать для тебя? – спросил Локи. – Вообще-то я вовсе не помешан на дурацкой идее отдаривать каждый подарок. Но ты оказал мне совершенно исключительную услугу.

– Есть такое дело, – подтвердил я. – Ладно, если так, подскажи, как нам переправиться через море? Сегодня утром я как раз думал о том, что до сих пор не знаю, что буду делать, когда окажусь на берегу.

– Как – что? Строить Нагльфар, разумеется.

– Корабль из ногтей мертвецов? Извини, дружище, но мне не нравится эта идея. Мертвецов-то у меня достаточно, настричь ногтей – не проблема. Но заниматься всем этим – уволь. Нелепая затея.

– Конечно – если понимать мои слова буквально. Это же метафора, дурик!

Слово «дурик» так неуместно прозвучало в устах грозного скандинавского бога, что я рассмеялся. Мой собеседник с удовольствием составил мне компанию.

– Ладно, метафора так метафора, – отсмеявшись, сказал я. – Но что она в таком случае означает? Какой корабль? При чем тут ногти и мертвецы?

– «Ногти» – это часть человеческого тела, которая все время растет и изменяется, от которой необходимо время от времени избавляться, чтобы она не мешала действовать. Некоторые суеверные люди полагают, что в ногтях и волосах хранятся воспоминания. Так вот, Нагльфар – это корабль, сотканный из воспоминаний, – только и всего. Вернее будет сказать, что это не один корабль, а множество кораблей, поскольку твои люди хранят воспоминания о разных кораблях. Тем не менее Нагльфар один, просто некоторые сочтут его весельным драккаром, а другие – атомным ледоколом. Я не удивлюсь, если твоим людям – да и тебе самому – покажется, что кораблей было неисчислимо много.

– Ты не можешь выражаться яснее?

– Не могу. Сам все увидишь, когда вы выйдете к побережью. Нагльфар – не твоя забота, да и не моя. Такие видения может соткать только сама судьба, и она это сделает, будь уверен.

– Ладно, – вздохнул я. – В общем-то, я так и думал, что все само как-нибудь утрясется.

– Утрясется, будь спокоен. Лучше давай-ка я расскажу тебе о том, что действительно может быть интересно. Знаешь, о чем Вёльва не сказала Одину, но потом шепнула мне?

Я нетерпеливо помотал головой и вопросительно уставился на него. Драматическая пауза продолжалась несколько секунд, потом Локи опустил голову и принялся вычерчивать какие-то странные узоры на медленно остывающем песке.

– Эти твари, которые придут к месту Последней битвы, чтобы сразиться на твоей стороне – знаешь, чем они займутся, когда сражение подойдет к концу?

Я отрицательно помотал головой.

– Ням-ням, дружок. Ням-ням! Вёльва сказала, что Мировой Змей сожрет всех: и меня, и моих людей, и трупы, которыми будет усеяно поле. Было бы нечестно оставить тебя в неведении. Кто предупрежден – вооружен.

– Ничего себе новость.

Впрочем, я совсем не удивился. С самого начала предполагал какую-нибудь пакость вроде этой.

– Понимаешь теперь, почему я так не хотел принимать участие в этой затее?.. Да не хмурься ты так, коллега! Выше нос, пророчество Вёльвы больше не имеет никакого значения. Ты возглавил мою армию, да и Один, насколько я знаю, дал деру из Вальгаллы, так что теперь все пойдет наперекосяк.

– Твоими бы устами.

– Я знаю, что говорю. Теперь все будет не так, как было предсказано. Как именно – не знаю, может быть даже хуже, но по-другому, это точно.

– «Может быть даже хуже» – как это верно подмечено! – саркастически хмыкнул я.

– О, да ты способен впадать в уныние! И долго ты этому учился? – беззаботно спросил Локи.

– Лет тридцать, – буркнул я, – всего-то. Но у меня неплохо получается, верно?

– Махни на все рукой, – посоветовал он. – Пусть идет как идет.

– Я уже махнул, но… Знаешь, что мне не нравится в этой истории?

– Подозреваю, что тебе не нравится абсолютно все.

– Могу рассказать тебе одну историю, – предложил я. – Даже не историю – так, что-то вроде притчи. Переживешь?

– Переживу.

– В свое время – совсем недавно, когда меня называли Максом, а не Владыкой, и я сам был совершенно уверен, что так оно и есть, – у меня был маленький, простенький компьютер, – начал я. С сомнением покосился на своего собеседника: – Извини, я не подумал, ты же, наверное, не знаешь, что это такое…

– Представь себе, прекрасно знаю, – Локи выглядел почти обиженным. – Я всегда интересовался всякими забавными человеческими выдумками… Хотел бы я знать, за кого ты меня принимаешь?

– За могущественного скандинавского бога. Извини, Локи. Я должен был догадаться, что с тебя станется даже записаться на курсы для пользователей.

– В смысле – «для чайников»? – сухо спросил он. – Ну-ну… Ты не очень расстроишься, если узнаешь, что в последнее время я месяцами путешествовал по Сети? Между прочим, на досуге я успел сотворить несколько неплохих макровирусов…

– Понял. В таком случае чайник – это у нас я. Договорились?

– Договорились, – снисходительно промолвил он. – Рассказывай дальше. Что там приключилось с твоей железкой?

– Ничего с ней не приключилось. Не в компьютере дело, собственно. Знаешь, в Windows – по крайней мере, в версии 3.11, которую мне поставили, – есть такая карточная игра «Червы».

– Да, ну и что?

– Я вспомнил о ней потому, что там играешь с виртуальными партнерами. Вечные Анна, Лиз и Кейт. Почему-то мне всегда казалось, что они – пожилые старые девы.

– Точно! – обрадовался Локи. – Так оно и есть, верь мне!

– Ну вот, – вздохнул я. – Со временем эти барышни стали для меня кем-то вроде дальних родственниц… Так вот, когда мне не нравилось, как складывается партия, я выходил из игры, тут же заходил снова и начинал с нуля, словно предыдущей неудачной партии никогда не было. Я, знаешь ли, не люблю проигрывать.

– Охотно верю, – кивнул Локи. – Но к чему ты все это рассказываешь?

– А вот к чему. В отличие от меня эти виртуальные барышни, Анна, Лиз и Кейт, не могли прервать партию, если она складывалась неудачно для кого-то из них. Незавидная участь – даже для того, кого на самом деле не существует.

– Ясно, – снисходительно улыбнулся Локи. – Сейчас ты скажешь, что теперь стал похож на одну из них, верно? Потому что не можешь выйти из игры и начать новую.

– Все правильно, – уныло подтвердил я.

– Может, и правильно. А ты никогда не думал, что Анна, Лиз и Кейт плевать хотели на исход вашей игры? Что игра с тобой – их скучная и обременительная обязанность, а настоящая, интересная жизнь начинается для них только после того, как ты выключаешь свой компьютер? Подумай об этом на досуге.

Локи поднялся, потянулся до хруста в суставах.

– Я пойду, пожалуй, – решил он. – Скоро утро, твой костер гаснет, а я люблю уходить через ту же дверь, из которой вошел. К тому же я совершенно уверен, что ты прекрасно справишься со всеми проблемами. Даже с Ёрмугандом.

Почти угасшее было пламя костра внезапно взметнулось к небу уже знакомым мне оранжевым столбом. Локи шагнул в огонь – лицо у него при этом было самое что ни на есть скучающее, как у человека, засидевшегося в гостях у своей полоумной прабабки.

– А ведь это ужасно интересно: чем занимаются Анна, Лиз и Кейт после того, как ты выключаешь компьютер, правда? – спросил он. – Прощай, Макс!

– Тоже мне, величайший дзенский коан всех времен и народов, – проворчал я ему вслед. – Чем занимаются Анна, Лиз и Кейт, видите ли… Спасибо, хоть по голове не долбанул.

Впрочем, как бы я ни выпендривался, а Локи умудрился задеть какие-то тайные струнки в моем сердце. Он оказался совсем не таким, как я его себе представлял в те далекие дни, когда повсюду таскал за собой потрепанную «Эдду». Тогда у меня была слишком бурная фантазия – и при этом никакого воображения.

Я был благодарен Локи за дружеский визит и беседу, смутную, как диалог из кинофильма, который привиделся во сне. Я получил по заслугам: кажется, он приходил, чтобы отнять у меня надежду, как я сам недавно отнял ее у своих людей. И еще для того, чтобы наконец сформулировать мои смутные опасения, которые я не решался облечь в хрустящую оболочку слов. Формулировка оказалась простой и конкретной, дальше некуда: «ням-ням» – и все!

Тем не менее он не напугал меня, скорее наоборот. По крайней мере, теперь я наконец-то точно знал, чего хочу. А моим желаниям полагалось исполняться – разве не так?

Визит Локи оказался чем-то вроде эпиграфа к новой эпохе в моей жизни: благословенное спокойствие последних недель внезапно закончилось. На меня посыпались посетители, новости и прочие безобразия.

Сразу после заката, когда наш невероятный караван остановился, чтобы перевести дух после дневного перехода, и я собирался получить какой-нибудь удовлетворительный ответ на вечный вопрос: «А что у нас сегодня на ужин?» – у моего костра неожиданно появился Одиссей. Я так и не заметил, когда он успел усесться напротив меня. Только после того, как Джинн вежливо осведомился, не желает ли мой гость выпить чего-нибудь с дороги, до меня дошло, что этот самый гость уже давно пытается прервать мои размышления обо всем понемножку своим вежливым, но довольно громким молчанием.

– Экий ты все-таки неприметный! Рад тебя видеть, – улыбнулся я. – Что нового?

– Ничего, кроме очередной записки от Афины. Кажется, она решила, что из меня может получиться неплохой почтальон.

– С другой стороны, а что ей еще делать? Она же не может послать мне факс, – рассудительно сказал я. – Хотя это, конечно, идея.

– Не думаю, – усмехнулся Одиссей. – Афина, знаешь ли, чертовски консервативна.

– Правда? – рассеянно переспросил я. – Ладно, давай сюда письмо. И если хочешь выпить перед ужином, скажи Джинну, что ты предпочитаешь.

– Спасибо, – вздохнул он. – Я бы не отказался от кружки хорошего светлого пива. А больше ничего не нужно, даже ужина. Я собираюсь исчезнуть, и чем скорее – тем лучше.

– Исчезнуть? Отсюда, что ли? Можешь не торопиться. Я рад тебя видеть. Если это не слишком заметно, имей в виду, у меня от рождения угрюмая рожа, так что ее выражение далеко не всегда соответствует моим чувствам.

– Да нет, вовсе она не угрюмая, – улыбнулся Одиссей. Потом понизил голос до шепота и сообщил: – Я собираюсь просто исчезнуть куда-нибудь подальше. Оказаться за пределами этого прекрасного мира мне пока не светит – ну и ладно! Но ведь здесь теперь полно мест, где никого нет – ни людей, ни богов. Тяжело находиться рядом с Олимпийцами и наблюдать, как их покидают последние остатки могущества и здравого смысла – всех, даже Палладу. Я знаю ее слишком долго, чтобы позволить себе роскошь не замечать перемен. Да и здесь у тебя не сахар, ты уж извини. Ты-то сам в порядке, но вокруг тебя вертится слишком много мертвецов, и рожи у них самые что ни на есть паскудные. Я хочу оказаться там, где нет никого, и бродить в одиночестве, пока не начнут гае скажет, что представление закончено. Не так уж много я хочу, правда?

– С тобой все ясно. Не так давно на меня напала точно такая же блажь. Знаешь, чем это кончилось? Меня тут же обнаружили индейские боги и начали убивать. Деловито, сосредоточенно и очень профессионально.

– А, Охотники. Да на кой я им сдался, я же не какой-нибудь бог, – отмахнулся Одиссей. – К тому же Одноглазый расщедрился, состряпал для меня амулеты, так что выкручусь, в случае чего… Скажи лучше, твой могущественный слуга может помочь мне оказаться где-нибудь далеко-далеко?

– На каком-нибудь краю света? Почему бы и нет.

Я покосился на Джинна и вежливо спросил:

– Тебе ведь не составит труда?

– Нет проблем, босс! – пробасил он.

На его огромной голове тут же появилась форменная фуражка таксиста, которая, впрочем, сразу же исчезла. Мы с Одиссеем расхохотались от неожиданности. Не успев досмеяться, мой гость исчез – вот это, я понимаю, быстрое обслуживание.

Джинн вернулся через несколько секунд и тут же предложил мне стакан тоника без джина и льда, но с толстым ломтем горького лимона – в последнее время я почему-то предпочитал именно такую, безжалостно кастрированную версию свое 1072? я изучал географию, их еще не было на картах. Это очень далеко, за Великим Западным Океаном, Владыка. Там хорошо.

– Да? Какая-нибудь из Америк, надо полагать… Наш друг Одиссей там не пропадет?

– Не знаю. Вообще-то пропасть можно где угодно, было бы желание.

– Тоже верно, – согласился я. – Ладно, по крайней мере, он получил, что хотел. Большая удача, по нынешним-то временам.

Я наконец развернул измятый листок бумаги, который принес мне Одиссей. Письмо Афины оказалось на редкость лаконичным. «Берегись, Макс, Геката что-то затеяла!» – сообщала она. Ниже следовала приписка: «Ты обещал вернуться и объяснить, что означала твоя фраза “уйти вместе с ветром”. Мне все еще интересно».

– И кто ее учил работать с информацией?! – проворчал я. – Геката, видите ли, «что-то затеяла»! А что именно? И когда мне следует ждать ее в гости? И чего мне следует беречься?

– Эта новость уже устарела, – флегматично заметил Джинн. – Геката приходила сюда две ночи назад.

– Как это?! – опешил я. – Я ее не видел.

– Разумеется. Ты спал, Владыка. Я решил, что ты не слишком обрадуешься такой гостье, и не стал тебя беспокоить.

– И как же ты с ней разобрался?

– Это было просто. Кстати, знаешь, она выглядела в точности как эта сероглазая богиня, которая пишет тебе письма.

– Как Афина? Вот это да! Переменила внешность?

– Ну да. Геката решила провести тебя, Владыка. Не гневайся, но я подозреваю, что у нее были некоторые шансы на успех.

– Но зачем?

– Иногда твоя наивность меня поражает, – улыбнулся Джинн. – Она хотела соблазнить тебя – теперь я ясно выражаюсь?

– Более чем, – я почувствовал, что краснею. – Это у нее навязчивая идея, любовь с первого взгляда… Она, видишь ли, считает меня роковым красавчиком.

– Скорее она считает, что это хороший способ отнять у тебя твою силу и встать во главе твоей армии. Наверное, тебе кажется, что это глупости, но такое действительно возможно. По крайней мере, теоретически.

– Да? – рассеянно переспросил я. – Надо же! И что было дальше?

– Я решил, что ее идея касательно перемены внешности весьма недурна. Придал себе твой облик и устроил ей хорошую встречу. Знаешь, поначалу она мне поверила – даром что богиня.

– А ты воспользовался случаем и получил удовольствие по полной программе? Ты гений! Самый настоящий гений!

– Я не гений, я просто Джинн, – с дос но возразил Джинн.

Я задумчиво уставился на записку Афины.

– Так мило с ее стороны предупредить меня об опасности. И так глупо – воспользоваться услугами обыкновенного гонца. Неужели она не могла найти другой способ связаться со мной? Все-таки богиня.

– Почти утратившая свое былое могущество, не забывай, – заметил Джинн. Помолчал и добавил: – Впрочем, может быть, она как раз хотела, чтобы ее письмо попало к тебе слишком поздно?

– Натравить на меня Гекату и посмотреть, что будет? И на всякий случай – если окажется, что я вполне способен справиться с этой бедой, – отправить мне это письмо, как свидетельство дружбы и участия… Неплохая интрига, – печально улыбнулся я.

– Если это действительно интрига, то довольно примитивная, Владыка, – возразил Джинн. – Боюсь, что ты никогда прежде не интересовался делами такого рода. Возможно, они казались тебе не заслуживающими внимания, а может быть, ты никогда не считал окружающих тебя людей серьезными противниками и, как следствие, не утруждал себя изучением их стратегии. Так или иначе, но я уже давно заметил, что ты не слишком силен в искусстве хитростей и уловок.

– Теперь уже не обязательно этому учиться, правда? – вздохнул я. – Во-первых, у меня есть ты. А во-вт693. – Кто знает.

Он не добавил: «дорогой Ватсон», но мне показалось, что к тому шло.

Ночь принесла тревогу, во всяком случае, мне опять не спалось. Я не мигая пялился на пламя костра, хотя знал наверняка, что Локи там не появится. Вряд ли в его обычаях возвращаться после того, как произнесены слова прощания. Я мог спорить на что угодно, что Локи больше никогда не возникнет в моей жизни. Разве что я сам сверну дюжину-другую гор, чтобы еще раз перекинуться с ним парой словечек. Тем не менее я продолжал смотреть на огонь, словно действительно верил, что теперь все мои гости будут входить именно через эту дверь.

Ага, как бы не так.

На этот раз гости появились из темноты. Они плотным кольцом окружили меня, незваные, молчаливые и безжалостные. Я не испугался и не удивился, увидев их снова, скорее просто по-детски огорчился, что они все-таки вспомнили обо мне, вопреки моим смутным надеждам, основанным исключительно на собственной склонности бросать дела, которые не удавалось сделать с первой попытки.

У меня по-прежнему не было никакого плана. Я понятия не имел, каким образом буду сражаться с многоликими богами древних ацтеков, могущественными, непостижимыми и полными сил, как в первый день творения. По сравнению с ними я как был беспомощным ребенком, так им и остался.

Правда, я больше не был перепуганным. Вместо страха я испытывал какое-то отрешенное, равнодушное, но вполне поддающееся формулировке раздражение: «Ну вот, здрасьте, опять все сначала!»

И тут Джинн совершил поступок, которого я никак от него не ожидал, – самый идиотский и бессмысленный из возможных, как мне тогда показалось. Он нажал кнопку «play» на нашем новеньком музыкальном центре.

Откуда-то издалека, словно во сне, я услышал первые аккорды квиновского «Innuendo». «Мать твою, они пришли за моей головой, а мой единственный защитник вдруг решил заняться музыкальным оформлением этого знаменательного события!» Эта мысль – слишком уж четко сформулированная, если учесть, что мне следовало не выпендриваться с комментариями, а спасать свою единственную и неповторимую шкуру, – оказалась первой и последней в моей внезапно опустевшей голове.

Впрочем, что касается шкуры, я совершенно точно знал, что у меня нет никаких шансов.

Но индейские боги почему-то не торопились приступать к операции. Кажется, выходка Джинна порядком озадачила и их. Немая сцена затягивалась, «квины» уже успели добраться до того самого места, на котором я всегда ощущал изумительный щекочущий холодок, поднимающийся по позвоночнику к затылку, когда их голоса, трогательно и вульгарно смахивающие на голоса начинающих ангелов, старательно выводили: «You can be anything you want to be». «Ты можешь быть чем захочешь» – это было здорово похоже на подсказку, но я все еще не знал, что мне делать с этой чертовой подсказкой.

– Делай, как они говорят, Владыка! У нас больше нет времени! – крикнул Джинн.

Это было похоже на внезапное пробуждение после долгого тяжелого сна, пробуждение от пронзительного телефонного звона, когда сначала вскакиваешь на ноги и несешься к верещащему аппарату, каким-то образом отвечаешь впопад и вообще ведешь себя как надо и только потом, закончив разговор, с изумлением прислушиваясь к ощущениям в собственном теле, вспоминаешь, с каким волнением ждал этого самого звонка накануне вечером – или всю жизнь?

Мне каким-то образом удалось стряхнуть оцепенение и наконец-то с пронзительной ясностью осознать, что я действительно могу быть всем, чем захочу. Мне больше не было нужды оставаться беднягой Максом, перепуганным и беспомощным человечком, окруженным неведомыми, непостижимыми и чертовски опасными существами. Я мог быть чем угодно, в том числе и одним из них.

И я стал одним из них. Визгливо замяукал, обнажив великолепные клыки ягуара, поскольку моя голова больше не была человеческой головой, а мои многочисленные конечности не имели ничего общего с двумя неумелыми человеческими руками, к которым я, признаться, изрядно привык.

Где-то на периферии сознания промелькнула сцена: я вонзаю зубы в первое попавшееся горло и маленькими, но жадными глотками пью теплую солоноватую кровь, а мои когти вонзаются в тонкую кожу надбровных дуг и медленно ползут выше, оставляя на своем пути широкие багровые борозды. Это продолжалось всего мгновение, но окружившие меня чудовища успели заглянуть в мои глаза, уяснить, что к чему, и деликатно отступить на несколько шагов, разомкнув кольцо.

Мне так и не довелось узнать вкус их крови. Драки не вышло, она больше не была нужна. Мы принадлежали к одной породе – я и мои незваные гости, единственные существа, которых я по-настоящему, смертельно, боялся в последние месяцы.

Впрочем, мы с ними никогда не нуждались в обществе друг друга, а сейчас – и подавно. Я снова оскалил зубы и зарычал. Теперь звуки, вылетавшие из моей гортани, не имели ничего общего со смехом. Я больше не желал веселиться, я защищал свою территорию. Весь этот прекрасный умирающий мир был моей территорией, и я не собирался проявлять гостеприимство. Существо, которым я стал, вообще понятия не имело, что такое гостеприимство и зачем оно нужно.

Мои лапы взметнулись к звездам: я желал, чтобы они ушли отсюда, и указывал им путь. Они согласились с моим решением, поскольку знали, что сейчас сила на моей стороне. К тому же им всегда было глубоко безразлично, где находиться.

Потом у моего костра осталось только одно чудовище, и это был я сам. Но я быстро сообразил, что мне не обязательно вечно оставаться чудовищем. Теперь я вполне мог позволить себе роскошь еще какое-то время побыть симпатягой Максом с двумя руками, двумя ногами и умеренно обаятельной рожей на одной-единственной голове – почему бы и нет? Это обличье по-прежнему нравилось мне больше прочих. Привычка – великая сила.

– Они приходили, чтобы разбудить меня, да? – спросил этот самый Макс у своего приятеля Джинна.

Я слышал свой голос как бы со стороны и знал, что теперь так будет всегда. Кем бы я теперь ни стал, мой могущественный двойник, мое настоящее существо, всегда будет стоять немного в стороне и с равнодушным любопытством прислушиваться к происходящему.

– Разбудить или убить – как получится. Думаю, им было все равно, чем закончится ваша встреча, – сказал Джинн.

– Спасибо, что включил эту песенку, – улыбнулся я. – Без нее, пожалуй, ничего бы не получилось.

– Ты сам ее включил, – флегматично ответил Джинн. – Я не прикасался к этой игрушке. Я вообще ничего не делал, пальцем о палец не ударил со дня нашей встречи. Все эти маленькие нестоящие чудеса ты совершал сам. Просто тебе было удобнее думать, что их делаю я.

Я не стал ни возражать, ни даже удивляться. Сам так сам – какая, к черту, разница? Возможно, могущественный опекун действительно был просто одной из моих конечностей – самой самостоятельной и непостижимой, но все-таки моей собственной рукой.

– Я хочу отправиться в путь прямо сейчас, – сказал я Джинну. – Море уже близко, часах в трех пути, и наши странствия по пустыне должны закончиться еще до рассвета. Не думаю, что моей армии действительно так уж необходимо дрыхнуть по ночам. Просто они помнят, что делали так всегда, пока были живы, и не хотят ничего менять. Ничего, как привыкли, так и отвыкнут. Поехали.

Только тут я понял, что говорю сам с собой. Джинна больше не было. Он ушел, не прощаясь и не предупреждая, просто исчез, растаял, как предрассветный туман. Я знал, что он ушел навсегда. Теперь он был свободен от необходимости ошиваться вокруг моей персоны – я больше не нуждался в его помощи, защите и опеке.

Я поморщился от боли в груди – она была короткой, но сокрушительной. Удивительное дело, я по-прежнему был способен страдать, теряя друзей. И я знал, что так будет всегда, никакое могущество и никакие метаморфозы не смогут избавить меня от боли. Разве что теперь я научился жить так, словно она разрывает чужое сердце. И на том спасибо.

– Прощай, душа моя, – тихо сказал я равнодушной темноте. – Мне было спокойно за твоей надежной спиной. И спасибо за твои чудеса, кто бы из нас их ни совершал.

Ласковый теплый ветерок дунул мне в лицо. Он принес с собой сладкий запах цветущих фруктовых деревьев, а через несколько секунд я с изумлением убедился, что мои волосы и плечи усыпаны белыми и розовыми лепестками. Самое настоящее чудо, простенькое и совершенно непрактичное, зато я твердо знал, что оно не было делом моих рук. Мой приятель Джинн услышал меня и ответил – вот и все.

Я понял, что по моей щеке ползет горячая мокрая дрянь – дань сентиментальности и явно несамурайскому воспитанию, полученному в детстве. Но миг спустя мои глаза были абсолютно сухими, тело – легким, как один из этих чертовых персиковых лепестков, а сердце – пустым и веселым, как никогда прежде. Синдбад сам подошел ко мне и опустился на песок, чтобы мне было легче забраться на его горбатую спину.

– Поехали, – сказал я.

Мой дромадер зашагал вперед размеренным шагом. Я не оборачивался, поскольку и так знал, что мои люди уже проснулись и следуют за мной как миленькие – а куда они, к черту, денутся?!

Мы так долго шли к морю, и все же оно открылось нашим взорам столь внезапно, словно до сих пор мы вообще не подозревали о его существовании.

Когда до меня дошло, что линия горизонта уже сливается не с золотисто-серым песком, а с водой, я вдруг вспомнил дурацкий старый анекдот: «Ничего себе пляжик отгрохали» и криво улыбнулся правым уголком рта. Создавалось такое впечатление, что чувство юмора сохранилось только у моей правой половины. Боюсь, рассмешить левую сейчас не удалось бы даже мистеру Бину[18]. И вообще никому.

– Как мы будем переправляться через море, Али? – озабоченно спросил Мухаммед.

– Как-нибудь, по воле Аллаха, – усмехнулся я.

– Ты собираешься строить корабли? – не унимался он.

– Никаких кораблей. Любой корабль станет Нагльфаром, или тенью Нагльфара, или воспоминанием о нем. Поэтому кораблей не будет.

– Думаешь, воды позволят нам пройти по ним, как по суше?

– По воде аки посуху? Это мне тоже не подходит. Ну их к дьяволу, мифы и легенды. Без них мне как-то спокойнее.

– Но как же тогда? – не отставал Мухаммед.

– Поживем – увидим, – улыбнулся я. – Еще полчаса можно не утруждать себя размышлениями. Целых тридцать минут, каждая из которых состоит из шестидесяти секунд, – ты можешь сосчитать, сколько счастливых мгновений безмятежности уготовила нам наша щедрая судьба? Будь мужественным, друг мой, и прими этот бесценный дар.

Мухаммед изумленно посмотрел на меня. В другое время и в другом месте я бы непременно подумал, что он вспоминает номер телефона, по которому можно вызвать дежурную бригаду «Скорой помощи». После долгой паузы он покорно кивнул, развернулся и уехал. Наверное, отправился транслировать мой бред коллегам.

Что касается меня самого, я честно воспользовался собственным советом и еще полчаса наслаждался возможностью не предпринимать никаких умственных усилий.

– Такая мокрая вода! – весело сообщил я небу над своей головой, когда ленивая волна прибоя с любопытством лизнула мозолистые ноги моего дромадера.

Синдбад недовольно помотал головой и отступил на шаг назад.

– Эта мокрая вода еще не знает, что она вполне может стать твердой, – сказал я Синдбаду. – Куда уж ей! В этих местах никогда не было зимы. А теперь будет.

Это решение пришло внезапно. Я вдруг вспомнил, что в природе существует такая замечательная штука, как мороз, который превращает зыбкую и ненадежную стихию в скучную, скользкую, но вполне надежную твердь.

Стоило только подумать. Мне в лицо ударил первый порыв ледяного ветра. Он дул с севера и, судя по всему, намеревался в кратчайшие сроки заморозить все, что встретится на его пути. Несколько секунд я зябко ежился, а потом просто утратил представления о «холодном» и «теплом». Температура воздуха, соприкасавшегося с моей кожей, больше не имела для меня никакого значения. Сразу бы так. Не страдал же я до сих пор от жары, путешествуя по Сахаре в самый разгар лета. Да и никто в моем войске от нее не страдал. В некоторых случаях не так уж плохо быть мертвым.

– Привал, – объявил я. – Если все так пойдет, через час можно будет ехать дальше.

– Макс, а куда подевался Джинн? – спросила Доротея. – И у кого теперь можно попросить чашечку кофе?

– Джинна больше нет. Его контракт кончился. Подозреваю, что он счастлив и свободен, чего и нам желает. Пикник закончился, дорогая, начались суровые походные будни. Впрочем, я совершенно уверен, что если ты захочешь, то получишь свою чашку кофе и вообще все, что тебе понадобится, – не знаю уж, каким способом.

– Смотри-ка, она уже у меня в руках, – растерянно сообщила Доротея. – Горячая какая… Это ты сделал?

– Не думаю. Скорее всего, ты сама.

– Но как?

– Тебе виднее, – улыбнулся я. – У меня есть хорошая новость, Дороти. Мы в стране чудес, и каждый из нас – сам себе Оз, Великий и Ужасный. И знаешь, мне кажется, так было с самого начала, еще до того, как началась эта дурацкая катавасия с концом света. Мы всегда могли все, просто никогда толком не пробовали «смочь» это самое «все» – руки не доходили. Ежедневные хлопоты, размеренный ритм жизни, скучная утренняя газета, скучный вечерний трах – какие уж там чудеса.

Доротея нерешительно кивнула и тут же отпрянула в сторону: на нее обрушился целый ворох газет. Они появлялись из ниоткуда и, медленно кружась в воздухе, опускались под ноги Доротеиной верблюдицы.

– Боже! Стоило только на мгновение загрустить, что я уже никогда не прочитаю утреннюю газету, – и вот, – пожаловалась она.

– Хорошо, что ты соскучилась именно по газетам. В противном случае на тебя могла бы свалиться толпа голых мужчин, – рассмеялся я. – Теперь тебе придется быть очень осторожной с мимолетными желаниями. Такова плата за могущество.

– Что ты со мной делаешь? – дрожащим голосом спросила она. – Что ты делаешь со всеми нами?

– Я ни с кем ничего не делаю. Оно само с вами происходит. Вернее, с нами. Можешь считать, что я – первый подопытный кролик или даже крыса. Говорят, они на редкость живучие твари… Учти, первый – отнюдь не значит «самый лучший», а посему воздержись от восторженного преклонения. Вон даже Мухаммед воздерживается.

– «Я только прелюдия для лучших игроков, о братья мои! Делайте по моему примеру! И кого вы не научите летать, того научите быстрее падать!» – произнес за моей спиной голос Анатоля.

– Чего? – опешил я.

Анатоль с видимым удовольствием продемонстрировал нам великолепную работу своего дантиста. На сей раз его роскошная улыбка обнажила штук триста зубов, никак не меньше!

– Так говорил Заратустра, – объяснил он. – Когда-то в юности у меня была слабость к Ницше, и я до сих пор помню несколько отрывков. Все ждал случая блеснуть интеллектом, а тут такая оказия.

– Хорошо сказано. Наверное, когда он это говорил, над ним отверзся Космос. А из Космоса посыпались утренние газеты – в точности как на меня, – вздохнула Доротея.

– На кого – на Ницше? – обрадовался Анатоль.

– Да нет, на Заратустру.

Мы с Анатолем переглянулись и расхохотались.

– Ну уж вряд ли, – сквозь смех пробормотал я. – Откуда бы Заратустре знать о такой сакральной тайне человеческого бытия, как утренняя газета?

– А у меня получится какое-нибудь чудо? – заинтересованно спросил Анатоль.

– Сначала тебе придется закурить! – фыркнула Доротея. – Некурящие очень медленно обучаются творить чудеса. Да и «быстро падать» вашему брату трудновато.

Анатоль попытался изобразить возмущение, но махнул рукой и снова рассмеялся.

Мы стояли на берегу замерзающего моря и ржали, как школьники, впервые попробовавшие марихуану, а северный ветер делал свое дело. Начиналась зима, но даже про себя я не называл ее «последней зимой человечества». И не только потому, что терпеть не могу пафосных формулировок. Просто я совершенно точно знал, что на смену этой зиме может прийти новая весна – стоит только захотеть.

Наш путь через ледяную пустыню, в которую превратилось одно из самых теплых морей, был долгим, но мои воспоминания о нем вполне могут уместиться в нескольких строчках. Дни сменялись ночами, а мы шли вперед сквозь сияющее ослепительной белизной пространство, не оглядываясь и не останавливаясь. Оглядываться было некуда, останавливаться – незачем. Никто из нас не нуждался ни в отдыхе, ни в еде, ни в тепле. Ничего удивительного, армия мертвецов – самая подходящая команда для штурма Северного полюса, который, впрочем, был нам пока без надобности.

– Теперь зима вполне может закончиться, – сказал я, когда натруженные ноги моего дромадера ступили на усыпанный снегом песок.

Звуки собственного голоса вывели меня из дремотного оцепенения, где не оставалось места ни для того Макса, которым я был когда-то, ни для странного существа, которым я стал.

Я оглянулся назад с искренним интересом человека, проснувшегося в незнакомой обстановке. Открывшееся мне зрелище вполне заслуживало того, чтобы распахнуть рот, аккуратно уложить на грудь нижнюю челюсть и пребывать в таком состоянии несколько часов кряду.

Однородной пешей толпы, которая долго и нудно топала за мной по пустыне, больше не было. Мои ребята совершенно самостоятельно обзавелись самыми разными транспортными средствами, облегчающими передвижение по льду, это только я, как последний идиот, по-прежнему восседал на верблюде. Здесь были снегоходы и северные олени, автомобили с обмотанными цепями колесами и собачьи упряжки. Некоторые просто встали на лыжи или надели коньки. Кошмарная эклектика, но мне очень понравилось.

– Молодцы, ребята, – нежно сказал я. – Можете ведь, если захотите.

Подняв голову, я обнаружил, что у нас по-прежнему есть авиация. Более того, к заслуженному авиаполку, отличившемуся в бою с Олимпийцами, присоединились и другие любители. Среди одинаковых реактивных «мессершмитов» я увидел и музейные экспонаты начала века, и парочку дельтапланов, и один здоровенный пассажирский «Боинг-747» с эмблемой компании «Delta», и совсем уж странные экспериментальные конструкции, футуристические очертания которых могли бы украсить любой авиасалон. Сейчас все они неподвижно зависли в воздухе – вообще-то так могут вести себя только вертолеты, которых было не слишком много в моем безумном военно-воздушном флоте. Однако факт оставался фактом, все эти летательные аппараты замерли, словно кто-то нажал соответствующую кнопку и на время остановил изображение на киноэкране.

Я сразу понял, в чем дело. Никто из моих людей не мог опередить меня ни на шаг. Они были вынуждены идти по моим следам, и отменить этот закон природы было так же невозможно, как совсем недавно было невозможно отменить закон всемирного тяготения. Я подумал, что когда-нибудь им непременно придется научиться и этому.

Но почему, собственно, “когда-нибудь”? Вот прямо сейчас пусть и попробуют.

Через несколько секунд один из самолетов – трехэтажная фанерная «этажерка», выкрашенная в вызывающе яркий красный цвет, с пафосными черными крестами на крыльях, – медленно полетел вперед. Я не раз видел это сооружение на фотографиях и теперь сразу же опознал его. И вспомнил, что знаменитый барон фон Рихтхоффен, ас Первой мировой, всегда держал в кабине своего «фокера» коробку с сигарами и ящик с шампанским. Я ни на секунду не сомневался, что этот ценный груз и сейчас имеется на его борту.

– Молодец, Красный барон! Так и надо! – сказал я, задрав голову к небу и с удовольствием отмечая, что некоторые авиаторы уже последовали его примеру.

Снег под моими ногами тем временем стремительно таял. Зима, которая, по идее, должна была стать эффектной декорацией к «закату человечества», благополучно заканчивалась. Я спешился и опустился на влажный песок.

Откуда-то тут же появился Мухаммед и уселся рядом. У него было счастливое лицо, беззаботное, мечтательное и немного усталое, как у школьника в первый день летних каникул. Вот уж никогда бы не подумал, что лицевые мускулы сурового пророка способны столь радикально расслабиться.

Подтянулись и остальные; моя великолепная четверка «всадников Апокалипсиса» в полном составе бухнулась на песок рядом со мной. Я заметил, что Анатоль обнял Доротею – так непринужденно, словно вот уже много лет только этим и занимался. «Так и надо, – подумал я, – так и надо».

Князь Влад достал из-под плаща крошечного дракончика, сувенир на память о моем приятеле Локи, и осторожно погладил его по голове. Рептилия воспользовалась случаем и цапнула за палец своего благодетеля. Дракула поспешно сунул травмированную конечность в рот – в точности, как пятилетний мальчишка.

Мои волонтеры тем временем бросали на берегу свои транспортные средства и неторопливо шли дальше. Как я и хотел, они спокойно проходили мимо меня. Некоторые отвешивали вежливый поклон, некоторые просто шли дальше, спокойные и глубоко равнодушные к моей персоне. Ну, наконец-то.

– Теперь мы будем следовать позади всех, – сказал я. – Так надо.

Доротея молча кивнула, прочие, кажется, вовсе не обратили внимания на мое замечание.

Мы остались сидеть на песке, а мимо нас проходили люди. Только теперь я понял, что в моем войске было далеко не все человечество. Насколько я мог судить по их лицам и одежде, подавляющее большинство составляли наши современники. Тут были представители всех рас и социальных слоев. И еще обитатели Средневековья – в основном европейцы, арабы и иудеи. Встречались, конечно, и совсем уж экзотические персонажи: то какой-нибудь восточный правитель, обремененный грузом драгоценностей, то обнаженный эллин – но погоды они не делали.

– Хотел бы я знать, где все остальные? – Анатоль, надо понимать, сделал те же выводы, что и я. – Где индийцы? Где, черт побери, китайцы? Их же должно быть не знаю уж сколько миллиардов! Где самураи, викинги и африканские вожди?

– Ну, положим, викинги в Вальгалле, – улыбнулся я. – Что касается остальных – получается, что они тоже в каких-нибудь своих «вальгаллах». Играют там в карты с Анной, Лиз и Кейт.

– Просто они не «мертвые духом», – сумрачно сказала Доротея. – Ваши китайцы, индийцы и африканские вожди – они лучше нас.

– Не лучше, а просто другие. Другие люди, с другой судьбой, – неожиданно сказал князь Влад.

Мы все подскочили как ужаленные и изумленно уставились на него.

– Мне надоело быть самым безумным и самым глупым из вас, – спокойно объяснил Дракула. – Мне с самого начала хотелось участвовать в мудрых беседах на равных, но ваши речи казались мне смутными, да и все остальное было как в тумане. Я мечтал стать таким, как вы, или даже умнее вас. Кажется, у меня получилось. Но теперь ваши разговоры больше не кажутся мне мудрыми. Да и я сам не излечился, просто сменил одно безумие на другое. Никогда еще я не чувствовал себя столь растерянным, господа.

– О, если уж ты чувствуешь себя растерянным, значит, ты действительно стал мудрецом, князь. Уверенность – привилегия дураков. Им можно позавидовать, – вздохнул Мухаммед.

– Сожаления – тоже привилегия дураков. Только по этой причине я не сожалею о том, что стал таким же, как вы, – кивнул Влад.

– Если верить одной дурацкой, не помню уж, из какого текста выдернутой цитате, то мы в аду, ребята, – неожиданно рассмеялся Анатоль. – Какой-то умник однажды ляпнул, что ад – это исполнение самых заветных желаний. Но если так оно и есть… По-моему, все не так уж страшно.

– Не так уж страшно, да, – согласился Дракула. – Но и не сахар.

– Это на вас еще утренние газеты пока не падали, – усмехнулась Доротея.

Потом мы умолкли и принялись ждать, когда наша армия пройдет мимо. Это продолжалось почти целую вечность, но мы никуда не торопились…

– А это еще что такое? – изумленно спросила Доротея, указывая в сторону моря.

– Ничего особенного, – снисходительно ответил Анатоль. – Просто очень много соленой воды… ой!

– Вот именно, что ой! – насмешливо сказала она. – Это подводная лодка, я ничего не перепутала?

– Ты ничего не перепутала. Самая настоящая субмарина времен Второй мировой войны, если я не ошибаюсь, – Анатоль с надеждой покосился на меня: – Макс, ты что-нибудь понимаешь?

– Я никогда ничего не понимаю, ты мог бы и привыкнуть. Впрочем, в данном случае я все-таки догадываюсь, кто сидит в брюшке у этой селедочки. Сейчас оттуда вылезет дядюшка моей подружки Афины. Нептун, он же Посейдон, собственной персоной. Если верить Гомеру, у него скверный характер.

– Хорошо, когда есть Макс, – улыбнулась Доротея. – Ты все разъяснил, и сразу стало смешно. Бог Нептун на субмарине – это надо же!

Я неохотно оторвал свою задницу от песка, выпрямился и с удовольствием потянулся. А потом сделал несколько шагов к воде навстречу нашему новому оппоненту. Честно говоря, я собирался просто сказать ему, чтобы убирался на фиг. Не до него, дескать, сейчас. Но в последний момент передумал – решил насмешить своих ребят.

– Десять, девять… – я старался говорить бесстрастным металлическим голосом оператора из Центра управления полетами. – Пять, четыре, три, два, один… Старт!

Субмарина послушно взмыла вертикально вверх. Вода вокруг нее кипела и булькала.

– Что ты с ним сделал, Али? – изумленно спросил Мухаммед.

– Отправил в космос. Извини, дружище, эта шутка не для тебя и, боюсь, не для князя. Вы-то никогда не видели, как стартуют космические корабли.

– Он улетел вверх, к облакам? А он не потревожит Аллаха? – встревожился Мухаммед.

– Надеюсь, что потревожит – так им обоим и надо!

Я вернулся на свое место и задумался. Надо бы все-таки разобраться с Олимпийцами. Чтобы больше не было никаких недоразумений. Не хочу я с ними воевать – а значит, не буду. А уж с Одином тем более, – решил я. – Сегодня же к ним и отправлюсь, чего тянуть? Времени у нас почти не осталось. Не знаю уж, когда наступит этот чертов зимний солнцеворот, но подозреваю, что очень скоро.

– О чем ты молчишь? – спросила Доротея. – О чем-то важном или о пустяках?

– Хороший вопрос. Разумеется, я молчу о сущих пустяках. Ничего важного у нас уже не осталось.

– Может быть, нам пора идти? – предложила она.

– Может быть. Пошли, если хочешь. Кстати, у меня отличная новость. Сегодня будет привал на всю ночь, как в старые добрые времена. Только без Джинна, увы. Впрочем, у нас уже давно каждый сам себе джинн.

Через несколько часов солнце устало взирать на земные безобразия и решительно поползло к северному горизонту. Я уже давно заметил, что светило больше не считает своим гражданским долгом покидать небо непременно через традиционный западный выход. Что ж, его право.

Как я и обещал Доротее, мы остановились на ночлег. Я увидел, что впереди один за другим загораются костры. Вряд ли кто-то из наших волонтеров действительно нуждался в тепле. Думаю, люди просто полюбили часами смотреть на огонь. Что ж, славная привычка.

Но сам я не стал рассиживаться у костра. У меня были большие планы на эту ночь.

На сей раз я не стал укладываться спать, чтобы увидеть во сне своих – не то врагов, не то старых приятелей. Просто дождался, когда луна разбавит своим молочным светом густую темноту ночи, и долго смотрел на нее из-под полуопущенных век, пока все остальное – задумчивые лица моих друзей, силуэты наших дромадеров, которых мы, сентиментальные олухи, так и не потрудились превратить во что-то иное, яркие точки далеких костров и холодные бусинки еще более далеких звезд – не исчезло в тумане.

Когда туман рассеялся, я опустил глаза и увидел под своими ногами знакомую узкую тропинку, взбирающуюся наверх, к жилищу прекрасной сероглазой богини. Я был вынужден признать, что выбрал довольно замысловатый способ преодолевать пространство. Наверняка было вполне достаточно просто высказать вслух свое пожелание, и все совершилось бы само собой, без продолжительной медитации, лунного света, медленной замены одной реальности на другую и прочей книжной чепухи. Но я всегда был любителем чесать левое ухо левой же рукой, предварительно перекрутив ее вокруг шеи, как шарф.

Я пошел по тропинке, с удовольствием отмечая, что мое сердце не колотится о ребра, как перепуганный крольчонок о прутья клетки, и дыхание не учащается на крутом подъеме. Это было приятное открытие. Честно говоря, до сих пор моя спортивная форма всегда оставляла желать лучшего.

– Сегодня у нас будет гость, Нике, – сказал я, пряча за пазуху мешочек с рунами.

Афина ничего не ответила, только недоверчиво посмотрела на меня – дескать, с чего ты взял?

– Вот увидишь, – пообещал я. – Руны еще никогда мне не лгали.

– А что за гость? Это они знают, твои хваленые руны?

Я не обратил внимания на ее непочтительный тон. На моей памяти нрав Афины всегда был тяжелым, а уж в последнее время он испортился окончательно. Исчезновение ее любимчика Улисса оказалось последней каплей. После этого Афина окончательно перестала улыбаться и целыми днями просиживала на пороге своего жилища, безучастно уставившись в бледное осеннее небо.

«Если уж даже Улисс оставил меня, значит, дела мои не просто плохи, а безнадежны, – сказала она мне однажды и прибавила: – Улисс – великий хитрец. Если он бежит с корабля, значит, на этом корабле не следует оставаться. И не потому даже, что корабль идет ко дну, просто он стал прибежищем потерявших удачу. У Улисса хватило бы мужества и благородства до конца оставаться на тонущем судне – но только вместе с настоящей Афиной. А настоящей Афины больше нет. От меня за версту смердит человечиной».

В тот день я не смог найти для нее убедительных возражений. Крыть нечем, Афина была совершенно права. Ее сила почти иссякла, она даже перестала разгуливать по дому в облике Марлона Брандо – не до жиру!

Дела ее родичей были не лучше. Уже давно никто из них не показывался у нас в гостях, и я догадывался почему. В последние дни Афина перестала подходить к своей летающей машине, у нее попросту недоставало могущества, чтобы заставить аэроплан оторваться от земли без топлива, которого у Олимпийцев отродясь не водилось.

– Так что за гость к нам придет? – снова спросила она.

– Не притворяйся, что не понимаешь. Сейчас к нам может прийти только один гость. Тот, кого мы с тобой ждем. Не знаю, что ему вдруг понадобилось, но он будет здесь этой ночью.

– Он давно не заглядывал, хоть и обещал. Думаю, он уже далеко. Да и что ему до нас?

– Далеко, близко – какая разница? Руна Дагаз обещает, что он прольется на нас благодатным дождем, значит, так тому и быть.

– Именно «благодатным дождем»? С какой это стати ты говоришь так о нашем враге, Один? Какой такой благодати можем мы от него ожидать? И вообще, что хорошего может еще случиться на нашем веку?

– Так говорю не я, а руны. И прекрати причитать, как вздорная баба, – сурово отрезал я. – Даже если у тебя не осталось ни капли могущества, разум-то должен быть при тебе до последнего мгновения.

Она не нашла, чем крыть.

– …Доброй ночи, господа боги. Грустим понемножку?

Пока я уверял упрямицу Афину, что мои руны всегда говорят правду, обещанный гость уже явился. Стоял на пороге, скрестив руки на груди, и криво улыбался одной половиной рта. Я сразу увидел, как он переменился. Куда только подевался тот несмышленый мальчишка, которого нам пришлось вызволять из цепких рук Охотников?

Теперь перед нами был кто-то совсем иной, бесконечно могущественный и безмерно равнодушный к собственному будущему. И даже моей мудрости не хватало, чтобы понять, что сулят нам такие перемены.

– Доброй ночи и тебе, гость, – ответствовал я. – С чем ты пришел на этот раз?

– Сам еще не знаю.

Он уселся прямо на пороге – где стоял, там и сел. Без церемоний.

– Для начала я должен извиниться перед Афиной. Сегодня я нечаянно отправил в космос ее дядюшку. Надеюсь, ты была не слишком к нему привязана, Паллада?

– Какого еще дядюшку? – удивилась она.

– Посейдона, кого же еще, – из перекошенного рта вырвался короткий смешок. – Вообще-то я не собирался его обижать. Сам не заметил, как это случилось. Впрочем, черт с ним. Не каяться же я пришел, в самом деле. Я даже не чувствую себя виноватым, поскольку никогда в жизни не был лично знаком с господином Посейдоном. А если верить нашему общему знакомому Одиссею, у него был вздорный характер.

– Это правда, – кивнула Афина. – А почему ты так долго не приходил к нам? Ты обещал.

– Я был занят, – усмехнулся он. – У меня, знаешь ли, довольно беспокойная работа, она отнимает все мое время. И потом, я как-то почти забыл, что вы есть на свете. Только не сочтите, что я хочу вас обидеть. Я и о себе-то забыл, не только о вас. А сегодня вспомнил – спасибо Посейдону и его дурацкой субмарине.

Я решил пресечь нескончаемый поток его слов. Кем бы он теперь ни был, этот наш таинственный гость, но рот его все еще болтлив непомерно, в этом он ни капли не переменился.

– Ты пришел не просто так. Знаешь, что мне сказали руны перед твоим приходом? – спросил я.

– Что я заявлюсь к вам с самым заманчивым предложением, от которого вы просто не сможете отказаться, – кивнул он. – Знаешь что, Один? Я решил сыграть в твою игру. Помнишь, что ты предложил мне когда-то? Делать все так, чтобы наша Последняя битва не была похожа на предсказание твоей подружки Вёльвы. Так вот, я согласен. Более того, если ты передумал, я буду тебя уговаривать.

– С чего вдруг такая честь? – насторожился я. – Что-то ты больно мягко стелешь. В прошлый раз, стоило мне только заикнуться, чтобы ты нам подыграл, – помнишь, как ты взбеленился?

– Взбеленился, было дело. А знаешь почему, Отец битв? Тогда я был очень слабый, очень гордый, как все слабые, и очень глупый, как все гордецы. Ты говорил дельные вещи, Один, но я слушал не тебя, а свое капризное сердце. Но с тех пор у меня было достаточно времени, чтобы узнать себя получше. Я понял, что рожден играть в чужие игры – хотя бы потому, что своей собственной игры у меня отродясь не было и никогда не будет, так уж все забавно устроено. Скажу тебе больше, с того дня, как мы расстались, я только и делаю, что играю по твоим правилам. Правда, сам не сразу это заметил… Одним словом, ты забил мне хороший гол, Один. И это правильно, так мне и надо.

– Что я сделал?

– Забил мне гол. Не знаешь, что такое футбол? Спроси у Афины. Она, думаю, в курсе – Олимпийцев в свое время от телевизоров за уши оторвать было невозможно.

– Это почти правда.

Вот это новость. Афина снова начала улыбаться, совсем как прежде.

– Футбол – это такая игра, Игг, – она замялась, не желая вдаваться в долгие объяснения. – Неважно! Просто Макс хотел сказать, что ты одержал над ним своего рода победу.

– Макс? Это твое имя, гость? – спросил я.

Хороша же Афина! Знала его имя, а мне не сказала.

– Одно из. Совершенно бесполезное, в смысле – не настоящее. Да и нет у меня настоящего имени и не было никогда. Но «Макс» до сих пор нравится мне больше прочих, – охотно объяснил он.

– Ладно, ты хорошо говоришь. А теперь скажи сразу: чего ты хочешь от нас? – спросил я. – Ни за что не поверю, что тебе от нас ничего не надо.

– Мне? От вас? – Он всерьез задумался, потом развел руками. – Сам не пойму, что мне от вас может быть надо? Скорее всего, все-таки ничего – кроме вашего участия в игре, разумеется. Впрочем, вы можете спокойно сидеть на своей амбе и раскладывать пасьянсы, я и без вас отлично справлюсь, но… Знаете что? Вы мне нравитесь. И мне будет приятно прожить свои последние дни на этой прекрасной земле в вашем обществе. А там – черт его знает, вполне может оказаться, что никакие они были не последние. Вот, собственно, и все.

– Ты-то чего себя хоронишь? – усмехнулся я. – Насколько я понимаю, тебе ничего не грозит.

– Я тоже так думал сначала. Враки все это. В Последней битве не может быть победителя. Знаешь, что твоя подружка Вёльва рассказала твоему же приятелю Локи? В финале намечается великое «ням-ням».

– Ты можешь выражаться не столь витиевато? Я и сам люблю говорить иносказаниями, да чего уж там, я – первым завел такой обычай. Но я не понимаю тебя, гость.

– А тут и понимать нечего, – отрезал он. – Локи сказал мне, что в конце битвы Мировой Змей должен сожрать победителей. Понимаешь теперь, почему он не стал драться со мной за честь предводительствовать армией мертвецов? Он был счастлив, как именинник! И понимаешь ли ты теперь, почему я решил играть в твою игру? Мы все в одной лодке, Один. А раз так – почему бы нам не объединиться с самого начала? У нас есть общий враг, это самое великое «ням-ням». Кто бы нас ни пережевывал – все плохо. Я решил, что этому не бывать. А если уж я решил, значит, надо действовать. Вышло так, что я здесь самый главный, вот и воспользуюсь служебным положением в личных целях.

У меня голова кругом шла от скороговорки этого безумца, но я уже смирился с тем, что его невозможно заставить говорить так, как это принято между разумными мужами.

– А теперь позволь и мне спросить вслед за Одином – чего ты хочешь от нас, гость? – Похоже, Афина тоже увязла в паутине его болтовни и теперь старалась как-то выпутаться. – Все, что ты говоришь, хорошо, но невнятно, – сказала она. – «Объединиться» – что ты имеешь в виду, когда произносишь это слово?

– Чего тут непонятного? Объединиться – это и значит объединиться. Прибыть к месту Последней битвы не с разных сторон, а приехать всем вместе. Ну и дальше – по обстоятельствам… Кстати, было бы неплохо объяснить вашим коллегам – и твоим Олимпийцам, Паллада, и твоим Асам, Один, – что сражаться мы будем не друг с другом, а с этой тварью, которая собирается проглотить нас. Всех, без разбора, богов и людей, живых и мертвых… Может быть, нам предстоит сражаться даже не со змеем, а с самой судьбой, но что еще остается?

– Положим, ничего, – согласился я. – А знаешь ли ты, что кроме нас есть еще и другие? Валькирии в свое время сообщили мне, что воины Христа уже давно приготовились к битве «со злом» – по их собственному выражению, – и они предлагали мне союз. А кроме них наверняка есть еще кто-то. Даже если я заставлю своих несговорчивых родичей не бряцать мечами прежде, чем их об этом попросят, что ты будешь делать с остальными?

– Разберемся! – Он махнул рукой, словно речь шла о сущих пустяках. – Я ведь сказал тебе, Один, что могу справиться и один. Сейчас я все могу и даже не удивляюсь этому. Я пришел к вам только потому, что знаю: рядом со мной вам будет лучше. Что касается остальных – до них мне нет дела.

– Но почему тебе все-таки есть дело до нас? – спросила Афина. – Я могу понять, зачем тебе понадобился Один. Он все еще полон сил и станет сильным союзником. Но зачем тебе я и мои родичи? Может быть, ты еще не знаешь, но могущества у нас осталось не больше, чем у тех, кто следует за тобой.

– Ну, положим, у тех, кто следует за мной, могущества сейчас столько, что мне самому не верится… Видишь ли, я до сих пор помню, как читал обо всех вас в книжках. По крайней мере, среди моих путаных и противоречивых воспоминаний есть и такие. О тебе, Паллада, я узнал еще в раннем детстве, а о тебе, Отец битв, гораздо позже, но это ничего не меняет: истории о вас обоих были моими любимыми сказками. Замечу, что эти балбесы, смертные, рисовали вас на картинках хуже, чем просто погано, поэтому при встрече вы понравились мне еще больше. Наверное, дело в том, что я вас люблю.

– Что это значит? – нахмурилась Афина. – Уж не собираешься ли ты?..

Он посмотрел на ее насупленные брови и расхохотался.

– Не тревожься, Паллада, это не означает, что я собираюсь использовать ваши тела, чтобы доставить себе физическое удовольствие, – наконец вымолвил он. – Вот что значит опыт общения с Зевсом! Это за твоим папенькой водилась привычка трахать все, что попадалось на его долгом жизненном пути, если мифы не врут… А я как-нибудь перетопчусь. Ты действительно кажешься мне самой прекрасной из женщин, Афина, но я вполне могу обойтись без твоих поцелуев. В конце концов, любой поцелуй – это всего лишь прикосновение мокрых губ к другим мокрым губам, было бы из-за чего спорить. Моя любовь – очень простая штука. Мне ничего от вас не нужно. Вполне достаточно знать, что вы есть, и дышать с вами одним воздухом. Впрочем, даже это не обязательно. Я рад, что вы оба действительно существуете, и мне хочется, чтобы так было и дальше… Да, кстати. Я не могу обещать тебе, Один, что нам действительно удастся выкрутиться, но что касается Фенрира, эту проблему я беру на себя. И скажи Тору, чтобы не вздумал приставать к Ёрмуганду, а потом умирать от его яда. Кто угодно, но только не Тор! И вот еще что, имей в виду, я не собираюсь сжигать этот прекрасный мир и другим не дам – просто чтобы прищемить подол старой мегере Вёльве и доставить тебе удовольствие.

А ведь он не врет, – удивленно подумал я. – Он действительно хочет только одного: чтобы с нами все было в порядке. И хотел этого с самого начала. Поэтому и явился сообщить нам имена Охотников – просто решил помочь. И еще он хотел с нами познакомиться, и понравиться нам он тогда хотел неимоверно, а больше – ничего… Причудливыми путями ходит твоя судьба, Один!

– Ну как, Отец мудрости, я пролился на вас «благодатным дождем»? – спросил он, поднимаясь на ноги и с видимым удовольствием потягиваясь, как огромный несуразный кот. – Я жду вас, ребята. Бросайте свои дурацкие амбы, берите в охапку своих приятелей или бросайте их на произвол судьбы, как получится, и присоединяйтесь ко мне. Не понравится – всегда сможете уйти. Мы не будем подписывать долгосрочные контракты, ни чернилами, ни кровью.

– Кровью? – эхом переспросила Афина.

Но гостя уже не было. Он исчез, и даже я не успел заметить, как это случилось.

– Что ты об этом думаешь, Один? – Афина потянула меня за полу плаща.

– Думаю, что я уже выиграл свою битву. Чем бы там ни кончилось дело, но все уже вышло по-моему. Может быть, наш гость – это и есть легендарный Сурт, и он действительно идет с юга на север, но он на нашей стороне. Не будет сражения Лодура с Хеймдаллем, не будет Хрюма на палубе Нагльфара, не будет Видар мстить Фенриру за мою смерть… Предсказание не сбудется – а я-то всегда думал, что даже мне не под силу изменить ход вещей.

– Ты считаешь, нам действительно следует к нему присоединиться? – спрашивала Афина. – Ехать рядом с ним, плечом к плечу, к месту Последней битвы?

– А почему бы и нет? Ясобираюсь повидаться со своими родичами. Думаю, беседа будет долгой и трудной. Они, знаешь ли, уже приготовились оплакивать мою смерть в пасти Фенрира, даже похоронные драпы наверняка написали заранее. Им нелегко будет смириться, что я ухватил за хвост совсем иную судьбу.

– Но ведь многим из них тоже суждено пасть в этой битве, – рассудительно заметила Афина. – Неужели они не ухватятся за возможность что-то изменить?

– Посмотрим. Знаешь, иногда я думаю, что они так долго жили, совершенно точно зная, как и когда умрут, что успели привыкнуть к мысли о смерти. Да что там «привыкнуть» – полюбить ее! И теперь предпочтут эту предсказанную смерть неизвестности – вот чего я боюсь… Впрочем, я знаю, как заставить их переменить решение.

– И как же?

– Очень просто. Я предложу им выбор: или они идут со мной, или я убью их, не дожидаясь, пока это сделают другие чудовища, – расхохотался я.

– Разумное решение, – согласилась Афина. – А скажи-ка мне, Один, ты не мог бы предоставить в мое распоряжение нескольких крылатых дев из тех, что так славно охраняли нашего Ареса?

– Могу. Но зачем?

– Ты и сам знаешь ответ. А если не знаешь, спроси свои руны! – сердито прошипела она. И закончила чуть не плача: – Без их помощи я буду неделями добираться даже до ближайшей амбы! А уж догнать Макса и вовсе не успею, даже если эта ваша хваленая битва случится на год позже. Или ты думаешь, кто-то из моих родичей сумеет мне помочь?

– Вот оно что. Ладно, я оставлю с тобой четырех валькирий и прикажу им помогать тебе во всем, – согласился я. – Не думал, что ты решишься.

– Значит, ты меня плохо знаешь, Вотан.

На мгновение я увидел перед собой прежнюю Афину, прекрасную, заносчивую и опасную, как орава берсеркеров.

– Неужели ты думал, что я стану сидеть дома, «раскладывая пасьянсы», как изволил выразиться наш непомерно великодушный гость, и ждать, чем все закончится? Неужели ты думал, что я, как эта дура Геката, попрошу своих родичей закопать меня в землю и часами плясать вокруг меня, прихлопывая в ладоши, – в надежде, что это вернет мне утраченную силу? Я – бог войны, Один, как и ты. А это значит, что я буду сражаться, даже когда смерть станет единственным противником, которого видят мои глаза. Ты ругал меня перед тем, как заявился наш гость, и ты был совершенно прав. Можно утратить могущество, можно утратить бессмертие и разум – так тоже бывает, но это еще не конец… Я слишком рано сдалась, и мои родичи тоже, но у нас есть шанс изменить свою жалкую участь. И мы будем последними дураками, если им не воспользуемся. Я собираюсь повидаться с ними, а потом догоню Макса, и будь что будет.

– Что ж, я рад. Делай, что задумала. Надеюсь, мы еще увидимся.

– Увидимся, – твердо сказала она.

– Знаете, ребятки, Один сказал мне, что с нами собираются сражаться некие «воины Христа», – сообщил я своим «генералам». – Хорошо бы с ними познакомиться. Лично я погибаю от любопытства: кто они такие, откуда взялись, почему не в моем войске? Продвинутые, видать, ребята, если их с нами нет.

– Если их с нами нет, значит, они неверные, – пожал плечами Мухаммед.

Мир в его представлении по-прежнему оставался не слишком уютной, но очень простой и понятной штуковиной. Ему можно было позавидовать.

– Или святые, – возразил Дракула.

С тех пор как сбылось его заветное желание «быть таким же умным, как мы», этот парень стал нашим штатным гением: истине вдруг понравилось говорить исключительно его устами. Надо понимать, она просто обожает разнообразие.

– Конечно, святые – и как я сам не подумал? Молодец, князь, – обрадовался я. – Теперь только осталось понять, где они засели.

– А зачем тебе это понимать? – удивилась Доротея. – Просто пожелай, чтобы они нанесли нам визит. Так мило с твоей стороны постоянно забывать о собственном могуществе.

– Умница! – прочувствованно сказал я. – Это хорошая идея. Пусть пошевелят своими вдохновенными задницами. Заодно и нимбы проветрят.

– Они не могут быть святыми, – упрямо сказал Мухаммед.

– Могут, могут, уж ты мне поверь, – вздохнул я. – Впрочем, это ничего не меняет.

Я приосанился, задрал голову к небу и во всеуслышание заявил:

– Господа святые, просьба явиться в мой кабинет на закате. Форма одежды парадная.

– У тебя же нет кабинета, – возразило небо. По крайней мере, голос звучал именно сверху.

– Вот это да! – восхитился я.

Судя по всему, эти самые «господа святые» – те еще штучки.

– Так куда явиться-то? – невозмутимо спросило небо. – Нам и самим любопытно познакомиться.

– Держите курс на моего дромадера, не ошибетесь. Я здесь один такой дурак на верблюде. Нормальные люди все больше на роликах катаются.

Это было чистой правдой. В последнее время в моем войске началось повальное увлечение роликовыми коньками, благо наш путь теперь проходил по удобным асфальтовым шоссе старушки Европы.

– Ладно, договорились, на закате мы придем, – пообещало небо.

Потом оно умолкло, хотя я был не прочь еще потрепаться.

– Предлагаю считать сей поучительный диалог выдающимся успехом нашей дипломатии, – весело сказал я своим притихшим «генералам». – Ну, чего приуныли? Сегодня мы ждем в гости святых – такое светское мероприятие! Надо было воспользоваться случаем, когда Один с Афиной выпытывали, что мне от них нужно, честно сказать, что я жажду всяческих материальных благ, и наложить лапу на запасы нектара и амброзии. А я не подумал, лопух. Чем теперь гостей потчевать?

– В последнее время ты стал такой веселый, что страшно делается, – сказала Доротея.

– Страшно будет, когда я стану печальным занудой. Ты еще не знаешь, как это выглядит, дорогая. Во-первых, в такие моменты у меня делается несчастное лицо, так что меня все жалеют. Даже мой шеф в свое время не выдерживал и бежал покупать мне пирожные… А во-вторых, со мной становится смертельно скучно. Представляете?

– Нет, – хором ответили они.

Можно было считать, что моя жизнь уже удалась. Такие комплименты дорогого стоят.

До вечера мне пришлось выслушивать бесчисленные советы и рекомендации по обращению со святыми. У каждого из моих друзей были свои представления о правилах техники эзотерической безопасности, и теперь они трогательно пытались наставить меня на путь истинный. Кажется, я их здорово распустил. Вообще-то считается, что не положено приставать к боссу накануне важного совещания.

Мухаммед никак не мог решить, следует ли нам сразу же порубить «этих неверных» ятаганами или все-таки поначалу попробовать их вразумить. Князь Влад многозначительно советовал мне быть осторожным. «С этими святыми никогда не знаешь, как может обернуться», – твердил он. Анатоль предлагал раздобыть компакт-диск с органными мессами, чтобы произвести на святых хорошее впечатление. Я ехидно поинтересовался, не следует ли нам переодеть свою армию в белые туники с крылышками, чтобы максимально усилить положительный эффект от первого знакомства. К моему величайшему изумлению, он не стал смеяться, а задумчиво пробормотал, что, дескать, «звучит неплохо». Доротея от советов воздержалась. Она нервно кусала губы и вообще выглядела порядком ошарашенной. Мои переговоры с небом произвели на нее неизгладимое впечатление. А ведь нам всем давным-давно следовало привыкнуть еще и не к таким чудесам.

Они пришли на закате, как и обещали. Их было всего трое. Все как один мужчины средних лет, бородатые, загорелые и мускулистые. Нервы у моих «генералов» оказались ни к черту: они как-то незаметно рассосались, разбрелись кто куда, так что мне пришлось встречать наших дорогих гостей в гордом одиночестве.

– Маловато вас что-то, – удивленно сказал я.

– А если бы мы пригласили тебя в гости, ты бы потащил за собой всю свою армию? – усмехнулся один из них.

– Вряд ли.

– Ну вот и мы решили, что всем идти не обязательно.

Он протянул мне руку. Рукопожатие оказалось жестким и энергичным, а ладонь – сухой и горячей.

– Я – Иоанн. Тот самый, у которого были видения, в свое время напугавшие чуть ли не все человечество. И я рад, что ты совсем не похож на Антихриста. Впрочем, Иисус с самого начала говорил, что я позволил своему больному воображению вмешаться в интерпретацию видений.

– А Иисус… он тоже с вами? – осторожно спросил я.

– Ага, как же! Делать ему больше нечего.

Мои гости дружно заржали, словно я нечаянно выдал на-гора их любимую, старую, но все еще актуальную шутку.

– Он обещал, что непременно навестит нас на следующий день после битвы, в костюме Санта-Клауса и с мешком подарков, чтобы как следует отпраздновать очередное Рождество, – отсмеявшись, сказал Иоанн. – Видишь ли, Иисус не верит в конец мира. И теперь я начинаю понимать, что он и тут оказался прав.

– Отпраздновать Рождество? А, ну да, конечно, день рождения – это святое. Располагайтесь поудобнее, господа. И извините, что мое приглашение было облечено в столь бесцеремонную форму. В последнее время я здорово обнаглел. Сам не заметил, как это произошло.

– Он еще и извиняется! – изумленно сказал один из моих гостей. Он тоже протянул мне руку и уселся рядом. – Только не падай, – добродушно сказал он. – Я – тот самый Иуда, которому полагается сидеть в одной из пастей Люцифера.

– Да ну, с какой бы стати мне падать? В свое время я был весьма начитанным юношей, а у господ литераторов имеется столько разнообразных версий на ваш счет. Вы в курсе?

– Ну да, а как же! Странная слава мне досталась. Самый яркий персонаж, апостол и предатель в одном флаконе. Ребята вдоволь надо мной потешились. Таскали мне книги, как друзья носят утренние газеты какому-нибудь актеру, проснувшемуся знаменитым.

– А как было на самом деле? – с любопытством спросил я. – Прости, что лезу не в свое дело, но мне ужасно интересно.

– Верю. Это всем интересно. А на самом деле… – Иуда закашлялся, махнул рукой и рассмеялся.

Его спутники взирали на нас с нескрываемым ехидством. «Ну вот, началось!» – было написано на их лицах.

– Это была обыкновенная тренировка, одна из многих, – наконец сообщил Иуда. – Я тут на досуге просматривал разные книжки и случайно выяснил, что такого рода практика теперь называется «сталкинг»[19]. Как ни назови, а сильная штука! Очень быстро уничтожает личность, всего за несколько десятилетий.

– «Сталкинг»? – тупо переспросил я. – За несколько десятилетий, говоришь? Ну-ну…

– Предательство мне как раз очень легко удалось, – доверительно сообщил Иуда. – Обыкновенный любительский спектакль, заодно и денег заработали… А вот когда Иисус заставлял меня неделями ходить в женском платье, да еще и вести себя, как настоящая женщина… Вот это было по-настоящему трудно. Помимо всего прочего, мне приходилось бриться три раза в день, да еще и так, чтобы этого никто не видел – представляешь?

– Любительский спектакль, значит? Но ведь твоего шефа довольно убедительно распяли в финале.

– Да нет, не его! – наперебой заговорили мои гости. – Распяли совсем другого парня, в этом-то и была настоящая шутка! Был такой беспокойный юноша, тоже шлялся по Иерусалиму, что-то проповедовал… Правда, его больше интересовала так называемая «социальная несправедливость».

– Слушай, а как вышло, что ты ничего не знаешь? – отсмеявшись, спросил Иоанн. – Ты ведь не обыкновенный обыватель, если уж оказался во главе этой армии.

– Представьте себе, меня допустили к работе без экзамена по истории религии. У меня даже таблицу умножения не спрашивали. Так вы говорите, вместо Иисуса распяли совсем другого парня? Действительно неплохая шутка – для всех, кроме пострадавшего. Ничего себе повеселились!

– Да ну, ерунда! – отмахнулся Иоанн. – Впрочем, тогда мы тоже были шокированы, почище, чем ты сейчас. Иисус ужасно рассердился и чуть было не разогнал нашу компанию. Кричал, что мы – тупые сентиментальные идиоты… Впрочем, потом он благополучно оживил этого беднягу. У него в то время как раз был такой пунктик – оживлять все, что перестало шевелиться. Кстати, эта встряска оказала на нашу случайную жертву удивительное воздействие. Негативный опыт обычно приносит куда больше пользы, чем позитивный. Этот человек потом недолго оставался с нами. Он первым обрел настоящую свободу, о которой мы сами до сих пор только смутно догадываемся…

Они неожиданно посерьезнели и испытующе уставились на меня: видно, пытались раз и навсегда уяснить, что я за зверь и под каким майонезом меня следует подавать к столу.

– Ты очень могущественное существо, это сразу видно. Но ты не воин духа! – неожиданно строго сказал Иуда. – Я вижу, что ты не обещанный Иоанном Зверь. Его сердцевина должна быть крепка, как скала, а твоя – нежна, как ладони младенца. Ты бы должен плестись в хвосте своего войска, среди самых бесполезных людишек, а ты управляешь ходом вещей и диктуешь свои условия силам, которые не подвластны никому. Я никогда не встречал подобных тебе. Кто ты?

– Какая разница, кто я? Чем дольше я живу, тем меньше у меня охоты искать ответ на этот вопрос. А уж вам-то и подавно должно быть по фигу. Когда вас уносит смерч, вам уже нет дела, как окрестили этот самый смерч метеорологи из далекой лаборатории: Лаурой или Карменситой – и какие природные явления стали причиной рождения этого смерча, теплый фронт воздуха встретился с холодным или какая-то иная херня приключилась… Смерч просто есть, и пока он несет вас, этого вполне достаточно, все остальное не имеет значения. Профессор, который знает, как называется смерч и почему он возник, не имеет никаких преимуществ перед самым несмышленым дошкольником. У них равные шансы погибнуть или уцелеть. Со мной то же самое. Я не кто-то, обещанный пророчествами, великий, ужасный и роковой, я вообще не «кто-то», я – то, что происходит, событие, порыв ветра, который может разрушить ваш дом или просто сорвать с головы старую ненужную шляпу. Как получится, так и будет.

Они переглянулись и вдруг зааплодировали, словно я только что безупречно исполнил какую-нибудь сложную арию перед собранием истинных меломанов.

– Браво! – голос Иуды звучал насмешливо и печально. – Ты умеешь хорошо говорить. Но что ты собираешься делать, господин Смерч? Куда ты ведешь свое странное воинство и чего ты хочешь?

– Ничего я не хочу. И я больше никуда не веду свое воинство. Вы же видите, я еду следом за ними. Куда приедем, туда и приедем. Я ничего не делаю, что-то само происходит – с моими мертвыми ребятами, со мной и с вами заодно.

– Ты лукавишь, – покачал головой один из апостолов, тот, что так до сих пор и не представился. – У тебя есть какая-то цель, это заметно.

– Цель? – удивился я. – Что ж, можно сказать и так. У меня есть великая цель – постараться сделать свою работу как можно хуже. Я никогда не дорожил этим прекрасным миром, но теперь он умирает, и я начинаю понимать, что был круглым дураком. Мир этот более чем хорош. Мне нравятся его старые и не слишком удачливые боги, мне даже начали нравиться люди[20]: служба в моей армии пошла им на пользу, и они перестали быть тупыми занудами – давно пора! Одним словом, я полностью солидарен с вашим шефом. Я хочу, чтобы ему было куда прийти в костюме Санта-Клауса на следующий день после предстоящей битвы и чтобы он нашел кому дарить свои красные свертки с дурацкими бантиками. Я понятно выражаюсь?

– Ты понятно выражаешься. Но доказательства? С какой стати мы должны тебе верить?

– Не тяни жилы из человека, Петр! – усмехнулся Иоанн. – Он не Антихрист, это видно невооруженным глазом.

– Ну, если тебе нравится так думать – на здоровье, – упрямо сказал Петр. – Я верю только фактам, а не пустым словам.

– Петр – самый лучший из нас… и самый непрошибаемый! – доверительно сообщил мне Иуда. – Можешь себе представить, шутки шутками, а лет пятьсот после моей знаменитой эскапады с тридцатью сребрениками он требовал, чтобы я выходил из комнаты, если ребята начинали шушукаться о чем-то важном. Говорил: «Как бы там ни было, а предатель есть предатель». Иисус сначала смеялся, потом злился, а однажды задумчиво сказал: «О, сколь разнообразен сей мир!» – и как бы закрыл эту тему.

Петр насупился, его товарищи тактично сдержали ехидные улыбки.

– В конце концов, мне все равно, верит ли мне господин Петр, – вздохнул я. – Я вам не враг. Нападать на вас я не собираюсь. Собственно говоря, я хотел попросить вас, чтобы вы не пытались со мной сражаться: это совершенно бесполезно. Я сейчас силен до неприличия. Но драться мне не хочется – ни с кем. Невелико удовольствие перешагивать через очередную гору трупов, горделиво думая: «Экий я герой!» Лавры Терминатора меня никогда не прельщали.

– Так что, Последняя битва не состоится? – деловито спросил Иоанн.

– Состоится. К сожалению, кроме меня есть целая куча гадов. Мировой Змей Ёрмуганд, например. Он ядом, говорят, плюется, скотина такая.

– Да? – заинтересованно переспросил Иоанн. – Не помню ничего похожего… Что ж он-то мне не привиделся?

– Зато он привиделся одной безумной старухе. Она тут же нарисовала эту картинку своему приятелю Одину, а тот, в свою очередь, нашептал одному хорошему скальду… Вы никогда не читали «Эдду»? Отличная литература, что Старшая, что Младшая. Впрочем, неважно. Я вот в последнее время думаю – может быть, все дело в том, что Один здорово испугался слова «Рагнарёк»? Знаете, со мной самим так не раз бывало: прочитаешь какую-нибудь чушь – да хоть дрянной гороскоп на будущую неделю! – проникнешься, впечатлишься и совершенно самостоятельно устраиваешь себе все неприятности, обещанные дураком астрологом, который при личной встрече производит впечатление человека, не способного предсказать даже, когда засвистит его собственный чайник на плите. А Один очень могущественный. И очень впечатлительный. Так что теперь нам предстоит дружно бороться с его страхами. Поможете?

– Как мы можем тебе помочь? – удивился Иуда.

– Не мне, а себе. Впрочем, всем нам. Можете покромсать хвост этого самого Мирового Змея или еще какое-нибудь чудище замучить. С Гринписом я как-нибудь улажу.

Тут, к моему великому изумлению, расхохотался Петр, чье лицо до сих пор сохраняло мрачное и упрямое выражение.

– С Гринписом он, видите ли, уладит! Ой, я не могу! – стонал он. Потом внезапно успокоился и замолчал – кажется, изрядно удивленный собственной выходкой.

– В последнее время мы часто гостим на острове Ирландия. Так часто, что можно сказать, мы там поселились, – сказал Иуда. – Это хорошая земля, одно из немногих мест, где древние чары не мешают, а помогают ищущим. Можешь себе представить, мы очень сдружились с эльфами, которые иногда приходят неведомо откуда, поскольку очень привязаны к умиротворяющим очертаниям тамошних холмов. Ты знаешь, кто такие эльфы?

– Примерно представляю. Но при чем тут эльфы?

– Думаю, они с удовольствием помогут тебе разобраться с чудовищами. Эльфы в отличие от нас любят сражаться с чужими наваждениями. Мы тебе вряд ли сможем помочь – хотя бы потому, что не верим в существование этих чудовищ, порожденных сном совсем чужого разума… Нам, знаешь ли, хватает собственных.

Он умолк и мечтательно уставился на звездное небо.

– Ты примешь помощь эльфов? – спросил Иоанн.

– Я приму чью угодно помощь. А не будет помощи – и не надо. Самое главное – не нужно мне мешать. Чем сильнее я становлюсь, тем меньше мне нравится применять свою силу. Все вокруг такое хрупкое, а я со своим глупым могуществом – как слон в посудной лавке.

– Ладно, тогда мы пришлем к тебе эльфов, – решил Иоанн. – И не будем тебе мешать. Просто подождем, чем все закончится. Для нас это тяжкое испытание – не вмешиваться. До сих пор у нас это скверно получалось. Но мы попробуем.

– Спасибо, – улыбнулся я. – За обещание и за твою поучительную историю, Иуда. Я всегда подозревал, что в евангельской версии что-то напутали. Но что настолько напутали, мне и в голову не приходило.

– Никому не приходило – в этом-то вся прелесть! – рассмеялся он.

Перед тем как уйти, апостолы снова обменялись со мной рукопожатиями, а потом неторопливо зашагали в темноту. Никаких тебе внезапных исчезновений с громом и молниями, вообще никаких очевидных чудес. «Может быть, это и есть признак настоящего могущества?» – подумал я.

– Ну что? – Передо мною тут же замаячила физиономия Анатоля. Парень умирал от любопытства.

– Все в порядке. Ребята не будут с нами драться. Более того, они обещали прислать подмогу. У них там эльфы от скуки одурели, если я все правильно понял.

– Эльфы?! – ошеломленно переспросил Анатоль. – Ну и дела. Знаешь, я как-то иначе себе представлял круг общения христианских святых…

– И не только это, – ухмыльнулся я. – Хочешь узнать истинную подоплеку предательства Иуды? На мой вкус, версия Борхеса все-таки была гораздо тоньше[21], но жизнь есть жизнь.

Остаток вечера я посвятил изложению этой поучительной истории. По мере того как я рассказывал, она незаметно обрастала достоверными бытовыми подробностями, которых мне никто никогда не сообщал. Что делать, я всю жизнь любил приврать по мелочам.

А ночью меня довольно бесцеремонно разбудила Афина. Просто сгребла в охапку, перевела из горизонтального положения в вертикальное и перезнакомила со своими многочисленными родственниками. В ходе знакомства каждый счел своим долгом разочарованно спросить Афину: «Так это он и есть?» Не знаю уж, кого они рассчитывали увидеть.

– Я не ждал вас так скоро. Как вы нас догнали? Верхом на валькириях? – спросил я после того, как стряхнул с себя сладкие остатки сна.

– Нет, мы просто приняли решение, и тут же оказалось, что власть над пространством все еще в наших руках, – объяснил Гермес. – Не так все плохо, Макс.

– Не так плохо, как хотелось бы… – невольно улыбнулся я. – Что ж, эта фраза могла бы стать замечательным эпиграфом к финалу.

– Что мы теперь будем делать? – нетерпеливо спросила Афина. – К чему следует готовиться?

– Вопрос не ко мне. Максимум, что я могу тебе сказать: поживем – увидим.

– Я думала, что теперь мы союзники и у тебя нет от нас секретов, – нахмурилась она.

– Так оно и есть, никаких секретов. Только что я открыл вам свою самую страшную тайну: я понятия не имею, что нам следует делать и куда идти. Именно поэтому скромно пристроился в хвосте своей армии. Мне кажется, эти мертвые ребята отлично знают, куда нам нужно. Ну, скажем так: судьба волочет их вперед более бесцеремонно, чем меня, поэтому им неведомы мои сомнения.

– Ты говоришь странные вещи, не слишком похожие на правду, – Афина нашла более чем тактичный способ сказать мне: «Не заливай!»

– Да нет, он не обманывает, – неожиданно вмешался Гермес. – Он врет часто, можно сказать, почти всегда, но только не сейчас.

– Спасибо, Меркурий, – поклонился я. – О таком адвокате я мечтал всю жизнь. Будьте здесь как дома, ребята. Раньше у меня был специальный полезный Джинн, он всегда вовремя появлялся с едой и напитками, но его больше нет, так что нам придется справляться с этой проблемой самостоятельно. Вы случайно не захватили с собой нектара и амброзии?

Они растерянно переглянулись и огорченно покачали головами.

– Так и знал, что не захватили, – вздохнул я. – И черт с ним, с этим вашим нектаром. Кто хочет кофе?

Кофе хотели все, так что мне пришлось вперить взор в небо и провозгласить грандиозный заказ.

Мне в очередной раз удалось совершить чудо – бытовая магия вообще становилась моим коньком. В случае чего из меня вполне мог бы получиться отличный домовой. Или даже, чем черт не шутит, джинн.

Мои гости были довольны, а я… Я-то был доволен больше всех, поскольку серые глаза Афины по-прежнему заставляли мое придурковатое сердце замирать от восхищения и лукавой надежды, вполне укладывающейся в незамысловатую формулировку: «А мало ли что!»

Вот уж действительно.

Потом Олимпийцы улеглись спать – судя по всему, кофеин не оказывал возбуждающего действия на их божественные организмы, – а я остался сидеть у костра. То и дело гонял с собственной рожи счастливую ухмылку, совершенно неуместную в данных обстоятельствах. Получалось не очень-то. Совсем фигово, честно говоря, получалось. Улыбка расползалась все шире, пока не заполнила всего меня, от макушки до пяток.

Утром к остаткам моего костра подгребла куча народу: смотреть на Олимпийцев. Вообще-то я мог их понять, сам бы не пропустил такое зрелище. Но сейчас я был на стороне гостей, поскольку по собственному опыту отлично знаю, как неприятно просыпаться под любопытными взглядами посторонних.

– Ну и чего вы на них уставились? – укоризненно спросил я своих «генералов» и добрую сотню других любителей экзотических зрелищ. – Дайте людям проснуться по-человечески.

– Не людям, а богам, – педантично поправил меня Анатоль.

– Людям, дружище, людям… Нет, правда, пойдите погуляйте. Я вас потом познакомлю.

Через час я честно выполнил свое обещание – представил Олимпийцам свою великолепную четверку. Все было очень чинно, просто загляденье.

– Один что-то мне говорил про поле, где должна разыграться Последняя битва, – начала Афина, когда мы наконец отправились в путь. – Не помню, как оно называется. Впрочем, это не имеет значения. Мы туда направляемся?

– Надеюсь, что нет. Никаких полей. К черту роковые предначертания. Надеюсь, мои ребята приведут нас в какое-нибудь место, которое при всем желании невозможно назвать полем. Учинить бы это безобразие на улицах Рима или Лондона… А то и вовсе в Москве. А что, достойное место.

Судя по всему, Афина была не в курсе политической жизни человечества. Во всяком случае, мое предложение насчет Москвы ее совсем не рассмешило.

– Скорее бы! – вздохнула она. – Я скоро свихнусь от ожидания.

– Не торопи судьбу, Паллада, – посоветовал я. – Лучше скажи ей спасибо. Сегодня она подарила нам еще один день жизни. Можно ехать, куда глаза глядят, колдовать по мелочам, если захочется есть, или укрыться теплым одеялом. Можно любоваться закатами и попробовать разглядеть на луне силуэт зайца – чем плохо?

– А что, разве на луне есть заяц? – изумленно спросила она.

– Китайцы считают, что есть. Если очень захочешь им поверить, ты его увидишь.

– Я попробую.

У Афины было растерянное лицо школьницы, которая впервые в жизни дала себе труд прислушаться к монологу учителя астрономии.

– Ну вот видишь, вовсе незачем торопиться с этой чертовой битвой, – резюмировал я. – В этом мире есть куча интересных вещей, на которых ты до сих пор не удосужилась задержать свой божественный взор. Думаю, тебе было недосуг.

– Это правда, – удивленно согласилась Афина.

Остаток дня она провела, старательно крутя головой по сторонам. Искала обещанные мною «интересные вещи», я полагаю. На закате Афина столь же усердно изучала переливы багрового света на горизонте, а с наступлением ночи дисциплинированно уставилась на луну.

– Макс, я его вижу! – неожиданно объявила она.

– Кого?

– Твоего «лунного зайца»!

Я посмотрел на ее счастливое лицо и рассмеялся. Сейчас оно стало совсем детским.

– Хочешь мороженого?

– Хочу, – кивнула она. И обернулась к Гермесу, который ехал рядом с нами: – Ты знаешь, что на луне есть заяц?

Он выразительно покрутил пальцем у виска, но Афина, по счастию, уже успела отвернуться.

– Макс, ты был совершенно прав. В этом мире действительно много удивительных вещей, на которые я никогда не обращала внимания. Взять хотя бы твое мороженое! – шепнула она.

Ночью мне пришлось снова объявить привал. В отличие от моих людей, Олимпийцы действительно нуждались в отдыхе. Впрочем, я был уверен, что нам некуда торопиться. Если мы опоздаем к месту свидания с судьбой, она не поленится выйти нам навстречу. Знаю я ее.

Один присоединился к нам недели через две. Он приехал один, верхом на своем верном Слейпнире и был мрачен как туча.

– Твои родичи оказались слишком упрямы? – сочувственно спросил я.

– Как старые ослы!

– И ты осуществил свое намерение отправить их в Хель, не дожидаясь Дня судьбы?

– Нет, – буркнул он. – Пока. Пусть еще подумают. Не суйся в мои дела, ладно? Пусть они остаются только моими.

– Ладно, вопрос закрыт. В конце концов, это уже не имеет никакого значения – как они себя поведут. Все и без того идет кувырком.

– Да, я тоже так подумал. Поэтому оставил все как есть.

К нам подошла Афина, на ее раскрытой ладони сидело крошечное крылатое существо изумрудно-зеленого цвета.

– Макс, посмотри! А раньше они меня боялись. Как оно называется?

– Вроде бы, золотоглазка.

– Я рада тебя видеть, Игг, – она наконец соизволила обратить внимание на Одина. – Ты пришел один или?..

– Один. А ты?

– Мы все здесь. Знаешь, плестись хвостом за Максом и его армией оказалось очень полезно. Ко мне возвращается сила. Постепенно, капля по капле, но это лучше, чем ничего. И не только ко мне. Зевс вчера метнул молнию и поджег хворост, собранный для костра. Впервые за столько дней ему снова удалось хоть что-то воспламенить!

– Рад за него, – насмешливо сказал Один. – Что ж, значит, твои родичи оказались смекалистее, чем мои дурни!

– Да не то чтобы смекалистее, просто нам было нечего терять. Все к лучшему. Хороши бы мы были, если бы до сих пор сидели на своих амбах!

– Кстати, ты еще не проиграла наш спор? – спросил Один. – У тебя для этого были все условия.

– Нет, не проиграла, – улыбнулась Афина.

– А что за спор? – заинтересовался я.

– Да так, ничего особенного, – ухмыльнулся Один.

– Могу и рассказать. Это уже не имеет значения, – пожала плечами Афина.

– Не вздумай! – нахмурился Один. – Время еще не вышло.

– Не делай из мухи слона, – отмахнулась Афина.

Я вдруг понял, о чем речь, почувствовал, что вполне могу покраснеть, повернулся и пошел прочь. Отойдя на несколько шагов, я услышал, как Афина сказала Одину: «Ну вот, он и сам догадался!» – и рассмеялась весело и беззаботно, словно они оба были старшеклассниками, обсуждающими свои амурные дела на большой перемене, а не последними богами замершего над пропастью мира.

А действительно, почему я даже не попробовал подкатиться к ней со своими нежными чувствами, прекрасными глазами и всем остальным заодно? – подумал я. – Дурак ты, Владыка, дураком и умрешь, судя по всему.

Я немного побродил в темноте, еще раз пятьдесят обозвал себя идиотом, после чего внезапно понял, что мои проблемы яйца выеденного не стоят, и вернулся к своим приятелям.

– Не сердись, Макс. Когда мы спорили, мы еще считали тебя своим врагом, – лучезарно улыбнулась Афина. – У нас головы были забиты всякими стратегическими планами и интригами. Поэтому не сердись, ладно?

– А разве я сержусь? – удивился я.

Впрочем, я все-таки сердился. На себя, разумеется.

Потом, когда они улеглись спать, я снова принялся обзывать себя последними словами. К счастью, пока никто не научился читать мои мысли, в противном случае мне бы никогда не удалось восстановить свой авторитет. Никакие чудеса не помогли бы.

Появление Одина словно бы подстегнуло время. С этого момента дни стали сменять друг друга так быстро, что я окончательно сбился со счета. Если раньше я хотя бы приблизительно представлял себе, что до Последнего дня осталось «около пяти месяцев», или «месяца два с половиной», или «недели три», то теперь окончательно утратил способность хоть как-то ориентироваться во времени. Я даже не мог понять, началась ли зима. Погода теперь зависела исключительно от мимолетных капризов моих спутников.

«Научил на свою голову!» – ворчал я, когда полуденная жара внезапно сменялась обильным снегопадом, на смену которому приходил убаюкивающий осенний дождик, а под ногами начинали шуршать неведомо откуда взявшиеся багровые листья клена.

Но однажды, подняв глаза к ночному небу и обнаружив там почти круглый бледно-желтый диск луны, я словно очнулся от долгого сна, внезапно понял, что близится наше последнее полнолуние. Теперь счет отпущенного нам времени велся не на дни, а на часы, и я ощутил ледяной холодок ужаса на затылке – черт, а я-то думал, что навсегда расстался со способностью испытывать страх! Впрочем, я его и не испытывал. Страх просто стоял за моей спиной, он был где-то рядом, и с его присутствием приходилось считаться.

– Теперь уже скоро, да? – спросила Доротея.

– Читаем чужие мысли и не краснеем? – улыбнулся я.

– Нет, просто я тоже посмотрела на небо. Это полнолуние будет последним, да?

– Да.

– Время – страшная штука, – жалобно сказала она. – Его нельзя отменить, правда? Даже если очень хочется. Оно идет, и все тут, убаюкивает нас своим ритмичным ходом, и мы начинаем думать, что так будет всегда. Но однажды непременно наступает момент, когда выясняется, что его больше не осталось и все закончилось – именно для меня, а не для кого-то другого, не для безликой статистической единицы, смерть которой не может ни огорчить, ни напугать, ни даже насторожить.

– По крайней мере, у нас еще есть целая ночь и еще день или даже два – не такая уж она круглая, эта луна! – мягко сказал я. – В сутках двадцать четыре часа. А сколько это минут, Дороти? Сколько секунд, каждая из которых может стать вечностью?

– Не для нас.

– Что – не для нас?

– Вечность не для нас. Мы закончимся, Макс. Я уже почти знаю, как это будет…

– Ничего ты не знаешь. И я ничего не знаю, и даже мой работодатель Аллах понятия не имеет. Так что притормози с траурными маршами, ладно?

Все-таки округлившаяся луна и наша грустная беседа выбили меня из колеи. И не только меня. Я загривком чувствовал, как переменилось настроение в моем огромном войске: среди нас поселилась тревога. Наверное, что-то в этом роде происходит с домашними животными перед землетрясением. Им чертовски хочется убежать, но беззаботные хозяева и не думают открывать клетки.

Анатоль совсем перестал улыбаться и куда-то зашвырнул свой плеер – ему вдруг расхотелось слушать музыку. Мухаммед изнурял себя молитвами – какое-никакое, а все-таки лекарство от страха, – а в редкие свободные минуты старался устроиться поблизости от меня. Мое присутствие все еще здорово его успокаивало. Князь Влад вообще не отходил от меня ни на шаг. Один часами сидел над своими рунами и на все мои расспросы отвечал только сумрачным взглядом единственного глаза. Зато Олимпийцы пребывали в радужном настроении. В последнее время их дела пошли на лад, а все остальное их совершенно не интересовало, по крайней мере, пока.

Впрочем, Афина быстро заметила перемены.

– Что происходит, Макс? – спросила она. – Твои люди теряют свой дух. Это плохо.

– Плохо, – согласился я.

– Надо что-то делать. Прямо сейчас, пока дурные предчувствия не стали их новой привычкой. Завтра может быть поздно.

– Твоя правда, – удивленно согласился я. – Спасибо, Паллада. Но что делать-то? У тебя есть идеи?

– Тебе нужно напомнить своей армии, что у нее по-прежнему есть полководец. Люди есть люди, Макс. Ты очень хотел сделать их свободными и могущественными – настолько, чтобы они могли обойтись без тебя. И у тебя почти получилось, как это ни удивительно! Но сейчас им очень трудно. Неизвестность дышит им в затылок, земля уходит из-под ног. Будь великодушен, дай им знать, что они не одиноки! Пообещай защиту и покровительство, а если сам не веришь, что это возможно, наври с три короба, все лучше, чем ничего.

– Попробую, – вздохнул я. – Защитник из меня тот еще, конечно… Ладно, постараюсь что-нибудь наплести.

– Ты совсем не знаешь себя, Макс, – укоризненно сказала Афина. – С тех пор как я здесь, я все время чувствую себя под твоей защитой. Никогда прежде мне не доводилось испытывать это чувство, даже стоя за спиной у Зевса.

– Спасибо на добром слове.

– Но это не просто «доброе слово», а чистая правда. Если ты захочешь, все переменится, вот увидишь!

– Сначала надо бы найти того, кто сможет поднять настроение мне самому. Мне ведь тоже тревожно, Паллада. Хочешь узнать секрет? Я не желаю сражаться с чудовищами, спасать мир от гибели и уж тем более – умирать. Если уж на то пошло, сейчас я хочу сидеть в своем любимом кресле, пить чай с лимоном и смотреть по телевизору очередную серию новой комедии с Роуэном Аткинсоном – это все.

– Минута слабости может случиться у каждого. Мало ли чего тебе вдруг захотелось? Это не имеет никакого значения. Твоя сила все еще при тебе, ее нельзя выплеснуть, как суп из тарелки, поэтому будь добр, возглавь свое войско.

– Ладно, – вздохнул я. – Если ты думаешь, что так надо…

– Я не думаю, я знаю.

Остаток ночи я угробил на перемещение из тыла в авангард своей армии. Наверное, можно было совершить очередное чудо или просто одолжить у Одина его крылатого коня, но я предпочел инспекционную поездку – хотя бы потому, что я уже довольно давно не имел случая заглянуть в глаза своим волонтерам.

Мои люди не спали, поскольку давно утратили эту привычку. Они молча сидели у пылающих костров, и я видел, как их лица, осунувшиеся от внезапного предчувствия беды, начинают светиться улыбками облегчения, когда я проезжал мимо.

«Смотри и запоминай! – сурово сказал я себе. – Они больше не бормочут твое имя вместо молитвы на все случаи жизни, они уже слишком хороши, чтобы носить на груди твои изображения. Но эти люди знают, что ты – их единственный шанс удержаться на краю пропасти или – чем черт не шутит? – взлететь, вместо того чтобы катиться под откос. А может быть, даже обнаружить, что никакой пропасти нет и никогда не было. Не забывай об этом и постарайся что-нибудь придумать, черт бы тебя побрал!»

На рассвете моя поездка завершилась. Впереди простиралось совершенно пустое шоссе, залитое розовым утренним светом. Я обернулся и увидел своих спутников. Мои «генералы», хмурый, как туча, Один, весело перешептывающиеся Олимпийцы. Я не заметил, как они последовали за мной, но все к лучшему. Они были рядом, и я понял, что очень этому рад.

Мне предстояло что-то сказать своему войску, найти для них какие-то ободряющие слова – не успокоительную чепуху, которую обычно говорят обреченным на смерть, а что-то иное. Я и сам толком не знал, что именно. Теперь же я мог говорить не с абстрактным человечеством, а словно бы только со своими друзьями. А этого я и сам хотел.

– Нам всем было несладко этой ночью, – сказал я. – Знаю, что вы ощутили, когда увидели восход почти полной луны – возможно, самый последний на нашем веку, – потому что и мое сердце сжалось от тоски и тревоги. Мы дураки – нам следовало обрадоваться. Наше долгое путешествие подошло к концу, и это самая лучшая новость, на какую мы могли рассчитывать. Все становится на свои места. Мы наконец-то знаем, что у нас совсем нет времени. Но его у нас не было никогда, с самого начала. Время, которое у нас якобы есть, – самое лукавое из наваждений. Хорошо, что оно рассеялось, мы и так слишком долго позволяли ему нас дурачить. Все, что у нас есть, – это одно-единственное мгновение, и уж оно-то по-прежнему в наших руках. Это мгновение может стать минутой слабости или часом силы – все зависит только от нас. Собственно говоря, нам нечего бояться. Все будет так, как мы захотим. За последнее время вы научились множеству чудес, которые начинаются с этой нахальной магической фразы: «Все будет, как я пожелаю!» – и я бесконечно рад, что так случилось. Теперь нам придется сделать морду тяпкой, нагло посмотреть в глаза судьбе и с максимальной убедительностью повторить эту универсальную формулу. У нас должно получиться, поскольку это единственный выход – и для вас, и для меня.

– И для тебя? Но разве ты – один из нас?

Я так и не понял, кто задал этот вопрос. Но мог биться об заклад, что желающих услышать ответ великое множество.

– Наверное, я все-таки не один из вас, – честно признался я. – Сам толком не знаю. Но это не имеет никакого значения. Да я и сам не имею никакого значения. У меня нет времени строить фантастические гипотезы на собственный счет, а у вас нет времени их выслушивать, поэтому давайте договоримся, что я – маленькое чепуховое чудо, которое с вами почему-то случилось, солнечный зайчик в темной комнате, пятнышко света, чье суматошное мелькание вызывает улыбку и свидетельствует, что где-то есть настоящее солнце. Я есть, пока кто-то играет с зеркальцем в темном углу, и, наверное, исчезну, когда комната озарится настоящим солнечным светом.

Кладезь моей мудрости, и без того не слишком глубокий, окончательно иссяк. Я развернулся и поехал вперед. Моя армия последовала за мной, и я чувствовал, что каким-то непостижимым образом все-таки умудрился поднять им настроение. Странно, вроде бы, я не сказал ничего особенно обнадеживающего.

– Ты говорил правду? – Афина уже довольно долго ехала рядом со мной и наконец решила нарушить молчание.

– Наверное. Впрочем, я и сам не знаю. Спроси лучше у Гермеса. У твоего братца, как у всякого профессионального шулера, нюх на чужое вранье.

– Ладно, неважно, – нетерпеливо отмахнулась она. – Я вот о чем – ты действительно можешь исчезнуть, как солнечный зайчик?

– Только когда темная комната наполнится настоящим солнечным светом, – улыбнулся я. – Кто станет тосковать по дурацкому блику, увидев настоящее солнце?

– У каждого свои предпочтения, – сухо сказала она. – Зачем мне какое-то солнце? Ты меня вполне устраиваешь, от добра добра не ищут.

Я изумленно посмотрел на нее, но Афина уже свернула в сторону и сейчас с преувеличенным интересом расспрашивала о чем-то Одина. Я не стал прислушиваться, мне было не до того.

«У тебя больше нет времени мечтать о том, что когда-нибудь она сама бросится тебе на шею, – сурово сказал я себе. – Ты и так слишком долго топтался на месте, как провинциальный интеллигент под дверью пустого туалета – дескать, а вдруг там все-таки кто-то сидит и я его потревожу».

Незадолго до полудня мы снова позволили себе сделать привал – куда спешить? Место нашей встречи с судьбой не было отмечено ни на одной из карт, а значит, любое место вполне подходило для предстоящего шоу.

Я спешился и посоветовал Синдбаду попробовать пожевать астры, в изобилии растущие за невысоким забором загородного дома, напротив которого мы остановились.

– Идем прогуляемся, Паллада, – сказал я Афине.

– Прогуляемся? – растерянно переспросила она. – С удовольствием, но… вообще-то я собиралась пообедать.

– К чертям собачьим твой обед. Не пытайся затормозить, ладно? А то, не дай бог, получится.

– «Затормозить»? Я не понимаю, что ты имеешь в виду, но… Что ж, ладно, не буду. А куда ты собираешься прогуляться?

– Куда-нибудь на край света. Ты не против?

– У этого мира нет никаких «краев», к сожалению, – вздохнула она. – Он шарообразный. Ты об этом знаешь?

– Знаю, мне уже кто-то говорил. Зато безлюдных мест тут видимо-невидимо, особенно в последнее время. Главное, чтобы на нас никто не пялился, правда?

– Ну, если ты так говоришь, значит, правда. И все-таки куда мы пойдем?

– Куда – не знаю, но мы уже там, – рассмеялся я. – Как всегда, достаточно было захотеть! Здесь темно, а ведь только что был полдень. Посмотри под ноги – нет больше никакого загородного шоссе, только узкая каменистая тропинка во мху. Кажется, я никогда раньше здесь не был.

– Шишка, – констатировала Афина, подняв с земли какую-то штуковину. Отбросила ее в сторону, подняла еще что-то и самым серьезным тоном сообщила: – Еще одна шишка. Мы в лесу, да?

– Наверное. В лесу или в очень большом парке. Думаю, скорее второе. Здесь чувствуется рука человека. Тропинки слишком ровные… Ага, я угадал! Видишь, там, среди деревьев, фонари, просто сейчас они не горят. Но все равно здесь здорово. Чувствуешь, как пахнет воздух?

– Да. Хвоей, сыростью и еще чем-то горьким.

– Дымом. Можно подумать, что местный смотритель дезертировал из моей армии, вернулся на работу и принялся жечь прошлогодние листья. Если так, я на него не в обиде.

– Макс, а зачем?.. – начала было Афина и умолкла на полуслове.

– Зачем мы сюда пришли? Ты и сама отлично это знаешь. Ты давно меня раскусила, разве не так? Ты ведь знала, что делаешь, когда присылала ко мне Гекату, принявшую твой облик, – счастье, что мой Джинн ее вычислил! Ладно, дело прошлое… Одним словом, я очень хочу, чтобы ты проиграла этот ваш с Одином дурацкий спор, – вот, собственно, и все. Если эта идея вызывает у тебя отвращение, скажи сразу. Мы можем тут же вернуться обратно и пообедать или сходить по нужде – на выбор. Впрочем, можно напоследок оттянуться по полной программе, позволить себе и то и другое… Правда, здорово?

– Почему ты говоришь так сердито? – тихо спросила она.

– Потому что я нервничаю. Боюсь, что ты пошлешь меня подальше, прямо сейчас, – и все!

– Прямо сейчас не пошлю. Может быть, позже. Сначала я хочу спросить…

– Уже легче! – улыбнулся я. – Спрашивай.

– Почему ты затеял эту прогулку? Все и так было неплохо, разве нет?

– Плохо, – я помотал головой. – Ты и сама знаешь, что плохо. Может быть, ты никогда не признаешься себе, что тебе и самой позарез требовалось услышать от меня что-то в таком роде – неважно! Я видел твои глаза сегодня, и мне больше не требуется никаких доказательств. Не знаю, как ты, а я не хочу угробить последние мгновения своей жизни на мучительные сожаления – просто не могу позволить себе такую роскошь. Я и так слишком долго тактично отмалчивался – из уважения к твоей божественной неприкосновенности, скажем так. Все время думал, что когда-нибудь ты сама дашь мне понять, что я напрасно скромничаю. Но сегодня утром я довольно убедительно говорил, что у нас больше нет времени, и вдруг понял, что у меня его тоже нет. Какое уж там «когда-нибудь».

– Больше нет времени, это правда, – эхом откликнулась она. – Да, ты умеешь убеждать. Но ничего не выйдет, Макс. Я не могу принадлежать мужчине. Ни одному из Бессмертных, ни уж тем более человеку. Такова моя сущность, ничего не попишешь.

– Отлично. Значит, тебе со мною чертовски повезло. Мне не нужно «принадлежать». Я и сам-то себе не принадлежу! Кроме того, я не человек и не один из ваших – так, наваждение.

– Солнечный зайчик, да? – вдруг рассмеялась она.

– Да, – серьезно согласился я. – Ты всегда знала, что я могу стать единственным исключением из правила. Именно поэтому ты так радовалась моим визитам и никак не могла заставить себя враждовать со мной по-настоящему.

– Ты разбудил что-то в моем сердце, это правда. Но…

– Никаких «но»! – улыбнулся я. – Ты еще не поняла? Со мной можно все – просто потому, что это не считается. Я как предрассветный сон, о котором у тебя почти не останется воспоминаний. А даже если и останутся – какая разница, мало ли что может присниться?

Пока я говорил, Афина подходила все ближе.

– И правда. Мало ли что может присниться, – удивленно повторила она.

Я почувствовал, что ее теплая ладонь нерешительно прикоснулась к моему запястью – господи, кто бы мог подумать, что обыкновенное прикосновение чужой руки может заставить мир завертеться перед моими глазами!

– А ведь считается, что я попал в совершенно необитаемое место!

Чей-то голос заставил нас обоих подскочить на месте. Забавно: мы с Афиной вели себя в точности как школьники, застуканные в подъезде.

– Глазам своим не верю. Что вы здесь делаете, да еще и вместе?

Я с ужасом понял, что к нам приближается Одиссей. В свое время он попросил нас с Джинном отправить его в какой-нибудь безлюдный уголок. Случаются же совпадения!

Я был в отчаянии. Сейчас он начнет расспрашивать нас, как идут дела, рассказывать о собственном времяпрепровождении, возможно, захочет отправиться вместе с нами… Одним словом, наше единственное и неповторимое свидание можно было считать завершенным. Афина уже отняла свою теплую ручку и поспешно отступила на несколько шагов.

«Пропади ты пропадом! – горько подумал я. – Только тебя мне здесь не хватало! Одиссей, миленький, будь другом, исчезни куда угодно, а лучше всего – в другую Вселенную, благо их число стремится к бесконечности!»

– Куда он подевался? – изумленно спросила Афина. – Он же только что шел нам навстречу…

Я растерянно моргнул и уставился в темноту. Одиссея действительно больше нигде не было. Потом до меня начало доходить, и я неудержимо расхохотался.

– Что ты, Макс? – почти испуганно спросила Афина. – Что вообще происходит?

– Ты не поверишь, но твой приятель Улисс только что загремел в другую Вселенную, – я снова рассмеялся. – Я все-таки выполнил свое обещание – нечаянно!

– Какое обещание?

– Однажды Одиссей попросил меня помочь ему покинуть этот мир, – объяснил я. – Твоему приятелю захотелось прогуляться по иным вселенным, пока мы здесь будем разбираться со своим скучным апокалипсисом. Я сказал, что постараюсь что-нибудь придумать – просто чтобы поднять ему настроение. Если бы я знал, как отсюда смыться, сам бы давным-давно сделал ноги. А сейчас он появился так не вовремя, и я от всей души пожелал ему оказаться как можно дальше отсюда, желательно – в другой Вселенной. Думаю, именно там он теперь и находится. Все довольны.

Афина еще больше нахмурилась, но вдруг махнула рукой и расхохоталась.

– Счастливчик он, этот Улисс! Если бы ты не зашвырнул его неведомо куда, с меня вполне сталось бы испепелить его взглядом. Он действительно очень не вовремя появился!

– Я рад, что ты тоже так думаешь. Значит, у меня есть шанс снова подержаться за твою лапку. Давай-ка ее сюда.

– В конце концов, мне просто интересно, как это бывает? – сказала она, решительно и смущенно одновременно.

– Вот так и бывает, – шепнул я, привлекая ее к себе.

А потом мы умолкли – очень надолго, потому что слова наконец-то стали не нужны.

Слова не понадобились и позже. Мы и так знали, что хотим сказать друг другу. Лучше молчать, чем бессвязно бормотать нежную бестолковую чушь о любви, рассуждать о страсти, которая всегда длится только одно мгновение, а все остальное время заполнено предчувствиями этого невероятного события или воспоминаниями о нем – и в сущности, нам очень повезло, что у нас почти не осталось времени на воспоминания.

– Это мгновение было очень большим, но оно так и не стало вечностью. Так всегда бывает?

Афина первой нарушила молчание, и мне пришлось сделать невероятное усилие, чтобы стряхнуть дивное оцепенение и снова стать существом, способным поддерживать беседу.

– Всегда. Мы слишком одинокие существа, чтобы получить в свое распоряжение одну вечность на двоих. Так уж по-дурацки все устроено!

– Это очень больно, – шепнула она. – Впрочем, я всегда подозревала, что за страсть придется дорого платить, и цена не кажется мне непомерной… Но скажи, а другие – они тоже платят так дорого?

– Иногда еще дороже, – печально улыбнулся я. – Годами скуки, раздражения, тупой боли в груди и жалкими попытками вернуть прошлое… Иногда они привыкают и даже умудряются считать себя счастливыми. Это гораздо страшнее, поверь мне на слово.

– Ты говоришь о том, как живут смертные, да? Что ж, хорошо, что нас миновала их участь.

– Иначе и быть не могло, – вздохнул я, обнимая ее за плечи.

Это последнее нежное прикосновение – все, что у нас осталось, но и оно не могло длиться вечно, поскольку законы мира, где мы все еще обитали, гласят, что одно событие непременно должно смениться другим.

– Нам пора возвращаться, – наконец сказала Афина. – Зачем тянуть? Еще немного, и я узнаю, что чувствуют смертные, когда из их глаз текут слезы, а мне это совсем не интересно. Только не говори Одину, что я проиграла наш с ним спор, ладно?

Я изумленно поднял брови – за кого она меня принимает, хотел бы я знать?

– Я знаю, что ты не скажешь. Но этого недостаточно. Надо сделать так, чтобы он не догадался. Он ведь довольно проницателен. Мы сможем держать себя так, словно ничего не было?

– Все было так замечательно, что я не слишком-то верю, что это действительно произошло со мной, – улыбнулся я. – Поэтому мне будет очень легко вести себя так, словно ничего не случилось.

– Думаю, мне тоже, – кивнула она. – Пошли отсюда, ладно?

– Обернись, и ты увидишь огни костров, – сказал я, неохотно снимая руку с ее плеча – навсегда. – Мы уже вернулись, и я сам не знаю, как это у нас получилось.

– Какая разница, как? Главное, мы уже там, где нам следует быть.

Афина резко развернулась и пошла туда, где сияли золотистые огоньки. Я смотрел ей вслед и равнодушно думал, что мой личный апокалипсис можно считать состоявшимся. Какая, к черту, разница, что будет дальше?

– Где вы пропадали? – ворчливо спросил Один, когда я уселся неподалеку от него, вытянул ноги и полез в карман за сигаретами – впервые за черт знает сколько времени мне ужасно хотелось закурить.

– Помнишь Одиссея? – откликнулся я.

Один равнодушно помотал головой.

– Да помнишь ты его. Приятель Афины, которого вы посылали к Локи.

– А, Улисс. Что, у него тоже несколько имен?

– Насколько я знаю, всего два. Так вот, парень очень хотел дезертировать. Он решил, что сейчас самое время оказаться в какой-нибудь иной вселенной, а Паллада приняла его каприз близко к сердцу. Неделями ныла, просила меня ему помочь. Ну вот, я и попробовал.

– Дался вам этот Улисс! – хмыкнул Один. – Столько времени потеряли понапрасну.

Он немного помолчал и наконец заинтересованно спросил:

– И что, у тебя получилось? Ты отправил его в какой-то другой мир? Такое возможно?

– Может быть. По крайней мере, отсюда он исчез, это точно. А вот где он оказался… Честно говоря, я сам понятия не имею.

– Ну и пес с ним. Поговорим о другом. Я ждал тебя. Я должен тебе кое-что показать. Пока вы с Палладой маялись дурью, я решил напоследок раскинуть руны. Теперь гляди.

Он достал из-под плаща маленький кисет из черной кожи и высыпал оттуда груду абрикосовых косточек. Я-то думал, что руны Одина должны быть вырезаны на черепах мертвых берсерков, на худой конец, на коре Иггдрасиля. Но уж никак не на абрикосовых косточках!

– Видишь? – требовательно спросил он. – Они гладкие, как в тот день, когда их извлекли из плодов.

– Вижу, – согласился я. – И что здесь удивительного?

– Иногда ты кажешься мне сущим дурнем! – сердито сказал Один. – Я сам вырезал на них знаки – на всех, кроме одной. Руна Вейрд, символ Великой Пустоты должна оставаться чистой… Теперь мои знаки исчезли. Ты понимаешь, что это означает? Все мои руны стали одной-единственной руной Вейрд.

– И что означает твоя руна Вейрд? Пустоту? Небытие?

– Не все так просто. Вейрд – это знак непознаваемого. Прочие руны рассказывают нам о жизни и смерти, и лишь руна Вейрд говорит о том, что остается по другую сторону. Она требует полного доверия к непостижимому и обещает немедленную встречу с судьбой. Это добрый знак. Лучшее, на что мы могли рассчитывать. Вернее, то, на что мы рассчитывать никак не могли.

– Если ты говоришь, значит, так оно и есть, – кивнул я, поднимаясь с земли.

– Куда это ты опять собрался? – поинтересовался Один.

– Я больше не могу сидеть на месте. Не могу ждать. Что-то тянет меня вперед. Наверное, твое хваленое «непознаваемое» шалит.

– Как скажешь. Это твоя битва, тебе и решать.

На рассвете я огляделся и с изумлением понял, что еду по окраине Берлина, по той самой улице, где плутал ранним утром пятого мая. Я вернулся туда, где все началось – по крайней мере, для меня. В этом была какая-то непостижимая логика, пугающая и озадачивающая, как когда-то в детстве меня испугал и озадачил нехитрый фокус с лентой Мёбиуса.

«Вот оно, место Последней битвы, – ошеломленно думал я. – Что ж, оно ничем не хуже и не лучше других. По крайней мере, Берлин не упоминается ни в одном из известных мне предсказаний, и это само по себе неплохо».

– Знаешь, где мы? – спросил я Анатоля. – Это Карлсхорст – восточная окраина Берлина. Вернее, юго-восточная… Ты здесь никогда не был?

Он равнодушно помотал головой, огляделся по сторонам и вдруг оживился.

– Надо сказать какую-нибудь воодушевляющую речь Герингу и его коллегам. Насколько я понимаю, у них есть дурная привычка проигрывать битву за Берлин. Раньше это было их личное дело, но предстоящую битву за Берлин им придется выиграть непременно.

– Мне нравится твое настроение. Где ты им разжился?

– Там, где нас нет, – улыбнулся он. – Где же еще?

– Макс, – позвала меня Афина, – ты тут?

– Во всяком случае, мои ощущения не противоречат этому утверждению, – откликнулся я и внимательно посмотрел на нее.

Она показалась мне спокойной, немного надменной и равнодушно-веселой – как всегда, словно ничего не случилось с нами вчера и словно нам не предстояло заглянуть в самую глубокую бездну в ближайшие часы.

Что ж, это было правильно. Мне оставалось только порадоваться силе ее неукротимого духа и постараться хоть немного походить на эту удивительную сероглазую то ли богиню, то ли все-таки женщину.

– Тут ко мне привязался какой-то странный человек, – деловито рассказывала Афина. – Говорит, мы все делаем не так. А он, дескать, знает, как правильно!

– Ну да, – вздохнул я. – Мне всю жизнь везло на таких специальных ребят, которые приходят черт знает откуда, делают умное лицо и говорят, что «знают, как правильно».

– Это другой случай, – перебила меня Афина. – Этот человек говорит, что своими руками записывал речи нашего доброго друга Одина. Мне показалось, что тебе будет любопытно его выслушать.

– Скорее уж это будет интересно Одину.

– Я тоже сперва так подумала. Но к нему сейчас не подступиться. Не знаю уж, на что он уставился своим внутренним взором, но отвлечь его от этого зрелища совершенно невозможно.

– А как его зовут, этого умника?

– Сам у него и спросишь. Вот он, – Афина бесцеремонно ткнула пальцем себе за спину. Там обнаружился невысокий крепыш средних лет, угрюмый и бородатый.

– Я Снорри Стурулсон, – с достоинством сообщил он.

– Вот уж не думал, что нам доведется познакомиться, – рассмеялся я. – Можете себе представить, в свое время я прочитал все, что вы написали. Правда, в переводах.

– О, да ты знаешь грамоту! – одобрительно отметил автор «Младшей Эдды» и «Круга Земного».

– Немного, – скромно согласился я.

– Ты знаешь, что все идет не так, как было предсказано? – спросил Снорри.

– Догадываюсь.

– Еще можно попробовать исправить положение. У меня с собой свиток, где записано «Видение Гюльви». Там ясно сказано, как все должно быть. Многое уже невозможно изменить, но если Один все-таки схватится с Фенриром и Тор подоспеет вовремя, чтобы вступить в битву с Ёрмугандом, все пойдет как надо. Тебе же следует подумать о том, как погасить солнце. И может быть, тебе следует оседлать Мирового Змея? В пророчестве ни о чем таком не говорилось, но такой поступок придаст тебе величия. Если хочешь, мы можем вместе перечитать письмена и подумать, что еще можно исправить.

– Спасибо, не надо, – улыбнулся я. – Я приблизительно помню, что там было написано. И изо всех сил стараюсь сделать все наоборот. Рад, что ты это заметил: значит, мои труды не пропали даром.

– Ты стараешься сделать наоборот? – изумленно спросил Снорри. – Но почему?!

– Потому что мне не нравится пророчество вашей Вёльвы. Чего только вздорная баба сдуру не наболтает! И Одину оно тоже не нравится. Собственно говоря, это была его идея – сделать все наоборот. Возможно, я для вас не бог весть какой авторитет, но ему-то вы доверяете?

– Как можно доверять Одину? – удивился Снорри. – Его лукавство всем ведомо. Так он решил восстать против судьбы? Что ж, это на него похоже.

– Похоже, – согласился я.

– Нас ждет хаос, – пообещал Снорри. – Пророчество сулило хоть какую-то надежду на то, что все уладится – потом, после битвы.

– Да уж, с надеждой придется расстаться. Ничего не уладится – ни после битвы, ни до нее, ни во время… Нас ждет полная неизвестность, друг мой Снорри. Вы должны оценить наши усилия – вы же скальд! Все настоящие поэты во все времена в глубине души предпочитали неизвестность. И оставались поэтами только до тех пор, пока не начинали мечтать о том, что все «когда-нибудь уладится». Надо отдать вам должное, ваша идея оседлать Мирового Змея чудо как хороша – от нее пахнет настоящим безумием. Я непременно попытаюсь воплотить ее в жизнь. Но это единственное ваше предложение, которое мне понравилось.

– Ладно, как скажешь. Я должен был догадаться, что такому, как ты, не нравятся чужие советы. Что ж, по крайней мере, я попытался!

– Подумайте, какие возможности перед вами открываются, – улыбнулся я. – Вы можете начать писать, как все было на самом деле, Снорри! Разве это не лучше, чем без конца переписывать чужие речи?

– Написать? Но зачем? – изумился он. – Для кого? Мир пришел к концу, и даже самому Отцу поэтов суждена гибель. Кто будет читать мои письмена?

– Скорее всего, никто. Но разве это имеет значение? Грош цена поэту, который пишет в расчете на то, что его каракули когда-нибудь будут прочитаны. Поэт пишет не для людей, и не для богов, и даже не для вечности, которая вряд ли умеет читать, а лишь потому, что обжигающие слова приходят неведомо откуда и безжалостно раздирают грудь. Или потому, что у настоящего поэта нет ничего, кроме слов, и он боится исчезнуть, если замолчит… О господи, неужели дилетант вроде меня, какой-то сопливый мальчишка, за всю свою жизнь с горем пополам зарифмовавший несколько сотен строчек, должен объяснять это такому великому скальду, как вы?

– Я тебя не понимаю, – хмуро сказал Снорри. – Я всегда писал для других людей. Для тех, кто был рядом со мной, и для тех, кто придет потом. Но я никогда не писал потому, что боялся исчезнуть. Как такое может быть?

– Значит, ты еще никогда не был поэтом, – сердито сказал я и сам сперва не заметил, что все-таки перешел с ним на «ты». Вообще-то так следовало сделать с самого начала, но почему-то этот процесс у меня всегда происходит до смешного медленно. – Что ж, у тебя еще есть шанс, используй его!

Умница Синдбад почувствовал мое настроение и зашагал быстрее, так что озадаченный моим романтическим бредом Снорри Стурулсон вскоре остался далеко позади.

– Макс, а куда мы сейчас, собственно говоря, направляемся? Надеюсь, не к рейхстагу? – насмешливо спросил Анатоль.

– Да, это было бы совсем уж неуместной пародией, – согласился я. – У меня есть идея получше. Что скажешь насчет зоопарка?

– Абсолютное безумие! – одобрил он. – Именно то, что тебе требуется, да?

– Ага. Кроме того, я надеюсь, что еще успею покормить медведей.

– Что?!

– Покормить медведей. Сколько раз был в Берлинском зоопарке, мне все время обламывали это удовольствие. То мама с папой, то служители зоопарка…

– А у тебя были мама с папой?

– Может, и были, – усмехнулся я. – По крайней мере, среди многочисленных воспоминаний, не вызывающих у меня особого доверия, есть и такие. А куда подевалась наша Дороти? Думаю, она тоже захочет покормить медведей. По-моему, она просто создана для этого занятия.

– Я тут, – откликнулась Доротея откуда-то из-за моего плеча. – Ты угадал, когда-то я очень любила кормить зверей в зоопарке.

– А почему твой замечательный носик опущен к земле? Не грусти, Дороти! Ты так хорошо держалась все это время. Не надо портить эту историю печальным финалом. Улыбнись, душа моя. Ты еще помнишь, как это делается?

– Я попробую. Мне здорово не по себе, Макс. Я ведь довольно долго жила в Берлине. Правда, в западной части, но этот район я тоже хорошо знаю. Тут неподалеку сейчас снимает квартиру мой сын… вернее, снимал. Следует употреблять прошедшее время, да? В этом городе прошла моя юность. И сейчас я вспомнила, что это было не так уж плохо.

– Что – это? Твоя юность? Вот и славно. Значит, среди твоих воспоминаний есть не только паршивые – редкостная удача! – усмехнулся я.

– Моя юность… и вообще жизнь. Рождественские свечи и запах хвои, первые листочки и цветущие крокусы весной, пицца с пеппероне и дешевое красное вино в итальянском ресторанчике возле Оперы и наша развеселая компания. Конечно, дело кончилось тем, что некоторые из нас постарели и стали занудами, обыкновенными скучными бюргерами, считающими дни до государственной пенсии, а некоторые успели вовремя умереть. Но когда-то мы вместе встречали каждый Новый год, напивались, как поросята, веселились, как сумасшедшие, думали, что любим друг друга больше жизни, и это было почти правдой. Я хочу, чтобы это повторилось, Макс. Знаю, меня посетило самое худшее настроение, совсем не то, с которым следует смотреть в глаза неизвестности, но я ничего не могу с собой поделать!

– Веселые друзья, которые превратились в занудных бюргеров? – усмехнулся я. – Да уж, есть о чем пожалеть! Зеленые листочки и прочие чудеса природы, на которые мы не обращаем никакого внимания, пока у нас не начинаются неполадки в личной жизни и мы не принимаемся озираться по сторонам в поисках хоть какого-нибудь жалкого намека на утешение… И новогодние праздники – эти дивные дни, когда люди собираются вместе, чтобы по традиции отметить наступление еще одного года их короткой и бессмысленной жизни, натужно веселясь, торопливо поедая что-нибудь не настолько омерзительное, как в будние дни. Звонят друзьям и родственникам и собираются в кучки, чтобы получить наглядные доказательства, что они нужны хоть кому-то… Ты уверена, что действительно хочешь, чтобы это все повторилось?

– Почему ты такой злой, Макс? – ошеломленно спросила она.

– А я злой? Ну наконец-то! А в каком еще настроении должен пребывать предводитель армии накануне битвы? Собирать ромашки в палисаднике? Я бы с радостью сорвал для тебя пару ромашек, Дороти, но что на это скажут Зеленые? Я ужасно боюсь с ними поссориться. Впрочем, если мне удастся замочить Мирового Змея, они меня все равно из-под земли достанут. Он же редкое животное. Он вообще существует в единственном экземпляре, во всяком случае, я очень на это надеюсь. Идемте в зоопарк, мои дорогие, там я непременно куплю вам мороженое напоследок. И не смотрите на меня так испуганно. Я безумен, но я люблю вас и требую, чтобы вы немедленно развеселились. Как думаете, может быть, нам удастся обойтись малой кровью и просто посадить Ёрмуганда в террариум? Дирекция зоопарка будет счастлива получить такой редкий экспонат. К тому же это поможет мне не рассориться с Гринписом!

– А кто он такой, этот Гринпис, с которым ты так не хочешь ссориться? – спросил Дракула. – Могущественный повелитель вроде тебя? Но почему мы до сих пор с ним не повстречались? Что, он пребывает в ином мире?

– Да нет, куда ему… Не обращай внимания на мои слова, Влад. Лучше пойди настругай своих колышков, душа моя, может, еще пригодятся.

Они отступили на несколько шагов и изумленно смотрели на меня.

– Что вы так на меня уставились? Может быть, у меня неправильно повязан галстук? Или ширинка расстегнута?

Эти нелепые предположения стали последней каплей – я расхохотался неудержимо, с удивившей меня самого яростью. Жуткая безвкусица, так смеются законченные злодеи в голливудских фильмах, а не нормальные живые люди. Но уж чем богаты, как говорится.

– Ты горишь, – наконец сказал Анатоль. – Горишь, как полено в камине, но каким-то жутким зеленым огнем.

– Разве? – удивился я. – Ну и черт со мной, горю – так горю!

Я не ощущал жара, но заметил, что окружающий меня мир стал дрожащим и расплывчатым, а все предметы приобрели зеленоватый оттенок. Но мне было наплевать, если честно!

– Ты пылаешь, как гнев Аллаха, Али, – уважительно высказался подоспевший к очередной раздаче чудес Мухаммед.

– Довольно плоская метафора. Это мой собственный гнев – при чем тут твой драгоценный Аллах? – холодно заметил я, устремляясь вперед.

Может быть, моим спутникам я действительно казался столбом пламени, но звери в зоопарке совершенно меня не боялись. Тигры норовили лизнуть мне руку, когда я выпускал их из клеток, хищные птицы и тучные лебеди дружно кружили над моей головой, а павлины, ламы и медведи преданно брели за мной по пятам. Прежний Макс непременно умилился бы, случись с ним такое трогательное приключение, но я едва замечал происходящее. Часовой механизм, все это время ритмично тикавший в глубине моего существа, наконец-то сработал, как бомба террориста, так что от этого самого Макса не осталось ничего, даже фотографии на память.

Меня несло неведомо куда. Не навстречу судьбе – теперь я сам был судьбой богов, людей и восхитительного мира, который когда-то дал им жизнь и от чьих чудес и те и другие так долго и старательно отворачивались. Час пробил, и теперь я молил небо об одном: чтобы все случилось как можно скорее, пока не угасло пламя моей восхитительной, невероятной и такой сладкой ярости.

И когда на горизонте появился гигантский силуэт обещанного пророчеством Волка, я был готов расцеловать его хищную морду за то, что наконец-то пришел и теперь я могу убить его и положить конец изматывающей неопределенности последних месяцев.

– Держись от него подальше, Один! – крикнул я. – Ты помнишь? Тебе нельзя приближаться к этому зверю! И придержи своих ребят, чтобы не подвернулись под горячую руку, – если уж Фенрир здесь, значит, и они сейчас пожалуют.

Один ничего не ответил, но я знал, что он слышал мои слова и принял их к сведению – иначе и быть не могло.

А потом я забыл о нем и вообще обо всем на свете, потому что передо мной уже маячила распахнутая пасть Волка. Фенрир вполне мог позволить себе роскошь не поперхнувшись проглотить меня вместе с моим дромадером, ятаганом, щитом и прочими волшебными причиндалами, которые, как выяснилось, были нужны мне не больше, чем детские погремушки. Но он не спешил мною пообедать. То ли не успел нагулять аппетит, то ли все еще считал меня своим хозяином и повелителем. Ну да, по сценарию-то нам полагалось играть в одной команде.

– Извини, милый, но тебе придется исчезнуть, – ласково сказал я, возлагая свои пылающие руки на его огромные лапы – выше я бы просто не дотянулся.

Лапы тут же вспыхнули тем самым зеленым пламенем, которым, если верить свидетельствам очевидцев, полыхало мое собственное тело.

Фенрир замер, а потом дико взвыл, и одна из его чудовищных конечностей обрушилась на меня.

На этот раз я не позволил тьме небытия поглотить меня даже на мгновение. Оказывается, я как-то успел научиться умирать, не теряя сознания.

«Ничего страшного, еще одной жизнью меньше – всего-то!» – равнодушно подумал я, лежа на спине и наблюдая, как апокалиптическое чудовище горит подобно фейерверку.

– …Лихо ты с ним разделался! – одобрительно сказал Анатоль. Он каким-то образом оказался рядом и протянул руку, помогая мне подняться. – Смотри-ка, а твое пламя погасло! Оно и к лучшему: слишком уж жутко это выглядело.

– Погасло так погасло. Надо будет – снова разгорится, – откликнулся я, оглядываясь в поисках своего дромадера. Синдбад тут же обнаружился: он переминался с ноги на ногу в нескольких шагах от меня и выглядел вполне невозмутимым.

– Это было здорово, – Афина положила тяжелую руку на мое плечо. – Видел бы ты себя со стороны! Маленькая шаровая молния, испепеляющая гиганта. Зевс, бедняга, от зависти чуть последнего ума не лишился.

– Рад, что тебе понравилось, – улыбнулся я. – А где Один?

– Как это – где? Вот он, идет сюда.

– Все, Отец битв, свершилось! Кто-кто, а уж ты-то теперь свободен от своей судьбы, что бы ни случилось! – крикнул я Одину.

– Спасибо, Макс. Ты сделал мне воистину великий дар. Теперь я твой должник – пока жив.

– Согласен, – кивнул я. – А где твои родственнички? Уже появились?

– Сам не знаю. Наверное, я просто забыл, какими были их лица. Мне кажется, они пришли, но я почему-то не могу отличить их от прочих.

– Значит, они больше ничем не отличаются от прочих, – усмехнулся я. – Элементарно, дорогой Ватсон!

– Как ты меня назвал? Ватсон – это не мое имя, – возразил Один.

– Одним именем больше, одним меньше – какая тебе разница… А это кто такие? Не твоя родня, часом?

К нам приближались удивительные существа. На первый взгляд, в них не было ничего особенного, разве что пол не поддавался мгновенному определению, но легкость походки и непроницаемая темнота взоров выдавала их нечеловеческое происхождение.

– Нет, – покачал головой Один. – Но я их знаю. Это эльфы.

– Ого, наши апостолы сдержали свое слово! – обрадовался я. – Прислали эльфов нам на подмогу.

– Прислали? Ну уж нет! Иоанн действительно рассказывал нам о тебе. Но мы пришли сюда по собственной воле.

Голос эльфа оказался столь сладкозвучным, что у меня дыхание перехватило.

– Мы сочли благом присоединиться к тебе, ибо нам нравится, как ты все устроил. В этом хаосе есть привкус веселья, грех было бы не принять участие, – говорил эльф. – Но жаль, что ты так поспешно сжег Волка! Мы рассчитывали полакомиться его волшебным мясом, а ты оставил от него только пепел.

– Сами виноваты, не надо было опаздывать к обеду! – усмехнулся я. – Все равно я вам рад. А как насчет «волшебного мяса» Мирового Змея – не желаете? Думаю, он появится с минуты на минуту.

– Ты сам не знаешь, о чем говоришь. Мировой Змей – это не обыкновенное чудовище, которое можно убить и съесть. У него столько жизней, сколько сердец бьется под этим небом.

– Значит, гораздо больше, чем у меня. Ладно, что-нибудь придумаем!

– Не надо ничего придумывать. Пасть Змея – это врата, ведущие в небытие, но в то же время это врата в бессмертие. Главное – выбрать правильный путь.

– Откуда ты знаешь? – изумленно спросил я.

– Есть только один способ получить знание – опыт. В свое время мы прошли через эти врата, поэтому я знаю, о чем говорю. А пока – посмотри-ка на небо! Это редкое зрелище, не пропусти его.

Я послушно задрал голову, остальные повторили мое движение.

Зрелище, открывшееся нам, не поддавалось никакому описанию. В быстро темнеющем небе мельтешили светящиеся силуэты диковинных существ. От них не исходило никакой угрозы, но их хаотическое движение причиняло мне какое-то мучительное неудобство.

– Кто они? – ошеломленно спросил я.

– Это созвездия. Когда мир рушится, созвездия покидают его небо. Видишь, перед тем как уйти, они приняли тот облик, который на протяжении тысячелетий приписывали им люди.

– Перед тем как уйти? – возмутился я. – Ну нет, еще не время! Я им не позволю.

– Почему?

– Потому что я не хочу, чтобы этот мир рушился.

Я снова поднял голову к небу и требовательно сказал:

– Не вздумайте разбегаться, голубчики! Оставайтесь здесь.

Диковинные существа послушно прекратили свое мельтешение. Разумеется, даже сейчас небо не было похоже на то, что я привык видеть над своей головой по ночам, но теперь я мог разглядеть очертания созвездий – изумительно красивые и обезоруживающе конкретные: гибкое тело Льва, застывшие чаши Весов, Водолея с традиционным кувшином, Медведицу, совершенно не похожую на знакомый мне с детства неуклюжий ковш, Волопаса с длинным пастушьим посохом.

– Змей уже близко, – озабоченно сказал один из эльфов. – Чувствуешь, как похолодало?

– Нет. Но я чувствую, как дрожит земля, и воздух стал таким густым, что его надо пить, а не вдыхать. Это он?

– Это он. Постарайся смотреть на Змея без страха и враждебности. В сущности, он не слишком отличается от тебя самого. Ты – одна рука судьбы, он – другая.

– А кроме нас у этой стервы имеется еще добрая тысяча рук, так что никто не уйдет без рождественских подарков! – усмехнулся я.

– Так оно и есть, – спокойно подтвердил эльф.

А потом мне стало не до разговоров. Я увидел Змея.

Он не был похож на настоящую гигантскую змею. Он вообще не был похож ни на что – не живое существо, не чудовище, которое можно считать своим врагом или опасным противником, а просто бесконечно длинный толстый луч абсолютной темноты, живой, сверкающей и осязаемой. В том месте, где эта темнота казалась особенно густой и непроницаемой, находилась пасть Змея – я знал это наверняка, подобно тому как, глядя на дерево, мы сразу понимаем, где его ствол, где ветви, а где корни.

Из этой, почти невидимой, пасти извергались сгустки особой, плотной тьмы. Они были почти живыми, алчными и озабоченными поиском пищи, так что поглощали все, с чем соприкасались: приземистые строения служебных помещений, красные киоски с кока-колой, опустевшие клетки, скамьи и цветочные клумбы исчезали у меня на глазах, как акварельные мазки, небрежно залитые черной тушью.

«Это и есть хваленый яд Змея, – понял я. – Хорош был бы Тор, если бы сунулся к нему со своим дурацким молотом!»

Птицы, все это время кружившие над моей головой, испуганно взмыли ввысь: присутствие Змея их явно нервировало, а небо его вроде бы не интересовало, по крайней мере, пока.

– Макс, вот теперь мне страшно.

Я обернулся и увидел отчаянные глаза Афины. Она нервно кусала губы – те самые, которые мне посчастливилось целовать вчера – целую вечность назад! Но мое помертвевшее сердце осталось равнодушным к ее паническому страху.

– Я не справлюсь с этим! – настойчиво сказала она.

– Ну что ж, не справишься – и не надо, – я пожал плечами. – Тебе вовсе не обязательно оставаться здесь, Паллада. Ты можешь улететь, как эти птицы. Почему бы и нет? Ты всегда была одной из них, нужно только вспомнить об этом. Ты можешь стать чем угодно и уйти вместе с ветром – помнишь, я обещал тебе, что такое возможно? Он уже начал дуть, твой ветер, позволь ему унести тебя.

Я вдруг осекся, словно бы захлебнулся собственным монологом, а затем с моих губ сорвались какие-то чужие, непонятные мне самому слова – не то заклинания, не то последние нежные признания на неизвестном мне самому языке.

Круглые от ужаса серые глаза Афины исчезли. Несколько мгновений на меня внимательно смотрели желтые совиные глаза, а потом крупная хищная птица с восхитительным яростным криком впилась кривым клювом в мое плечо. Она укусила меня всерьез, до крови, оставалось только радоваться, что ей не взбрело в голову выклевать мне глаза.

Потом ее крик слился с другими птичьими криками и растаял где-то на недосягаемой высоте.

– Ничего себе, поцелуй на прощание! – ошеломленно сказал я. – Могла бы сказать спасибо, я ведь только что помог ей вырваться на свободу.

– Иногда свобода – самый страшный дар.

Я обернулся и увидел Гермеса. Он показался мне серьезным и печальным – а ведь до сих пор этот веселый бог не грешил подобным выражением лица даже в самые тяжелые для Олимпийцев дни.

– Мне кажется, Афина любила тебя, – добавил он. – Нужна ей была эта свобода, как индюку патроны! Сестренка очень испугалась, это правда. Но думаю, она бы все-таки предпочла сунуться в пасть Змея, рука об руку с тобой. Она просила тебя не о свободе. Ей требовалось кое-что попроще: несколько утешительных слов, ласковый взгляд.

– Утешительные слова и ласковые взгляды еще никогда никого не спасали от смерти. Мне кажется, я ее тоже любил, да так сильно, что теперь, когда ее больше нет рядом, все остальное уже не имеет никакого значения. Поэтому ей достался мой самый лучший дар – тот, который я так и не смог сделать себе самому. А нужен он ей был или нет – откуда нам с тобой знать? Думаю, со временем она сама разберется. В отличие от нас у нее теперь есть время – даже на такие пустяки. А у нас нет. Видишь, Змей уже совсем рядом.

– Что будем делать, Владыка? Есть идеи?

Голос Анатоля не дрогнул, он звучал насмешливо и вызывающе. По крайней мере, он-то уже выиграл свою битву. Хоть один из нас, и то хлеб!

– Никаких идей, – я бесшабашно рассмеялся. А потом набрал в легкие побольше воздуху и заорал во всю глотку: – Кто любит меня, за мной!

Вообще-то я вовсе не собирался орать и уж тем более цитировать Жанну д’Арк. Сам не знаю, как меня угораздило. Но именно тогда я понял, почему маленькая Жанна выбрала именно эту дурацкую фразу, чтобы повести за собой свою армию. По большому счету это единственное по-настоящему честное предложение, которое может сделать полководец своим солдатам.

Я повернулся лицом к Змею и устремился вперед. А когда первая капля ядовитой тьмы соприкоснулась с моей кожей, нахально расхохотался: «Ну ладно, еще одной жизнью меньше, тоже мне несчастье!»

Признаться, мне не хватало Джинна и его насмешливого глухого голоса. Он непременно сказал бы мне сейчас: «Зачем так много эмоций, Владыка?» – или что-то в таком духе, а потом не поленился бы нажать на кнопку и врубить мое любимое «Innuendo», чтобы я, дурак, вспомнил, что могу быть «всем, чем захочу», и не пер на это непостижимое чудовище, как контуженый герой Мировой войны на вражеский танк. Но поскольку мой мудрец был где-то далеко, я продолжал корчить из себя последнего солдата всех времен и народов, с идиотской ухмылкой блаженного отвоевывая у Вечности метр за метром безнадежно мертвой земли.

А потом я, невменяемый, оплеванный тьмой, но все еще живой, оказался совсем рядом с пятном тьмы, которое было пастью Змея. Она больше не пугала и не завораживала меня – наверное, просто потому, что я слишком устал. К тому же я успел привыкнуть к факту ее существования, принять ее как малоприятный, но вполне обыденный фрагмент реальности.

Я не раздумывая шагнул вперед. Это не было осознанным решением, просто я даже не успел подумать, что можно притормозить. И лишь тогда с изумлением понял, что рядом полным-полно желающих повторить мой нечаянный подвиг. Мои спутники, мои невезучие ландскнехты, которым я с самого начала не сулил никакого жалованья и даже не обещал отдать Вечность на разграбление, мои «мертвые духом», ненадолго восставшие из своих могил, мои бессмертные герои и перепуганные дети – черт бы их побрал! – слишком серьезно отнеслись к нелепому приказу своего непутевого полководца, безвкусному лирическому восклицанию, неуместной цитате. «Кто любит меня, за мной!» – что ж, их можно понять.

Глотка Змея оказалась слишком тесной для нас, я явственно услышал тихий царапающий звук, что-то вроде покашливания.

«Ага, подавился, гад!» – злорадно подумал я, пробираясь все глубже.

А потом обступившая нас темнота вдруг рассыпалась, превратилась в мириады невесомых хлопьев, которые медленно оседали на землю и исчезали, соприкасаясь с ее теплой поверхностью, таяли, как непутевый майский снег под лучами полуденного весеннего солнца. Случилось то, о чем я смутно знал с самого начала: наваждение рассеялось, никакого Мирового Змея больше не было, а я еще был, и мои люди оставались рядом со мной, ошеломленные собственной дерзостью и сказочной фальшью счастливого финала.

– Воля Аллаха свершилась, Али! – воскликнул Мухаммед. – Ты одолел все зло этого мира, и теперь…

– «Все зло этого мира»? Да ну тебя, куда уж мне. И боюсь, что как раз Аллах будет не слишком мною доволен, – вздохнул я. – Вообще-то мы с ним договаривались о другом… Ну да ладно, плевать! Ты здесь еще, Отец битв?

– Да, здесь.

Судя по тону, Один был весьма удивлен тем, что он до сих пор никуда не подевался.

– Вот тебе и твой хваленый Рагнарёк! Какое-то дурацкое наваждение, не более того… Ты рад? – спросил я.

– Я мог бы сказать, что рад, дабы доставить тебе удовольствие. Но я больше не знаю, что такое радость, – обстоятельно объяснил он.

– Я тоже. Того парня, который это знал, больше нет. А я – так, незваный гость в его подержанном теле.

– Кем бы ты ни был, но тебе удалось победить судьбу.

Я услышал мелодичный голос и лениво удивился: неужели эльфы тоже поперли следом за мной в пасть Змея?! Уж им-то это точно не было нужно.

– Вопрос в том, стоило ли ее побеждать? – печально добавил эльф. – Вместо того чтобы пройти через Врата, ты разнес их в клочья, и что теперь?

– Теперь? Понятия не имею. Я сделал все, что мог. И чего не мог заодно. Самое время подавать в отставку.

– А солнце все-таки погасло, да? – жалобно спросила Доротея. – Я думала, что теперь оно снова появится на небе, станет светло и все вернется.

– Напрасно ты так думала, – сухо сказал я. – Мы все были молодцами и действовали так хорошо, как могли, но никаких наград нам не светит. Это было ясно с самого начала – разве не так?

– Ты слишком жесток, – укорил меня эльф. – Твои люди переступили через себя, чтобы последовать за тобой. Можешь мне поверить, им было куда труднее, чем тебе.

– Я не жесток. Просто мне нечего им предложить.

– Есть, – напомнил эльф. – Ты обещал Афине, что все смогут «уйти вместе с ветром». Но когда дошло до дела, ты почему-то отпустил только ее. Неудивительно, что она тебя укусила.

– Стерва, – нежно сказал я. – Маленькая кусачая сероглазая стерва! Злая, но справедливая. Если бы этот чертов ветер принес ее обратно… Но он не принесет, да?

– Не принесет. Тебе ничего не светит, Владыка. Такова плата за могущество, ты и сам знаешь. А теперь призови ветер, полководец. Посмотри на своих солдат – они легки и свободны, их глаза блестят, как глаза бессмертных. Отпусти их с миром.

– Да, конечно. Я только сейчас понял, что почти сознательно удерживаю их при себе, потому что боюсь остаться один на краю умирающего мира, под этим переменчивым небом, не похожим ни на одно из тех, под которыми я привык бродить. Спасибо тебе. Хорошо, что ты вовремя оказался рядом и напомнил мне о моем долге. Хотя я-то думал, что мне понадобится помощь совсем другого рода. Ну знаешь, всякая романтическая чушь.

– Действительность всегда проще, чем вымысел. И гораздо страшнее, правда? Вокруг полным-полно драконов, которые то и дело пожирают нас заживо, изо дня в день, так что мы перестаем обращать на них внимание и считаем, что это и есть нормальная человеческая жизнь.

– Это правда, – согласился я. – Ты говоришь так, словно знаешь, что это такое – быть человеком. Впрочем, наверное, ты действительно знаешь.

А потом я лег на спину, закрыл глаза и расслабился. Я откуда-то знал, что мне не придется призывать ветер. На этот раз от меня требовалось только одно: не мешать его прохладным потокам пронестись над моей головой, стирая остатки реальности, как пыль с подоконника.

– Ты еще здесь, Али, или с нами осталось только твое бренное тело?

Голос Мухаммеда вернул меня к жизни. Не могу сказать, что я был рад к ней вернуться. Это самое «бренное тело» мучительно ныло, словно меня в течение долгого времени подвергали жестоким пыткам, голова весила несколько тонн, а на душе дружно скребли все представители кошачьего племени, включая Настасью Кински и Малколма Макдауэлла из одноименного кинофильма.

– Я еще здесь, – неохотно признал я, закончив малоутешительную ревизию собственных потрохов. – И ты еще здесь? Почему ты не ушел?

– Как я мог уйти? Я жду, пока нас с тобой призовет Аллах.

Я вспомнил о его талантах и поморщился – уж если Мухаммед вбил в свою упрямую голову, что нам срочно надо к Аллаху, значит, так оно и будет, не отвертишься.

– Это было восхитительное зрелище. Жаль, что ты его не видел.

Я обернулся и даже не сразу узнал Одина. Глубокие морщины на его лице разгладились, на губах блуждала мечтательная улыбка.

– Чего я не видел?

– Как уходили твои люди. И мои родичи, и Олимпийцы, и эльфы, и еще какие-то твари – я и не заметил, когда и откуда они появились! Но ушли они все вместе, словно между ними никогда не было никаких различий. С юга дул удивительный ветер, его потоки были окрашены в дивные цвета, названий которых я не знаю. Он унес всех, и по их лицам можно было понять, что они весьма довольны своей участью.

– А почему ты не ушел вместе со всеми, если уж тебе так понравился ветер? – спросил я.

В глубине души я подозревал, что этот гордец просто побрезговал разделить общую судьбу. Ребята вроде Одина всегда предпочтут попасть в ад для избранных, если им скажут, что рай – для всех.

– Я хотел уйти с ними. Но я подслушал, о чем ты там шептался с эльфами.

– И что с того?

– Ты признался им, что боишься остаться в одиночестве, – объяснил Один. – А я твой должник. Я не знал, что твой соратник тоже пожелает остаться. Впрочем, это ничего не меняет. Мы с тобой неплохо ладили, даже когда были врагами, и я подумал, что могу тебе пригодиться, что бы ни случилось.

– И ты решил составить мне компанию? Спасибо, дружище!

Я не знал: плакать мне или смеяться. Вот уж не ожидал, что грозный скандинавский бог возьмется меня опекать.

– Видите, что происходит? Небо опускается.

В голосе Мухаммеда не было никакой тревоги, он просто сообщал нам новость, которую лучше знать, так говорят: «дождь пошел» – тому, кто собирается выйти из дома.

– Как это – опускается? – изумленно спросил я.

Задрав голову, я подавился собственным вопросом. Небо действительно устремилось к земле, оно уже было совсем близко[22]. Я растерянно подумал, что еще немного и можно будет дотянуться рукой до сияющих созвездий, которые по-прежнему толпились на его темной поверхности.

– Приехали, – упавшим голосом сказал я. – Напрасно вы остались со мной.

– Куда подевался прежний веселый Владыка, который храбро лез в пасть Ёрмуганда? – Один заговорщически ткнул меня локтем в бок, его глаз лучился лукавством. – Мы что-нибудь придумаем, Макс, – пообещал он. – Неужели ты считаешь, что я ни на что не гожусь?

– Ты-то годишься. Но я уже ни на что не гожусь, Один. Мое пламя угасло – знаешь, как это бывает?

– Знаю. Когда мы встретились, я тоже мог сказать, что мое пламя угасло. Но теперь оно вспыхнуло с новой силой. Что ж, значит, я быстро верну тебе долг – тем лучше! Ненавижу ходить в должниках, – сказал он, протягивая руку к неправдоподобно близкому небу.

Огромное огненное существо, снабженное угрожающими клешнями и не менее угрожающим жалом на хвосте, скользнуло нам навстречу. Мгновение, и Один уже сидел на нем верхом, а потом помог мне занять место впереди себя.

– Если уж я столько лет ездил на упрямце Слейпнире, значит, могу прокатиться и на этом чудовище!

– Ты знаешь, кого мы оседлали? – спросил я. – Это созвездие Скорпиона! Наверное, он может ужалить.

– Я тоже могу, если рассержусь, – заверил меня Один.

– Теперь нам следует предстать перед Аллахом, Али. Он не приветствует неторопливых!

Неугомонный Мухаммед упорно гнул свою линию. Я обернулся на его голос и увидел, что он несется вслед за нами верхом на огромной голой женщине. Сладострастный пророк оседлал созвездие Девы.

Поездка вышла та еще. Злодей Скорпион то и дело порывался цапнуть меня своими клешнями. Умеет мой друг Один выбирать транспортные средства, нечего сказать! Впрочем, самому Одину тоже приходилось туго. Ему здорово доставалось от скорпионьего жала. В результате наше фантастическое путешествие по небесам протекало под его непрестанные проклятия, шум борьбы и жалобный хруст скорпионьих суставов. Мухаммед устроился гораздо комфортнее. Он удобно восседал на пухлых плечах Девы и деловито оглядывался по сторонам: искал врата в свой несуществующий Эдем.

Самое удивительное, что мы все-таки действительно угодили в этот самый Эдем, все трое. Аллах был прав, когда говорил, что все безумные фантазии Мухаммеда овеществляются с озадачивающей скоростью. Честно говоря, я так увлекся борьбой со скорпионом, что не заметил перемену пейзажа. Вернее, заметил, когда уже было поздно поворачивать назад.

Один наконец оставил созвездие в покое и неодобрительно оглядывался по сторонам. Очевидно, многочисленные прохладные фонтаны, цветущие розовые кусты и заливистое пение соловьев не отвечали его эстетическим запросам. Моим, впрочем, тоже, но сейчас я был совершенно счастлив оказаться в столь умиротворяющей обстановке.

– Где это мы? – наконец спросил он. – Ты знаешь?

– Догадываюсь. Думаю, это и есть Эдем. Райский сад, как его представляет себе наш друг Мухаммед. Очередное наваждение. Впрочем, я не уверен, что оно рассеется. По моим сведениям, наваждения Мухаммеда обладают завидной живучестью. Но, по крайней мере, нам больше не обязательно оставаться на спине этой вредной твари.

Один с энтузиазмом закивал и поспешно спрыгнул на землю. Я последовал за ним, а внезапно присмиревший Скорпион поспешно пополз куда-то в розовые заросли.

– Мне здесь не очень нравится, – пренебрежительно сказал Один. – Слишком все сладко! Словно мы попали в послеполуденный сон ополоумевшей бабы.

– Скорее уж ополоумевшего мужика, – шепнул я. – Сейчас непременно появятся какие-нибудь полуголые красотки, я этого типа насквозь вижу.

Я как в воду глядел. Из розовых зарослей тут же выпорхнула стайка смуглых красавиц, не обремененных деловыми костюмами.

– Рыхлые какие! – неодобрительно сказал Один. – И ноги у них загорелые, как у простолюдинок. То ли дело мои валькирии!

– Твоя правда, – рассеянно согласился я, вспомнив, в какой ужас пришел в свое время бедняга Мухаммед от грозного облика валькирий.

«Зачем Аллах сотворил таких женщин, Али? Какой от них прок?» – растерянно спрашивал он меня, впервые в жизни усомнившись в мудрости Творца.

Гурии тем временем попытались всучить нам кальяны. Мухаммед, разумеется, с восхищением принял подношение. Я покачал головой. Сейчас у меня не хватило бы сил получить удовольствие от самого обыкновенного перекура, какой уж там кальян! Один повертел подношение в руках, решительно откусил мундштук и вопросительно посмотрел на меня – дескать, что дальше? Я расхохотался, Один тут же вспомнил, какой он великий герой, и скорчил зверскую рожу.

– Выплюнь эту штуку, Отец мудрости! – сквозь смех простонал я. – Ее не едят, это прибор для курения. Впрочем, теперь его можно выбросить на свалку. Ничего, если захочешь, тебе принесут новый – это же рай!

– Для курения? – надменно переспросил Один. И решительно отрезал: – Не хочу!

Анатоль был бы доволен его поведением.

Идиллия была прервана появлением Аллаха. За то время, пока мы не виделись, этот красавчик успел обзавестись новым зеленым плащом, точной копией того, который он отдал мне.

Мухаммед тут же забыл о кальяне и гуриях и бросился ему навстречу. Могу его понять – в конце концов, бедняга ждал этого момента всю жизнь. После смерти, впрочем, тоже ждал.

Аллах протянул к нему руки. Мухаммед восхищенно улыбнулся, прибавил скорости, но, не добежав нескольких шагов, повалился на землю, закрыв голову руками – кажется, он просто больше не мог переносить великолепие открывшегося ему зрелища. Аллах неторопливо опустился рядом с ним на корточки, положил руку на затылок своего пророка и что-то ему сказал. Через мгновение Мухаммед исчез, оставив на память о себе только примятую траву. Мы с Одином встревоженно переглянулись.

– Он хотел, чтобы так случилось, – мягко сказал Аллах. Устало зевнул и подошел поближе. – Насколько я понимаю, вы оба забрели сюда случайно, за компанию с моим бедным пророком, и сейчас отправитесь обратно. Эдем – не то место, где вам следует пребывать. Не премину воспользоваться случаем и сказать, что все было просто ужасно. Не ожидал от тебя таких безумств, Макс!

– Вам не понравилось? – ухмыльнулся я.

– А как ты думаешь? Ты все испортил. Вы добились своего – ты и твой одноглазый приятель! Вы разрушили все мыслимые и немыслимые пророчества. К тому же тебе как-то удалось уничтожить Мирового Змея, который пришел, чтобы открыть для вас врата в Вечность, – и это весьма прискорбно! Можете радоваться, ваш драгоценный мир цел и невредим, а я вынужден сидеть здесь, как пес на цепи, и ждать следующего шанса.

– Как это?

Вот теперь у меня задрожали колени, потому что иногда нет ничего сокрушительнее внезапно встрепенувшейся надежды – так и убить можно.

– А вот так! – сварливо сказал Аллах. – Можете считать, что ничего не было. Целы ваши драгоценные человечки, и их убогие строеньица целехоньки, и их никчемные жизни продолжатся так, словно и не прерывались. Радуйтесь, пока можете, потому что вас ждет худшее из наказаний. Вам придется вернуться в этот мир и жить там. Обоим, ибо виноваты вы оба.

– А что в этом плохого? – невозмутимо спросил Один. – Ну, поживем еще немного – подумаешь! И почему ты так гневаешься, незнакомец?

– Я гневаюсь, поскольку давно мечтал обрести покой. Твой приятель Макс знает почему. В свое время я был с ним не в меру откровенен. А теперь мне придется остаться здесь. Впрочем, ваша участь еще менее завидна.

– А что, мне даже нравится! – весело сказал я Одину. – Доротея была права, когда разглагольствовала про крокусы и зеленые листочки, зря я на нее так рассердился. Правда, рождественские вечеринки – это все равно ужас что такое, но можно организовать свою жизнь так, чтобы их было поменьше. Думаю, на это нашего с тобой могущества хватит.

– Хватит, – спокойно согласился Один.

– Ладно, теперь вам пора просыпаться, – проворчал Аллах. – Тяжело мне с вами.

Мы с Одином переглянулись и дружно рассмеялись, не знаю уж почему.

Я внезапно понял, что тихо смеюсь каким-то своим путаным мыслям, уставившись на пустую банку из-под тоника. Я смущенно огляделся. К счастью, в мексиканском ресторанчике было почти пусто, только за дальним столиком сидела какая-то парочка. Ребята не обращали на меня никакого внимания, и это радовало.

– Ваш кофе.

Улыбчивый мексиканец возник откуда-то из-за моей спины и аккуратно поставил поднос на столик.

– Спасибо, – кивнул я. – И принесите счет, пожалуйста.

– Угощение за счет заведения, – огорошил меня официант. – Конечно, вы с треском провалили порученное вам дело, но это не снимает с меня некоторых обязательств.

Земля ушла из-под моих ног. Невероятные события последних месяцев за один миг пронеслись передо мной, и у меня не было ни малейшего шанса сказать себе, что я просто задремал после долгой утренней прогулки и сытного обеда.

– На самом деле все не так уж плохо, – сказал официант, присаживаясь на соседний стул. – Я никогда не был уверен, что конец света действительно так уж необходим. Вам удалось положить конец моим сомнениям. Эти люди, – он небрежно махнул в сторону окна, – не так уж безнадежны. В конце концов, в последний день они вели себя почти безупречно, да и вам это удавалось время от времени. К сожалению, у вас короткое дыхание. Вы – типичный спринтер.

Я судорожно хватал ртом воздух, не в силах справиться с собственным взбеленившимся сердцем.

– Не надо так волноваться, все уже позади, – сочувственно сказал официант. – Вам вообще следует научиться контролировать свои эмоции. При ваших возможностях они грозят настоящей бедой.

– Так все действительно было? – наконец спросил я.

– А вы сомневаетесь?

– Но это было только со мной или со всеми?

– Это как поглядеть. В каком-то смысле, со всеми. Но если вы попытаетесь обсудить это событие со своими приятелями, они непременно посоветуют вам серьезно заняться своим здоровьем. Видите ли, каждый из них думает, что просто видел довольно странный сон. Да и мало кто помнит, что ему приснилось.

– А кто вы?

Наконец-то до меня дошло, что этот человек не может быть простым официантом.

– Я тот, с кем вы сейчас говорите, – уклончиво ответил он. – Какая разница, кто я? Я здесь работаю. Да, кстати, видите эту парочку у окна? Сделайте одолжение, не пытайтесь с ними поздороваться. Они будут вам рады, но… Одним словом, если вы не хотите, чтобы этот прекрасный мир все-таки рухнул, вы выйдете отсюда как ни в чем не бывало.

– А кто они? – спросил я. – Я отсюда не могу разглядеть.

– И не надо, – отрезал он. – Могу сказать только, что эта милая дама с вашей помощью проиграла один забавный спор. Кажется, сейчас она собирается расплатиться.

Я увидел, как женщина, сидящая у окна, дотянулась через стол до своего спутника и звонко чмокнула его в щеку.

– Символическая расплата, – прокомментировал официант. – Старик Один куда великодушнее, чем может показаться при первом знакомстве. Так вы исполните мою просьбу?

– Да, конечно. Я бы и сам не стал к ним приставать. Когда-нибудь, в другое время, в другой жизни. Но только не сейчас.

– Это правильно, – одобрительно сказал мексиканец.

Я поднялся со стула, с трудом передвигая ватные ноги, направился к выходу. Официант критически оглядел меня с ног до головы и придержал за локоть.

– Вы замерзнете. Подождите, я дам вам свое пальто.

– Замерзну? Май месяц, и у меня теплый свитер.

– Не май, а декабрь. Двадцать пятое декабря, а вы как думали?

Я грузно опустился на стул и молча сидел, с тупым любопытством прислушиваясь к звону в собственной голове, пока он не принес мне старенькое черное пальто. Оно оказалось немного широко и коротковато, но жить было можно.

– Счастливого Рождества, герр Макс! – сказал официант, почти силком выставляя меня за дверь. – Как вам мой подарочек?

Косточки сладких плодов в моем кисете по-прежнему остаются гладкими, как чело дурака. У меня больше нет моих рун, кроме одной, непостижимой пустой руны Вейрд, страшную и сладкую силу которой мне довелось изведать в полной мере. Теперь мне ведомо, что она означает. Я понимаю, что имел в виду Макс, когда говорил, что от него прежнего ничего не осталось. Это были не пустые слова. От меня прежнего тоже не осталось ничего. Разве что мои воспоминания об Одине, которым я был когда-то, смутные и размытые, словно моя бесконечно долгая жизнь и невероятные события, положившие ей конец, – всего лишь старая сага, в которой реальные события причудливо переплелись с необузданной фантазией рассказчика.

Теперь мне приходится иметь дело с людьми куда чаще, чем прежде, и я постепенно начинаю понимать, почему вздорный незнакомец в зеленом плаще называл предстоящую нам жизнь в этом мире наказанием. Но я ни о чем не жалею.

Впервые на моем веку мне пришлось зарабатывать на жизнь, и поначалу это показалось мне захватывающим приключением. Впрочем, я довольно быстро привык к такому положению вещей. Забавно, сейчас я как раз перевожу Младшую Эдду со староисландского на немецкий и заодно стараюсь внести некоторые поправки в писания бедняги Снорри. Надо отдать ему должное, он приложил все мыслимые и немыслимые усилия, чтобы не слишком погрешить против правды, но он всего лишь человек, так что без ошибок не обошлось.

Я несколько раз видел Афину. Наша старая дружба все еще дорога нам обоим, но судьба упорно разводит нас в разные стороны, и это, наверное, правильно. Прошлое должно оставаться прошлым, особенно наше прошлое, которое лучше не будить – по крайней мере, до поры до времени. Иногда по ночам меня будит ее совиный крик. Эта сероглазая все не может решить, кем ей следует оставаться – женщиной или птицей, – поэтому то и дело меняет свои обличья, совсем как в те дни, когда ей нравилось быть двойником Марлона Брандо. Из любопытства я пересмотрел все фильмы с участием этого актера, но так и не понял привязанности Паллады к этому образу.

Когда я хожу по улицам, я внимательно вглядываюсь в лица прохожих. Где-то под этим небом бродит мой бывший враг, мой верный друг и спаситель – тот, кого Вёльва называла Суртом, кто должен был погасить солнце и положить конец моим (и не только моим) дням на этой прекрасной земле. Я совершенно точно знаю, что однажды он вынырнет мне навстречу из вагона подземки или усядется рядом со мной в пивном баре, положит руку мне на плечо, снисходительно одарит меня легкомысленной улыбкой – вроде тех, что порой чертовски действовали мне на нервы, – и как ни в чем не бывало спросит: «Ну и куда ты тогда подевался, Один? У меня были такие планы! Ну да ничего, еще не поздно – вот послушай…»

Гнезда Химер

Хроники Хугайды

Первая волна сбивает тебя с ног,

и ты катишься, катишься, катишься,

но не захлебываешься,

даже если стараешься захлебнуться.

Вторая волна подстерегает тебя,

когда пытаешься подняться на четвереньки,

и во рту становится солоно,

но ты еще жив,

даже если уже готов умереть.

Третья волна накрывает тебя с головой,

и ты думаешь: это и есть конец…

Но четвертая волна уносит тебя в открытое море,

и ты вспоминаешь, что всегда был рыбой.

Записка, случайно обнаруженная автором на салфетке, испачканной белым соусом и черным кофе, в кафе «Rotten Elefant», где-то в старом центре города Эрфурта, в мае тысяча девятьсот девяносто… – не помню какого! – года.

Глава 1

Великий Рандан

Сначала не было почти ничего, только темнота, сильный запах паленого и жгучая боль. Потом ко мне вернулась способность видеть. В полумраке белело смутное пятно; несколько томительных секунд спустя пятно превратилось в лицо пожилого мужчины. Его неподвижные серые глаза, выпученные, как у извлеченной на поверхность глубоководной рыбы, смотрели на меня с невыразимым восторгом.

– Маггот! Йох! Хваннах![23] – хрипло пробормотал он.

Я оценил пафос, но напрочь не понимал, что означает сие бессмысленное сочетание звуков. Это настораживало: я – далеко не полиглот, но обычно иностранная речь кажется мне хотя бы смутно знакомой. Почти в каждом языке есть слова, понятные иностранцам без вмешательства переводчика.

Тем не менее звучание человеческой речи повлияло на меня благотворно: по крайней мере я пришел в себя настолько, что начал осознавать происходящее. Понял, что лежу на холодном полу, а запах паленого исходит от моих собственных волос и одежды. Рубашка на мне все еще тлела, и я судорожно задергался, отдирая клочки потемневшей ткани от обожженной кожи.

Пучеглазый иностранец с нездоровым любопытством созерцал мою паническую борьбу с огнем, но и не подумал прийти на помощь. Когда я наконец избавился от рубашки, он удовлетворенно кивнул, словно в этом была и его заслуга.

– Мне нужна вода.

Я сам не узнал свой голос, но, судя по всему, эти скрежещущие звуки издала именно моя гортань.

Дядя уставился на меня, наморщил лоб. Он силился понять, чего я хочу. Я скрипнул зубами: эти филологические недоразумения были как нельзя более некстати. Меня мучила сильная жажда, и, кажется, мне позарез требовалась квалифицированная медицинская помощь.

Пришлось заняться пантомимой: я собрал жалкие остатки воли, чтобы приподняться, принять сидячее положение и придать своим движениям хоть какую-то четкость. В конце концов я кое-как уселся на полу и старательно изобразил этюд с невидимой чашкой.

Я так демонстративно чмокал, имитируя глотки, что незнакомец довольно быстро понял, что от него требуется. Он с энтузиазмом кивнул и заорал что-то неразборчивое в невнятный сумрак за своей спиной.

Некоторое время ничего не происходило. Выполнять мою просьбу явно никто не торопился, пучеглазый продолжал пялиться на меня как баран на новые ворота, я по-прежнему не соображал, кто я, собственно говоря, такой и что происходит. Труднее всего было выдерживать пульсирующую боль в обожженных руках. Думаю, я не кричал только потому, что у меня не было на это сил. Кажется, я просто тихо поскуливал, как старый умирающий пес.

Наконец предо мною возникло какое-то нелепо одетое существо неопределенного пола. Увидев меня, оно взвыло – то ли от страха, то ли просто от неожиданности. Я услышал грохот бьющейся посуды, на мою обожженную кожу полетели прохладные брызги. Судя по всему, непутевое существо с перепугу благополучно уронило на пол посудину с предназначенной мне водой. Пучеглазый что-то прорычал и наградил своего неуклюжего слугу такой оплеухой, что бедняга едва удержался на ногах. Он виновато залопотал, пучеглазый внимательно слушал его объяснения. Обо мне они, кажется, забыли.

– Черт, ребята, я хочу пить, – настойчиво напомнил я и сам поразился своему грозному реву. А ведь только что казалось, что я и застонать не могу.

Существо жалобно пискнуло и брякнулось на пол. Судя по всему, оно потеряло сознание. Каменное лицо пучеглазого слегка перекосилось, и он поспешно удалился.

Прошла минута. Надо полагать, это была одна из самых длинных минут в моей жизни. Мне по-прежнему не удавалось активизировать вялотекущий мыслительный процесс, так что я с энтузиазмом мучился от жажды и боли за неимением иных развлечений.

Наконец пучеглазый вернулся. Молча протянул здоровенную миску. Мне пришлось взять ее обеими руками, одной я ни за что не удержал бы! Руки мои взвыли от боли, но посудину я все-таки не уронил.

Воды в этом объемистом сосуде было совсем немного, не больше стакана. Жидкость показалась мне довольно затхлой и теплой, но она была мокрая, и это с лихвой компенсировало прочие недостатки.

После нескольких глотков я понял, что вкус воды был не столько затхлым, сколько чужим. Совершенно незнакомый вкус, словно бы в дело вмешались какие-нибудь марсианские водоросли. Тем не менее я выпил все до последней капли. Жажда отступила, но боль, кажется, только усилилась.

Я снова услышал свой голос, как бы со стороны, словно какая-то часть меня не решалась вернуться в тело и взволнованно наблюдала происходящее с безопасного расстояния. Голос звучал на удивление твердо и властно – иногда я сам себе поражаюсь!

– Мне нужна какая-нибудь мазь от ожогов. Только очень быстро, а то я загнусь.

Пучеглазый снова наморщил лоб. Разумеется, он не понял ни слова. Я заставил себя встать – меня шатало из стороны в сторону, словно я только недавно начал брать уроки пешей ходьбы, но я все-таки приблизился к нему и поднес к его носу свои обожженные руки. Дядя испуганно отшатнулся, машинально схватился за пояс – я отметил, что там у него болтается здоровенный кинжал в монументальных ножнах. Потом понял, что я не собираюсь драться, и изумленно уставился на мои многострадальные конечности.

Что ж, у этого дяди было как минимум одно неоспоримое достоинство: он умудрялся каким-то образом интерпретировать мои жалкие попытки объясниться и выполнял все требования по мере их поступления – по крайней мере пока.

Через несколько минут у меня в руках оказалась здоровенная склянка, до половины заполненная темной, резко пахнущей слизью – именно так, надо думать, могла бы выглядеть медуза, умирающая от чумы. Прикосновение к этой мерзости показалось мне отвратительным, но боль в обожженных руках сводила с ума, так что я опасливо обмакнул палец в вонючую жуть и осторожно провел им по запястью. Мгновение спустя с изумлением понял, что крошечный кусочек моей плоти зажил отдельной от меня благополучной жизнью, совершенно не увязывающейся с общим скверным состоянием дел в метрополии. Мазь действовала, и еще как!

Я тут же забыл о брезгливости и поспешно намазал благословенной дрянью обожженные места. Потом с наслаждением наблюдал, как уходит боль. Она отступала удивительно быстро, так тает кусочек льда, брошенный в кипяток.

Только теперь я понял, что мои зубы выбивают мелкую дробь – то ли в помещении было холодно, то ли меня просто знобило. Пучеглазый тоже это заметил. Не дожидаясь моего очередного выступления, принялся шарить по углам. Поиски увенчались успехом: он с торжественным полупоклоном вручил мне нечто белое и бесформенное. При ближайшем рассмотрении загадочное «нечто» оказалось чем-то средним между просторной рубашкой и коротким банным халатом. Мне показалось, что сей наряд уже давно нуждался в хорошей стирке, но сейчас было не до жиру, годилось все что угодно, лишь бы согреться.

Толстая ткань рубахи действительно оказалась теплой и вполне уютной. Меня все еще колотило так, что я боялся лишнее слово сказать, чтобы не прикусить язык, но теперь я отлично знал, что температура воздуха тут ни при чем. Я постарался расслабить мышцы и дышать медленно и глубоко. Это немного помогло – по крайней мере дрожь почти унялась, а на большее я и не рассчитывал.

По мере того как проблемы моего тела худо-бедно утрясались, я принялся понемногу обдумывать происходящее. Сказать, что оно мне не нравилось, – значит не сказать ничего! «Не нравилось» – это бы еще полбеды. Хуже другое: я по-прежнему ничегошеньки не понимал. Ни где нахожусь, ни кто этот пучеглазый мужик, любезно одолживший мне свою одежду, ни что было со мной несколько минут назад, прежде чем я обнаружил себя в этой полутемной комнатушке, освещенной только пламенем камина. Я вообще ничего не мог вспомнить, даже обстоятельства, при которых получил ожоги. Какое там, собственное имя оставалось для меня загадкой!

Пучеглазый тем временем снова удалился и тут же вернулся с кувшином. От кувшина исходил резкий запах перебродивших фруктов. Я принюхался и решительно помотал головой.

– Не буду я это пить. Лучше просто дай мне еще воды. – Я вспомнил, что он не понимает ни слова, взял в руки миску, в которой недавно была вода, и выразительно помахал ею в воздухе, как бы зачерпывая невидимую жидкость.

Мой новый знакомый в отчаянии воздел руки к небу, словно призывал невидимого свидетеля отметить в своей записной книжке, что он сделал все что мог. Потом он снова сунул мне под нос кувшин. Я начинал злиться: этот дядя немного напоминал мою бабушку, которая бросалась разогревать обед, если я пытался просто получить в единоличное пользование горбушку хлеба. Объяснить ей, что мне больше ничего не требуется, было совершенно невозможно!..

Я ожесточенно замахал перед носом пучеглазого пустой миской. И победил: тот залпом выпил сомнительное содержимое своего кувшина, забрал у меня миску и удалился.

На сей раз он наполнил свой чудовищный сосуд до краев – выразить не могу, как меня это радовало! Пить хотелось так, словно я только что закончил утомительный пеший поход через пустыню.

Теперь, когда мое тело было обеспечено необходимым для выживания минимальным набором жизненных благ, я решил как-то объяснить пучеглазому, что мне позарез требуется остаться в одиночестве. Я был готов на все, лишь бы он оставил меня в покое. Мне почему-то казалось, что стоит немного полежать, закрыв глаза, и мой ополоумевший чердак вернется на место. Я вспомню, как здесь оказался, пойму, что происходит и, самое главное, – как устранить неполадки, которые явно имели место в моей внезапно перекособочившейся жизни. Вместо памяти о прошлом у меня сейчас имелось только смутное ощущение, что раньше все было иначе и, самое главное, гораздо лучше, чем сейчас!

Я призадумался: на сей раз мне предстояло объяснить доброжелательному пучеглазому незнакомцу довольно сложную штуку. Наконец я выразительно постучал себя по груди, потом развел руки, как бы обнимая пространство, и в финале продемонстрировал ему одинокий указательный палец.

Бедняга не сразу разгадал мою шараду. Хмурился, чесал затылок, озирался по сторонам. Потом его внезапно осенило, он понимающе кивнул и направился к выходу. Мои глаза уже привыкли к царившему здесь полумраку, и я смог разглядеть маленькую дверь в глубине помещения, такую низкую, что мне наверняка пришлось бы согнуться чуть ли не вдвое, чтобы ею воспользоваться. На полпути он остановился и с пафосом душевнобольного священнослужителя провозгласил:

– Хелле куньль вэй урле эсте гер, нэхем маггот йонхет! Унлах![24]

– Усраться можно! – растерянно откликнулся я и поморщился от резкой боли в висках. Я был совершенно уверен, что боль вызвана нелепым сочетанием звуков в речи пучеглазого. «Какой «куньль», какой такой к черту «хваннах», – устало подумал я, – это же язык поломать можно. Господи, неужели я навсегда утратил способность понимать человеческую речь?! Только этого не хватало».

Незнакомец наконец-то ушел, глубоко удовлетворенный своим пламенным выступлением. Я остался один и принялся осматриваться.

Небольшая комната освещалась только красноватым огнем камина. Обстановка напоминала дешевую декорацию к «Фаусту». У входа стоял неприветливый остов, который я принял за скелет большой обезьяны, приземистый и широкоплечий, его длинные руки касались земли. Мебели было немного, но ее монументальные размеры с лихвой компенсировали небольшое число предметов: их хватило, чтобы загромоздить все пространство. Огромный шкаф у стены, с которого на меня равнодушно пялилось потрепанное чучело незнакомой мне птицы, гигантский сундук посреди комнаты, здоровенный стол, уставленный колбами и ретортами, – словно с картинки из научно-популярной книжки о жизни средневековых алхимиков.

Забавно: зловещий вид комнаты оставил меня совершенно равнодушным. Вся эта мистическая дребедень, вроде скелета у входа и связок мелких сушеных тварей неопределенного происхождения над камином, даже заставила меня улыбнуться: ни дать ни взять театральная декорация.

Ничего похожего на кровать в комнате не было, поэтому я улегся на толстый ковер, которым был устлан пол. Спать мне не хотелось, но, для того чтобы бодрствовать, не осталось сил, поэтому я просто впал в оцепенение: лежал, тупо уставившись на пляшущие язычки пламени.

Скажу честно, я даже не пытался вспомнить, кто я такой и что было перед тем, как я обнаружил себя в незнакомом месте наедине с этим пучеглазым красавчиком. Более того, я очень не хотел вспоминать. Я смутно подозревал, что после этого моя жизнь станет адом.

Так оно и вышло в конце концов.

Какое-то время я не мигая смотрел на огонь. Потом меня охватила печаль. Она была похожа на физическое неудобство, что-то вроде зарождающегося флюса, только ныла не десна, а та загадочная часть организма, каковую именуют душой. Через некоторое время «нарыв» прорвался: я все вспомнил. Жизнь замечательного меня промелькнула перед внутренним взором за одно мгновение, и я чуть не захлебнулся от изобилия ярких подробностей.

А потом этот фейерверк превратился в несколько файлов информации. Обработав данные, я тихо заскулил от тоски, поскольку с ужасом понял, что моя жизнь закончилась и изменить сей прискорбный факт невозможно.

Ощущения, понятное дело, свидетельствовали, что я все еще жив. Насколько мне известно, мертвых не мучает жажда, а я уже успел вылакать чуть ли не все содержимое оставленной мне миски и хотел еще. Но мои драгоценные ощущения в настоящий момент не имели никакого значения, поскольку все рухнуло к чертям собачьим, и у меня не осталось ничего, чем я мог дорожить, – кроме разве что врожденной способности делать вдохи и выдохи.

Всего несколько часов назад жизнь моя была прекрасна и удивительна[25]. Настолько, что я все время боялся проснуться и обнаружить, что на самом деле ничего не было. И ведь не зря боялся, оказывается.

Впрочем, я не «проснулся». Скорее уж наоборот, погрузился в какой-то невразумительный, потусторонний бред. Сейчас я достаточно четко помнил, каким образом оказался в этой полутемной комнате.

Да тут и помнить особо было нечего. Я сидел дома и ждал одну очаровательную леди, которая обещала мне долгую прогулку при самой что ни на есть полной луне. Разумеется, я позволил себе удовольствие составить приблизительный план развития событий. По правде говоря, план, который меня полностью устраивал, не производил впечатления реалистичного, но меня это не слишком беспокоило: в последнее время все шло так, как я хотел, и я обнаглел настолько, что решил, будто теперь так будет всегда.

Я не то клевал носом, не то просто мечтал, сидя в удобном кресле, когда случилось нечто неописуемое: земля ушла у меня из-под ног, кресло куда-то подевалось из-под задницы, а обитаемый, видимый мир начал беспорядочно дергаться, словно его взбивали в невидимом шейкере. Потом я отключился, а когда кое-как оклемался, привычная реальность сменилась совсем другой картинкой. Так один кадр кинофильма сменяется другим: только что герой задумчиво бродил по саду, хлоп – и он уже бороздит просторы Вселенной на каком-нибудь идиотском звездолете.

Впрочем, я-то уж точно не бороздил никаких просторов. Я лежал на полу, рядом с этим чертовым камином, а моя рубашка дымилась, недвусмысленно собираясь вспыхнуть. Потом я увидел пучеглазого и попытался вступить с ним в диалог – одним словом, начал играть в новую игру, так и не ознакомившись с правилами. Меня не покидало смутное предчувствие, что правила мне не понравятся.

– Идиотство! – жалобно сказал я вслух и позорно всхлипнул. По щеке медленно поползла мокрая дрянь.

Впрочем, для того чтобы страдать, требуется куча сил, которых у меня не было. Поэтому я просто лежал на ковре и смотрел на огонь. Пляска невидимых саламандр всегда меня успокаивала; этот безотказный прием сработал и сейчас.

Больше всего на свете я хотел заснуть, а потом проснуться дома и напрочь забыть этот кошмарный сон.

Первый пункт программы я худо-бедно выполнил. Через пару часов впал в жалкое подобие забытья, и мне снились все те же мигающие языки пламени в камине и все те же сумбурные воспоминания о доме, который я потерял. Со вторым пунктом ничего не вышло. По правде сказать, не слишком-то я и надеялся.

* * *

Меня разбудили пронзительные вопли. Орали, впрочем, не в помещении, а где-то еще. Через несколько секунд я понял, что эта адская какофония доносится с улицы. Кое-как встал. Сперва – на четвереньки, но потом героически поднялся на ноги, которые как на грех оказались чертовски длинными. В первое мгновение мне показалось, что я еще никогда не смотрел на собственные ступни с такой невообразимой высоты.

Впрочем, это неприятное ощущение очень быстро прошло. Я благополучно вернулся в стройные ряды прямоходящих приматов и подошел к длинному узкому окну. Стекла в окне не было вовсе. То ли его разбили, то ли хозяин комнаты обожал свежий воздух.

Я выглянул во двор, удивляясь своему прекрасному самочувствию. Этой ночью мне было так хреново, что я впервые в жизни был готов добровольно сдаться на милость первого попавшегося лекаря, если бы он обнаружился где-то поблизости, а теперь меня распирало от избытка энергии. Настроение, правда, оставалось паршивым, но по крайней мере меня больше не тянуло скулить и жаловаться. Я был твердо намерен искать – и найти! – какой-то выход. Для начала, впрочем, требовалось понять, в какое именно дерьмо я влип.

Зрелище, которое открылось моему взору, не внушало особого оптимизма. Вымощенный крупным булыжником двор, окруженный высоченной каменной стеной, был довольно просторным и донельзя запущенным: повсюду валялись какие-то предметы, смутно напоминающие примитивные орудия сельскохозяйственного труда. Никаким сельским хозяйством тут, впрочем, и не пахло, растительности вообще не было, даже каких-нибудь чахлых пучков травы.

Почти прямо под окном стоял невысокий деревянный помост с отверстием в центре. На помосте топтались крупные, пестрые, удивительно толстые птицы с хвостами общипанных павлинов. Клювы тем не менее у них были длинные и острые, это я издалека приметил.

Птицы, впрочем, не шумели, они спокойно клевали какую-то дрянь, что-то вроде черной каши, щедро размазанной по всему сооружению. Крики доносились из-под помоста. Сверху мне не было видно, что происходит под помостом, но я быстро сообразил, что там активно страдает настоящий живой человек. Сначала я не мог понять, почему он так орет, но потом разглядел, что из отверстия торчит совершенно голая задница. Она, несомненно, принадлежала несчастному мученику и была густо перемазана все той же черной кашей. Время от времени какая-нибудь птица клевала горемычную часть тела, после чего следовала новая серия воплей. Приходить бедняге на помощь явно никто не собирался, из чего я сделал вывод, что сия мистерия развивалась согласно утвержденному сценарию.

– Бред какой-то! – растерянно сказал я.

Некоторое время я наблюдал за происходящим: ждал развязки. Во дворе постепенно появлялись люди в нелепой, как мне казалось, одежде. Они начали неохотно наводить какое-то подобие порядка: складывали свои загадочные орудия труда в одну большую кучу, тихо и односложно переговаривались, то и дело взрываясь хохотом. Никогда прежде я не слышал столь дружного, дебильного и в то же время жизнерадостного ржания – возможно, впрочем, потому что никогда не служил в армии.

Никто не обращал внимания ни на крики, ни на задницу в центре помоста. И уж тем более никто не спешил на помощь великомученику. Очевидно, кто-то «самый главный» считал, что задница страдальца должна по-прежнему оставаться на месте.

По правде сказать, сие прискорбное зрелище немного подняло мне настроение. Не потому, что я такой уж великий садист, просто происходящее было настолько нелепым, что никак не могло быть частью моей жизни, не могло случиться на самом деле. Поэтому я немного расслабился. Если я сошел с ума, есть шанс, что меня рано или поздно вылечат. В конце концов, медицина развивается, умники в лабораториях то и дело изобретают новые лекарства, так что не все потеряно.

Тем не менее пронзительные вопли обладателя голой задницы здорово действовали мне на нервы, и без того порядком потрепанные. Я решил покинуть свое временное пристанище. Во-первых, я здорово надеялся, что в коридоре не так шумно, а во-вторых, решил разыскать своего пучеглазого приятеля и вообще разведать обстановку.

* * *

Обстановка была та еще. В коридоре оказалось так темно, что я вспомнил дурацкую шутку своего детства: «Как у негра в жопе». Это неполиткорректное сравнение подходило как нельзя лучше.

Некоторое время я брел наугад, придерживаясь рукой за теплую шероховатую стену, потом увидел вдалеке за поворотом свет и решительно зашагал в ту сторону. Пройдя пару десятков метров, я остановился на пороге огромного зала, освещенного отчасти скупой порцией дневного света, проникавшего в помещение через узкие окна, а отчасти – бледным мерцанием немногочисленных изящных светильников, украшавших стены.

Инстинкт самосохранения не позволил мне сразу же сунуться в центр этого открытого пространства: мало ли что. Поэтому я прижался к стене рядом с дверью и осторожно заглянул в зал: а ну-ка, что там происходит?

Ничего особенного, собственно говоря, не происходило. В помещении было пусто. Через несколько минут мне надоела собственная осторожность и я переступил порог. Прошелся по залу, разглядывая немудреные детали интерьера, стараясь сохранять отрешенное – если не настроение, то хотя бы выражение лица, как у туриста, слегка утомленного долгой экскурсией.

Откровенно говоря, ничего я толком не разглядел. Я был настолько выбит из колеи, что едва воспринимал действительность. Разве что ее общие очертания или особо выдающиеся подробности, вроде давешней голой задницы, облепленной птичьим кормом.

Моя прогулка по залу была прервана скрипом дверных петель. Я подскочил как ужаленный, но мои тревоги не шли ни в какое сравнение со стрессом, который пережил вошедший. Он замер на месте в нелепой, на редкость неудобной позе, словно бы мой взгляд парализовал его, как взор Горгоны. Одна нога стояла на полу, вторая повисла в воздухе, стопа вывернулась вовнутрь, одна рука прикрывала лицо, другая – объемистое брюхо, обтянутое ярко-красной курткой, явно сшитой не по размеру. Наконец человек пришел в движение, подскочил на месте, пронзительно взвизгнул: «Демон!» – и испарился, звонко пукнув напоследок – с перепугу, надо понимать.

А я удивленно хлопал глазами. Прошлой ночью мне решительно не удавалось объясниться с пучеглазым, зато вопль давешнего пузана был мне совершенно понятен: демон – он и есть демон. Разумеется, этот чудесный человек имел в виду меня, так мило с его стороны!

А потом до меня дошло еще кое-что. Толстяк в красной куртке не произносил слово «демон». Он сказал: «маггот»[26] – но я сразу понял значение этого слова, даже не затрачивая время на синхронный перевод, как это бывает, когда слушаешь знакомую, но все-таки чужую речь.

«Вот это да, – изумленно подумал я, – кажется, я знаю местный язык. С чего бы это?»

Потом мне стало совсем нехорошо. Подумалось: а ведь вполне может статься, что я родился и вырос в этом неуютном месте, а потом на время утратил память, вернее, обзавелся совершенно шикарными, но фальшивыми воспоминаниями о том, чего со мной никогда не происходило… А теперь я начинаю выздоравливать, так что в скором времени непременно вспомню свое, вне всяких сомнений, безрадостное детство в замке Альтаон (я уже откуда-то знал, что нахожусь не в доме, а именно в замке, и замок этот носит гордое имя Альтаон) и юность, проведенную в этих же стенах. А потом меня окружат толпы счастливых родственников и друзей, которые ужасно обрадуются, что я наконец-то вернулся к реальности.

Я чуть не рехнулся от такой перспективы, даже дышать перестал, испугавшись, что еще одна порция воздуха окончательно свяжет меня с этим местом. Но потом взял себя в руки и решил не сдаваться. Ни одна реальность не способна долго оставаться таковой, если ты в нее не веришь. У меня была возможность выбирать, во что верить, и я сделал свой выбор. «Это неправда, Макс, – твердо сказал я себе. – Что бы тебе ни мерещилось, это не может быть правдой, поскольку твое сердце принадлежит другому небу. И какая, к черту, разница, куда занесло твою кожу с костями и несколько килограммов кишок».

Мне стало легче. Настолько, что я мужественно вдохнул новую порцию воздуха и принялся выяснять, что еще я знаю об этом месте – из какого бы источника ни взялось это загадочное знание.

Через несколько минут я с облегчением (и даже некоторым неуместным разочарованием) обнаружил, что не так уж много мне известно. Кроме того, что я находился в одном из залов замка Альтаон, я не знал почти ничего. Например, загадочная кормушка для птиц во дворе с голой задницей в центре по-прежнему оставалась для меня неразрешимой загадкой. Да и рожа моего давешнего пучеглазого знакомца тоже не вызывала даже смутных воспоминаний. Я понятия не имел, кто этот смешной, в сущности, дядя!

Я подошел к окну, и земля снова ушла у меня из-под ног: в небе сияло целых три солнца[27]. Одно большое, другое поменьше и третье совсем маленькое, чуть больше привычной моему глазу луны. Это уже было слишком! Я судорожно вцепился в подоконник, но это не помогло: я грузно осел на пол.

В моей голове не осталось ни одной мысли, и это было величайшим из благ. А потом я почувствовал, что меня охватило какое-то странное ледяное безразличие к происходящему и к своей собственной судьбе. Меня больше не волновали такие насущные проблемы, как количество солнц в небе. Это не имело никакого значения. Вообще ничего не имело значения, в том числе взволнованный голос пучеглазого, достигший моих ушей. На сей раз я не нуждался в услугах переводчика, но никаких эмоций по этому поводу не испытывал.

Оно и к лучшему.

– Ты преодолел дверь, запертую моим заклинанием, всемогущий! – почтительно сказал он.

Я больше не удивлялся, что понимаю его речь. Ну, понимаю – и что теперь делать?

– А дверь была заперта? Не заметил.

– Ты все-таки можешь изъясняться! – восхитился пучеглазый. – Нынешней ночью я подумал было, что язык кунхё непонятен демонам.

– Не знаю, понятен ли ваш язык демонам, но лично я этой ночью не понял ни единого слова. А теперь понимаю. Хотел бы я знать, почему?

– Ты провел ночь перед моим камином, ну конечно же! – Он с энтузиазмом хлопнул себя по лбу. – А в моем камине всегда горит правильный огонь.

– Что значит – «правильный огонь»?

– Правильный огонь достался нам в наследство от Ургов. Этот огонь – источник знания, мудрости и прочих благ для ума. Ты молча созерцал его, когда остался в одиночестве, и поэтому теперь тебе ведомы многие вещи, которым в противном случае пришлось бы долго учиться – даже тебе.

– Так все дело в огне? – уточнил я.

Вообще-то это было похоже на правду: я помнил, как заворожила меня пляска оранжевых искр в глубине камина. Они мельтешили перед моими глазами даже во сне. Это действительно было похоже на гипноз или еще какую-нибудь паранормальную дребедень в таком духе.

– Конечно, все дело в огне, – подтвердил пучеглазый. – Правильный огонь дает доступ к знаниям, а неправильный может сжечь память неосторожного. Поэтому разумный муж ни за что не станет созерцать огонь в незнакомом месте.

– А есть еще и «неправильный огонь»? – насторожился я.

– Увы, это так. Сейчас пришли плохие времена, и во многих очагах горит огонь, добытый неумелыми хурмангара[28]. Он почти так же опасен, как моя Метла Рандана^2.

У меня голова шла кругом от такой информации, особенно от некоторых словечек вроде «рандана» или «хурмангара», значение которых я не понимал. Странно, если учесть, что язык, на котором мы говорили, казался мне если не родным, то, во всяком случае, твердо усвоенным с детства.

– Может быть, этот ваш огонь действительно дает доступ к знаниям, но я по-прежнему почти ничего не понимаю, – сердито сказал я. – Есть много вещей, о которых я хотел бы узнать.

– Что именно? Я с радостью отвечу на твои вопросы.

Пучеглазый развел руки в жесте, который, очевидно, должен был символизировать гостеприимство: дескать, добро пожаловать! Но особой радости на его раскрасневшейся физиономии я не обнаружил. Только напряженное внимание, словно он ожидал нападения. Позже я понял, что так оно и было: в моем обществе этот дядя всегда чувствовал себя так, словно сидел верхом на атомной боеголовке.

– Отлично, – вздохнул я. – Вопрос первый: кто вы такой? Вопрос второй: где я нахожусь? Вопрос третий, самый главный: что вообще, черт побери, происходит?! Рассказывайте!

– У тебя странная манера изъясняться, – осторожно заметил пучеглазый. – Ты говоришь со мной так, словно перед тобой не один собеседник, а по меньшей мере двое.

– Ладно, перехожу на «ты», нет ничего проще. А как насчет моих вопросов? На них существуют хоть какие-то ответы?

– Ответы всегда существуют, – философски заметил он. – Но они не всегда могут понравиться. Я боюсь, что мои ответы могут тебя прогневать.

– Если меня что-то и может прогневать, так это молчание.

Я почувствовал, что этот внушительный дядя относится ко мне с заметным опасением, и на всякий случай скорчил зверскую рожу. Это произвело впечатление: он согнулся в глубоком поклоне и торопливо заговорил.

– Я уже представился тебе вчера, но в тот момент ты не понимал мою речь…

– Да, действительно.

Глупо получилось: я спрашивал о том, что и так знал. Этого человека звали Конм Таонкрахт, он был Великим Ранданом Альгана и заодно владельцем этого веселенького местечка – замка Альтаон и хрен знает какого количества акров бесплодной земли и непроходимых лесов вокруг.

Со мной творились странные вещи: я откуда-то совершенно точно знал, что земли вокруг замка – именно бесплодные, зато понятия не имел, что означает слово «рандан», хотя смутно подозревал, что мой новый приятель – большой начальник. Создавалось впечатление, что, глядя на пламя в камине, я действительно получил доступ к необъятному источнику полезных знаний, но не искупался в этом источнике, а довольствовался тем, что на мою кожу попало несколько ледяных брызг: некоторые фрагменты нового полотна реальности были для меня совершенно ясны и очевидны, но их было слишком мало, чтобы сложить целостную картину.

– Твое имя Таонкрахт и я нахожусь в твоем замке, да? – на всякий случай спросил я.

Он кивнул и снова уставился на меня немигающим тяжелым взглядом своих выпученных глаз.

Мне вдруг показалось, что Таонкрахт очень стар, хотя он не был похож на старика: его массивное тело казалось подвижным, а на властном и, откровенно говоря, отталкивающем лице было не так уж много морщин.

– Но я по-прежнему не понимаю, как сюда попал, – завершил я и выжидающе уставился на своего потенциального информатора.

– Я расскажу тебе, – пообещал он и снова надолго умолк. Потом неожиданно спросил: – А ты не страдаешь от голода?

– Не страдаю. Может быть, позже начну страдать, но не сейчас… Я опять хочу пить. Кофе у вас, конечно же, не варят?

Он посмотрел на меня с таким неподдельным удивлением, что я сразу понял: слово «кофе» для господина Таонкрахта – такая же абракадабра, как слово «рандан» – для меня.

– Ну да, значит, не варят, – печально кивнул я. – Этого я и боялся. Про чай и прочие радости жизни даже спрашивать не буду. Ладно, хоть воды дайте. Если можно, горячей.

Мой заказ произвел на Таонкрахта неизгладимое впечатление.

– Ты все время требуешь воды! – изумился он. – Вот уж не думал, что демоны питают такое пристрастие к воде.

Я окончательно уразумел, за кого меня принимают, и уже открыл было рот, чтобы возразить, но в последний момент передумал. Правду сказать всегда успею, сначала надо принюхаться. Возможно, в этом месте демоны пользуются какими-нибудь особенными привилегиями. Например, привилегией оставаться в живых.

Не то чтобы я размышлял о возможных опасностях, скорее у меня просто пробудились какие-то дремучие, но полезные инстинкты хищника, выросшего в мире таких же хищников, как он сам. Что ж, вовремя.

– Знать ничего не знаю, хочу воды, и все тут! – тоном избалованного наследника какого-нибудь восточного халифа заявил я.

– Могу ли я пригласить тебя в главный зал замка? – заискивающим тоном спросил Таонкрахт. – Там уже накрыт стол и… Конечно, я непременно прикажу принести горячую и холодную воду для тебя. Столько, сколько захочешь!

– Это радует, – вздохнул я. – Ладно, пошли.

Мы вышли в коридор. Возле двери топтались несколько ребят в чертовски нелепых разноцветных костюмах и смешных тряпичных туфлях. Их манера одеваться разительно отличалась от костюма самого Таонкрахта. Он-то был закутан в роскошный черно-белый плащ, под которым я заметил металлический блеск самых настоящих доспехов, а его сапоги из тонкой белой кожи казались настоящим произведением искусства.

Любопытствующие граждане уставились на меня с неподдельным страхом, но один из них вдруг глупо ухмыльнулся. Таонкрахт тут же залепил ему мощную оплеуху, бедняга жалобно вякнул и отлетел к стене. Такие же убойные оплеухи достались еще двоим, остальные разбежались, завывая от страха. Социальный статус этих ребят не вызывал у меня особых сомнений: судя по всему, мне посчастливилось познакомиться с местными смердами.

– Не гневайся на неразумных урэгов, Маггот! – смущенно попросил Таонкрахт.

Я уже знал, что слово «маггот» значит – «демон», но в данном случае оно прозвучало как имя собственное.

– Они готовы пялиться на что угодно, – добавил мой пучеглазый друг. – А уж после того, как дурачок Цуцэл раззвонил по всему замку, что видел тебя в большом зале…

– Так это были «урэги»? – переспросил я.

– Да. Самая бестолковая каста! – сокрушенно сообщил Таонкрахт.

– Ну и черт с ними, – вздохнул я, – не будем отвлекаться. Если я правильно понял, ты собирался меня кормить, поить и отвечать на мои вопросы. Давай этим и займемся.

Он кивнул и торопливо зашагал по коридору. Я шел следом, изо всех сил стараясь отогнать мрачные мысли и ностальгические воспоминания и сосредоточиться на главном: мне требовалось понять, каким образом можно покинуть это место и вернуться домой, чем скорее, тем лучше. Имелась у меня и программа-минимум – выжить. И уж ее-то я был просто обязан выполнить.

Экскурсия продолжалась довольно долго. Я старался запоминать дорогу. Получалось не очень-то: спортивное ориентирование на местности никогда не было моей сильной стороной.

Одна встреча совершенно выбила меня из колеи: мимо нас гордо прошествовал невысокий стройный мужчина в более чем странном наряде. На нем было что-то вроде пестрого сине-красно-зеленого комбинезона – впрочем, дело не в одежде. Содержимое ширинки этого, вне всяких сомнений, достойного представителя рода человеческого почти достигало земли. Можно было подумать, что парень зачем-то спрятал в своих штанах огнетушитель. Я остановился как вкопанный и пялился ему вслед, пока этот чудесный человек не свернул в один из многочисленных коридоров.

– Что это было? – спросил я Таонкрахта после того, как ко мне вернулся дар речи.

– Это мой старший бубэр, – охотно пояснил тот. – Не гневайся, что он не оказал тебе знаков особого почтения: не знаю, как в других землях, а у нас, в Альгане, бубэры обладают особыми привилегиями.

– Бубэр, – вздохнул я, – ну-ну… А зачем они нужны, если не секрет?

– Чтобы люди хурмангара, которые обитают в моем замке, были счастливы и довольны, – ответствовал Таонкрахт.

– Ишь ты! – хмыкнул я.

Наконец мы пришли в огромный зал, который, надо сказать, потряс меня до глубины души. Если внешний вид помещений, которые мне уже довелось осмотреть, не слишком отличался от немудреных фантазий художника-постановщика недорогого фильма о Средневековье, то этот зал был отчаянным воплем неописуемого, бесстыдного великолепия.

Особенно хорош был пол, выложенный разноцветной мозаикой из мелких самоцветов. Сперва мне показалось, что это просто некая несимметричная абстрактная композиция, но приглядевшись повнимательнее, я понял, что на полу изображено подобие географической карты, вернее, топографического плана местности – очень красивое, но, скорее всего, вполне условное изображение.

– Это Альган, – сообщил Таонкрахт, заметив, что я разглядываю пол. – Мои владения. Я – Великий Рандан Альгана.

Продолжения не последовало: очевидно, мой собеседник был совершенно уверен, что все, в том числе и демоны, обитающие в темных глубинах ада, прекрасно знают, что такое «рандан» и «Альган» и как это круто.

– А мой стол стоит на том самом месте карты, где должен быть мой замок Альтаон, – заметил Таонкрахт. Словно бы в ответ на его реплику раздался громкий хохот. Он звучал со всех сторон сразу, будто нас окружала от души веселящаяся толпа. Я удивленно осмотрелся, но в зале никого, кроме нас, не было.

– Это смеются стены, – пояснил Таонкрахт. – Когда я только поселился в Альгане, мне порой не хватало хорошего собеседника, который понимал бы все мои шутки. Здешний народ… Ну да ты сам их видел! Глупые, никчемные существа. Они едва справляются с нехитрой работой по дому. Куда уж им веселиться вместе со мной!.. И тогда я околдовал этот зал. Среди этих веселых стен мне не так одиноко.

Я сочувственно кивнул: с подобными проблемами я и сам не раз сталкивался. Особенно в школьные годы, которые, к счастью, благополучно миновали черт знает сколько лет назад.

Таонкрахт тем временем подвел меня к столу и усадил в огромное кресло, которое вполне могло сойти за королевский трон. Мебель показалась мне не слишком удобной: когда спинка кресла отделана резьбой и инкрустирована драгоценными булыжниками, на нее не очень-то обопрешься.

Пока я ерзал по этому величественному сооружению, он уселся напротив, схватил здоровенный керамический кувшин и торопливо наполнил две посудины – не то небольшие миски для салата, не то непомерно огромные пиалы – темной густой жидкостью.

– Это сибельтуунгское черное вино, – пояснил он. – Попробуй.

Я осторожно понюхал жидкость, и меня передернуло: судя по запаху, это так называемое вино было крепче коньяка. Желудок тут же честно предупредил меня, что не намерен удерживать в себе это пойло. Я решил не рисковать, ибо чувствовал себя так, словно только оклемался после очень тяжелой болезни, бодрость и легкость, которые переполняли меня, казалось, не принадлежали мне, а были взяты взаймы под проценты максимальной осторожности. Поэтому я помотал головой.

– Демоны это не пьют, знаешь ли. Может быть, ты все-таки дашь мне воды?

– Прости, что я не сделал это сразу, – смущенно вздохнул Таонкрахт, – просто у нас, в Альгане, считается оскорбительным предлагать гостю воду, и я чувствую себя очень неловко…

– Но я же не гость! – усмехнулся я.

– Да, пожалуй, – нерешительно согласился он. Залпом осушил свою «пиалу», немного помедлил, потом забрал мою, отпил из нее несколько глотков и заорал так оглушительно, что у меня уши заложило: – Гыц, Ымба, Ялэу! Куда все запропастились?

Из-под стола вылезли два встрепанных мужчины средних лет. Через несколько секунд появился еще один. Судя по его припухшей и донельзя озадаченной физиономии, он только что проснулся. Все трое стояли на четвереньках. Надо понимать, ожидали приказаний.

– Принесите много воды, горячей и холодной, в самых дорогих сосудах – в тех, что подарил мне Ванд за вразумление сбрендивших Пэногальфов, да смотрите, ничего не разбейте! А не то в цакке состаритесь! – рычащей скороговоркой приказал им Таонкрахт. Троица поспешно направилась к выходу, не поднимаясь с карачек.

– А что, они не могут ходить? – полюбопытствовал я.

– В этом зале слуги не смеют подняться на ноги, если только их руки не заняты какой-нибудь ношей, полезной и приятной для сидящих за моим столом, – высокопарно пояснил Таонкрахт.

– Как интересно, – протянул я. – Но еще интереснее другое: как я здесь оказался? Рассказывай, ты обещал.

– Ты оказался здесь… – Таонкрахт запнулся, немного подумал, потом залпом допил остатки темного вина и решительно закончил: – Ты оказался здесь по моей воле, Маггот! Я призвал тебя силой своего магического искусства. Не сочти мое признание унизительным для себя: мне потребовались все мои познания и тридцать лет жизни, чтобы встретиться с тобой лицом к лицу. И если уж так вышло, не будешь ли ты столь великодушен, чтобы сообщить мне свое настоящее имя?

– Обойдешься! – буркнул я.

Конечно, можно было честно сказать ему, что меня зовут Макс, невелика тайна. Но я решил воздержаться от откровенности. Резонов было много: во-первых, я смутно помнил множество сказок, где герой получал власть над чудовищем, узнав его истинное имя. А ведь почти всякая сказка – это магическая история, искаженный до неузнаваемости отчет о чуде, которое где-то когда-то с кем-то случилось. Кроме того, я не был уверен, что уважающего себя демона могут звать просто Максом – срам, да и только! Ну и вообще, зачем говорить правду, когда можно соврать?

– Тогда я буду обращаться к тебе: «Маггот», – предложил Таонкрахт. И на всякий случай добавил: – Надеюсь, ты не сочтешь это оскорблением?

– А почему я должен счесть это оскорблением? – удивился я.

– Потому что так именуют всех демонов, в том числе и тех, что ниже тебя по званию и заслугам, – обстоятельно объяснил он.

– Ничего страшного, – вздохнул я. – Скажи лучше, на кой черт ты меня призвал? Небось хочешь вечной молодости, власти над миром и толпу красивых девок в качестве бонуса? Или еще о какой дивной хрени размечтался?

Таонкрахт снова потянулся к кувшину. Разговор наш был ему не слишком приятен, ну да не я ведь его завел!

– Меня не слишком тяготит возраст, – наконец сказал он. – Но мне не нравится, что я смертен…

– Это никому не нравится! – усмехнулся я. – Тем не менее смертность всего живого – это закон природы.

– Но ты же бессмертен? Демоны бессмертны, я знаю!

– Ты ошибаешься, – внушительно сказал я. – Просто демоны живут гораздо дольше, чем люди. Неизмеримо дольше. Но потом все равно умирают.

Я и сам не понимал, зачем ввязался в эту бредовую дискуссию. Впрочем, я всегда готов поспорить на отвлеченные темы с заинтересованным собеседником, разыгрывая из себя компетентного специалиста по всем вселенским проблемам.

– Вот и я хочу жить неизмеримо дольше! – тоном капризного ребенка заявил Таонкрахт. – Но если ты думаешь, что в обмен на эту услугу я собираюсь предложить тебе всего одну душу, ты ошибаешься. У меня несколько сотен слуг. Они – законченные болваны, но у них имеются души, я не сомневаюсь. И еще у меня есть жена и три сына, тоже законченные болваны, но их души – души самых родовитых альганцев. Если мы договоримся, ты получишь все! А в обмен на это я хочу не только продлить свою жизнь, но и увеличить свое могущество. Оно и без того велико, но мне хочется большего. – Он огляделся по сторонам, приблизил губы к моему уху и драматическим шепотом сообщил: – Я – Великий Рандан Альгана, но мир велик, и мне надоело повелевать столь малой его частью!

«Ну да, все как у людей, – устало подумал я. – И как, интересно, получается, что такие примитивные ребята достигают блестящих успехов в прикладной магии? Понять, что все суета сует и томление духа, у него ума не хватает, зато наворожить с три короба, чтобы заполучить меня в свой камин, – всегда пожалуйста!»

Мне снова стало жаль себя, но я взял себя в руки и успокоился. Спокойствие вышло тяжелое, равнодушное, безрадостное, но это настроение было наилучшим из возможных вариантов.

Сейчас мне требовалось не сердцем трепетать, а выработать стратегию поведения. Пучеглазый Рандан ждал от меня совершенно немыслимых чудес, совершить которые я был не способен. В то же время он ни на йоту не сомневался в моем могуществе, и это давало мне некоторые преимущества. Оставалось понять, смогу ли я убедить его отправить меня обратно домой – например, под тем предлогом, что мне требуется взять там бланки приходных ордеров, необходимых для оптовой закупки такого количества высококачественных душ.

– Ты сделаешь это для меня, Маггот? – с надеждой спросил Таонкрахт. – Знаю, я прошу о многом, но твой пламенный взор свидетельствует, что тебе под силу и не такое.

«Мой пламенный взор свидетельствует о том, что я хочу набить тебе морду, – устало подумал я, – и еще о том, что у меня со страшной скоростью едет крыша – эх ты, провидец хренов!» Но вслух я этого говорить не стал: мой новый приятель Таонкрахт производил впечатление опытного драчуна, а у меня никогда не было таланта к рукопашному бою.

– Я обдумаю твою просьбу, – сказал я Таонкрахту. И ехидно добавил: – Боюсь, ты что-то напутал, когда читал свое заклинание.

– Почему ты так говоришь? – встревожился он.

– Потому что я не испытываю никакого желания тебе помогать, – объяснил я. – А когда я не испытываю желания что-то сделать, я этого не делаю.

– Да, я мог ошибиться, – сокрушенно признал Таонкрахт. Он так разволновался, что отхлебнул добрый глоток своего пойла прямо из кувшина. – Я перебрал столько древних заклинаний в надежде найти среди них действенное… Скажи, я могу как-то вернуть себе твое расположение?

Его слуги тем временем вернулись, поставили на стол несколько сосудов с водой и, глупо ухмыляясь, полезли обратно под стол, в соответствии с требованиями дворцового этикета.

Я наполнил горячей водой здоровенную пиалу и сделал осторожный глоток. Если закрыть глаза и напрячь воображение, вполне можно внушить себе, что пьешь очень слабый несладкий чай – все лучше, чем ничего!

– Так что я могу сделать, чтобы ты проникся желанием выполнить мою просьбу? – настойчиво спрашивал Таонкрахт. – Неужели тебя не прельщают души моих слуг?

– Маловато будет! – ухмыльнулся я. – Какая-то пара сотен – нашел чем удивить.

– Я могу добыть больше! – Таонкрахт снова приложился к сибельтуунгскому черному, звучно рыгнул и пообещал: – Сделаем! Мои соседи меня боятся. Если я потребую, чтобы они…

– А это кто такой? – перебил я его.

В зал вошло совершенно невероятное существо. Представьте себе человека, одетого в своеобразную паранджу до колен, сшитую из толстого войлока, этакий серый холм на худых ногах, обутых в матерчатые сапоги, с сумрачно-серьезным лицом, выглядывающим из овального отверстия в соответствующем месте.

– Здесь никого нет, – Таонкрахт огляделся по сторонам. – Тебе примерещилось, – решил он.

– Ничего себе – примерещилось! – возмутился я.

Меньше всего на свете мне сейчас хотелось, чтобы этот живой холмик оказался галлюцинацией. То, что мне волей-неволей приходилось принимать в качестве реальности, было способно свести с ума и без дополнительных наваждений. Я ткнул пальцем в сторону войлочного незнакомца и спросил:

– А это что за палатка на ножках?

Услышав меня, диковинный экспонат поспешно ретировался, а Таонкрахт непонимающе уставился на меня.

– Что ты имеешь в виду? Я никого не видел… А как он выглядел – тот, кого ты увидел?

– Я же говорю – палатка на ножках… Такой серый войлочный холм с дыркой, из которой выглядывала чья-то любопытная рожа.

– Да ведь это был Габара! – Таонкрахт смотрел на меня с суеверным ужасом. – И ты его увидел! Ты воистину всемогущее существо!

– Еще бы я его не увидел! Неужели ТАКОЕ можно не заметить?

– Да ведь он же невидимый, – упавшим голосом сказал Таонкрахт. – Все Габара в совершенстве владеют этим искусством.

– Так это был человек-невидимка? – развеселился я.

По всему выходило, что Таонкрахт действительно не видел войлочную «палатку». И не потому, что перебрал сибельтуунгского черного, а потому, что это каким-то образом согласовывалось с загадочными законами местной природы.

Я насел с расспросами на своего единственного информатора:

– А кто такой этот «Габара»? И почему он тут бродил?

– Соглядатай, – мрачно сообщил Таонкрахт и снова потянулся к кувшину.

– Чей соглядатай? Соседский, что ли? – усмехнулся я. – Сейчас расскажет твоему соседу, что ты раскатал губу на души его слуг?

– Ты что, какие соседи! Габара – это служитель касты Сох[29]. Они соглядатайствуют по приказу Ургов.

– Тех, которые оставили вам «правильный огонь»? – заинтересовался я. – А кто они такие? Местные правители?

– Да нет, если бы правители! Я сам правитель на своей земле. Они скорее сродни тебе или даже Ему, – Таонкрахт ткнул пальцем в направлении неба. Насколько я понял, он имел в виду бога, но не решился произнести это слово в моем присутствии. А я-то полагал, что человек, живущий под тремя солнцами, должен быть свободен от суеверий.

– Урги уже давно исчезли с лица земли, покинули этот мир, но они всегда рядом… Одним словом, Урги – это Урги, – Таонкрахт перешел на свистящий шепот. – Плохо, что они уже пронюхали о тебе. Хотя… Ха! Жизнь – это борьба! Не было еще такого, чтобы настоящий альганец не договорился с Сох. А если договорился с Сох, считай, что договорился и с Ургами. Забудь о нем.

– Океюшки, – вздохнул я, – поверю тебе на слово.

– Но как, однако, ты его углядел! – снова изумился Таонкрахт. Покачал головой и в очередной раз приложился к кувшину. По моим подсчетам, он уже выдул не меньше литра своего крепкого пойла, и ничего, только рожа еще больше раскраснелась. Вот это я понимаю – великий чародей.

– А давай сделаем так, – осторожно предложил я. – Ты прочитаешь какое-нибудь заклинание, чтобы я вернулся назад, а потом, когда ты договоришься с этими ребятами – Сохами, Ургами и остальным начальством, я вернусь. Возможно, к этому времени мое настроение переменится и мы сможем договориться.

– Но я не могу тебя отпустить! – растерялся Таонкрахт. На его раскрасневшейся роже появилось выражение неподдельного ужаса, но он быстро взял себя в руки и решительно помотал головой для пущей убедительности.

– Как это – не можешь? – опешил я. Нельзя сказать, что я действительно надеялся так легко его уговорить, но разочарование оказалось совершенно сокрушительным, как удар под дых. – Скажи прямо, что не хочешь.

Я старался говорить сердито, но боюсь, мой голос дрогнул от отчаяния.

– Я не могу отпустить тебя, пока мы не закончим сделку, – объяснил чародей. – Если демон не выполнит то, ради чего его вызвали, освобождающее заклинание не подействует.

Надо думать, на моем лице появилось выражение, не вполне подходящее для иллюстрации притчи о всеобщей братской любви. По крайней мере, заглянув мне в глаза, Таонкрахт торопливо добавил:

– А если демон убьет чародея, который его призвал, он навсегда останется в этом Мире, поскольку некому будет его отпустить.

– Врешь небось, – устало сказал я. – Ладно, ври, пока можешь.

– А может быть, ты просто даруешь мне бесконечно долгую жизнь и могущество прямо сейчас? И сразу же отправишься туда, откуда пришел, – предложил этот прекрасный человек, звучно отхлебнув из своей посудины. – Триста душ тебе хватит?

– Мало, – твердо сказал я. – Могущество – это тебе не хрен собачий… Слушай, я устал. Я хочу остаться один. Мне нужно подумать.

– Я отведу тебя в лучшие покои этого замка, – согласился он.

– В лучшие не обязательно. Я хочу остаться в той комнате, где я провел ночь. Если уж там горит «правильный огонь».

Таонкрахт едва заметно скривился. То ли комната была нужна ему для иных целей, то ли он сожалел, что был со мной не в меру откровенен, когда рассказал про огонь, то ли планировал поместить меня в такое помещение, откуда мне не удалось бы выйти без его помощи. Черт знает, что творилось в его безумной голове!

– Там тебе будет неудобно, – наконец сказал он. – Там нет даже кровати.

– Ну, прикажи, чтобы ее поставили. Я так хочу.

Я еще и сам не знал, почему решил поселиться именно в той комнате. Просто доверял инстинкту, который требовал, чтобы мое драгоценное тело оставалось на обжитой территории и не совалось в незнакомые места.

– Хорошо, если ты так желаешь, – вздохнул Таонкрахт. – Я прикажу поставить там кровать.

Я мысленно поздравил себя с маленькой победой. Хотя на кой черт она мне сдалась? Неведомо.

Пока Таонкрахт орал на своих горемычных слуг, которым, по его расчетам, в ближайшее время предстояло лишиться души, я понял, что проголодался. Взял со стола кусок толстой мягкой лепешки и осторожно отщипнул краешек. Вопреки моим смутным опасениям лепешка оказалась вкусной. Впрочем, в стрессовых ситуациях мой аппетит дезертирует первым, поэтому я не наслаждался едой, а методично загружал в топку необходимое количество калорий. Когда желудок перестал ныть, я отложил лепешку в сторону и вопросительно посмотрел на Таонкрахта.

– Ну что, все готово?

– Не знаю, – он поднялся с места. – Пойдем проверим. Этих лодырей, моих слуг, надо поторапливать, а то они до ночи будут возиться.

– Слушай, а ты твердо уверен, что у них есть души? – ехидно спросил я, когда мы добрались до моей комнаты. – По крайней мере мозгов у них нет, это точно.

Я не зря язвил. Дюжина здоровенных ребят отчаянно пытались протиснуть в дверь громоздкое сооружение, отдаленно напоминающее кровать. Теоретически говоря, сие было вполне возможно. Для этого следовало просто развернуть злосчастный предмет обстановки, а не пихать его поперек.

Таонкрахт зарычал, на бестолковые головы его несчастных слуг посыпались затрещины. Между делом он все-таки как-то объяснил им технологию вноса мебели, и через несколько минут процесс был благополучно завершен. Я удовлетворенно кивнул, вошел в комнату и устало опустился на кровать. Больше всего на свете мне хотелось спать. Неудивительно: в глубине души я по-детски надеялся, что мне удастся проснуться дома.

– Я пришлю к тебе спокойноношного, – пообещал Таонкрахт.

Он зачем-то последовал за мной и даже уселся рядом на край кровати. Кувшин с сибельтуунгским черным он предусмотрительно прихватил с собой и теперь звучно отхлебывал очередную порцию горючего.

– Не надо ко мне никого присылать, – попросил я. – Мне нужно побыть одному. Ты можешь уйти? Мы еще успеем наговориться, будь уверен.

– Хорошо, как скажешь, – Таонкрахт грузно поднялся с моего ложа и направился к выходу. Уже стоя на пороге, он упрямо сказал: – Но спокойноношного я все-таки пришлю. Если он тебе не понравится – убей его, я не стану возражать. Самому надоел.

С этими словами он удалился, а я вытянулся на кровати и тихонько застонал от тупой боли в груди. Я был совершенно уверен, что это ноет моя собственная душа, хотя до сегодняшнего дня она казалась мне самой здоровой частью организма. Пострадав так с четверть часа, я наконец сделал то, с чего следовало начинать, а я все откладывал – отчасти потому, что у меня не было никаких сил, а отчасти потому, что я отчаянно боялся результата.

Дело в том, что в последние годы моя (только что, надо думать, завершившаяся) жизнь, к которой я так хотел вернуться, была не просто прекрасной. Она была по-настоящему удивительной, с большой-пребольшой буквы «У». Не хочу вдаваться в подробности, которые больше не имеют значения – если уж какая-то могущественная сволочь, приставленная записывать мои деяния в Книге Судеб, безжалостно залила эти главы густой черной тушью. Скажу только, что моя прежняя жизнь была переполнена невероятными чудесами, и я сам умел совершать некоторые из этих чудес. Уж не знаю, как мне это удавалось, но я обучался новым фокусам с легкостью, как цирковая обезьяна. Нужно было проверить, остались ли при мне хоть некоторые полезные навыки.

И я проверил.

Случилось то, чего я боялся больше всего на свете. Боялся, поскольку в глубине души с самого начала знал, что именно так все и будет. Я обнаружил, что больше ничего не умею. Вообще ничегошеньки! Отныне я был совершенно безопасен для окружающих. И совершенно бесполезен. Легкомысленное могущество, доставшееся мне с удивительной легкостью, оставило меня, словно и не было ничего. «Великий и ужасный» сэр Макс закончился – я здорово подозревал, что навсегда.

«Бедный, бедный господин Таонкрахт, – с невольной усмешкой подумал я, – тоже мне вызвал демона! По всему выходит, что ты – не самый везучий парень в округе! А уж я – и подавно».

Мне было по-настоящему паршиво, но я все-таки задремал, почти сразу же, словно спешил сменить причудливую реальность этого Мира, озаренного светом трех солнц, на хорошо знакомое, безопасное пространство сновидений.

Впрочем, меня тут же разбудил чей-то писклявый голосок. Отчаянно фальшивя, он пел какую-то дремучую колыбельную, способную усыпить разве что роту солдат после недельного марш-броска – просто потому, что эти ребята могут спать даже стоя на голове в оркестровой яме оперного театра во время репетиции.

– Заткнись! – сонно потребовал я.

В ответ раздалось тихое бульканье и отчаянный кашель: с перепугу певец подавился собственной слюной. Я разлепил глаза и увидел перед собой существо неопределенного пола в ярко-красном балахоне, украшенном пестрыми лентами, блестками и прочей прекрасной фигней, словно его костюм сооружала пятилетняя девчонка для своей любимой куклы. Я вспомнил обещание Таонкрахта прислать ко мне какого-то таинственного «спокойноношного» и понял, что это он и есть.

– Убирайся отсюда, – буркнул я. – Убивать тебя, так и быть, не стану, но чтобы через секунду здесь было тихо.

Существо попятилось назад, простодушно хихикая. Я сонно отметил, что все обитатели этого места, кроме разве что самого Таонкрахта, почему-то все время ржут не по делу, и снова провалился в милосердную темноту сна без сновидений.

Глава 2

Хинфа и другие радости жизни

Когда я проснулся, было уже темно. До меня снова доносились какие-то странные звуки, но они, по счастию, не походили на давешнее фальшивое мяуканье. Скорее уж на вечернюю мантру какого-нибудь буддийского монаха: тихий, почти монотонный гул, не лишенный, впрочем, некоторой приятности. Это умиротворяло, я почувствовал себя если не счастливым, то по крайней мере совершенно спокойным. В данных обстоятельствах это было щедрым подарком судьбы. Поэтому я снова закрыл приоткрывшиеся было глаза, чтобы не дать удивительному настроению покинуть меня через эти распахнутые форточки.

Через несколько минут я окончательно понял, что спать мне больше не хочется, и решил взглянуть на источник звука, оказавшего на меня столь благотворное воздействие.

Красноватого света пламени в камине было достаточно, чтобы разглядеть человека, стоявшего в изголовье моей постели. Он оказался точной копией того войлочного «холмика», которого мой приятель Таонкрахт считал невидимкой. «Еще один соглядатай? – удивился я. – Или тот же самый? С какой, интересно, стати он решил помедитировать в моем присутствии? Проверяет, увижу ли я его на этот раз – так, что ли?»

– Чего тебе надо, чудо природы? – добродушно спросил я.

Гул тут же прекратился, а «холмик» рухнул на пол как подкошенный. Несколько секунд я растерянно хлопал глазами. Потом покинул свое ложе и склонился над незнакомцем: мне пришло в голову, что он тоже считает меня «демоном», а поэтому вполне мог хлопнуться в обморок от страха, обнаружив, что я проснулся и теперь ему предстоит остаться наедине с этаким чудищем. Я довольно долго искал его пульс, но так ничего и не обнаружил. Зато заметил, что в одной руке бедняга сжимает какой-то странный предмет: темный, довольно толстый, причудливым образом загнутый прут из неведомого материала. Счастливый обладатель вещицы вцепился в нее мертвой хваткой. Я потрогал было диковину, но тут же отдернул руку: ощущение было не из приятных. Какая-то странная, неритмичная вибрация, слабая, но определенно раздражающая.

Отказавшись от дальнейших исследований в этой области, я принялся похлопывать его по щекам, потом осторожно потряс за плечи. Все было бесполезно. Через несколько минут до меня начало доходить, что дело куда хуже, чем я мог вообразить. Никакой это был не обморок, в моих объятиях остывал самый настоящий свеженький покойничек. Я ощутил холодок, ползущий по позвоночнику, а потом – не слишком интенсивную, но противную тошноту, как всегда, когда мне приходится встречаться со смертью.

– Ты что, умер? – беспомощно спросил я у неподвижного тела.

Ответа не последовало. А я почувствовал такую слабость, что был вынужден снова опуститься на кровать.

«Надо бы позвать Таонкрахта и сказать, что у нас тут труп, – вяло подумал я. – Но как его позвать-то? Телефонов у них вроде нет…» После этого глубокомысленного вывода я заснул. До сих пор не могу поверить, что оказался способен заснуть рядом с остывающим трупом таинственного незнакомца, но именно это я и сделал. Думаю, я просто никак не мог осознать, что все это происходит со мной на самом деле.

На рассвете меня разбудили истошные вопли, знакомые мне по вчерашнему утру. Я даже не стал выглядывать в окно: и так было ясно, что длинноносые общипанные павлины снова клюют свою черную кашу, размазанную по голой заднице какого-то бедняги. Я решил, что это не мои проблемы. Что касается проблем, их у меня и без того хватало.

Начать с того, что на ковре лежал давешний мертвец. Сие было досадно: я-то сперва решил, что эта бредовая история мне просто приснилась. Однако нет. Действительность настойчиво совала мне под нос давешние кошмары и требовала считать их явью. Измененная, прости господи, реальность.

Имелись и проблемы другого рода. Мой организм решил, что чудеса чудесами, но ему необходимо побывать в уборной. Вчера я находился в таком глубоком шоке, что мне так и не понадобилось посетить это замечательное место. А теперь у меня не было времени на поиски – хоть в штаны валяй! Я судорожно огляделся по сторонам и внезапно обнаружил огромный ночной горшок, который торжественно стоял чуть ли не в самом центре комнаты, как раз напротив окна.

Я равнодушно удивился драгоценной инкрустации на внутренней поверхности сосуда – впрочем, она впечатлила меня не настолько, чтобы я отказал себе в удовольствии осквернить этот шедевр ювелирного искусства.

Стоило избавиться от самой насущной из проблем, как меня тут же плотным кольцом обступили все остальные: начиная от мертвого тела и заканчивая нормальным человеческим желанием почистить зубы и принять душ. Я решил, что в любом случае нужно позвать на помощь кого-нибудь из слуг, и выглянул в коридор. Под дверью топталась несколько ребят в пестрых обносках неопределенного фасона. Увидев меня, они поспешно отступили, застенчиво ухмыляясь до ушей.

– Так, – вздохнул я, – во-первых, отсюда нужно убрать горшок, а во-вторых – мертвеца. Не знаю, откуда он взялся, но он тут лежит уже довольно давно. Я его не убивал, если вам это интересно.

Один из слуг набрался смелости, подошел к порогу и заглянул в комнату. Он тут же отскочил на несколько метров, словно обнаружил в комнате голодного дракона.

– Хинфа! – пронзительно заорал он. – Там Хинфа! Мертвый Хинфа!

– И что? – растерянно спросил я. Но рядом уже никого не было.

Мне показалось, что ребята не просто убежали, а исчезли, раз – и нет. Оставалось надеяться, что у них хватит ума прислать сюда какого-нибудь специалиста по неприятностям. А еще лучше – позвать самого Таонкрахта, который по крайней мере не имел привычки испуганно верещать по любому поводу.

Я вернулся в комнату, сел на кровать и принялся ждать развития событий – а что мне еще оставалось? События не спешили развиваться. За окном по-прежнему вопила несчастная жертва репрессий, мертвец неподвижно лежал на ковре, а я изо всех сил старался сохранить остатки самообладания: у меня были все основания полагать, что оно мне еще понадобится.

* * *

Таонкрахт прибыл через полчаса, заспанный и хмурый, как зимнее небо над Лондоном. Житейский опыт подсказывал мне, что его мучает тяжелое похмелье, но мужик держался молодцом. По крайней мере не хватался за голову и не спрашивал у кого-то невидимого в районе потолка, за что ему ниспослано такое наказание. Мрачно осмотрел мертвое тело – я отметил, что он старается не приближаться к покойнику на расстояние вытянутой руки, – и изумленно уставился на меня.

– Ты одолел Хинфу, Маггот! Что ж, значит, ты куда могущественнее, чем здешняя нечисть. Мне повезло! Йох! Унлах![30]

– А уж мне-то как повезло! – ехидно откликнулся я. – Кто такой этот Хинфа? И почему он, собственно говоря, умер? Думай что хочешь, но у меня и в мыслях не было его убивать. Он пел мне такую хорошую песню… Кого я действительно собирался убить, так это твоего спокойноношного, но пройдоха вовремя смылся.

– Хинфа пел тебе песню? – изумленно переспросил Таонкрахт. Потом понимающе кивнул: – Наверное, он хотел убить тебя взглядом. Я слышал, что самые могущественные Хинфа убивают, не прибегая к оружию. Выходит, это правда. У него нет при себе ничего, кроме священного жезла.

– Ты имеешь в виду этот прутик? – оживился я. – Неприятная игрушка. Я его потрогал. Ничего особенного, но мне не понравилось.

– Ты прикасался к жезлу Гремблех?[31] – уважительно переспросил Таонкрахт. – А знаешь ли, что в это мгновение против тебя должна была обратиться вся сила Сох?

– Прямо-таки вся? – усмехнулся я. – Ну, значит, не так уж ее у них много! Меня, правда, слегка встряхнуло – но это все. А с чего ты вообще взял, что он хотел меня убить? Никогда не видел, чтобы убийцы вели себя таким образом. Он просто стоял рядом со мной и пел. Вернее, не то чтобы по-настоящему пел, а издавал монотонные звуки, весьма, надо сказать, приятные для слуха.

– Хинфа появляются только затем, чтобы убивать, – внушительно сказал Таонкрахт. – Нет никаких иных причин, которые могли бы заставить Хинфа войти в человеческое жилище. Думаю, он умер потому, что никто не может убить такого могущественного демона, как ты, и его сила обернулась против своего обладателя.

Сделав сей глубокомысленный вывод, Таонкрахт внезапно помрачнел и объявил:

– Теперь мне придется крупно поссориться с Сох! Не было еще такого, чтобы их убийца появлялся в замке альганца без разрешения хозяина. А я – не простой альганец, не какой-нибудь задрипанный шархи[32] без кола и двора! Я – Великий Рандан Альгана!

Он очень быстро заводился: лицо раскраснелось, глазищи бодро полезли из орбит. Еще немного, и дядя, пожалуй, начал бы крушить мебель. Думаю, его сдерживало только мое присутствие.

– Прежде чем ты отправишься ссориться с этими, как их… Сох, скажи, могу ли я помыться? – вежливо осведомился я. – Мне это совершенно необходимо. И еще жрать хочется. Да, и самое главное. Объясни мне раз и навсегда: где у вас туалет?

– А тебе это тоже необходимо? – изумился Таонкрахт. – Воистину загадочна и непостижима твоя природа!

– Необходимо, – признал я. И понял, что придется придумать какое-то простое, разумное объяснение этого, с позволения сказать, феномена, дабы обитатели замка раз и навсегда уяснили, что моя демоническая природа не освобождает их от некоторых обязательств.

– Обычно я выгляжу, как жидкий огонь, и действительно не нуждаюсь ни в еде, ни в питье, ни в уборных, – сказал я. – Но поскольку ты что-то перепутал, когда читал свое дурацкое заклинание, я появился в твоем доме в человеческом теле. Что тут непонятного?

– Прости меня, Маггот, – кротко отозвался Таонкрахт.

Я так и не понял, за что он просил прощения: за ошибку в своих треклятых заклинаниях или за то, что мне пришлось столкнуться с бытовыми неудобствами.

– В твоей спальне всегда будет стоять великое множество самых лучших, самых драгоценных ночных горшков, – пообещал он. – И я прослежу, чтобы кравчие не забывали их опустошать.

Я прыснул: до сих пор мне всегда казалось, что кравчий – это тот, кто наливает вино, а не выносит горшки. Впрочем, в Мире, который озарен светом трех солнц, могли твориться еще и не такие недоразумения.

– Ладно, – все еще улыбаясь, сказал я, – с горшками вроде разобрались. Я уже понял, что на постройку канализации вашего могущества пока не хватает. А как насчет ванной? Если я не помоюсь, я начну впадать в ярость, примерно через полчаса, а то и раньше.

– Тебе постоянно нужно остужать свой жар, – понимающе кивнул Таонкрахт. – А я-то еще удивлялся, что ты все время требуешь воды…

– Остужать свой жар, вот именно, – обрадовался я. Мне, можно сказать, повезло: рядом с Таонкрахтом не приходилось напрягать воображение, выдумывая какие-то головокружительные подробности физиологии демонов, он и сам отлично справлялся.

– У меня есть хорошая большая ванна, – сообщил мой гостеприимный тюремщик. – Я сам иногда испытываю потребность освежить в ней тело. Думаю, она тебе понравится. Я прикажу слугам наполнить ее холодной водой…

– Ни в коем случае! – запротестовал я. – Только теплой! И сначала они должны хорошенько ее вымыть.

– Вымыть – что? Воду? – изумился он.

– Да нет, ванну.

У меня уже голова кругом шла от нашего идиотского диалога.

– Хорошо, все будет, как ты хочешь, – поспешно согласился он. – Но на это уйдет около получаса. Ты сможешь подождать, не впадая в ярость?

– Я попробую, – пообещал я. – Полчаса как-нибудь продержусь. И скажи своим слугам, что они должны готовить для меня ванну каждый день, утром и вечером… Да, и еще: у вас принято чистить зубы?

– А как же, – с готовностью отозвался он. Достал с одной из полок склянку толстого стекла, наполненную прозрачной красноватой жидкостью, и протянул ее мне. – Возьми немного, прополощи рот. Это очень хорошее средство. Только не глотай: если уж у тебя человеческое тело, живот может прихватить от такого пойла!

Я недоверчиво покосился на склянку, но потом вспомнил, как быстро исцелила меня давешняя чудесная мазь от ожогов, и решил, что местной фармацевтике, пожалуй, вполне можно доверять. Красноватая жидкость пахла медом и мятой одновременно, ее вкус тоже оказался приятным и освежающим.

Я прополоскал рот, огляделся, понял, что выплюнуть полоскание некуда, и вопросительно посмотрел на Таонкрахта. Он понял мою проблему и указал на окно. Я пожал плечами: уж если хозяин дома разрешает заплевывать свой двор, ему же хуже – подошел к окну и наконец-то избавился от жидкости. К моему изумлению, она была уже не розовой, а темно-зеленой, а соприкоснувшись с пыльными камешками, которыми был вымощен двор, зашипела, как разъяренная гадюка, и испарилась, оставив на камнях едва заметные следы ожогов.

– Ничего себе! – присвистнул я.

– Это значит, что тебе досталось человеческое тело с больными зубами, Маггот! – заметил Таонкрахт. – Как это может быть?.. Впрочем, теперь твои зубы будут очень долго оставаться здоровыми. Гораздо дольше, чем тебе понадобится сохранять этот облик, я уверен.

– Вот это, я понимаю, чудо! – одобрил я. Это была первая хорошая новость с тех пор, как я очнулся в камине Таонкрахта, и я преисполнился благодарности. – А ты молодец! Сам изобрел это зелье?

– Ну, кое-что осталось от Ургов, – неохотно признался он. И гордо добавил: – Но я тоже над ним поработал. Зелье Ургов было очень невкусным, и его надо было носить во рту несколько часов кряду.

– Да, несколько часов – это неприятно. Так что ты действительно молодец, – улыбнулся я.

Сообщение о том, что у меня не осталось ни одного больного зуба, здорово подняло мое настроение. Вообще-то у меня железное здоровье, но злодейские зубы и их верные друзья стоматологи не раз умудрялись испоганить мою распрекрасную жизнь.

– Может быть, ты хочешь поесть, пока мои слуги будут греть для тебя воду? – предложил Таонкрахт. – Я сам как раз собирался позавтракать. Потом мне будет не до того: думаю, посланцы Сох заявятся сюда, чтобы забрать своего мертвого, а я собираюсь излить на них свой гнев.

– Да, излить гнев – дело стоящее! – подтвердил я. – Ладно уж, пошли завтракать, уговорил.

По дороге в главный зал – как я понимаю, Таонкрахт скорее дал бы себя убить, чем согласился принимать пищу в ином помещении, – у меня снова случился тяжелый приступ депрессии. Я осознал, что провел здесь уже больше суток. За это время я успел лишь выспаться, вылечить зубы и убедиться, что мой гостеприимный хозяин не собирается отправлять меня домой, по крайней мере не раньше, чем получит от меня могущество и бессмертие.

Но я уже стал закаленным бойцом с собственным настроением. Стиснул облагодетельствованные местной медициной челюсти и сказал себе: «Цыц!» А потом сочувственно добавил: «Теперь это и есть твоя жизнь, дружок».

* * *

За завтраком Таонкрахт осушил несколько кубков какого-то очередного пойла – на сей раз оно было розового цвета и пахло, как хорошие дорогие духи. После этого он окончательно разрумянился и разразился гневной тирадой в адрес загадочных Сох, которых он называл не иначе как «ополоумевшими, зарвавшимися колдунами».

Я отщипнул по кусочку от каждого из многочисленных блюд и равнодушно отметил, что со жратвой под этим небом все в полном порядке. Правда, легче от этого мне не стало.

Наконец на пороге возник очередной слуга. В отличие от своих коллег, выглядел он вполне прилично, да и морду имел не просто разумную – хитрющую, как у дюжины старых лисиц. Он сообщил, что хозяина дома ждут важные посетители, и с поклоном скрылся в коридоре. Таонкрахт тут же завернулся в свой роскошный черно-белый плащ, витиевато извинился за то, что лишает меня своего общества – пережить это огорчение, разумеется, было почти невозможно! – и отправился на переговоры.

А я пошел инспектировать его ванную комнату, каковая оказалась очень даже ничего – при условии, что ведра с водой таскает кто-то другой. Если бы у Таонкрахта не было такого количества слуг, на которых можно взвалить эту работу, я бы вряд ли остался ярым блюстителем личной гигиены.

Мне принесли чистую одежду и даже довольно удобное белье из тонкой прохладной ткани, похожей на небеленый шелк. Поначалу я сомневался: надевать все это или нет? Смешно сказать, боялся, что, напялив на себя местные тряпки, я окончательно растворюсь в этой чужой реальности.

В конце концов я махнул на все рукой и надел белье: по крайней мере, в отличие от моего, оно было чистым. Собрался с мужеством и натянул широкие сиреневые штаны. В другое время их покрой показался бы мне чересчур экстравагантным, но сейчас мне было плевать. Надел белоснежную рубашку из тончайшего полотна, а сверху – еще одну длинную, не то рубаху, не то куртку, тоже ослепительно-белую, из плотной ткани, похожей на бархат. Из прежних вещей при мне осталась только обувь. Ее я намеревался хранить как зеницу ока: перед тем как стряслось это безобразие, я собирался на долгую прогулку и надел самые удобные ботинки, какие нашлись в доме. Старые, проверенные дружки.

Переодевшись, я некоторое время прислушивался к своим ощущениям. Вроде бы все было в полном порядке. Я помнил, что меня зовут Макс. Не забыл и великое множество замечательных вещей, которые успели со мной случиться, прежде чем я попал в замок Таонкрахта.

Воспоминания пробудили мою горемычную подружку тоску. Та встрепенулась, залютовала, принялась грызть меня со свежими силами, словно я был спелым яблоком. Я вяло отбивался. В конце концов решил, что мне следует как-то отвлечься от трагического внутреннего монолога. Например, прогуляться по замку.

Я долго бродил наугад по сумрачным коридорам. Местные смерды, завидев меня, смущенно скалились до ушей и шустро разбегались, как тараканы по щелям. Несколько раз я пытался завести с ними интеллектуальную беседу, примерялся к роли студента антропологии, оказавшегося в дикой, экзотической стране. Но мое обаяние не действовало на коренное население Альгана: услышав звуки моего голоса, ребята впадали в ступор, даже ухмылки исчезали.

Наконец я обнаружил выход во двор. Из дверного проема мне в глаза брызнул ослепительный солнечный свет. Я немного поморгал, привыкая к этой перемене, и вышел из помещения.

Воздух, свежий и неописуемо ароматный, заполнил мои легкие. Только теперь я понял, в каком чаду живут, оказывается, обитатели замка. Светлое небо над головой показалось мне восхитительным: его голубизна имела сочный бирюзовый оттенок, и я невольно одобрил художественный вкус местного демиурга. Одно из маленьких солнышек, самое белобрысое, стояло в зените, а два других – янтарно-желтое и тускло-оранжевое – то ли уползали на покой, то ли, наоборот, – старательно карабкались наверх. Кто их разберет, где тут у них какая сторона света и каков порядок шествия небесных светил?

Теперь, когда количество солнц больше не повергало меня в тошнотворный ужас, я был вынужден признать, что Мир, в котором я оказался, обладает совершенно особенным очарованием. А толку-то! Я хотел только одного: проснуться дома, в собственной постели, и никогда не вспоминать это бирюзовое небо, упоительно свежий воздух и чертова колдуна Таонкрахта, который устроил мне эту поучительную экскурсию.

Местная природа не скупилась на чудеса. Я убедился в этом, как только сделал несколько шагов по крупным неровным камням. Навстречу мне из-за угла выкатилось человеческое существо совершенно неземного вида. Высокое и непомерно широкоплечее, с мощной грудной клеткой и феноменально длинными руками, оно передвигалось на таких коротких ногах, что я восхитился могуществом Создателя, умудрившегося снабдить его нижние конечности коленями: разделить пополам отрезок, длина которого стремится к нулю, – совершенно особое искусство!

Вся эта роскошь была одета в длинную зеленую рубаху, и я почти сразу углядел, что, кроме рубахи, на нем ничего не было. Огромные ступни коротеньких ножек каким-то чудом втиснулись в растоптанные кожаные туфли, которые вполне могли бы стать подходящей обувью для молодого слоненка. Его физиономия была столь же ужасна, как и прочие подробности, но на ней лежал отпечаток неописуемого дебильного добродушия и почти мистического спокойствия. Создавалось впечатление, что ужасающее существо пребывало в полной гармонии с окружающим миром.

– О, Маггот! – осклабился он. – Кудой пышло, Маггот? Пы-пы пышло? Пы-пы – тудом! – Он указал своей чудовищной ручищей в направлении высокой стены, окружающей двор.

Сначала я ничего не понял и просто наслаждался неземными звуками его мощного баса. Потом до меня дошло, что этот лепет – искаженная, но вполне поддающаяся дешифровке версия местного языка. Кажется, существо решило, что мне необходимо «пи-пи», и предусмотрительно указало мне место, где это следует делать.

– Спасибо, пока не требуется, – вежливо сказал я. – А кто ты?

– Я Тыбака, я здеся самый гламный, – охотно объяснило сие небесное создание.

– А Таонкрахт как же? – удивился я.

Скажу честно: в первое мгновение я ему почти поверил. Мало ли как у них тут все устроено. Вполне могло случиться, что пучеглазый чернокнижник Таонкрахт – всего лишь заместитель этого голозадого красавчика, который, в свою очередь, является главным местным святым или даже царем, которого избирают на год, чтобы потом торжественно принести в жертву каким-нибудь кровожадным покровителям урожая.

– Иде Таонкрахт? – переполошилось существо. – Кудом пышло? Меня здеся нету! – С этими словами оно поспешно засеменило своими коротенькими ножками и скрылось за тем же углом, откуда только что вынырнуло. Я озадаченно смотрел ему вслед.

– О, да ты решил прогуляться, – одобрительно сказал Таонкрахт из-за моей спины.

– Тут только что бегало такое чудное создание в зеленой рубахе на коротеньких ножках, – сообщил я. – Говорило, что оно «здеся» самое «гламное». Что это было?

– А, это Тыбака, мой скотник, – Таонкрахт расплылся в улыбке. – Самое глупое существо, которое когда-либо рождалось на этой земле, щедрой на дураков. Настолько глупое, что это меня забавляет, а не злит. И ты на него не гневайся. Он – ёлба[33], да еще и муммайх^2 всех ёлб Альгана. Думаю, этим все сказано!

«Да уж! – ядовито подумал я. – Воистину все сказано, сказанней не бывает».

Но расспрашивать Таонкрахта я не стал, поскольку понял, что на самом деле меня совершенно не интересуют ни ёлбы, ни муммайхи. Обладание такими сведениями вряд ли могло помочь мне вернуться домой, а прочие чудеса были мне сейчас без надобности.

– А ты уже излил свой гнев? – поинтересовался я. – Или у тебя обеденный перерыв?

– Да, с Сох я разобрался, – похвастал Таонкрахт. – Ко мне являлись сразу пятеро Зиг-Зликов – веришь ли?! Ну да, ты же, наверное, не знаешь, что это у них не принято. Зиг-Злики – очень большие люди в касте Сох, выше их только Кинхэшина, которые так долго крутились возле Ургов, что сами на людей не похожи… Чтобы подчеркнуть свое величие, Зиг-Злики обычно повсюду ходят в одиночестве. А вот ко мне сегодня пришли сразу пятеро. Они сказали, что таким образом проявляют свое уважение, хотя я думаю, они просто испугались, что ты захочешь на них напасть. Поэтому и вели себя столь подобострастно. Они даже попросили прощения за то, что послали ко мне Габару. А ведь Сох имеют полное право посылать своих соглядатаев, куда сочтут нужным…

– А они попросили прощения за то, что по твоему дому шляются наемные убийцы?

– А как же! И при этом клянутся, что не посылали Хинфу в мой дом.

– Что, он сам пришел?

– Нет, не сам. Габара очень испугался.

– Кто испугался?

– Габара. Ну, невидимый соглядатай, которого ты вчера вывел на чистую воду. Это же невозможно! Вот он и испугался. И самовольно вызвал сюда Хинфу. На его месте я бы, пожалуй, и сам так сделал.

– И что ему за это будет? – полюбопытствовал я.

– Да ничего ему не будет. В цакку по крайней мере не посадят: у них это не принято… А зря! – неожиданно заржал Таонкрахт. – Пошли, выпьем, Маггот!

– Пошли, – согласился я. – Какое-никакое, а развлечение.

Если честно, я был настолько глуп, что в глубине души все еще надеялся убедить Таонкрахта отправить меня домой. «Главное, – думал я, – напоить его до нужной кондиции…»

Я так еще и не понял, с кем имею дело.

– Зиг-Злики хотели на тебя посмотреть, – говорил Таонкрахт, пока мы брели в его гостиную. – Так просили! Они очень любопытны и живут ради того, чтобы созерцать всевозможные чудеса… Но я решил, что обойдутся. Надо было с самого начала вести себя подобающим образом, тогда я еще поглядел бы…

– Правильно, – одобрил я. – Нечего всяким проходимцам на меня смотреть, да еще и бесплатно.

– А сколько ты хочешь от них получить? – живо заинтересовался Таонкрахт. – Я могу устроить! Они на все пойдут, чтобы взглянуть на тебя.

– Я хочу получить все сокровища мира, никак не меньше, – усмехнулся я. – Что ж на пустяки размениваться!

– Сох очень могущественны, но они не владеют всеми сокровищами мира, – серьезно сказал Таонкрахт. – Даже все сокровища Альгана им не принадлежат. Думаю, у Сох вообще довольно мало сокровищ. Они больше любят знания и власть, чем вещи.

– Тогда представление отменяется, – заключил я.

Когда мы переступили порог гостиной, мне стало не до шуток. Меня ожидало новое испытание. Выдержать его оказалось куда труднее, чем смириться с троицей солнышек на здешнем небе. За накрытым столом восседал человек с двумя головами.

Дядя выглядел в точности как Джо-Джим из «Пасынков Вселенной» Хайнлайна. Одно плохо: он был не в книжке, а на самом деле. Судя по всему, это чудовище твердо намеревалось стать неотъемлемой частью моей единственной и неповторимой жизни, одним из моих воспоминаний и – я был в этом совершенно уверен – постоянным персонажем грядущих ночных кошмаров.

К моему величайшему изумлению, Таонкрахт не стал принимать меры, чтобы избавиться от жуткого наваждения. Напротив, он чрезвычайно обрадовался этому чудищу.

– Гальт, Бэтэнбальд! – завопил он, потрясая руками над головой. – Йох! Унлах! Давно не виделись!

– Потому я и решил заехать, – кивнула одна из голов.

– Не так уж давно, – проворчала вторая. – Недели еще не прошло.

Слово «неделя» добило меня окончательно. С какой бы это стати двухголовому чудовищу измерять время милыми моему сердцу неделями?! Моя бедная голова наотрез отказалась обдумывать эту неразрешимую проблему и попыталась всучить мне пессимистическую, но спасительную гипотезу: «Все-таки у тебя галлюцинации, дорогуша!»

Надо отдать мне должное, кажется, я неплохо держался. Во всяком случае, не убежал, не заорал дурным голосом, не стал закатывать истерику. Просто стоял и не мигая смотрел на двухголового. Если честно, я терпеливо ждал, когда он исчезнет, как и положено всякому уважающему себя наваждению.

Но он никуда не исчез, к моему величайшему разочарованию. Вместо этого головы затеяли между собой спор. Одна утверждала, что они целую вечность не видели своего лучшего друга Конма Таонкрахта, другая долдонила, что сие радостное событие имело место в их жизни чуть ли не позавчера.

– Кто это? – наконец спросил я Таонкрахта, ткнув перстом в нашего дорогого гостя. Думаю, этот хамский жест как нельзя лучше согласовывался с моим демоническим имиджем.

– Это Гальт и Бэтэнбальд Ромрахты, наши соседи, владельцы замка Ромок и мои старинные друзья, – охотно объяснил он. – Не гневайся, что я не стал скрывать тебя от их глаз, Маггот! Эти ребята – проверенные люди. Мы прошли вместе через такое, что даже ты наверняка изумишься, если узнаешь нашу историю.

– Может быть, изумлюсь, – равнодушно согласился я. – Но почему они… он… почему эти братья так выглядят?

– Что ты имеешь в виду? – искренне удивился Таонкрахт. – Они одеты как подобает знатному альганцу.

– Возможно, они одеты самым наилучшим образом. Но насколько мне известно, у человека должна быть одна голова, – осторожно заметил я.

– Вовсе не обязательно, – пожал плечами Таонкрахт. – То есть в других Мирах так оно и есть, наверное, но у нас, в Альгане – кому как повезет. Гальт и Бэтэнбальд – не единственные. У них и дети двухголовые. Дочки, между прочим, красавицы… Две головы на одном теле – это еще что! Бывает и больше. Вот старший Эндонхэмт, к примеру, вообще трехголовый – и ничего. Живут, можно сказать, душа в душу.

– Душа, говоришь? – язвительно переспросил я. – Да еще и в душу? Забавно. А кстати, у Гальта и Бэтэнбальда одна душа на двоих или все-таки две?

Я старался взять деловой тон торговца недвижимостью, который имеет полное право узнать, сколько спален в доме, выставленном на продажу.

– Две, разумеется, – совершенно серьезно ответил Таонкрахт. – Они ведь не родились такими. Когда-то у каждого из них было собственное тело. Но ты не думай, что Гальт и Бэтэнбальд тоже собираются заключить с тобой сделку. Ты – мой, Маггот! Я тебя призвал, и никто больше не посмеет беспокоить тебя своими просьбами. Разве что, если сам пожелаешь, после того как покончишь с моим делом.

– Там видно будет, – неопределенно буркнул я.

– Сегодня хороший день! – подытожил Таонкрахт. – Ты одолел Хинфу, а ведь до сих пор они считались неуязвимыми; Сох принесли мне извинения, как должно; ты сам не гневаешься на меня за то, что эти непутевые колдуны причинили тебе беспокойство. К тому же ко мне в гости пожаловали лучшие друзья. А посему будем веселиться!

Он извлек из-под стола троицу ухмыляющихся слуг и принялся командовать:

– Пугыц, Ымба, Утюк, быстро несите сюда сибельтуунгские и халндойнские вина из малого погреба. Да, и кувшин сиреневого пусть нацедят непременно. Но если я узнаю, что кто-то слизнул хоть каплю… Одной цаккой дело не обойдется, своими руками придушу!

Лакеи, испуганно ухмыляясь, удалились. Я зачарованно следил за тем, как виляют их упитанные зады, пока они проворно пересекают зал, не поднимаясь с четверенек. Боковым зрением я наблюдал за двухголовым монстром, который тихонько препирался сам с собой глухими, немного гнусавыми голосами.

«А что, вот возьму и напьюсь, – обреченно подумал я. – Находиться в таком обществе на трезвую голову – еще чего не хватало! Да и вообще…»

Скорость, с которой я капитулировал, пугала меня самого. До сих пор я предполагал, что вполне способен бороться с обстоятельствами до последней капли крови, и искренне гордился этой чертой своего характера. Жизнь показала, что моя гипотетическая стойкость гроша ломаного не стоит. Просто до сих пор мне доводилось бороться исключительно с благоприятными обстоятельствами.

– Что ж, веселиться – так веселиться, – мрачно сказал я.

В зал вернулись улыбчивые слуги. На сей раз они передвигались на задних конечностях, поскольку передние были заняты многочисленными кувшинами. Они разместили свой груз среди прочей посуды, шустро юркнули под стол и затихли.

– Я приказал подать для тебя лучшее вино, – проникновенно сказал Таонкрахт, подвигая ко мне здоровенную чашу. – У меня в погребе хранится бочонок с сибельтуунгским сиреневым. Когда я впервые попробовал это вино, я понял, ради чего мы пришли сюда, преодолев темноту бесконечности.

– Куда это вы пришли, «преодолев темноту бесконечности»? – равнодушно спросил я, опасливо принюхиваясь к содержимому посудины. Я старался найти в нежном аромате прозрачной бледно-сиреневой жидкости хоть что-то отталкивающее, но он был выше всяких похвал. Наверное, так могли бы пахнуть гиацинты, если бы они были съедобными.

– Как это – куда? Сюда и пришли. – Таонкрахт залпом осушил свою посудину и ткнул пальцем в направлении пола, для пущей наглядности. – В Альган мы пришли, Маггот!

– Так вы не уроженцы этих мест? А откуда вы сюда пришли? – поинтересовался я, пробуя хваленое сибельтуунгское вино. Оно оказалось столь восхитительным, что я чуть было не подавился – от удивления.

– Оттуда! – Одна из голов чудовищного Ромрахта вмешалась в нашу беседу, его рука с пафосом указала на потолок.

– Заткнись! – другая голова тут же зашипела на своего братца. – Сам не знаешь, о чем болтаешь, балбес!

– Мы пришли из другого Мира, – драматическим шепотом сообщил Таонкрахт. – Думаю, для таких, как ты, это сущий пустяк. Но ведомо ли тебе, чтобы дети человеческие могли преодолеть тьму, что разделяет Миры? Думаю, я был первым! – гордо добавил он.

Я совершенно ошалел от его признания. Ничего себе ребята развлекаются! А я-то еще удивлялся, что у этого дяди хватило могущества похитить мое драгоценное тело оттуда, где ему было чертовски хорошо, и неаккуратно поместить его в свой камин.

– Я был великим чародеем! – объявил Таонкрахт, шумно осушив свой кубок. – Возможно, величайшим из всех! Это не нравилось святошам, которые называли себя моими собратьями по вере и завидовали моему сану. И однажды они ополчились против меня. Они хотели сжечь мои книги, мои снадобья, да и меня самого заодно. Но они не знали самого главного: в одной из древних рукописей я нашел заклинание, открывающее кратчайший путь в иные земли. Мне пришлось твердить его три дня кряду, не двигаясь с места и не умолкая ни на мгновение, но в конце концов мне удалось открыть Дверь во Тьму! Оказалось, что уйти туда, где нет этих невежественных скотов, проще, чем их убить: слишком уж много их было. И я ушел. Тогда я еще не знал, куда иду. Вполне могло случиться, что Дверь ведет прямехонько в преисподнюю. Но мне повезло, она вела в Землю Обетованную! Потом я еще несколько раз открывал Дверь для своих товарищей, а после здесь стали появляться незнакомцы, родившиеся на свет через много лет после моего ухода. Видишь ли, пергамент с заклинаниями остался на земле и прошел через великое множество рук. Думаю, в конце концов его все-таки уничтожили, по крайней мере здесь уже давно никто не появлялся… А поначалу чужаки приходили один за другим, чуть ли не каждый год. Некоторым удавалось совершить чудо самостоятельно, но чаще всего я был вынужден приходить им на помощь. Вот Гальту и Бэтэнбальду, например, не повезло: они заблудились во тьме, бестолковые, а когда я нашел их там, мне удалось увлечь к свету только одно тело. С тех пор они так и живут…

– Да уж, ты мог бы постараться получше, Конм! – буркнула одна из голов.

– Не гневи провидение, Бэтэнбальд! Если бы не Конм, нас бы уже давно не было среди живых, – вмешалась вторая голова.

Я залпом допил сибельтуунгское вино и потянулся за новой порцией: мне чертовски понравилось тепло, разлившееся по телу, и веселое спокойствие, которое оно принесло.

«Дурак, это пройдет не позже, чем к завтрашнему утру, и тебе станет еще хуже!» – честно предупредил маленький мудрец, обитающий в одном из закоулков моей души. «Без тебя знаю. Плевать! До завтра еще дожить надо», – хором огрызнулись все прочие составляющие моей замысловатой личности. Я подумал, что это ужасно похоже на непрерывную свару голов Гальта-Бэтэнбальда, и улыбнулся. Улыбка получилась не вымученная, а совершенно искренняя, к моему величайшему изумлению.

– Вот так-то, Маггот! – подытожил Таонкрахт. – Я искал способ скрыться от инквизиции, а нашел нечто гораздо большее: эту чудесную землю…

На сей раз я действительно подавился и позорно закашлялся, выплевывая крошки какой-то неопознанной вкуснятины растительного происхождения, которую только что утянул в рот.

– От кого ты хотел скрыться? Повтори!

– От инквизиции, – послушно повторил Таонкрахт. – А чему ты удивляешься? Так называли себя святоши, которым были ненавистны обладатели чудесных знаний.

– Да, я так и понял.

У меня голова кругом шла – не то от сибельтуунгского сиреневого, не то от удивительных открытий. Оказывается, Таонкрахт был моим, с позволения сказать, «земляком», мы с ним издали свой первый крик под одним небом, кто бы мог подумать! Правда, по моим расчетам, он должен был родиться лет на семьсот раньше меня.

Во мне вяло зашевелилось любопытство. Захотелось расспросить Таонкрахта поподробнее, но мысли путались, и я никак не мог сформулировать хороший вопрос, так что вместо этого я снова приложился к своей посудине. Таонкрахт расторопно подлил мне еще немного, а потом предложил:

– Попробуй халндойнское оранжевое, Маггот. Думаю, тебе понравится.

– Понравится, наверное, – согласился я. – Давай свое оранжевое.

Некоторое время я сосредоточенно накачивался вином: мне очень понравился веселенький сумбур в голове, и я искренне надеялся, что после нескольких новых порций он сменится полным анабиозом. Ха, я был готов заплатить любую цену за восхитительную возможность какое-то время вообще ничего не соображать.

* * *

– Ой, а чего вы тут сидите? – жизнерадостно спросил звонкий женский голос.

В зал вошла крупная высокая женщина с роскошной рыжей шевелюрой. Ее толстощекое лицо показалось мне образцом добродушия и жизнерадостности. Умом, впрочем, эта милая дама явно не отличалась: ее маленький ротик был приоткрыт, как у аквариумной рыбки, а круглые глаза казались блестящими голубыми бусинами.

– Пьете вино? – приветливо спросила она. – Вот и молодцы! Но ведь вино нужно пить вечером. А днем нужно обедать. Разве уже вечер?

– Вечер, вечер, – хмуро кивнул Таонкрахт. – Можно сказать, уже ночь, так что ступай спать, дорогая.

– Ой, правда что ли, ночь? А почему еще светло? – простодушно удивилась она.

– Потому что вот такая хреновая ночь, – встрял я.

– Вот как! – искренне огорчилась женщина. – Ой, тогда я лучше и вправду пойду спать…

– Вот и ступай, – нетерпеливо сказал Таонкрахт.

– А это и есть твой демон? – с опасливым любопытством спросила она, указывая на меня.

– Ага, – ухмыльнулся я. – Я самый, кто же еще.

– А на вид совсем мальчик, как какой-нибудь юный шархи! – умилилась рыжая. – Ой, Конм, а давай его женим! У Наоргалей как раз дочка подросла, а не понравится она, другую найдем… Глядишь, поживет, как человек, и остепенится. А то такой славный мальчик, и почему-то демон!

Я расхохотался, уронив голову на руки. «Такой славный мальчик, и почему-то демон», – да уж, лучше и не скажешь!

– Не гневайся на мою жену, Маггот, – попросил Таонкрахт. – Она дура дурой, но добрая женщина.

– Да я и не гневаюсь.

– Ступай спать, Росрогниа, пока беду не накликала, – велел жене Таонкрахт.

– Да иду уже, иду.

Напоследок она отобрала у супруга посудину с вином, одним глотком выдула ее содержимое, небрежно зашвырнула опустевший сосуд в дальний угол зала, громко заржала – такой хриплый раскатистый хохот удается не всякому пьяному боцману! – и неторопливо пошла к выходу, плавно покачивая бедрами.

– Росрогниа – улльская княжна, – пояснил мне Таонкрахт, – во всяком случае, ее дед был улльским военачальником или что-то в этом роде… У них там свои обычаи.

Гальт и Бэтэнбальд дружно захохотали, словно услышали хорошую шутку. Впрочем, вполне возможно, так оно и было: я-то не знал, какие там обычаи у земляков этой рыжеволосой толстушки.

Смех смехом, а я последовательно осуществлял свой генеральный план: напивался. Кажется, еще ни одно дело в своей жизни я не доводил до конца с такой яростной одержимостью. В какой-то момент я обнаружил, что уже поглощаю розовую жидкость с резким запахом парфюма, ту самую, с которой начал сегодня свое утро мой приятель Таонкрахт.

– Это вино хоть и местное, с болотных виноградников, но тоже ничего, – прокомментировал гостеприимный хозяин.

– Только башка после него с утра трещит, как после удара моргенштерном, – неожиданно посетовал двухголовый.

Его жалоба вызвала у меня приступ гомерического хохота, и я долго уточнял, с трудом поворачивая непослушный язык: «А какая именно башка, правая или левая?» Гальт-Бэтэнбальд, по счастию, не обиделся. Впрочем, думаю, он просто не разобрал, что я там бормочу.

Потом творилось нечто невообразимое. Я уже почти не осознавал происходящее, только некоторые фрагменты реальности почему-то привлекали мое внимание. Помню, что Таонкрахт с мрачной одержимостью отплясывал какой-то немыслимый танец, размахивая невесть откуда взявшейся метлой. Пляска сопровождалась громом доспехов и заунывной песней, мотив которой казался мне смутно знакомым. Но исполнитель так отчаянно фальшивил, что определить наверняка было совершенно невозможно. Время от времени Таонкрахт притоптывал ногой, стучал по полу древком метлы и громко восклицал: «Йох! Унлах!» – что можно приблизительно перевести как «Так точно! Аминь!» или «Хорошо! Да будет так!» Впрочем, перевод мне тогда не требовался, а само звучание этих слов здорово поднимало настроение.

Гальт и Бэтэнбальд хрипло переругивались: один из них очень хотел сплясать со своим другом Конмом, а второй бурчал, что его и без пляски ноги не держат. Поскольку тело у них было одно на двоих, разрешить конфликт не представлялось возможным.

Что касается меня, я закончил этот замечательный вечер, рыдая на плече у своего «лучшего друга» Таонкрахта. Я горячо убеждал Великого Рандана, что ему попался самый задрипанный демон во Вселенной, и умолял его отпустить меня домой. За эту небольшую услугу я клятвенно обещал прислать к нему целую бригаду профессионалов, которые в два счета снабдят его бессмертием и могуществом по сходной цене. Смертельно пьяный Таонкрахт, в свою очередь, заверял меня, что я – самый крутой демон всех времен и народов. А если даже и не самый, то он уже согласен как-нибудь обойтись без могущества и даже без бессмертия, лишь бы я остался жить в его замке. Ему, оказывается, было чертовски одиноко все эти годы, а моя компания – именно то, что ему требуется.

– А как же Гальт и Бэтэнбальд? – печально вопрошал я.

– Они болваны, – не менее печально отвечал Таонкрахт.

– Я тоже болван, – признавался я, на что мой друг великодушно говорил: «Это ничего».

Потом мы почему-то вспомнили инквизицию и начали строить планы страшной мести.

– Мы им еще покажем, этим козлам! – с энтузиазмом обещал я Таонкрахту. – Это надо же додуматься – колдунов жечь! Их… то есть нас… то есть вас – и так мало!

Из коридора доносился нестройный хор местных смердов. Ребята проявляли солидарность с господином: если уж он нажрался в дым, значит, им сам бог велел следовать по его стопам.

В конце концов я отключился прямо в кресле, положив голову на стол. Последнее, что я слышал, был фантастический храп двухголового: Гальт и Бэтэнбальд воистину виртуозно чередовали вдохи и выдохи.

* * *

Утро все-таки наступило, к моему величайшему сожалению.

Я с самого начала знал, что за все придется расплачиваться, но не подозревал, что цена будет настолько высока. У меня болело все, начиная от головы и заканчивая мизинцем левой ноги, на которую, очевидно, кто-то наступил. О душе и желудке я уже не говорю: этим составляющим моего организма пришлось особенно туго.

Единственное, на что меня хватило, – потребовать, чтобы меня отнесли в постель. На самом-то деле мне хотелось только одного: повеситься, но я прекрасно понимал, что это слишком сложная и утомительная процедура.

По счастию, слуги Таонкрахта больше меня не боялись. Решили, очевидно, что похмельный демон не может быть по-настоящему опасен. Несколько дюжих ребят подхватили меня на руки и быстренько доставили в спальню.

К моему несказанному ужасу, Таонкрахт поплелся следом за мной. Кажется, он решил, что теперь мы с ним – такие великие друзья, что разлучаться нам не следует ни на секунду! Он еще и бубнил что-то душеспасительное: дескать, у него есть хорошее средство от такой беды, как похмелье. Впрочем, я все-таки снова уснул, несмотря ни на что.

Разбудил меня все тот же злодей Таонкрахт. Он совал мне под нос миску, наполненную черной вязкой дрянью, похожей не то на смолу, не то на расплавленный асфальт.

– Выпей, – настойчиво говорил этот гад. – Выпей, Маггот, и все будет хорошо.

– Не будет, – буркнул я, – потому что я не стану это пить!

– Как знаешь, – вздохнул он, – тогда я выпью это сам.

– На здоровье! – промычал я, натягивая на голову одеяло. – Чтоб тебя разорвало!

Перед тем как отрубиться, я услышал громкое бульканье, за ним последовало удовлетворенное кряхтенье. Судя по всему, черная дрянь начала действовать, но я предпочел ухватиться за уникальную возможность навсегда покинуть мир живых. Впрочем, оказалось, что не так это просто.

Мое следующее пробуждение было столь же безрадостным, как все предыдущие. В моем изголовье по-прежнему сидел Таонкрахт, и это было ужасно: его рожа надоела мне пуще головной боли. Мне даже казалось, что сие зрелище является одной из основных причин моего скверного самочувствия.

– Ты в порядке, Маггот? – озабоченно спросил он. – Вот уж не думал, что тебе может быть плохо, как обыкновенному человеку.

– Сам виноват! – буркнул я. – Колдовал как попало, всучил мне это дурацкое человеческое тело. Хорошо хоть не двухголовое, как своему приятелю, как их там, не помню… В следующий раз будь осторожнее с ворожбой.

По мере того как я говорил, я сам начал верить в обоснованность своих претензий. «Я был таким хорошим демоном, а этот болван заключил меня в хилую телесную оболочку! – совершенно искренне думал я. – Ну, попадешься ты мне в лучшие времена, колдун-недоучка!»

– Ты гневаешься? – Таонкрахт изо всех сил старался сохранять спокойствие, но у него не слишком убедительно получалось.

– Гневаюсь, – честно сказал я. – А ты как думал? Прежде у меня никогда не болела голова.

Тут я немного приврал, но не слишком: ТАК она у меня действительно никогда не болела!

– Я могу чем-нибудь помочь? – спросил Таонкрахт. – Может быть, ты все-таки попробуешь мое средство?

– Все, больше никаких экспериментов с неизвестными химическими соединениями! Хватит! – решительно отказался я. – Скажи своим придуркам, пусть принесут мне воды. И мне нужно остаться в одиночестве. Позарез нужно! Иначе я просто сдохну, и никто никогда не купит у тебя триста идиотских душ по сходной цене.

Мое пожелание имело неожиданные последствия. Я-то просто хотел послать своего радушного хозяина куда подальше. Но он решил, что мне нужно нечто большее.

– Хочешь сказать, тебе необходимо оказаться в месте, где вообще никого нет? – заинтересовался Таонкрахт. – Но зачем?

В моей раскалывающейся голове огненными буквами вспыхнула мысль: «Это твой шанс, парень!» Я сам не понимал, какой такой «шанс» имеется в виду. Я вообще ничего не понимал, но обеими руками вцепился в эту идею. От нее исходил сладкий запах свободы.

Только сейчас до меня дошло, что я с самого начала мог бы просто сбежать от этого горе-чернокнижника, борца с инквизицией и прочими религиозными суевериями, Великого Рандана, будь он неладен. Все равно он не собирался отправлять меня домой. «Сбегу! – восхищенно подумал я. – Точно сбегу! Никаких Таонкрахтов и их двухголовых приятелей, никаких воплей во дворе по утрам, и вообще – никого!» Это казалось мне царской роскошью.

И я распахнул свой болтливый рот. Меньше всего на свете меня беспокоил тот факт, что через пару дней Таонкрахт поймает меня на вранье. Все равно рано или поздно он поймет, что с самого начала ошибался на мой счет, так что лучше всего просто сбежать куда глаза глядят.

– Я должен попытаться исправить твою ошибку, – сказал я. – Есть способ вернуть мне мое настоящее огненное тело и мое могущество. Но я не могу ничего делать в твоем доме. Здесь полно людей, начиная с тебя и заканчивая этим красавчиком, твоим скотником, а чудеса неохотно происходят в людных местах… Кстати о красавчиках, почему мне никто не несет воду? Я пить хочу.

– Сейчас, сейчас. – Таонкрахт поспешно распахнул дверь в коридор и что-то заорал своим невменяемым вассалам.

Вопли возымели действие: он вернулся со здоровенным кувшином, наполненным водой. Я сделал глоток и чуть от счастья не умер.

– Я знаю, что нужно делать, – вдруг сказал Таонкрахт. – Есть одно хорошее место. Гробница моих предков.

– Так, так, так, – оживился я, – гробница предков, говоришь? А откуда у тебя взялись предки, друг мой? Ты же вчера сам говорил…

– Я говорил тебе правду. Разумеется, мои предки похоронены в другой земле, – невозмутимо согласился он. – В той земле, о которой я никогда не стану печалиться… Но мне пришлось построить здесь фамильную гробницу. Считается, что у всех людей есть родители. Не объяснять же местной черни, откуда я тут взялся.

– Разумно, – невольно улыбнулся я. А потом вспомнил еще кое-что, углядел неувязку, которая ускользнула вчера от моих пьяных глаз. Кажется, я действительно возвращался к жизни.

– Между прочим, я хорошо знаю тот Мир, о котором ты вчера рассказывал, – сказал я Таонкрахту. – У тамошних обитателей просто какая-то мания продавать свои души за сущие пустяки!

– Да, это правда, – согласился Таонкрахт. И задумчиво добавил: – Полагаю, для них это единственный способ убедиться в существовании души, в котором они по скудоумию и невежеству своему сомневаются. А если душу кто-то покупает, значит, она все-таки есть.

Я озадаченно покачал головой: вот уж не думал, что он такой мудрый! Но сейчас меня интересовали другие вещи.

– Я все хотел спросить, а почему у вас такие странные имена? Ты – Конм Таонкрахт, а твоего двухголового друга зовут… Черт, как же его зовут?!

– Гальт и Бэтэнбальд Ромрахт, – подсказал он.

– Ага. Но в том Мире, о котором ты мне вчера рассказывал, людей так не называют.

– Разумеется, не называют, – согласился он. – Как-то иначе, а вот как – не помню. Я забыл свое имя, пока блуждал во тьме. И не только я, все забыли… Урги дали нам новые имена, когда мы поселились на этой земле. Во всяком случае, Сох, которые заявились, чтобы назвать наши новые имена, утверждали, что это подарок от самих Ургов. Не знаю, может, врали… Да какая разница, как называться?

Я кивнул, допил воду, попробовал подняться и снова рухнул на кровать.

– Наверное, демоны не могут подолгу жить в человеческих телах, – испуганно предположил Таонкрахт. – Что-то ты совсем плохо выглядишь, Маггот!

– Вот именно! – подтвердил я. – А где он, этот твой склеп? Далеко отсюда?

– Нет, что ты. Неподалеку от замка. Но там никто не ходит: эти дурни всего на свете боятся, – утешил меня он. – К тому же считается, что в склепе живут призраки. Я сам пустил такой слух, а они всему верят.

«Плохо, что этот чертов склеп близко, – подумал я. – Не очень-то и сбежишь! Хотя… Почему бы и нет? Даже если там стоит какая-то дурацкая стража… Плевать, я на них немного порычу, а еще лучше – скажу, что я и есть призрак. Небось поверят. И вообще, сначала надо попробовать».

* * *

На ноги я поднялся только к вечеру. Все-таки пойло, которое я умудрился поглотить накануне, оказалось слишком уж термоядерным, да и количество измерялось совершенно фантастическими цифрами.

Таонкрахт не отходил от меня ни на шаг. Его назойливое присутствие достало меня до такой степени, что я с трудом удерживался от желания запустить ему в голову чем-нибудь тяжелым: все-таки мой инстинкт самосохранения – это нечто! Мой приятель порядком нервничал: с одной стороны, не решался меня торопить, с другой – вбил себе в голову, что я должен немедленно отправиться в склеп. Его очень впечатлило предположение, что демоны не живут подолгу в человеческих телах. Все-таки со мной были связаны очень большие надежды.

Когда я понял, что готов отправляться – хоть в склеп, хоть на край света, последнее из солнышек уже скрылось за горизонтом, расчертив стремительно темнеющее небо яркими белоснежными полосами.

– Пошли, – скомандовал я.

Воздух был головокружительно сладок, в небе светили целых две луны, а когда мы вышли за ворота, где-то вдалеке истошно заорало существо, которое вполне могло оказаться птицей. Я решил, что это добрый знак – просто потому, что мне позарез был нужен хоть какой-то добрый знак.

– Как скоро ты сможешь вернуться? – спросил Таонкрахт, останавливаясь у небольшого приземистого сооружения, которое, судя по всему, и было его хваленым фамильным склепом. – Утром?

– Не знаю, – безмятежно отозвался я. – Как получится. Да, только не вздумай сам за мной приходить. Я даже не знаю, что может случиться, если кто-то мне помешает!

Он скушал мою наглую ложь и не поперхнулся. С другой стороны – а что ему еще оставалось?

Глава 3

Урги

Примерно полчаса я вовсю наслаждался жизнью: сегодня я не раз с ужасом думал, что теперь до конца дней своих обречен видеть перед собой бордовое лицо своего приятеля Таонкрахта и его блеклые глазищи, выпученные, как у глубоководной рыбы, вытащенной на берег.

Жизнь без Таонкрахта казалась мне почти прекрасной, по крайней мере поначалу. Потом я все испортил: зачем-то в очередной раз попробовал совершить хоть какое-нибудь завалящее чудо – какие только глупости не приходят в похмельную голову.

Разумеется, у меня опять ничего не получилось. Вообще-то я с самого начала предполагал, что фокус не выйдет, но убедившись в этом на практике, утратил жалкие остатки самообладания. В результате, вместо того чтобы действовать, принялся обдумывать свое прискорбное положение. Лучше бы и не начинал! Ничего путного я не придумал, зато с ужасом осознал, что потерял абсолютно все – кроме, разве что, жизни. Впрочем, даже в этом я не был уверен до конца. Такое место, как замок Альтаон, вполне могло оказаться обыкновенной посмертной галлюцинацией. А что, я бы не удивился. Один двухголовый Гальт-Бэтэнбальд чего стоил.

Еще несколько часов я потратил на своеобразный психологический тренинг, в ходе которого убедился, что настоящая тоска доставляет ощутимую физическую боль – не самое приятное открытие! Боль концентрировалась в области желудка и ритмично пульсировала в такт моим отчаянным мыслям.

В конце концов я привык и к этой боли, и к своему отчаянию. Я вообще очень быстро ко всему привыкаю. Ленивые мысли о том, что мне следует покинуть склеп, уйти куда глаза глядят и попробовать как-то жить дальше, больше не вызывали у меня никакого энтузиазма. Мне не хотелось жить дальше, вот в чем беда. Впрочем, умирать тоже не слишком хотелось. Мысли о смерти доставляли мне мучительное неудобство, такое же противное, как давешнее похмелье. А безмолвное, неподвижное пребывание в темноте было почти похоже на смерть – именно то, что требовалось! Я подтянул колени к подбородку, обнял себя и затих. Сначала ушли путаные мысли, потом куда-то подевались мои растрепанные чувства, но что-то от меня все-таки осталось. Оно равнодушно пялилось в темноту и отсчитывало песчинки секунд, неспешно осыпающиеся на земляной пол склепа.

Сие сомнительное удовольствие было прервано появлением нового действующего лица, которое с ходу наградило меня комплиментом.

– Макс – хороший мальчик, – отчетливо сказала взъерошенная птица.

– Без тебя знаю! – огрызнулся я. Только потом подумал, что надо бы удивиться.

Я внимательно посмотрел на это чудо природы. Больше всего на свете птица была похожа на большую ворону, недавно предпринявшую жалкую попытку замаскироваться под попугая.

– Ну и откуда ты взялась? – поинтересовался я. – Великий Рандан Таонкрахт давеча рубаху на себе рвал, мамой клялся, что меня никто не потревожит в его семейном склепе, даже неприкаянные тени его безвременно почивших родственничков, благо у него отродясь не было этих самых родственничков… И это была лучшая новость за последние несколько дней! Видишь ли, птица, время от времени мы, демоны, испытываем необходимость побыть в одиночестве.

– Ты – не демон, ты – хороший мальчик, – возразила птица.

– Ну, хоть кто-то здесь это понимает! – фыркнул я. – Кто ты, гений?

– Я не гений, я птица, – сообщил мой новый пернатый друг. – Люди называют нас Бэ[34] – всех без разбора. Но когда здесь жили Урги, они знали каждого из нас по имени. У них хватало ума ладить с нами.

– Урги? – с любопытством переспросил я. – А кто они, эти Урги? Таонкрахт мне что-то о них говорил, но в последнее время я совершенно не был способен воспринимать информацию. Да и лектор из него неважный. Хотя колдун он грозный, если принять во внимание, что он со мной сделал.

– Твой Таонкрахт – дурак и ничего не смыслит в настоящей магии. А с тобой ему просто крупно повезло.

– А мне-то как с ним повезло! – фыркнул я. – И никакой он не мой. Я же не виноват, что этому идиоту срочно приспичило пообщаться с нечистой силой.

Я понял, что в моем распоряжении наконец-то появился собеседник, которому можно как следует пожаловаться на судьбу. Ребята, с которыми мне довелось общаться в последнее время, совершенно не подходили для этой цели. А птица показалась мне разумной и доброжелательной. Поэтому я жалобно сказал:

– Представляешь, я сидел дома и ждал свою девушку, мы с ней собирались немного погулять по городу. Все было так здорово задумано… И вдруг грохот, дым, темнота, мне становится жарко, я ору диким голосом и позорно теряю сознание, а потом обнаруживаю себя в камине у Таонкрахта, будь он неладен, этот мистик-любитель. И достопочтенный Таонкрахт почему-то принимает меня за демона – чушь какая-то!

Я внезапно понял, что почти готов расплакаться, и прервал свою пламенную речь, чтобы не опозориться окончательно. А то – что обо мне подумают разумные представители местной фауны?

– Да, похоже, Таонкрахт навлек на тебя большую беду, – согласилась птица. И оптимистически добавила: – Не переживай, он все равно скоро умрет.

– Можно подумать, мне от этого легче! – буркнул я. – Но откуда ты знаешь, что он скоро умрет?

– Так должно быть, – неопределенно объяснила птица. – Да он и сам это знает. Он потому тебя и вызвал. Думает, ты подаришь ему бессмертие.

– Да, я в курсе! – фыркнул я. – Подарю, как же! А потом догоню и еще раз подарю. Тоже мне, нашел к кому обратиться. Я бы и сам не отказался от такого подарочка. Беда в том, что бессмертие вообще никому не светит, в том числе и мне самому. Так уж все устроено. Вот если бы меня взяли на должность старшего менеджера проекта, когда создавали Вселенную, все было бы устроено иначе. Но поскольку этого не случилось, теперь уже поздно что-либо менять.

– Ты смешной мальчик, – снисходительно заметила птица. – Ты говоришь непонятные слова, от которых мне становится весело.

– Да уж, что умеем, то умеем, всю жизнь только этим и занимаюсь, – невольно улыбнулся я. – Жаль только, что бедняга Таонкрахт не понял, о чем меня на самом деле следует просить… А кстати, откуда ты здесь взялась, птица? Ты что, живешь в этом склепе? Или специально пришла меня проведать? И откуда ты знаешь, что меня зовут Макс? Я об этом пока никому не говорил. Решил, что имя – такая штука, которую лучше держать при себе, если есть возможность.

– Я просто знаю, – ответила птица. – И конечно, я здесь не живу. Где это видано – жить в склепе?! А ты сам-то зачем сюда забрался? Искал путь к Ургам?

– Да какой там путь! Какие, к черту, Урги?! Просто мне показалось, что это единственный способ остаться в одиночестве. Таонкрахт от меня ни на шаг не отходит. А когда я говорю, что хочу спать, ко мне присылают какого-то идиота, который скрипучим голосом поет мне колыбельную. Почему-то считается, что это ужасно круто. И еще по ночам меня навещают какие-то таинственные убийцы, чтобы скучно не было. А по утрам меня будят истошные вопли во дворе. И, между прочим, на месте господина Великого Рандана я бы сначала изобрел канализацию и водопровод, а уже потом принялся вызывать демонов… Как он сам-то выдерживает? В общем, когда я понял, что больше не могу переносить общество Таонкрахта и этих неподмытых жизнерадостных болванов, его слуг, я придумал какое-то бредовое мистическое дело, ради которого мне непременно следует уединиться. Таонкрахт проникся и предложил мне посидеть в склепе – а где же еще следует вершить всякие темные дела?! Честно говоря, я планировал собраться с мыслями, выспаться как следует, а там – чем черт не шутит! – может быть, и удрать отсюда.

Я удрученно покачал головой, поскольку подумал, что у меня наконец-то появился по-настоящему разумный собеседник, впервые с тех пор, как я с ужасом обнаружил себя в камине этого горе-чародея Таонкрахта. Да и тот – птица.

– Тебе не следует сердиться на этих людей – что тебе до них? – сказала мудрая птица. – Тебе вообще не следует о них думать. Тебя хотят видеть Урги. Поэтому я здесь.

– Урги?! – удивился я. – Ну-ну.

– Они скоро придут сюда за тобой. А меня послали сказать, чтобы ты не сопротивлялся. Урги обычно производят неблагоприятное впечатление при первом знакомстве. Но они не хотят с тобой сражаться. Только посмотреть на тебя и немного побеседовать. Может быть, вы найдете общий язык… Урги уже давно совсем не похожи на людей, но с ними тебе будет легче договориться, чем с Таонкрахтом. Обычно они все понимают.

– Редкий талант! – усмехнулся я. – Ладно, я не буду сопротивляться. Все равно здесь у меня ничего не получается, я уже пробовал колдовать. Бесполезно! У меня не больше шансов совершить хоть какое-нибудь завалящее чудо, чем у самого никудышного слушателя каких-нибудь платных курсов экстрасенсов.

– Что ты имеешь в виду? – заинтересовалась птица. – Я не понимаю некоторые слова. Хочешь сказать, что ты раньше умел совершать чудеса? А теперь больше не умеешь?

Я удрученно кивнул.

– Ничего, не огорчайся. Так бывает, – утешило меня это великодушное создание. – Может быть, это не навсегда.

Удивительно, но разговор с птицей меня здорово успокоил, и я с изумлением понял, что вполне могу снова заснуть – единственное, что требуется жертве жестокого похмелья, проверено опытом! Я так обрадовался этому открытию, что тут же свернулся калачиком на земляном полу склепа, не утруждая себя напрасными сожалениями по поводу отсутствия одеяла и подушки.

* * *

Я действительно тут же уснул – вот это, я понимаю, чудо! – и мне снились изумительные сны о доме, опасно похожие на реальность. Нежась в теплом омуте сновидений, я смутно припомнил, что у меня были большие проблемы, а потом с удовольствием решил, что все уже утряслось.

Но этому неземному блаженству пришел конец. Я проснулся, дрожа от холода, и тут же вскочил, дико озираясь по сторонам. Первые несколько секунд я вообще не понимал, что происходит, поскольку никак не мог выкарабкаться из сладкого тумана сновидений. А потом вспомнил, как на самом деле обстоят дела, и тихонько охнул от обрушившегося на меня отчаяния. Думаю, именно так чувствует себя человек, очнувшийся после наркоза, когда понимает, что пару часов назад ему благополучно ампутировали обе ноги.

В каком-то смысле мне все-таки было легче: по крайней мере мое тело пока оставалось в целости и сохранности. У меня «ампутировали» только прошлое, мою единственную и неповторимую жизнь, которая как раз начала казаться мне по-настоящему прекрасной и удивительной. Удивительной, впрочем, она вполне могла считаться и сейчас, но вот эпитет «прекрасная» теперь был совершенно неуместен.

– Очень эмоционален, верно? Склонен преувеличивать свои переживания и давать волю чувствам. Как избалованная женщина из касты Хигги.

Я чуть не грохнулся в обморок, услышав бесцветный глуховатый голос, раздававшийся откуда-то из темноты. Потом до меня дошло, что голос не просто звучит, но еще и дает мне не слишком лестную характеристику. Он тем временем невозмутимо продолжил:

– Впрочем, в некоторых случаях это даже полезно.

– Что полезно? Кому полезно? – возмущенно взвыл я. – Кого это еще сюда принесло?!

– Разве его не предупредили о нас? – озабоченно спросил голос.

– Почему же, предупредили. Я послал сюда Бурухи, а на него можно положиться, – ответил другой голос. Они были так похожи, словно таинственный незнакомец говорил сам с собой.

– Ну тогда ладно. Мы – Урги, – последняя фраза явно предназначалась мне.

– Выразить не могу, как меня это радует, – горько усмехнулся я. – А вы что, невидимки?

– Обычно нет. Просто мы не хотим тебя пугать.

– Щадите мое душевное здоровье? – вздохнул я. – Можете не стараться: от него все равно уже ничего не осталось! А где птичка? Тут была такая замечательная птица.

– А, ты имеешь в виду Бурухи. Он улетел. Если ты уже проснулся, нам незачем оставаться в этом склепе, – заметил Ург. – Мы пришли, чтобы пригласить тебя к себе.

– «К себе» – это куда?

– Вниз, – лаконично объяснил Ург. Немного помолчал и добавил: – Мы уже давно живем под землей. Можешь поверить, у нас тебе будет гораздо комфортнее, чем здесь. Нам – тем более. Нам тяжело подолгу пребывать так близко к поверхности. Спустимся поглубже, там и поговорим. Ты согласен отправиться с нами?

– А что, разве мое мнение принимается в расчет? – Я был приятно удивлен. – И если я не захочу идти с вами, вы не станете меня принуждать?

– Зачем? – в голосе Урга звучало недоумение. – Ни один человек не нужен нам настолько, чтобы тащить его к себе силой. Если ты не хочешь идти с нами, не надо. Оставайся здесь, или возвращайся в Альтаон, или ступай на все четыре стороны. Ты волен делать, что хочешь.

– Да уж, нечего сказать, выбор у меня шикарный! – усмехнулся я. – Полная неизвестность или мой сердечный друг Таонкрахт… Понятно, что я выберу неизвестность, да еще и спасибо вам скажу.

– Это ни к чему. Мы не нуждаемся в словах, выражающих благодарность. Мы и сами можем произнести сколько угодно таких слов, – флегматично возразил мой все еще невидимый собеседник. – Если ты принимаешь приглашение, следуй за нами.

– Как я могу следовать за вами, если я вас не вижу?

– Тебе не обязательно нас видеть. Вполне достаточно, если ты будешь видеть путь.

Я хотел было сказать, что никакого пути я тоже не вижу, но вдруг заметил у себя под ногами тоненький прямой лучик света. Эта яркая путеводная ниточка ненавязчиво приглашала меня следовать за ней в темноту. Я пожал плечами и решительно зашагал в эту самую темноту. Тому, кто потерял все, легко быть мужественным. Почти так же легко, как мертвому.

* * *

Прогулка оказалась долгой, мои спутники – молчаливыми, зато пейзаж призывал дать волю воображению: я по-прежнему не видел ничего, кроме трещинки золотистого света, аккуратно разрезавшей темноту на две одинаковые половинки.

Сначала я зачем-то считал шаги, потом сбился и принялся обдумывать свое положение. Дело кончилось тем, что я позволил себе малюсенькую надежду – недопустимая роскошь! «А вдруг сейчас эти крутые подземные жители скажут, что мое присутствие поганит их прекрасный и совершенный Мир, и прикажут мне убираться? Да еще и пинка под зад дадут, чтобы максимально ускорить этот замечательный процесс. Мистического такого пинка, от которого я очухаюсь у себя дома…»

От таких мыслей мои губы, уже уставшие кривиться в скорбной гримасе, невольно расплылись в мечтательную улыбку. Я то и дело напоминал себе, что обольщаться не стоит, но это не очень-то помогало.

– Мы почти пришли. – Глухой голос одного из моих спутников положил конец сладким грезам о скором возвращении домой. – Я должен предупредить тебя, что многие люди считают наш облик устрашающим. Постарайся не пугаться: это ни к чему и может помешать беседе.

– Ладно, постараюсь не пугаться, – согласился я. – Меня вообще довольно трудно теперь испугать. Я, знаете ли, несколько дней провел в обществе Великого Рандана Таонкрахта – тоже не сахар!

– Не говори ерунду. Таонкрахт не слишком красив, даже по человеческим меркам, но в его облике нет ничего, что может породить страх, – возразил Ург.

– Зато в облике его бубэра имеется кое-что, вполне способное породить страх, – ехидно сказал я. – Вы его не видели? Весьма рекомендую. Величественное, черт побери, зрелище!

– Что устрашающего и уж тем более величественного можно углядеть в облике бубэра? Не понимаю! – удивленно отозвался он.

Мое остроумие не имело тут успеха, зато я так увлекся воспоминаниями о бубэре, что не заметил, в какой момент исчез мой путеводный лучик. Обнаружив, что оказался в полной темноте, я остановился.

Темнота озарилась холодным бледным светом; мгновение спустя я понял, что свет исходит от огромных – метра по три, не меньше! – но вполне антропоморфных тел. Их было много, как минимум несколько десятков. Сияющие великаны смотрели на меня, а я вовсю пялился на них: зрелище того стоило. Меня совершенно потрясли их лица: широкие, скуластые, с курносыми носами и огромными круглыми глазами. Урги, как мне показалось, были похожи друг на друга, как родные братья. Женщин среди них не было. Впрочем, возможно, среди них не было и мужчин. Но все они явно принадлежали к одному полу; вопрос – к какому? Просторные балахоны скрывали от моих любопытных глаз все анатомические подробности.

– Смотрите-ка, а гость нас не боится, – одобрительно заметил кто-то из Ургов.

– Я же говорил, что после нескольких дней в обществе Таонкрахта и его дворни меня уже ничем не испугаешь, – усмехнулся я. – А вы не верили.

– Ты любишь шутить, – отметил один из них. – Это редкий дар.

– Разве? – удивился я. – Мне-то всегда казалось, что этим «редким даром» обладает каждый второй. Другое дело, что не у всех хорошо получается.

– Возможно, там, откуда ты пришел, все обстоит именно так. Но не в мире Хомана. Любовь к шуткам здесь большая редкость.

– Да? Плохая новость! – хмыкнул я. – То-то я чувствую себя так неуютно в вашем Мире – как, вы сказали, он называется? «Хомана»? Красивое слово.

– Как все слова Истинной речи, – согласился Ург. – Если хочешь, можешь сесть. Позади тебя находится кресло. Насколько я понимаю, в отличие от нас, ты не привык вести долгую беседу стоя.

Я обернулся и увидел пушистое облачко. Осторожно его потрогал. К моему удивлению, облачко оказалось вполне материальным: очень мягкая пружинящая поверхность, не похожая ни на один из известных мне материалов. Я все взвесил и оптимистически решил, что сидеть на нем, пожалуй, все-таки можно. Аккуратно поместил туда свою задницу и вежливо сказал:

– Спасибо. А о чем, собственно говоря, мы будем беседовать?

– Нам известно, зачем Таонкрахт призвал тебя сюда… – начал один из Ургов.

– Представьте себе, мне тоже это известно! – фыркнул я. – Он хочет, чтобы я даровал ему могущество, бессмертие и еще дюжину сувениров в таком роде – всего-то! В обмен он готов предоставить мне свою душу и души всех своих слуг в придачу. Выгодная сделка, нечего сказать!

– Ты собираешься выполнить его просьбу?

К моему величайшему изумлению, Ург спросил меня об этом совершенно серьезно. Сияющие лица его товарищей стали напряженными и внимательными, куда только подевалась их отрешенность.

– Ребята, не сходите с ума! – попросил я. – Собираюсь, не собираюсь… Как, интересно, я сделаю этого кретина могущественным и бессмертным, если даже себе, любимому, не могу организовать такой скромный подарочек на Рождество? Пока я не попал сюда, я еще мог исполнить пару-тройку простеньких чудес – ничего из ряда вон выходящего, но для начинающего, вроде меня, неплохо… А здесь у меня вообще ничего не получается, я уже проверял. Впрочем, даже если бы я привел сюда своих могущественных учителей, никто из них не смог бы удовлетворить потребности господина Великого Рандана. Что касается бессмертия, это вообще бред: даже звезды рано или поздно гаснут, а уж они – куда более совершенные конструкции, чем люди. А свою долю могущества каждый получает от рождения. Можно научиться его использовать, можно не научиться. Второй вариант, к сожалению, более распространен… Но одолжить могущество у чужого дяди в обмен на какую-то дурацкую «душу» – так просто не бывает!

– Ты – странное существо, – заметил один из Ургов. – Ты говоришь, как великий мудрец, но чувства, которые ты испытываешь, не свидетельствуют о мудрости, скорее наоборот. Мы видим тебя насквозь: ты волнуешься, тоскуешь и на что-то надеешься, а мудрый человек никогда не станет растрачивать себя на подобные чувства.

– Просто мы с вами очень разные твари, ребята, – примирительно сказал я. – Какой из меня, к черту, мудрец? Там, где я родился, о маленьких детях иногда говорят: «Он уже все понимает, только на горшок еще не просится». У меня тот же случай: я уже знаю кучу замечательных вещей и могу довольно бойко о них рассуждать. Но вот применять эти полезные знания на практике пока не очень-то получается.

– Странные вещи ты говоришь. Неужели ты до сих пор не просишься на горшок? Это очень плохо!

Увы, Урги приняли мою метафору за чистую монету и теперь искренне мне сочувствовали. Пускаться в объяснения мне было лень, и я решил оставить все как есть. Пусть себе пребывают в уверенности, что я способен напрудить в штаны. По большому счету, это ничего не меняет.

– Ладно, не будем отвлекаться. – Мои собеседники великодушно решили закрыть щекотливую тему. – Итак, ты не собираешься помогать Таонкрахту, мы тебя правильно поняли?

– Правильно, – вздохнул я. – Во-первых, я ничем не могу ему помочь. Во-вторых, не хочу. Он мне не нравится, знаете ли. В его обществе мне захотелось напиться впервые за черт знает сколько лет!.. Впрочем, вы не обязаны верить мне на слово. На мой вкус, самый простой способ уберечь ваш прекрасный и удивительный Мир от моих безобразий – это отправить меня туда, откуда я пришел. Я бы и сам уже давно сделал ноги, но у меня почему-то ничего не получается.

– Так ты не хочешь здесь оставаться? – удивился один из Ургов. Его товарищи изумленно переглянулись и зашептались.

– «Не хочу» – это еще слабо сказано! Мне здесь очень плохо, ребята. Разве вы не заметили? Мне всю жизнь твердили, что я совершенно не умею скрывать свои чувства! Да я и сам думаю, что так оно и есть.

– Ты не хочешь остаться и не можешь уйти? Кто бы мог подумать, что такое возможно! Но нам показалось, что тебе уже доводилось открывать Двери между Мирами…[35]

– Доводилось. Только я никогда прежде не делал это самостоятельно. Мне помогали. Мои учителя, мудрые всемогущие умники, до сих пор всегда оказывались рядом, когда это требовалось, а вот сейчас за моей спиной никого нет, и это в корне меняет дело. Я же вам сказал: с тех пор как я обнаружил себя в камине Таонкрахта, у меня ничего не получается. Какие уж там Двери между Мирами, я вообще ни на что не гожусь! Сигарету из Щели между Мирами добыть не могу. Может быть, потому что я попал сюда не по собственной воле, а в результате чужих экспериментов? Так бывает?

– Все бывает, – неопределенно согласились Урги.

– Ты говоришь неправду. Или не всю правду, – внезапно вмешался один из них. – «Ни на что не годишься» – как же! Хинфа не смог тебя убить. Мы знаем, что Сох посылали к тебе одного из лучших Хинфа, и дело кончилось тем, что он умер, а ты так и не проснулся.

– Я-то как раз проснулся, – вздохнул я. – Да, у него ничего не вышло. Но я ничего не делал, чтобы ему помешать. Может быть, он просто был не в форме?

– Не говори ерунду. Все Хинфа – великие маги, – серьезно возразил Ург. – Просто твоя сила столь велика, что он не смог с тобой справиться.

– А почему, в таком случае, у меня ни черта не получается?

– Тебе виднее, – невозмутимо ответил он. – Это твоя жизнь. Откуда нам знать?

– Ладно, не знаете – и не надо. Но, честно говоря, я здорово рассчитывал, что вы захотите мне помочь, – признался я. – Вы можете отправить меня домой?

Я еще не успел сформулировать свой вопрос, а ответ уже был мне известен: этого они не могут. Они вообще были не слишком могущественными, эти удивительные существа. Странные, необычные, иные – да, но совсем не могущественные.

Сам не знаю, как мне удалось так быстро с ними разобраться. Вообще-то со мною такое бывает: я – человек чужого настроения. Я вполне могу впасть в депрессию, если окажусь в помещении, где страдает пара-тройка глубоко несчастных людей. А могу испытать головокружительный «приход», случайно усевшись в автобусе рядом с наркоманом. Хуже всего, пожалуй, чужое похмелье: мне не единожды приходилось расплачиваться за дурацкую привычку своих ближних мешать джин с пивом, а потом спать в той же комнате, что и я. Но вот так, как сейчас: оказаться наедине с совершенно чужими мне существами и почти сразу, без тени сомнения, понять, чего они стоят, – такого со мной еще никогда не было.

Тем не менее боль разочарования не свалила меня с ног. Вместо отчаяния я ощутил только холод и пустоту, да и они были где-то далеко, словно пришли не из моего собственного сердца, а приснились моему далекому двойнику, который иногда видит меня во сне, а потому их можно было не замечать. Наверное, в моем организме наконец-то благополучно перегорели какие-то полупроводники, ответственные за отчаяние. Ничего удивительного, в последнее время им пришлось работать с удесятеренной нагрузкой.

– Мы не можем отправить тебя домой, – после недолгого замешательства признался один из Ургов. – Мы действительно позвали тебя сюда, чтобы убедить покинуть мир Хомана или хотя бы Альган. Дело, конечно, не в том, что ты кому-то мешаешь. Во Вселенной не так уж много существ, чье присутствие может нарушить равновесие Мира, и ты – не одно из них. Но твое участие в судьбе Таонкрахта может помешать правильному развитию событий.

– В смысле, вашим планам? – уточнил я.

Не без ехидства, надо сказать, уточнил. Но Урги хранили невозмутимость.

– Нет, не нашим планам, а правильному развитию событий. Мы опасались, что ты захочешь помочь Таонкрахту, а он – один из тех, кто должен умереть.

– Почему? – с любопытством спросил я. – Он мне тоже не понравился, но если все, кто мне не нравится, начнут умирать, Вселенная станет довольно пустынным местом.

– «Нравится», «не нравится»… Ты удивительное существо, пришелец! Несколько минут назад ты говорил, как мудрец, а теперь бормочешь, подобно несмышленым хурмангара. Рандан Конм Таонкрахт – один из альганцев. А всем альганцам скоро придется умереть, поскольку они прокляты. Они пришли сюда из иного Мира, и поначалу нам показалось, что они – хорошие гости. Мы приняли их и даже даровали им имена взамен утраченных. Мы позволили Сох открыть им некоторые старинные секреты, чтобы продлить их век: тела пришельцев были слабыми и недолговечными, но в их сердцах горел настоящий огонь, который нам захотелось сохранить. Поначалу все шло хорошо: альганцы были любопытны и изобретательны, они принесли на эту землю свежий ветер перемен. Но потом, спустя годы, их настигло проклятие. Никто не знает, откуда оно пришло, но мы предполагаем, что с их настоящей родины. Не знаю уж, какого грозного колдуна они ухитрились прогневать… С тех пор альганцы начали утрачивать свою удачу, огонь в их сердцах угасал, а разум становился ленивым и равнодушным. Ты ведь сам видел Таонкрахта! Сейчас он пьет, орет на своих слуг, а перед сном мечтает о том, как он станет Вандом – как будто власть над сотней таких же несчастных, как он сам, вернет ему утраченную жизнерадостность… Все бы ничего, но проклятие альганцев отягощает землю, по которой они ступают. А мы здесь для того, чтобы присматривать за этой землей.

– Если все альганцы похожи на Таонкрахта и его двухголового приятеля, я вполне могу понять того, кто их проклинал, – невольно улыбнулся я. – Ладно, это их проблемы. А мне-то как быть? Я уже понял, что вы не в силах мне помочь, но, может быть, вы знаете того, кто может?

– Что может? Открыть для тебя Дверь между Мирами? – заинтересовался самый говорливый из Ургов, тот, который прочитал мне познавательную лекцию об альганцах. – Не думаю, что кто-то станет совершать такое великое чудо только для того, чтобы помочь одному чужеземцу вернуться домой… Но ты можешь попробовать. На твоем месте я бы непременно отправился во владения Вурундшундба. Они с начала времен сторожат Дверь между Мирами и открывают ее, когда захотят. И самое главное: они очень любят порядок! Если ты сумеешь убедить их, что способен нарушить правильный ход вещей в мире Хомана, Вурундшундба непременно захотят от тебя избавиться. Правда, они могут решить, что убить тебя проще, чем выпроводить. Так что сначала тебе придется доказать им обратное.

– Ничего себе! – присвистнул я. – А может быть, мне обратиться к кому-нибудь другому?

Урги немного посовещались, потом один из них с сомнением покачал головой:

– Есть еще Нусама Шапитук[36], но он не станет тебя слушать. Да ты до него и не доберешься. Разве что поймаешь нужный ветер.

– «Нужный ветер»? – опешил я. – Что это за штука такая?

– Ты можешь задать нам еще тысячу подобных вопросов и даже получить тысячу вразумительных ответов, – мягко сказал Ург. – Но ответ, полученный на словах, не является настоящим ответом: от него нет никакой пользы. Ты не узнаешь, что такое «нужный ветер», пока не поймаешь его. Или пока он сам не поймает тебя – так тоже бывает.

– Я ничего не понимаю! – устало вздохнул я.

– Что ж, по крайней мере сейчас ты знаешь, что не понимаешь ничего, – заметил Ург. – А если я дам тебе какие-то разъяснения, ты все равно ничего не поймешь, но, чего доброго, решишь, будто все понял. Ничего не может быть опаснее неосознанного невежества!

– Да, наверное, – вяло согласился я. – Впрочем, мне уже по фигу, если честно. Что-то я устал. Можно, я немного посплю? А потом еще поговорим…

– О чем? – удивился один из Ургов. – Мы уже все обсудили, гость. Если ты хочешь отдохнуть, мы проводим тебя на поверхность. Тебе нельзя у нас оставаться и уж тем более – спать.

– А как насчет законов гостеприимства? – опешил я.

– Не знаю, о чем ты говоришь. Мы живем по своим законам, – холодно ответил он.

– Ладно, – вздохнул я, – черт с ним, с вашим гостеприимством! Но мы еще не все обсудили. Я же не знаю, как найти этих… вырушуба, так, что ли?

– Вурундшундба, – поправил меня Ург. – Если ты рассчитываешь получить что-то вроде карты, на которой стрелочками отмечен предстоящий тебе путь, то ее у нас нет. И не только у нас, имей в виду: на Мурбангоне вообще нет никаких карт. Это строжайше запрещено. Наша земля не любит, когда люди пытаются нарисовать ее искаженный портрет. Когда отважные, но недальновидные мореходы Хабода[37] с Мадайка попытались изобразить схему своих странствий по нашей земле, их постигло безумие, и они до конца своей жизни скитались по болотам Ягисто, тщетно пытаясь вспомнить свои длинные имена.

– А как же пол в главном зале Таонкрахтовых владений? Он хвастался, что там изображена карта Альгана.

– Эта, с позволения сказать, «карта» настолько не соответствует действительности, что мы позволили Таонкрахту увековечить ее на своем полу. Так что не советую тебе применять воспоминания об этом красивом узоре на практике… Ничего, если ты по-настоящему захочешь найти Вурундшундба, как-нибудь найдешь. Здешние дороги неравнодушны к искренним желаниям путников, тебе повезло.

– Да уж, повезло… – буркнул я. – Ладно, если мне нельзя у вас переночевать, проводите меня к выходу, пожалуйста. Надеюсь, я не обязан возвращаться в склеп Таонкрахта? Я бы хотел оказаться на поверхности как можно дальше от его владений. Хоть это вы для меня сделаете? Насколько я понял, это в ваших же интересах.

– Даже если бы ты умолял нас вернуть тебя в Альтаон, мы не стали бы это делать, – подтвердил один из Ургов. – Пойдем, я провожу тебя наверх.

Я покинул уютное облачко, великаны Урги молча расступились, давая нам пройти. Я затылком чувствовал их тяжелые равнодушные взгляды. Они смотрели мне вслед, как смотрят усталые крестьяне на незнакомца, бредущего на закате через их село: без враждебности, но и без дружеского участия, даже без особого любопытства – дескать, прошел стороной, и слава богу.

Мой проводник шел впереди – огромный, сияющий и великолепный, как галлюцинация религиозного фанатика. Теперь, когда я не видел его карикатурную физиономию, парень вполне мог сойти за бескрылого ангела. Впрочем, с чего я взял, что лица ангелов непременно должны соответствовать моим представлениям о красивом?

– Я знаю, что ты устал, но нам предстоит долгий путь, – сказал Ург. – Здесь, под землей, нет Быстрых Троп. Поэтому постарайся собраться с силами. Тебе нельзя спать в наших подземельях. Это не мой каприз, а необходимость. Если ты уснешь здесь, то утратишь память о себе и не приобретешь ничего взамен. Не думаю, что тебе хочется стать чистой страницей.

– Не хочется! – подтвердил я.

Его слова так меня напугали, что сонливость как рукой сняло. Я вспомнил, как мучительно возвращалась ко мне память в тот вечер, когда идиотские заклинания Таонкрахта привели меня в этот Мир.

– Не надо так волноваться. Тебе ничего не грозит, если только ты не уснешь в наших владениях. А я пригляжу, чтобы этого не случилось, – успокоил меня Ург.

* * *

Некоторое время мы шли молча. Наконец я решил, что совместные блуждания по подземелью дают мне шанс получить хоть какие-то ответы на бесконечное число вопросов, которые у меня скопились. Все лучше, чем считать шаги, тем более что я опять сбился со счета.

– А можно узнать, кто вы? Со слов Таонкрахта я понял, что вы, Урги, – что-то вроде богов. Это правда? – нерешительно спросил я.

– Головы альганцев забиты суевериями, – снисходительно отозвался мой проводник. – Впрочем, это простительно: отсутствие истинного знания всегда порождает суеверия, а знание альганцам недоступно. Мы – не боги, мы – Мараха[38].

– А что это такое? – оживился я.

– В переводе с Истинной речи «Мараха» означает: «хозяева», – любезно объяснил Ург. – Так оно и есть: люди Мараха рождены, чтобы оберегать землю, на которой живут, разумно использовать ее дары и поддерживать равновесие Мира. Впрочем, звери и растения Мараха созданы с той же целью.

– Звери и растения? – Его ответ окончательно сбил меня с толку.

– Разумеется. А что тебя удивляет?

– Все! – честно сказал я.

– Так и должно быть, поскольку участь Мараха удивительна: можно сказать, что мир Хомана держится на наших плечах.

– Ничего себе! – уважительно хмыкнул я. В этот момент я слегка засомневался в собственной оценке возможностей Ургов. Мало ли что мне там показалось при первом знакомстве. – Значит, в каком-то смысле Таонкрахт не ошибся?

– Он ошибся. Боги – это боги, люди Мараха – это люди Мараха. Мы ходим разными путями, и у нас разные судьбы. В отличие от Мараха, боги вольны делать все, что им заблагорассудится, поэтому их присутствие нередко доставляет нам немало хлопот… Счастье, что хоть ты не оказался одним из них.

– Куда уж мне! – невольно рассмеялся я. – Я – просто парень из другого Мира. Возможно, не без причуд, но не более того.

– Нам не раз доводилось встречать богов, которые выдавали себя за обыкновенных людей, – возразил Ург. – Некоторые из них делали это столь искусно, что им удавалось провести даже самого Шапитука… Варабайба, например, до сих пор умеет остаться неузнанным, если ему вдруг взбредет в голову немного побыть простым человеком, – и это при том, что все прекрасно осведомлены о его причудах.

Я не стал спрашивать, кто такой этот Варабайба и на кой черт ему оставаться неузнанным, если уж он – бог… И куда подевалось мое любопытство?! Голова наотрез отказывалась усваивать информацию, которую щедро изливал на меня мой проводник. Чем больше он мне рассказывал, тем меньше я понимал. Поэтому я решил сосредоточиться на главном.

– А кто такие эти, как их… шубы? Ну, те могущественные ребята, которые могут отправить меня домой?

– Если ты действительно вознамерился найти Мараха Вурундшундба, тебе следует хотя бы запомнить слово Истинной речи, которое они используют, чтобы именовать себя, – строго сказал Ург.

– А что, они тоже Мараха?

– Да, разумеется.

– И вы, и они?

– Ну да. И они, и мы, и еще несколько десятков народов из тех, что населяют Хоману. Мир следует поддерживать во многих местах сразу.

– А что ты говорил насчет животных и растений Мараха? Какие они? Разумные?

– Все Мараха разумны, но это – не главное наше отличие от прочих. – Мой лектор пожал огромными сияющими плечами, как мне показалось, с некоторой досадой.

– А какое главное?

– Не спеши, – посоветовал Ург. – Слова ничего тебе не объяснят. После того как ты встретишь на своем пути многих Мараха, ты сам поймешь, чем мы отличаемся от иных существ.

– Пожалуй, ты прав, – неохотно согласился я. – Что ж, поживем – увидим… Слушай, я уже понял, что карту, на которой отмечено, где нахожусь я и где живут эти, – я замялся и старательно, по слогам выговорил: – Мараха Ву-рунд-шунд-ба, взять неоткуда… Но может быть, ты все-таки можешь дать мне хоть какой-то совет: как их искать? Вот, предположим, я окажусь на поверхности земли. И что дальше? В какую сторону мне идти? На север, на юг? Куда?

– Я не знаю, что такое «север» или «юг». Но я догадываюсь, что ты имеешь в виду: ты хочешь, чтобы я указал тебе направление. Ты очень примитивно рассуждаешь, пришелец. Такая наивность подобает человеку хурмангара, который никогда в жизни не забредал дальше окраины ближайшего болота, а не страннику, заблудившемуся в чужом Мире. Не имеет значения, в каком направлении ты пойдешь. Важно только твое желание добраться до цели. Если ты скажешь себе, что хочешь добраться до Мараха Вурундшундба, и будешь тверд в своем намерении, рано или поздно твои ноги сами встанут на верный путь. Если же тебя одолеют сомнения и колебания – что ж, тогда ты обречен до конца жизни скитаться по лесам Мурбангона… Впрочем, не думаю, что тебе это грозит. У тебя глупая голова неопытного человека, но твое мудрое сердце принадлежит совсем иному существу, с которым ты сам, возможно, еще незнаком. Доверься сердцу и ни о чем не беспокойся, так будет лучше для всех.

– Хорошо, я попробую, – растерянно согласился я.

– Видишь – там, вдалеке, пятнышко света? – внезапно спросил Ург.

Я вгляделся в темноту и кивнул. Впрочем, «пятнышко» – это было громко сказано. Бледная светящаяся точка, крошечная, как самая далекая из звезд, не более того…

– Там – выход, – коротко объяснил Ург. – Теперь ты не заблудишься. Я не могу идти дальше.

– Почему? Тебе нельзя выходить на поверхность?

– Нельзя. Знаешь, я ведь уже очень стар, – неожиданно признался Ург. – В свое время мы ушли под землю, чтобы убежать от старости и смерти. Можно сказать, нам это удалось. Мы до сих пор живы и все еще почти молоды, но только до тех пор, пока остаемся под землей. Это – правило, которое нельзя нарушать.

– Бессмертие – отличная штука, – вздохнул я. – Вот только во всех книжках, которые мне довелось прочитать, пишется, что за него приходится очень дорого платить… Теперь я вижу, что это правда. А жаль.

– Не так уж дорого мы заплатили, – возразил Ург. Впрочем, мне показалось, что он убеждает не меня, а себя.

– Ладно, если ты не можешь идти дальше, я, наверное, должен попрощаться, – нерешительно сказал я.

Честно говоря, эта идея не вызывала у меня особого восторга. Мой новый приятель Ург не был самым компанейским парнем всех времен и народов, но к его обществу я уже вполне привык. А предстоящее одиночество меня здорово пугало – просто потому, что, когда учишься играть в незнакомую игру, очень хочется, чтобы за твоей спиной стоял кто-нибудь, в совершенстве владеющий ее правилами. Особенно если подозреваешь, что ставкой в этой игре вполне может оказаться твоя собственная жизнь.

Впрочем, никакого могущественного мудреца за спиной мне не светило, и с этим надо было смириться.

– Подожди, – вдруг попросил Ург. – Если ты все-таки не тот, за кого себя выдаешь… Я очень прошу тебя: постарайся не навредить этой земле. Возможно, первое знакомство с этим Миром доставило тебе не слишком приятные впечатления, но ты еще успеешь убедиться, что он великолепен.

– Ладно, – пообещал я. – Если вдруг окажется, что я не тот, за кого сам себя принимаю… Постараюсь!

– Хорошо, – серьезно кивнул он. Немного помедлил, потом извлек из-под своего балахона что-то вроде тонкого одеяла. – Это – мой подарок, – объяснил он. – Укроет тебя от холода и от недобрых глаз. Не в моих правилах делать подарки, но что-то заставляет меня отступить от правил. Твоя удача, наверное, весьма велика. Теперь иди.

Я молча взял одеяло и пошел вперед, туда, где мерцала маленькая точка бледного света. Через полчаса подземный коридор вывел меня в просторную пещеру, и я с изумлением обнаружил, что «точка» оказалась одной из двух маленьких разноцветных лун, которые появляются на ночном небе после того, как его по очереди покидают все три солнца. Сейчас, кроме этого ярко-желтого кружочка на темном ночном небе, не было ничего: ни звезд, ни второй луны.

Я огляделся по сторонам, пытаясь понять, подходит ли эта пещера для безопасного ночлега. По правде сказать, она для него совершенно не подходила: вход был гостеприимно широким, а земляной пол – жестким и безнадежно сырым.

Я вышел наружу и снова огляделся. Почва под ногами подозрительно хлюпала и чавкала: похоже, меня занесло в болото. Вокруг был лес, не слишком густой, но вполне мрачный. Высокие деревья с длинными гладкими стволами и редкими кронами были похожи на злых баскетболистов. Кажется, они внимательно присматривались ко мне, и я не был уверен, что мое обаяние на них действует.

Я все взвесил и вернулся в пещеру. Какая-никакая, а все-таки крыша над головой. Укутался в подарок Урга – одеяло оказалось даже более тонким, чем я думал, но все-таки лучше, чем ничего – и закрыл глаза. Удивительное дело: я сразу же согрелся. А через несколько минут уснул так безмятежно, словно лежал в своей постели, а не в глубине неприветливого леса, в каком-то дурацком чужом Мире, будь он неладен.

Сначала мне снилась всякая невнятная чушь, но перед самым пробуждением я услышал голос, негромкий, бархатистый и завораживающий.

«Первый ветер дует из стороны Клесс, – нараспев говорил голос, – и он напорист, словно выпущен из грудей пышного улла; он дует шесть дней. Другой ветер – это Овётганна и как бы Хугайда, и далеко его родина, незыблемая и неведомая. Он дует две луны, затихая лишь на время. Третий ветер приходит редко, из тех мест, где его вызывают к жизни бушующие Хэба[39], среди дюн, скал и озер».

Мне померещилось, что я вижу обладателя этого дивного голоса – он оказался облачком золотистого тумана, сияющим и подвижным. Я протянул руки, чтобы окунуть их в это облачко – почему-то мне показалось, что прикосновение к нему подарит мне наслаждение, о котором я и мечтать не смел, – и проснулся. В пещере было довольно светло, но никаких золотистых облаков тут, к сожалению, не обнаружилось.

«Овётганна и как бы Хугайда», – снова услышал я и поразился тому, как изменился дивный голос из моего сновидения: теперь он стал хриплым и очень тихим. А потом я понял, что сам произнес эти чарующие слова, смысл которых был мне совершено непонятен.

«Хугайда», – теперь уже осознанно повторил я. – И что это за хрень такая – «Хугайда»?

* * *

– У меня хорошие новости. Тебя теперь зовут Ронхул. Это имя – подарок Ургов. Они не успели сообщить его тебе и попросили меня передать.

Я вздрогнул: на сей раз голос определенно принадлежал не мне. Оглянувшись, я увидел своего старого знакомого – обшарпанного попугая, который навестил меня в склепе.

– Рад тебя видеть, Бурухи, – улыбнулся я. – А с чего это Урги решили, что мне требуется новое имя?

– Потому что твое старое имя здесь не годится, – лаконично объяснила птица. – Да и потом ты же сам говорил, что не хочешь, чтобы его кто-то узнал. А какое-то имя тебе все равно понадобится. У каждого человека должно быть имя.

– Резонно. Но почему именно Ронхул? Мне не очень-то нравится.

– Потому что это – твое имя, – безапелляционно заявила птица. – Уж Урги-то разбираются, кого как зовут.

– Ладно, Ронхул так Ронхул – хорошо хоть не «Грязная Задница»! – фыркнул я. – Слушай, птица, если уж ты здесь, может быть, ты дашь мне совет: как раздобыть что-нибудь пожрать?

– С этим у тебя будут проблемы, – честно сказала птица. – Только не вздумай съесть меня: мясо птиц Бэ совершенно не годится в пищу!

– Я не буду тебя есть, даже если выяснится, что ты – самый крутой деликатес на сто миль в округе, – пообещал я. – Не улетай прямо сейчас, ладно?

– Ладно, – согласилась птица. – Если хочешь найти еду, тебе не следует оставаться на месте, Ронхул. В этой пещере ее точно нет.

Глава 4

Мэсэн

Через несколько минут после того, как мы покинули пещеру, Бурухи обратил мое внимание на высокое дерево с толстым угольно-черным стволом, ровным, как мраморная колонна. Верхушка дерева венчалась ярко-алой кроной, среди листьев виднелись крупные оранжевые плоды.

– Это утуутма – или просто тутма[40], как говорят местные жители. У нее очень вкусные плоды. Попробуй, не пожалеешь!

– И как, интересно, я их достану? – жалобно спросил я. – Думаешь, я тоже умею летать?

– Хочешь сказать, ты не залезешь на это дерево? Экий ты беспомощный, – удивилась птица. – Ладно уж, я тебе помогу.

– Что бы я без тебя делал! – прочувствованно сказал я.

– Без меня ты бы пропал, – совершенно серьезно ответил мой временный ангел-хранитель.

Через несколько секунд птица положила в мои протянутые руки гладкий оранжевый шар. Он оказался еще больше, чем я думал: едва поместился в пригоршне. Тонкая кожица лопнула, обнажая сочную мякоть угольно-черного цвета. Несмотря на смутивший меня черный цвет, вкус плода тутмы оказался совершенно неописуемым: немного похоже на очень спелую хурму, но гораздо круче.

Я не дурак пожрать, но с трудом одолел сие чудо природы. Потом благодушно улыбнулся: теперь, на сытый желудок, я был вполне способен оценить неописуемую свежесть воздуха и удивительную красоту окружавшего меня леса – не слишком густого, а посему залитого разноцветным светом трех неярких, но теплых солнышек. Почва под моими ногами была не просто темной, а черной, как тушь, а небо над головой – ярко-бирюзовым. Теперь, когда я кое-как справился с истерическим желанием отменить навязанную мне реальность и никогда о ней не вспоминать, я не мог не признать, что попал в восхитительное место.

– Если разобраться, мне еще крупно повезло, – задумчиво сказал я птице. – Меня вполне могло бы занести в какое-нибудь пекло – с моим-то сомнительным везением! А этот ваш Мир – вполне приличное местечко… Как он называется, кстати? Урги мне сказали, но я забыл.

– Хомана, – важно сообщил Бурухи. – Это не просто «приличное местечко», а совершеннейший из населенных Миров, уж ты мне поверь!

– Ну, если учесть, что в этом мире есть такие замечательные существа, как ты… Будем считать, что он и правда «совершеннейший».

Я решил, что к Бурухи следует усиленно подлизываться. Во-первых, эта удивительная птица знала множество полезных и интересных вещей – этакий специальный летающий путеводитель для новичков. Во-вторых, жизнь показала, что я не способен добывать себе пищу в этом лесу. Если очень припечет, я смогу залезть на какую-нибудь ветвистую яблоню, но высоченные гладкие стволы местных деревьев лишали меня уверенности в завтрашнем дне. И самое главное: присутствие этого доброжелательного существа возвращало мне душевное равновесие.

– Спасибо, – вежливо сказал Бурухи. – Урги тоже иногда меня хвалят. А от людей обычно не дождешься.

– Кстати, о твоих приятелях Ургах, – вздохнул я. – Они сказали, что мне следует отправиться туда, где живут эти, как их там… – я наморщил лоб и старательно, по слогам выговорил: – Ву-рунд-шунд-ба! Но они не указали мне направление. Ты тоже не знаешь, в какую сторону я должен идти?

– Не знаю, – призналась птица. – Я умею летать, поэтому меня никогда не интересовали пути, проложенные по земле. Но это не беда: если ты действительно хочешь найти Вурундшундба, ты непременно их найдешь! Что-нибудь случится: или ты сам найдешь нужную тропу, или по крайней мере встретишь того, кто знает дорогу.

– Урги тоже так говорили, – хмуро сказал я. – Если честно, я бы предпочел более традиционный способ вести поиски. Ладно, скажи хоть, в какую сторону следует идти, чтобы не вернуться в Альтаон?

– Сейчас ты от него удаляешься, – сообщил Бурухи. – Так что можешь смело идти вперед.

И я смело пошел вперед – а что мне еще оставалось? Бурухи удобно устроился на моем плече, заявив, что нет дураков крыльями махать, когда можно прокатиться на таком покладистом человеке. Я не возражал, разумеется. Меня преследовало ощущение, что я стал похож на пирата – в экзотическом костюме из сундуков Таонкрахта, да еще и с таким пернатым другом на плече.

* * *

Через несколько часов мои ноги начали умолять меня дать им небольшую передышку. Я не возражал – что ж я, зверь какой? Уселся на густую желто-зеленую траву, вытянул свои многострадальные конечности – иногда выясняется, что человеку нужно совсем мало, чтобы стать счастливым.

– Тебе повезло, – неожиданно сказала птица. – Сюда едет Мэсэн. Я только что видел его сверху. Ты тоже скоро увидишь: он за теми деревьями и через несколько минут будет здесь.

– А кто это – Мэсэн?

– Как тебе сказать. Он – лесной житель, вольный человек. Таких людей в наших местах – раз-два и обчелся. Если сможешь с ним поладить, поедешь дальше с комфортом. У Мэсэна есть телега!

– Усраться можно, как круто! – от души рассмеялся я.

Бурухи несколько секунд глядел на меня круглыми блестящими глазами, а потом отвернулся. Мне показалось, что он на меня дуется.

– Эй, я не хотел тебя обидеть, – примирительно сказал я. – Я все время ржу по пустякам, не обращай внимания.

– А ты меня не обидел, – невозмутимо откликнулся Бурухи. – Смейся сколько хочешь, не в этом дело. Просто мне уже давно пора лететь обратно. Я все думал, что надо бы сказать тебе, что дальше ты должен идти один.

– Ой, а вот это действительно паршиво!

От моего хорошего настроения камня на камне не осталось. Без особой надежды я спросил:

– А тебе обязательно улетать?

– Обязательно. Я – не какой-нибудь бродяга. Мое гнездо не может пустовать вечно! Я знал, что ты огорчишься, поэтому все откладывал прощание. Тебе сейчас будет очень трудно: ты – неопытный путешественник. Так что попробуй поладить с Мэсэном. Он хороший спутник. Сильный и сведущий. Возможно, он даже покажет тебе Быструю Тропу[41] – именно то, что тебе нужно.

– А что это такое – Быстрая Тропа? – спросил я. – Ург, который провожал меня, тоже что-то такое говорил. Дескать, под землей нет Быстрых Троп…

– Конечно, нет, – подтвердил Бурухи. – Где это видано, чтобы под землей были Быстрые Тропы?!

– Но что это такое?

– Есть разные дороги. Обыкновенные, вроде той, по которой ты сейчас шел. С ними все просто: всегда заранее знаешь, сколько времени отнимет у тебя путешествие в то или иное место, и все зависит только от крепости твоих ног. Есть дороги, по которым можно идти всю жизнь и никуда не прийти – моли свою судьбу, чтобы она уберегла тебя от такой участи! И есть Быстрые Тропы. Если ты пойдешь по такой тропе, тебе будет казаться, что ты идешь по самой обыкновенной дороге. Но через несколько дней ты можешь оказаться там, куда мне не долететь, и даже всадник на хорошем коне будет добираться до следующего года. Когда идешь по Быстрой Тропе, самое далекое путешествие становится коротким.

– Ничего себе! – я озадаченно покачал головой. – Полезная штука!

– Да – для тех, кто ходит по земле, – равнодушно согласилась птица. – До свидания, Ронхул. Не грусти, я не улечу, пока не уверюсь, что с тобой все в порядке. Посмотрю, поладишь ли ты с Мэсэном, – с верхушки вон того дерева. Все-таки он охотник, а птичье мясо считается деликатесом у некоторых неразумных людей.

– Хочешь сказать, что таких птиц, как ты, едят? – ужаснулся я. – Как это может быть? Ты же умнее, чем люди!

– Скорее уж люди глупее, чем я. В том-то и проблема, – печально сказал Бурухи. – Поди объясни дураку.

Потом мой пернатый приятель проворно замахал крыльями и скрылся в пестрой мешанине алой, черной и темно-зеленой листвы. А через несколько секунд из-за деревьев наконец-то показался обещанный Мэсэн.

Он действительно ехал на телеге. В телегу было запряжено удивительное животное: огромное толстое существо жизнерадостно розового цвета. Впрочем, мать-природа потрудилась расчертить эту тушу черными тигровыми полосами. Про себя я сразу окрестил его «свинозайцем»[42]: розовое тело зверя было вполне поросячьим, крошечные тусклые бусинки глаз довершали сходство, но кроме этого сие чудесное создание было украшено ушами Микки-Мауса и наделено двумя огромными передними зубами, которым мог бы позавидовать любой грызун. Думаю, каждый зуб был размером с мою ладонь, а то и больше.

Меня так потряс представитель местной фауны, что я не сразу обратил внимание на его владельца. Я вспомнил о Мэсэне только после того, как он сам подал голос.

– Ты кто? – весело спросил он. – Разбойник небось? Что-то твоя рожа мне незнакома…

– Никакой я не разбойник, – возмутился я. – Еще чего не хватало!

– Да вот и я гляжу – не похож ты что-то на разбойника, – неожиданно согласился он. Издал какой-то невероятный звук – местный вариант «тпр-р-ру». «Свинозаяц» послушно остановился, его хозяин ловко выпрыгнул из телеги и уставился на меня.

Я ответил ему полной взаимностью: во все глаза пялился на своего нового знакомого. Высокий, немного сутулый, крепкий и жилистый, одетый в широкие кожаные штаны, стоптанные сапоги с короткими рыжими голенищами и лохматый меховой жилет прямо на голое тело – вот уж у кого был самый что ни на есть разбойничий вид! – с хитрющей загорелой рожей, обрамленной копной спутанных кудрявых волос, и внимательными узкими зеленоватыми глазами – он мне скорее понравился, чем нет.

– Так кто ты все-таки? – наконец спросил Мэсэн. – Ты ведь не один из альганцев. Ты на них не похож, хотя одет, как сам Таонкрахт. А может, ты – его незаконный сын? – Он тихонько захихикал, тут же осекся и испытующе уставился на меня – а ну как я обиделся?

– Меня зовут Ронхул, если это тебе интересно, – я пожал плечами. – Я не альганец и уж тем более не сын Таонкрахта.

– Вот и хорошо, – обрадовался Мэсэн. – Не люблю я их племя! А где ты разжился таонкрахтовым шмотьем? В этих местах никто, кроме него, не одевается в белое и уж тем более в сиреневое. Рандан Таонкрахт издал закон, в котором говорится, что это его цвета, а всем прочим запрещено их носить – под страхом вечной цакки… И почему ты бродишь по лесу, да еще и в одиночестве? Ищешь клад? Я могу помочь. Я в этих лесах все знаю.

– Я действительно кое-что ищу, но не клад. Я ищу дорогу к людям Вурундшундба. Слышал о таких? Может быть, ты мне поможешь, если уж ты все знаешь? – Я понятия не имел, как мне вести себя с этим странным человеком, и поэтому решил использовать свое единственное смертельное оружие: убойную искренность в больших дозах.

– Ничего себе! – присвистнул мой новый знакомый. – А на кой они тебе сдались, эти ведьмаки? Ты хоть знаешь, кто они такие?!

– Понятия не имею, – искренне сказал я. – Но Урги сказали мне, что…

– Ты видел Ургов? И говорил с ними? – недоверчиво спросил он. – Как это может быть? Не завирайся!

– Делать мне больше нечего. Ну, говорил я с ними, не далее как этой ночью – и что с того?

– А какие они? – В его голосе звучало опасливое любопытство, которое оказалось сильнее недоверия.

– Большие, в два человеческих роста, если не больше. Курносые, круглоглазые, светятся в темноте. Они живут под землей и не могут оттуда выйти, поскольку на поверхности их настигнет старость, от которой они когда-то убежали. И вообще странные типы: не то люди, не то привидения – невесть что, – сообщил я, не слишком надеясь, что Мэсэн мне поверит.

Но он поверил.

– Высокие, говоришь? Светятся? Слушай, а ведь мне один послушник Сох то же самое твердил. Мальчик заблудился в лесу, когда его послали испытывать удачу, а я нашел его на болоте, накормил и проводил до опушки леса, так что, можно сказать, его удача действительно велика… А как ты к ним попал? – нетерпеливо спросил он.

– Они сами за мной пришли.

– Куда это они за тобой пришли?

– В гробницу Таонкрахта, – честно сказал я.

– Так ты – призрак его предка? – опешил он.

– Нет, – улыбнулся я, – не призрак. Всего-навсего демон, которого он вызвал. При этом Таонкрахт чего-то напутал в заклинаниях, так что теперь я пытаюсь найти того, кто поможет мне сделать отсюда ноги. Урги сказали, что Вурундшундба знают, что делать с такими, как я.

– Так ты и есть тот самый демон, о котором судачат птицы Бэ по всему Альгану? Я-то думал, что это враки: Таонкрахт вечно что-то выдумывает, чтобы его боялись еще больше.

– Похоже на него, – улыбнулся я. – Тем не менее ты-то его вроде не боишься.

– Я никого не боюсь, – просто сказал Мэсэн. – Я умею хорошо делать две вещи: драться и прятаться. Поэтому мне никто не страшен. Я даже вас, демонов, не боюсь! Ты, например, совсем не страшный.

– Да, к сожалению, – усмехнулся я. – Но может быть, ты все-таки покажешь мне дорогу? Одна птица сказала, что ты знаешь какой-то «быстрый путь»…

– Быструю Тропу, – поправил он. И ворчливо добавил: – Эти птицы вечно метут, что попало!

– Так ты можешь показать мне эту самую тропу или нет? – нетерпеливо спросил я.

– Поехали со мной, – решил он. – Я накормлю тебя ужином, у меня много еды. А за это ты расскажешь мне, каково оно – быть демоном? И про Таонкрахта расскажешь: давненько я о нем ничего новенького не слышал! А потом мы поищем твою Тропу. Я не знаю, где она находится, но я знаю, как искать. Может, и найдем… Ничего, со мной не пропадешь, Ронхул!

Мне очень хотелось ему верить. Не пропасть – это именно то, что мне требовалось.

Я поднял голову – туда, где в гуще листвы затаился мой пернатый друг по имени Бурухи. Следовало сказать ему спасибо и попрощаться: кажется, с Мэсэном мы вполне поладили, так что мой опекун мог спокойно отправляться домой. Но, памятуя о том, что местные жители любят лакомиться птичьим мясом, я не стал орать вслух какое-нибудь дурацкое «до свидания». Я очень надеялся, что мудрая птица без всяких слов почувствует, как я ей благодарен.

* * *

– Скажи, пожалуйста, а «Мэсэн» – это имя или звание? – вежливо осведомился я, устраиваясь в телеге. «Свинозаяц» тут же зашагал вперед. Для существа такой комплекции он оказался вполне проворным, но, думаю, пешком у нас получилось бы быстрее…

– Мэсэн – это я! – гордо ответил мой новый знакомый. – Зачем мне еще какое-то имя или звание?

– Я хотел спросить: а что это значит? Кто ты? Чем ты занимаешься? Ты не похож ни на Таонкрахта, ни на его слуг.

– Спасибо на добром слове, – ухмыльнулся Мэсэн. – Еще чего не хватало! Я – не альганец, но я – вольный человек. Я живу в своем собственном доме в лесу и делаю, что хочу, а не то, что мне прикажут. Я поставляю дерьмоедов во все окрестные замки! – последнюю фразу он произнес так гордо, словно сообщал мне по секрету, что является советником какого-нибудь местного президента как минимум.

Я не удержался от смешка.

– Что ты им поставляешь?

– Не «что», а «кого»! Я же сказал – дерьмоедов! Без меня все эти важные господа давно бы пропали. Я ловлю грэу и бэу на болоте, здесь, неподалеку. Из них получаются хорошие дерьмоеды: эти твари прожорливы и им совершенно все равно, что именно жрать. При этом сами они не гадят, только жиреют и растут… Знаешь что, Ронхул? Я возьму тебя на охоту, завтра же. Посмотришь, как я их ловлю. Получишь удовольствие! А потом поищем твою Быструю Тропу. Идет?

– Идет, – растерянно согласился я. И осторожно спросил: – Слушай, я так и не понял: что за дерьмоеды такие? Зачем они нужны?

Мэсэн заразительно расхохотался.

«Зачем они нужны» – это надо же! Экий ты непонятливый, Ронхул! А еще демон. Чтобы жрать дерьмо, разумеется. Должен же его кто-то жрать.

– Вот этого я и не понимаю. Почему кто-то обязательно должен жрать дерьмо?

– Ну а куда его девать? – удивился Мэсэн.

– Как это – куда? – Несколько секунд я хлопал глазами, а потом прочитал своему новому приятелю краткую, но емкую лекцию о канализациях. Мое выступление привело его в замешательство.

– Ты что?! – наконец вымолвил он. – Ну, сказанул! Как это можно – зарывать дерьмо в землю? Там же Урги живут! А они не любят чужое дерьмо. Это ведь Урги приказали, чтобы дерьмо никогда не лежало ни на поверхности земли, ни на дне водоемов, ни даже в болотах. А Сох за этим очень строго присматривают. Они вообще-то мужики не злые, но за такое убивают на месте.

– Что, Сох не разрешают людям ходить в туалет?

– Да нет, почему же. Разрешают. Это ведь такое дело, что не запретишь… Они только следят, чтобы дерьмо не оскверняло землю. В свой горшок каждый может делать, что душе угодно. Но потом будь добр, скорми это своему дерьмоеду, и чтобы ни крошки не упало на землю… Зато по малой нужде можешь ходить где хочешь.

– Так демократично! – расхохотался я. – Ну и проблемы у вас, ребята! Я-то думал, что эти Сох – крутые колдуны, а они просто смотрят, кто куда гадит.

– Зря ты так, Ронхул. Они очень могущественные, – строго сказал Мэсэн. – Не гневи судьбу, а не то нарвешься на Хинфу ночной порой.

– А я уже однажды нарвался, – гордо сказал я.

– И что? – обалдел Мэсэн.

– А ничего особенного. Он умер.

На его лице появилось выражение откровенного недоверия. Я пожал плечами.

– Спроси у кого-нибудь из таонкрахтовой дворни, когда привезешь им очередную партию дерьмоедов.

– Ну да, ты же демон… – теперь Мэсэн смотрел на меня с явным опасением.

– Между прочим, я его не убивал, – честно сказал я. – Я просто спал. А вот он пытался меня убить. Что ему удалось, так это разбудить меня, а потом тихо скончаться в изголовье моей постели.

– Ну, дела! – растерянно сказал Мэсэн. Мне показалось, что он ужасно не хочет мне верить, но у него ничего не получается. – Выходит, с тобой лучше не ссориться, – решил он. – Ну да я и не собирался.

– Вот и хорошо, – улыбнулся я, – не люблю ссориться.

– Ну, это смотря с кем, – ухмыльнулся Мэсэн. – Вот с нашими разбойниками ссориться – одно удовольствие! Они совсем не умеют драться.

– Как же так? – удивился я. – Они же разбойники. Драка – это же их хлеб!

– Да какое там. Они просто беглые слуги альганцев. Ты же видел небось, какие у них слуги, – снисходительно сказал он. – А у этих хватило ума дать деру. Одним приспичило носить белую одежду, другие проворовались на кухне и испугались, что их посадят в цакку, третьим просто стало скучно сидеть за оградой. А в лесу им хорошо. Здесь даже последний болван прокормится. Болотная умала растет круглый год – хоть и мелкая, да вкусная. И стада литя[43] повсюду бродят, а такого неуклюжего зверя даже безрукий подстрелит. И ни одного альганца – чем не житуха!

– А что, разве их не ловят, этих разбойников?

– Да кому они нужны! Их бывшим хозяевам плевать, сколько никчемных болванов бродит по замку: несколько сотен или несколько сотен без одного десятка… Зря они так, конечно. Переловили бы своих красавцев – житья от них нет!

– Понятно, – кивнул я. – А чего ты с ними не поделил?

– Так у них же почти нет дерьмоедов, – он хлопнул рукой по колену и расхохотался. – Только в одной банде и есть: они его как-то с собой со двора сманили, молодцы! Крутые ребята: все в сиреневом – Таонкрахт бы их голыми руками задушил, если бы увидел. А остальным приходится складывать свое дерьмо в мешки и таскать за собой до лучших времен. Поначалу они пробовали гадить где попало, но после того как в лес пришли Хинфа и извели несколько десятков немытых засранцев, до всех дошло, что с такими вещами лучше не шутить… А у меня дерьмоедов полным-полно: я же их ловлю. Вот они губу и раскатали. Все время пытаются стащить хоть одного плохонького грэу: ловить-то их эти болваны не умеют, для охоты особая смекалка нужна. А я решил, что бесплатно у меня никто ничего не получит!

Я озадаченно покачал головой. Вся эта история с дерьмоедами совершенно не укладывалась в рамки моих представлений о человеческой жизни. Да уж, ну и проблемы у некоторых.

– А вот сейчас и посмотришь, как я развлекаюсь, – весело сказал Мэсэн. – Везучий ты, однако, Ронхул!

– Что ты имеешь в виду? – переполошился я.

– Вон там в кустах – засада, – жизнерадостно объяснил Мэсэн. – Эти дурни думают, что они хорошо спрятались!

Про себя я подумал, что дурни спрятались неплохо: лично я до сих пор никого не заметил. Свист летящего дротика тут же положил конец моим сомнениям. Впрочем, немудреное метательное оружие вонзилось в землю в нескольких шагах от телеги.

– Ничего не умеют, косорукие! Ну сейчас мы им зададим жару! Йох! Унлах! – Мэсэн одним молниеносным движением распряг своего «свинозайца».

– Чужие! – повелительно сказал он, указывая на густые заросли кустов впереди.

Огромный неповоротливый зверь перешел на какой-то неописуемый галоп. Через несколько секунд он вломился в кустарник. Оттуда немедленно раздались отчаянные вопли. Мэсэн ухмыльнулся, спрыгнул с телеги и устремился вслед за своим домашним любимцем, устрашающе размахивая здоровенной дубиной – я так и не заметил, как она оказалась в его руках. Не успел я и глазом моргнуть, а он уже вытаскивал из кустов двух отчаянно сопротивляющихся и громко визжащих типов, пестрые лохмотья которых были до боли похожи на сомнительные наряды таонкрахтовых слуг. Одного Мэсэн сразу же огрел своей кошмарной дубиной, другой, голову которого украшал не то шлем, не то причудливой формы ночной горшок, как-то умудрился вырваться и даже пробежал несколько шагов. Мэсэн настиг его одним прыжком и со всего размаха опустил свое грозное оружие на причудливый головной убор. Парень хлопнулся на землю, продолжая вопить и ругаться – тут ему явно не хватало интеллекта: до меня долетало исключительно слово «жопа» в самых разных падежах. Из кустов тем временем выскочили еще несколько разбойников. Я сразу заметил, что среди них была женщина – высокая, очень худая, что-то без умолку верещащая. Она показалась мне самой бесстрашной – или самой невменяемой – из них, поскольку сразу поперла на Мэсэна, кидая в него дротики, пучок которых сжимала в одной руке. Самое удивительное, что она умудрилась промахнуться даже с расстояния двух шагов! Дело кончилось тем, что Мэсэн огрел ее дубиной – мне показалось, что вполсилы: она бухнулась на землю, но явно не слишком пострадала. Последним из кустов вышел «свинозаяц». К моему безмерному ужасу, он вяло жевал окровавленный продолговатый предмет, который оказался человеческой рукой. Зверь огляделся по сторонам и направился к лежащим на земле людям. Он с явным удовольствием прошелся по телу отчаянно визжащей женщины, она задергалась и затихла – не то умерла, не то просто потеряла сознание. Остальные разбойники окончательно запаниковали и бросились в бегство. Кошмарный «свинозаяц» тем временем с наслаждением топтал еще одно лежащее на земле тело. Парень с горшком на голове отчаянно пытался подняться на ноги. Мэсэн неожиданно проникся к нему сочувствием: легко, как ребенка, поднял за шиворот, одним проворным движением обшарил его карманы, ничего там не нашел и укоризненно покачал головой, потом извлек из-за пояса своей жертвы связку дротиков, небрежным, но удивительно ловким движением зашвырнул их в телегу – дротики шмякнулись в нескольких сантиметрах от моей левой ступни. Закончив обыск, Мэсэн поставил парня на ноги и легонько подтолкнул в спину.

– Беги, дурак, а то умрешь! – с заметным сочувствием сказал он.

Горемычный разбойник старательно выполнил его инструкцию: на полусогнутых ногах припустил вслед за своими товарищами. Мэсэн одобрительно кивнул и лениво позвал свое ручное чудовище.

– Все, Куптик, иди сюда. Успокойся, чужие ушли.

Зверь тут же послушно прекратил топтать кровавую массу, в которую превратилось тело незадачливого разбойника, подошел к хозяину и подставил ему свою ушастую голову, требуя заслуженной ласки.

– Ты мой умник, – Мэсэн почесал его за ухом. – Молодец, хорошо поработал.

– Да уж, – растерянно подтвердил я.

– Ну как, тебе понравилось, Ронхул? – Мэсэн лукаво щурился, трепал по щетинистому загривку свою боевую скотину.

– На их месте я бы обходил тебя стороной, – признал я. – Или эти еще не знали, кто ты такой?

– Да знали они, знали, – отмахнулся он. – Просто эти дурачки тут же забывают, что с ними случилось. Уверен, уже завтра они будут гадать: куда подевались их дружки, а послезавтра даже не вспомнят, что те когда-то были рядом…

– Что, правда забывают? – изумился я.

– А то! С другой стороны, если бы они все помнили, их жизнь была бы совсем хреновой, – рассудительно заметил Мэсэн.

Он подошел к затоптанной женщине, деловито обшарил ее неподвижное тело, изъял еще одну связку дротиков и большой нож топорной работы.

– В хозяйстве пригодится, – пояснил он. И добавил, возвращаясь к только что прерванному разговору: – Когда у тебя такая хреновая жизнь, лучше забывать как можно больше.

– Тебе их жаль? – спросил я. – Тогда зачем ты так круто с ними обошелся?

– Докучают, – коротко объяснил он. Немного подумал и решительно сказал: – Нет, Ронхул, мне их не жаль. Еще чего не хватало! Просто я рад, что сам таким не родился. Сколько живу на свете, столько радуюсь. Моя мать была из касты Ханара, а отец… кто его знает! Мать говорила, что какой-то шархи из Клохда. Думаю, так оно и было. Повезло дуре. Ну а мне-то как повезло!

Я не стал углубляться в дебри незнакомых терминов: если честно, мне было глубоко плевать и на генеалогическое древо своего нового приятеля, и на всякие там невразумительные «шархи», «клохды» и «ханары». Кровавая мазня на темной траве не давала мне сосредоточиться на процессе познания. Впрочем, Мэсэн мне по-прежнему вполне нравился, а расправа с несчастными разбойниками внушала уверенность, что этот дядя вполне способен оградить меня от всех неприятностей, которые ждут одинокого путника в незнакомых лесах. Больше мне ничего и не требовалось, кроме разве вот загадочной Быстрой Тропы, которую он обещал для меня поискать.

Мэсэн неторопливо запряг свое кровожадное чудовище в телегу. Я внутренне содрогнулся оттого, что был вынужден находиться в непосредственной близости от этого плотоядного бегемота с обманчивой внешностью плюшевой игрушки, но взял себя в руки и сделал вид, что мне абсолютно по фигу, кто там тянет эту телегу, лишь бы пешком не ходить. Мэсэн, к счастью, не заметил моей внутренней борьбы, уселся рядом, ободряюще похлопал кошмарное создание местной природы по жирной заднице, и мы отправились дальше.

* * *

Приближался вечер, в лесу быстро сгущались сумерки. Почва становилась все более топкой, колеса телеги то и дело увязали, и «свинозайцу» приходилось прилагать ощутимые усилия, чтобы тащить ее дальше. Я отметил, что здесь нет ни мух, ни комаров, ни их эквивалентов, и это был приятный сюрприз. Вскоре мы подъехали к высокой ограде, сплетенной из тонких древесных стволов. Впрочем, сооружение производило впечатление прочного и вполне надежного.

– Приехали, – объявил Мэсэн. – Это мой дом, Ронхул. Сейчас повеселимся!

– Что, еще одна засада? – понимающе спросил я. – Опять разбойники?

– Да нет, какая там засада! Жрать будем. Не знаю, как ты, а я проголодался.

Двор за забором оказался просторным и порядком запущенным: то тут, то там росли пучки странной изжелта-бледной травы, повсюду валялись обрывки веревок и старые тряпки, под высоким кривым деревом, усеянным огромными белыми цветами, стояли латаные сапоги.

Рядом с сапогами топталось совершенно голое, невероятно уродливое существо, отдаленно напоминающее человека. У него была темная кожа цвета хаки, гладкая и блестящая, словно ее смазали маслом. Тело казалось невысоким, но очень массивным, с широченной грудной клеткой, руки существа почти достигали земли, а ноги были непропорционально короткими, толстыми и кривыми, совсем как у полоумного Таонкрахтова скотника. Лицо существа даже нельзя было назвать топорной работой: топор – слишком ювелирный инструмент для такой работы! Скорее уж тут поработал экскаватор: выкопал две ямы для глаз, еще одну – для рта, а излишки ссыпал в центре лица, благодаря чему существо обзавелось большим плоским носом. Этот красавчик издавал тихие звуки, похожие на удовлетворенное ворчание. Кажется, он был нам рад.

– Кто это? – шепотом спросил я.

Мэсэн насмешливо покачал головой.

– Кто, кто… Ну не жена же! Дерьмоед мой, разве не видно?

– А я еще никогда их не видел, – объяснил я.

– Ну и дела! – удивился Мэсэн.

– Я был у Таонкрахта всего два дня. А у Ургов – пару часов.

– Да ну тебя! Зачем Ургам-то дерьмоеды? – испуганно сказал он. – Не гневи судьбу, Ронхул. Ну и язык у тебя!

– Язык как язык, – вздохнул я. – Слушай, а он – человек?

– Он – дерьмоед, – авторитетно объяснил Мэсэн. – А пока я его не поймал, он был болотным бэу.

– Значит, не человек, – с непонятным мне самому облегчением заключил я.

– Ты уже налюбовался? – вежливо осведомился он. – Пошли жрать, Ронхул. А то я один пойду, а ты осматривайся.

– Лучше я пойду с тобой. Будем считать, что уже налюбовался.

В глубине двора стоял небольшой одноэтажный домик с жизнерадостной остроконечной крышей и маленькими окошками. Его стены были увиты толстыми черными стеблями каких-то вьющихся растений, которые я не мог отождествить ни с лианой, ни с лозой: почти без листьев, зато усеяны многочисленными красными цветами. Домик произвел на меня хорошее впечатление: он был обшарпанным, но уютным, как старая дача, хозяева которой предпочитают отдыхать на природе, а не заниматься бесконечным ремонтом.

Внутри царил типичный холостяцкий беспорядок. Посреди большой комнаты стоял длинный узкий стол на коротеньких ножках. Возле стола примостилось такое же низкое ложе, покрытое рыжей шкурой какого-то огромного жесткошерстного зверя. Напротив ложа, с другой стороны стола – широкая деревянная скамья, тоже укрытая меховой подстилкой. В глубине комнаты стоял сундук, такой огромный, что в нем вполне можно было поселиться – в свое время мне доводилось жить и в более тесных помещениях. Повсюду валялся какой-то хлам, ценный и не очень, но меня никогда не смущал беспорядок в чужих жилищах. Так даже лучше: стеснительный гость, вроде меня, в неприбранном доме чувствует себя свободнее, чем в стерильной гостиной, больше похожей на музей мебели.

Мэсэн огляделся по сторонам, прошелся по комнате, то и дело пиная ногами свое добро, – явно что-то искал. Наконец извлек из-под скамьи большую свечу, куда-то вышел и через мгновение вернулся. Теперь свеча в его руках горела ярким красноватым пламенем. Он торжественно водрузил ее в центре стола.

– А это «правильный огонь» или как? – опасливо спросил я. – А то Таонкрахт мне говорил, что есть такой огонь, который лишает памяти. Не хотелось бы разделить печальную участь этих ваших забывчивых разбойников!

– Я что, похож на идиота? – возмутился Мэсэн. – Это обыкновенный огонь. Я сам его разводил. Он приносит только свет и тепло – и ничего больше. Мой огонь не даст тебе новых знаний, как огонь Ургов, но и дураком не станешь, не бойся.

Я испытующе посмотрел на Мэсэна. Он действительно не был похож на идиота. По правде сказать, он производил впечатление самого нормального человека в этом Мире, так что я расслабился.

– Садись. Или ложись, если хочешь поваляться. Не стесняйся! На кухню я тебя все равно не пущу, не люблю, когда мне мешают хозяйничать, – добродушно сказал Мэсэн.

Я с удовольствием принял его предложение и вытянулся на рыжей шкуре. Ноги, утомленные долгой прогулкой, а потом еще и вынужденной неподвижностью во время поездки в телеге, тут же принялись объяснять мне, что я плохо с ними обращаюсь. Впрочем, через несколько минут их возмущение превратилось в приятную тяжесть, я окончательно расслабился и чуть было не задремал.

Задремать мне не дал Мэсэн. Он вернулся, большой, шумный, чрезвычайно довольный собой и жизнью, водрузил на стол невероятных размеров блюдо с огромными кусками жареного мяса. Аромат, исходивший от блюда, кружил голову и заставлял желудок болезненно сжиматься от сладких предчувствий: то ли мой новый приятель был обалденным поваром, то ли я так проголодался.

За едой мы молчали. Собственно говоря, у Мэсэна просто не было возможности говорить: он ел с такой невероятной скоростью и столь глубокой концентрацией, словно поглощение пищи было своего рода боевым искусством, в котором он достиг невиданных высот. Я всю жизнь был не дурак пожрать, особенно после долгой прогулки на свежем воздухе, но рядом с этим дядей мои усилия были почти незаметны. Впрочем, я наелся до состояния анабиоза: понял, что просто не смогу встать из-за стола и вообще ничего не смогу – никогда.

– Йох! Хорошо повеселились, – наконец вымолвил Мэсэн, отваливаясь от опустевшего блюда и утирая пот с раскрасневшегося лица. Посмотрел на меня и умилился: – Эк тебя сморило! Ладно уж, дрыхни здесь.

– А ты? – вяло спросил я.

– А у меня есть хорошее ложе на кухне. Заодно присмотрю, чтобы дерьмоед туда не забрался.

– А что, бывает? – Я не удержался от кривой улыбки.

– Один раз было, – мрачно сказал Мэсэн. – Сожрал все мои припасы, коврик, скатерть и два табурета, сволочь. Я его тут же продал, конечно, и завел нового – а толку-то! Убытки были большие… Ладно, я пошел. Завтра еще наговоримся.

Я положил под голову одеяло, подаренное Ургом, и заснул прежде, чем хозяин дома задул свечу, – вот это, я понимаю, наркоз! Ужин Мэсэна подействовал на меня куда сокрушительнее, чем давешняя попытка утопить свои беды в Таонкрахтовом пойле: на какое-то время я стал человеком без проблем, просто куском сытой, довольной спящей плоти, и это было восхитительно.

* * *

Мэсэн поднял меня на рассвете. Он был бодр и свеж и жаждал отправиться на охоту – непременно в моем обществе. Послать его подальше я, разумеется, не мог: обещание поискать для меня Быструю Тропу связало меня по рукам и ногам. Это было чертовски неприятно: ни тебе возмутиться, ни тебе кофе в постель потребовать. Впрочем, какой уж тут кофе.

Пришлось ограничиться умыванием. Никакой ванной комнаты тут, понятное дело, не было, так что я предавался водным процедурам во дворе, где обнаружилась бочка с холодной водой, прозрачной, как слеза человека-невидимки. Мои страдания были вознаграждены еще при жизни. Во-первых, умывшись, я почувствовал себя так, словно только что на халяву разжился новым телом, которое всю жизнь делало утреннюю зарядку, исповедовало раздельное питание по Бреггу, никогда не курило, ложилось спать на закате, поднималось с петухами и исполняло еще несколько дюжин утомительных ритуалов, продлевающих жизнь в среднем на пятнадцать суток. А во-вторых, хозяин дома ждал меня за накрытым столом, чтобы напоить почти настоящим чаем. Вообще-то это был прозрачный темно-красный отвар из местной растительности, но он произвел на меня неизгладимое впечатление: чертовски вкусно! Эту роскошь следовало закусывать светло-оранжевым медом, большие, почти идеально круглые комки которого лежали в огромном тазу. Мед тоже был совершенно изумителен: не такой сладкий, как знакомые мне версии, с кисловатым привкусом лесных ягод и тонким ароматом цветов.

– Йох! Поехали! – решительно сказал Мэсэн, когда я покончил с третьей кружкой его божественного утреннего пойла. – Путь неблизкий, а дело хлопотное.

Он запряг в телегу своего кошмарного «свинозайца», и мы отправились в путь.

– Страшный все-таки у тебя зверь! – искренне сказал я, припоминая вчерашнюю расправу с разбойниками. – Такого в лесу встретить – невелика радость.

– Куптик, что ли? Да ну тебя, Ронхул! Эти звери – самые безобидные создания! Они боятся не только людей, а вообще всего, что движется, даже питупов[44]. Просто своего я хорошо выдрессировал, – объяснил он. – А что делать, когда такая жизнь?

– А кто такие «питупы»? – поинтересовался я.

– Питупы – это наш сегодняшний обед, если повезет. Толстые глупые птицы, которые с перепугу сами падают в руки хорошему охотнику.

– Не говорящие, часом? – встревожился я, вспомнив своего приятеля Бурухи.

– Да ну тебя, тоже мне сказал! – ухмыльнулся он. – Говорящие – это только птицы Бэ, других говорящих птиц здесь нет… Слушай, так ты что, вообще ничего не знаешь?

– Почти ничего, – вздохнул я. – По крайней мере ничего такого, что могло бы мне здесь пригодиться. Может, хоть ты меня просветишь?

– А я-то думал, что ты меня будешь развлекать, – огорчился он. – Ладно, давай так: сначала ты расскажешь, как живут демоны, а на обратной дороге я буду языком молоть. Сообщу тебе все, что захочешь.

– Ладно, – согласился я, – могу и рассказать. Дурное дело нехитрое!

Часа два я трепался, не закрывая рот. Получился этакий дикий коктейль из воспоминаний детства и последних страниц славной истории Тайного Сыска[45]. Это звучало так нелепо, что я сам себе не верил – а ведь говорил чистую правду, словно поклялся на Библии с утра пораньше. Мэсэн слушал меня, затаив дыхание. Сначала он то и дело перебивал меня недоверчивыми репликами типа «Врешь небось», «Ну, не заливай!» – но потом добровольно прекратил комментаторскую деятельность: очевидно, понял, что ТАКОЕ придумать никому не под силу.

Наконец мой бенефис подошел к концу. Телега остановилась: почва под колесами к этому времени стала уже такой топкой, что даже могучий «свинозаяц» не смог тащить нас дальше.

– Хорошо ты рассказывал, – мечтательно сказал Мэсэн. – И жил ты, видать, неплохо. Знал бы заранее, сам бы демоном родился! Ну да чего уж теперь жалеть: дело сделано. Ладно, пошли. Попробую тебя удивить.

Я подумал, что лучше бы не надо, но промолчал. Все равно ведь удивит, даже если специально стараться не будет.

Мэсэн тем временем достал из телеги целую кучу хлама: сначала на свет божий была извлечена давешняя дубина, потом – круглый металлический шлем, похожий на казан для плова, и ветхая шапка из толстого войлока. Шапку он напялил на свою кудрявую голову, сверху водрузил «казан» – вид у него при этом стал совершенно идиотским. Напоследок он вывалил на траву огромные сапоги, столь уродливые и бесформенные, что я их почти испугался.

– Надень, – великодушно предложил он. – У тебя вон какая красота на ногах. Не убережешь. Это же болото!

Я все взвесил и понял, что он прав. Мои башмаки были мне дороги не только как память о доме: ни летать, ни тем более ходить босиком я не умею.

Я быстро переобулся, удивляясь тому, что не поместился в один из этих чудовищных сапог целиком, и мы занялись пешей ходьбой по болоту. Сделав несколько шагов, я понял, что мой приятель оказал мне неоценимую услугу: ноги увязали почти по щиколотку. Я заметил, что у самого Мэсэна была совершенно особая, нелепая, но идеально подходящая для данных условий походка: он шел короткими шагами, высоко поднимая ноги, чуть ли не касаясь коленями подбородка, но очень быстро, так что каким-то чудом не успевал увязнуть. Создавалось впечатление, что он весит раз в пять меньше, чем я, или же земное притяжение не очень-то над ним властно. Я попробовал скопировать его манеру ходьбы – не могу сказать, что очень удачно, но через некоторое время заметил, что ноги проваливаются уже не столь глубоко.

– А теперь стоп! – жизнерадостно скомандовал Мэсэн.

Я послушно остановился.

– Что, пришли?

Он кивнул и указал пальцем вперед.

– Видишь кочки? Вот там они и сидят. Хорошие взрослые грэу, худые и голодные. Из таких получаются самые лучшие дерьмоеды! Бэу тоже ничего, но их сначала надо дрессировать: очень уж глупые, все норовят земли нажраться, а потом от дерьма нос воротят. Впрочем, для себя я всегда оставляю бэу. Их гораздо меньше, поэтому мне все завидуют.

– Еще бы, – с сарказмом сказал я. – Как такому счастью не позавидовать!

Мэсэн с энтузиазмом закивал. Он абсолютно не уловил моей иронии – оно и к лучшему.

– И как ты их будешь ловить? – с любопытством спросил я.

– Сейчас увидишь. Только держись в стороне и помалкивай: у тебя же нет шлема.

– А это обязательно? – встревожился я.

– Как тебе сказать. В общем-то, совершенно необязательно, если только ты не собираешься поохотиться на грэу.

Любезно подарив мне сие объяснение, Мэсэн – я глазам своим не поверил! – принялся лупить дубиной по своему шлему. Он выдерживал какой-то своеобразный ритм, от которого мне стало не по себе: начало подташнивать, да и голова тут же заныла, словно ко мне вернулось давно позабытое похмелье – сколько можно-то?! Сам же Мэсэн, судя по всему, чувствовал себя просто великолепно: он еще и пританцовывать начал, так увлекся.

Ближайшая к нам кочка тем временем зашевелилась. Только сейчас я понял, что на ней сидело трое существ, очень похожих на дерьмоеда, которого я видел вчера во дворе у Мэсэна. Правда, эти были повыше и гораздо тоньше. Грэу, как он их величал, были голые, безволосые, с блестящей кожей цвета хаки, они сливались с темным мокрым грунтом и такой же темной растительностью – неудивительно, что я не сразу их углядел. «Мимикрия называется», – насмешливо подумал я и внутренне содрогнулся, поскольку вдруг осознал, какая невероятная, непреодолимая пропасть отделяет меня от того мальчика, который когда-то узнал это мудреное слово в средней школе, на уроке зоологии, по которой у него всегда были пятерки.

Грэу тем временем неторопливо брели навстречу Мэсэну. Я заметил, что в своих тонких, свисающих почти до земли руках они сжимали дубинки – не такие огромные, как у моего приятеля, но все-таки вполне внушительные. Впрочем, судьба Мэсэна не вызывала у меня ни малейшей тревоги: я отлично помнил подробности «великой битвы» с разбойниками, а эти несчастные болотные жители с длинными тощими телами и паучьими конечностями выглядели куда более жалкими и беспомощными, чем наши вчерашние недоброжелатели. Они были похожи на больных обезьян: такие же человекообразные и длиннорукие, но при этом напрочь лишенные обезьяньей жизнерадостности и тяжелой, но мощной природной энергии, которой обладают только звери, не испорченные длительным общением с человеком, а иногда – годовалые дети, выросшие на природе. Грэу показались мне вялыми и апатичными, как старые обитатели обнищавшего захолустного зоопарка.

Наконец один из них добрел до Мэсэна и несколько раз огрел его своей дубиной по голове. Удар был не слишком сильным, хотя голове, не защищенной шлемом, такие испытания явно противопоказаны. Что касается Мэсэна, он и бровью не повел, а ответил своему оппоненту полной взаимностью: пустил в ход свое грозное оружие. Грэу тут же свалился к ногам победителя. К моему величайшему изумлению, его товарищи не пустились наутек. Они по очереди подошли к Мэсэну и обменялись с ним некоторым количеством ударов. Через минуту на земле валялись три неподвижных тела, а Мэсэн с довольной улыбкой повернулся ко мне.

– Йох! Унлах! Вот так я ловлю грэу! – гордо сказал он. Ну прямо Геракл, только что одолевший Гидру.

– Круто, – уважительно сказал я. И тактично поинтересовался: – А почему ты позволил им бить тебя по голове? Ты же легко мог увернуться!

– Ха! Конечно, мог, – согласился он. – Но в том-то и вся хитрость, чтобы не уворачиваться от их ударов – если, конечно, хочешь добыть больше одного грэу зараз. Если бы я увернулся от первого грэу, его приятели тут же удрали бы обратно в болото. А так они видели, что мы с их сородичем беседуем, значит, все в порядке.

«Беседуете»?! – изумился я. – А мне показалось, вы просто лупили друг друга дубинами по голове.

– Ты не поверишь, Ронхул, но именно таким способом они разговаривают! – Мэсэн одарил меня снисходительной улыбкой, обнажив желтые, но крепкие зубы, заостренные, как у зверя. – И я знаю их язык. У грэу не слишком сильный удар, и они немногословны, поэтому их вполне устраивает такой способ общения. Но долгий разговор с ними мало кто выдержит. Думаешь, зачем бы я стал надевать на голову эту тяжеленную дрянь? Я и шапки-то не люблю носить: голове тесно.

– И о чем вы говорили? – растерянно поинтересовался я.

– Грэу поздоровался, а потом спросил меня, чего мне нужно, – невозмутимо объяснил Мэсэн. – А я честно сказал ему, что пришел за ним, чтобы отвести его туда, где много еды. Дальше он не смог слушать, как видишь. С остальными я говорил о том же. Ничего, к ночи оклемаются, черепа у них крепкие! Пошли, поможешь мне допереть их до телеги. Я затем тебя и позвал на охоту: трудно одному троих утащить, а туда-сюда ходить неохота.

С этими словами Мэсэн подхватил двух бесчувственных грэу – по одному в каждую руку – и неторопливо пошел назад. Теперь его ноги то и дело погружались в зыбкую почву чуть ли не до колена, а длинные конечности его жертв волочились за ним, вычерчивая причудливую колею. Я с отвращением посмотрел на темное грязное тело, которое мне предстояло тащить на себе. Больше всего на свете мне хотелось все бросить и смыться, но деваться было некуда. Мэсэн был моей смутной надеждой быстро добраться до загадочных Вурундшундба, которые, в свою очередь, были моей еще более смутной, но единственной надеждой вернуться домой. Я окончательно запутался в паутине собственного производства, сотканной исключительно из многочисленных надежд.

Одним словом, у меня не было выбора. Поэтому я стиснул зубы и схватил в охапку мерзкую тварь.

К моему величайшему удивлению, от тела грэу исходил тонкий аромат каких-то неизвестных специй, совершенно не похожий на звериную вонь или даже на запах вспотевшего человеческого тела. Это была хорошая новость. Впрочем, меня поджидал и неприятный сюрприз: грэу весил несколько больше, чем мне бы хотелось. Промычав «Но пасаран!» сквозь стиснутые зубы, я кое-как приподнял его с земли и поволок по следам Мэсэна. Следующие полтора часа были чуть ли не самыми ужасными в моей жизни: я пыхтел, хрипел, чертыхался, потел, как борец на ринге, то и дело ронял бесчувственную тварь на землю, но все-таки допер тяжеленную тушу до телеги. До сих пор не знаю, как мне это удалось. Мэсэн смотрел на меня со снисходительной улыбкой: он-то, гад, даже не запыхался!

– Да, они тяжелые, – сочувственно сказал он, – а на вид и не скажешь. Это потому, что не гадят никогда: все, что сожрали, при них остается. Хорошо еще, что ты демон: обыкновенный человек его нипочем не дотащил бы.

– Ты-то двоих уволок! – завистливо сказал я.

– Так то я, – Мэсэн пожал плечами и просто пояснил: – Я же этим всю жизнь занимаюсь. Это мой хлеб… Кстати, о хлебе: пока ты там возился, я-таки поймал питупа. Так что живем, Ронхул! Знал бы ты, как я их жарю: обмазав глиной, чтобы ни капли жира не утекло. Эх, теперь поскорее бы до дома доехать!

Его здоровый оптимизм оказывал на меня самое благотворное воздействие. На какое-то мгновение я поверил, что загадочный питуп, запеченный в глине, действительно способен сделать меня счастливым, и гори все огнем! Потом я, конечно, вспомнил, что мы так и не поискали путь к Вурундшундба, и решил, что сегодня нам уже будет не до того. Я слегка приуныл, но надо отдать должное Мэсэну: с тех пор как мы встретились, меня перестали терзать приступы депрессии, больше похожие на официальные дружеские визиты в ад. Мои беды, конечно, оставались со мной, но рядом с этим неунывающим дядей они казались вполне преодолимыми.

Мы уложили свою добычу в телегу. Я с удовольствием переобулся: тяжеленные болотные сапожищи к этому моменту вызывали у меня тихую, почти сладкую ненависть. Я забился в дальний угол телеги, подальше от начинающих шевелиться грэу. Мэсэн же невозмутимо уселся прямо на одно из тел, как на большую жесткую подушку. Зубастый «свинозаяц» прекратил обгладывать симпатичный колючий кустик, состояние которого к этому моменту было более чем плачевным, и мы наконец-то поехали.

– Ты обещал рассказать мне об этом Мире, – напомнил я Мэсэну.

– Ну, обо всем Мире я не так уж много знаю, – беспечно признался он. – Мне это ни к чему… А вот об этой земле – запросто! Я объездил весь Альган – от Грэнг Пастпта до Кейр Шантамонта.

– Таонкрахт все время говорил: «Альган, Альган». Дескать, он Великий Рандан Альгана, и все такое… Альган – это государство? – спросил я.

– Альган – имя этой земли, – авторитетно заявил Мэсэн. Немного подумал и добавил: – Вообще-то Альган – часть Земли Нао. Нао – большая земля, поэтому ее поделили на три части, и каждая часть как-то называется. Здесь – Альган. А еще есть Эльройн-Макт и Шантамонт, и в каждой из этих областей до хрена всяких местечек. Всех и не упомнишь, я ведь не путешественник – так, езжу по своим торговым делам от замка к замку, да иногда еще на ярмарку в Бондох, на берег залива Шан.

– А Земля Нао – это материк? – спросил я. Вообще-то у меня не было уверенности, что мой наставник поймет слово «материк», но он понял.

– Нет, – он покачал своей лохматой головой, – материк называется Мурбангон, это кто угодно знает. А Земля Нао – часть Мурбангона. Кроме нее есть и другие земли, в том числе и земля, принадлежащая Вурундшундбам, которых ты ищешь. Но я там никогда не был.

– А кто тут у вас самый главный? – полюбопытствовал я.

– Как это – кто? Урги, ясное дело! И Сох, конечно, – до тех пор, пока выполняют волю Ургов.

– Ну, это понятно. А есть тут самый главный человек? Таонкрахт, например, хвалился, что он – самый главный в Альгане.

– Оно так – до поры до времени, – неохотно подтвердил Мэсэн.

Чувствовалось, что к Таонкрахту у него какие-то личные претензии – за партию дерьмоедов тот с ним не расплатился, что ли?

– Эта пучеглазая задница, Таонкрахт – Великий Рандан Альгана, – продолжил он. – Это значит, что когда кто-то из альганцев нарушает волю Ванда, Таонкрахт должен приехать к непокорному и огреть его своей Метлой.

– Как это – метлой? – опешил я. До сих пор мне казалось, что метла – это примитивное орудие труда, приличествующее разве что дворникам и старомодным ведьмам, которые используют ее, чтобы посетить вечеринку на Лысой горе.

– А то чем же! Страшная, скажу тебе, штука – Метла Рандана! От нее память отшибает посильнее, чем от плохого огня. И обычно навсегда. Так что он не совсем зря похвалялся.

– А кто такой Ванд, чью волю нельзя нарушать?

– Ну, он-то как раз и есть тот самый «главный человек» в Земле Нао, о котором ты спрашивал, – охотно объяснил Мэсэн. – Говорят, он ничего мужик: вспыльчивый, но отходчивый. Не знаю, я с ним никогда не виделся, хотя дерьмоедов в его замок возил, и не и раз, – важно добавил он. Очевидно, считалось, что это очень круто.

– Понятно, – кивнул я. – Значит, есть этот Ванд, который «самый главный», есть Великий Рандан Таонкрахт…

– Не только он, – перебил меня Мэсэн, – их трое. В каждой земле есть свой Великий Рандан, а кроме них в каждой области есть Эстёр[46].

– А это что за должность?

– Эстёр тоже следит за тем, как выполняется воля Ванда, – неопределенно пояснил он.

– А чем, в таком случае, Эстёр отличается от Рандана? – удивился я.

– Ничего себе! Ну, ты сказанул! – восхитился Мэсэн. – Как это – чем?! У Рандана – Метла, у Эстёра – Лопата.

– И что он проделывает с помощью своей Лопаты? – заинтересовался я. – Копает?

– Нет, не копает. Если Эстёр трахнет своей Лопатой какого-нибудь беднягу, тот оцепенеет и будет стоять как вкопанный целый день, а то и дольше, это смотря как огреть, – коротко хохотнул Мэсэн. – Ну, в общем, их боятся немного меньше, чем Ранданов: по крайней мере дураком не станешь… А есть еще Пронты[47]. Этот может стукнуть Ложкой по лбу – тоже неприятно! Но от Пронта легко отделаться: накормил его хорошим обедом, и порядок! Они так и живут: ездят из замка в замок, их там кормят до отвала… О, а вот мы и приехали!

– Но я еще ничего толком не понял, – пожаловался я.

– Потом, потом! – отмахнулся Мэсэн. – Сначала – обед!

Мэсэн быстренько запер в сарае вяло упирающихся болотных жителей, которые как раз начали приходить в себя и теперь активно страдали ностальгией по родине. Потом извлек откуда-то из таинственных недр телеги здоровенную тушу питупа. Я сразу узнал его: точно таких же птиц я видел во дворе Таонкрахта, они клевали кашу и чью-то горемычную задницу заодно. С этой ношей Мэсэн устремился на кухню, а мне велел отдыхать.

В течение часа я клевал носом у стола: вся эта болотная эпопея здорово меня вымотала.

Наконец в комнате появился Мэсэн. Грохнул на стол здоровенное блюдо, на котором лежал обещанный питуп, запеченный в глине. Он был несколько меньше страуса, но гораздо крупнее индейки. Шеф-повар радостно провозгласил: «Йох! Хваннах!» – и ударил ребром ладони по твердой корочке. Куски глины разлетелись в разные стороны; один я чудом успел поймать в нескольких миллиметрах от собственной рожи. Потом мне в нос ударил упоительный аромат.

– Я забираю себе задницу! – безапелляционно заявил Мэсэн. – Нет возражений?

Я растерянно помотал головой. Он тут же разломил тушу на две более чем неравные части: мне досталось крылышко, хозяину дома – все остальное. Очевидно, считалось, что птица состоит исключительно из задницы и крыльев. Впрочем, я не возражал: размеры этого самого крылышка превосходили мои самые смелые представления о большой порции.

* * *

– Слушай, может, еще разик съездим на болото? – весело предложил мне Мэсэн на следующее утро. – Понимаешь, какое дело: маловато у меня пока грэу. Я меньше чем с десятком торговать не еду. А так наберем их побольше и поедем искать твою Быструю Тропу. По дороге я и торговлей займусь. Зачем делать одно дело, когда можно сразу два?

Мне не слишком понравилась эта идея, но я как-то не решился возразить: я был чересчур сонный, чересчур сытый… и, если совсем уж честно, не слишком спешил расставаться с Мэсэном, чье общество делало меня убийственно спокойным и почти равнодушным к собственной судьбе.

Как и следовало ожидать, одной экспедицией на болото дело не ограничилось. На следующее утро Мэсэн бодро сказал: «Ну, еще штук шесть поймаем – и хватит!» Потом он снова и снова повторял, что «маловато будет». Некоторые походы вообще не приносили результатов: насколько я понял, грэу неплохо умели прятаться от незваных гостей, так что иногда Мэсэн понапрасну лупил дубиной по своему идиотскому шлему по несколько часов кряду. Однажды мы забрели в самую глубь болота и поймали одного бэу, точную копию дерьмоеда, который жил во дворе у Мэсэна. От грэу он отличался только телосложением: те были высокими и худыми, а бэу – более приземистым и коренастым.

Я жил как во сне: долгие неторопливые поездки в тряской телеге и такие же долгие прогулки по болоту, регулярные физические нагрузки, обильная еда, ранние побудки – как, оказывается, мало надо человеку, чтобы забыться! Ежедневные незамысловатые беседы с моим новым приятелем не могли меня встряхнуть: я настолько отупел от такой жизни, что почти не воспринимал информацию, которую получал от Мэсэна, просто складывал ее в самый дальний сундук, пылящийся в одном из темных углов моей пассивной памяти. Время от времени я сам рассказывал ему какую-нибудь историю и сам себе не верил: эти изумительные события никак не могли происходить со мной, начинающим охотником на дерьмоедов, подающим, впрочем, большие надежды.

Я обзавелся новыми привычками – пугающе быстро, как всегда. Отвар из лесных трав по утрам – я уже не мог без него обходиться, совсем как когда-то без кофе, а потом – без камры; сытный ужин перед сном, который действовал на меня, как хорошее снотворное: никаких сновидений, заставляющих мучительно сжиматься сердце, только блаженная темнота и безмолвие. Я уже не морщился от необходимости выносить горшок и оставлять его под деревом, на радость вечно голодному дерьмоеду: эта процедура стала для меня чем-то очень обыденным, все равно что нажать на хромированную кнопку и спустить воду в кабинке общественного туалета. Я без содрогания смотрел на зубастого Куптика, который при близком знакомстве оказался похож не столько на «свинозайца», сколько на помесь бобра с бегемотом. Я даже научился кормить его из рук пучками бледной болотной травы, и он жрал ее с таким же аппетитом, как и окровавленную конечность несчастного разбойника, чья гибель в свое время потрясла меня до глубины души. Я окончательно отказался от романтической идеи, что любой живой человек должен ежедневно принимать душ, решительно расстался со шмотками моего пучеглазого «благодетеля» Таонкрахта и переоделся в кожаные штаны и меховой жилет, такие же, как у Мэсэна, благо он великодушно разрешил мне проредить его скудный гардероб.

Одним словом, я вполне обжился в мэсэновской хижине, и в этом было что-то пугающее.

* * *

Так прошло дней десять, а то и больше. Честно говоря, я сбился со счета. Но однажды ночью я проснулся – совершенно самостоятельно и внезапно. Создавалось впечатление, что в глубоких недрах моего организма сработал некий таинственный будильник.

– Все! – сказал я вслух и поначалу сам не узнал свой голос. – Пора выбираться отсюда, дружок.

Потом я разыскал белоснежную рубаху из Таонкрахтовых сундуков, отправился во двор и битый час стирал ее в бочке с питьевой водой с пугающим меня самого остервенением. Покончив со стиркой, я разделся и вымылся сам. Собственное тело я тер с такой же необъяснимой яростью, которая только что обрушилась на рубаху. С удивлением обнаружил, что здорово подкачал мускулы, перетаскивая контуженных грэу. Более того, я даже умудрился слегка растолстеть, чего со мной прежде не случалось ни при каких обстоятельствах.

– Боров, – сердито сказал я себе. – Смотреть на тебя тошно!

Разумеется, я здорово преувеличивал, но иногда стоит перегнуть палку – для профилактики.

Я надел мокрую рубаху на такое же мокрое тело: решил, что вместе им будет веселее сохнуть. Вернулся в дом и решительно отправился на кухню. Переступил через Мэсэна, спящего между окном и печкой на толстенной стопке меховых одеял, и начал крутиться перед огнем: у меня были все основания полагать, что так мы с рубахой быстрее высохнем. Мэсэн тут же учуял, что на его заповедной территории объявился чужой, проснулся и изумленно уставился на меня.

– Ты чего, Ронхул? – ошалевшим со сна голосом спросил он. – Проголодался?

– Сохну, – лаконично ответил я.

– А где ты намок?

– Я не намок. Я рубаху постирал, – объяснил я.

– Зачем? Ночь на дворе!

– Я знаю, что ночь. Что делать: рубаха была грязная, как не знаю что, а утром я должен уходить.

– Куда уходить?

– А ты забыл? Немудрено: я и сам чуть не забыл, – сердито согласился я. – Мне нужно найти этих, как их там… Вурундшундба. Ты обещал поискать для меня Быструю Тропу. Впрочем, это не так уж важно. Не найдешь «быструю», пойду по обыкновенной. Как-нибудь доберусь.

– Эк тебе приспичило! – Мэсэн неодобрительно покачал головой. – Я как раз собирался отправиться на ее поиски денька через два-три… Может, подождешь?

– Нет, – твердо сказал я. – Я ухожу сегодня утром. Это решено.

Он окончательно проснулся и теперь рассматривал меня так внимательно, словно мы только что встретились.

– Ладно, – неожиданно кивнул он. – Решено так решено. Что ж ты сразу не сказал, что тебе по-настоящему надо?

– А разве я не сказал? – удивился я.

– Нет, – невозмутимо ответил Мэсэн. – Ладно уж, сейчас поедем. Дай хоть горячего попить!

– Да я и сам не откажусь, – улыбнулся я.

Через полчаса мы пили традиционный душистый отвар, закусывая его комками янтарного меда. Со слов Мэсэна я уже знал, что здесь нет никаких пчел, а мед собирает некий таинственный зверь юпла[48]: каким-то образом высасывает его из сердцевины растений и прячет в дуплах. А некоторые проныры, вроде моего приятеля, периодически разворовывают его запасы. Я даже видел издалека черный хвост этого диковинного зверя, крупный и мощный, как хвост какого-нибудь доисторического ящера, но пышный и мохнатый, как у лисицы. Разглядеть все остальное мне так и не удалось: зверь поспешно скрылся в зарослях. Мэсэн объяснил мне, что юплы не трусливы, но чрезвычайно разумны и нелюдимы. Они прячутся, поскольку не любят заводить новые знакомства.

– Все, поехали, – решительно сказал я, отставляя в сторону здоровенную кружку.

– А может, добавки? – тоном змия-искусителя предложил Мэсэн.

Я упрямо помотал головой: с момента пробуждения у меня в заднице сидело здоровенное шило, и оно казалось мне настоящим благословением. Больше всего на свете я боялся, что мне опять удастся расслабиться.

– Ладно уж, – вздохнул он, – экий ты торопыга!

Потом на его лице появилось ангельское выражение, и он решительно сказал:

– Можешь оставить себе мою одежду, Ронхул. У меня ее не так много, чтобы раздавать всем желающим, но мне будет приятно знать, что в моих штанах ходит демон.

– Спасибо, – искренне сказал я.

Мэсэн оказал мне неоценимую услугу: кожаные штаны и меховой жилет куда лучше приспособлены для долгого путешествия, чем наряды, которыми снабдил меня Таонкрахт. К тому же я постирал только рубаху, которая была отличным дополнением к моему новому гардеробу, а все остальные вещи находились в плачевном состоянии.

– А Таонкрахтово шмотье оставь здесь, – предложил Мэсэн. – На кой оно тебе – в лесу-то?

Я тут же понял, что меня склоняют к неравному обмену, и мне захотелось подразнить хитреца.

– Вещи, конечно, дорогие, – нерешительно протянул я. А потом махнул рукой: дескать, была не была! – Ладно уж, мне тоже будет приятно знать, что ты ходишь по лесу в белом и сиреневом, назло этому пучеглазому эстету и его дурацким законам.

– Ну! Так я потому и хочу разжиться твоим нарядом! – жизнерадостно подхватил Мэсэн. Он так расчувствовался, что предложил: – Если хочешь, можешь даже сапоги забирать.

– Это те, в которых я ходил по болоту? – уточнил я. И вежливо отказался: – Спасибо, не надо. Мои ботинки не годятся для охоты на грэу, но ходить в них по твердой земле – одно удовольствие.

– Как знаешь.

Мэсэн так искренне обрадовался, услышав мой ответ, что мне захотелось отказаться от всего остального и уйти от него голышом, чтобы этот невероятно хозяйственный парень был счастлив. Но бродить по чужому Миру без штанов, пожалуй, не стоило, так что я взял себя в руки.

Наконец мы сели в телегу и поехали, на сей раз не к болотам, а в обратную сторону – туда, откуда Мэсэн привез меня к себе в гости.

– А как ты будешь искать Быструю Тропу? – полюбопытствовал я.

– А я не буду ее искать, – ухмыльнулся он. – Чего искать-то, если я знаю, где она!

– Как это? – опешил я.

– А вот так!

– Но ты говорил…

– Знаешь что, Ронхул? – Мэсэн уставился на меня с обезоруживающей улыбкой. – Я живу тут один уже очень много лет. Порой привезу себе бабу, бывает. Но долго они не задерживаются. Я их сам прогоняю: как ночь проходит, так морду становится видно, а если она еще и лопотать начинает… А мужики ничем не лучше, только от них еще и удовольствия никакого, лишь пожрать норовят. Мне словом перекинуться не с кем: ты же сам видел, какой здесь бестолковый народ. Каждый знает полтора десятка слов и при этом едва понимает, что они значат. Хурмангара, что с них взять! Да еще и отупевшие от неправильного огня… Есть еще Сох, они ребятки толковые, даже слишком, но им запрещено заводить приятелей вне своей касты. А хозяева соседних замков с радостью покупают у меня дерьмоедов, но чтобы выпить в моей компании и язык почесать – ни-ни! Я – не их поля ягода, сам понимаешь. Одним словом, я подумал, что не будет большой беды, если ты погостишь у меня несколько дней. Вот и наговорил тебе с три короба. Смешной ты, Ронхул, а еще демон! Сам шел по Быстрой Тропе и сам же у меня спрашивал, как ее найти.

Я подумал, что надо бы рассердиться. Но сердиться на этого парня было совершенно невозможно. Его признание вызвало у меня не гнев, а искреннее сочувствие.

– Ну ты и хитер, – вздохнул я. – А я-то хорош!

– Не злишься на меня? – обрадовался Мэсэн. – Вот и правильно!

– Я сам виноват, что дураком родился. Слушай, а как так вышло, что я шел по Быстрой Тропе и ничего особенного не почувствовал?

– А что такого особенного ты должен был почувствовать? – удивился он. – Пока идешь по Быстрой Тропе, ничего не чувствуешь. Вот когда через несколько дней оказываешься там, куда по другой дороге до седых волос брести будешь, тогда и понимаешь, что к чему. Я по этой тропе за полдня во все окрестные замки успеваю заехать. Альганцы знали, что делали, когда строились, все до единого вдоль Быстрой Тропы осели. – Он умолк и неожиданно спросил: – Может, поедем обратно? Погостишь еще немного, какая разница? Нескольких дней тебе жалко, что ли? Ты же с этой Быстрой Тропой целый год времени сэкономишь.

Я упрямо помотал головой.

– Мне действительно надо делать ноги, дружище. Я сегодня вскочил среди ночи с таким чувством, что рехнусь, если немедленно не отправлюсь в путь.

– С причудами ты, как все демоны, – снисходительно сказал он.

– А хочешь – пошли со мной, – великодушно предложил я. – Сам же говорил, что многого не видел, вот и посмотришь. Опять же, со мной веселее, чем с твоими драгоценными дерьмоедами, разве нет?

– Так-то оно так, – растерянно протянул Мэсэн, – только как же я все брошу? У меня дом, хозяйство, полный сарай дерьмоедов на продажу… Что ж – пропадать всему? Да и зачем мне куда-то ехать? Дел у меня никаких там нет, а на баловство время тратить жалко.

– Как знаешь, – вздохнул я. – Мое дело – предложить.

Мне стало грустно и немного смешно – Мэсэн был чертовски похож на людей, среди которых прошла большая часть моей жизни: когда к ним в дверь стучится единственный и неповторимый шанс начать все сначала, тут же непременно выясняется, что у них «дом, хозяйство, полный сарай дерьмоедов на продажу» и совершенно нет времени на всякое баловство.

Остаток пути мы молчали: все уже было сказано. Даже немного больше, чем все. Я не очень-то хотел оставаться в одиночестве, но твердо знал, что мне нужно уходить. Судя по всему, Мэсэн тоже не очень хотел оставаться в одиночестве, но твердо знал, что никуда со мной не пойдет. Все было решено, о чем еще говорить?

Наконец Мэсэн прикрикнул на своего «свинозайца», тот послушно остановился и тут же принялся пережевывать круглые ярко-красные листья ближайшего кустарника. Я спрыгнул на землю и вопросительно уставился на своего проводника.

– Да вот она, твоя Тропа, – неохотно сказал он, указывая на узкую тропинку, едва различимую среди высокой травы. – Не бойся, не обманываю. Если пойдешь налево, уже в полдень снова будешь пьянствовать в гостях у своего приятеля Таонкрахта… Да погоди ты, не горячись, я сам знаю, что он тебе даром не нужен. Ступай направо: сам не заметишь, как окажешься в Эльройн-Макте. А там, глядишь, и до Вурундшундба твоих ненаглядных рукой подать… Погоди-ка еще минутку!

Он долго рылся в куче хлама, который равномерно покрывал дно его телеги. Наконец извлек оттуда чудовищный самодельный нож. Я узнал его: это был наш военный трофей, извлеченный из-под лохмотьев раздавленной разбойницы. Мэсэн несколько секунд вертел его в руках, искренне любовался этой «драгоценностью», потом решительно протянул его мне.

– На, держи, Ронхул. Нельзя бродить по этим лесам совсем без оружия, будь ты хоть тысячу раз демон!

У него был такой торжественный вид, словно он вручал мне какой-нибудь заколдованный меч, или что там положено вручать великим героям в особо торжественных случаях.

Мне не очень хотелось становиться владельцем этого некрасивого громоздкого предмета, да еще и отнятого у покойницы. Но я не мог обидеть Мэсэна: этот прижимистый дядя только что совершил жест неописуемого великодушия. К тому же он был прав: бродить по этим лесам без оружия было бы совершенно непростительной глупостью. Поэтому я постарался изобразить на своем лице максимальную степень благоговения, на которую только способны мои послушные лицевые мускулы, и принял подарок.

– Спасибо, дружище, – я сам удивился собственной искренности. – Прощай, – добавил я после томительной паузы, которая явно собиралась затянуться надолго.

– Прощай, если не шутишь, – эхом откликнулся Мэсэн. И тут же почти злорадно спросил: – Как же ты выкрутишься в дороге без дерьмоеда?

– Ничего, – легкомысленно отмахнулся я, – обойдусь как-нибудь.

– В мешок, что ли, складывать будешь? – сочувственно спросил он.

– Еще чего! – возмутился я.

– Да ты что, Ронхул! – обалдел он. – А если Хинфа за тобой придет?

– Ему же хуже, – гордо ответствовал я.

Мэсэн укоризненно покачал головой, но так и не предложил мне взять с собой одного из многочисленных дерьмоедов, добытых, между прочим, нашими совместными усилиями. Очевидно, его хозяйственная жилка взяла верх: грех такое добро отдавать совершенно бесплатно первому попавшемуся демону. Впрочем, все к лучшему. Меньше всего на свете мне хотелось путешествовать в сопровождении болотного грэу.

Я спрятал разбойничий нож за пояс кожаных штанов, не удержался от ехидной ухмылки в собственный адрес – вот к чему иногда приводят детские мечты стать Робин Гудом! Накинул на плечи сложенное вчетверо одеяло, доставшееся мне от Урга, развернулся и пошел по Быстрой Тропе, в магическую силу которой до сих пор не очень-то верил.

Глава 5

Альвианта Дюэльвайнмакт

Я быстро свыкся с обрушившимся на меня одиночеством. Оно оказалось скорее приятным, чем нет, как свежий ветер, которого поначалу опасаешься – вдруг продует! – а потом просто с удовольствием подставляешь ему разгоряченное лицо, больше не беспокоясь о последствиях.

Впрочем, свежий ветер тоже имелся в моем распоряжении. Сколько угодно свежего ветра, хоть ложками его жри. К счастью, мой рацион не ограничивался одним только ветром. Общение с Мэсэном пошло мне на пользу. Теперь я знал, как искать во мху мелкую умалу – круглые желто-оранжевые плоды, покрытые причудливыми черными пятнышками. Эти шедевры ботанической каллиграфии в сыром виде походили на холодную жареную картошку, а в запеченном были сладкими и сытными, как сырный пирог. Я был в курсе, что утолять жажду лучше всего кислым соком бледно-розовых плодов, в изобилии облепивших высокие раскидистые кусты с темной до черноты мелкой листвой, которые Мэсэн называл «ху-ху». Я уже мог безошибочно находить деревья, в дуплах которых хранился мед, – по тонкому сладкому цветочному аромату. Я даже знал, как вести себя, если хозяин меда, огромный чернохвостый зверь юпла поймает меня с поличным. Мэсэн утверждал, что надо вежливо извиниться, и тогда юпла уйдет восвояси, не причинив тебе никакого вреда. Я был почти уверен, что смогу поймать жирного питупа, если мне приспичит пожрать мяса.

Одним словом, я был совершенно уверен, что не пропаду в этом лесу, даже если так и не научусь лазать по деревьям, на верхушках которых таилась большая часть местных деликатесов. Эта уверенность настолько притупила мое чувство голода, что я воспользовался своими полезными знаниями, только когда разноцветные солнышки одно за другим поползли к горизонту, да и то скорее из чувства долга перед собственным организмом.

Когда пришла ночь, я с удовольствием обнаружил, что темнота меня совершенно не пугает, скорее наоборот. Я вдруг почувствовал себя настоящим ночным существом, одним из желтоглазых хищников, которые, по словам Мэсэна, иногда встречались в лесах Альгана, но никогда не нападали на людей, поскольку всемогущие Урги запретили им это еще в те времена, когда жили на поверхности земли, а потом просто забыли отменить запрет.

Спать мне не хотелось, хотя я поднялся на ноги задолго до рассвета. Так что я шел, не останавливаясь и не давая себе труда удивиться, что темнота каким-то образом не мешает мне ориентироваться в пространстве. Я-то действительно почти ничего не видел, но мои ноги каким-то образом сами знали, как не свернуть с тропы, – чего же еще?

Когда небо над верхушками деревьев начало становиться светлее – робко и нерешительно, словно бы оно потеряло часы и не было уверено в том, что утро действительно наступило, – я внезапно понял, что зверски устал. Огляделся по сторонам в поисках подходящего укрытия. Ничего похожего на укрытие так и не обнаружил, поэтому просто сделал шаг в сторону от дороги: там рос густой кустарник, который показался мне вполне приемлемым местом для отдыха. Я на четвереньках заполз в самую гущу ароматного месива тонких ветвей и мелких алых листьев. С удовольствием убедился, что мое тело не причиняет особого вреда растениям, а они, в свою очередь, не собираются колоть меня в бок какими-нибудь острыми сучками, завернулся в одеяло Урга и тут же уснул, так быстро, словно мой сон был торопливым убийцей, а не тактичным, вкрадчивым, немного медлительным гостем, к ежедневным визитам которого я привык.

Спал я, судя по всему, недолго: когда я выполз из кустов, ни одно из солнышек еще не добралось до зенита. Но чувствовал себя столь великолепно, что довольно спокойно отнесся к тому факту, что умывание мне пока не светит: ни единого ручейка поблизости не обнаружилось.

Ночью я не заметил, что рельеф местности разительно изменился. Я каким-то образом умудрился забрести в горы и не запыхаться на подъеме – вот это, я понимаю, чудо! Горы, обступившие меня, были невысокими, округлыми и лесистыми, как Карпаты. Тропа, по которой я шел, убегала куда-то вверх. Я послушно пошел по ней, а уже через несколько минут заметил, что спускаюсь. Теоретически этого не могло быть, тем не менее именно так и обстояли дела. Короткие подъемы то и дело сменялись короткими спусками, и до меня наконец-то начало доходить, что смутные россказни моих немногочисленных информаторов насчет Быстрых Троп – не творческая переработка каких-нибудь местных легенд, а обыкновенная констатация факта.

Что ж, дела мои обстояли неплохо: я действительно шел по Быстрой Тропе. Более того, через час после пробуждения я услышал журчание воды, нашел мелкий, но веселый ручеек и с наслаждением умылся.

А еще через час я встретил Альвианту.

* * *

Вообще-то до меня не сразу дошло, что я встретился с прекрасной дамой. Мне навстречу ехал всадник в ярко-желтом плаще, под которым сверкала кольчуга из черного металла. На его поясе висели два меча. Один здоровенный, как садовая лопата, другой – маленький и изящный, больше похожий на длинный кинжал. К седлу был приторочен арбалет. Животное под всадником не слишком походило на коня. Я вряд ли сумею достойно описать это чудо природы, уродливое, грациозное и очаровательное одновременно[49]. Длинные рыжие волосы всадника развевались на ветру, но его лицо было скрыто под маской, похожей на легкомысленное карнавальное украшение. Вот только материал не слишком годился для карнавальных украшений: маска была сделана из того же черного металла, что и кольчуга.

– А ты еще кто такой? – удивленно спросил всадник.

Его голос показался мне неправдоподобно громким и не позволял определить пол говорившего. Позже я узнал, что металлическая маска действовала как своего рода рупор.

– Никак, наш новый Мэсэн? – предположил всадник. – Что-то я тебя раньше не видела… А старый-то Мэсэн куда подевался? Съел ты его, что ли? Или вы поделили территорию?

Я был настолько уверен, что встретился с мужчиной, что не сразу обратил внимание на то, что мой новый знакомый сказал «не видела» вместо «не видел».

– Никакой я не Мэсэн, – я почему-то почувствовал себя обиженным.

– Да вот и я гляжу: не похож ты на Мэсэна! – почему-то обрадовался всадник. – Но кто же ты такой, хотела бы я знать?! Одет, как Мэсэн, а рубаха белая, как у знатного человека… А идешь пешком – как такое может быть? Какой ты странный!

Я ничего не ответил, поскольку наконец-то разобрал окончание глагола. Он сказал о себе «хотела» – как это понимать?! Я удивленно заморгал – дескать, ну и дела.

Всадница тем временем сняла маску, небрежным движением спрятала ее под плащом и уставилась на меня с откровенным, но вполне доброжелательным любопытством, близоруко щурясь и оттопырив нижнюю губку. Удивительное дело, но это ей даже шло.

Я тоже пялился на нее во все глаза: до сих пор я видел всего двух местных представительниц прекрасного пола: щекастую жену Таонкрахта и тощую разбойницу, раздавленную кровожадным «свинозайцем», и эти леди не вызвали у меня никакого энтузиазма. Зато вооруженная до зубов дама показалась мне очень молодой и симпатичной.

– Неужели ты мне ничего не расскажешь? – разочарованно спросила она. – Жаль. Не так уж много интересного происходит в моих владениях! Я теперь всю жизнь буду вспоминать нашу встречу и изводить себя догадками. Тебе не стыдно?

Ее последняя фраза меня покорила: эта грозная амазонка не пыталась шантажировать меня своим арбалетом и вообще не выпендривалась, как положено по законам жанра, а наивно старалась меня пристыдить. Можно подумать, что я был пятилетним ребенком, а она – моей няней, юной и старательной, но совсем не строгой.

– Мне стыдно, – с улыбкой сказал я. – Настолько стыдно, что я готов рассказать тебе обо всем на свете, в том числе и о себе, если тебе действительно интересно.

– Еще бы! – восхитилась она. – А как тебя зовут?

– Ронхул, – представился я. К этому моменту я уже сам начал верить, что это и есть мое имя. «Макс» был временно отправлен на склад пассивной памяти – до лучших времен, если они еще соизволят прийти, эти самые «лучшие времена»…

– Ого! – уважительно отозвалась она. – Незнакомое имя! Но красивое. А ты, часом, не один из альганцев? Я там у вас не всех знаю.

– Нет, никакой я не альганец, – я решительно помотал головой. А потом понял, что не представляю, с чего начать, и честно сказал: – Знаешь, это такая долгая история…

– Так это же просто отлично! – обрадовалась она. – Обожаю долгие истории.

Потом она скорчила лукавую рожицу, как маленькая избалованная девчонка, и весело сообщила:

– Ты заехал на мою землю и теперь должен уплатить за проезд. Вот и расплатишься – своей долгой-долгой историей… Знаешь, кто я?

Я отрицательно помотал головой.

– Я – Альвианта Дюэльвайнмакт!

Очевидно, предполагалось, что я тут же упаду в обморок от восхищения. Но я не упал – по той простой причине, что ее благозвучное имя было для меня лишь очередным непонятным набором фонем. Поэтому я просто вежливо кивнул. Она тут же смущенно заулыбалась и добавила:

– Род Дюэльвайнмактов владеет этой землей – так уж получилось. Вообще-то меня тут все знают. А многие даже боятся. Не то чтобы я такая уж страшная, но о Дюэльвайнмактах ходят самые причудливые слухи. И знаешь, Ронхул, я рада, что тебя это не смущает. Значит, я не ошиблась: ты необыкновенный человек!

– Да уж, – саркастически подтвердил я. – Такой необыкновенный, что самому тошно.

– Погоди-ка, – неожиданно заволновалась она, – что у тебя за накидка? Это же волшебная вещь! Откуда ты ее взял, Ронхул?

Я не сразу понял, что она имеет в виду. Оказывается, Альвианта во все глаза пялилась на одеяло, которое по-прежнему укутывало мои плечи.

– Мне Урги дали, – гордо сообщил я. Я уже уяснил, что мое личное знакомство с Ургами – настоящий козырный туз: услышав слово «Урги», местные жители тут же падают на спинку и дрыгают лапками.

– Я так и подумала! – обрадовалась Альвианта. – Честное слово, Ронхул, я так и подумала, что сейчас ты скажешь, что знаком с Ургами! Это было предчувствие, я знаю. И поэтому я тебе верю. А у тебя бывают предчувствия?

– Иногда.

– Тогда ты все понимаешь, – заключила Альвианта. – Удивительное дело: вот так едешь, едешь по хорошо знакомой дороге и вдруг встречаешь человека, который все понимает… Знаешь, что? Я приглашаю тебя в гости. В свой замок. Я редко зазываю к себе гостей, но у меня еще одно предчувствие, Ронхул. Мне кажется, ты окажешься хорошим гостем. Мы будем обедать вместе. Целый вечер, неторопливо и обстоятельно, словно сегодня праздник. И ты расскажешь мне свою историю – прямо сейчас, ладно? А потом расскажешь про Ургов. Может быть, ты знаешь, как их найти? Я бы не испугалась… Так ты идешь со мной? Только не отказывайся, пожалуйста! – Она спешилась, взяла под уздцы свое удивительное животное, исполняющее обязанности лошади, и объяснила: – Я пойду пешком, в знак уважения к тебе. Ты же – не мой слуга, чтобы бежать рядом, держась за седло.

Сперва я хотел честно сказать ей, что мне надо спешить. Идти куда глаза глядят, искать каких-то загадочных Мараха Вурундшундба, которые могут отправить меня домой. Мой приятель Мэсэн называл их «ведьмаками», и это внушало некоторые надежды… Я уже открыл было рот, чтобы вежливо отказаться от приглашения, но ее зеленоватые глаза, по-детски распахнутые в ожидании каких-то небывалых чудес, заставили меня заткнуться. «Какого черта, – подумал я. – Она – прелесть и умница, это видно невооруженным глазом. И, потом, у нее в замке наверняка есть ванна. И я смогу расспросить ее о дороге и об этих самых Вурундшундба, будь они неладны, и вообще…»

Одним словом, я понял, что мне ужасно хочется принять ее приглашение.

– А твой замок далеко от этой тропы? – поинтересовался я. – Потому что, если он далеко, я не смогу.

– Ну что ты! – рассмеялась она. – Только идиот станет строить свой замок вдалеке от Быстрой Тропы, а среди моих предков не было идиотов. Скорее уж наоборот. Знаешь, Ронхул, я очень горжусь своими предками! Трое из моих предков были Великими Ранданами, в том числе и мой отец, Эйфальд. Дюэльвайнмакты пришли на эту землю намного раньше альганцев, в те времена, когда Урги еще жили на поверхности, – представляешь, как давно это было? Но Дюэльвайнмакты всегда были хозяевами на своей территории. Мы не склоняли голову даже перед Ургами: существовал особый договор, в котором говорилось, что Дюэльвайнмакты могут сами решать, как вести себя в собственном доме. У моего дяди Бикантномьена хранится этот древний пергамент. Будешь смеяться, но иногда я всерьез подумываю, что мне следует убить своего родственника: документ должен быть моим… Но все это пустяки! Знаешь, я так рада, что встретила тебя: мне кажется, я могу рассказать тебе что угодно, и ты все поймешь.

Я изумленно качал головой. Не потому, что меня удивили ее откровения касательно планируемого убийства дяди, просто я только сейчас заметил, что уже иду вслед за этой говорливой леди, удаляясь от Тропы, с которой так боялся сворачивать.

– А ты потом покажешь мне, как вернуться на эту дорогу? – спросил я.

– Даю слово! – легко согласилась Альвианта. И тут же снова затараторила: – Думаешь, это пустяки – дать слово? Считается, что слово любого из Дюэльвайнмактов дорого стоит! И вообще, у нас, в Эльройн-Макте, очень серьезно относятся к вопросам чести. Вот альганцы способны нарушить любую клятву. Меня, правда, они никогда не обманывали, но мне просто повезло: альганец может обмануть даже Ванда, так все говорят… А ты умеешь обманывать, Ронхул?

– Думаю, что умею, – честно признался я. – Невелика наука.

– Только меня не обманывай, пожалуйста, – доверчиво попросила она. – Так не хочется все время гадать: правду ты сказал или нет. Было бы здорово, если бы я могла просто получать удовольствие от беседы.

– Ладно, – улыбнулся я. Ее просьба показалась мне трогательной и наивной, и я объявил самым что ни на есть торжественным тоном: – Обещаю говорить тебе только правду!

– Все, договорились! – обрадовалась Альвианта. – А теперь рассказывай, Ронхул: откуда ты взялся?

– Хороший вопрос, – вздохнул я. – Именно «взялся», лучше и не скажешь. Ты знаешь Таонкрахта?

– Пучеглазого альганского Рандана, что ли? – Она наморщила лоб. – Знаю, конечно, – кто же его не знает? Единственный трезвенник среди этих непутевых альганцев!

– «Трезвенник»?! – возмущенно взвыл я. – Ничего себе! Да он не просыхает, этот «трезвенник»! От кувшина не отрывается.

– Да? – с сомнением протянула Альвианта. – Ну, может быть. Все меняется, конечно… А в свое время Таонкрахт получил должность Великого Рандана в шестой раз подряд только потому, что был единственным альганцем, твердо стоявшим на ногах после приема у молодого Ванда. По крайней мере так все говорят.

– А что еще о нем говорят? – с улыбкой спросил я. Мне действительно стало интересно: обожаю собирать сплетни про знакомых.

– Много всего, как обо всех важных людях. Но мне кажется, он не очень хороший человек… Вообще-то он очень могущественный, это точно! Говорят, именно Таонкрахт привел сюда всех остальных альганцев – из таких далеких мест, что сказать страшно! И еще говорят, у него жена из уллов, – на этом месте Альвианта звонко расхохоталась. – Я ее никогда не видела, но, должно быть, они – забавная пара. Хотела бы я посмотреть, что творится у них в спальне и есть ли у нее хвост… – она внезапно осеклась и смущенно спросила: – А что, Таонкрахт – твой друг?

– Нет, – усмехнулся я. – Скорее уж наоборот.

– Я рада за тебя, – совершенно серьезно сообщила Альвианта. – А теперь расскажи мне свою историю. Я пока не понимаю: почему ты вспомнил Таонкрахта?

– Ладно, слушай, – вздохнул я.

И я рассказал ей свою историю. Не слишком подробно – так, в общих чертах. И не слишком правдиво: какие бы там обещания я ни давал, но мне показалось, что лучше придерживаться тщательно отредактированной версии. Дескать, я – демон, которого призвал Таонкрахт. При этом он, дурень, что-то напутал в заклинаниях, поэтому теперь я не могу вернуться домой без посторонней помощи.

Мне ужасно не хотелось признаваться, что я – самый обыкновенный человек, случайно заброшенный сюда из какого-то другого Мира, беспомощный и бестолковый. Иногда говорить правду – все равно что бегать голышом среди малознакомых, прилично одетых людей, а я никогда не был эксгибиционистом.

Альвианта скушала эту сказку, не поперхнувшись. Она охотно верила каждому моему слову. Не думаю, что она была так уж наивна, просто мой рассказ идеально вписывался в ее картину мира: очевидно, колдуна, вызывающего демонов, здесь можно было встретить чуть ли не в любом соседском замке, да и сами «демоны» время от времени охотно вступали в контакт с местным населением – почему бы и нет.

– Так ты – Маггот! Йох! Унлах! – восхищенно резюмировала она, когда я умолк. И с удовольствием повторила: – Ронхул Маггот. Хорошо звучит!

Она произносила слово «демон» так, словно оно было моей фамилией, а не названием вида, если можно так выразиться. Точно так же называл меня Таонкрахт – в ту пору, когда у меня еще не было имени, которое можно сообщать посторонним. Хвала Ургам, теперь оно у меня имелось.

* * *

Я так увлекся своим монологом, что не заметил, как мы приблизились к толстой крепостной стене из темного камня. За стеной горделиво высился замок. Его массивные очертания произвели на меня гнетущее впечатление, которое, впрочем, тут же рассеялось от веселого щебета хозяйки этого мрачного сооружения.

– Мы приехали, Ронхул! – сообщила она. – Как тебе нравится жилище моих предков? Это – Хапс Дюэльвайн Гаммо, самый древний из наших семейных замков, и он достался мне: я была единственной дочерью своего отца. Мне повезло, что он не успел наплодить других детей: тогда мне наверняка пришлось бы воевать со своими братишками и сестренками, а это так хлопотно… – Альвианта робко улыбнулась и объяснила: – Мы, Дюэльвайнмакты, никогда не уступаем своих прав добровольно, даже друг другу! Иначе что сталось бы с нашим добрым именем, о котором надо заботиться, несмотря ни на что?

– Святое дело, – авторитетно подтвердил я. – Как же без доброго имени!

– Я рада, что ты и это понимаешь, – проникновенно сказала она. Потом отцепила от пояса огромный меч и начала с силой колотить по воротам.

– Отпирайте, дурни, – истошно вопила она, – я вернулась! Отпирайте, мать вашу!

Я изумленно покачал головой. У барышни были неплохие задатки: при усердных тренировках из нее мог бы получиться отличный пьяный сапожник.

Она оглянулась на меня, увидела мою растерянную рожу и искренне огорчилась.

– Что-то не так, Ронхул? Тебе не нравится, когда кричат? Но если я не буду кричать, эти дурни, мои слуги, не поймут, что им следует поторопиться.

– Все в порядке, – я очень старался быть вежливым. – Мне очень нравится, когда кричат. Так что ори, сколько влезет, если надо. Просто я удивился: у тебя такой сильный голос!

– О, это еще что! – гордо сообщила Альвианта. – Знал бы ты, как я пою, когда много выпью! Стены дрожат!

– Не сомневаюсь, – согласился я.

– И правильно делаешь, – кокетливо улыбнулась она. И снова принялась колотить в ворота, сопровождая эти физические упражнения холодящими кровь воплями.

Ворота наконец открылись с таким надрывным скрипом, что я чуть не прослезился. На нас уставилось несколько взъерошенных субъектов. Они сонно ухмылялись, толкая друг друга в бока, и пялились на меня с неподдельным любопытством.

– Чего скалитесь? – грозно спросила Альвианта. – Вот проиграю вас в кости заезжему альганцу, сразу узнаете, что такое настоящее веселье!

Слуги тут же стали смертельно серьезными, на их чумазых физиономиях появилось выражение неподдельного испуга.

– Боятся альганцев? – весело спросил я.

– Да кого они только не боятся! – отмахнулась она. Потом широко улыбнулась и доверительно сообщила: – Впрочем, для нашей дворни нет ничего страшнее альганцев: у них же там в каждом дворе цакка стоит. А у нас, в Эльройн-Макте, это считается дурным тоном.

– Я столько раз слышал это слово, но так и не понял, что это такое? – оживился я.

– Что – цакка? Да ничего особенного, такая специальная кормушка для домашней птицы и заодно колодка для непокорных слуг. Эти болваны, хурмангара, почти не чувствуют боли, так что лупить их можно от рассвета до заката – они и не почешутся. А вот когда питуп клюет их в зад, их пронимает.

– Понял! – обрадовался я. – Так я ее видел! В замке Таонкрахта я спал в комнате, под окном которой как раз стояла эта дрянь. И каждое утро на рассвете меня будили вопли очередного бедняги.

– С чем тебя и поздравляю, – расхохоталась она. – Не очень-то вежливо с его стороны поселить гостя в такой комнате. Ну да что с него взять – альганец, он и есть альганец!.. Ладно, Ронхул, что это мы все о ерунде говорим? Пошли в дом. Не знаю, как ты, а я есть хочу.

У меня не было никаких возражений против такой программы действий, и я мужественно нырнул вслед за ней в темноту замковых коридоров.

Зал, куда привела меня Альвианта, был гораздо больше таонкрахтовского, но куда скромнее. Эти древние стены явно нуждались в косметическом ремонте. Древний пол и древний потолок – тем более. Впрочем, среди этих исторических достопримечательностей обнаружился небольшой оазис. В дальнем углу зала был постелен неземной красоты ковер, окруженный напольными вазами, в которых стояли живые цветы вперемешку с искусственными. Некоторые экземпляры показались мне настоящими шедеврами ювелирного мастерства, а другие были похожи на неумелые детские самоделки. В центре ковра стоял небольшой изящный столик, у столика приютились уютные кресла, не такие помпезные, как в гостиной Таонкрахта, зато куда более удобные, в чем я немедленно убедился, разместив в одном собственную задницу.

Альвианта села напротив и испытующе заглянула мне в глаза. Она молчала целую минуту, потом прикоснулась к моей руке и заговорила хрипловатым взволнованным шепотом – таким голосом женщины обычно говорят о любви. Впрочем, ее вопрос действительно имел самое непосредственное отношение к любви:

– Ты любишь солено-квашеную умалу, Ронхул? По-улльски, с салом?

Я не выдержал и рассмеялся – от неожиданности.

– Не знаю, – сквозь смех выговорил я. – Никогда ее не пробовал.

– Сейчас попробуешь, – проворковала она. И тут же пронзительно завопила: – Мама, сколько можно возиться?! Мы уже полчаса сидим за пустым столом! Мне перед гостем неловко!

– Так уж и полчаса! Вот выдумщица.

В дальней стене зала бесшумно отворилась маленькая дверца, и оттуда вынырнула самая настоящая старая ведьма: спутанные седые кудри, заостренный профиль хищной птицы, темный балахон, ветхий, но украшенный изумительной вышивкой. Вот только глаза у старухи были совсем не ведьмовские: тусклые усталые глаза пожилой женщины – печальное, в сущности, зрелище.

Она принесла объемистый бочонок, с явным усилием поставила свою ношу в центре стола, окинула меня равнодушным, но заведомо неодобрительным взглядом и обреченно спросила:

– Чего еще подать-то?

– И ты еще спрашиваешь! – возмутилась Альвианта. – А блюдо? А вилки? Я же не одна за столом, чтобы руками есть! А кубки? А хомайское вино? Только не говори, что все выпито: вчера вечером я сама спускалась в погреб. Там стояло несколько кувшинов, из тех, что в прошлом году привозили бунабские купцы… И где хлеб, фрукты и сласти? Ты же видела, что у нас гость!

– Вот уж воистину великое событие, – пробурчала старуха, выходя из комнаты.

– И что с ней делать?! – Альвианта комично приподняла брови. – Не убивать же, в самом деле… Все-таки мама.

– Это была твоя родная мама? – уточнил я.

– Ну да, – затараторила Альвианта. – В свое время отец выгнал маму из замка, поскольку она довольно неумело пыталась его отравить: у нее был роман с кем-то из моих дядюшек или с обоими сразу, и они, ясное дело, ее уговорили. А после смерти отца я усмирила своих родичей: придурковатого дядю Эфольда и этого хитрющего склочника, дядю Бикантномьена. И всем стало ясно, что я – хозяйка в своем доме и на доброй половине земель области Макт, и об этом было торжественно объявлено на совете всех руи Эльройн-Макта. Вот тогда мама пришла ко мне и попросилась обратно. Я ее пустила, и мы договорились: я даю ей кров и еду, а она прислуживает мне за обедом, шьет мне одежду, точит мой меч и рассказывает новости, когда мне становится скучно. Все лучше, чем постоянно видеть перед собой рожи этих болванов, слуг.

– А ты не боишься, что она и тебя попытается отравить? – усмехнулся я. – От некоторых вредных привычек очень трудно избавиться.

– Знаешь, я об этом тоже думала, – согласилась она. – И пришла к выводу, что ей это невыгодно. Что она будет без меня делать? Кому она нужна? Если замок достанется кому-то из моих дядюшек, маму тут же выгонят прочь: они до сих пор злятся на нее за эту неудачу с отцом и за то, что она ему во всем призналась. А еще больше, надо думать, за то, что она меня родила… Нет, мама – вполне ничего, просто иногда ей начинает мерещиться, что она все еще юная и прекрасная хозяйка Хапс Дюэльвайн Гаммо и ей тут все позволено… Вот так мы и живем, Ронхул Маггот! – заключила она с такой изумительной иронией, словно рассказывала мне не о собственной жизни, а о каких-нибудь забавных болванах – героях новой кинокомедии или просто соседях.

– А что это за «руи», о совете которых ты говорила? – спросил я.

Не могу сказать, что мне было по-настоящему интересно, скорее просто сработал условный рефлекс: спрашивать о значении любого непонятного слова.

– Ой, а ты и этого не знаешь? О чем же с тобой говорил Таонкрахт, если он не рассказал тебе самого главного? – удивилась Альвианта. – Руи – это самые знатные люди в Земле Нао, высшая каста. Я, например, из руи. Только руи может быть Вандом, и только после того, как его изберут прочие члены касты. И Великих Ранданов выбирают из руи…

– А Ванда именно выбирают? – удивился я.

Я-то думал, что Ванд – нечто вроде короля. А со слов Альвианты выходило, что Ванд – местный аналог президента.

– Ну да, выбирают, – кивнула она. – Но только руи, и только одного из своих. Это очень красивый ритуал, Ронхул. Мне жаль, что ты не руи и никогда не сможешь принять участие в этом обряде: чужим не разрешается при нем присутствовать, даже демонам… А есть еще хиурра, вторые по важности после руи: из них выбирают Эстёров. А третьи по значимости – шархи. Эти по большей части совсем голодранцы, но все-таки какая-никакая, а знать. Из них выбирают Пронтов, к тому же, если бы не шархи, Ванд быстро остался бы без войска: с одними избалованными младшими сыновьями, э-руи-хагами и э-хиур-хагами, не очень-то повоюешь… Тебе еще интересно?

– Сам не знаю, – честно сказал я. – Мне все интересно. Все понемножку.

– И ничего не интересно по-настоящему, да? – понимающе закивала она. – Знаешь, мне тоже! Всю жизнь ощущаю какое-то странное равнодушие, немного похожее на холод в сердце: как будто все, что со мной происходит, не на самом деле. Как будто я просто сплю и все равно придется просыпаться, поэтому не стоит слишком интересоваться подробностями сна… У тебя тоже так?

Я неуверенно кивнул. Альвианта не переставала меня удивлять: какая-то гремучая смесь неправдоподобной, почти дикарской наивности и пронзительно ясного разума. Только что она с сокрушительной прямотой сформулировала мою основную проблему: мне всю жизнь не удавалось поверить, будто все, что со мной происходит, действительно имеет значение. Кроме разве что редких случаев, связанных в основном с физической болью, смертельной опасностью и прочими неприятностями в таком роде.

Пожилая отравительница тем временем вернулась с ужасающих размеров подносом и принялась проворно расставлять на столе многочисленные блюда и кувшины. Напоследок смерила меня подозрительным взглядом и неторопливо удалилась, демонстративно волоча за собой пустой поднос. Очевидно, мы должны были понять, какой он тяжелый, и посочувствовать несчастной старухе.

Но Альвианта не обращала на старуху никакого внимания. Вскрыла бочонок, небрежно отшвырнула крышку куда-то в дальний угол зала с восторженным воплем: «Йох! Унлах!» – и проворно наполнила одну из пустых глубоких мисок аппетитно пахнущей смесью из каких-то мелких кусочков, не поддающихся идентификации.

– Попробуй, Ронхул. Это солено-квашеная умала по-улльски, – торжественно сказала она. – Здесь, в Земле Нао, никто так не готовит умалу. Можешь считать, что тебе повезло!

Смесь оказалась чертовски вкусной, но, пожалуй, чересчур сытной. Я быстро понял, что буду ковыряться в своей миске до наступления ночи. Такая перспектива меня совершенно устраивала: кресло было удобным, ноги сладко ныли от усталости и пока не горели желанием снова накручивать занудные километры по лесной дороге, а прекрасная хозяйка дома казалась мне старинной подружкой, кем-то вроде бывшей одноклассницы. Довольно странно, если учесть, что она была обитательницей совсем чужого Мира, где я провел чуть больше двух недель и пока даже не начал понимать, как он устроен.

Впрочем, одно разительное различие между нами все-таки существовало: пока я страдал над тарелкой, это хрупкое существо навернуло свою порцию с пугающей скоростью, удовлетворенно вздохнуло и потянулось за добавкой. Мне-то всегда казалось, что такие изящные барышни питаются чем-то вроде цветочного нектара, да и то в катастрофически малых дозах.

– Хочешь выпить, Ронхул? – промычала она с полным ртом.

Я вспомнил чудовищную попойку с Таонкрахтом, внутренне содрогнулся и помотал головой.

– Дело хозяйское, – согласилась Альвианта, – не люблю уговаривать. Скажу только, что ты много теряешь. Хомайские вина – это нечто! Грех не попробовать, если предлагают.

– Ну разве что попробовать, – нерешительно кивнул я.

– А я о чем говорю? Напиваться здесь, хвала Ургам, никто не собирается. В моем замке другие традиции!

Что бы там Альвианта ни говорила о традициях, у нее оказались своеобразные представления о том, сколько вина требуется человеку, чтобы его попробовать. В кубке, который она для меня наполнила, вполне можно было искупать новорожденного младенца.

Я осторожно пригубил ароматную ярко-голубую жидкость. Вино оказалось вкусным и не слишком крепким, но я дал себе слово, что буду осторожен и ограничусь несколькими глотками за весь вечер: в глубине моей души жила жутковатая уверенность, что еще одного похмелья я просто не переживу.

– А ты можешь рассказать мне еще что-нибудь, Ронхул? – внезапно спросила Альвианта. Она все еще жевала, но уже не с таким яростным энтузиазмом. – Как ты попал в Альган и как потом добрел до моих земель, я уже знаю. Но мне интересно: а что было с тобой прежде? Когда еще у меня будет случай узнать, как живут демоны.

Я обреченно вздохнул: мне не очень хотелось в очередной раз проходить терапевтический курс воспоминаний о прежней жизни, возможно, закончившейся раз и навсегда, но за гостеприимство следует платить. Поэтому я открыл рот и прочитал Альвианте первую часть своего ностальгического доклада, слегка адаптированного, чтобы полностью соответствовать версии о моей «демонической природе».

Ее глаза горели от восторга, она то и дело перебивала меня вопросами и сопровождала мой рассказ восхищенными комментариями – кажется, еще никогда в жизни у меня не было столь азартного и благодарного слушателя.

– Да ты совсем ничего не ешь! – внезапно воскликнула она. – Мне, конечно, не хочется, чтобы ты умолкал, но голодный гость – позор для моего дома. Так что обрати свой взор к тарелке, а я могу развлечь тебя своими речами. О чем ты хотел бы услышать?

– Например, о могущественных людях, которые называются Вурундшундба. Урги посоветовали мне найти этих загадочных ребят, и мне хотелось бы узнать о них хоть что-то.

– Чтоб тебе с горы три дня катиться! – несчастным голосом сказала Альвианта. – Я так хочу выполнить твою просьбу, Ронхул! Но я сама ничего не знаю про этих людей. Я вообще впервые в жизни слышу это слово: ву-шу-ру-шу – как там дальше?.. Знаешь, у меня ведь не было времени получить хорошее образование. Отец учил меня только боевым искусствам, и правильно делал, как потом оказалось. А после его смерти я несколько лет занималась исключительно сражениями со своими родственниками. И только теперь у меня появилось время чему-то учиться. Я начала читать книги из отцовских сундуков и даже вызвала в замок трех книжников из касты Аа[50]. Они приедут сюда на днях. Ты можешь их дождаться, Ронхул! Думаю, книжники смогут ответить на все твои вопросы. В противном случае непонятно, зачем они вообще нужны? А пока они едут сюда, ты можешь оставаться моим гостем. Думаю, у тебя в запасе найдется еще немало чудесных историй для меня, ведь правда? Ну что, ты остаешься? Решено?

– Давай сначала доживем до завтра, а там видно будет, – неопределенно пообещал я.

Вообще-то я твердо решил больше нигде не задерживаться: мне с лихвой хватило анабиоза, в который я внезапно впал, загостившись у Мэсэна. Но мне ужасно не хотелось портить настроение своей гостеприимной хозяйке прямо сейчас. Во-первых, Альвианта была замечательной женщиной. А во-вторых, она была вооруженной до зубов замечательной женщиной, и забывать об этом мне не следовало ни при каких обстоятельствах. Я и не забывал.

– Может быть, тебе еще что-нибудь интересно, Ронхул? – робко спросила она. – А то неловко: обещала развлечь тебя занимательными речами, а сама тут же в кусты.

– Да не переживай ты так, – улыбнулся я. – Черт с ними, с этими Вурундшундба. Расскажи мне о Земле Нао. А то я до сих пор так толком и не понял, куда меня занесло.

– Вот тут тебе повезло! – обрадовалась Альвианта. – В одной из книг моего отца как раз очень подробно об этом написано, и я все запомнила, слово в слово. Ешь и слушай, Ронхул! Вся Земля Нао вместе со всеми народами, там обитающими, делится на области чистые и смешанные, что определяется обычаями населения, манерой одеваться, манерой носить имя, манерой выговора и манерой думать. В Земле Нао располагаются три земли: Шантамонт, Альган и Эльройн-Макт. Землю Нао омывает большое море Укан Мури. Через Укан Мури лежит путь в страну Уллов. В этом море находятся Хомайские острова. Оно соприкасается с берегами Шантамонта, в него несут свои воды реки, что рождаются в заливе Шан.

Альвианта на мгновение остановилась, сделала глоток вина, набрала побольше воздуха в легкие, закатила глаза к потолку и снова затараторила, как школьница на экзамене:

– Шантамонт раскинулся по обоим берегам залива Шан и дальше, в глубь Земли Нао. И все берега этого великого залива принадлежат Шантамонту, за исключением той части, где расположен Средний Пастпт. По левому берегу залива Шан расположена область Нод. Одеваются и говорят там по-особенному…

– А как именно? – заинтересовался я.

– Ой, я сама точно не знаю, – простодушно призналась Альвианта. – Я еще никогда не была в Ноде. Но рассказывают, что они там присвистывают, как птицы, а слуги знатных людей носят высокие колпаки. В книге сказано: «по-особенному» – значит, по-особенному!

Она снова закатила глаза и продолжила прерванный монолог:

– В область Нод входят следующие ру[51]: Хуул-Нод, Ду, Шантак, Нодарда, Хафтарт, Тьо-Шан-Нод, Шан и Аст-Нодлаух. Все это есть чистая область Нод. А ру Сомини и Ноудау расположены в дальнем углу земли, у самого моря, и живет там по большей части странный народ… А ру Клохд и Азта входят в смешанную область вместе с той частью Пастпта, которая принадлежит Шантамонту и включает в себя ру Верхний Пастпт, Пастпт Нод-Но и Пастпт-Шантамонт. Тут проходит граница Шантамонта по левому берегу залива Шан. По правому берегу залива Шан расположен старый Шантамонт короля Шагма. В него входят ру Хау, Кобхау, Тантагаон, Тэтьокт, Глон, Лу, Шангшу, Хамтамонт, Киандиамаонт, Хамтамонт-Аоль, Шатэкт, Тэкт. Все это – чистая область. Это – сердце Шантамонта. Одеваются и говорят тут по-особенному…

Альвианта обратила ко мне умоляющий взор, в котором читалось: «Только не спрашивай, как, не сбивай меня, пожалуйста!» – но тут же что-то вспомнила и заулыбалась:

– Они так смешно шепелявят, Ронхул, я же сама слышала! А вот как одеваются – не помню.

– Ну и черт с ними, – улыбнулся я. – Сам увижу.

– Да как же ты сам увидишь, если идешь в другую сторону! – окончательно расстроилась она.

– Тогда тем более черт с ними, – легкомысленно отмахнулся я. – Может быть, в таком случае, ты расскажешь мне что-нибудь более актуальное?

– Какое? – удивилась она.

– Актуальное, – повторил я. – Что-то о тех местах, через которые мне придется идти.

– Извини, Ронхул, но я уверена, что все следует излагать по порядку, – строго сказала Альвианта. – Поэтому, будь добр, дослушай до конца. Кроме всех вышеперечисленных в Шантамонте есть такие ру: Аальмунлоийслаух, Хаонтан, Татур, Хаг-Лаг-Дриаф и Этр. И больше нет никаких ру в Шантамонте.

– Так мило с их стороны! – ехидно сказал я.

Если честно, я уже откровенно издевался над рассказчицей. Еще никогда в жизни мне не доводилось получать такое изобилие совершенно бесполезной информации за один присест. Но Альвианта и бровью не повела.

– Область Пастпт расположена между областью Нод, заливом Шан и рекой Дууй, которая протекает через озеро Гаул, а потом – через озеро Дууй, откуда вытекает уже под именем Дууй-Вуо и впадает в залив Шан. В области Пастпт есть одиннадцать ру, три из которых расположены на территории Шантамонта, а остальные – в Альгане. Таким образом, через Пастпт проходит граница между Шантамонтом и Альганом. Тот Пастпт, который есть Пастпт настоящий, включает в себя ру: Грэнг Пастпт, Нижний Пастпт Гагд, Нижний Пастпт, Средне-нижний Пастпт, Дууй-Пастпт, Дууй-Пастпт Нижний. Это все чистая область. Говорят и одеваются там по-своему: любят синие одежды и произносят слова медленно, словно во сне. А за Пастптом лежит область Эрбеп. Там живут и одеваются по-своему, – она хихикнула и пояснила: – Так, что порой невозможно отличить знатного человека от его слуги!.. В Эрбеп входят ру Унг, Криимар, Хеагалинг, Даву, Глудхлог, Ак’маду и Хагаолиангалинг. Кстати, именно там и стоит замок твоего дружка Таонкрахта, это его личные владения. А есть еще ру Албул – место дикое, и там живут люди странные и лицом суровые, и пьют они воду из речки Палдон.

– Во дают, – сонно ухмыльнулся я. – Это каким же надо быть идиотом, чтобы пить воду из речки Палдон!

Но Альвианта не сдавалась. Она продолжала бомбардировать меня информацией.

– Между областями Пастпт, Эрбеп, Шантамонтом и Кеер Шантамонтом расположена область Оийс. Туда входят ру Оийс Эсгёиоль, Ормантор, Рю, Ниобанд, Кейр, Эсгёль, Замбьйо. Это – чистая область. Ру Альмун расположен на слиянии больших рек и дорог. И поэтому не совсем ясно, какой народ там живет и о чем думает. А в область Кейр Шантамонт входят ру Эсхэмт, Тунэкаль, Ахтанд, Хэмт – оттуда родом наш нынешний Ванд, Олданм Хэмтольфанд, – Хлао-Хаэмт, Парз Мидуаль, Хлаохалло и Грун-Даваар. Все это – чистая область, а есть еще ру Тунэ-Хатуас, Айвуанхас, Анвун, Влог и Гаханад, и нет больше никаких ру в Альгане.

К этому момент я уже был близок к обмороку: некоторые монологи просто невозможно слушать, оставаясь в сознании. Но я понятия не имел, каким образом заткнуть говорливый ротик Альвианты. Оставалось только ждать и надеяться, что ее научный доклад когда-нибудь закончится.

– В том месте, где Земля Нао соприкасается с дикими землями, находится Эльройн-Макт, – она лучезарно улыбнулась, отдавая дань собственному патриотизму, и продолжила: – Область Этр лежит между Верхним Шантамонтом, Кейр Шантамонтом и областью Эльрунг. Таким образом, через Этр проходит граница между Эльройн-Мактом, Шантамонтом и Альганом. В область Этр входят четыре ру, самый большой из которых – Этр – находится на территории Шантамонта. Ру Этрфам и Этрмакт представляют собой смешанную область, а ру Этрильонт – это чистая область, там говорят и одеваются по-своему… Знаешь, Ронхул, там вся дворня ходит в таких забавных круглых шапочках, украшенных цветами – очень мило! – а говорят они быстро-быстро, так что и не разберешь ничего.

– Быстрее, чем ты? – с искренним удивлением спросил я откуда-то из темных глубин беспамятства, где пытался спастись от ее трескотни.

– Куда уж мне! – совершенно серьезно сказала Альвианта. И продолжила: – В область Эльрунг входят ру Эльсааройн, Эльройн, Хакко-Мактао и Макт. – Альвианта гордо похлопала ладошкой по столу, чтобы подчеркнуть свои законные права на земли Макта. – А между областями Этр и Эльрунг располагается область Ас. В нее входят три ру: Кмасс, Кабасс и Саасд. Здесь кончается Земля Нао[52], – неожиданно закончила она.

Ее милое лицо стало печальным, словно бедняжка только что поняла, что живет в довольно маленьком государстве, и ей стало обидно. Зато я чуть не погиб от облегчения. Я ужасно боялся, что в этом чертовом Эльройн-Макте окажется еще несколько дюжин всяких дурацких ру и мне придется узнать название каждого.

– Слушай, а как ты все это запомнила? – с искренним любопытством спросил я. – Ты же шпарила как по писаному.

– Ничего удивительного: я читала эту книгу при свете правильного огня, – улыбнулась Альвианта. – Боюсь, у меня не слишком великие способности ко всяким книжным премудростям, но возле правильного огня любой знатный человек запомнил бы что угодно. Даже некоторых слуг можно обучить путным вещам, если подолгу держать их рядом с хорошим огнем. Именно так мы с отцом обучали своих хотов, и теперь в моем замке замечательное войско. Эти болваны отлично обращаются с оружием и с первого раза слушаются приказов, а ведь все они бестолковые хурмангара.

– Кстати, я уже много раз слышал это слово, но так и не понял, что оно означает, – заметил я.

Сказал, и тут же пожалел: больше всего на свете я боялся, что Альвианта снова обрушит на меня обстоятельную лекцию, минут на сорок, из которой я ничего не пойму. Но, к моему величайшему облегчению, она ответила коротко и вполне внятно.

– Хурмангара – это такая разновидность живых существ, Ронхул. Особенно невыносимы люди хурмангара, поскольку от растений не требуется особого ума, а звери по большей части молчат. Из твоих речей я поняла, что там, где обитают демоны, нет хурмангара. Ничего удивительного, зачем они вам нужны?! Хурмангара глупы и невосприимчивы от природы, и с этим ничего не поделаешь. Остается только использовать их как слуг, да и то не всех, а самых смекалистых.

– Если это и есть самые смекалистые, то каковы же остальные? – искренне ужаснулся я.

– Остальные живут на болотах, – невесело усмехнулась она. – Их ловят Мэсэны, приучают есть дерьмо и продают тем, кому недосуг шляться по болотам… Правда, в диких землях живут и другие хурмангара. Говорят, они тоже глупы, но хитры и воинственны и с ними лучше не встречаться. Впрочем, я их никогда не видела и книг, в которых они описаны, пока не читала… Слушай, да ты ничего не ешь и не пьешь! Я-то думала, что демоны едят и пьют больше, чем люди.

– Выходит, что меньше, – смущенно улыбнулся я. – Ты уж извини. Все очень вкусно, но я уже сыт так, что из-за стола не поднимусь.

– Не поднимешься? – искренне огорчилась она. – А разве так бывает? Ой, как плохо! Знаешь, а я думала, что мы сейчас отправимся в спальню…

Я тут же очнулся от сладкой полудремы и растерянно заморгал. Неужели не ослышался?!

Альвианта тем временем робко предложила:

– Знаешь, Ронхул, я могу позвать слуг, чтобы они отнесли тебя в спальню на руках – если ты действительно не можешь подняться.

– Да нет, на самом деле я отлично могу подняться без посторонней помощи, – заверил ее я. – Это просто такой способ говорить. Но это вовсе не значит, что я тебя обманываю. Просто немного преувеличиваю, чтобы ты поняла, насколько я наелся. Своего рода комплимент твоему гостеприимству… – я окончательно смутился и умолк.

– Ой, какая я глупая, – обрадовалась Альвианта. – Сама могла бы догадаться! Тогда поднимайся, пойдем.

– Куда?

– Как это – куда? В спальню, конечно! – с энтузиазмом воскликнула Альвианта. Потом вдруг нахмурилась и осторожно сказала: – Слушай, Ронхул, ты ведь выглядишь, как мужчина. Но может быть, у вас, демонов, все как-то иначе устроено? Ты когда-нибудь пробовал спать с женщинами?

– Пробовал.

Я не выдержал и рассмеялся: мои отношения с девушками порой складывались довольно причудливо, но до таких идиотских диалогов дело еще никогда не доходило.

– И у тебя получалось? – тоном лечащего врача спросила Альвианта.

– Можешь себе представить, еще как получалось! – сквозь смех выговорил я.

– Ну вот и славно, – обрадовалась она. Немного подумала и добавила: – Неужели ты полагал, что я упущу такой случай, Ронхул Маггот? В мой замок не каждый день забредают демоны.

Она чуть ли не силой извлекла меня из кресла и поволокла за собой. Мы довольно долго скитались по полутемным коридорам, потом поднимались наверх по узкой каменной лестнице. Всю дорогу я пытался убедить себя, что мне чертовски повезло: эта замечательная девушка сама прыгнула мне на шею, мне не пришлось прикладывать никаких усилий, чтобы попасть в ее постель. О такой первобытной простоте отношений можно только мечтать… Но меня, чего греха таить, немного пугали замашки моей прекрасной дамы: волчий аппетит за обедом, настойчивая последовательность, с которой она отбарабанила всю эту чушь про области и ру, и нечеловеческий напор, с которым она сейчас тащила меня в свою спальню.

«Как бы в живых остаться!» – подумал я и даже не улыбнулся этой дурацкой мысли.

Все эти сомнения наверняка отразились на моей роже. По крайней мере, переступив порог спальни, Альвианта внимательно посмотрела на меня и опечалилась. В ее лице появилось что-то детское, и мне тут же захотелось ее обнять. Именно это я и сделал и тут же поцарапал руку о металлический завиток ее кольчуги. Чертыхнулся, разомкнул нежные объятия и поспешно засунул в рот травмированную конечность. Альвианта не поняла, что происходит, и окончательно расстроилась.

– И это все? – растерянно осведомилась она. – У вас, демонов, так принято?

– Нет, – промычал я. – Не совсем так.

– Я тебе не нравлюсь, Ронхул? – тихо спросила она. – Но ведь считается, что я очень красивая – разве нет? А там, где ты жил, меня сочли бы уродиной?

– Ни в коем случае! Все демоны были бы у твоих ног. И мне ты очень нравишься, – искренне сказал я. – Что мне не нравится, так это твоя кольчуга. Я об нее только что порезался.

– Вот я дура! – с облегчением расхохоталась Альвианта. – Кто же идет в спальню в кольчуге?! Совсем про нее забыла… Ты сильно поранился? Может быть, тебе нужен знахарь?

Я помотал головой.

– Чуть-чуть. Это ерунда, забудь. Только знахаря нам здесь сейчас не хватало! Просто сними кольчугу, ладно?

– Сейчас, подожди. Дай твою руку, я посмотрю: вдруг все-таки нужен знахарь, – упрямо сказала Альвианта. Вцепилась в мою поцарапанную лапу, некоторое время рассматривала ее с неподдельным интересом, потом поднесла ко рту и осторожно слизала выступившую кровь.

– Не сердись, Ронхул. Я просто не могла упустить такой шанс. Твоя кровь непременно должна обладать какими-нибудь магическими свойствами, – объяснила она. – Сейчас я ничего особенного не чувствую, но вдруг потом окажется, что я стала бессмертной? Или хотя бы раны будут заживать мгновенно, или аппетит улучшится, или еще что-нибудь случится… Ты не сердишься?

– Да ничего, пей на здоровье, хоть всю, – растерянно сказал я, с ужасом думая: «Что же это будет, люди добрые, если ее аппетит, не приведи господи, действительно еще немного улучшится?! Она же и так наворачивала, как бесноватая!»

– Ну зачем же всю! Хватит и капли, – рассудительно отказалась Альвианта.

Потом она начала избавляться от кольчуги. Проделывала эту сложную процедуру с неподражаемым изяществом: борьба с каждой пряжкой превращалась в упоительную пантомиму. Я уселся на устланный коврами пол и откровенно любовался этим зрелищем. Наконец в углу спальни образовался склад металлолома, а Альвианта подошла ко мне, деловито расстегивая драгоценные пуговицы на полупрозрачной ярко-желтой рубахе. Она оказалась совсем тоненькой. Теперь я окончательно перестал понимать, как ей удавалось справляться с тяжеленным мечом, и самое главное: куда уместилась гора продуктов, уничтоженная ею за обедом?

– Так лучше, чем в кольчуге, Ронхул? – спросила она.

– Гораздо лучше, – зачарованно согласился я.

– Тогда обними меня снова. Теперь уж точно не поцарапаешься.

Жив я все-таки остался, хотя большая часть моих опасений оправдалась: эта хрупкая женщина оказалась настоящим стихийным бедствием. Впрочем, я был готов дать подписку, что согласен терпеть это бедствие снова и снова и принимаю на себя всю ответственность за возможные последствия.

На рассвете мне все-таки удалось заснуть. Сквозь сон я слышал стук в дверь, встревоженное бормотание старухи, из которого я разобрал только слово «Пронт» – она то и дело его повторяла. Я почувствовал, что из-под моего бока исчезло теплое уютное тело: судя по всему, Альвианте пришлось вставать, чтобы заниматься какими-то неотложными делами. К счастью, меня никто не порывался вытащить из-под одеяла: хорошо быть гостем!

Впрочем, выгнать меня из-под одеяла сейчас не смог бы даже обрушившийся потолок. После минувшей ночи мне вообще больше не были страшны такие мелочи, как обрушивающиеся потолки, так что я проспал чуть ли не до самого вечера.

* * *

Когда я проснулся, Альвианта сидела рядом. Слава богу, она была не в кольчуге, а в длинном узком платье, сшитом из тонких полосок черной и желтой ткани. Оно ей не слишком шло. Будь моя воля, я бы нарядил ее во что-нибудь зеленое или фиолетовое, но у меня под рукой не было ничего подходящего.

Альвианта разглядывала меня с самой мечтательной улыбкой.

– Ты такой странный, Ронхул, – тут же затараторила она. – Ешь и пьешь мало, зато спишь много. Ты кормишься снами, да? Все демоны кормятся снами?

– Можно сказать и так, – удивленно согласился я. Мне так понравилась эта ее формулировка, что сразу же захотелось считать ее истиной в последней инстанции.

– Видишь, я сразу угадала! – гордо сказала она. И нерешительно спросила: – Ты прямо сейчас уйдешь? Или сначала поешь? Или погостишь до завтра? Или дождешься этих умников из касты Аа – помнишь, я тебе вчера о них говорила? Вообще-то мне бы очень хотелось, чтобы ты погостил у меня еще немного… Нет, я понимаю, что ты все равно уйдешь, но будет грустно, если это случится так сразу.

– Я останусь, – мягко сказал я. – До завтра. А завтра все-таки уйду, потому что, если я не уйду завтра, я захочу остаться надолго. А мне нельзя оставаться надолго – нигде, даже у тебя.

– Я знаю, – тихо ответила она. – Конечно, ты не можешь оставаться надолго. Ты же демон. Что тебе делать рядом с людьми? Но может быть, ты все-таки подождешь моих книжников? Они наверняка смогут рассказать тебе про этих людей, которых ты ищешь, и еще много интересного. Я ведь очень мало тебе рассказала.

«Более чем достаточно», – ехидно подумал я, вспомнив ее вчерашний «поток сознания» – все эти Пастпты, Грэнг-Пастпты, Дуул-Пастпты и прочую географическую хрень.

Но вслух я сказал совсем другое.

– Зачем мне твои книжники, Альвианта? Лучше я просто отправлюсь в путь, найду этих загадочных Вурундшундба и посмотрю на них собственными глазами.

– Тоже верно, – задумчиво согласилась она. – Ладно, Ронхул Маггот, завтра так завтра. Хорошо, что не сегодня, вот что я тебе скажу. Значит, грустить будем тоже завтра, а сегодня будем радоваться и надеяться, что этот день никогда не закончится… Знаешь, иногда мне кажется, что любое мгновение может продолжаться вечно, просто мы не знаем нужного заклинания, чтобы его остановить. Может быть, Урги его знают, как ты думаешь?

– Вряд ли, – честно сказал я.

– Жаль, если так, – вздохнула Альвианта. И тут же заулыбалась: – Все это пустяки, Ронхул! Сейчас я буду тебя кормить! Одевайся, пойдем вниз.

– Это обязательно? – с улыбкой спросил я. Признаться, я с некоторым удивлением обнаружил, что готов снова пережить все «ужасы» минувшей ночи.

Но моя прекрасная дама оказалась неумолима. У нее были свои представления о порядке вещей: она была совершенно уверена, что сначала следует есть, а уже потом заниматься любовью. Кажется, ее было легче убить, чем переубедить – и это при том, что у меня не было ни единого шанса победить в битве эту грозную барышню.

– Ладно, кормить так кормить, – обреченно вздохнул я. – А ванна у тебя есть?

– Ванна? – непонимающе переспросила Альвианта. – Что ты имеешь в виду?

– Ладно, неважно. Можно мне как-нибудь помыться?

– О, конечно! – заулыбалась она. – Для этого у меня есть особая бочка, я сама в ней часто моюсь. Не люблю, когда тело подолгу пахнет потом. Мама говорит, что я сумасшедшая и что запах пота нравится мужчинам, но какое мне дело до ее болтовни и до глупых мужчин, которым нравится всякая дрянь. А если завтра выяснится, что им нравится совокупляться с грэу на болоте, – что ж мне, все бросить и перемазаться дерьмом с ног до головы?.. Пойдем!

После продолжительного блуждания по коридорам она привела меня в маленькую комнату, в центре которой стояла здоровенная, в человеческий рост, деревянная бочка. Мне пришлось залезать туда, воспользовавшись специальной приставной лесенкой. Вода в бочке оказалась теплой, от нее исходил слабый сладковатый запах, похожий на аромат лесного меда.

– Здорово! – одобрительно сказал я.

– Еще бы! – согласилась Альвианта.

– Слушай, а что творилось утром? – спросил я. – Столько шуму подняли…

– Утром? Ой, а что же у нас было утром? – она наморщила лоб, потом махнула рукой и рассмеялась: – А, так тебя тоже разбудили вопли моей мамы? Она перепугалась до полусмерти и меня напугала, а это к нам Пронт приехал – всего-то!

– Пронт? Это который с Ложкой? – вспомнил я.

– Ну да, – кивнула она.

– А зачем он приезжал? В гости?

– Ну уж нет! Пронт просто так в гости даже к своим братьям не ездит! Пронт всегда приезжает проверять, все ли в порядке. А потом докладывает Ванду. Пронтов никто не любит, но с ними все носятся: так дешевле обойдется! Если Пронту что-то не понравится, он может стукнуть хозяина замка Ложкой по лбу, развернуться и уехать. Это значит – он честно предупредил, что будет жаловаться Ванду на плохой прием. А Ванд может и Эстёра с Лопатой прислать, если встанет не с той ноги, да еще и в похмелье…

– Ну и дела! – прыснул я. – Слушай, а может его проще убить, чем кормить, этого ябедника?

– Проще-то проще, – мечтательно вздохнула Альвианта. – Иногда так руки чешутся! Но с Вандом ссориться нет дураков. Вот несколько лет назад сумасшедшие альганцы, братья Пэногальфы из Пастпта, не выдержали и прирезали-таки наглого Пронта Ибаэнта Норбандофта…

– Как, ты сказала, его звали? – фыркнул я.

– Ибаэнт Норбандофт, – повторила она, к моему величайшему удовольствию. – А что?

– Ничего, милая, извини. Продолжай, пожалуйста.

– Так вот, после того как этот гад сожрал все, что хранилось в их вечно пустующих кладовых, и все равно стукнул Ложкой по лбу младшего из братьев, немого Эрберсельфа, Пэногальфы его прирезали столовыми ножами, которые как раз были под рукой… Наверное, это было здорово! Но потом Ванд разгневался и прислал к ним Рандана Таонкрахта, а тот горазд своей Метлой помахать. В общем, братья Пэногальфы позабыли все на свете: и как их зовут, и кто они такие, так что теперь бедняги бродят по двору собственного замка вместе со своими слабоумными слугами и даже не могут решиться залезть за вином в «хозяйский погреб» – представляешь? Ванд и рад бы их простить, но тут уже ничего не поделаешь: Метла Рандана – страшная штука! Так что мне пока не очень-то хочется убивать Пронта. Наш-то Великий Рандан Бааглибат Эльрайнмакт уже давно без дела изнывает.

– Надеюсь, тебя-то он хоть не стукнул, сволочь такая? – сочувственно поинтересовался я.

– С какой это стати? – обиделась Альвианта. – Я его все время кормлю как на убой. А тут мне еще так с тобой повезло: ты вчера мало съел, так что у меня полбочки солено-квашеной умалы по-улльски осталось. Я ему ее и скормила: все равно бочка открыта, не пропадать же добру… Одним словом, Пронт уехал довольный.

– Это радует, – отчаянно зевнул я. И предпринял первую попытку покинуть «ванну». Признаюсь честно: она оказалась неудачной.

Из бочки я все-таки вылез, но только после доброй дюжины попыток и продолжительного нецензурного монолога на своем родном языке, поскольку кунхё показался мне недостаточно выразительным – или же мне просто не хватало теоретической подготовки. Альвианта наблюдала за мной со спокойным любопытством. Кажется, она решила, что это я так развлекаюсь.

Потом она отвела меня в тот же самый зал, где мы сидели вчера, и кормила так усердно и обстоятельно, словно я был еще одним местным ревизором, очередным Пронтом, свалившимся на ее бедную голову.

Пожилая отравительница деловито сновала с подносами и все пыталась завести со мной светскую беседу о ценах на дерьмоедов: очевидно, изучила мой костюм и теперь была уверена, что ее непутевая дочка завела роман с молодым Мэсэном. Я вежливо пожимал плечами в ответ на все ее вопросы, мысленно посылая на ее седую голову самые заковыристые проклятия.

Наконец Альвианта решила, что присутствие мамы нарушает лирическую обстановку, и неласково предложила ей очистить помещение. Та удалилась, шаркая ногами и бормоча себе под нос какие-то смутные проклятия.

– Теперь точно отравит! – ехидно предрек я.

– Ты думаешь? – серьезно переспросила Альвианта. – Ну, если ты так уверен, тогда, может быть, мне следует сделать это первой?

– Да нет, – великодушно сказал я, – можешь не спешить. Это я пошутил.

– Ты извини, что я не поняла, – простодушно улыбнулась она. – У нас никто так не шутит. Здесь вообще редко шутят. Ну, бывает, слуги друг другу штанины узлом завязывают или дерьмоеду в горшок острого соуса нальют – так то слуги… А вот мой отец однажды поймал своего придурковатого братца, моего дядю Эфольда, напоил как следует, переодел в женское платье и подложил в постель к его же собственному бубэру. А тот тоже был пьян, как всегда. Потом дяде Эфольду, чтобы хоть как-то прикрыть свой срам, пришлось отрубить голову бедняге бубэру, который, по большому счету, ни в чем не провинился, а просто хорошо сделал свою работу. И дядина дворня чуть ли не год жила без бубэра, так что половина баб убежала в лес к разбойникам: ходили слухи, что атаман одной из шаек – беглый бубэр и ему тоскливо без привычной работы.

Я чуть не подавился от таких откровений. Растерянно ухмыльнулся и отчаянно закашлялся.

– Правда же, смешно? – обрадовалась Альвианта. – Мой отец был веселым человеком, совсем как ты!

– Спасибо, – вежливо сказал я. Честно говоря, мне было трудно убедить себя, что мне сделали комплимент, но так оно и было.

* * *

Остаток дня прошел довольно бездарно: Альвианта изо всех сил старалась продемонстрировать, что мой завтрашний отъезд ни капельки не портит ее настроение. В итоге она напилась до бессознательного состояния. Правда, песен так и не пела, а с обезоруживающей искренностью разревелась у меня на груди.

«Может быть, ты погостишь еще два-три дня?» – сквозь слезы спрашивала она. А я, как последний идиот, твердил: «Нет», – и ужасно хотел дать себе по морде за такое фантастическое свинство. Так мы и развлекались – не могу сказать, что мне шибко понравилось.

В конечном счете мне самому пришлось волоком транспортировать даму в спальню. Хорошо хоть, что она была в состоянии показывать дорогу. Альвианта нашла неплохой способ отомстить мне за мое упрямство: уснула прежде, чем ее голова коснулась подушки.

А я сидел рядом, гладил ее рыжие волосы и печально размышлял, что завтра переступлю порог гостеприимного замка и меня подхватит холодный ветер – возможно, тот самый «правильный ветер», о котором говорили курносые великаны Урги. Этот ветер будет подталкивать меня в спину и заставит мои ноги передвигаться быстрее и быстрее, и унесет отсюда навсегда. Оно и к лучшему, конечно.

«Другой ветер – это Овётганна и как бы Хугайда, и далеко его родина, незыблемая и неведомая», – неожиданно вспомнил я загадочную фразу из своего давнего сна. И подумал, что надо бы расспросить Альвианту: вдруг она знает, что это за «Хугайда» – чем черт не шутит.

Моя подружка проснулась часа через четыре. Небо за разноцветными стеклами оконных витражей все еще оставалось темным, так что до утра было далеко.

– Ты гость, а не слуга, Ронхул Маггот, – несчастным голосом сказала она, – но может быть, ты подашь мне кувшин с водой? Я не хочу показаться невежливой, но, с другой стороны, не будить же маму. Только ее нам здесь не хватало!

– Нет проблем, – улыбнулся я. Принес ей воду и сочувственно спросил: – Хреново, да?

– Хреново, – просто согласилась она. – Мало того, что мне стыдно за свое поведение, так еще и голова болит.

– А почему тебе стыдно? – удивился я.

– Я пыталась развеселиться, а вместо этого напилась, как гурэпло…[53] или даже хуже, как альганец! – объяснила она. – Хотела развлекать тебя беседой, а вместо этого ревела, как простолюдинка. Если бы ты был обыкновенным человеком, я бы просто убила тебя, и дело с концом! Впрочем, если бы ты был человеком, я бы вряд ли стала плакать. А теперь мне приходится смотреть тебе в глаза и испытывать стыд.

Я содрогнулся, когда понял, что она не преувеличивает: убить мужчину, из-за которого пришлось поплакать, безусловно, оптимальное решение проблемы, если обиженная леди не только молода и красива, но и вооружена до зубов. Впрочем, я не слишком долго беспокоился о себе. Был совершенно уверен, что она даже не попытается: кто же в здравом уме попрет с мечом на демона?

– Ты напрасно стыдишься, – мягко сказал я. – Пока ты спала, я тоже плакал. Теперь тебе легче?

– Это не может быть правдой, – Альвианта смотрела на меня широко открытыми глазами. Кажется, у нее даже похмелье прошло от удивления.

– Может! – твердо сказал я. Разумеется, я врал, но так вдохновенно, что сам себе верил.

– Но у тебя сухие глаза и щеки, – она не поленилась проверить.

– Так времени много прошло, – объяснил я. – Знаешь, сколько ты дрыхла?

– Долго, да? – обрадовалась Альвианта. – А ты ждал, пока я проснусь, вместо того чтобы разбудить? Вот здорово! Так тебе и надо, Ронхул Маггот!.. Ладно уж, иди сюда, что с тобой делать.

На рассвете я понял, что не смогу отправиться в путь прямо сейчас. При всем желании мне не удастся доковылять даже до порога спальни. Так что я разрешил себе закрыть глаза и расслабиться, к великой радости Альвианты, которая ожидала рассвета, как смертного приговора.

– Спи уж, – сказала она. – Уйдешь вечером, если тебе так припекло.

– Не хочу я никуда уходить, – сонно пробормотал я.

– Вот и не уходи! – обрадовалась она.

– А меня никто не спрашивает, чего я хочу и чего не хочу, – вздохнул я. – Я ничего не решаю.

– А кто решает-то?

– Не знаю. Просто ветер дует в спину…

– Какой ветер? – переполошилась Альвианта. – О чем ты говоришь, Ронхул?

– Не знаю, – снова признался я. – Может быть, Хугайда… Тебе знакомо это слово?

– Все, больше ничего не говори! – она зажала мне рот маленькой, но жесткой ладошкой. На ее лице был неподдельный благоговейный ужас. – Есть слова, которые нельзя произносить вслух, Ронхул! – строго сказала она.

– Почему? – удивился я, отдирая ее лапку от своих губ. Все это основательно меня заинтриговало. – Не бойся, я больше не буду произносить это слово. Оно мне приснилось после того, как я удрал от Таонкрахта, а Урги не позволили мне задержаться у них подольше…

– Тебе снятся такие сны! – завистливо протянула она. – Впрочем, тебе проще: ты же демон. Вот оно как бывает!

– Может быть, ты расскажешь мне, что означает это таинственное слово, которое ты не позволяешь мне произносить вслух? А кстати, почему? Что, оно действует как заклинание?

– Конечно, – невозмутимо подтвердила Альвианта. – А почему ты спрашиваешь, Ронхул Маггот? Ты же и без меня все знаешь: это имя ветра, незримого и неосязаемого – до поры до времени. Он вращает колесо каждой человеческой судьбы и управляет всем Миром, хотя почти никто не ощущает его дуновения на своем лице… Но неужели ты думаешь, будто я могу знать, что это такое? Я же говорила тебе, что прочитала совсем мало книг. Хотя я не думаю, что есть книги, из которых можно узнать о таких вещах!

– Всякие бывают книги, – пробормотал я, проваливаясь в сон.

* * *

Когда я проснулся, все три солнышка заглядывали в окно спальни, моя одежда лежала на ковре, аккуратно сложенная – я сам точно не мог этого сделать! Под стопкой одежды обнаружилось драгоценное одеяло, подарок Урга. Альвианты нигде не было.

«Хорошее дело! Как же я отсюда выберусь?» – растерянно подумал я.

Оделся, вышел в коридор, сразу же обнаружил лестницу, ведущую вниз, и спустился на первый этаж замка. Там я, разумеется, сразу же заблудился. Я дошел до того, что попытался расспросить слуг. Они застенчиво ухмылялись и молча пятились куда-то в полумрак, в точности, как Таонкрахтова дворня.

Проплутав с четверть часа, я неожиданно оказался перед дверью, которая вела во двор. Я обрадовался так, словно выбрался из какого-нибудь лабиринта, вышел на свежий воздух и тут же зажмурился от яркого солнечного света. А потом осторожно открыл глаза и увидел Альвианту. Она шла мне навстречу с ослепительной улыбкой и высоко поднятой головой, в кольчуге и плаще, и я сразу понял, что душераздирающих прощальных сцен не будет.

– Я как раз оделась, чтобы проводить тебя до Тропы, – сухо сказала Альвианта. – Я же обещала. И еще я велела маме собрать тебе еду в дорогу. А то хорош ты будешь: демон, шныряющий по кустам в поисках спелых ягод! И не бойся, мама не стала класть туда яд. Я уже проверила: дала по кусочку от каждого блюда своим слугам, и они по-прежнему живы и здоровы, я даже слегка разочарована… Впрочем, все это пустяки, Ронхул. Ты готов идти? Пошли!

По дороге мы молчали. Я все надеялся придумать какую-нибудь фразу, которая могла бы исправить положение. Разумеется, моя затея была заранее обречена на провал: слова – это всего лишь слова, и обычно они ничего не меняют. Вообще ничегошеньки.

– Слушай, а может быть, ты просто отправишься вместе со мной?

Эта фраза вырвалась почти помимо моей воли. Я и сам не ожидал, что сделаю ей такое дурацкое предложение. Я не нуждался в спутниках, даже в одной-единственной спутнице, мужественной, очаровательной, темпераментной и забавной, как нескладный пушистый щенок. И, потом, я заранее был уверен, что никуда она со мной не пойдет: если уж даже Мэсэн, которому, на мой взгляд, терять было практически нечего, кроме десятка дерьмоедов в сарае, наотрез отказался от занятий пешим туризмом на скоростной трассе.

Надо отдать должное Альвианте: прежде чем отказаться, она молчала секунд десять – взвешивала все «за» и «против», я полагаю.

– Спасибо, Ронхул, – наконец сказала она. – Мне показалось, что ты говорил очень искренне, и мне будет приятно вспоминать о твоем предложении, когда я стану седой беззубой старухой. Вот, дескать, когда была я молода и прекрасна, приходил в наши края демон, увидел меня и остался так доволен увиденным, что позвал меня за собой. Но я не могу пойти с тобой. Мне очень хочется, можешь поверить, но это совершенно невозможно!

– Почему? – печально спросил я. – Впрочем, я и сам догадываюсь: сейчас ты скажешь мне, что не можешь бросить свой замок, отвоеванный в честной борьбе у родственников, своих идиотов-слуг и даже свою мамочку ты не можешь бросить, потому что она без тебя пропадет.

– Именно так и есть, – спокойно согласилась Альвианта. – Все это – мое достояние, и я не могу его бросить ради неизвестно чего. На тебя нельзя положиться, Ронхул. Ты как-нибудь да разыщешь, что тебе нужно, а потом исчезнешь – ты же говорил мне, что больше всего на свете хочешь исчезнуть! – и я все равно останусь одна, только не за оградой собственного замка, а где-нибудь в диких землях. А потом, когда мне удастся вернуться домой – если еще удастся! – я наверняка обнаружу, что в Хапс Дюэльвайн Гаммо хозяйничает мой хитрющий дядя Бикантномьен и мои хоты давным-давно приведены им к присяге, а мама побирается на большой дороге или квасит умалу для лесных разбойников. И все это только ради того, чтобы провести еще несколько дней с тобой? Извини, Ронхул Маггот, ты хорош, но не настолько.

– Разумеется, я не настолько хорош, – согласился я. – Никаких возражений.

Я хотел было сказать Альвианте, что бросать ее драгоценное «все» следует вовсе не ради меня, а ради «неизвестно чего», потому что неизвестность – это такая специальная, единственная и неповторимая штука, во имя которой человек вполне может отказаться от чего угодно, в том числе и от фамильного замка, по которому бродят толпы сбрендивших слуг, – если он настолько удачлив, что ему однажды выпадет такой шанс. Но я вовремя прикусил язык: кто я такой, чтобы лезть к этой милой женщине со своей дурацкой философией? Во-первых, ей и без того невесело, а во-вторых, она уже все для себя решила.

– Я рада, что ты понимаешь, – улыбнулась Альвианта. – Я сразу подумала, что ты можешь понять абсолютно все, как только взглянула на тебя, Ронхул Маггот! Я буду помнить тебя очень долго. Может быть, всегда… Знаешь, теперь я даже рада, что ты так быстро уходишь. По крайней мере между нами не случилось ничего плохого: мы не поссорились и не наскучили друг другу. Мне не довелось проснуться от твоего храпа и почувствовать раздражение, ты не принялся тискать моих служанок по темным углам, не клянчил, чтобы я отдала тебе поносить свои лучшие доспехи, не пытался порезать мясо моим мечом и не плясал голым в спальне моей мамы… Одним словом, в моих воспоминаниях о тебе не будет ни одного темного пятнышка, и это прекрасно!

«Хороший же у нее опыт совместной жизни с мужчинами, – сочувственно подумал я. – Судя по всему, ее предыдущие кавалеры были настоящими героями. Да уж, повезло барышне, нечего сказать».

– Знаешь, что? – вдруг оживилась Альвианта. – Я только что подумала: ты же демон, ты все можешь! Ты ведь можешь присниться человеку, если захочешь? Уверена, что это так. Ты снись мне иногда, ладно?

– Ладно, – легкомысленно пообещал я.

Эта ложь далась мне очень легко, потому что в глубине души я был совершенно уверен, что мое обещание выполнится само собой: люди часто видят во сне именно то, что им хочется увидеть.

– Вот она, твоя Тропа, – наконец сказала Альвианта. – Здесь мы с тобой встретились, Ронхул. Здесь и расстанемся.

Сунула мне небольшую кожаную сумку, шепнула:

– Здесь только еда, и никакого яда. Яд нынче дорог! – и рассмеялась, довольная собственной незамысловатой шуткой.

– Спасибо, – сказал я, вешая сумку на плечо. А сам подумал: «Что-то я обрастаю барахлом. Никуда от него не денешься!»

– Прощай, Ронхул Маггот, – с пафосом провозгласила Альвианта, и я в очередной раз удивился мощи ее голосовых связок.

– Прощай. – Я все еще медлил, поскольку внезапно обнаружил, что не так уж готов повернуться к ней спиной и уйти.

Но мне пришлось это сделать: холодный ветер настойчиво дул мне в спину. Я был почти уверен, что его имя – Хугайда, и мне чертовски хотелось снова и снова повторять это незнакомое слово вслух.

Глава 6

Мараха Вурундшундба

Через несколько часов мне начало казаться, что Альвианта мне приснилась. Более старые воспоминания – о Мэсэне, умной говорящей птице по имени Бурухи, Ургах и моем «сердечном друге» Таонкрахте – представлялись мне более-менее правдоподобными, но и они куда больше походили на живой, яркий сон, один из тех снов, пробудившись от которых, мы не узнаем себя в зеркале и мучительно пытаемся сообразить, что происходит.

А потом я вообще перестал копошиться в воспоминаниях. Шел себе и шел, просто пустил все на самотек, предварительно велев своему телу переставлять ноги: левая, правая, левая, правая… Несколько раз я видел величественные силуэты замков в стороне от дороги, но их обитатели больше не попадались мне навстречу – оно, пожалуй, и к лучшему.

Даже ночью мне не захотелось останавливаться, а на рассвете вместо обычного приступа сонливости я почувствовал удивительный прилив бодрости. Мои ноги сочли его почти неуместным: они-то, бедняги, все пытались убедить меня остановиться.

Только после полудня я наконец понял, что готов выполнить их просьбу. Огляделся, подыскивая место для ночлега. Неподалеку от дороги росло замечательное дерево, очень толстое и раскидистое. На его узловатых ветвях, не слишком высоко от земли я обнаружил огромное гнездо, больше похожее на стог сена – в точности как воронье, только ворона, свившая это гнездо, должна быть размером со страуса.

Гнездо сразу показалось мне самой замечательной из спален – довольно странно, если учесть, что я еще никогда не спал в птичьих гнездах и вообще всегда немного побаивался высоты. Тем не менее я вскарабкался в гнездо, свернулся там калачиком, набросил на плечи свое драгоценное одеяло и сразу уснул. Могу присягнуть, что еще никогда в жизни я не спал так сладко.

Пробуждение вышло странное: мне на лицо упало что-то большое, но легкое, мягкое и мокрое. Я заорал с перепугу и чуть не вывалился из гнезда. Кое-как пришел в себя, понял, что ничего страшного не происходит, и попытался разобраться, что же все-таки случилось.

Оказалось, что мне на лицо, можно сказать, прямо в рот свалился переспевший плод. Я запоздало рассмеялся, слизывая с губ его сладкий сок: вот это, я понимаю, дары природы! Я с удовольствием доел перепугавший меня плод и огляделся. Было уже темно, на небе красовались сразу две луны: одна полная и тоненький полумесяц.

– Высиживать яйца мы с тобой, пожалуй, не будем, так что вперед, дорогуша, – весело сказал я себе. – Ишь, расселся!

Я выбрался из гнезда и отправился в путь. У меня было такое приподнятое настроение, что я шел вприпрыжку. Наверное, я уже тогда чувствовал, что мое странствие по Быстрой Тропе близится к завершению.

Минут через десять я увидел целую рощу раскидистых деревьев, на ветвях которых громоздились гигантские «вороньи гнезда», в точности как то, где я спал. Но эти гнездышки не пустовали. При свете полной луны я сразу заметил, что из них свешиваются человеческие ноги, обутые в сандалии на толстенной платформе.

– Во люди живут! – растерянно сказал я вслух.

Потом решил, что было бы неплохо потолковать с обитателями гнезд: они вполне могли подсказать мне дорогу к загадочным Вурундшундба. Поэтому я залез на ближайшее дерево и нерешительно подергал ногу, торчащую из гнезда. Нога была совершенно гладкой, ни единого волоска на алебастрово-белой коже, при этом размер ступни наводил на мысль, что ее счастливым обладателем было существо мужского пола.

Спящий и не думал просыпаться. Я подождал несколько секунд и снова потряс ногу, на сей раз более решительно. Безрезультатно.

«Может быть, он умер, а в этих местах принято хоронить мертвых именно таким образом и я просто забрел на кладбище?» – мелькнула у меня в голове паническая мысль.

Словно бы специально для того, чтобы меня успокоить, спящий тихонько всхрапнул и снова умолк. Я взобрался повыше и заглянул ему в лицо. Мое предположение касательно пола этой «птички» окончательно подтвердилось: круглое лицо украшала коротко подстриженная, но густая борода. Усов, впрочем, не было вовсе; по этой причине обитатель гнезда имел очень интеллигентный и старомодный вид.

Я решительно потряс его за плечи, но парень и не думал просыпаться. Через несколько минут я окончательно убедился, что полумерами тут не обойдешься. И принялся откровенно издеваться над несчастным незнакомцем. Теперь я тряс его, как грушу, орал ему в самое ухо: «Подъем!» Одним словом, проделал над ним весь комплекс садистских упражнений, придуманных специально для того, чтобы вырывать людей из сладких объятий Морфея.

Но обитатель гнезда одержал надо мной сокрушительную победу: он так и не проснулся. Мне не удалось ничего от него добиться, кроме еще нескольких тихих всхрапываний, больше похожих на вздохи.

– Ну тебя к черту! – растерянно сказал я, утирая пот с лица. – Вопросов больше не имею.

Спрыгнул на землю, озадаченно покачал головой и отправился восвояси: я уже понял, что мне здесь ничего не светит. На полдороге к тропе я обернулся и ехидно объявил:

– Спокойной ночи, голубчики!

Если совсем честно, я почему-то чувствовал себя обиженным.

* * *

Теперь мой путь лежал через такой густой лес, что я не сразу заметил наступление утра: самое торопливое из солнышек уже давным-давно вскарабкалось на небо, а в лесу еще царили глухие синеватые сумерки.

Я огляделся и в очередной раз удивился. По всему выходило, что я ушел не просто далеко, а очень далеко от замка Альвианты. Здесь все было иное: ландшафт стал равнинным, деревья – высокими и раскидистыми, а мокрая от росы густая трава была похожа не то на лохматый мох, не то на какие-то коротко стриженные морские водоросли. Переменился даже цвет почвы. Теперь она была не сплошь черной, как прежде. Под узловатыми корнями деревьев то и дело мелькали пятна – то ярко-желтые, как декоративный песок, а то и вовсе снежно-белые.

Мимо меня совершенно спокойно прошло какое-то крупное животное, смутно похожее на медведя, еженедельно посещающего салон красоты. Мною зверь совершенно не заинтересовался: очевидно, не счел меня ни потенциальным обедом, ни грозным охотником. Я даже испугаться как следует не успел, а он уже скрылся в густых зарослях.

По дороге я все-таки разворошил сумку Альвианты. Если честно, мне не слишком хотелось есть ее гостинцы. Все эти наши шуточки насчет яда вышли мне боком: в глубине души я допускал, что она вполне могла бы попробовать меня отравить. Нравы в Земле Нао, как я уяснил, были простые и суровые. К тому же Альвианта сама дала мне понять, что убить мужчину, из-за которого пришлось немного поплакать, – самое простое решение проблемы.

Но жрать хотелось, а спелые плоды мне в рот больше не падали. Поэтому я начал с большими интервалами отщипывать по кусочку от ее гостинцев, рассчитывая, что доза в случае чего окажется не смертельной. Через несколько часов почувствовал, что наконец-то наелся.

Плохо мне так и не стало, зато стало стыдно: бедная, бедная Альвианта! Пожалуй, я мог бы немного лучше думать о людях, а уж тем более о женщине, которая подарила мне два совершенно замечательных дня да еще и кучу вкуснятины на дорожку.

* * *

Ночь наступила быстро и как-то незаметно. Предатели-солнышки поспешно скатились за горизонт, оставив меня в темноте. Некоторое время я брел почти на ощупь, потом милосердное небо сжалилось надо мной и выкатило из-за мохнатой тучи кругленькую сияющую голубоватую луну. Только теперь я понял, что лес заканчивается, и с удвоенной скоростью зашагал к просвету между деревьями. Там моему взору открылась настолько невероятная панорама, что я остановился, да так резко, словно меня огрели загадочной Лопатой Эстёра.

Передо мной простиралась почти бескрайняя равнина, поросшая светлой травой, влажные стебли которой слабо мерцали в лунном свете. Повсюду высились причудливые сооружения, искусственное происхождение которых не вызывало никаких сомнений. Природа попросту не способна на такое безумие, ни в одном из Миров, даже на самом дальнем краю Вселенной.

Колоссальные каменные плиты, неровные и необработанные, были составлены вместе. Пейзаж выглядел так, словно здесь играли, складывая карточные домики, слабоумные дети местных титанов. Сооружений было очень много. Поначалу мне показалось, что их здесь несколько тысяч. Позже я узнал, что их было гораздо меньше: ровно восемьсот шестьдесят четыре. Впрочем, по мне, и этого вполне достаточно.

Моя Быстрая Тропа петляла в густой траве. Мне бы следовало идти дальше, но я не мог заставить себя сделать хоть шаг вперед. Просто стоял и смотрел на невероятную равнину. В голове носились нелепые мысли: «Здесь тысячи врат, и все они ведут в никуда», – это еще наименее безумная.

В ночной тишине раздался громкий чмокающий звук, словно кто-то поцеловал воздух, потом над самым моим ухом зазвучал довольно высокий, но хриплый голос:

– Лоу ввэнхле?[54] – и не дожидаясь ответа: – А, ты же небось говоришь только на кунхё. Ха, пусть будет кунхё! Забавное наречие. Йох! Унлах!.. Ну, и долго еще ты собираешься пялиться на нашу равнину? Того гляди, трава дымиться начнет: взгляд-то у тебя тяжелый.

Я не вздрогнул, не отскочил в сторону. Просто довольно равнодушно отметил, что мое сердце мечется по всему телу в поисках выхода, а колени настолько ослабли, что с трудом выдерживают вес тела. Страх был настолько велик, что перестал быть страхом. Просто я не знал, как следует называть это новое, доселе незнакомое мне чувство, выворачивающее меня наизнанку.

– Смотри, в штаны не наделай, тебе же переодеться не во что, – насмешливо сказал все тот же голос.

Эта реплика меня успокоила. Я почему-то решил, что разговор о штанах никак не мог быть частью какого-нибудь ужасающего события, а значит, и тревожиться не о чем. Глупо, конечно, но я всю жизнь доверял словам куда больше, чем следует.

Только теперь я решился обернуться и встретиться взглядом с обладателем голоса, испугавшего меня чуть ли не до потери сознания. Он оказался почти человеком-невидимкой: темная одежда усеяна мелкими зелеными листиками и островками густого черного мха, лицо скрывается в тени просторного капюшона. Можно было подумать, что ко мне подошел какой-нибудь лесной дух; во всяком случае, именно так любят изображать лесных духов художники-аниматоры. Незнакомец не был ни великаном, ни каким-то особенным здоровяком, но я сразу понял, что он очень силен. Я даже испытывал некоторое физическое неудобство от того, что он стоит рядом. Как будто Каменный гость руку на плечо положил.

– Теперь на меня уставился, – усмехнулся незнакомец. – Экий ты неугомонный! Ну ладно, погляди, если так уж приспичило. А лучше – просто честно скажи, на кой тебя сюда принесло. Может, я тебя и пропущу, там видно будет.

Несколько секунд я судорожно соображал, что ему ответить, если уж выяснилось, что этот «леший» собирается решать, пропускать меня или нет. В конце концов решил сказать ему правду – просто потому, что врать имеет смысл, когда заранее знаешь, что твоя ложь понравится собеседнику, а я понятия не имел, какая выдумка может прийтись по душе этому странному типу.

– Я ищу людей Вурундшундба, – сказал я и сам удивился: мой голос звучал вполне достойно. По крайней мере не дрожал и не срывался на истерический фальцет. Скорее уж наоборот, был равнодушным и каким-то бесцветным, словно я в десятый раз повторял вслух содержание абзаца учебника, который непременно надо выучить наизусть.

– Ищешь, значит? – насмешливо прищурился мой собеседник. – Ну, считай, уже нашел. И на кой тебе приспичило беспокоить занятых людей?

– Так вы и есть Вурундшундба? – Я так обрадовался, что совершенно забыл о своей давешней панике. – Ой, как здорово! Я-то думал, мне еще идти и идти.

– Я уже понял, что ты рад, – усмехнулся незнакомец. – Но я-то еще не рад, ты не заметил? Так что порадуй меня, гость, объясни, зачем ты к нам заявился. И постарайся говорить коротко и внятно, если ты на это способен.

Я наконец-то обиделся. Вернее, почувствовал, что могу обидеться и даже должен это сделать. «Какого черта он мне хамит?» – подумал я. Но вовремя притормозил. Если верить Ургам, эти ребята, Вурундшундба, могли отправить меня домой, а за такую услугу я бы сейчас согласился с неделю поработать у них ковриком для ног.

– Я искал вас, потому что Урги сказали, что вы можете помочь мне вернуться домой, если, конечно, захотите. – Я постарался быть максимально кратким, как меня и просили.

– Тоже мне, объяснил… Твое «домой» – это куда?

– В другой Мир, – вздохнул я. – Я думал, что и так понятно. Дело в том, что я – существо из другого Мира.

– Это как раз заметно невооруженным глазом, – ехидно согласился Вурундшундба. – А зачем ты приперся в чужой Мир? Делать стало нечего, да?

– Да, скука одолела. – Я все-таки начал заводиться и прилагал немыслимые усилия, чтобы оставаться спокойным. – Такая скукотища, что описать невозможно! Только не меня, а одного вашего земляка, альганского Великого Рандана Таонкрахта. Слышали о таком?

– Я обо всех слышал, а толку-то, – он пожал плечами. И снисходительно добавил: – Да ты не мельтеши. Рассказывай по порядку. И не злись. Ты и так-то не слишком умен, а когда злишься, вообще перестаешь соображать, как и все прочие люди Рум-Тудум.

– Как ты меня назвал? – Я решил, что лучше прицепиться к незнакомому слову, чем обращать внимание на его нелестные высказывания о моих умственных способностях.

– А как мне тебя называть, когда я вижу, что ты – самый обыкновенный Рум-Тудум, – рассмеялся мой собеседник. – Так мы называем горе-чародеев вроде тебя, которые приходят к нам из других Миров и нарушают устоявшийся порядок вещей. С тех пор, как этот засранец Афуабо[55], будь он неладен, забыл запереть за собой Двери между Мирами, такое случается чуть ли не каждый день. А ты не знаешь этого слова? Странно: мне показалось, что ты отлично говоришь на кунхё… Кстати, сколько ночей ты смотрел на огонь Ургов?

– Одну ночь смотрел и еще две ночи просто спал в комнате, где он горит.

– Спать ты мог где угодно, это ерунда. На огонь Ургов надо смотреть открытыми глазами. Гляди-ка, а быстро ты всему научился! – искренне удивился он. – Бывают же такие способные люди!

Мне стало приятно от его похвалы. Я понимал, что это еще глупее, чем мои давешние потуги на него обидеться, но ничего не мог с собой поделать. Просто условный рефлекс какой-то.

– Ну, раз уж вышло, что ты такой способный, Рум-Тудум, значит, у тебя должно хватить сообразительности, чтобы рассказать мне все по порядку, – насмешливо резюмировал Вурундшундба. – Как ты попал в мир Хомана?

– Все началось с того, что Великий Рандан Таонкрахт решил продать свою душу дьяволу, – вздохнул я. – Он сам предпочитал употреблять слово «демон», но я-то отлично знаю, кого он имел в виду… Но поскольку у него не очень хорошо с прикладной магией, вместо дьявола или демона он призвал меня. Предложил мне кучу душ в обмен на бессмертие и могущество. И наотрез отказался отправлять меня обратно: сказал, пока я не выполню его просьбу, заклинание не подействует. Врал, наверное. А я, разумеется, не могу даровать ему ни бессмертия, ни могущества, и вообще ничего. Так что получился замкнутый круг. В конце концов я от него удрал, потом встретился с Ургами, но они не смогли или не захотели отправлять меня домой. Зато посоветовали найти вас. Вот, собственно, и все.

– Да уж, не повезло тебе! – от души расхохотался мой собеседник. Можно подумать, что я рассказал ему отличный свежий анекдот. Впрочем, наверное, в каком-то смысле так оно и было.

– Урги точно не смогли бы отправить тебя домой, – отсмеявшись, сказал он, – а мы вряд ли захотим. Если уж не везет – значит, не везет!

– Не захотите? – обмер я. – Но почему? Зачем я здесь нужен?

– Да нигде ты не нужен. Кому какая разница, где ты будешь ошиваться, – отмахнулся он. Потом смягчился: – Да погоди ты, не паникуй раньше времени. Захотим не захотим, там видно будет… Пошли, отведу тебя в свою вурунду, посидишь там смирно, пока я с прочими поговорю. В одиночку такие дела не решаются. Пошли, пошли! – И он стремительно зашагал в направлении каменных строений, которые так потрясли мое воображение несколько минут назад.

Сейчас-то мне было глубоко наплевать на особенности местной архитектуры. Этот странный тип только что организовал очередные похороны моей надежды. Он оказался отличным могильщиком, умелым и безжалостным: я уже не верил в благополучный исход дела. К счастью, я слишком устал и у меня не было сил страдать по-настоящему. Я теоретически знал, что мне очень плохо, этим дело и ограничивалось.

Он привел меня к одному из загадочных сооружений, которые я сдуру окрестил «воротами в никуда» – накаркал, иначе и не скажешь! При ближайшем рассмотрении оно оказалось похоже на гигантский гараж каменного века – такой вполне мог бы быть у Фреда Флинстоуна. Пять толстенных стен, шестая стена отсутствовала. Оно и правильно, все проще, чем ставить дверь. Каменная плита небрежно уложена сверху – чем не потолок? Простенько и сердито.

В этом, с позволения сказать, помещении было совершенно пусто: ни предметов обстановки, ни посуды, ни даже какого-нибудь коврика. Но и мусора здесь тоже не было – вообще никаких следов человеческого присутствия. Новый знакомый то ли прочитал мои мысли, то ли просто обратил внимание на мою ошарашенную рожу и снизошел до объяснений.

– Нам не нужны вещи, кроме одежды, которая позволяет сливаться с Миром, и обуви, которая защищает нежную кожу на ступнях, – надменно сообщил он. – Не думаешь же ты, что Мараха живут, как все прочие люди?

– Я вообще ни о чем таком не думаю, – честно сказал я. – Плевать я хотел, как вы живете.

– Вот и хорошо, – он и не думал обижаться, скорее обрадовался. – Ты можешь отдохнуть, – великодушно добавил он. – У тебя есть время: мы будем говорить довольно долго. И не вздумай никуда уходить. Чего доброго, нарвешься на неприятности. Через эту пустошь никто не пройдет без нашего разрешения. Таким людям, как ты, следует быть осторожными: вас очень легко убить. Порой не захочешь, а все равно убьешь!

– Никуда я не уйду, – сердито сказал я. – Ты – моя последняя надежда. Какая-никакая, а все-таки…

– А что, если предпоследняя? – усмехнулся Вурундшундба. – Или предпредпоследняя? Что ты на это скажешь? – И он от души рассмеялся. Очевидно, решил, что неплохо пошутил.

Я не мог присоединиться к его веселью – при всем желании. Мне было не до того. Я чувствовал себя, как тяжело больной человек, которому сообщили, что сегодня соберется консилиум врачей специально для того, чтобы рассмотреть его «интересный» случай и вынести приговор, повлиять на который сам пациент не имеет ни малейшей возможности.

– Будет лучше всего, если ты не станешь изводить себя напрасными надеждами, а просто ляжешь спать, – заметил Вурундшундба, направляясь к выходу. – Ты устал, напуган и растерян, а моя вурунда – одно из немногих мест, где даже спать можно с пользой.

Не знаю, что он имел в виду, когда говорил о пользе, но я действительно почти сразу задремал – сидя на полу, вот что удивительно. Потом сквозь сон почувствовал, что сполз на пол, лениво выругался, кое-как поворачивая непослушный язык, закутался в свое замечательное одеяло и нырнул еще глубже, в восхитительную темноту сновидений, где не было места ни отчаянию, ни смертной тоске, ни даже обыкновенному беспокойству о собственной участи.

– Так что же ты мне сразу не сказал-то? – знакомый голос звучал довольно сердито, а его обладатель тряс меня за плечо.

– Чего я не сказал? – спросил я, едва ворочая языком. Открыл глаза и сразу же снова зажмурился от солнечного света, который показался мне нестерпимо ярким.

– Что ты – большой колдун, – все так же сердито пояснил он. – Ишь ты, выискался на мою голову! Сразу-то незаметно…

– Да какой из меня колдун! – простонал я. Честно говоря, я почти не понимал, что происходит, слишком уж крепко спал.

– А такой, – неопределенно объяснил Вурундшундба. – Между прочим, это в корне меняет дело… Ладно уж, спи дальше. Не до тебя пока. Я просто хотел узнать, ты нарочно это скрыл или по глупости. Уже сам вижу, что по глупости.

С этими словами он ушел, а я снова отрубился. В данный момент мне было глубоко наплевать на его расследование.

* * *

Когда я снова проснулся, было темно. Я вспомнил свою давешнюю попытку разлепить глаза и удивился: по всему выходило, что я проспал чуть ли не сутки, а то и больше. Исследовал свое самочувствие и с удивлением понял, что оно очень даже ничего. Особенно меня удивило и обрадовало собственное настроение: я был спокоен, как сытый удав, и готов ко всему. Меня почти не трогали размышления о владельце этого гостеприимного сооружения и итогах организованного им «консилиума».

«Ну, в самом худшем случае они меня убьют, – с неведомым мне до сих пор равнодушием подумал я. – Тут я просто ничего не смогу изменить. Разве что вцепиться в мэсэновский нож и отбиваться до последнего… Да, а ведь именно так я, пожалуй, и сделаю. Могу себе представить, как это будет выглядеть со стороны!.. Или скажут, что ничем не могут мне помочь – что ж, Урги говорили, что есть еще некий загадочный всемогущий Шапитук. Придется его разыскать. С этими их Быстрыми Тропами вполне может оказаться, что я до него доберусь, а там поглядим!» О том, что Вурундшундба могут сменить гнев на милость и просто отправить меня домой, я старался не думать: зачем понапрасну теребить себя очередной надеждой?..

Я открыл мешочек с гостинцами Альвианты и с жадностью впился зубами в первый попавшийся сушеный плод, этакую чуть ли не полукилограммовую гигантскую «изюмину». Потом потянулся за следующим: таким голодным я, кажется, еще никогда в жизни не был. Покончив с «изюминами», я строго велел себе остановиться, но через несколько минут с некоторым удивлением застукал себя за жадным пожиранием вяленого мяса.

Время шло, я успел уничтожить все свои припасы, но по-прежнему оставался в одиночестве. Я начал подозревать, что обо мне просто забыли.

Еще через полчаса я решил, что имею полное право хотя бы высунуть наружу свой любопытный нос и осмотреться – а там по обстоятельствам.

Сначала я просто с удовольствием вдыхал свежий ночной воздух – пока я спал, здесь прошел дождь, и это было восхитительно. Потом мои глаза привыкли к темноте, и я увидел, что буквально в полусотне метров от приютившего меня сооружения происходит что-то вроде групповой медитации при лунном свете. Зрелище было то еще: куча народу в таких же темных балахонах, как у моего знакомца, расселась прямо на земле, образуя расходящиеся концентрические круги. Они издавали негромкое, но вполне отчетливое гудение, очень похожее на внутренний монолог только что включенного компьютера. Я снова испытал странное ощущение, такое же, как при первом знакомстве с одним из них: всем телом ощутил удивительную физическую силу этих ребят – а ведь я даже к ним не приблизился.

Я нерешительно потоптался на месте, потом подошел поближе. Они не обращали на меня никакого внимания: сидели, гудели. Если бы я был их пленником, наверняка решил бы, что могу убираться на все четыре стороны. Но я был связан по рукам и ногам собственными надеждами – самыми прочными путами, какие только можно придумать, – а посему вернулся к неуютному каменному сооружению и сел на землю, прислонившись спиной к стене. Камни оказались теплыми и упругими на ощупь. В другое время я бы удивился и попытался узнать, что это за материал, но сейчас мне было не до минералогических изысканий. Я просто сидел и ждал, уставившись в темноту: хоть что-то должно было случиться, рано или поздно.

Ждать пришлось долго. Я встретил дивный рассвет, вернее, три рассвета, один за другим. «Медитация» продолжалась. Иногда я с тревогой косился в их сторону, пытаясь понять: а живы ли эти странные ребята? При дневном свете они выглядели особенно причудливо в своей темной одежде, увитой живыми растениями, – этакие садовые украшения от авангардного дизайнера. Лиц их я так и не разглядел: они были закрыты просторными капюшонами и пестрой листвой.

Время шло, небо затянулось тучами, прошел мелкий теплый дождик – такой нежный и ненавязчивый, что я даже не стал от него прятаться, а с удовольствием подставил ему лицо: надо же умываться, хоть иногда! Дождь закончился так же незаметно, как и начался, на небе осталось всего два солнышка – третье уже торопливо шмыгнуло за горизонт. Вынужденное бездействие совсем меня не раздражало, вот что удивительно. Мне даже понравилось неподвижно сидеть на траве, прислонившись спиной к теплому камню. Оказалось, что это какая-то странная разновидность удовольствия, прежде совершенно мне недоступная.

В конце концов я умудрился задремать с открытыми глазами и пришел в себя, только когда меня принялись бесцеремонно трясти.

* * *

– Идем-ка со мной, чудо заморское, – сказал Вурундшундба. – Есть разговор.

Я не мог разобрать, кто он: мой давешний знакомый, в чьей «вурунде» я дрых целые сутки, или кто-то из его товарищей? Все они носили одинаковые балахоны, поросшие разнообразными представителями причудливой местной флоры – просто какие-то передвижные гербарии! – и не спешили радовать меня демонстрацией своих физиономий.

Впрочем, этого я кое-как разглядел: хищный профиль, длинный тонкогубый рот, квадратный подбородок. Его глаз я так и не увидел, они прятались в тени, под капюшоном.

– Ну что, налюбовался? – насмешливо спросил он. – Пошли, пошли!

Только теперь я заметил, что участники заседания уже благополучно разбрелись по своим делам. Неподалеку от нас стояла небольшая группа, человек пять. Они смотрели на меня, но подходить явно не собирались. Очевидно, ждали, когда я оторву от земли свою задницу. Я не мог обмануть их ожиданий. Онемевшие от бездействия ноги попытались протестовать, но я сказал им: «Куда вы денетесь!» – и оказался совершенно прав.

Лица моих новых знакомых не были похожи одно на другое. Во всяком случае, у них были разные губы и подбородки. Тем не менее эти ребята показались мне почти одинаковыми. Дело было не только в их одежде. Все они обладали незаурядной силой, избыток которой выплескивался наружу, за пределы их физических тел, так что находиться рядом с ними было довольно тяжело. И еще мне показалось, что у них одно настроение. Не одинаковое, а просто одно на всех, ребята кутались в него, как в огромное общее одеяло.

– Ну что, вы отправите меня домой?

Я решил сразу брать быка за рога: чего тянуть? Я и так долго ждал ответа на этот вопрос – единственный по-настоящему важный для меня.

– Делать нам нечего – с тобой возиться! – усмехнулся один из них. Остальные тоже заулыбались.

– Ладно. Так я, в общем, и думал, – упавшим голосом сказал я.

Если честно, я не испытал вообще никаких эмоций. Происходящее было настолько ужасно, что я попросту не знал, как мне следует на него реагировать.

– Если ты собираешься идти топиться, то можешь не спешить, – насмешливо сказал тот парень, который меня будил. – Мы не станем отправлять тебя домой, но это не значит, что у тебя нет шансов туда вернуться.

– А что, они у меня есть? – я не решался поверить собственным ушам.

– Ну да. А ты думал, у тебя никаких шансов? Так не бывает, это было бы слишком просто, – снисходительно заметил один из них. – Шанс есть всегда и у каждого. Чего люди не умеют – так это вовремя подсуетиться. А тебе придется подсуетиться, или ты никогда не вернешься домой. Впрочем, в мире Хомана ты в любом случае надолго не задержишься, это я тебе обещаю.

– Уже неплохо, – мрачно усмехнулся я.

– Ну, это как сказать… – протянул он. – Ты же пока не знаешь, что тебя ждет в том случае, если ты не поймаешь свой шанс.

– И что меня ждет? – равнодушно спросил я. – По мне, так самое худшее со мной уже случилось.

– Самое худшее еще и не начиналось. Вот узнаешь на своей шкуре, что такое Гнезда Химер, тогда поймешь, что скитания в чужом Мире – это просто веселое приключение.

– Что еще за «гнезда» такие? – нахмурился я.

– Темница, – охотно ответил он. – Просто темница для химер. Это слово из твоего собственного языка – очень удачное название для демонов, заплутавших между Мирами. Для тех, кто не сумел вовремя убраться восвояси…

– Так то для демонов. А я – просто человек, а не какая-нибудь «химера», – возразил я.

– У себя дома – может быть. А здесь ты – Рум-Тудум, да еще и колдун, каких мало.

– Если бы! – горько вздохнул я. – Никакой я больше не колдун: у меня ничего не получается.

– А ты пытался как следует? – спросил один из них. До сих пор он молчал и только внимательно меня изучал, даже капюшон приподнял, чтобы разглядеть меня как следует. У него оказались густые, сросшиеся брови и большие, но на редкость невыразительные глаза, мутные, как у младенца. И только сейчас, когда он требовательно уставился на меня, ожидая ответа, они на мгновение стали яростными и лучистыми, но тут же снова погасли.

– Я пытался, – нерешительно ответил я. Немного помолчал и добавил: – Два раза!

Вурундшундба переглянулись и заливисто расхохотались. Я растерянно наблюдал за их весельем.

– Целых два раза! – с явным удовольствием повторил тип со сросшимися бровями. – Да уж, ты постарался на славу… А чем еще ты занимался? Оплакивал свою судьбу, а в перерывах напивался, жрал и шлялся по бабам? Удивительно мудрые поступки!

– С чего вы взяли? – вяло огрызнулся я.

– Из самого достоверного источника, – усмехнулся он. – Но ты не о том спрашиваешь.

– Ты хочешь сказать, что я должен был продолжить попытки? – спросил я.

– Если ты действительно хотел, чтобы у тебя хоть что-то получилось, ты должен был продолжать попытки, пока не упадешь замертво, – сурово отрезал он. – Это – мир Хомана, единственное место во Вселенной, где даже ветру свойственно быть справедливым, а не твой пустой сон, в котором все будет так, как ты захочешь. Все должно быть оплачено – здесь и сейчас, а не когда-нибудь потом. А как ты думал? Что, будешь сидеть, зажмурив глаза и открыв рот, пока кто-нибудь не положит в него сладкую ягоду? Так имей в виду, ягоду в твой распахнутый рот никто не положит. Разве что кусок дерьма.

– Или еще кое-что! – ядовито подсказал один из его товарищей, и они снова расхохотались.

Я понял, что начинаю их ненавидеть.

– Ты можешь злиться на нас, сколько хочешь, нам не жалко, – бровастый неожиданно перестал ржать и стал смертельно серьезным. – Но это не принесет тебе никакой практической пользы. Насколько я понимаю, ты хочешь вернуться домой. Нянчиться с тобой никто не будет, так что тебе придется совершить это чудо самостоятельно. У меня есть хорошая новость: ты вполне способен справиться с такой работой. И плохая новость: ты вполне способен потратить драгоценное время на пустяки и угодить в одно из Гнезд.

– Я так и не понял, что это такое, – хмуро сказал я.

– Тебе же сказали: темница для невезучих демонов вроде тебя, тех, кто попал в чужой Мир не по собственной воле. Можно сказать, это твоя личная порция вечности. Величайшее благо для совершенного существа и величайший кошмар для такого, как ты. Там нет ничего, кроме бесконечного одиночества и молчания: даже возможности дышать или думать. Единственное, что останется при тебе, – это способность осознавать окружившую тебя пустоту. Впрочем, пока сам не попробуешь – не поймешь.

– Вы меня просто пугаете, – нерешительно сказал я. – Это какая-то чушь. Так не может быть!

Эти гады снова заржали.

– Почему сразу – «не может быть»? Только потому, что тебе это не нравится? – наконец спросил один из них. – Если бы все было так просто, нас бы тоже не было. Мы ведь тебе не нравимся?

Я пожал плечами: отпираться и уж тем более делать им комплименты мне упорно не хотелось.

– Не нравимся, – удовлетворенно кивнул он. – Потому что не спешим исполнять твое желание, а вместо этого говорим тебе вещи, которых ты предпочел бы не слышать. Да еще и не стесняемся ткнуть тебя носом в твое собственное дерьмо. Но ты пока не понял главного: мы собираемся указать тебе путь домой.

– Но вы же сказали, что не станете со мной возиться.

– Чего мы точно не станем делать, так это брать тебя на ручки и относить в кроватку, в которой тебе так хочется проснуться и тут же забыть обо всем, что с тобой случилось, – хмыкнул он. – Тебе придется добираться туда самостоятельно, это правда. А доберешься или нет – не наше горе, это тоже правда. Но вот указать путь – пожалуйста! Собственно говоря, это наша работа.

– И что это за путь? Он будет долгим?

Только сейчас я понял, что у меня глаза на мокром месте: этот неприятный дядя вернул мне все, что осталось от моей рухнувшей надежды. Не так уж много, но этого оказалось достаточно, чтобы возвратить меня к жизни со всеми вытекающими последствиями.

– Не таким уж долгим. Гораздо короче, чем твоя коротенькая жизнь, – оптимистически ответил он. – Собственно говоря, в твоем распоряжении всего двести двенадцать дней – ровно столько осталось до конца года. В конце каждого года мир Хомана делает выдох и избавляется от всего лишнего, в том числе от незваных гостей вроде тебя. Если успеешь убраться домой – молодец, не успеешь – тебя заберут Гнезда Химер.

– А оттуда уже никак нельзя выбраться, из этих ваших Гнезд? – упавшим голосом спросил я.

– А кто его знает. Вряд ли. Эта ловушка – одна из разновидностей смерти. Ты часто слышал, чтобы кому-то удалось воскреснуть? Если такое и случается, то очень редко, и не с бродягами вроде тебя, а с могущественными божествами, и не следует рассчитывать, что это чудо произойдет именно с тобой.

– А почему Таонкрахт и его приятели до сих пор живут в вашем «замечательном и справедливом» мире Хомана? – недоверчиво спросил я. У меня снова случился приступ блаженной подозрительности. «Они пугают меня, как армейские сержанты новобранца! – с надеждой думал я. – Сейчас придет какой-нибудь «лейтенант», построит этих умников, немного надо мной посмеется и прояснит ситуацию!»

Но таких радостей мне пока не светило. Судя по всему, здесь просто не было никаких «лейтенантов», в чьи обязанности входит брать под защиту перепуганных новичков.

– Таонкрахт и прочие альганцы – не тебе чета, – серьезно сказал бровастый. – Эти люди – путешественники, а не бродяги, они пришли сюда по собственной воле, с открытым сердцем и сразу полюбили этот Мир. Они не смотрели с ненавистью на новое небо над своими головами, не плакали и не просились обратно, даже те, чьи тела были изуродованы во время путешествия. Видел небось среди них двухголовых?

Я молча кивнул, и он продолжил:

– Альганцы сразу пришли в восторг от лесистых равнин Мурбангона, и даже сейчас, когда их настигло какое-то древнее проклятие и их дела покатились под гору, а дни сочтены, они каждое утро начинают с благодарности своему выдуманному богу – за то, что он якобы создал для них эту прекрасную землю. Глупо, но трогательно. Поэтому наш Мир не стал избавляться от них. Тебе же говорили: Хомана – справедливое место. Здесь на любовь отвечают любовью, а тот, кто желает уйти, не останется с нами надолго. И учти: если сейчас ты испугаешься и решишь, что от добра добра не ищут, и потратишь драгоценное время на признания в любви к нашему Миру, это тебе не поможет. Хомана – не глупая девчонка, которая верит словам. Она читает в твоем сердце, а сердечко-то твое все время твердит только одно: «Прочь отсюда!»

– Это правда, – растерянно согласился я.

– А то! – хмыкнул он. – Я вот все жду, когда ты начнешь расспрашивать нас про путь.

– А вас надо расспрашивать? Я думал, вы сами расскажете.

– Вот дурной! Кому это нужно: нам или тебе? Посмотрите, какой выискался! – Вурундшундба вдруг взял сварливый тон пожилой официантки из дешевого придорожного кафе.

– Хорошо, – вздохнул я. – Просветите меня, пожалуйста, о великомудрые господа, в каком направлении должен я устремить свои стопы, недостойные привилегии попирать эту восхитительную землю…

– Не выпендривайся, – спокойно посоветовал один из них. – Нам не смешно, а время уходит.

– Ну тогда просто скажите, что мне теперь делать?

Я внезапно почувствовал себя смертельно усталым. У меня больше не было ни сил, ни желания выяснять отношения с этими неприятными типами.

– Вот с этого следовало начинать, – кажется, Вурундшундба всерьез обрадовались, что я согласился играть по их дурацким правилам.

– Видишь ли, можно сказать, что тебе повезло, – один из них подошел ко мне так близко, что я зябко поежился от соседства с его тяжелым, сильным и каким-то очень уж чужим телом.

До сих пор мне казалось, что большинство обитателей этого Мира принадлежат к тому же биологическому виду, что и я сам, – кроме разве что сияющих подземных жителей, великанов Ургов и кошмарных болотных жителей Грэу и Бэу: и те, и другие внешне здорово отличались от людей. С Вурундшундба было сложнее: они выглядели вполне традиционно, нормальные человеческие существа, но этим их родство с людьми, пожалуй, и ограничивалось.

– В мире Хомана живет одно весьма могущественное существо по имени Варабайба, – доверительно сообщил мне Вурундшундба. – Он – один из богов. Но в свое время он попал в мир Хомана так же, как ты, – по чистой случайности. У него вышла какая-то драка с другими божествами – боги вообще вздорный народ. Враги оглушили его и забросили «на край Вселенной» – по его собственному выражению. Поначалу Варабайба был очень недоволен случившимся. Хомана ему не понравилась, к тому же он почти утратил память, а вместе с ней – могущество. Он долго хворал, а потом скитался по свету в поисках выхода, как обыкновенный человек. Ваши судьбы в чем-то похожи, верно? Но, в отличие от тебя, Варабайба оказался хорошим бойцом: он приложил немало усилий, чтобы вернуть свою силу, после кое-как справился с памятью, хотя до сих пор может вспомнить далеко не все события своей бесконечной жизни. Потом он научился уходить из этого Мира и возвращаться сюда по своей воле. Да, теперь Варабайба всякий раз возвращается на Хоману, как домой, и сам признается, что полюбил это место больше всех прочих. Между делом он создал людей Бунаба, немного похожих на него самого, поселил их на островах в Хомайском море и теперь заботится о том, чтобы они были счастливы. В мире Хомана это не возбраняется: если сюда приходит демиург, который жаждет сотворить новую жизнь, он может это сделать: места пока всем хватает.

– Я рад за него, – сухо сказал я. – Но я пока не понял: при чем тут этот Варабайба? Если вы предлагаете мне воспользоваться его опытом как примером… Я попробую, конечно, но я все-таки не бог. Даже не контуженный бог. И у меня почти нет времени.

– Да ну, куда уж тебе воспользоваться его опытом! – усмехнулся мой собеседник. – Я рассказываю тебе о Варабайбе из практических соображений. Видишь ли, мы не станем отправлять тебя домой, это уже решено. Не потому, что мы такие уж злые люди и нам приятно наблюдать за твоими мучениями. Мы не злые и не добрые. Просто мы стоим на страже основополагающих законов этого Мира, один из которых гласит: никогда не делай для человека то, что он может сделать для себя сам. Мы долго изучали твои возможности, пока ты спал, и можно с уверенностью сказать, что теперь мы знаем тебя лучше, чем ты сам. Потом мы обсудили свои наблюдения и пришли к выводу: у тебя есть шанс выбраться отсюда самостоятельно. Чего у тебя нет – так это времени разбираться, что к чему. Время есть только на то, чтобы действовать. Поэтому мы приняли решение, что поможем тебе, но только советом. Вот я и вспомнил о Варабайбе. Он не стоит на страже законов мира Хомана. При этом Варабайба до сих пор отлично помнит, как тяжело пришлось в свое время ему самому. Он всегда помогает таким, как ты, если встречает их на своем пути – а на Хоману чуть ли не каждый год вашего брата заносит, как будто медом здесь намазано, честное слово!.. Одних он отправляет обратно, другим советует, где поселиться и как устроиться в новой жизни, третьим просто делает хорошие подарки – уж кому что требуется… Пару раз мы даже ругались с ним из-за этого, а потом бросили: Варабайба – какой-никакой, а бог и может творить все, что взбредет в его божественную голову. И не нашего ума дело, что он ушиб ее, когда бесконечность извергла его тело в самую середину острова Хой. Одним словом, Варабайба тебе не откажет.

– Правда? – слабо улыбнулся я. – Ты уверен?

Вурундшундба серьезно кивнул. И тут я опозорился окончательно и бесповоротно: просто заплакал от невероятного облегчения, и от усталости… и, чего греха таить, от скопившейся за время нашего познавательного общения злости, которая так и не нашла выхода.

– И как я его найду, этого доброго бога? – спросил я сквозь слезы, изо всех сил стараясь улыбнуться.

– Хороший вопрос, – обрадовался Вурундшундба. – Сам ты его вряд ли найдешь.

– Ах да, у вас же нет географических карт, Урги мне говорили… Ну хоть на словах объясните.

– Не только в картах дело. Ты явно не умеешь оказываться в нужное время в нужном месте, поэтому, чтобы найти Варабайбу, тебе придется отправиться на остров Хой, туда, где живут сотворенные им люди Бунаба. Он там частенько крутится.

– И что мне делать? – несчастным голосом спросил я. – Плыть туда на спинке? Ладно, если это – единственный выход, я попробую. А этот остров далеко от берега?

– Далековато! – расхохотался Вурундшундба. – На корабле плыть и плыть, а уж «на спинке» – даже и не знаю… Ты же – не рыба! Ладно уж, не буду тянуть из тебя жилы. Можешь расслабиться, с кораблем мы тебе поможем. Сведем тебя со страмослябскими[56] пиратами. Правда, на Хой они не ходят: боятся и правильно делают. Но до Халндойна они тебя довезут, будь уверен! А уж от Халндойна до Хоя рукой подать, неугомонные бунабские купцы чуть ли не каждый день туда-сюда мотаются: у большинства на каждом острове по дому и по жене с детишками в придачу…

– Ясно, – кивнул я. – А где они, ваши пираты? Далеко отсюда?

– Близко, – неожиданно вмешался в разговор уже давно примолкший Вурундшундба со сросшимися бровями. – Дней пять по обычной тропе – всего-то!

– А по Быстрой?

– Ишь, разбежался! Все Быстрые Тропы обходят стороной те места, где живут страмослябы. Потому мы их там и поселили, собственно говоря.

– Ладно, пойду по обыкновенной, – вздохнул я. И нерешительно спросил: – А вы меня туда не проводите?

Честно говоря, я был совершенно уверен, что меня пошлют подальше, но все же добавил:

– Наверное, надо, чтобы кто-то замолвил за меня словечко перед пиратами: мне ведь нечего им предложить в качестве платы за проезд. Разве что одеяло Ургов… Как вы думаете, оно им понравится?

– Вряд ли, – усмехнулся Вурундшундба. – Страмослябы – ребята простые и необразованные. Они понятия не имеют, кто такие Урги, а уж такие тонкости, как волшебные вещи людей Мараха, вообще не укладываются в их пустых головах… Ладно, не ной, я с самого начала собирался тебя туда проводить. Во-первых, мы никого не пропускаем в те места, где живут страмослябы – только любопытных глаз посреди этого срама нам не хватало! Во-вторых, ты такой бестолковый, что, скорее всего, заблудишься. Будешь потом пугать здешнее зверье своим отчаянным воем. А в-третьих, если ты заявишься к страмослябам в одиночестве, они сразу же сделают тебя своим рабом, и дело с концом. Будешь чистить их свиней и жрать до икоты, пока тебя не призовут Гнезда Химер.

Тут все Вурундшундба дружно заржали.

«Очень смешно!» – ядовито подумал я.

Но потом до меня дошло, что этот неприветливый дядя только что твердо пообещал не бросать меня на произвол судьбы. На большее я и рассчитывать не смел.

– А когда мы отправимся в путь? Можно сегодня? – с надеждой спросил я.

Хотел я этого или нет, а заявление Вурундшундба, что в моем распоряжении осталось всего двести двенадцать дней, потрясло меня до глубины души, так что в моей бедной голове сразу же заработал своего рода счетчик. Завтра их останется всего двести одиннадцать – это я понимал очень хорошо, с математикой у меня всегда было в порядке.

– Вот это правильно, – одобрил он. – Ты уже понял, что время – это сокровище, которое всегда уплывает из рук. Вообще-то такие вещи следует усваивать с детства, но лучше поздно, чем никогда. Не дергайся, мы отправимся в путь не просто сегодня, а прямо сейчас. Ступай за своим драгоценным одеялом, оно тебе еще пригодится.

Я пулей влетел в каменное сооружение, приютившее меня на целые сутки, схватил одеяло и сумку Альвианты. Она уже опустела и была мне не слишком нужна, просто мне показалось, что хозяин помещения будет очень недоволен, если я оставлю на его полу хоть какие-то следы своего пребывания.

Через несколько секунд я вернулся, победоносно размахивая своим багажом. К моему величайшему удивлению, Мараха Вурундшундба уже успели куда-то подеваться. Остался только тот дядя со сросшимися бровями, который собирался стать моим проводником.

– А где остальные? – растерянно спросил я.

– А зачем они тебе?

– Просто… Ну, надо же попрощаться! – объяснил я.

– С чего ты взял, что должен прощаться с людьми, которым нет до тебя никакого дела? – удивился он. – Им недосуг, знаешь ли.

– Ладно, как скажешь. Я всего лишь хотел быть вежливым.

Я снова почувствовал себя обиженным и ничего не мог с этим поделать.

– Не занимайся пустяками, – дружелюбно посоветовал Вурундшундба. – У тебя сейчас есть одна цель: удрать домой, чем скорее, тем лучше. Подумай: если бы ты вежливо попрощался с моими товарищами, это приблизило бы тебя к цели?

– Нет, конечно, – я невольно улыбнулся.

– Тогда чего топчешься с постной рожей? Пошли.

Он стремительно зашагал куда-то влево, через густые заросли высокой травы, мимо причудливых каменных сооружений, каждое из которых при ближайшем рассмотрении оказалось не похожим на прочие.

* * *

Через полчаса мы миновали последнее из строений и оказались в лесу. На землю быстро спускалась ночь. Вскоре после того, как мы зашли в лес, стало совсем темно. Теперь я совсем не мог разглядеть своего спутника: его и при дневном-то свете было едва видно, со всей этой маскировочной растительностью на балахоне! Но это было не обязательно: я и без того все время ощущал его присутствие. Друзья моей юности, мистики-любители, непременно заявили бы, что у этого дяди «тяжелая аура» – как, впрочем, у всех его соплеменников.

– Слушай, а ты – тот, кто встретил меня на краю леса? – осторожно спросил я. – Было темно, я ничего толком не разглядел… И ведь мы так и не познакомились.

– Нет, я никак не мог встретить тебя на краю леса, я уже триста с лишним дней не сторожил Тропу, – равнодушно откликнулся голос из темноты. Потом он недоуменно переспросил: – А почему ты говоришь: «не познакомились»? Я видел тебя, ты – меня, мы даже довольно долго разговаривали – не далее, как сегодня днем. Чего ж еще?

– Но я до сих пор не знаю, как тебя зовут, – объяснил я. – Если не хочешь называть свое имя, скажи, как я должен к тебе обращаться.

– А, имя… – протянул он. – Понятно. Но у нас нет имен. Мы такими глупостями не занимаемся! – гордо добавил он – прямо как пятиклассница, которой впервые предложили поцеловаться.

– Нет имен?

Я почти не удивился, благо уже уяснил, что эти Вурундшундба – ребята с закидонами, от них чего угодно можно ожидать.

– Мы – Мараха Вурундшундба, – с пафосом сказал мой спутник. – В свое время, когда этот фантазер Шапитук носился по всем материкам и раздавал имена людям Мараха, мы отказались от такого излишества. Мы вообще не любим излишеств.

– Да, я заметил, – невольно улыбнулся я, вспомнив дом, в котором провел ночь. – Ладно, с именами более-менее понятно, без них действительно можно обойтись. А вам не бывает холодно? И никогда не хочется есть или спать?

– Как это – не хочется есть или спать? – снова удивился он. – Ну уж нет, мы же все-таки люди… С чего тебе такие глупости в голову лезут?

– Но я не увидел ни посуды, ни постельных принадлежностей в том доме, где спал, – объяснил я.

– Ну и что? – усмехнулся он. – Когда нам нужны какие-то вещи, они у нас появляются, когда необходимость в них пропадает, они исчезают, чего тут непонятного?

– Появляются и исчезают? – удивился я. – Значит, если сейчас ты захочешь есть…

– У меня будет столько еды, сколько мне требуется, – подтвердил он. – А если мне приспичит поесть с драгоценного блюда, у меня будет это блюдо. А когда я закончу есть, его не станет: зачем мне лишний хлам?

– Здорово! – искренне сказал я. – Мне бы так научиться!

– Ты-то как раз вполне можешь этому научиться со временем, – совершенно серьезно сказал он. – Нужно только, чтобы оно у тебя было, это самое время.

– Думаешь, я бы смог научиться? – опешил я.

– Да, ты легко всему учишься, – равнодушно подтвердил он. – Именно поэтому ты такой избалованный. Ходишь, ноешь, что утратил свое распрекрасное могущество, а сам почти не пытался это исправить. Я уже говорил тебе, что это глупо, могу еще раз повторить.

– Я уже понял, что это было глупо, – вздохнул я. – Но что толку кусать локти? Я же не могу вернуться в прошлое и начать вести себя иначе.

– Верно, не можешь, – согласился он. И одобрительно заметил: – Хорошо, что ты это понимаешь!

– Теперь я буду пробовать снова, – пообещал я. Не ему, конечно, скорее уж, себе. И с надеждой спросил: – А может быть, в этом вашем мире Хомана все надо делать как-то немного иначе, а я просто не знаю, как?

– Тоже верно, – откликнулся Вурундшундба. – Но я не могу дать тебе какие-либо инструкции. Ты не владеешь Истинной речью, а на кунхё вести разговоры о магии бесполезно: в этом языке нет нужных слов.

– Что это за «истинная речь» такая? – заинтересовался я. Кажется, я уже слышал это выражение от Таонкрахта, только не мог вспомнить, по какому поводу.

– Истинная речь – это Масанха, первый язык мира Хомана. В неискаженном виде Масанха представляет собой одно бесконечное и могущественное заклинание. Все Мараха изначально владели Истинной речью, но немногим удалось сохранить ее в первоначальном виде. Нам – удалось… Впрочем, даже искаженная Масанха – прекраснейший из языков. Единственный язык, на котором можно объяснить, что такое Вечность.

– А я бы не мог его выучить? – робко спросил я. – Провести ночь у какого-нибудь «правильного огня»…

– Так ты Масанху никогда не выучишь, – усмехнулся он. – Чтобы владеть Истинной речью, надо или родиться одним из Мараха, или своими глазами увидеть каменные спирали на острове Махум – там, где плясал Шапитук, создавая первые письмена мира Хомана. Нет другого способа выучить наш язык, тут тебе не помогут ни твои способности, ни огонь Ургов, ни мудрые наставники. Впрочем, пока тебе Масанха без надобности, так что забудь.

– Но ты сказал, что если бы я владел Истинной речью, мы могли бы поговорить о магии…

– Ничего, сам как-нибудь разберешься. Личный опыт гораздо важнее, чем самые лучшие разъяснения, – отмахнулся он.

– Но ты сам говорил, что у меня совсем мало времени, – жалобно сказал я.

– Значит, тебе придется сделать это очень быстро или обходиться вовсе без магии. Не надо много колдовать, чтобы добраться до Варабайбы. А там, глядишь, отправишься домой – чего тебе еще.

Потом мой спутник умолк, а я больше не решался надоедать ему со своими вопросами, хотя сейчас, когда я немного пришел в себя после дневных волнений, у меня их образовалось столько, что я мог бы трещать без умолку года два.

– Скажешь мне, когда устанешь, – снисходительно предложил Вурундшундба часа через два. – У меня нет цели загонять тебя до полусмерти. Да я и сам с удовольствием сделаю паузу. Люблю спать в лесу!

– Я уже давно устал, – честно признался я. – Но я подумал, что должен подстраиваться под тебя, пока ноги держат. В конце концов, это путешествие нужно мне, а не тебе.

– Ты быстро усвоил, как следует разговаривать, чтобы я не считал тебя безнадежным дурнем, – одобрительно заметил он. – Было бы неплохо, если бы ты усвоил не только порядок слов, но и скрытую в них мудрость. Ну да ничего, дело наживное!.. И имей в виду на будущее: ты можешь смело говорить мне, что тебе требуется отдых. Я не рассержусь и не брошу тебя в лесу. Во-первых, я уже взялся посадить тебя на страмослябский корабль, а у нас не принято легко отказываться от собственных решений. А во-вторых, у меня есть и другие дела в тех краях. В этом году моя очередь приглядывать за этим нелепым народцем… Между прочим, они тоже гости в нашем Мире, как и альганцы. Но гораздо забавней!

– У вас так много чужаков? – удивленно спросил я.

– Больше, чем ты думаешь, – согласился он. – Особенно здесь, на Мурбангоне. Есть такие места, где их совсем нет: на Мадайке, например. А в этой части Мурбангона Рум-Тудумов больше, чем местных уроженцев, это точно! Вся знать Земли Нао – Рум-Тудумы, не только альганцы.

– И в Эльройн-Макте тоже? – заинтересовался я.

– Я же сказал: вся знать Земли Нао. Почему Эльройн-Макт должен быть исключением? – ухмыльнулся он. – Ну что, делаем остановку?

– Ага, – кивнул я. И тут же снова спросил: – А их слуги – они откуда?

– Слуги-то как раз местные. – Мой спутник свернул куда-то в заросли, потом позвал меня. – Иди сюда, здесь будем ночевать. Только лбом в дерево не вмажься.

Я нырнул за ним в густые кусты, угольно-черные в темноте, и через мгновение оказался на небольшой круглой полянке, со всех сторон окруженной плотным кольцом деревьев.

– Так что, слуги – местные? – я вернулся к прерванному разговору. – А почему они такие идиоты? Я встретил в лесу еще одного местного жителя, Мэсэна – совершенно нормальный мужик! Со своими причудами, но идиотом его не назовешь.

– Все правильно, слуги альганцев и прочих господ в Земле Нао – полные идиоты, потому что они люди хурмангара, – объяснил Вурундшундба. – Хурмангара и не могут быть умными, им это ни к чему, они рождены для того, чтобы просто жить: питаться, размножаться и умирать… А вот твой Мэсэн скорее всего – полукровка.

– Да, он сам говорил, что его мать из какой-то касты… кажется, Ханара. А отец – шархи из Клохда… Смотри-ка, я даже запомнил! И он очень радовался, что так получилось.

– Ну вот, все правильно, он – полукровка. Мать из хурмангара – причем в касту Ханара входят самые сообразительные из них – а отец – Рум-Тудум. Из таких выходит толк. Обычно они гораздо смышленее, чем сами Рум-Тудумы – о хурмангара я уже и не говорю… Все, хватит о них! Я хочу есть.

– Я тоже, – робко согласился я.

После всех этих рассуждений о том, что «не следует делать для человека то, что он способен сделать для себя сам», я был вполне готов к тому, что мой спутник пошлет меня подальше и посоветует поискать какие-нибудь ягоды или, еще лучше, поохотиться. Но он меня не послал.

– Ладно уж, и тебя накормлю, – снисходительно сказал Вурундшундба, усаживаясь на траву. – Кстати, ты интересовался, где мы берем то, что нам требуется? Смотри внимательно.

После этого заявления он хлопнул ладонью по земле перед собой, а когда отдернул руку, его лицо озарилось оранжевым светом: это пылал маленький, но веселый костерок.

– Я всегда считал, что огонь – самый хороший компаньон, – заметил Вурундшундба, откидывая с лица свой необъятный капюшон. – Так что пусть себе горит!

Я увидел, что он улыбается – вполне дружелюбно. Вот уж не ожидал. Честно говоря, этот дядя показался мне самым хмурым из всех. Может быть, все дело было в его сросшихся бровях?

– Развести огонь проще всего, – доверительно поведал он мне. – Достаточно знать его имя на Истинной речи… Впрочем, ты-то говоришь только на кунхё! Ну и ладно, обойдешься без этого чуда, оно тебе пока ни к чему. Смотри дальше!

Он снова хлопнул ладонью по земле, и перед ним тут же появилось огромное блюдо, наполненное чем-то съедобным. Я не мог разглядеть, что это было, но пахло оно восхитительно. Пока я принюхивался, мой спутник добыл еще одно блюдо, гораздо меньше первого, и вилку с двумя зубцами. Он немного помедлил, потом переложил туда несколько небольших кусков, твердо сказал: «Ну и хватит!» – и протянул мне.

Я не выдержал и рассмеялся: у моего приятеля Мэсэна были примерно такие же представления о справедливости, но все-таки у него мои порции оказывались гораздо больше.

– Зря смеешься. Вот увидишь, тебе этого хватит с головой, – заметил Вурундшундба. – Еще обожрешься, попомни мои слова.

Сам он ел с неким почти религиозным остервенением. Я удивленно подумал, что в этом Мире все жрут как не в себя – взять хотя бы мою подружку Альвианту. Но мой новый знакомец явно был одним из самых великих мастеров.

Я так на него засмотрелся, что на время забыл о своей порции. А когда вспомнил, с удивлением обнаружил, что есть мне больше не хочется. Но я, конечно, все-таки начал жевать. Содержимое тарелки оказалось удивительно вкусным, но ел я не то из вежливости, не то из упрямства.

– Что, аппетит пропал? – насмешливо спросил Вурундшундба. Он уже расправился со своей огромной порцией и теперь наблюдал мои вялые попытки получить удовольствие от трапезы.

– Наверное, я очень устал, – с некоторым сомнением сказал я.

– Не так уж ты и устал. Просто тебе не требуется есть, пока ты находишься рядом со мной. Достаточно просто смотреть, как ем я. В наших лесах даже звери почти никогда не охотятся, а все потому, что не испытывают голод, находясь рядом с нами. Я угостил тебя только для того, чтобы ты не тратил свои скудные силы на очередную обиду. Если больше не можешь жрать, выброси в огонь.

– Спасибо за совет, – вежливо сказал я. – Я действительно чувствую себя сытым, но это твое – уж не знаю что! – оказалось таким вкусным, что мне все-таки хочется доесть, если можно.

– Да на здоровье! – коротко хохотнул он. – Смотри только, чтобы тебе дурно не сделалось от обжорства.

Дурно мне не сделалось, но я умудрился сладко задремать над пустой тарелкой.

– В одеяло укутайся, – ворчливо посоветовал мой спутник. – Зря, что ли, Урги тебе его дали? Без него простудишься, ты же хилый, как заморское растение!

Я открыл глаза и обалдел: мой приятель Вурундшундба возлежал на великолепном ложе – с разноцветными перинами, пестрыми маленькими подушечками, да еще и с помпезным балдахином в придачу. На лесной полянке эта роскошь выглядела более чем дико.

– Ух ты! – завистливо сказал я.

– Только не трудись просить такое же. Обойдешься, – буркнул Вурундшундба. Потом примирительно добавил: – Поверь мне, ты гораздо лучше отдохнешь на траве, завернувшись в одеяло Ургов, которое является не просто волшебной вещицей, а твоим единственным охранником. А если я добуду для тебя такую же кровать, это будет моя ворожба. Не уверен, что тебе будут сниться сладкие сны на таком ложе. Понятно?

– Понятно, – вздохнул я, сворачиваясь калачиком на траве.

Этот мизантроп оказался совершенно прав: мне снились дивные сны, а на рассвете я проснулся таким бодрым и отдохнувшим, что танцевать хотелось.

* * *

Мы отправились в путь, и я сам удивлялся, что оказался способен выдерживать бешеный темп ходьбы, сразу же заданный моим проводником. Поначалу я был вынужден сосредоточиться на дыхании, но через некоторое время привык к ускоренному ритму передвижения и тут же обнаружил, что по-прежнему способен искренне интересоваться всякой ерундой.

– Слушай, до меня только дошло, – обратился я к своему неразговорчивому спутнику. – Я ведь совсем не видел у вас ни женщин, ни детей. Они живут отдельно от вас? Или просто не выходили из домов?

– Какой ты все-таки тупой, – вздохнул он. Тон был настолько бесстрастным, что я при всем желании не смог расценить это как обиду. – Тебе уже столько раз пытались объяснить, что мы – Мараха. Что же, ты думаешь, что мы живем, как обыкновенные люди, просто иногда колдуем на досуге?

Я смущенно пожал плечами: честно говоря, примерно так я и думал.

– Ты спрашивал о женщинах, предполагая, что я – мужчина, верно? – насмешливо продолжил он. – Ну так вот, постарайся понять: я – не мужчина. И не женщина. Я – человек Мараха. Этого достаточно[57].

– Ты – не мужчина? – удивился я. – Но ты похож именно на мужчину. И все твои приятели тоже.

– Просто потому, что мы высокого роста и обладаем физической силой. Это ничего не значит. Просто большое и сильное тело удобнее для жизни, которую мы ведем, чем маленькое и слабое. Если изменятся условия, изменятся и наши тела.

– Но вы же как-то продолжаете свой род? – нерешительно спросил я.

– С чего ты взял? – удивился он. – Мы же не хурмангара.

– Но ведь человек не может жить вечно, – растерянно объяснил я. – Очень долго, наверное, может… Но рано или поздно люди умирают. И когда-нибудь не останется ни одного Мараха Вурундшундба. Это же неправильно!

– Ты говоришь, как отец большого семейства, – неожиданно рассмеялся он. – А ведь у тебя самого нет никаких детей, и ты не дергаешься по этому поводу… Ладно уж, я тебя понял. Видишь ли, существует некий незыблемый закон природы, согласно которому нас, Мараха Вурундшундба, всегда должно быть ровно восемьсот шестьдесят четыре человека, не больше и не меньше. Если случается так, что кто-то из нас перестает быть живым, на его место тут же приходит другой. Только не спрашивай, откуда он берется, этот другой! Ты не владеешь Масанхой, а в языке кунхё нет нужных слов, чтобы я мог хоть что-то тебе объяснить.

– Ясно, – растерянно сказал я.

– Ничего тебе не ясно, – усмехнулся мой спутник. – Больше не приставай ко мне со своей болтовней. Нам с тобой сейчас надо идти быстро и не уставать, а разговоры отвлекают внимание от дороги. Вечером обо всем спросишь, если захочешь.

Увы, он был прав: пока мы обсуждали волнительную проблему продолжения рода, я сбился с ритма и тут же запыхтел как паровоз. Мне понадобилось около получаса, чтобы снова втянуться. Поэтому я больше не пытался завести светскую беседу.

– А ты молодец, – похвалил меня Вурундшундба, когда мы наконец расположились на отдых на очередной полянке. – Вчера я еще давал тебе поблажку, а сегодня шел, не заботясь о тебе. Мне было любопытно, когда ты отстанешь или попросишь меня притормозить. А ты ничего: попыхтел и приспособился.

– Я думал, что, если отстану, ты меня бросишь на фиг в этом лесу, – вздохнул я. – Пришлось приспособиться.

– Ну, положим, ты слегка перегнул палку, – улыбнулся он. – Но по большому счету ты очень хорошо уяснил свое положение. Что ж, славно, если будем продолжать в том же духе, послезавтра вечером окажемся на месте. Страмослябские мореходы легки на подъем, так что отчалите на рассвете.

– А они точно согласятся взять меня с собой, эти пираты? – нерешительно спросил я.

– Да их никто и спрашивать не будет, – удивленно откликнулся мой покровитель. – «Согласятся» – ишь ты! Слушай, ты что же, думал, будто я буду их о чем-то просить? Ну ты даешь! Страмослябы считают нас богами – нас и те наваждения, которые мы им посылаем.

– Ну, если так, – с облегчением сказал я, – значит, все в порядке.

– Еще бы! – хохотнул Вурундшундба. – Среди них ты будешь в полной безопасности. Эти существа отличаются безрассудной храбростью – просто потому, что у них не хватает воображения, чтобы представить себе смерть! – но нашего гнева они боятся до колик в пузе. Я не преувеличиваю, некоторые из них вполне способны навалять в штаны, когда мы хмурим брови.

– Здорово, – улыбнулся я. – Значит, послезавтра они все обосрутся!

– Почему – все? – удивился он.

– Как это – почему? На твои брови посмотрят, – ехидно объяснил я.

Он насупился, и я понял, что пора подлизываться.

– Ты уж скажи им, чтобы они меня не обижали, – я почувствовал, что краснею, и торопливо объяснил: – Знаешь, я уже привык быть могущественным колдуном – не слишком, но все-таки… А теперь я снова стал беспомощным и совершенно не понимаю, как жить в таком статусе.

– Хватит жаловаться, – сердито сказал Вурундшундба. – Если тебе так не нравится быть беспомощным, попробуй это как-то изменить, я тебе уже несколько раз говорил. А лучше просто ложись спать. Ты ведь уже понял, что есть тебе не обязательно? Или будешь требовать, чтобы я с тобой поделился, из принципа?

– Не буду, – вздохнул я. – Но как быть, если я не почувствую себя сытым?

– Ну, если тебе окажется под силу такое чудо, я завалю тебя жратвой с ног до головы! – расхохотался он. – И мы не сделаем ни шагу отсюда, пока ты все не съешь.

Я укутался в одеяло и из-под полуприкрытых век наблюдал за трапезой своего удивительного компаньона. Чувство голода прошло почти сразу, как и вчера, а когда он одержал победу над очередной чудовищной порцией, я почувствовал себя сытым и довольным жизнью.

– Опять подействовало! – обрадовался я.

– А почему ты, собственно говоря, сомневался?

– Можешь себе представить, я еще никогда в жизни не чувствовал себя сытым только потому, что кто-то другой от души пожрал у меня на глазах.

– Просто тебе никогда не доводилось подолгу находиться рядом с одним из Мараха.

– А если ты будешь спать, а я – бодрствовать? – заинтересовался я.

– Нет уж! – он помотал головой. – Спит каждый сам за себя.

Костер тут же погас, и вместо него в центре поляны появилось уже знакомое мне роскошное ложе.

– Можно еще один вопрос, последний? – робко попросил я.

– Ну давай свой вопрос, – сонно проворчал он. – Экий ты неугомонный!

– Эти Гнезда Химер, которыми вы меня стращали, они действительно существуют?

– Вспомнил же к ночи! – хмыкнул он. – Потом спать небось не будешь… Да, они действительно существуют, и у тебя есть шанс убедиться в этом на собственной шкуре. Еще вопросы есть?

– Когда я шел к вам, я нашел дерево, на котором было огромное гнездо, – робко сказал я. – Я в нем даже спал, и мне очень понравилось: тепло, уютно, безопасно, да и сны хорошие снились… А потом я увидел еще группу деревьев с такими же здоровенными гнездами, и в них спали люди. Я пытался разбудить одного из них, но у меня ничего не получилось. Если бы он не всхрапывал иногда, я бы решил, что он мертвый…

– Так это, наверное, были сгабгиды, – рассмеялся мой спутник. – Странно, как же они туда забрели? Вообще-то они живут в другой стороне… Ха! Наверняка им просто приснилось, что они спят в другом месте, с ними такое то и дело случается. Говорят, одного спящего сгабгида видели аж на Мадайке… Неудивительно, что ты не смог их разбудить: в последнее время эти ребята вообще не просыпаются. Кстати, они тоже люди Мараха, только совершенно сбрендившие. Помешались на своих дурацких сновидениях. И ведь поначалу им удавались настоящие чудеса: сгабгиды научились превращать свои иллюзии в настоящую реальность. В те времена среди сгабгидов жили чудовища, которых они приводили с собой из снов. Правда, в конце каждого года чудовища исчезали, но уже через несколько дней какой-нибудь неугомонный сновидец приволакивал кого-нибудь новенького… Но эти бедняги здорово перегнули палку: сновидения взяли их в плен, и теперь они уже не могут вернуться обратно. Всякий может сбиться с истинного пути, даже Мараха!.. – Мой спутник авторитетно зевнул и наконец соблаговолил поинтересоваться: – А с какой стати ты о них вспомнил?

– Ну как же. Они живут в гнездах, – смущенно сказал я. – А вы тоже грозили мне какими-то «гнездами». Вот я и подумал: может быть, я как раз видел этих несчастных пленников?

– Ну и каша у тебя в голове! – неодобрительно сказал Вурундшундба. – Ну при чем тут сгабгиды и их гнезда? Гнезда Химер – это же просто метафора. Надо же хоть как-то называть вещи, если говоришь на таком несовершенном языке, как кунхё… Спи давай и мне не мешай.

Я наконец-то закрыл глаза и последовал его мудрому совету. Судя по всему, завтра мне предстоял еще один нелегкий день.

* * *

Я как в воду глядел: этот злодей, мой спутник, очевидно, поставил себе цель загнать меня до пены у рта или хотя бы услышать мои мольбы о пощаде. Я же решил, что не доставлю ему такого удовольствия: кажется, ко мне наконец-то вернулось мое знаменитое ослиное упрямство, и это была хорошая новость. Дело кончилось тем, что я обошелся не только без ужина, но и без разговоров: молча лег на траву, завернулся в одеяло и покинул мир бодрствующих людей, громко хлопнув дверью.

А под утро знакомый голос снова вторгся в мой сон. «Другой ветер – это Овётганна и как бы Хугайда, и далеко его родина, незыблемая и неведомая», – говорил он, а я, блаженствуя в тепле и покое, думал – лучше бы мне вовсе не просыпаться, от добра добра не ищут.

* * *

– Может, хоть ты мне объяснишь, что это такое: «Овётганна», которая «как бы Хугайда»? – спросил я наутро своего проводника.

– Ого, а ты не так прост, как кажется! – уважительно присвистнул он. – Это – слова Истинной речи! Откуда ты их узнал? Приснились небось?

– Приснились, – кивнул я. – Мне уже несколько раз снился этот сон: я ничего не вижу, а только слышу голос, который рассказывает мне про ветер. Там еще говорится про ветер, который дует из стороны Клесс, и про ветер, который приходит редко, и про каких-то Хэба, бушующих среди дюн, скал и озер, но слово «Хугайда» меня просто заворожило.

– Похоже, сама Хомана говорит с тобой, – удивленно сказал Вурундшундба. – Твоя удача столь велика, кто бы мог подумать! Произноси слово «Хугайда» как можно чаще – вот все, что я могу тебе посоветовать. Повторяй его вслух, пока идешь за мной через лес, повторяй перед тем, как заснуть, и потом, когда мы расстанемся, чем больше, тем лучше. Это – твой шанс быстро обрести силу, которую ты растерял по дороге в наш Мир… Да, вот уж не знал, что ты такой везучий! – он ошеломленно покачал головой.

– А одна моя знакомая из Эльройн-Макта испугалась слова «Хугайда», – вспомнил я. – Она запретила мне произносить его вслух.

– Она была права – по-своему, – признал Вурундшундба. – Все слова Истинной речи обладают страшной силой, и людям опасно с ними шутить. Но тебе-то терять нечего: можно сказать, что все самое худшее с тобой уже случилось.

– Тоже верно, – усмехнулся я. И с искренним наслаждением произнес: «Хугайда», – распробовал на вкус это слово, раскусил его, как спелую виноградину, а потом повторил – еще раз и еще.

Весь день я добросовестно бормотал себе под нос удивительное слово «Хугайда», умолкая лишь изредка, когда мой проводник развивал совсем уж немилосердную скорость.

А незадолго до наступления сумерек мы неожиданно вынырнули из леса. Некоторое время продирались сквозь заросли высокой травы, доходившей мне чуть ли не до пояса, и наконец вышли на пустынный берег изумрудно-зеленого моря.

Я тут же устремился к воде: ее трепещущая поверхность, сверкающая в тусклых лучах самого маленького из солнышек, притягивала меня, как магнитом. Я зачерпнул воду в пригоршню и умылся. Она оказалась теплой и совершенно пресной. Я изумленно покачал головой и оглянулся на своего спутника.

– Ага, а море-то тебе понравилось, – добродушно отметил он. – Будем надеяться, ты ему тоже приглянулся. Лучше дружить с морем, если собираешься ступить на палубу корабля. Мы почти пришли, лагерь пиратов находится в часе ходьбы отсюда. Пожалуй, я оставлю тебя здесь: у меня немало других дел со страмослябами, и я не хочу, чтобы ты крутился у меня под ногами. Да и тебе будет полезно отдохнуть от моего общества перед дальней дорогой. Поешь, можешь искупаться, если хочешь, а самое главное – постарайся хорошенько выспаться. А под утро я приду за тобой.

– Искупаться и поспать – дело хорошее. А вот что, интересно, я буду есть? – усмехнулся я. – Здесь ничего съедобного, кажется, не растет, а если я начну рыбачить… Ох! Можно попробовать, конечно, но…

– Ладно уж, не ной, – проворчал Вурундшундба. Он присел на корточки и хлопнул ладонью по земле. Перед ним тут же появился огромный котел, от которого поднимался ароматный пар.

– Вот это да! – восхитился я.

– Смотри только не лопни на радостях! – ехидно посоветовал мой благодетель.

«Кто бы говорил!» – ядовито подумал я, но вслух предпочел вежливо сказать: «Спасибо» – и больше никаких комментариев.

– Постарайся уснуть пораньше. Я приду за тобой еще затемно, а день будет нелегкий. Впрочем, легких дней в твоей жизни пока вообще не предвидится, это я тебе обещаю! – напутствовал меня Вурундшундба.

Он пошел прочь, а я с интересом смотрел ему вслед. Берег был не песчаным, гладкая темная почва казалась мне твердой и упругой, как пластик. Мои подошвы вообще на ней не отпечатывались. Но этот дядя умудрялся оставлять такие глубокие следы, что мне стало не по себе: его ноги погружались в почву сантиметров на десять, честное слово! Создавалось впечатление, что бедняга-земля едва носит это матерое человечище.

* * *

– А вот ложку сей гнусный тип мне не оставил! – растерянно сказал я сам себе, после того как его массивный силуэт слился с синевой сумерек.

Ни на секунду не сомневался, что он сделал это нарочно.

Я заглянул в котел и с некоторым облегчением понял, что там был не суп, а твердая пища: большие куски непонятно чего, судя по запаху, скорее всего – мяса. На худой конец, это можно было есть и руками. Но у меня случился тяжелый приступ чистоплюйства: чуть ли не полчаса я рыскал в темноте, стараясь найти на берегу какую-нибудь замену отсутствующим столовым приборам, но так ничего и не нашел. На берегу было удивительно пусто: ни ракушек, ни веток, ни камней, и вообще никаких развлечений.

Дело кончилось тем, что я пригорюнился, достал из-за пояса разбойничий нож, подарок Мэсэна, присел возле котла и аккуратно подцепил на кончик ножа один из кусков. Как и в прошлый раз, мне не удалось идентифицировать пищу Вурундшундбы: вкусно-то вкусно, а вот что это было?.. Оно и неудивительно, у меня имелся более чем скудный опыт проникновения в тайны местной кухни. Какая-то ясность в этой области существовала, только пока я жил у Мэсэна, где все стадии приготовления обеда, начиная с охоты, вершились у меня на глазах.

Есть с ножа мне быстро надоело – или я просто успел отвыкнуть от необходимости самостоятельно пережевывать пищу? В каком-то смысле, общение с Вурундшундбой, который в буквальном смысле слова ел за двоих, было весьма удобным – по крайней мере для смертельно усталого человека.

Но упустить возможность искупаться я не мог, даже рискуя заснуть прямо в воде. Вот уж чего мне здорово не хватало все время, с тех пор как я трагически лишился элементарных бытовых удобств по воле стремительно спивающегося, но, к моему величайшему сожалению, все еще могущественного чародея Таонкрахта. Поэтому я разделся и полез в море.

Темная вода была гораздо теплее воздуха, и это оказалось лучшей новостью всех времен и народов. Что мне не понравилось – так это прикосновение дна к моим босым ногам. Оно было скользким, как чешуя змеи, и холодным: можно было подумать, что по самому дну струится какое-то холодное течение.

– Хугайда, – проникновенно сказал я воде. И с азартом ученого попугая повторил: – Хугайда, Хугайда, Хугайда, – рассмеялся от блаженной и совершенно беспричинной радости, до краев заполнившей все мое существо, и поплыл вперед.

Через несколько минут я остановился, перевернулся на спину и долго лежал, с рассеянной улыбкой разглядывая непроницаемо темное небо. Впрочем, понять, где заканчивается небо и начинается море, было совершенно невозможно: со всех сторон меня окружала густая чернота, теплая и несомненно дружелюбная. Я был так спокоен – хоть в святые записывайся. Даже умудрился задремать, покачиваясь на поверхности воды, как унесенный ветром легкий сухой листок.

Впрочем, в какой-то момент я почувствовал, что начинаю замерзать, и неохотно поплыл назад, ни на секунду не задумываясь о направлении. И правильно, через несколько минут я уже был на берегу и отчаянно мотал головой, пытаясь хоть немного просушить волосы. Потом я мужественно ежился на прохладном ночном ветру, не позволяя себе одеться: меня не прельщала перспектива спать в мокрой одежде под мокрым одеялом или вовсе без оного. К тому же идея превратить волшебный подарок Урга в полотенце показалась мне почти кощунственной.

Но потом, когда я все-таки высох и забрался под одеяло, почувствовал себя просто замечательно. Поразительно устроен человек: совсем недавно я был абсолютно уверен, что моя жизнь может считаться законченной, поскольку ничего хорошего мне уже не светит, а сегодня обнаружилось, что я могу быть счастливым и безмятежным – это я-то, бездомный бродяга, устроившийся на ночлег на пустынном морском берегу, беспомощный шарик «перекати-поля», случайно унесенный в чужой мир капризным ветром.

Да, вот именно.

Ветром.

Глава 7

Страмослябские пираты

Мой эксцентричный спутник вернулся затемно, как и обещал. Я проснулся прежде, чем он принялся меня будить: почувствовал его присутствие, тяжелое, как надгробный камень.

– Уже не спишь? – спросил Вурундшундба. – Вот и славно.

Он исследовал почти полный котел с едой и неодобрительно заметил:

– Так ничего и не сожрал! А шуму-то было – вспомнить страшно… Ладно уж, вставай, пора идти.

– Пошли, – вздохнул я.

Мне не хотелось покидать это место. Я подозревал, что мое счастливое настроение останется лежать на берегу, на том самом месте, где я спал, как остаются отпечатки наших следов на мокром песке: с собой не заберешь, как ни крути.

– Знаешь, а мне было очень хорошо здесь, – сказал я своему проводнику.

Мне хотелось поговорить с ним о вчерашнем вечере. Если уж не удалось сохранить это блаженное состояние, так хоть потрепаться – все лучше, чем ничего. Благо шли мы не так быстро, как раньше, и у меня вполне хватало дыхания, чтобы вести беседу.

Его молчание показалось мне вполне благожелательным, так что я осмелел и продолжил:

– До сих пор все эти разговоры о том, что ваш мир – самое распрекрасное место во Вселенной, казались мне некоторым преувеличением. Но ночью, когда я купался в море, я начал полагать, что так оно и есть.

– Ага, – насмешливо согласился Вурундшундба. – Конечно, тебе начало здесь нравиться. Все очень просто: вчера ты целый день талдычил одно из самых могущественных древних заклинаний, я чуть не рехнулся, тебя слушая. Не похоже, чтобы ты уже вернул себе свое драгоценное могущество, но жить тебе сразу стало полегче… Знаешь хоть, почему ты так страстно хочешь вернуться домой?

– Ничего себе! – я чуть не захлебнулся от избытка аргументов. Но сформулировать их было довольно трудно. – Я, я… черт! Там я – на своем месте, – наконец объяснил я. – И потом, там осталось очень много людей, которых я люблю…

– Вот-вот-вот, это уже теплее, – обрадовался он. – Только дело не в том, что ты их любишь. Это не самое главное. Гораздо важнее, что они тебя любят. А здесь, в мире Хомана, никому нет до тебя дела, разве не так?

– Ну почему же, – запротестовал я. – Бедняга Таонкрахт, наверное, ужасно расстроился, когда обнаружил, что я сделал ноги. И Мэсэн не очень-то хотел меня отпускать. И… – тут я запнулся, поскольку вдруг вспомнил, что настоящий джентльмен не должен предавать гласности имя своей дамы. Альвианта имела полное право рассчитывать на мою деликатность.

– Чего язык прикусил? – усмехнулся Вурундшундба. – Хочешь сказать, что еще нашлась какая-нибудь девчонка, которая без ума от твоих глаз? Тоже мне, тайна! Но все это не в счет. Никому из этих людей нет дела до тебя. Просто им было лестно находиться в обществе демона, за которого они тебя принимали, вот и все. Наверняка все они строили на твой счет какие-нибудь корыстные планы. И ты это сам прекрасно понимаешь. Поэтому так тоскуешь о месте, которое называешь «домом». Твой дом там, где тебя любят. Ты очень просто устроен.

– Как все люди, наверное, – растерянно согласился я.

– Это верно, – насмешливо подтвердил он. – «Как все люди». Проблема в том, что ты не можешь позволить себе роскошь быть «как все люди».

– Почему только я? На самом деле никто не может позволить себе роскошь быть «как все люди», – вздохнул я. – Тем не менее позволяют. Только этим и занимаются с утра до ночи…

– Ну-ну-ну, расфилософствовался. Все хорошо в свое время! Ты лучше давай, шевели ногами, а то плетемся мы с тобой, как на собственные похороны.

Это было, мягко говоря, некоторым преувеличением, но я послушно прибавил шагу.

* * *

Примерно через час мое усердие было вознаграждено. Нашим взорам открылась вполне живописная бухта, на зеленых волнах которой жизнерадостно подпрыгивало симпатичное парусное суденышко, смутно похожее на знакомые мне картинки в энциклопедиях для детей – не то ученическая копия скандинавского драккара, не то поморская лодья. С ярко-алого паруса на меня неодобрительно взирал канареечно-желтый лик неумело, но старательно нарисованного солнышка. У небесного светила имелись суровые раскосые глаза, малиновый румянец во всю щеку, нос-кнопка и лягушачий рот, оскалившийся в глупой, но недоброй улыбке.

Я понял, что мы пришли. Корабль со столь недвусмысленно разукрашенным парусом просто не мог принадлежать нормальным законопослушным гражданам – только пиратам.

– Не нравится? – Вурундшундба словно прочитал мои мысли. – Ничего, это еще цветочки. Посмотри-ка на небо.

Я послушно уставился на небо и чуть не рехнулся: из-за горизонта поспешно выползало не одно из симпатичных местных солнышек, к которым я уже успел привыкнуть, а точная копия рисунка на парусе: такая же круглая желтая рожа с алым румянцем и нехорошей ухмылкой.

– Что это? – взвыл я.

– Лабысло[58], – усмехнулся Вурундшундба. – Страмослябы почему-то считают, что именно так и должно выглядеть солнце. А мы не поленились состряпать для них эту иллюзию. Каждое утро сие чудище вылезает из-за моря, а каждый вечер прячется в болото за Страмодубами, вон в той стороне, – он махнул рукой, указывая куда-то в глубь материка. – Неплохая шутка! Нас она забавляет, а этих олухов делает счастливыми. Иногда в их края забредают заплутавшие путники из земли Нао. Могу тебя заверить, на них это зрелище действует еще похлеще, чем на тебя.

– Что же за люди эти страмослябы, если они греются в лучах такого солнца? – возмутился я.

– Забавные люди, в этом ты сам убедишься. Сейчас я познакомлю тебя с капитаном. Ага, а он уже к нам идет. Легок на помине!

К нам действительно приближался высокий коренастый дядя, лохматый и бородатый, как старый хиппи. Да и одет он был соответственно: в видавшую виды просторную черную рубаху до колен и такие же просторные полосатые штаны. Его обувь и вовсе сбила меня с толку: кажется, это были самые обыкновенные плетеные лапти. По правде сказать, до сих пор я видел лапти только на картинках и не очень верил, что такие штуки могут носить настоящие живые люди.

– Етидрёный хряп![59] – жизнерадостно сказал он нам обоим.

– Что он говорит? – робко спросил я у Вурундшунбы.

– А, ерунда, – отмахнулся тот. – Считай, что тебе сказали «доброе утро».

– Попробую себя в этом убедить. Что, эти ребята говорят на каком-то своем языке?

– Ну да, – невозмутимо согласился мой проводник. – Многие люди говорят на своих языках. Что в этом удивительного?

– Ничего, – вздохнул я. – Но как мы будем общаться?

– Как-нибудь, – отмахнулся он. – Выучишь десяток слов, помашешь руками, скорчишь рожу – делов-то! Тоже мне проблема… И, потом, я не думаю, что у вас найдется много тем для бесед, так что ты ничего не теряешь.

Пожилой хиппи в лаптях тем временем подошел поближе и уставился на меня с простодушным любопытством. Обменялся с Вурундшундбой несколькими короткими фразами, из которых я не понял ни слова, кроме словосочетания «Ронхул Маггот», которое уже привык считать своим именем. Правда, пару раз до меня донесся уже знакомый «етидрёный хряп». В конце беседы новый знакомец наградил меня идиотской, но приветливой ухмылкой, обнажившей несколько миллионов крепких зубов, развернулся и потопал к кораблю. Мы отправились следом.

– Забыл представить тебе этого достойного мужа, – с неподражаемой иронией сказал мой проводник. – Капитан «Зуздарги», этого самого корыта, – он брезгливо махнул рукой в сторону парусника. – Его зовут Плюхай Яйцедубович.

– Как-как? – я ушам своим не поверил.

– Как слышал, – отрезал Вурундшундба. – И имей в виду, страмослябы очень дорожат своими отчествами, так что такие вещи лучше заучивать наизусть. Ничего, тебе еще повезло, что мы застали здесь именно Плюхая, а не кого-то другого. Он надежный мужик. Глуп неописуемо, как все страмослябы, но опытный мореход. Команда его слушается, а это на страмослябских кораблях редкость. Во всяком случае, я уверен, что у Плюхая хватит ума добраться до Халндойна. Он проделывал это путешествие не меньше сотни раз и всегда возвращался домой на собственном корабле, да еще и с трофеями.

– Это обнадеживает, – вздохнул я.

Хваленый капитан тем временем споткнулся на ровном месте, упал, приземлившись на все четыре конечности, как кошка, пробурчал «уть химно етёное!» – вскочил на ноги и бодро зашагал дальше.

«Ну да, он еще и пьян небось, с утра пораньше, – мрачно подумал я. – Чего еще ждать от пирата».

Мое настроение портилось быстро, как вареная колбаса на солнцепеке. Я уже успел свыкнуться со многими неприятными вещами, но новый спутник и его корабль с сердитым солнышком на парусе вызывали у меня стойкую неприязнь и будили самые нехорошие предчувствия. О кошмарном светиле, которое бодро карабкалось на небо, я уже и не говорю.

Когда мы приблизились к кораблю, мне стало совсем нехорошо. Обнаружилось, что мои будущие спутники имеют великое множество дивных особенностей, в силу которых наше грядущее сосуществование на одной палубе представлялось мне совершенно невозможным. Прежде всего их было чрезвычайно много. Спутанные шевелюры, бороды до пояса и просторные рубахи в таком количестве казались чем-то вроде униформы. Их лица не блистали ни интеллектом, ни обыкновенным добродушием. Да черт бы с ними, с лицами! Эти милые люди пахли так, словно у каждого за пазухой хранились безграничные запасы заплесневевшего сыра. Они скалились до ушей и оживленно переговаривались вполголоса: думаю, их сдерживало присутствие Вурундшундбы. Я снова ничего не разобрал, кроме уже знакомого «етидрёного хряпа» и некоторых новых словечек вроде «ибьтую мэмэ», «утьвлять» и «етидреть» – у меня голова кругом шла от такого вороньего грая!

– Куляймо, Ронхул Маггот! – гостеприимно сказал капитан, указывая на палубу.

– Иди за ним, – осклабился Вурундшундба. – Чего медлить?

– А сколько дней нужно плыть до этого острова… до Халндойна? – нерешительно спросил я.

– Как повезет. Может, десять дней, а может, и сорок. Все зависит от ветра. И, конечно, от удачи – твоей и твоих спутников.

– Целых десять дней?!

– Десять – это минимум, на который я бы на твоем месте не слишком рассчитывал.

– Скажи, неужели нет другого способа добраться до Халндойна? – голос мой предательски дрогнул. – Должны же туда ходить еще какие-нибудь корабли…

– Разумеется, есть. На Халндойн ходит великое множество кораблей. Но не отсюда. Тебе придется вернуться в Землю Нао, добраться до какого-нибудь порта, постаравшись не нарваться на своего дружка Таонкрахта и тем паче на кого-нибудь из Сох. Ты же понимаешь, что с тем Хинфой тебе просто случайно повезло и больше такое не повторится? Потом потребуется договориться с каким-нибудь капитаном. Имей в виду, вряд ли кто-то согласится везти тебя бесплатно. Разве что наймешься дерьмоедом, матрос-то из тебя никудышный. И учти, вполне может случиться, что по дороге на ваш корабль нападут страмослябские пираты и ты все равно окажешься в руках у капитана Плюхая или кого-нибудь из его приятелей, которые, уж поверь мне на слово, еще хуже, но не в качестве гостя, а в качестве пленника. Правда, здорово?

– Я не хочу плыть на этом корабле, с этими людьми, ни в каком качестве! – твердо сказал я. – Все что угодно, только не…

– Все что угодно? – добродушно усмехнулся мой спутник. – А Гнезда Химер?

– Черт с ними! – упрямо сказал я. – Если там нет ничего, значит, нет и этих бородатых жлобов в лаптях. И запахов там тоже нет – чем не райское местечко!

Я сам понимал, что совершаю жуткую глупость, но ничего не мог с собой поделать.

– Дело хозяйское, – равнодушно согласился Вурундшундба. – Ты, а не я хотел вернуться домой. Свое обещание я выполнил. Теперь решай сам: это твоя жизнь, а не моя. Прощай.

Он развернулся, сделал несколько шагов, потом топнул ногой и исчез. Я не успел сообразить, что происходит, а уже остался один, если не считать многочисленных страмослябских пиратов.

Я растерянно смотрел туда, где только что стоял мой эксцентричный спутник. Спорить больше было не с кем – разве что с судьбой, но я не был уверен, что мои аргументы ее проймут. Треклятое толстомордое солнце хмуро взирало на меня с неба. По правде говоря, это жуткое зрелище вселяло в меня панический ужас. Я бы не удивился, если бы оно спустилось с неба и попыталось меня сожрать.

– Куляймо, Маггот! – настойчиво повторил капитан. – Ибьтую мэмэ! Урэмя нима!

Он уже стоял на палубе и выглядел как человек, который опаздывает на работу: нервно переминался с ноги на ногу и нетерпеливо оглядывался по сторонам.

«Черт, я ведь даже не смогу объяснить ему, что не хочу с ними ехать, – мрачно подумал я. – Он же теперь не успокоится, пока я не окажусь в его корыте!.. Ладно, черт с ним, десять дней – это всего лишь десять дней. Постараюсь в первый же вечер заработать хороший насморк, это будет весьма кстати».

О том, что путешествие может затянуться на месяц и даже больше, я предпочитал не думать.

* * *

На корабле было чертовски тесно, еще хуже, чем я предполагал. Кроме лохматых широкоплечих бородачей в лаптях по палубе слонялись домашние животные, любовно увитые венками из цветов и пестрых лент. Сначала мне показалось, что это какая-то диковинная разновидность свиней. Но, приглядевшись, я понял, что это были близкие родственники кровожадного «свинозайца», который возил телегу моего приятеля Мэсэна, только не такие зубастые. Шерсть их была коротко острижена, а черные полосы на спинках старательно закрашены, так что звери приобрели ровный изжелта-розовый цвет. Пушистые хвосты-помпоны были сбриты безжалостной хозяйской рукой, а на их место прикрепили накладные свиные хвостики, украшенные многочисленными яркими бантиками и даже драгоценными кольцами.

Под ногами у меня крутилось что-то совсем уж мелкое. Я решил, что это корабельная крыса, и заранее сжался в комок. Оказалось – не крыса, а самый настоящий гном. Крошечный человечек, размером с кошку, такой же патлатый и бородатый, как прочие пираты, да и одетый в такое же безобразие.

Пока я пялился на сие чудо природы, шустрый гном добрался до ноги Плюхая Яйцедубовича, вцепился в его штанину и проворно полез наверх. В минуту добрался до капитанского плеча, уселся там поудобнее, утер пот со лба и что-то прогундосил. Капитан слушал его внимательно, распахнув рот и задумчиво тягая себя за бороду.

«О, боже, – подумал я, – вот так и сходят с ума, наверное».

Я кое-как нашел для себя кусочек свободного пространства на корме, уселся там, подтянув колени к подбородку, прижался спиной к прохладному дереву и замер. Я предпочел бы вовсе исчезнуть, но это у меня не получалось, по крайней мере пока. Увитая цветами розовая подделка под свинью тут же подошла ко мне и уткнулась глупой мордой в колено, я попытался отпихнуть ее ногой. Зверь понял, что в моем сердце нет места его персоне, и ушел искать любовь и понимание на стороне, а мне стало стыдно: до сих пор я всегда отлично ладил с животными. И вообще дрянное это дело – вымещать свое паршивое настроение на слабых.

– Извини, зверюга, ты хорошая свинка, просто Гулливер из меня хреновый, нервы ни к черту! – виновато сказал я вслед удаляющемуся меньшему брату и почувствовал себя законченным идиотом.

Некоторое время я неподвижно сидел на месте, изо всех сил стараясь задержать дыхание, глотать смрадный воздух как можно реже: это казалось мне единственной возможностью выжить.

– Хугайда, – тихо сказал я, подняв глаза к небу. На сей раз я твердо знал, что прошу о помощи – неведомо кого, сам не понимая, какого рода помощь мне требуется. Просто жизнь уже очень давно не казалась мне настолько невыносимой. Даже когда я сходил с ума от отчаяния в замке Таонкрахта, я проделывал это с комфортом: в мягкой постели, вдыхая свежий воздух из открытого окна. Сейчас Альтаон представлялся мне почти райским уголком.

Небеса, конечно, не разверзлись, и на горизонте не появилась прекрасная шхуна под белоснежными парусами, чтобы забрать меня, любимого, с кормы грязного пиратского суденышка, но мне стало гораздо легче, что правда, то правда. Я был почти готов улыбнуться, когда мои губы снова прошептали единственное магическое заклинание, оставшееся в моем распоряжении: «Хугайда».

Какое-то время спустя воздух, который мне все-таки приходилось вдыхать, посвежел: подул прохладный морской ветер и унес изрядную часть сырных ароматов.

Я огляделся и обнаружил, что берег остался довольно далеко. Сделав это открытие, я покосился на небо и с величайшим облегчением увидел там знакомые маленькие солнышки. Нормальные небесные светила, и не беда, что целых три вместо одного, такие пустяки меня уже давно не смущали. Кошмарное желтое Лабысло осталось сторожить страмослябское побережье, и это была хорошая новость.

Пираты по-прежнему сновали мимо, с простодушным любопытством поглядывали на меня. Слова «Маггот», «етидрёный хряп» и «ибьтую мэмэ» щедрым потоком изливались на мою бедную голову. Я молил небо об одном: чтобы мне не пришлось общаться с ними более плотно. Нервы у меня всегда были ни к черту, а уж сейчас – и подавно, и я прекрасно понимал, что могу взорваться по самому пустячному поводу. А любой из страмослябов мог бы шутя раздавить меня одной левой: уж очень они были здоровенные.

Впрочем, человеком-невидимкой я так и не стал, поэтому рассчитывать на то, что мне удастся уклоняться от общения десять дней кряду, не приходилось. Оставалось только молить судьбу об отсрочке. Отсрочку я действительно получил, но ненадолго.

– Куляймо хряпа, Маггот! – с энтузиазмом предложил мне Плюхай Яйцедубович, когда солнце стояло в зените.

Гном, по-прежнему сидевший на его плече, тут же неразборчиво загундосил. Мне показалось, что он ругается.

Некоторое время капитан рассматривал мою ошалевшую рожу, потом до него дошло, что я ничего не понимаю, и он сделал характерный жест, словно поднес ко рту невидимую ложку.

– Хряпа, дурбыцло! – добродушно пояснил он.

– Хряпа так хряпа! – согласился я, поднимаясь на ноги.

Есть мне совершенно не хотелось. Но отказ разделить трапезу с пиратами вполне мог привести к дипломатическому конфликту.

– Ибьтую мэмэ, етидрёный хряп! Куляймо! – обрадовался капитан.

Обед был подан в носовой части судна. Сервировка поражала несказанной простотой. Собственно говоря, там стояло огромное корыто, до краев наполненное кусками мяса и овощей. Каждый участник мероприятия просто брал из корыта первый попавшийся кусок, клал его в рот и тянулся за новым, поэтому у корыта создалась давка. Тут же крутились лжесвиньи, возбужденные до крайности. К ним относились с пониманием и пропускали к корыту вне очереди.

Я окончательно понял, что есть мне не хочется, но капитан настойчиво подтолкнул меня к корыту и терпеливо, словно имел дело с несмышленым младенцем, повторил: «Хряпа!» Я обреченно вздохнул, достал из-за пояса разбойничий нож и подцепил кусок неизвестного овоща. К моему удивлению, он оказался чертовски вкусным, как авокадо в хорошем салате, так что я сам не заметил, как потянулся за добавкой. Пираты вежливо расступились: очевидно, я пользовался такими же особыми привилегиями, как и лжесвиньи.

Страмослябы уважительно рассматривали мой нож. Комментарии сводились к многочисленным вариациям на тему «ибьтую мэмэ». Ничего принципиально нового я не услышал, пока капитан авторитетно не заявил: «Хур морговый», – кажется, он удивил не только меня, но и своих подчиненных.

В финале рядом с пищевым корытом появилось еще одно, поменьше, наполненное мутной жидкостью, запах которой не оставлял никаких сомнений: граждане пираты собирались гулять, не дожидаясь вечера. Они проворно набросились на выпивку, с энтузиазмом размахивая огромными кружками, больше похожими на ночные горшки. Я воспользовался случаем и незаметно удалился обратно на корму.

«Сейчас они напьются, – мрачно размышлял я, – и пойдет веселье, могу себе представить! И куда мне теперь деваться? В море прыгать? Или на мачту лезть?»

Эта дикая идея не вызвала у меня никакого внутреннего протеста. Странно, если учесть, что я до судорог в лодыжках боюсь высоты.

Наконец я задремал: усталость, солнцепек и полный желудок сделали свое дело. Я спал, и мне снилось, что я осуществил свою идиотскую идею: полез на мачту и устроился там, на рее, как канарейка на жердочке. Голова не кружилась от высоты: все-таки иногда во сне мы становимся удивительно бесстрашными! Морской воздух был неописуемо свежим, а на сердце у меня не оставалось ни единого камня. Я знал, что все будет хорошо. Или даже уже стало хорошо, а я, дурак, не заметил.

* * *

А потом я проснулся и обнаружил себя сидящим на тоненькой рее, между небом и землей, между облаками и свиньями, между солнечными дисками и широко распахнутой пастью изумленного Плюхая Яйцедубовича.

Я вцепился в мачту и изготовился заорать дурным голосом, но вместо этого судорожно сглотнул горькую от ужаса слюну и взял себя в руки.

Проанализировав свои ощущения, я сперва решил, что все еще сплю. Прежде всего у меня не было никаких затруднений с тем, чтобы сохранять равновесие. Мое тело чувствовало себя спокойно и уверенно, словно тоненькая рея была разобранным на ночь диваном. Я не испытывал ни малейшего неудобства от сидения на узкой деревяшке. Можно подумать, что земное притяжение вдруг утратило власть над моими потрохами. Голова не кружилась, страха высоты больше не было, и только на окраинах сознания метались панические мысли о том, что надо бы испугаться. Я поспешно прогнал их прочь. Пугаться сейчас было смертельно опасно, поскольку…

Ну да, к этому моменту я был вынужден признать, что все происходит наяву. Обожаю закрывать глаза на очевидные факты, но это хитроумное искусство никогда мне не давалось.

Я посмотрел вниз. Пираты столпились вокруг мачты и, задрав головы, смотрели на меня. Надо думать, они были по-настоящему шокированы происходящим.

– Куляй суды, Маггот! – неуверенно предложил мне капитан.

Я понял, что он предлагает мне спуститься, и мысленно скрутил кукиш. Спускаться – еще чего не хватало! Я уже окончательно убедился, что не сплю, и понял, что со мной случилось настоящее чудо, как нельзя более своевременное. Больше всего на свете я хотел оказаться в одиночестве, подальше от страмослябских пиратов и их свиней. Что ж, это мне, можно сказать, удалось.

Я вспомнил, с каким отчаянием просил о помощи равнодушное небо, повторяя чудесное слово «Хугайда». Я мог быть доволен: не такое уж оно, оказывается, равнодушное, это самое небо.

– Ибьтую мэмэ, Маггот! Куляй суды! – настойчиво повторил Плюхай Яйцедубович. Бедняга просто не мог смириться с тем, что на его глазах творятся такие странные вещи, и ужасно хотел, чтобы все встало на свои места.

– Обойдешься! – весело сказал я, болтая ногами и вовсю наслаждаясь собственной отчаянной храбростью. – Мне здесь нравится.

Я вспомнил, что мой собеседник ничего не понимает, и добавил, просто так, чтобы сделать ему приятное:

– Етидрёный хряп, Плюхай Яйцедубович!

Пираты дружно заржали. Мое выступление доставило им ни с чем не сравнимое удовольствие. Да и мне тоже, чего греха таить.

С мачты я так и не слез: от добра добра не ищут. Как ни дико это звучит, мне было вполне удобно. Воздух здесь, наверху, оказался свежим, ароматным, почти сладким. Мы шли с хорошей скоростью, и я был почти уверен, что мы доберемся до острова Халндойн именно за десять дней, а не за двадцать, и уж тем более не за сорок.

Внизу буянили господа пираты. Как я и предполагал, они напились вусмерть и теперь плясали на палубе, выкрикивая невнятные проклятия ни в чем не повинному звездному небу и угрожая ему некими загадочными «фуздюлями». Я был ужасно рад, что меня там нет: примерно так я и представлял себе ад.

Впрочем, я заметил, что капитан и еще несколько человек время от времени отвлекались от вакханалии, чтобы совершить вполне осмысленные действия с такелажем и прочей мореходной хренью. Это внушало некоторую уверенность, что судьба корабля, как ни странно, находится в надежных руках.

«Сбылась вековая мечта интеллигенции всегда быть выше обстоятельств! – весело сказал я сам себе на рассвете. – Кто бы мог подумать, что это может выглядеть именно таким образом».

После этого монолога я умудрился заснуть. Но с мачты не упал. Сам до сих пор с трудом верю, что такое возможно.

* * *

Мое «высокое положение» сделало меня самой привилегированной особой на пиратском судне. Меня боялись и уважали – это было совершенно очевидно. Каждое утро и каждый вечер мне приносили порцию «хряпы» и чуть ли не на коленях умоляли не побрезговать угощением.

Когда пираты поняли, что я не собираюсь спускаться вниз, они впали в отчаяние, а потом нашли в своих рядах героя, который согласился доставлять мне еду. Героя звали Давыд Разъебанович; мне показалось, что он был самым горьким пьяницей на корабле. Если прочие страмослябы начинали гулять сразу после полудня, то Давыд Разъебанович вообще никогда не бывал трезвым. Можно подумать, что его организм был своего рода самогонным аппаратом и самостоятельно вырабатывал алкоголь из всех поступающих в него ингредиентов, даже из воздуха. Тем не менее дядя оказался опытным верхолазом и довольно редко падал с мачты – разве что, если очень уж сильно напивался. Но ему отчаянно везло: полеты на палубу не имели трагических последствий.

Кроме мисок с едой он таскал мне венки из цветов и ленточек – точно такие же украшали загривки крашеных «свинозайцев». Разумеется, я был тронут до глубины души.

Еда тут же отправлялась в море, на радость его многочисленным обитателям: я совершенно не испытывал чувства голода. Впрочем, дело даже не в этом. Я бы вполне мог заставить себя поесть, но боялся нарушить хрупкое равновесие, которое стало единственным смыслом моего нынешнего существования. Я так и не смог уяснить природу случившегося со мной чуда, но прекрасно понимал, что оно может закончиться так же внезапно, как и началось, и что тогда?

Пикирующий полет на палубу вслед за героическим асом Давыдом Разъебановичем казался мне всего лишь лирической прелюдией к грядущим неприятностям. Чем больше я наблюдал сверху повседневную жизнь страмослябских пиратов, тем меньше мне хотелось вливаться в их дружный коллектив. Поэтому я старался быть осторожным. Возможно, я перегибал палку, когда думал, что несколько кусков пищи сделают мое тело тяжелым и неповоротливым, как прежде, но строгая диета казалась мне невысокой платой за странное, эксцентричное и столь своевременное могущество.

Правда, я все еще испытывал жажду, но эту проблему мы кое-как уладили. Я разыграл блистательную (для начинающего) пантомиму и с грехом пополам объяснил Давыду Разъебановичу, что хочу пить. Поначалу он носил мне какую-то жуткую самодельную брагу, я сердился, выливал ее на палубу и настойчиво требовал воды.

После того как я научился отчетливо выговаривать популярные словосочетания вроде «ибьтую мэмэ», «уть влять», «куляй ибуты мэмэ» и совершенно феерическое словцо «пундерас», парень все-таки уяснил, что мне требуется обыкновенная мокрая вода. Оказалось, что на страмослябском языке она называется «мряка», и великолепный Давыд Разъебанович принес мне эту самую мряку в большой деревянной фляге. Вода оказалась чистой, холодной и удивительно вкусной – приятный сюрприз.

Само собой разумеется, через некоторое время у меня возникла небольшая физиологическая проблема. От решения более фундаментальных вопросов бытия меня спасала диета – и на том спасибо. Я долго колебался, прежде чем решился помочиться сверху на палубу: воспитание не позволяло. По крайней мере я постарался дождаться ночи. Стоило мучиться – господа пираты не обратили на мое вопиющее хамство ровным счетом никакого внимания, поскольку их веселье было в самом разгаре.

«С кем поведешься! – печально констатировал я. И строго сказал себе: – Только постарайся, чтобы это не превратилось в привычку».

Впрочем, были в моей новой жизни и более лирические моменты. Например, дивные, долгие рассветы и закаты, когда три разноцветных солнышка поджигали горизонт с разных сторон, то одновременно, то по очереди. Я никак не мог обнаружить хоть какую-то закономерность их перемещений по небу. Создавалось впечатление, что местные светила сами решают, когда следует появиться на небе и когда его можно покинуть.

Я любовался пестрыми солнечными бликами на темно-зеленой поверхности моря, а время от времени обитатели воды преподносили мне удивительные сюрпризы. Однажды я увидел огромную фиолетовую летающую рыбу, раздувшуюся, как невероятный живой дирижабль; на брюхе у нее росло длинное щупальце, похожее на слоновий хобот[60]. Диковинная рыба постепенно «худела» и приближалась к поверхности воды; дело закончилось тем, что она окончательно сдулась, нырнула и исчезла в темноте моря. Несколько раз моим ушам довелось услышать тихое пение: где-то вдалеке звучали тоненькие, пронзительно щемящие голоса, которые могли принадлежать разве что осиротевшим ангелам. Сперва я сдуру решил, что дивные звуки имеют мистическое происхождение, но оказалось, что это пели забавные круглые рыбки, напоминающие маленькие арбузики – такие же зеленые и полосатые[61].

«Хугайда!» – прочувствованно говорил я небу над своей головой, поскольку не знал другого способа сказать спасибо за эти бесценные подарки заплутавшему страннику.

Небу мое лопотание, похоже, нравилось.

* * *

На седьмой день путешествия я заметил на горизонте яркий полосатый парус. Господа пираты тоже его заметили, и сие зрелище вызвало невиданное возбуждение в их нетрезвых рядах. Плюхай Яйцедубович тут же ухватился за кормовое весло, а его подчиненные принялись осуществлять какой-то непостижимый для моего сухопутного интеллекта маневр с парусом.

«Ну да, конечно, – подумал я. – Сейчас мы будем брать на абордаж этих бедняг, полосатиков, и никуда от этого не деться, такая уж работа у моих спутников».

Меньше всего на свете мне хотелось становиться свидетелем и невольным участником морского сражения. У меня была единственная и неповторимая цель: как можно скорее добраться до обещанного Халндойна и упросить тамошних жителей отвезти меня на остров Хой, к загадочному всемогущему Варабайбе. Меня поддерживала приятная уверенность, что с самыми малопривлекательными обитателями этого Мира я уже благополучно перезнакомился, так что любые перемены теперь будут только к лучшему.

Словом, предстоящее морское сражение представлялось мне досадной задержкой на пути к светлому будущему. Сперва я подумал было, что мой авторитет сейчас столь велик, что я вполне могу запретить своим спутникам отвлекаться на всякие пустяки вроде морского разбоя. Но между нами по-прежнему стоял непреодолимый языковой барьер. Сомнительные словосочетания, которые я успел выучить, служили скорее для выражения эмоционального настроя, чем для разговора о конкретных вещах. Поразмыслив, я заключил, что проще пустить все на самотек. Судьба небось не дура, без меня разберется.

Пока я предавался скорбным размышлениям о собственной лингвистической немощи, пиратский корабль пустился в погоню за жертвой. К моему величайшему сожалению, мы шли на хорошей скорости, и у ребят под полосатым парусом не было никаких шансов отвертеться от дружеского брифинга без галстуков.

«Весело будет, если они окажутся грозными рубаками, перемочат на фиг этих бородатых красавчиков – и что я тогда, интересно, буду делать? Плясать на рее какой-нибудь устрашающий танец, чтобы от меня отвязались?» – удрученно думал я.

Впрочем, страмослябы были настроены оптимистически: бодро бряцали каким-то примитивным оружием, смутно похожим на раскормленные топоры, ржали так, что доски скрипели, и нетерпеливо подпрыгивали на месте в предвкушении настоящей разминки. «Эти существа отличаются безрассудной храбростью просто потому, что у них не хватает воображения, чтобы представить себе смерть», – говорил о них мой приятель Вурундшундба. Компетентный, мать его, специалист.

* * *

Часа через четыре мы догнали бедолаг под полосатым парусом. Воинственный клич капитана «Нафуздячим пудурасов!» был тут же подхвачен его командой. Ребята творчески переосмыслили призыв своего начальника и ответили ему нестройным «ибьтую мэмэ!», «етидрёный хряп!» и «илдук те у жупень!»

Люди, путешествовавшие под полосатыми парусами, понравились мне с первого взгляда. Было в них некое внутреннее сходство с моим приятелем Мэсэном. Я животом чувствовал, что они слеплены из того же теста, что и хитрый болотный житель, великий охотник на дерьмоедов. На их корабле мне бы вряд ли понадобилось творить чудеса и взбираться на мачту, с такими ребятами я вполне мог бы ужиться.

К моему величайшему сожалению, их было катастрофически мало. Страмослябские пираты, которых оказалось еще больше, чем я полагал после нескольких дней, проведенных на корабле, могли бы одолеть их даже вовсе без применения оружия – просто задавить массой. Исход боя был предрешен, и мне показалось, что это понимают все участники предстоящего мероприятия. Понимают, но драться тем не менее все-таки будут, поскольку так уж заведено.

Битва была короткой, отчаянной и, на мой вкус, неприглядной: когда несколько дюжин громил с гигантскими топорами начинают разбираться с горсткой хорошо вооруженных людей, обе стороны несут большие потери.

Через полчаса пираты окончательно переместились на территорию противника, а еще через полчаса уже потащили на свое судно сундуки с чужим добром. Потом привели пятерых пленников. Они хорошо держались, без напускного героизма и ложного пафоса, но с настоящим философским достоинством побежденных в неравном бою – дескать, ладно, пока ваша взяла, а там видно будет.

Надо, впрочем, отдать должное и страмослябам: они вели себя вполне прилично и не проявляли жестокости по отношению к пленникам. Усадили их на корме, аккуратно связав ноги, тут же принесли им воду и еду, кому-то дали чистое тряпье перевязать рану. Одним словом, все было вполне гуманно, можно сказать, даже душевно.

Я внимательно следил за происходящим, поскольку твердо решил, что обижать пленников не дам. «В случае чего спущусь с мачты и устрою итальянский скандал с пощечинами – а там будь что будет», – пообещал я сам себе.

Мне и так было не по себе от того, что я даже не попробовал вмешаться раньше. Тоже мне, «поднялся над обстоятельствами», нечего сказать.

Один из пленников, наверное, почувствовал, что я их разглядываю, поднял голову и внимательно посмотрел на меня. Наши глаза встретились, и я с веселым ужасом почувствовал, что теряю равновесие. Уж не знаю, кто учил этого парня ворожить и учили ли его вообще таким глупостям, но меня он сделал, не сходя с места.

Так бывает. Очень редко, но все-таки бывает. Однажды твои глаза встречаются с глазами незнакомца, и ты вдруг понимаешь, что этот человек мог бы стать твоим лучшим другом. Понимаешь, что незнакомец знает о тебе абсолютно все, да и ты знаешь его так хорошо, словно вы выросли вместе. И не потому, что вы оба такие уж великие ясновидцы, просто вы похожи, как бывают похожи близнецы, но не снаружи – с изнанки.

Так бывает. Но чаще всего такие встречи не заканчиваются ничем просто потому, что все мы – люди и живем среди людей, которые каким-то образом договорились, пришли к неписаному, но действующему соглашению о том, что два незнакомых человека не могут броситься навстречу друг другу с идиотскими улыбками и нечленораздельными восклицаниями: «А вот и ты, наконец-то!» Считается, что это глупо, нелепо и даже неприлично. Так что обычно мы просто идем дальше своей дорогой, а незнакомец, который мог бы стать лучшим другом, ныряет в вагон подземки, и ничего не происходит, поскольку так принято. Если уж и существует какой-нибудь «всемирный заговор», то вот вам его последствия.

Но сейчас все было иначе. Я находился черт знает где, в реальности, законы которой по-прежнему оставались для меня праздничным набором тайн за семью печатями. Я понятия не имел, по каким правилам здесь следует играть, как принято вести себя в обществе, чтобы тебя не сочли сумасшедшим, и в данном случае невежество было мне на руку.

Поэтому я кое-как слез с мачты – нет ничего хуже для сомнамбулы, чем водворять себя на место без вмешательства бригады каскадеров и дежурной пожарной команды! Страмослябские пираты взирали на сие позорище, распахнув рты, но мне было не до них.

Подволакивая непослушные ноги, уже подзабывшие незамысловатую технику ходьбы по горизонтальной плоскости, я направился прямо к незнакомцу, сидевшему на корме вместе со своими товарищами по несчастью. Он оказался высоким, крепко сложенным дядькой средних лет, темноволосым, лысеющим, но моложавым – никаких морщин, кроме глубоких складок, резко очерчивающих рот. Темные глаза сияли лукавым весельем, совершенно неуместным в данных обстоятельствах. Но выражение лица было вполне мрачным; возможно, впрочем, оно просто казалось таким из-за резко опущенных вниз уголков рта.

– Придется придумать, как вытащить тебя из этой передряги, дружище, – приветливо сказал я ему.

Со стороны это, вероятно, выглядело так, словно я случайно встретил бывшего одноклассника. Незнакомец не удивился и, кажется, даже не обрадовался, просто серьезно кивнул мне, как старому приятелю.

– Уж ты-то придумаешь, – подтвердил он. – Ну, или не придумаешь. В любом случае, славно, что ты говоришь на кунхё, вот что я тебе скажу. А я все смотрел на тебя, гадал: неужели из Земли Нао человек? С одной стороны, одет, как положено, а с другой – не похож ты на их брата. Я даже грешным делом подумал: может, ты один из легендарных бродяг Хабода? И все не мог понять, как ты на эту поганую мачту взобрался? В любом случае ты правильно сделал. Все лучше, чем на грязной палубе с этими красавцами копошиться… А как тебя вообще занесло на страмослябский корабль? Тоже пленник?

– Ну уж нет! – открестился я. – Только этого не хватало.

Его спутники наблюдали за нашим разговором с немым изумлением.

– Встретил старого приятеля, Хэхэльф? – наконец спросил один из них.

– Можно сказать и так, – кивнул он. И вопросительно посмотрел на меня. Я пожал плечами – дескать, что хотите, то и думайте.

Разговор был прерван пиратским капитаном. Плюхай Яйцедубович лично явился полюбопытствовать, с какой стати я соблаговолил спуститься на палубу и не требуются ли мне какие-нибудь жизненные блага вроде «хряпы» или «мряки».

– Куляй на хур! – строго сказал я ему.

Капитан заулыбался до ушей, как любящий папаша, с душевным трепетом вслушивающийся в первый осмысленный лепет своего чада. Зато бандитского вида гном, сидевший на его плече, счел своим гражданским долгом ответить мне целым потоком совершенно невоспроизводимых, но наверняка достойных всяческого уважения фразеологических оборотов. Все они, кроме разве что традиционного «ибьтую мэмэ», были мне незнакомы. Я понял, что разговор не состоится, и перешел на кунхё, который уже давно казался мне моим родным языком.

– Я забираю себе этих людей, – объявил я.

Понял, что слов явно недостаточно, выразительно указал на пленников, потом сделал своеобразный «загребающий» жест обеими руками и постучал себя по груди кулаком. Плюхай Яйцедубович несказанно удивился и обрушил на меня поток невнятной речи. Я в отчаянии воздел руки к небу: без переводчика было не обойтись!

– Он спрашивает, на кой мы тебе сдались, – неожиданно сказал объект моей внезапной магнетической привязанности. Один из товарищей назвал его Хэхэльфом, и я решил, что это и есть его имя.

– Ты понимаешь их язык? – обрадовался я.

– А, было бы что понимать, етидрёный хряп! – неопределенно отмахнулся тот. И скромно добавил: – Конечно, я не великий знаток, но несколько слов связать могу.

– Тогда скажи им, что я так хочу… Или еще лучше, скажи, что Вурундшундба мне велели обзавестись слугами. Одним словом, придумай что-нибудь убедительное. Я не знаю, что это за народ и какие байки им по душе.

– Так тебя к ним Мараха Вурундшундба пристроили? – уважительно присвистнул мой новый приятель. И растерянно хмыкнул: – Ну и шутники, нечего сказать!

Потом он что-то сказал капитану, который заранее присмирел, услышав слово «Вурундшундба». Плюхай Яйцедубович внимательно выслушал перевод, задумчиво почесал в промежности и уставился на меня с почти благоговейным восхищением. Подобострастно закивал и что-то нерешительно промямлил – не то прощения просил, не то просто выражал бытовую грусть.

– Дело сделано, – спокойно сообщил мне Хэхэльф. – Теперь капитан с тобой торгуется. Он не хочет развязывать нам ноги, пока мы не прибудем на Халндойн. Боится, что мы начнем бузить. Ладно, пусть себе боится. До Халндойна всего-то три дня пути, можно и потерпеть.

– Ну, раз ты так говоришь, значит, можно, – улыбнулся я. – Скажи ему, что я согласен, пусть только оставит нас в покое. А ноги я вам и сам развяжу, какие проблемы? Только ночи дождемся.

– А зачем? – лениво возразил он после того, как капитан удалился, довольный исходом переговоров. – Толку-то. Здесь особо не погуляешь: шагу ступить некуда. Вплавь до берега добираться глупо – если уж и так отпустят. Зачем нам лишние неприятности?

– Вольно тебе ерунду болтать, Хэхэльф! – с упреком сказал ему другой пленник. – Это ведь не твой корабль разграбили поганцы. Перерезать бы им глотки ночью, когда напьются, и дело с концом!

– Ну, положим, мой корабль они бы и не догнали, – ухмыльнулся Хэхэльф. – А даже если бы и мой… Знаешь, Бэгли, корабль – дело наживное. Его можно построить или купить, а можно и украсть. А тело у меня всего одно, и я предпочитаю не совать свою голову под топор пьяного страмосляба. Неблагородное это оружие, да и смерть – глупее некуда!

– Не спорьте, – попросил я. – Я рад, что могу вам помочь, ребята, но у меня в этом деле свой шкурный интерес. Мне нужно как можно скорее добраться до Халндойна. Поэтому драка на корабле мне даром не нужна.

Сердитый Бэгли приуныл: понял, что праведная месть ему не светит. Остальные пленники поглядывали на меня с благодарностью и упреком одновременно: дескать, хороший ты парень, но мог бы проявить чуть больше чуткости.

– Ну что, давай познакомимся, «старый приятель»! – весело предложил мой новый друг. – Я – Хэхэльф Кромкелет из Инильбы, что на Халндойне.

«Кромкелет»? – невольно улыбнувшись, переспросил я. Дословно это словцо означало «дырка в шлеме», но в устах Хэхэльфа оно прозвучало как фамилия.

– Ага. Был у меня в свое время дырявый шлем, над коим весь Халндойн потешался. Вообще-то я от него уже давно избавился, а вот имя в море не утопишь… С другой стороны, все к лучшему: на Халндойне кроме меня имеются еще два Хэхэльфа из Инильбы – надо же хоть как-то отличаться от прочих! Ладно, со мной вроде бы все ясно, а как тебя-то звать?

Я чуть было не брякнул, что меня зовут Макс, но вовремя прикусил язык.

– Ронхул, – я немного подумал и добавил: – Ронхул Маггот.

– Вот оно что! – присвистнул Хэхэльф. – А я-то гадал: как ты там на рее разлегся? Ну, если демон, тогда ладно… И откуда ты такой взялся?

– Это долгая история, – вздохнул я. И выразительно посмотрел на него: дескать, заснут твои спутники, тогда и поговорим. Хэхэльф все сразу понял, заговорщически улыбнулся мне краешком мрачного рта и с деланым равнодушием отвернулся, словно все уже было сказано.

* * *

На мачту я больше не полез. Сейчас меня можно было загнать туда разве что под дулами автоматов. Наваждение рассеялось, я снова стал обыкновенным человеком, который отчаянно боится высоты и совершенно неспособен балансировать на тоненькой рее дольше нескольких минут кряду. А уж любоваться там закатом или сладко дремать под пение полосатых рыбок – и подавно.

Впрочем, я не испытывал сожалений об утраченном «высоком положении». Наше путешествие подходило к концу, а страмослябские пираты, чье общество пугало меня, как компания старых зэков гимназистку, теперь сами старались обходить меня стороной и даже лжесвиней своих предупредительно отгоняли.

И вообще я был совершенно доволен жизнью – впервые с того момента, как обнаружил себя в камине этого чертова волхва, Таонкрахта. Мне очень нравился мой новый знакомец, этот Хэхэльф, бывший обладатель дырявого шлема. Но самое главное, я был совершенно уверен, что наконец-то нашел человека, который сможет – и, в отличие от разных могущественных психов, гордо именующих себя людьми Мараха, захочет – мне помочь.

Я не надеялся на Хэхэльфа, не рассчитывал на него, а просто знал, как теперь все будет. Сформулировать, правда, не мог, но принимал это бессловесное знание с восторгом и благодарностью.

До наступления ночи мы с Хэхэльфом помалкивали. Порой лениво обменивались репликами с остальными пленниками, которые с удовольствием обсуждали манеры, привычки и внешний облик страмослябских пиратов. Грех не присоединиться к подобной дискуссии.

В ходе импровизированного семинара, посвященного этому удивительному народу, я узнал много нового и интересного. В частности, с изумлением выяснил, что среди страмослябов совсем нет женщин. Не только на отдельно взятом пиратском корабле, а вообще нет. Мой закономерный вопрос о том, как они размножаются, спровоцировал длинную лекцию о скотоложстве, изобилующую натуралистическими подробностями. А когда я робко заметил, что эта версия не дает ответа на вопрос, откуда у них берутся дети, мне задумчиво ответили: «А кто их знает…»

Общее мнение было таково, что страмослябы – вообще не люди, а очередное колдовство Мараха Вурундшундба, за которыми, оказывается, закрепилась слава самых мрачных шутников Хоманы.

А еще я узнал, что судьба пленников – в том случае, если бы на их жизненном пути не встретился такой замечательный полезный парень, как я – была бы не столь ужасна, как я полагал. Пленников, конечно, продают в рабство, но к работе по хозяйству не допускают, чтобы чего не испортили. Участвовать в групповом пьянстве на многочисленных праздниках, которых, если верить моим новым знакомцам, чуть ли не больше, чем дней в году, пленным чужеземцам тоже возбраняется: недостойны. Так что страмослябские рабы ведут размеренное праздное существование. Собственно говоря, их держат только для того, чтобы хозяин мог похвастать перед соседями своей зажиточностью – дескать, вон сколько ртов кормлю! И еще для того, чтобы они принимали посильное участие в организованном обжорстве во время «Снусова Тыженя»[62].

Насколько я понял, «Снусовым Тыженем» называется обряд поминовения усопших предков, в ходе которого хозяин дома и его домочадцы должны поглотить как можно больше пищи. Согласно страмослябским суевериям, вся жратва, съеденная за эти дни, неким мистическим образом отправится к покойным прародителям хозяина дома, и тем придется обходиться этим пайком до следующего года. Ради благополучия гипотетических предков страмослябы идут на любые жертвы, вплоть до заворота кишок. Поэтому прожорливые чужестранцы у них на вес золота, а скромных ребят с умеренным аппетитом после нескольких лет «сладкой жизни» обычно отпускают на волю и даже помогают выбраться на большую дорогу: чтобы места зря не занимали, никчемные.

Страмослябские пираты то и дело появлялись в поле нашего зрения, как живые иллюстрации к рассказам моих спутников. Теперь, когда между мной и этими чудесными людьми встала невидимая, но непроницаемая стена моего «демонического» авторитета, который не допускал никакого панибратства и даже не позволял им приближаться на расстояние вытянутой руки, они наконец-то показались мне смешными и нелепыми персонажами старинных лубочных анекдотов или, скажем, немецких шванок.

Даже на пике ежевечернего бурного веселья страмослябы не попытались наладить со мной душевный контакт. И вообще они вели себя так, словно ни меня, ни их пленников нет на судне. Я почти полюбил их за это! Правда, моя новорожденная любовь к ближним подверглась серьезному испытанию, когда эти милые люди занялись хоровым пением.

– Куляймо, хрюги[63], куляймо брады, ибьтую мэмэ! Куляй, Лабысло, тудой и сюдой к ибуты мэмэ…

Я зажимал уши руками, но голосовые связки пиратов были сильнее моих жалких попыток укрыться от реальности.

– У-га-га-га, йоханый хряп, ибьтую мэмэ! – дружно вопили они. И проникновенно повторяли: – У-га-га-га, йоханый хряп, ибьтую мэмэ!

Этот незамысловатый текст нам пришлось выслушать раз восемьдесят, и только после этого испытания небо сжалилось и даровало мне вожделенную передышку.

* * *

– Ну что, Ронхул Маггот, теперь поболтаем? – неожиданно предложил Хэхэльф, когда на палубе стало почти тихо. Пиратские крики и пение сменились душераздирающим храпом, который, впрочем, вполне мог сойти за тишину – все познается в сравнении.

Мне-то казалось, что Хэхэльф давным-давно задремал, как и его спутники, донельзя утомленные давешним морским сражением. Я и сам уже начал было клевать носом, но, услышав голос Хэхэльфа, тут же встрепенулся.

Меня с момента знакомства распирало – не то от вопросов, не то просто от желания рассказать свою историю и как следует поплакаться на судьбу. Я отлично знаю, что нет занятия более глупого и недостойного, чем жаловаться на эту стерву, хуже может быть разве что пересказ цикла анекдотов про тещу. Но у меня была минута слабости, мне просто позарез требовалось выговориться. Да и Хэхэльф погибал от любопытства, так уж все удачно совпало.

Моя минута слабости продолжалась часа два, не меньше. Хэхэльф слушал внимательно и почти не перебивал. Я знал, что он верит каждому моему слову – не потому, что парень был доверчивым дурачком, конечно. Просто он чувствовал, что я говорю правду и только правду, словно поклялся на Библии в суде присяжных.

В результате я выложил ему все как есть. Давно уже мне не доводилось говорить столько правды о себе за один присест, не разбавляя ее художественным вымыслом.

– Да, влип ты, Ронхул! – сочувственно подытожил Хэхэльф, когда я замолчал и уставился в темноту, опустошенный собственной словоохотливостью.

Я молча кивнул и улыбнулся от облегчения: наконец-то хоть кто-то оказался способен оценить, НАСКОЛЬКО я влип.

– Ничего, выкрутишься, – оптимистически пообещал Хэхэльф.

– Твоими бы устами, дружище!

– Ты представить себе не можешь, как тебе повезло, – серьезно сказал он. – Я – не какой-нибудь там могущественный Ург и уж тем более не Вурундшундба. Но я могу помочь тебе куда больше, чем все они, вместе взятые. Мои добрые приятели на короткой ноге с тем самым Варабайбой, которого ты ищешь.

– Что?! – я ушам своим не поверил.

– Что слышал. Для того чтобы познакомиться с Варабайбой, не нужно быть таким уж великим героем. Достаточно быть своим человеком на острове Хой. А я там вырос.

– А говорил, что ты – из Инильбы на Халндойне.

– Так оно и есть. Я – четвертый из сыновей владельца замка, построенного на острове в центре озера Инильба, так что можно сказать, что я и все мое семейство – дважды островитяне. Сейчас замок вместе с островом и озером перешел к моему старшему брату. А я там родился и жил, пока мне не исполнилось восемь лет. А потом я попал на Хой, к людям бунаба. Отец оставил меня там в качестве заложника: так ему было нужно. Он заключил с ними какой-то дурацкий договор. Видишь ли, когда у человека больше десятка сыновей, ему уже почти все равно, что с ними случится – одним больше, одним меньше… Впрочем, все к лучшему. Я вырос среди бунаба, стал там своим и могу сказать тебе, положив руку на сердце: когда я смотрю на своих братьев, воспитанных в родительском доме, я понимаю, как мне повезло.

– Пока я не оказался в камине у Таонкрахта, я тоже полагал, что абсолютно все, что со мной когда-либо случалось, к лучшему, – печально сказал я.

– Эй, Ронхул, я уже понял, что ты хочешь вернуться домой, – мягко сказал Хэхэльф. – И хватит на эту тему. Тебе еще не надоело сидеть с такой унылой рожей?

– Надоело.

– Ну вот и не сиди. С таким настроением, как у тебя, хорошо вешаться, а не дела делать. Ты меня здорово выручил. Насколько я знаю, из Страмодубов быстро не сбежишь. Я застрял бы там на несколько лет, поэтому теперь могу считать себя богачом, словно получил эти несколько лет в подарок. Будет справедливо, если я потрачу небольшую долю этого богатства на твои дела, а потом займусь своими. Ничего, все успеется! Доставлю тебя на Хой, поработаю переводчиком. Вот увидишь, все будет хорошо. Старый ндана-акуса[64] Вару-Чару, один из тамошних правителей, принимает меня, как родного сына. Да оно почти так и есть: я вырос в его семье, и старик сам учил меня держать в руках и палицу гуки-драбаки, и лук со стрелами, и флейту ута… Узнаешь, что такое бунабское гостеприимство. Вообще-то бунаба – народ суровый и своеобразный. Одни считают их жестокими и бесчеловечными вояками, другие – лукавыми торгашами, третьи и вовсе – вздорными суеверными варварами. Но поверь мне, бунаба – удивительные существа. Можешь представить себе людей, которые живут в дружбе с сотворившим их богом?

– Не могу, – честно признался я.

– Ну вот, – веско сказал Хэхэльф. – А они так и живут. Именно в дружбе, заметь! Варабайба не требует от них ни поклонения, ни даже послушания, ни тем паче каких-то жертв. А иногда на досуге он учит их замечательным вещам. Каждый бунаба – немножко колдун, каждый бунабский колдун – непременно поэт, и каждый бунабский воин способен прослезиться, услышав печальную мелодию. Варабайба научил их не просто ходить по земле, а каждый день заново удивляться красоте мира. А они научили этому меня, и я им по сей день благодарен.

– Замечательный он мужик, этот твой Варабайба, хоть и бог! – искренне сказал я. – И бунаба, если верить твоим словам, – лучшие из людей.

– Ну вот, и я о том же. Знаешь, я часами могу расхваливать своих друзей бунаба и сотворившего их бога, но лучше воздержусь. Сам все увидишь.

– Увижу, – согласился я. – Слушай, а ты ворожил, когда смотрел на меня, или это я сам купился на твою харизму?

– На мою – чего?

– Считай, что я имел в виду простое человеческое обаяние.

– Ну… На что ты купился, тебе самому решать. Я, конечно, поворожил маленько, – признался Хэхэльф. – Только это и ворожбой-то не назовешь. Просто дружеское приветствие, принятое у бунаба. Самый короткий путь к чужому сердцу. Ты еще убедишься, что бунаба – ребята неулыбчивые, лица у них мрачные от природы. С таким лицом захочешь – не улыбнешься. Поэтому им пришлось изобрести «незримую улыбку». Ее еще называют «сердечной улыбкой», потому что доброе чувство передается прямо от сердца к сердцу, минуя рожу.

Я невольно рассмеялся: «минуя рожу» – это надо же!

– Одним словом, я намеренно пробудил в тебе дружеские чувства – ты был моей единственной надеждой. С этой бунабской ворожбой одно плохо: на примитивных людей, вроде тех же страмослябов, она не действует. Я уже пробовал – бесполезно. А с тобой этот номер прошел. Но я собираюсь честно расплатиться за твою услугу. Сперва помогу тебе добраться до Варабайбы, а там поглядим. Тот, кто платит по всем счетам, живет дольше!

– На что-то в таком роде я и рассчитывал, – честно признался я. – То есть мне, конечно, и в голову не приходило, что ты – свой человек на Хое, но я надеялся, что ты знаешь местные обычаи и поможешь мне договориться с каким-нибудь капитаном, который собирается плыть на Хой. Денег-то у меня нет!

– Ну вот, значит, от моей ворожбы ты только выиграл, – заключил Хэхэльф. – По крайней мере капитана, который не станет требовать денег, ты уже нашел.

– А почему, в таком случае, ты плыл на чужом корабле? – полюбопытствовал я.

– Ну, не все же на своем сиднем сидеть! – ухмыльнулся он. – Должно быть в жизни хоть какое-то разнообразие.

Хэхэльф с сочувствием посмотрел на мою разочарованную рожу и примирительно добавил:

– Это не моя тайна, Ронхул. Скажу одно: в Земле Нао мой корабль знают все мореходы, а мне требовалось, чтобы никто не догадался, что я к ним пожаловал.

– Ясно, – кивнул я. И с удивлением подумал, что в этом прекрасном Мире наверняка имеют место всяческие шпионские страсти и прочие интригующие вещи. Вот уж в голову не приходило.

– Я посплю, пожалуй, – зевнул Хэхэльф. – И тебе советую. Что еще тут делать, если не спать?

Его совет был чудо как хорош. Я завернулся в волшебное одеяло Урга и уснул так крепко, что ни солнечный свет, ни утренняя активность страмослябских пиратов, ни их полуденная попойка, ни даже визит Плюхая Яйцедубовича с настойчивым предложением очередной порции «хряпы» не заставили меня вернуться в мир бодрствующих людей. Я проснулся уже под вечер, катастрофически ослабевший – не то от голода, не то от сна на солнцепеке – но совершенно спокойный и почти счастливый. Мне кружило голову замечательное ощущение, что мои скитания подходят к «финишной прямой».

Хотя, конечно, никаким «финишем» в то время еще и не пахло.

* * *

– Ты всегда так долго спишь? – удивленно спросил Хэхэльф. – Вот это, я понимаю, настоящий демон!

– Не всегда, – вздохнул я. – Только после полудюжины дней на рее.

– Ну тогда ладно, – усмехнулся он. – А то я уже испугался, жив ли?

– Жив, – твердо сказал я. – И мне это наконец-то начинает нравиться.

– А ноги нам так и не развязал! – с упреком сказал мне один из его спутников. Остальные тоже обратили ко мне укоризненные взоры. Можно подумать, что я был инициатором нападения на их корабль страмослябских пиратов и вообще причиной всех мировых бед.

– Это я его отговорил, Бэгли, – соврал Хэхэльф. – Я же тебя знаю: полезешь с голыми руками на пиратов, затеешь новую драку. А я уже привык к мысли, что послезавтра ступлю на берег Халндойна, живой и свободный как ветер. Если желаешь, можешь рассказать об этом на ежегодном Совете Острова, я не против. Наши старейшины еще, чего доброго, придут ко мне с официальной благодарностью за спасение твоей глупой головы.

– Я тебе это припомню! – буркнул сердитый Бэгли.

– Вот такие у меня бестолковые кузены, Ронхул, – весело сказал мне Хэхэльф. – Впрочем, родные братья ничуть не лучше. А все потому, что у них было слишком беззаботное детство.

Потом у них завязалась продолжительная дискуссия, в ходе которой я получил возможность обогатить свой лексикон несколькими шедеврами местной брани, а также выяснил, что из моего друга Хэхэльфа вполне мог бы выйти толк, если бы не сомнительное воспитание, полученное им в процессе слишком продолжительного общения с бунаба.

Я слушал их с удовольствием: во-первых, беседа действительно вышла занимательная, а во-вторых, она отчасти заглушала порядком надоевшие мне восклицания «ибьтую мэмэ» и «куляй на хур», с завидным постоянством доносившиеся с носа корабля.

Страмослябы как раз приступили к очередной гулянке. На сей раз они не ограничились традиционным употреблением браги, а носились друг за другом с перемазанными чем-то руками, стараясь изловить ближнего и как следует разукрасить его лицо. Те, кому было лень бегать, старательно покрывали узорами борта и палубу своего судна.

– Что это с ними? – спросил я у Хэхэльфа. – Белая горячка наконец-то покарала или как?

– Я не знаю, что такое «белая горячка», – Хэхэльф с видимым удовольствием отвлекся от спора со своими оппонентами. – Но в любом случае это не белая горячка, а Узорная мазаница.

– Что-что?

– Узорная мазаница, – невозмутимо повторил он. – У страмослябов чуть не каждый день какой-нибудь праздник. Сегодня как раз Узорная мазаница. Счастье, что страмослябы никогда не заставляют своих пленников принимать участие в веселье. Считается, что мы недостаточно хороши для такой чести, хвала всем богам Хоманы!

– А их тут много – богов? – осторожно спросил я.

– Хватает, – неопределенно отмахнулся Хэхэльф. И неодобрительно покосился в сторону развеселившихся пиратов. – Это они пока разукрашивают друг друга соком ягод. А к ночи, как напьются окончательно, примутся мазать дерьмом.

– Настоящим, что ли? – недоверчиво переспросил я.

– А что, есть искусственное дерьмо? – с убийственной иронией осведомился Хэхэльф. – Какая, должно быть, полезная вещь! Небось альганские алхимики придумали? Рецептом поделишься?

Я неудержимо рассмеялся: парень умудрился поднять мое настроение еще до того, как мы сошли с треклятого страмослябского крейсера. Судя по всему, впереди меня ожидали хорошие времена. Пережить бы только эту кошмарную «узорную мазаницу», а там хоть трава не расти!

– Если эти милые люди сочтут, что я достаточно хорош для участия в их веселье, придется опять лезть на мачту, – отсмеявшись, вздохнул я.

– Да нет, можешь расслабиться. Они же к тебе подойти боятся, – успокоил меня Хэхэльф. – Молятся сейчас небось своему Лабыслу, чтобы ты сидел смирно.

– Все равно все вокруг дерьмом перемажут, – мрачно пообещал сердитый Бэгли.

– Счастье еще, что мы к ним на Бздох не попали, – заметил один из его товарищей.

– А это что такое? – оживился я.

– Ничего особенного, – проворчал Бэгли. – Сначала они несколько дней жрут какую-то дрянь, а потом запираются все вместе в тесном помещении и испускают ветры. Кто не может больше там оставаться, выходит наружу и тут же напивается с горя, чтобы позабыть о своем позоре. А тот, кто выйдет последним, считается у них великим героем и самым достойным человеком, во всех отношениях. Я слышал, что некоторые пиратские капитаны теряли власть на корабле только потому, что не могли продержаться до конца.

Честно говоря, я был совершенно уверен, что меня разыгрывают. Маленькая месть за то, что я дрых, как последняя сволочь, и не потрудился развязать ноги своим подопечным. Но Хэхэльф, который явно держал мою сторону, энергично закивал.

– Не смотри на Бэгли зверем, Ронхул, он говорит чистую правду! Каких только развлечений не придумывают себе люди, верно? Ничего, сия чаша нас миновала. По крайней мере мы не родились страмослябами, и уж этого у нас уже никто не отнимет.

– И то верно, – усмехнулся я.

* * *

Ночью жизнь окончательно стала невыносимой. Страмослябские пираты превзошли все мои представления о том, до какой степени может напиться живое существо. Эти чудесные люди носились по палубе без штанов, которые мешали им справлять нужду где придется, и отчаянно вопили. Под конец они действительно начали мазать друг друга самым настоящим дерьмом. Я очень хотел бы усомниться, но запах не оставлял мне такой возможности.

Нас, впрочем, не трогали. Но на корабле было слишком тесно, поэтому я невольно чувствовал себя участником этого праздника жизни и горько сожалел о временах, когда мог отсидеться на рее.

У моих товарищей были железные нервы: они как-то ухитрились захрапеть, невзирая на все происходящее. Мне же удалось сомкнуть глаза только на рассвете, когда утомленные собственным весельем страмослябы наконец-то утихомирились.

Зато следующий день был на редкость спокойным и благостным. Пираты мучились похмельем и потихоньку отмывали свой корабль – к счастью, они не пожелали оставить все как есть. Я-то боялся, что ребята слишком дорожат своим искусством, чтобы соскребать его с палубы, ан нет, жизнь наша понемногу налаживалась.

А на исходе следующей ночи меня разбудил Хэхэльф.

– Хватит дрыхнуть, Ронхул! – прошептал он. – Есть дело.

– Что случилось? – встревожился я.

– Ровным счетом ничего. Наши приятели пираты сладко спят – кажется, даже на вахте никто не стоит. Впрочем, у них это вообще не очень-то принято. Считается, что, когда будет надо, капитан сам проснется, на то он и капитан… А Халндойн уже близко. Видишь эти огни? Готов спорить на что угодно, это Койдо, самое паскудное местечко на Халндойне. Здешние жители всегда рады страмослябским пиратам, поскольку у них можно скупать по дешевке награбленное добро, а потом продавать его на другой конец острова, богатым беглецам из Земли Нао. Те, знаешь ли, великие охотники до роскоши!.. Очень удачно получилось, что мы пришли именно сюда: я оставил здесь свой корабль, когда напросился на борт к Бэгли. Мои люди еще удивлялись, что я не потрудился отправить корабль домой, в Сбо, а я почему-то заупрямился и настоял на своем. Как знал, что пригодится! Теперь нам не придется тащиться через весь остров на попутных речных суденышках… Но не это главное.

– А что? – Я изо всех сил старался окончательно проснуться, но у меня ничего не получалось.

– Главное – это сундук с кумафэгой, – драматическим шепотом сообщил Хэхэльф.

– Какой сундук?

– Тише, еще разбудишь Бэгли… – он встревоженно огляделся по сторонам и потребовал: – Развяжи-ка мне ноги, отойдем в сторонку, и я тебе все объясню.

Я достал из-за пояса подарок Мэсэна, ужасный разбойничий нож. К счастью, он оказался не слишком тупым, так что я быстро справился с толстыми веревками, которыми были замотаны ноги Хэхэльфа.

– Ох, наконец-то можно встать, даже не верится! – Он блаженно улыбнулся, немного размял мышцы и бодро вскочил. Только сейчас я понял, что мой новый приятель вовсе не такой высокий, каким показался мне с первого взгляда. Он просто производил такое впечатление, а на самом деле был ниже меня. Не намного, но все-таки.

– Иди сюда! – Хэхэльф поманил меня в носовую часть корабля, где никого не было, кроме трех лжесвиней, спящих сладким сном. – Теперь слушай внимательно.

Он говорил так тихо, что мне пришлось приставить ухо к его губам, чтобы слова стекали туда, как жидкий мед, капля за каплей, и ни один звук не пролился мимо.

– Бэгли вез с собой сундук с кумафэгой. Его спутники об этом не знали, а я узнал, почти случайно. Страмослябы забрали этот сундук вместе с прочим добром. Но они не понимают, какое сокровище им досталось, поэтому не стали его прятать. Сундук стоит прямо на палубе: я проследил, куда они его поставили… Ты умеешь плавать?

– Умею, – кивнул я. – Вопрос в том, сколько придется плыть.

– Не слишком много, – обнадежил меня Хэхэльф. – Один и без сундука я доплыл бы до берега за полчаса. С сундуком немного дольше, конечно… Ничего, вода сейчас теплая!

– А ты сможешь плыть с сундуком? – недоверчиво спросил я.

– Конечно! – невозмутимо согласился Хэхэльф. – Скажу больше, если бы выяснилось, что ты не умеешь плавать, я бы и тебя доволок. Но это было бы очень долго. Небось до утра бы пробарахтались.

– Ладно, – согласился я. – Не знаю, что это за кумафэга такая, но я уже понял, что тебе позарез приспичило присвоить этот сундук. Я не против. Чем раньше мы покинем страмослябское корыто, тем лучше. Думаю, что доплыть до берега для меня не проблема. Но что будет с твоими спутниками? Пираты согласились отпустить их со мной, но если меня не станет, они вполне могут решить, что пленников можно оставить при себе.

– Значит, такая у них судьба! – равнодушно сказал Хэхэльф. – Они славные ребята, но… Знаешь, Ронхул, такая удача, как целый сундук кумафэги, выпадает раз в жизни или вообще никогда!

– Правда? – удивился я.

– Ох, ничего-то ты не понимаешь, – вздохнул он. – Даже если сундук пуст наполовину и даже если оставшуюся половину мы поделим пополам, после этого мы с тобой все равно станем самыми богатыми людьми на Халндойне.

– Ценная, должно быть, штука, – согласился я. – Ладно, ты меня убедил. Но давай я хоть ноги развяжу твоим несчастным спутникам. Может быть, у них хватит ума поутру прыгнуть в море и добраться до острова вплавь?

– Все может быть, – пожал плечами Хэхэльф. – А ты сможешь перерезать веревки так, чтобы они не проснулись? Неохота мне делиться! А уж если Бэгли проснется, он вообще захочет забрать все себе. Это же его добро. Из-за этого сундука он и порывался устроить драку, хотя и дураку ясно, что это безнадежное дело.

– Подожди, – попросил я, – дай мне подумать. Сейчас сообразим, как лучше… Вот, послушай!

Хэхэльф выслушал мое предложение, одобрительно кивая головой.

– А что, так даже веселее! – заключил он. – Мне нравится.

Мы извлекли из-под груды грязных после давешнего праздника пиратских штанов чудовищных размеров сундук и осторожно спустили груз на воду с помощью обрывков той самой веревки, от которой я избавил Хэхэльфа. Мой друг нырнул следом и тут же мертвой хваткой вцепился в краденое имущество.

– Хочешь сказать, что сможешь плыть с такой поклажей? – недоверчиво спросил я. – Этот проклятый гроб весит не меньше центнера!

– Я еще и не такое могу, – заверил меня Хэхэльф. – Давай, Ронхул, не задерживайся! Сейчас мне хочется как можно скорее оказаться на своем корабле, как можно дальше от моего бедного, сердитого, ограбленного кузена.

Я и не собирался задерживаться. Честно говоря, в любой другой ситуации я бы вообще не стал рисковать, но мне было бы нелегко жить с мыслью, что мы с Хэхэльфом бросили живых людей в страмослябском плену. Если бы ребята томились в пасти дракона-людоеда или были приговорены к расстрелу, я бы сделал ноги, не испытывая угрызений совести. Но оставить их наедине с людьми, ежегодно празднующими «Узорную мазаницу» и «Бздох», я никак не мог.

Мой план был прост, проще не бывает. Я собирался реализовать на практике старый добрый лозунг «Спасение утопающих – дело рук самих утопающих».

Я осторожно потряс за плечо одного из пленников. Как только он открыл глаза, я предостерегающе прижал палец к губам. Парень понимающе кивнул и приготовился слушать.

– Мы уже возле Халндойна, – шепнул ему я. – Видишь огни? Хэхэльф утверждает, что это Койдо.

– Значит, так оно и есть, – согласился тот. Оценивающе посмотрел на огни и добавил: – До берега за час доплыть можно… А чего ты меня разбудил? До утра вроде далеко, можно было бы еще поспать. И где этот хитрюга Хэхэльф?

– Тут, понимаешь, какое дело, – доверительно зашептал я, – Хэхэльф случайно подслушал разговор двух пиратов. Оказывается, они еще не решили, отпускать вас со мной или нет. Вернее, сначала решили, а теперь засомневались с похмелья. Думают, может, на выпивку вас обменять удастся… Поэтому я развязал Хэхэльфа, и он уже плывет к берегу. Я собираюсь к нему присоединиться.

– Да, лучше удрать, пока они спят. А почему ты не разбудил всех сразу? – удивился он. – Какие тут могут быть секреты?

– Хэхэльф сказал, что Бэгли непременно устроит драку, – объяснил я. – Хэхэльф говорит, что Бэгли за свое добро жизнь не пожалеет, ни свою, ни тем более чужую. Не знаю, ему виднее, они же двоюродные братья. А мне не хочется участвовать в сражении. У меня своих проблем хватает. Так что сейчас я отдам тебе свой нож, и делайте что хотите. А я пошел. Вернее, поплыл.

– Спасибо, – свистящим шепотом сказал мой потенциальный вечный должник. – Погоди еще секунду, Ронхул! Ты полагаешь, нам действительно не стоит будить Бэгли? Думаешь, он затеет драку?

– Откуда я знаю? – Я пожал плечами. – Он же ваш приятель, а не мой. Вам и решать.

– Да, озадачил ты меня, – вздохнул он, принимаясь пилить веревки на своих ногах. – Ладно, разбужу ребят. Глядишь, вместе решим, как быть… В любом случае спасибо.

– На здоровье, – сказал я, вскарабкиваясь на борт корабля. – Делайте отсюда ноги, чем скорее, тем лучше, мой тебе совет.

Глава 8

Остров Халндойн

Вода действительно оказалась теплой, теплее воздуха. Хэхэльф ждал меня в темноте, покачиваясь на волнах рядом со своим драгоценным сундуком. К моему величайшему удивлению, сундук держался на поверхности воды, как перышко.

– А теперь постарайся не отстать, – весело сказал Хэхэльф.

Честно говоря, я подумал, что парень либо преувеличивает свои возможности, либо считает меня почти инвалидом. Ему-то предстояло волочь за собой чудовищных размеров сундук, а мое бремя ограничивалось легким свертком из тонкого одеяла Ургов и предусмотрительно упакованных в него ботинок. Я пока не чувствовал себя готовым расстаться с этим сокровищем и мужественно приступить к разнашиванию какой-нибудь новой пары обуви, которую еще надо было где-то раздобыть.

Но пока я придавал своему лицу подобающее выражение, чтобы торжественно заявить: «Уж я-то не отстану!» – Хэхэльф поплыл.

В первое мгновение мне показалось, что он превратился в маленький моторный катер: живые люди с такой скоростью не плавают. Чудовищный сундук был каким-то образом вовлечен в это стремительное движение. Возможно, Хэхэльф толкал его перед собой, а возможно, это была какая-нибудь полезная разновидность местной магии – я ведь до сих пор не знал, на какие чудеса способны местные жители. Вполне могло статься, что их возможности превосходят мое жалкое воображение.

До этой ночи мне казалось, что я плаваю как рыба. Если уж на то пошло, идиллические взаимоотношения с водой всегда были предметом моей законной гордости. Но сейчас мне предстояло серьезное испытание. Я и не мечтал выдержать его с честью. Единственное, что меня заботило, – не отстать от Хэхэльфа настолько, чтобы потеряться. К счастью, у моего нового друга хватило предусмотрительности, чтобы иногда оглядываться, и благородства, чтобы останавливаться и ждать меня, когда это требовалось. Я-то и мечтать не смел о передышке.

Этот спортивный подвиг продолжался целую вечность. Мой разум упорно твердит, что прошло не больше часа, но я решительно отказываюсь ему верить.

– Все, Ронхул. Живем! – с непередаваемым облегчением сказал Хэхэльф. – Вот он, мой «Чинки»!

Сначала я не понял, с чего это он так радуется. Береговые огни действительно были совсем рядом, но мои ноги по-прежнему не доставали до дна. Потом до меня дошло, что дно не требуется: мы подплыли к какому-то парусному судну. По счастливой роже Хэхэльфа я понял, что это и есть его корабль.

Хэхэльф вскарабкался на его палубу, как некий фантасмагорический муравей. Я еще не успел отдышаться, а мне в рожу полетела веревка, толстая, как домашняя колбаса.

– Привяжи сундук и лезь сюда, – крикнул он. – Один я его не вытащу.

– Вдвоем мы его тоже не вытащим, – мрачно сказал я, выжимая полы рубахи и пытаясь понять, как мне удалось за несколько секунд оказаться на палубе, рядом с Хэхэльфом. – Скажу тебе больше, эту дрянь и втроем вытащить невозможно, и даже вдесятером.

– Вытащим! – жизнерадостно заверил меня Хэхэльф. – Стоит только вспомнить, какие сокровища там сокрыты!

– А что, здесь больше никого нет? – спросил я.

– Откуда? – удивился Хэхэльф. – Я не такая скотина, чтобы приговорить свою команду сидеть в Койдо и ждать моего возвращения – я ведь даже примерно не знал, когда вернусь. Все дома, в Сбо. Ничего, завтра мы с тобой тоже там будем!

– Каким образом? – недоверчиво спросил я. – Хочешь сказать, что корабельная команда нужна для красоты, а для управления судном достаточно двух человек?

– Не дергайся, Ронхул! Для управления моим «Чинки» иногда бывает достаточно одного человека – если этот человек я. И если у меня есть кумафэга!

– Не понимаю.

– А тебе и не надо ничего понимать. Сам все увидишь. Главное – затащить на палубу этот милый маленький сундучок, остальное уладится само собой, – заверил меня Хэхэльф.

* * *

Чертов сундук мы все-таки победили. Честно говоря, я и не надеялся. Я впервые в жизни умудрился заработать самые настоящие кровавые мозоли и разглядывал свои ладони с тупым любопытством законченного идиота.

– А ты молодец, Ронхул! – искренне сказал Хэхэльф. – Сильнее, чем я думал. И плаваешь здорово.

Я тут же расплылся в горделивой улыбке, почему-то покраснел и поспешил кокетливо откреститься от честно заслуженных лавров.

– Какое там здорово! Едва за тобой поспевал.

– Так то за мной. За мной вообще никто угнаться не может: бунабская школа. Меня не кто-нибудь, а сам ндана-акуса Вару-Чару плавать учил, – пожал плечами Хэхэльф. В его голосе не было ни капли гордости, признание звучало как обычная констатация факта. – Я-то боялся, что с тобой придется плыть до рассвета, а ты меня удивил, – признался он.

Я окончательно растаял. Теперь Хэхэльф мог вить из меня веревки, в любом количестве.

– Ну, чего тянуть, сейчас распакуем наше сокровище, и вперед, в Сбо! – бодро сказал Хэхэльф. – В Койдо нам с тобой делать абсолютно нечего. По крайней мере мне.

Он склонился над сундуком, немного повозился с замками – я не сомневался, что мой приятель справится с этой небольшой технической проблемой, – откинул крышку и вдруг расхохотался так неудержимо, что я растерялся.

– Сейчас ты скажешь, что там нет никаких сокровищ, только драные пиратские штаны, как в какой-нибудь дрянной комедии. Осталось понять, почему этот хлам так много весил.

– Не все так страшно, Ронхул, – сквозь смех выговорил Хэхэльф. – Кумафэга на месте. Не так много, как могло бы поместиться в этот сундук, но на наш с тобой век хватит. А тебя ждет хороший сюрприз. Смотри, какая прелесть!

Я заглянул в сундук и тоже начал ржать. Шутка так себе, средненькая, но припухшая рожа крепко спящего Давыда Разъебановича показалась мне самым уморительным зрелищем всех времен и народов. Наверное, я смеялся еще и от облегчения: теперь до меня окончательно дошло, что в моей жизни остался один-единственный страмосляб. Давыд Разъебанович, сладко похрапывающий среди драгоценной кумафэги, милой сердцу моего друга Хэхэльфа, был своего рода жирной точкой, достойным закрытием страмослябского сезона.

– И что мы будем с ним делать? В море бросим? – сквозь смех спросил я.

– Можно и в море бросить, – совершенно серьезно согласился Хэхэльф. – Но будет лучше, если мы его тихонько свяжем, чтобы поутру не разбушевался, и оставим при себе. Никогда не знаешь, что может завтра понадобиться!

Только что я был уверен, что больше никогда в жизни не смогу выполнять физическую работу. Даже снять с себя мокрую одежду казалось мне настоящим подвигом. Но мне пришлось принять активное участие в плетении веревочного кокона вокруг недомытого после Узорной мазаницы тела спящего пирата. Потом мы аккуратно разместили его тушу на корме, подальше от драгоценного содержимого сундука. Надо отдать должное Давыду Разъебановичу, он не доставил нам никаких хлопот. Спал, как невинный младенец, упакованный в рекордное количество сухих памперсов. Впрочем, он и был в некотором роде младенцем, да еще и нетрезвым.

* * *

– Это и есть твоя кумафэга? – спросил я Хэхэльфа, с любопытством разглядывая маленькие мешочки из очень тонкой коричневой кожи, туго набитые чем-то сыпучим. – Неужели это действительно такое великое сокровище?

– Боюсь, ты до сих пор не представляешь, ЧТО попало к нам в руки, – устало улыбнулся он. – Говорят, дуракам везет. На дурака ты не слишком похож, но неосведомленность явно прибавляет тебе удачи.

Он развязал один из мешочков и высыпал на ладонь небольшое количество содержимого: желтая с черными и красными вкраплениями смесь, похожая на мелкую чайную крошку.

– Это кумафэга, Ронхул, – веско сказал он. – Самая ценная вещь в этом Мире! Или почти самая ценная. Ребята вроде меня едят ее, чтобы творить настоящие чудеса – это к вопросу о том, как мы будем добираться до Сбо без команды… Так что любой халндойнец догола разденется, чтобы заполучить хоть один такой мешочек. Впрочем, я понимаю, почему Бэгли вез ее в Землю Нао: там народ побогаче, да и желающих поколдовать куда больше, чем у нас. Впрочем, мои друзья бунаба тоже с радостью заплатят за такой мешочек. Когда бунаба едят кумафэгу, их посещают чудесные видения. Но обычно они покупают ее из более практических соображений: мажут кумафэгой носы диких зверей, и звери тут же становятся смирными и послушными, а некоторые даже начинают понимать человеческую речь. Можно околдовать какого-нибудь дикого азада[65] и посылать его каждый день в лес, охотиться на литя. А если повезет, можно приручить больших птиц и обзавестись летающей колесницей – великая редкость в наших краях! Они – хозяйственные ребята, эти бунаба.

– Понятно, – удивленно кивнул я. И с любопытством спросил: – А что будет, если я съем немножко?

– Ты? Понятия не имею, – честно сказал Хэхэльф. – Может, ничего и не будет. Вот на людей Мараха, например, кумафэга вообще не действует – по крайней мере так говорят. А может, начнешь чудить. Так что прошу тебя, воздержись от экспериментов, пока не доберемся до Сбо, ладно?

– Я вообще не ахти какой любитель экспериментов, – вздохнул я. – Черт с ней, с твоей кумафэгой! Скажи лучше: у тебя здесь есть сухая одежда?

– Сколько угодно. Поройся в моей каюте, – Хэхэльф радушным жестом указал мне на распахнутую дверь палубной надстройки, больше всего похожей на вигвам индейского вождя, сооруженный из дорогих узорчатых ковров. – Надевай, что найдешь, мне не жалко. И мой тебе совет: ложись-ка ты спать, Ронхул Маггот. Ты сейчас похож на невыспавшегося утопленника. Впрочем, делай, что хочешь, главное, меня не трогай. И не пугайся, если что-то покажется тебе странным. Я собираюсь хорошенько поворожить. И плохая новость напоследок: если захочешь жрать, затяни пояс потуже. Я не оставлял на корабле запасов провизии. Вот бутылка местного вина в каюте имеется. Не сибельтуунгское сиреневое, конечно, но тоже очень даже ничего.

– Главное, чтобы не альганское розовое, – заметил я, с содроганием вспоминая вечеринку у Таонкрахта.

– Альганское розовое у нас на Халндойне даже портовые нищие не пьют, – возмутился Хэхэльф. – Мое вино – стоящая вещь. Весьма рекомендую, только смотри, чтобы тебе дурно не стало, на голодное-то брюхо! Ничего, денек продержимся, а вечером, глядишь, и дома будем.

– Всего-то? Ну, до вечера мы точно продержимся, – согласился я. – Если очень припечет, съедим нашего пленника. Какое никакое, а все-таки мясо.

– Говорят, страмослябы невкусные, – заметил Хэхэльф. – Я сам не пробовал, но готов поверить на слово.

– Я тоже, – рассмеялся я.

И отправился переодеваться. Долго рылся в груде чужих вещей, наконец нашел рубаху из плотной жесткой ткани и такие же штаны. Одежда висела на мне как на вешалке: по сравнению с моим приятелем Хэхэльфом я оказался весьма хрупкой конструкцией. Но вещи были сухие и теплые – счастье, о котором я и мечтать не смел.

Я вернулся на палубу, аккуратно развесил свои мокрые шмотки и одеяло Ургов. Давешний скоростной заплыв на длинную дистанцию вполне можно было считать большой стиркой – надо же когда-то и этим заниматься.

Хэхэльф сидел на палубе и сосредоточенно доедал содержимое вскрытого мешочка. Обернулся ко мне, невольно улыбнулся и покачал головой.

– Ты похож на голодное привидение, Ронхул! – весело сообщил он.

– Сам просил тебя не отвлекать и сам же отвлекаешься, – проворчал я.

– Тут не захочешь, а отвлечешься, – ехидно сказал он. – Да не переживай ты так, завтра переоденешься в свое барахло и снова станешь приличным человеком.

Потом Хэхэльф отвернулся, умолк и плашмя улегся на палубу. Со стороны это выглядело так, словно он внезапно заснул.

Я немного посидел, разглядывая постепенно светлеющее небо, и понял, что больше всего на свете хочу принять горизонтальное положение. Идти в «вигвам», как я про себя окрестил капитанскую каюту, мне почему-то не хотелось, так что я вытащил оттуда здоровенный кусок толстой шерстяной ткани, постелил его прямо на палубе, на максимальном расстоянии от неподвижного тела Хэхэльфа и свернулся клубочком на этом жестком ложе, как старый усталый пес на подстилке. Впрочем, по сравнению с существованием на страмослябском корабле, это было почти райским блаженством.

Стоило мне закрыть глаза, как палуба подо мной пришла в движение. К счастью, устилающие ее доски не зажили бурной самостоятельной жизнью, как в каком-нибудь фильме ужасов. Да и не было никаких палубных досок, поскольку корабль Хэхэльфа был сделан не из дерева, а из какого-то странного материала матово-черного цвета. Я вполне мог бы счесть его пластиком, если бы употребление данного термина в условиях мира Хомана не казалось мне полным безумием.

Только чудовищная усталость помешала мне допросить Хэхэльфа и выяснить, из какой такой загадочной хрени сооружен его ненаглядный «Чинки», и теперь я был вынужден развлекаться построением самых несусветных гипотез на сей счет[66].

Так или иначе, а я почувствовал, что корабль оживает. Подскочил, открыл глаза, огляделся. Визуальная информация полностью соответствовала моим физическим ощущениям: парусник Хэхэльфа решил отправиться в плавание без посторонней помощи. Я глазам своим не верил: светло-коричневый парус совершенно самостоятельно принял нужное положение и тут же наполнился ветром, такелаж деловито ползал по реям, как стайка шустрых, но безобидных змей. Мы больше не стояли на месте, мы двигались, пока еще очень медленно, но скорость постепенно увеличивалась. Через полчаса мы уже мчались на полной скорости – ни дать ни взять корабль-призрак, «Летучий Голландец» местного посола.

Собственно говоря, удивляться не следовало: Хэхэльф честно предупредил меня, что собирается поворожить. Поэтому я просто смирился с происходящим. Дежурный ангел из Небесной Канцелярии тут же выписал мне премию за это мудрое решение: мне удалось заснуть, да так сладко – слов нет.

Впрочем, счастье мое было недолгим. Меня разбудили истошные вопли: «ибьтую мэмэ, етидрёный хряп, ща усех зафуздячу», – и все в таком духе. Спросонок я решил, что все еще нахожусь на пиратском корабле, заткнул уши и попытался поймать за хвостик ускользающее сновидение. Охота не удалась, очередная гневная тирада вспугнула мою драгоценную добычу. Но нет худа без добра: я окончательно проснулся и вспомнил, что страмослябская эпопея уже перекочевала в мой личный архив, в траурную папку под грифом «вспоминать как можно реже».

Орал, разумеется, наш пленник.

– Связать-то мы его связали, а рот не заткнули – и чем, спрашивается, думали?! – возмущенно пробормотал я себе под нос. Встал, помотал головой, пытаясь отогнать своего приятеля Морфея, который скребся в мою дверь, как блудный, но любимый кот.

Кое-как оклемавшись, я потащился на корму.

Вообще-то я не слишком надеялся, что мне удастся утихомирить несчастного Давыда Разъебановича, которого, по большому счету, можно было понять. Думаю, даже богатая приключениями пиратская жизнь редко преподносила ему такие сюрпризы. Но я чувствовал, что обязан хотя бы попробовать. Во-первых, я сам был не в восторге от этого концерта, а во-вторых, опасался, что вопли нашего неугомонного пленника рано или поздно нарушат таинственную медитацию Хэхэльфа, благодаря которой наш корабль совершенно самостоятельно и в высшей степени жизнерадостно несся по темной зелени моря, словно его снабдили мощным мотором.

– Ибьтую мэмэ, Давыд Разъебанович! – строго сказал я пирату. К моему величайшему изумлению, он тут же притих и уставился на меня с надеждой. Не знаю уж, что его успокоило: знакомая рожа или сладостные звуки родной речи.

Между нами воцарилось напряженное молчание. Я очень хотел объяснить пленнику, что кричать не надо и тогда все будет хорошо, но мне не хватало словарного запаса. Так что я ограничился языком жестов: приложил палец к губам и сделал страшные глаза. Пират растерянно моргнул и уставился на меня мутными младенческими очами. Но стоило мне отойти на несколько шагов, как он тут же снова принялся сотрясать воздух дивными созвучиями своего великого и могучего языка.

Я вернулся и снова скорчил угрожающую рожу. Давыд Разъебанович тут же заткнулся и устремил на меня бессмысленный взор, полный немого обожания. Я понял, что мне придется сидеть рядом с этим существом, пока мы не доберемся до места назначения, – или же слушать его вопли, на выбор. Оба варианта не вызывали у меня энтузиазма.

Наконец меня осенило. Я почти бегом отправился в каюту Хэхэльфа, перевернул там все вверх дном и нашел-таки бутылку вина, обещанную мне гостеприимным хозяином. Я не был уверен, что это – настоящий выход из ситуации, но хоть какая-то передышка была гарантирована.

Я вернулся к нашему крикучему пленнику, на ходу откупоривая бутылку. Без долгого предисловия сунул горлышко бутылки в распахнутый рот Давыда Разъебановича – так суют соску разбушевавшемуся младенцу. Через несколько секунд на его лице появилась блаженная улыбка.

– Ибьтую мэмэ, Маггот! Фузденец! – прочувствованно пробормотал он и умолк, сосредоточившись на любимом занятии. Я с облегчением перевел дух и пошел проверять, не высохла ли моя одежда.

Оказалось, что свежий морской ветер сделал свое дело не хуже автоматической сушилки, так что я мог расстаться с «пижамой» своего благодетеля Хэхэльфа и снова стать человеком. Да и мои драгоценные ботинки были в полном порядке, невзирая на давешнее купание, – все-таки мне с ними чертовски повезло! Волшебное одеяло Ургов тоже высохло. Как раз вовремя, я уже начал зябнуть.

Жизнь была прекрасна и удивительна. Опустошив бутылку вина, наш пленник не возобновил свои душераздирающие вопли, а тут же крепко заснул – я и надеяться не смел на такую удачу! Хэхэльф по-прежнему пребывал в трансе, так что я мог наслаждаться молчанием и одиночеством. Что ж, после круиза в обществе страмослябских джентльменов я научился ценить эту роскошь.

«Как все это напоминает времена моей юности, – весело подумал я. – Один приятель пьян в стельку, другой обожрался какой-то психотропной дряни, а я, как всегда, трезвый, голодный и счастливый, что меня наконец-то оставили в покое. Осталось только уставиться в небо пылающим взором и написать какой-нибудь дрянной стишок о любви, смерти и римских патрициях периода упадка заодно».

Идея уставиться в небо пылающим взором была не так уж плоха, поэтому я немедленно привел ее в исполнение. А вот от писания стихов все-таки воздержался, иногда мое самообладание – это нечто.

Вместо того чтобы рифмовать всякие дурацкие строчки, я просто тихо шепнул: «Хугайда», – и вздрогнул, потому что ласковое прикосновение ветра к моей щеке показалось мне намеренным и осознанным жестом, а не заурядным перемещением воздушных потоков.

Мне было так хорошо на мокрой от брызг палубе несущегося неизвестно куда пустого корабля, что я заранее смирился со всеми грядущими выходками моей полоумной судьбы. Пусть теперь делает, что хочет, ей виднее.

* * *

Когда маленькие разноцветные солнышки одно за другим поползли вниз, я увидел, что мы приближаемся к берегу. То есть берег-то я видел в течение всего путешествия: линия горизонта слева по борту была значительно толще и темнее, чем ей положено, и я решил, что это и есть побережье острова Халндойн. А теперь эта толстая темная черта постепенно приближалась. Я переместился на нос корабля и во все глаза уставился на гипотетическую землю, изо всех сил пытаясь разглядеть хоть какие-то подробности.

Нет зрелища, более завораживающего, чем незнакомая земля, особенно если она открывается твоему взору с кокетливой неторопливостью профессиональной стриптизерши. Только что взгляд зацепился за темно-зеленую точку, а через несколько минут это крошечное пятнышко разбухает и пенится, как закипающее на медленном огне варево старой колдуньи, и вдруг превращается в густую рощу незнакомых деревьев. А бледные крупинки, разбросанные по темному фону, оказываются уютными одноэтажными домиками – кажется, еще немного, и можно будет разглядеть в окнах лица их обитателей.

Я сам не заметил, как почти влюбился в этот берег. Порой очаровать меня бывает легче легкого.

– Етидрёный хряп! – пролепетал Давыд Разъебанович.

Он все-таки проснулся и теперь пытался смириться с реальностью, используя все имеющиеся в его распоряжении подручные средства. Впрочем, он не слишком шумел: наверное, окончательно уяснил, что дело пахнет керосином, и утратил свой обычный задор.

– Это и есть Сбо, Ронхул. Нравится? – Хэхэльф неслышно подошел ко мне сзади, пока я, распахнув рот, разглядывал пеструю толпу на берегу. К этому моменту между нами и землей оставалось не больше сотни метров. Наше путешествие благополучно завершилось, я и опомниться не успел.

– Нравится, – согласился я. – Сам не знаю, почему, но очень нравится. Уже часа два стою здесь как приклеенный, глаз отвести не могу.

– Я тоже люблю Сбо, – кивнул он. – Хорошее местечко… Ох, как жрать хочется, передать тебе не могу! Да и спать тоже. Все-таки тяжелая эта работа – ворожба! Тяжелее не бывает… – он отчаянно зевнул, наглядно доказывая свое утверждение.

– Этот красавец сильно бузил? – спросил он, махнув рукой в сторону кормы, где томился наш пленник. – Дурни мы с тобой, Ронхул, что не заткнули ему пасть, пока он спал! В какой-то момент я почувствовал, что он мне мешает, но он почти сразу угомонился. Или просто я перестал обращать внимание на его вопли? В любом случае обошлось.

– Это я его угомонил. Помнишь бутылку вина, которая лежала в твоей каюте? Ты был столь любезен, что предложил мне ее опустошить. А я решил, что ему нужнее.

– Тоже мне, умник! – проворчал Хэхэльф. – Такое хорошее вино – и в такую никчемную глотку!

– Не слишком высокая плата за несколько часов тишины, – заметил я.

– Твоя правда. Ладно, все хорошо, что хорошо кончается. Сейчас жрать будем, Ронхул! Причем не какую-нибудь дрянную страмослябскую «хряпу», а солено-квашеную умалу по-халндойнски. И копченую грудку питупа, и свежий салат из молодых стволиков фафуды, и жареную халдобу[67] с медовой подливкой… Ох, у меня слов не хватает! Самый лучший трактир в Сбо – в нескольких шагах от причала. А хозяйничает там старая бунабская ведьма. Суровая, как трезвый альганец, но самая лучшая повариха на всех островах Хомайского моря.

– Выразить не могу, как ты меня вдохновил, – прочувствованно сказал я. – Сейчас плюну на все и отправлюсь туда вплавь. Сил моих нет ждать, пока ты причалишь как положено.

– Как хочешь, – усмехнулся Хэхэльф. – А я предпочитаю немного потерпеть и остаться в сухой одежде. – Кроме того, ради тебя, Ронхул, я готов почти на все, но бросить без присмотра сундук с кумафэгой? Никогда!

– Ты прав, – вздохнул я. – Ладно, стисну зубы и постараюсь не думать, что это за «жареная халдоба» такая.

– Рыба, – объяснил Хэхэльф. – Просто самая большая рыба из всех, что водятся в этом замечательном море, размером с хорошую лодку. И клянусь древними ветрами Хоманы, сегодня я сожру ее целиком!

– А что такое «салат из молодых стволиков фафуды»? – во мне внезапно проснулись мазохистские наклонности, и я с замирающим сердцем ждал ответа.

– Салат как салат, – нежно вымолвил Хэхэльф. – Ломтики фафуды хрустят на зубах и тают во рту… Ох, Ронхул, ну что тут можно сказать?! Пока не попробуешь, не узнаешь.

К счастью, эта пытка продолжалась не слишком долго. Через полчаса мои ноги соприкоснулись с черной землей Халндойна, гладкой и твердой, как титановое покрытие. Хэхэльф последовал за мной, волоча за собой наш бесценный трофей. Теперь, когда мы извлекли из сундука Давыда Разъебановича, ящик вполне можно было поднять в одиночку, невзирая на внушительные размеры. Кумафэга оказалась почти невесомой.

На берегу Хэхэльфа окружили здоровенные загорелые ребята, такие же симпатичные, как он сам. Некоторые были из его команды, остальные – просто приятели. В течение вечера у меня создалось впечатление, что вообще все жители Сбо не просто знакомы друг с другом, а связаны дружескими, почти родственными узами.

Все новые знакомцы показались мне славными и, что еще более важно, абсолютно нормальными людьми. Почти такими же, как мои друзья, оставшиеся в неопределенном «где-то» или «когда-то». Приятная перемена участи – до сих пор все мои новые знакомые в этом Мире оказывались совершенно эксцентричными типами. Исключением можно было считать разве что Мэсэна, да и тот, скорее всего, просто выгодно выделялся на фоне пучеглазого Рандана Таонкрахта, двухголового Гальта-Бэтэнбальда, серого холмика Хинфа и светящихся в темноте великанов Ургов.

Этим вечером я умудрился впасть в полубессознательное состояние, не выпив почти ни капли вина: обилие еды и новых впечатлений произвело на меня совершенно сокрушительный эффект.

Самым грандиозным событием дня для меня стал торжественный вынос обещанной жареной халдобы. Не знаю, что впечатлило меня больше: гигантские размеры рыбины, блюдо с которой едва поместилось на длинном столе, или хозяйка трактира, невообразимо угрюмая пожилая женщина, одетая в цветастую юбку и массивное драгоценное ожерелье, с грехом пополам прикрывающее голую грудь. Эта потрясающая дама умудрилась подать нам сие чудовище, не прибегая к посторонней помощи, и мой разум до сих пор отказывается смириться с этим вопиющим фактом.

Не могу сказать, что Хэхэльф выполнил свое обещание и съел халдобу в полном одиночестве, но четверть он одолел без посторонней помощи, за это я ручаюсь.

В какой-то момент я вспомнил о нашем несчастном пленнике и решил, что его надо покормить. С Хэхэльфом случился приступ гомерического хохота, но я настоял на своем. Глаза бы мои не видели эту страмослябскую рожу, но я не мог смириться с мыслью, что где-то поблизости находится несчастное, голодное живое существо, оглашающее окрестности жалобными воплями «ибьтую мэмэ». К тому же именно Давыд Разъебанович таскал мне воду и ненужную в моем тогдашнем положении еду все время, пока я сидел на рее, и я решил, что должен отплатить ему за эти мелкие услуги.

В конце концов Хэхэльф понял, что меня легче убить, чем переубедить, и организовал спасательную экспедицию на «Чинки» во главе со мной, любимым. Меня сопровождали два симпатичных мордоворота, которые оказались его матросами. Мордоворотам был дан приказ тащить пакеты с гостинцами для нашего пленника, следить, чтобы я не свалился в воду, и доставить меня обратно в трактир целым и невредимым.

Убедившись, что связанные руки не мешают Давыду Разъебановичу поглощать шедевры халндойнской кухни – этот неуклюжий с виду дядя изгибался, как шланг, – я утратил интерес к собственной благотворительной миссии и запросился обратно. Надо отдать должное хэхэльфовым матросам, один из них повел меня в трактир, а другой остался рядом с пленником – следить, чтобы тот не подавился на радостях.

* * *

Когда я проснулся в нормальной человеческой кровати, да еще и с гудящей, словно бы с перепоя, головой, я чуть было не решил, что мне все примерещилось. Вспомнил свою развеселую юность, перебрал на дружеской пирушке, всю ночь мучился кошмарами, но теперь проснулся, так что все в порядке.

Несколько секунд спустя я вспомнил, что дружеская пирушка действительно имела место. Но веселился я в обществе симпатичного господина Хэхэльфа Кромкелета из Инильбы и его старинных приятелей в населенном пункте под названием Сбо, на острове Халндойн. Так что и проснулся я не где-нибудь, а на острове Халндойн, будь он неладен, в доме этого самого Хэхэльфа, состоящем почти исключительно из спален для гостей. Вчера ночью я никак не мог решить, в какой из доброго десятка комнат следует бросить свои ни на что не годные к этому моменту кости.

Несколько минут своей единственной и неповторимой жизни я провел совершенно бездарно: изволил предаваться глубокой печали. К счастью, мне не удалось как следует сконцентрироваться на этом сомнительном удовольствии.

– Все-таки ты великий мастер дрыхнуть, Ронхул Маггот! – в голосе появившегося на пороге Хэхэльфа звучало искреннее уважение. – И ведь не пил вчера, а проспал почти до заката!

– Почти до заката? – изумился я. – Ничего себе. А я-то пытаюсь понять, с какой радости у меня голова гудит.

– С пережору! – жизнерадостно объяснил Хэхэльф. – Ты же половину халдобы сглодал и не подавился!

– Насколько я помню, это ты сглодал половину халдобы, – возмутился я.

– Ну да. А ты – другую половину. Ладно уж, вставай. Если хочешь умыться, ступай во внутренний дворик, сегодня тепло, можно искупаться в бассейне. А если замерзнешь – рядом с бассейном стоит бочка с горячей водой. Умоешься – приходи на кухню. Во-первых, я собираюсь перекусить, а одному мне скучно, а во-вторых… Одним словом, есть разговор.

Я пулей полетел умываться. Дом Хэхэльфа напоминал лабиринт. Такого количества запутанных коридоров и маленьких уютных тупичков-комнаток могло бы хватить на целое общежитие, а Хэхэльф, насколько я понял, жил здесь один, если не считать маленького хмурого старичка – не то слугу, не то просто сторожа, с которым я столкнулся в коридоре.

Кое-как разыскав выход и умывшись, я устремился на кухню, сгорая от любопытства и с удовольствием отмечая, что от моего мрачного утреннего настроения не осталось ничего, кроме легкого удивления: и как это меня угораздило загрустить?!

Дорогу я нашел по запаху. Кухня оказалась отдельным маленьким строением в глубине двора. Там царил идеальный порядок – обычно кухня в холостяцком жилище выглядит куда менее ухоженной.

Хэхэльф восседал за длинным деревянным столом и с удовольствием пил что-то из большой темной кружки. Над кружкой поднимался ароматный пар. Я подумал было, что пришло время чаепития, но оказалось, что он наворачивает густой горячий бульон.

– Так что за разговор? – спросил я. – Мы уезжаем?

– Уезжаем, конечно. Но не сегодня. И не завтра, ты уж извини. Через несколько дней. Сначала я должен избавиться от кумафэги. С таким сокровищем чем скорее расстанешься, тем проще живется.

– Избавиться?! – я ушам своим не верил.

– Продать, а не выбросить, если ты это имеешь в виду, – усмехнулся он. – Трудно быстро найти покупателей на такой дорогой товар, но можно. Собственно, о том и разговор. Тебя устроит, если часть твоей доли будет отдана не деньгами, а недвижимостью?

– Какая часть? – искренне изумился я. – Хочешь сказать, что в этом сундуке есть и моя доля?

– Ничего себе! – опешил Хэхэльф. – Я-то думал, ты станешь возмущаться, если я отдам тебе всего треть, а не половину. Приготовился объяснять, что все-таки сундук приметил я, да и тащил его тоже я – по большей части… С другой стороны, если бы ты не развязал мне ноги, вообще ничего не получилось бы, так что ты вполне мог потребовать половину.

– Ты сам знаешь, что мне требуется, – улыбнулся я. – Вообще-то я жадный парень, но не настолько, чтобы забыть, что я нахожусь в совершенно чужом Мире, и вцепиться в глотку человеку, который готов помочь мне найти дорогу домой. Так что забирай все.

– Нельзя, – упрямо сказал Хэхэльф. – Нужна тебе твоя доля или нет, а мое дело – честно разделить добычу. В противном случае украденное не пойдет мне впрок, удача от меня отвернется. Можно сразу пойти и повеситься, поскольку впереди не светит ничего хорошего.

– Не преувеличиваешь? – недоверчиво спросил я.

– Не преувеличиваю. В общем, ты как хочешь, Ронхул, а треть кумафэги – твоя. Сорок мешочков. Могу дать хороший совет: парочку я бы на твоем месте оставил на подарки хойским бунаба. Не то чтобы они привыкли получать такие дары, но иногда лучше переборщить с любезностями. Еще на десяток я нашел покупателя: мой друг купец как раз отправляется в Землю Нао, и такой товар ему позарез нужен. Он бы все забрал, да монет не хватает. И еще десяток можно обменять на дом. Дешево, конечно, зато быстро, именно то, что нам требуется. Я вот и хотел узнать: ты согласен? Домик что надо, немного побольше моего, и тоже бунабская постройка. А лучше, чем они, у нас никто не умеет устроиться. И расположен в тихом местечке: на окраине Сбо, на самом берегу. Пошли, посмотришь.

– Чего там смотреть? Ну сам подумай, какая мне разница, как выглядит дом, в котором я не собираюсь жить? Если ты говоришь, что должен отдать мне мою долю, поступай как знаешь. Нужно менять кумафэгу на дом – меняй на здоровье. Пусть будет дом.

– И тебе даже не любопытно взглянуть? – удивился Хэхэльф.

– Нет, – честно ответил я. – Но если надо, я готов. Прогулка мне не помешает, это точно.

– Пошли, – решительно сказал Хэхэльф. – Готов биться об заклад, когда ты увидишь этот дом, ты плюнешь на свою непонятную родину и поселишься в Сбо. Даже к Варабайбе ехать не придется: решишь, что от такого добра не бегают.

– В таком случае я буду наслаждаться своей новой квартирой только до конца года, – невесело усмехнулся я. – Вурундшундба до полусмерти меня напугали этими своими Гнездами Химер.

– Ох, Ронхул, не верится мне что-то, – Хэхэльф задумчиво покачал головой. – С тех пор как ты рассказал мне свою историю, я все думаю про эти паршивые «гнезда». И никак не могу поверить, что они действительно существуют. Темница для демонов, которые попали в чужой Мир не по собственной воле, – зачем она нужна? Кому мешают демоны? Особенно если они вроде тебя. Похоже на глупую страшную сказку вроде тех, что няньки рассказывают детям, чтобы их не понесло на улицу после заката.

– Может быть, и похоже, – вздохнул я. – Но мне что-то пока не хочется проверять это на практике… Ладно, пошли посмотрим на этот твой дом.

– На твой дом, – мягко поправил меня Хэхэльф.

– На мой так на мой, – покорно согласился я.

* * *

Сбо оказался милым местечком. Не город, не деревня – какой-то совершенно иной тип человеческого поселения. Невысокие каменные дома в окружении аккуратных садов, трактиры с распахнутыми настежь дверями и выставленными на улицу жаровнями, бесчисленные лотки торговцев съестным и всяческим полезным экзотическим хламом, которые не столько продавали товар, сколько общались с потенциальными покупателями, наперебой рассказывая им сногсшибательные истории про дальние странствия.

Среди жителей Сбо я сразу приметил угрюмых людей в умопомрачительных головных уборах, напоминающих матерчатый сапог, по запарке надетый на голову. Оказалось, что это и есть люди бунаба, которые составляют чуть ли не половину населения Сбо.

– Это не «сапог», а агибуба, – почти сердито сказал Хэхэльф, выслушав мои комментарии. – Традиционный головной убор бунаба. И пожалуйста, привыкай смотреть на них без улыбки, если хочешь установить с ними добрые отношения.

– Они такие обидчивые?

– Бунаба не такие уж обидчивые. Просто они сами весьма неулыбчивы от природы, – объяснил Хэхэльф. – У них уголки губ растут вниз.

– У тебя тоже, – заметил я.

– У меня это следствие привычки, а у них – от природы. Вернее, от Варабайбы, такими уж он их сотворил… Да, это все я говорю к тому, чтобы ты уяснил: когда бунаба видят, что человек улыбается, они считают его дураком. И переубедить их потом бывает очень трудно: тут уже ни мудрые речи, ни даже разумные поступки не помогут.

– Ужас! – искренне сказал я. – Они меня гнилой умалой закидают. Я же все время улыбаюсь.

– Вот и отвыкай помаленьку, пока мы на Халндойне, – посоветовал Хэхэльф. – Пригодится. Те бунаба, которые живут в Сбо, гораздо терпимее к нашим причудам, чем их родичи с Хоя. Эти-то к нам поневоле привыкли, а для тех почти любой чужак – горькая пилюля.

– Но ты-то с ними подружился.

– Ну да. Я же попал к ним еще мальчишкой. А дети быстро всему учатся. Так что улыбаться я перестал уже на второй день своей новой жизни. Потом, когда я вернулся на Халндойн, пришлось учиться заново, и не могу сказать, что эта наука далась мне легко.

– Ничего, – успокоил его я, – улыбки у тебя действительно не слишком широкие, зато глаза веселые.

– Все правильно. Бунаба научили меня смеяться только глазами. Надо прожить рядом с ними много лет, чтобы понять: на самом деле эти угрюмые ребята – очень веселый народ.

– Да уж, на первый взгляд не скажешь! – фыркнул я.

Примерно через час мы наконец пришли к объекту купли-продажи. Я никак не мог поверить, что все это происходит со мной наяву: покупать недвижимость в чужом Мире, откуда надеешься в ближайшее время унести ноги – бред какой-то!

Надо отдать должное Хэхэльфу, он не преувеличивал достоинства дома. Не дворец, конечно, но, на мой вкус, даже лучше дворца: большое одноэтажное здание с таким же причудливым хитросплетением коридоров и многочисленными маленькими комнатками, как и в доме моего приятеля, с просторным внутренним двориком, большим запущенным садом и ухоженным огородом. На грядках я обнаружил множество удивительных растений, какие до сих пор не встречались на моем пути, а хорошо знакомая мне по скитаниям в Земле Нао умала поражала своими размерами: на этом огороде самые мелкие овощи были величиной с хороший арбуз.

– Здесь можно держать скот, – бодро объяснял мне Хэхэльф, небрежно указывая в направлении низенького строения в глубине двора. – А здесь – кухня, такая же, как у меня, только побольше… Ну как, нравится?

– Нравится, – угрюмо согласился я. И признался: – О таком домике я мечтал всю жизнь – и вот, получил! Только не в том Мире, в котором мне требуется.

– Ну, извини, – ухмыльнулся Хэхэльф. – Я – не бог и даже не Мараха. Так что обменять твою часть кумафэги на квартирку в другом Мире не могу, не обессудь! Ну что, ты согласен?

– Что? – рассеянно переспросил я. – А, ну да. Конечно, я согласен. Если ты считаешь, что я должен купить этот дом, я его покупаю.

– Ну вот и славно. Я рад, что дом тебе нравится. Чем только древние ветры не шутят, может быть, ты вернешься в тот Мир, о котором сейчас тоскуешь, но однажды тебе надоест там ошиваться. Тогда ты вспомнишь, что у тебя есть дом в Сбо, и решишь стать моим соседом, – оптимистически сказал Хэхэльф. – В любом случае хозяева готовы освободить дом в течение десяти дней. Правда, к этому времени мы с тобой уже будем на Хое, но волноваться не стоит: у нас в Сбо принято держать слово.

– Жалко, что некому будет присматривать за этим домом, – вздохнул я. – Не думаю, что из меня получится хороший хозяин. Все придет в упадок: сад окончательно одичает, урожай на огороде сгниет, в лучшем случае его склюют птицы… И местные жители станут обходить стороной этот славный домик. Печальная картина!

– Ничего, – беззаботно сказал Хэхэльф. – Ты можешь сдать его в аренду. А если не хочешь, можешь нанять сторожа. Или еще лучше, можно пригласить бунабского колдуна, и он остановит здесь время до твоего возвращения. Ну, то есть время не остановится, конечно, просто дом перестанет быть подвластен переменам. Когда ты вернешься – если вернешься, конечно! – и дом, и сад, и огород будут выглядеть точно так же, как сегодня. Ничего не сломается, не испортится, даже не запылится, и морские птицы не нагадят на садовые дорожки… Здесь, в Сбо живет один хороший мадук[68], дедушка Цвон, он точно умеет проделывать такие штуки.

– А если я никогда не вернусь? – опешил я.

– Значит, разрушительные перемены никогда не затронут этот дом, – пожал плечами Хэхэльф. Потом сам усомнился, что такое возможно, и добавил: – Ну, по крайней мере очень долго.

– Ладно, – кивнул я, – это мне подходит. Мне нравится, что за моей спиной останется такое зачарованное местечко. Что-то в этом есть.

– А ты с причудами, – усмехнулся Хэхэльф. – Что ж, так даже хорошо. Мне нравится твое решение. Другой бы на твоем месте сдал дом в аренду – знаешь, сколько денег это может принести в год?

– Не знаю и знать не хочу, – решительно сказал я. – Давай позовем твоего мадука, пусть ворожит. А он дорого берет за свои услуги?

– Дорого, – кивнул Хэхэльф. – Думаю, тебе придется расстаться с мешочком кумафэги. От денег он и отказаться может, а за кумафэгу он тебе время не только в этом саду, а на всем Халндойне остановит.

– А что, и такое возможно? – ошалел я.

– Думаю, возможно, – серьезно сказал Хэхэльф. – Но, насколько я знаю, колдун, которому это удавалось бы, пока не родился.

– Оно и к лучшему, – кивнул я. – Ну что, пошли платить за покупку. Где тут касса?

– Уже уплачено, – сообщил мой маклер. – Я был уверен, что тебе понравится дом. А если бы не понравился, я бы оставил его за собой. Пошли ужинать?

– Хорошая идея, – кивнул я. – А когда ворожить будем?

– Сначала надо, чтобы хозяева уехали, – напомнил Хэхэльф. – Но к мадуку сходим завтра, договоримся… Нет, лучше я один схожу.

– Почему? – спросил я.

– Потому что я не знаю, понравишься ты ему или нет. Скажем так: я почти уверен, что ты ему не понравишься. Я этого упрямого старика хорошо знаю: если втемяшит в свою лысую голову, что ты – демон, он для тебя пальцем не шевельнет. А когда глядишь на тебя, всякие глупости в голову так и лезут.

– Почему? – удивился я.

– Не знаю, – честно сказал Хэхэльф. – Просто чувствуется, что ты – чужой. И не только здесь, на Халндойне, а вообще везде. Я провел с тобой несколько дней на пиратском корабле, слушал твои жалобы на судьбу и видел, как ты морщишь нос, когда мимо проходит какой-нибудь немытый страмосляб; ты здорово меня выручил и стал мне хорошим помощником и веселым спутником, когда мы удирали с паршивого пиратского корыта; ты бродил по палубе моего корабля в моих собственных старых штанах, я был рядом с тобой, когда ты с восторгом пялился на побережье, и потом, когда ты клевал носом в портовом трактире… Казалось бы, я должен знать тебя как облупленного, но даже мне иногда становится тревожно, когда я смотрю в твои глаза и не нахожу там ничего, кроме темноты, словно заглядываю в пропасть – и это несмотря на дурацкую улыбку, словно бы прилипшую к твоей роже… Только не обижайся, Ронхул! Я просто стараюсь объяснить, почему тебе не стоит ходить к старому Цвону. У любого бунаба чутье куда лучше, чем у меня. Мало ли что он унюхает.

– Даже так? – растерянно спросил я.

– Именно. Да ты не переживай, Ронхул, все путем! Пошли ужинать.

* * *

Следующие несколько дней я провел как на курорте. Пока Хэхэльф носился неизвестно где, улаживая наши дела, я бездельничал. Купался то в садовом бассейне, то в теплом море, дегустировал местную кухню и оставлял мелкие монетки из синеватого металла в бездонных карманах уличных торговцев. Как только у меня завелись деньги, я тут же принялся тратить их на всякие пустяки и получал от этого море удовольствия.

Среди моих расходов имели место и полезные: я наконец-то обзавелся новым гардеробом. Рубаха Таонкрахта, кожаные штаны и жилет Мэсэна были, конечно, вполне хороши – когда-то, на заре своей молодости, которая давно миновала. Теперь я выглядел как настоящий халндойнец. Когда из зеркала на меня взирал загорелый лохматый дядька в узких штанах из прочной темной ткани и коричневой куртке из тонкой замши, какие здесь принято носить на голое тело вместо рубахи, это зрелище вполне примиряло меня с действительностью. Я так свыкся с местной модой, что даже нацепил на запястья грозди толстых, но легких как пух браслетов из неизвестного мне черного металла. Никогда прежде не носил украшений, а тут вдруг как с цепи сорвался.

Когда я бродил по улицам Сбо, некоторые прохожие узнавали меня и здоровались, спрашивали: «Что нового?» – а иногда предлагали пропустить по стаканчику местного темного пива, которое могло сравниться разве что с настоящим ирландским элем – я хочу сказать, что это был почти напиток богов.

Я обживался на Халндойне, становился здесь «своим» с пугающей скоростью. В других обстоятельствах я бы только радовался таким добрососедским отношениям с местными жителями, но сейчас их дружелюбные улыбки будили во мне смутную тревогу. Я чувствовал, что засиделся на месте, а поток времени неумолимо нес меня вперед, и я отлично понимал, что не смогу вырваться из этого потока и выскочить на берег. Что-что, а такое чудо не по зубам человеку.

* * *

– Когда мы уезжаем? – спросил я Хэхэльфа примерно на шестой день моего пребывания в Сбо.

– Ох, Ронхул! – виновато вздохнул он. – Теперь уже скоро. Свою долю кумафэги я почти продал: так, осталось кое-что на черный день… Из твоей доли тоже остался десяток мешочков. Думаю, будет лучше, если ты возьмешь ее с собой, пригодится.

– Вот и хорошо, – с облегчением сказал я. – Так чего же мы тут сидим?

– Тут, понимаешь, какое дело… – смущенно начал Хэхэльф, потом махнул рукой и рассмеялся. – Помнишь моего кузена Бэгли? – спросил он.

– Бывшего владельца нашего с тобой богатства? – невольно усмехнулся я.

– Ну да. У него неприятности, – сообщил Хэхэльф. – Его спутники благополучно удрали с пиратского корабля. И Бэгли развязали, перед тем как дать деру, но парень не воспользовался шансом.

– Полез искать сундук, да?

– А как ты думал? – ухмыльнулся Хэхэльф. – Могу его понять, вообще-то. Не повезло!

– И страмослябы схватили его за жопу? – печально закончил я. – Бедняга! Злейшему врагу не пожелал бы остаться среди этих пупсиков. А они же небось еще и в гневе.

– Да нет, не в гневе, – успокоил меня Хэхэльф. – Бэгли не успел особо набедокурить – так, по мелочам… Пираты вообще ничего не поняли: куда ты подевался и где все остальные. И, сам понимаешь, кроме всего прочего они обнаружили, что один из их товарищей пропал. Страмослябам, знаешь ли, тоже свойственно чувство взаимовыручки, поэтому они здорово переполошились. Бэгли сказал, что их товарищ наверняка у меня в руках – как в воду глядел! Надо еще понять, почему он был так в этом уверен… И еще он сказал, что я с удовольствием обменяю своего пленника на его драгоценную персону. Так что придется мне выручать своего кузена, никуда не денешься. Не такой я злодей, чтобы оставить Бэгли у страмослябов.

– Да, это было бы чересчур жестоко, – согласился я. – А откуда ты узнал эту историю?

– Пару дней назад из Койдо заявился мой племянник, старший сын Бэгли. Он заходил рано утром, когда ты спал. Парень приехал узнать, захочу ли я помочь своему невезучему родичу. Он сказал, что был на корабле пиратов и видел Бэгли. Страмослябы дали им поговорить, поскольку очень хотят вернуть своего товарища.

– Душевные ребята! – одобрительно сказал я. – Так что, нам придется ехать в Койдо, менять нашего пленника на твоего кузена?

– Еще чего не хватало – в Койдо ехать! – возмутился Хэхэльф. – Они сами к нам приедут завтра или послезавтра. Привезут Бэгли, заберут свое сокровище. И после этого мы с тобой сразу отправляемся на Хой, честное слово! Потерпишь?

– Ну, пару дней можно и потерпеть, – с облегчением кивнул я. – Слушай, я вот чего не понимаю: если эти страмослябы встали на якорь возле Койдо, а сын Бэгли был на их корабле и видел там своего плененного папочку, почему бы жителям Койдо просто не устроить хорошую драку и не отбить земляка?

– Ага, как же! Плохо ты знаешь, что за народ живет в Койдо! – хмыкнул Хэхэльф. – Вот если бы такое случилось у нас, в Сбо, от пиратского корабля давно остались бы только щепки, а пленник в тот же день спал бы у себя дома. Поэтому к нашему берегу они никогда не причаливают. А в Койдо нет охотников подставлять голову под страмослябский топор из-за какого-то там «земляка». Кроме того, если жители Койдо нападут на страмослябский корабль, те перестанут заходить в этот порт, а значит, тамошние купцы лишатся возможности за бесценок скупать у них награбленное добро. Как ты думаешь, откуда у моего кузена столько кумафэги? Как пить дать, выменял этот сундук у какого-нибудь глупого страмосляба на бочку дрянного вина.

– Трезвый расчет и никаких соплей, – вздохнул я. – Какие мудрые люди живут в Койдо! Терпеть не могу таких, если честно.

– Я тоже, – кивнул Хэхэльф. – Но им легче живется, смею тебя заверить. Предлагаю огорчиться по этому поводу и отправиться в трактир, дабы залить горе вином, как это принято у благородных людей.

– Вообще-то мне всю жизнь недоставало благородства, – ухмыльнулся я. – Ладно уж, пошли.

* * *

Пирушки в обществе Хэхэльфа выгодно отличались от большинства других вечеринок, в которых мне приходилось принимать участие на своем веку: они никогда не влекли за собой серьезных последствий. Никаких безобразий, зато и никакого похмелья поутру. Хэхэльф был на редкость сдержанным и уравновешенным типом, и все мероприятия, проходящие при его участии, тоже отличались сдержанностью и уравновешенностью. Дай мне волю, я бы всю жизнь имел дело исключительно с такими ребятами.

Хорошее самочувствие мне очень даже пригодилось, поскольку Хэхэльф бесцеремонно разбудил меня ни свет ни заря. До сих пор он не позволял себе таких издевательств над живым человеком, хотя сам был ранней пташкой. Но тут силком привел меня в вертикальное положение и потащил в порт, аргументируя свое антигуманное поведение в высшей степени эмоциональным заявлением, что я, дескать, не имею права пропустить такое зрелище.

Зрелище было то еще, что правда то правда! К пристани причалило сомнительное плавсредство, гордо именуемое пиратским кораблем. Я сразу заметил, что это не то судно, на котором я совершал морской круиз: на ярко-алом парусе не было злодейского солнышка и вообще никаких рисунков. Впрочем, дизайнерские ухищрения и не требовались. Самое главное украшение всех времен на корабле и так наличествовало.

«Украшение» представляло собой здоровенного дядю. Я не сомневался, что его рост больше двух метров, оставалось только понять, на сколько больше. Комплекция великана полностью соответствовала моим представлениям о богатырском телосложении. На мой вкус, его грудная клетка могла бы быть слегка поуже – просто для того, чтобы это чудовище немного больше походило на человека. Сей уникальный экземпляр обладал роскошной гривой спутанных темных волос, усами-батонами и всклокоченной бородой. Одет он был в шикарные клеша, такие же ярко-алые, как парус его корабля. Обнаженный богатырский торс представал перед восхищенными зрителями в первозданном великолепии: рубахи у этого красавца не было. Возможно, впрочем, он просто не смог подобрать подходящий размер.

Великан был бос, но лапти у него все же имелись: они висели на его бычьей шее, как некое экзотическое ожерелье. В довершение ко всему дядя был вооружен топором, размеры которого превосходили даже нечеловеческие габариты самого пирата: топорище напоминало телеграфный столб, а лезвие было величиной со средний холодильник.

– Fuck тую мэмэ! – пробормотал я.

– Ну что, не зря я тебя разбудил? – спросил Хэхэльф. У него был такой самодовольный тон, словно сие прекрасное видение было делом его рук.

– Зря, – вздохнул я. – Мне снился такой чудесный кошмарный сон про конец света, все было просто замечательно, а ты привел меня смотреть на это чудовище. Я же теперь, чего доброго, заикаться начну. Что это?

– О, это настоящая живая легенда Хомайского моря! Пучегор Пучегорович, единственный страмослябский пират, который может позволить себе роскошь зайти в Сбо. Славен тем, что неоднократно брал купеческие корабли на абордаж в одиночку, пока его команда отсыпалась после какого-нибудь очередного праздника. Самый страшный из всех морских разбойников, которые когда-либо поганили воды Хомайги.

– Я заметил, что самый страшный, – фыркнул я.

– Будешь смеяться, но он не только самый страшный из страмослябов, но и самый разумный. С ним вполне можно иметь дело. Он даже на кунхё немного говорит. И никогда не нарушает данное слово, что даже среди приличных людей большая редкость. Поэтому у нас с ним что-то вроде вечного перемирия. Конечно, если Пучегор встретит кого-нибудь из нас в открытом море – тут уж или удирай, или сдавайся. Но в Сбо он поклялся не бузить, ну а мы дали слово, что не будем потрошить его корабль и тягать его на суд старейшин Халндойна, если он решит зайти в наш порт. Думаю, поэтому капитан Плюхай упросил его отправиться к нам и произвести обмен пленниками. Самому Плюхаю здесь бы не поздоровилось.

Обаятельные мордовороты из хэхэльфовой команды тем временем привели связанного по рукам и ногам Давыда Разъебановича. Тот был трезв, а посему донельзя мрачен. Но, увидев своего коллегу, понял, что тяготы плена закончились, и начал неуклюже подпрыгивать на месте, наглядно демонстрируя свою радость. Из его сладкозвучных уст изверглось нечленораздельное, но задушевное бормотание: «Етидрёный хряп, Пучегор Пучегорыч, ибьтую мэмэ, утьвлять, Пучегорыч!»

– Сейчас слезу пущу, – усмехнулся я. – Что ж, по крайней мере одним счастливым человеком в мире стало больше! Вернее, двумя: полагаю, твой кузен еще счастливее, чем сие создание.

– Не думаю, – серьезно возразил Хэхэльф. – Если учесть, что ему никогда не суждено найти свою кумафэгу…

– Все суета сует по сравнению со страмослябским пленом, – возразил я. – Если бы мне предложили на выбор: провести еще десять дней наедине с этими пупсиками или несколько лет побираться под дверью самого захудалого трактира в Сбо, я бы не раздумывал ни минуты.

– Вряд ли Бэгли с тобой согласится, – заметил Хэхэльф.

– Ты нервничаешь? – спросил я.

– Не то чтобы. Он, конечно, наверняка догадывается, что его кумафэга вряд ли осталась на страмослябском корабле… Ну и пусть себе догадывается! Доказательств у него нет и никогда не будет. У нас в Сбо умеют молчать, особенно те, кому удалось прикупить небольшой запасец краденой кумафэги за четверть обычной цены. Но, будь моя воля, я бы предпочел не встречаться с Бэгли в ближайшее время, что правда то правда.

Бородатые соратники великана Пучегора тем временем привели хмурого встрепанного Бэгли. Обмен пленными проходил чинно и церемонно, почти как в кинофильмах про шпионов, где враждующие державы решают обменяться своими Джеймсами Бондами – во имя хеппи-энда и мира во всем мире заодно. Обоим пленникам развязали ноги, но руки на всякий случай оставили связанными, и они зашагали навстречу друг другу. Смерили друг друга презрительными взглядами, Давыд Разъебанович не упустил возможности лишний раз порадовать мой слух раскатистым: «Куляй на хур, пудурас», Бэгли благоразумно промолчал, только еще больше насупился, и узники совести заторопились навстречу свободе.

– Ну хоть теперь-то вы меня развяжете? – сердито спросил нас Бэгли, как только оказался рядом.

– Не вопрос, – согласился Хэхэльф, доставая из-за пояса коротенький острый кинжал.

Тем временем страмослябские пираты наглядно демонстрировали нам, как нужно вести себя в таких душещипательных ситуациях. Пучегор заключил в объятия спасенного земляка и захохотал так, что земля задрожала под нашими ногами, а паруса всех кораблей, стоявших в порту, вздрогнули, как от порыва свежего ветра.

– Люди вон радуются, что все хорошо закончилось, – с упреком сказал я мрачному Бэгли. – Бери с них пример!

– Пошли, угощу тебя стаканчиком вина, родич, – предложил ему Хэхэльф. – Сам понимаю, что «спасибо» от тебя не дождешься, ну да ладно, обойдусь.

Мы устроились за дальним столиком маленькой уютной забегаловки на окраине Сбо. Идти сегодня в один из богатых портовых трактиров было чистой воды безумием: в центральной части города веселился Пучегор со своими соратниками. Я подозревал, что эти бравые ребята даже в самом миролюбивом настроении способны разнести все в клочья, но Хэхэльф утешил меня, сообщив, что хозяева портовых трактиров уже давно приноровились к форс-мажорным обстоятельствам, которые нет-нет да случаются в Сбо. Они берут со страмослябов такие деньжищи, что отремонтировать мебель и вставить выбитые стекла будет плевым делом.

– Где мой сундук с кумафэгой? – сурово спросил Бэгли.

Хэхэльф смотрел на него, как королева-мать на пьяного конюха. Словно бы не только не понимал значения его слов, но и сам факт существования такой формы органической жизни вызывал у него неподдельный, но и брезгливый интерес.

– Я жду ответа! – прорычал Бэгли. – Только не вздумай врать, что ты его в глаза не видел. Если бы ты не брал сундук, этот страмослябский придурок, на которого вы меня обменяли, не оказался бы на твоем корабле. Я сам видел, как он полез туда спать. У меня сердце кровью обливалось при мысли, что он может спьяну обделаться прямехонько на мои мешочки! Поэтому я знаю, что сундук у тебя.

Хэхэльф растерялся. Он явно не подозревал, что его кузен столь наблюдателен, да еще и обладает врожденной склонностью к дедуктивному мышлению. Я понял, что надо выручать друга, который не заготовил заранее мало-мальски убедительную ложь, а теперь не знал, что придумать.

– Сундук-то у него, – добродушно сказал я сердитому Бэгли. – А толку-то! Нет больше никакой кумафэги.

Хэхэльф посмотрел на меня, как на тяжело больного идиота, а Бэгли возбудился до крайности:

– Как это нет? – возопил он.

– Я ее съел, – объявил я.

– Всю? – опешил Бэгли.

– Всю, – невозмутимо подтвердил я. – Сколько там было-то – всего ничего.

– Как это? – Бэгли уже не сердился, он был выбит из колеи, его разум наотрез отказывался обрабатывать полученную информацию.

Зато Хэхэльф сразу оживился и принялся вдохновенно разрабатывать мою версию.

– Ронхул – демон, – сообщил он своему кузену таким тоном, словно это все объясняло. – Он мне сам признался, в первый же день.

– Демон? – жалобно переспросил тот и на всякий случай отодвинулся от меня подальше.

– А ты вспомни, как он лежал на рее, когда нас притащили на это треклятое страмослябское корыто, – оживился Хэхэльф. – Устроился там, как на кровати. Думаешь, нормальному человеку такое под силу?

– Ну и что, что демон? – слабо запротестовал Бэгли. – При чем тут моя кумафэга?

Хэхэльф вопросительно посмотрел на меня – дескать, что скажешь? Но я уже был готов к ответу.

– Мне трудно подолгу сохранять человеческий облик, – объяснил я. – А когда я принимаю свой обычный вид, я начинаю вести себя, как и полагается демону: сжигаю своим зловонным дыханием все, что под руку подвернется, пожираю живых людей, разрушаю их жилища и поднимаю бурю одним своим криком. Сейчас, когда я сижу с вами за столом в человеческом теле и все это рассказываю, самому страшно делается! Но когда я перестаю быть человеком, мне это начинает нравиться. И все бы ничего, но мое время в этой шкуре, – я похлопал себя по груди, – подходило к концу. Я рассказал об этом Хэхэльфу, а он в ответ расписал мне, какое замечательное место этот ваш остров Халндойн, и попросил меня не устраивать тут всю эту комедию с пожиранием заживо. Надо отдать ему должное, он меня убедил. Но я ничего не мог поделать: еще несколько дней, и я бы принял свой нормальный вид, а тогда уговоры Хэхэльфа стали бы мне до фени. Был только один выход: съесть твою кумафэгу и немного поколдовать. Теперь я останусь обычным человеком аж до конца года, так что все в порядке.

– И тебе понадобилось сожрать все, что было в сундуке? – простонал Бэгли.

– Этого едва хватило, – с достоинством промолвил я. – Если бы не Хэхэльф с его знанием бунабских заклинаний, вообще ничего не вышло бы.

– Хэхэльф, ты дурак, – несчастным голосом сказал Бэгли. – Дешевле было бы его убить, тебе не кажется?

– Спасибо на добром слове! – огрызнулся я.

– Убить того, кто освободил меня из страмослябского плена?! – возмутился Хэхэльф. – Ну, знаешь… Я иначе воспитан!

– Ты меня разорил! – упавшим голосом сказал Бэгли. – Вы меня разорили. Ты и твой проклятый демон. Я разорен! – Кажется, у него просто не осталось сил сердиться, теперь парень мог только скорбеть о своем внезапно утраченном богатстве.

– Ну уж, так и разорен, – ухмыльнулся Хэхэльф. – Только не говори мне, что покупал кумафэгу по настоящей цене у гархнаргских купцов, все равно не поверю. У тебя таких денег в жизни не было. Даже если бы все богачи Койдо собрали все свои деньги, вы вряд ли набрали бы нужную сумму. Признайся, Бэгли, ты же просто выменял это сокровище у какого-нибудь пьяного пирата. Да хоть у того же Плюхая в прошлый его приезд на Халндойн! Что ты дал ему взамен? Бочку вина? Две? Даже если три, не думаю, что ты действительно разорился.

Бэгли молчал, угрюмо уставившись на свою кружку. У него был вид человека, твердо решившего повеситься при первой же возможности.

– В общем так, родич. Если хочешь, можешь забыть, что сегодня я избавил тебя от пожизненного рабства в Страмодубах, – подытожил Хэхэльф. – Вообще-то за такие вещи полагается говорить «спасибо», но я понимаю, что говорить «спасибо» тебе сейчас не хочется. И не надо, обойдусь. К этому доброму делу я готов присовокупить десять бочек самого лучшего сибельтуунгского вина. Пришлю их тебе с попутным кораблем еще до конца года. Больше ты от меня ничего не получишь. А если сунешься с жалобой на Совет Старейшин, сам знаешь, чем это закончится. Они поклонятся мне в ноги за спасение острова от демона, а тебя обяжут сделать мне дорогой подарок – за избавление от плена. А потом, чего доброго, изберут меня одним из членов Совета. Хоть и молод я еще, а все-таки мне весь Халндойн жизнью обязан.

– Эти мне наши законники! – скрипнул зубами Бэгли.

– Уж какие есть, – строго ответствовал Хэхэльф. – Думаешь, было бы лучше, если бы мы завели себе Ванда, Рандана, Эстёра и дюжину голодных Пронтов, как у наших соседей из Земли Нао? Ну и сидел бы ты сейчас в цакке за свою черную неблагодарность! Пошли, Ронхул Маггот. Дадим хорошему человеку спокойно напиться с горя.

Мы оставили беднягу Бэгли в полном одиночестве и отправились в трактир на другой стороне улицы, который отличался от первого только тем, что в нем не было сердитых Хэхэльфовых кузенов.

– Ох, лихо ты врешь, Ронхул! – восхищенно сказал Хэхэльф, когда мы удобно устроились за большим столом и заказали себе – я завтрак, а Хэхэльф, который, как всегда, успел позавтракать еще на рассвете, обед.

– Это еще что, – отмахнулся я. – Знал бы ты, что приходилось выслушивать моей бедной мамочке, когда она решала, что имеет полное право выяснить, где ее единственного сына черти носили.

– Я-то думал, что сделаю удивленное лицо и упрусь. Дескать, знать не знаю никакой кумафэги, делайте со мной, что хотите, – объяснил Хэхэльф. – Кто же мог подумать, что Бэгли видел, как этот дурень пират полез спать в его сундук!

– Ничего, выкрутились же как-то, – улыбнулся я. – А вообще гады мы с тобой, конечно. На твоего родича смотреть жалко.

– Ничего, – отмахнулся Хэхэльф. – Сколько Бэгли за свою жизнь украл, нам с тобой и не снилось. Он еще с меня за проезд до Земли Нао втрое против обычного содрал, по-родственному.

– Ну если так, моя совесть чиста, – с облегчением сказал я. – А что это за «гархнаргские купцы», у которых якобы можно купить кумафэгу? Откуда они? Тоже из Земли Нао?

– Да уж, таким несведущим может быть либо безголовый хурмангара, либо демон! – расхохотался Хэхэльф. – Гархнарги в Земле Нао! Ох, Ронхул, ты сам не понимаешь, что брякнул!

– Не понимаю, – сдержанно согласился я. – Но верю на слово, что это действительно смешно.

– Не обижайся, – сквозь смех простонал он. – Просто я тут же представил себе этих нарядных желтолицых лентяев в замке какого-нибудь альганца… Гархнарги живут на Угане, Ронхул. Это не просто далекая страна, это – далекая страна на другом материке. В наши края они редко заплывают, поскольку гархнаргские моряки почти так же ленивы и склонны поразмыслить о бренности бытия, разлегшись на траве во дворе собственного дома, как и их пухлозадые правители. Поэтому кумафэга у нас так дорога. У самих-то гархнаргов ее куда больше, чем требуется, так что они даже кормят ею своих чудных зверей, а вот возить ее продавать ленятся. Разве что когда совсем безденежье одолеет.

– А что это такое – кумафэга, собственно говоря? – запоздало заинтересовался я.

– Это водоросли, – объяснил Хэхэльф. – Просто сухие измельченные водоросли. Проблема в том, что такие водоросли водятся только в одном-единственном озере, на берегах которого как раз и живут гархнарги. Кумафэга – не часть нашего Мира. Так, странный подарок какого-то бога по имени Гаарг. Говорят, что он и самих гархнаргов создал, но в этом даже они сами не слишком уверены: столько времени с тех пор прошло, что уже и не разберешься.

– Здорово! – искренне сказал я. – Интересное, наверное, местечко.

– Ну да, пожалуй, – неохотно ответил Хэхэльф. – Знаешь, я был там однажды в юности: накопил денег, чтобы купить немного кумафэги, и поехал. Мне не очень понравилось. Скучные они ребята, эти гархнарги. Хотя дело вкуса, конечно… Ладно, засиделись мы тут. Чего доброго, сейчас сюда по нашим следам припрется обиженный Бэгли и начнется вторая часть скандала. Пошли?

Я бодро вскочил на ноги, мы расплатились и вышли на улицу, залитую веселым, но неярким светом трех солнышек. Порыв ветра доносил до нас обрывки уже знакомой мне страмослябской песни: «У-га-га-га, йоханый хряп, ибьтую мэмэ!» Судя по всему, исполнителем был сам Пучегор Пучегорович – лишь ему мог принадлежать оперный бас, от которого дрожали окна даже здесь, в получасе ходьбы от порта.

– Ну что, теперь мы отправимся на Хой? – с надеждой спросил я.

– Послезавтра, – твердо сказал Хэхэльф. – Можно было бы и завтра, но сегодня у сына моего кормчего свадьба. Парень просил, чтобы ему дали спокойно отоспаться после этого веселья. Нас, кстати, тоже звали.

– А можно я не пойду? – спросил я. – Я уже немного устал от коллективного веселья. Очень хочется просто побыть одному, искупаться ночью в море, полежать на берегу, посмотреть на небо… Скажи своему кормчему, что у тебя демон с причудами, так что пусть не обижается.

– Конечно, – понимающе кивнул Хэхэльф. – Я и сам с причудами. И вообще, все хорошие люди непременно с какими-нибудь причудами, это я давно заметил.

* * *

Весь день в городе было шумно: Пучегор Пучегорович и его товарищи обмывали возвращение своего земляка в лоно родной культуры. На закате они избавили жителей Сбо от своего присутствия. Поставили парус и уплыли восвояси. Эстафету тут же перехватило многочисленное семейство Хэхэльфова кормчего и его гости – собственно говоря, гостями стали все жители Сбо и даже оказавшиеся в порту иноземные моряки, чтобы никому не было обидно. Разумеется, все они были слишком милыми людьми, чтобы стать достойной сменой Пучегоровой команде, но ребята старались изо всех сил.

Мне оставалось только порадоваться своему благоразумному и в высшей степени своевременному отказу от участия в этом празднике жизни и отправиться на прогулку по берегу моря.

На сей раз я забрел так далеко, что домики и сады Сбо растаяли в синей сумеречной дымке. Я лег в густую желтую траву, росшую у самой кромки воды и с блаженной улыбкой уставился на темнеющее небо.

Когда погасла огненная полоса последнего из трех закатов, с моря подул теплый ветер. Он ласково прикоснулся к моему лицу, так что я сразу узнал старого приятеля. А потом этот удивительный ветер наполнил мои легкие, проник в самое сердце, и я уже не мог понять, какие мысли и желания принадлежат мне, а какие ему. Но кажется, именно ветер заставил меня внезапно подняться и войти в море – я даже раздеться не успел. Впрочем, в тот момент это не имело никакого значения: я почти не чувствовал ни своего тела, ни влажной прохлады, только живое веселое тепло, обволакивающее меня со всех сторон. Я растворился в этом тепле и в ночной темноте, такой густой, что я не мог понять, открыты мои глаза или отяжелевшие веки по собственной инициативе встали непроницаемой преградой между мною и видимым миром.

* * *

Я обнаружил себя в собственной постели, в доме Хэхэльфа. Было темно, и я понял, что утро еще не наступило. Как я здесь оказался, являлось для меня полной загадкой. Мокрая одежда валялась на полу, но я не помнил, как раздевался. Более того, я не помнил и самого возвращения домой. В глубине души я был совершенно уверен, что никуда не возвращался, даже на берег не выходил после купания. Просто только что был в море, за городской чертой, в добром часе ходьбы отсюда, купался в упоительной темноте, сотканной не из тягучих волокон мрака, как кажется поначалу, а из бесчисленных сияющих золотистых точек, а теперь оказался здесь. И ничего тут не поделаешь, логику искать бесполезно, можно только расслабиться и махнуть на все рукой.

Я поднялся, закутался в тонкое одеяло Ургов, сгреб в охапку мокрые шмотки и пошел во двор, поскольку был совершенно уверен, что утром они мне понадобятся сухими. Развесил одежду на ветвях старого раскидистого дерева. Хэхэльф в свое время объяснил, что, поселившись в этом доме, договорился с деревом, и оно обещало помогать ему по хозяйству. Так что теперь можно быть совершенно спокойным – даже если на сад обрушится ураган, дерево не даст ветру унести белье.

Покончив с хлопотами, я развернулся, чтобы идти в дом: спать хотелось зверски. Но листья деревьев вдруг тревожно зашелестели и так же внезапно замерли. Я ощутил теплое дуновение на своем лице и сразу понял, что это мой приятель ветер пришел меня навестить. Может быть, он просто хотел убедиться, что я благополучно добрался домой.

А потом раздался негромкий завораживающий голос, который уже не раз звучал в моих снах. Но теперь я слышал его наяву.

– Первый ветер дует из стороны Клесс, и он напорист, словно выпущен из грудей пышного улла; он дует шесть дней. Другой ветер – это Овётганна и как бы Хугайда, и далеко его родина, незыблемая и неведомая. Он дует две луны, затихая лишь на время. Третий ветер приходит редко, из тех мест, где его вызывают к жизни бушующие Хэба среди дюн, скал и озер, – отчетливо сказал голос.

Потом он умолк, ветер перестал трепать мои порядком отросшие волосы, окружающий мир как-то внезапно утихомирился, а я растерянно озирался по сторонам, хотя отлично понимал, что никого не увижу.

– А тебя-то как зовут? – робко спросил я у притихшего ветра.

Разумеется, я мог не спрашивать, поскольку и сам знал ответ. Его имя я то и дело бормотал себе под нос, сам не зная, зачем твержу это древнее – то ли заклинание, то ли просто красивое слово – так, на всякий случай.

– Хугайда, – ответил мне знакомый шепот. Немного помолчал и повторил: – Овётганна и как бы Хугайда.

Ласково дунул мне в лицо, торопливо пробежался по волосам, напоследок я почувствовал приятный, но тревожный холодок в основании шеи.

Сейчас я мог поклясться, что этот ветер обладает женским сердцем. Похоже, у меня завязывался самый серьезный роман в моей жизни.

Когда ветер утих, темнота сада внезапно показалась мне почти угрожающей, и я поспешно нырнул в знакомый, уютный полумрак дома. Сон подстерегал меня на пороге спальни, как маньяк-убийца с шелковой удавкой. Повалил на кровать и нокаутировал одним ударом. Бесцеремонное поведение, но я на него не в обиде.

* * *

Следующий день оказался на редкость длинным и хлопотным, как, наверное, всякий день перед отъездом. Я с удовольствием помогал Хэхэльфу, который то носился по торговым рядам, покупая подарки для своих бунабских приятелей, то переворачивал вверх дном ни в чем не повинное жилище, пытаясь инсценировать генеральную уборку, то галопом несся на свой «Чинки», чтобы проверить, запаслись ли матросы достаточным количеством провизии.

Честно говоря, если бы Хэхэльф вдруг отказался от моей помощи, я бы в слезах умолял его позволить мне немного посуетиться: мне позарез требовалось отвлечься от размышлений о чудесах минувшей ночи. Не буду врать, что общение с волшебным ветром потрясло меня до основания и грозило свести с ума, поскольку в последнее время со мной то и дело происходили почти исключительно одни чудеса и я успел к ним притерпеться. Просто я уже давно заметил, что о некоторых вещах лучше не задумываться подолгу, если не хочешь, чтобы они покинули тебя навсегда, – когда пугливая ночная бабочка случайно садится на твою ладонь, следует затаить дыхание, чтобы не вспугнуть это чуткое существо.

Но Хэхэльф, святой человек, загонял меня так, что к вечеру я едва стоял на ногах, а маленькая кружка халндойнского пива подействовала на меня почти как цианистый калий – с той разницей, что сон, во всех отношениях похожий на смерть, оказался весьма недолговечной штукой. На рассвете я уже был на ногах, а часа через два после пробуждения стоял на корме Хэхэльфова корабля и с улыбкой смотрел на быстро удаляющийся берег.

– Видишь белое пятнышко – там, слева, в окружении пестрых садов? Это и есть твой дом. Кстати, завтра он уже будет свободен, – деловито сказал мне Хэхэльф. – А послезавтра туда придет старый Цвон и остановит время: перед отъездом я с ним окончательно договорился. Так что с тебя мешочек кумафэги: я с ним своей рассчитался.

– Кумафэга? Какая такая кумафэга? Я же ее съел, – невозмутимо ответил я. – Ты забыл, да?

Самое замечательное, что Хэхэльф мне тут же поверил и верил секунд пять, пока я не рассмеялся и не полез в свою дорожную сумку, чтобы отдать долг.

Да, я успел обзавестись не только недвижимостью на окраине Сбо, но и здоровенной дорожной сумкой, где теперь лежали мешочки с драгоценной кумафэгой, несколько пар штанов и рубашек, личный столовый прибор, теплая куртка, запасная пара обуви и прочий хлам, который принято брать с собой в дорогу. Счастливые времена, когда все мое имущество ограничивалось накинутым на плечи одеялом Ургов, миновали безвозвратно. Впрочем, хозяйственный Хэхэльф был поражен моими аскетическими запросами. Сам-то он умудрился перетащить на борт корабля чуть ли не десяток таких битком набитых сумок – тоже мне, бывалый путешественник!

– Шуточки у тебя, – проворчал Хэхэльф, пряча за пазуху причитающийся ему мешочек. – Съел, видите ли! – Он махнул рукой и тоже рассмеялся. Наверное, вспомнил, какое лицо было у бедняги Бэгли, когда он выслушивал мое чистосердечное признание. – Я-то подумал, ты и правда решил сожрать разом все, что осталось, и посмотреть, что будет.

– Я еще и попробовать не решился эту твою хваленую кумафэгу, – усмехнулся я.

– Ну ты даешь, Ронхул! – искренне удивился он. – Ходить с полной торбой кумафэги и не попробовать… Ох, даже не знаю, что на это сказать.

– Это ты виноват, – смущенно сказал я. – Сам же говорил, мало ли, как я начну от нее чудить…

– Ну да, этого никто заранее не знает. Интересно же! – с энтузиазмом подхватил Хэхэльф. – Попробуй обязательно.

– А если действительно начнутся всякие чудеса? – нерешительно спросил я. – Что-то мне страшновато…

– Вот ты смешной! – покачал головой Хэхэльф. – Да все только и мечтают, чтобы с ними начали происходить чудеса, никаких денег за это не жалеют. А ты боишься.

– Со мной чудеса и без того происходят чуть ли не каждый день, к тому же совершенно бесплатно, – сухо сказал я. – Если уж я умудрился угодить в чужой Мир без всякой там кумафэги…

– Все равно, попробуй, – решительно сказал Хэхэльф. – А вдруг домой вернешься? Просто так, без всякой чужой ворожбы.

Эта перспектива показалась мне столь соблазнительной, что я тут же извлек из сумки маленький кожаный мешочек, уселся на палубу, нерешительно понюхал пеструю смесь, убедился, что она ничем не пахнет, и покосился на Хэхэльфа.

– Смотри, дружище, – угрюмо сказал я, – это твой корабль. Если что, я не виноват.

– Если начнешь бузить, я тоже сожру порцию кумафэги и тебя утихомирю, – пообещал он.

– Ладно, – кивнул я и осторожно попробовал хваленое зелье.

Кумафэга оказалась практически безвкусной, только после третьего глотка я ощутил во рту легкий ментоловый холодок. Я одолел половину мешочка. Ничего особенного не происходило.

– Ешь все, – строго сказал Хэхэльф. – Думаешь, почему она так упакована? Потому что кому-то в голову стукнуло? Нет, Ронхул, каждый мешочек – это самая что ни на есть правильная порция.

Я покорно кивнул и принялся жевать дальше. Меня била легкая дрожь. Если честно, я всю жизнь боялся принимать наркотики, это было похоже на детский страх перед врачами с их угрожающими шприцами и не вызывающими доверия пилюлями – и вот, на тебе, влип!

Наконец я справился с «правильной порцией» и встревоженно прислушался к своему организму. Никаких новостей не было: я чувствовал себя не лучше и не хуже, чем полчаса назад.

– Ничего особенного, – растерянно сказал я Хэхэльфу.

Теперь, когда страх прошел, мне стало немного обидно: в кои-то веки решился на эксперимент, и на тебе – ничего!

– Ну, я же говорил, что и так бывает, – невозмутимо сказал он. – А может быть, ты – Мараха? На них вон тоже не действует… Ну и ладно, нет так нет.

Он еще немного посидел рядом со мной, надеясь, что кумафэга все-таки возьмет свое и я сейчас начну «чудить», потом окончательно утратил интерес к нашему неудавшемуся эксперименту и отправился строить своих матросов. А я остался сидеть на корме, поскольку не видел никакой альтернативы этому блаженному безделью.

Ничего особенного не происходило: я просто смотрел на темно-зеленую гладь воды и улыбался, подставляя лицо теплым голубоватым лучам одного из солнышек. Потом я заметил, что за кораблем следует целая стайка круглых полосатых рыбок. Я узнал их: в те дни, когда я нашел приют на рее страмослябского корабля, эти очаровательные «арбузики» время от времени радовали меня своим пением. Но сейчас они молчали и только внимательно смотрели на меня маленькими черными глазками.

– Спели бы, что ли, – приветливо сказал я рыбкам.

– Сначала покорми, – ответствовал нестройный хор.

Я совершенно не удивился, когда рыбки заговорили со мной. Во-первых, я уже слышал их пение. Правда, все песни были без слов, но по крайней мере я знал, что голос у этих существ есть. И потом, я был новичком в этом Мире и понятия не имел, как тут все устроено. Вполне могло статься, что говорящие рыбы – это абсолютно нормальное явление.

– А что вы едите? – спросил я.

– То же, что и люди, – ответили мои новые приятели. – Но если у тебя есть фафуда, это было бы лучше всего.

– Сейчас выясним. – Я поднялся и отправился туда, где мелькала жизнерадостная макушка моего приятеля Хэхэльфа.

– А у нас есть фафуда? – деловито спросил я его.

– Есть, – кивнул он. – Я со своего огорода прихватил, и еще кое-кто из ребят…

– Можно я возьму немного?

– Проголодался? – заботливо спросил Хэхэльф. – Возьми, конечно. Но учти, обед уже почти готов.

– Нет, не проголодался. Просто за нами плывут такие симпатичные полосатые рыбки. Они меня попросили.

– Рыбки? Попросили?! Тебя? – Брови Хэхэльфа поползли вверх. – Вот это да! Что, так и сказали: «Дай нам фафуды»?

– Так и сказали, – невозмутимо подтвердил я. – Вернее, они сказали, что готовы съесть все, что им дадут, но вежливо намекнули, что фафуда – это венец их желаний.

– Да, рыбки бэплэ обожают фафуду, – растерянно согласился Хэхэльф. Потом он понимающе покивал и торжественно заявил: – Нет, Ронхул, ты у нас не Мараха, это точно! Теперь я за тебя спокоен.

– Я и сам знаю, что никакой я не Мараха и уж тем более не хурмангара, – с достоинством сказал я. – Но почему ты…

– Я хочу сказать, что кумафэга на тебя очень даже действует, – объяснил Хэхэльф. – Только очень необычным образом. Может быть, ты не в курсе, Ронхул, но рыбки бэплэ не разговаривают. Поют иногда, это правда. Но человеческих языков они не знают, ни одного. Рыбы, видишь ли, вообще не умеют говорить – для тебя это новость?

– Ну, я же не знаю, как тут у вас все устроено. Я подумал, что если уж они петь умеют… Ладно, все равно дай мне кусочек фафуды. Умеют они там говорить или нет, а покормить их надо. Я же обещал.

– Корми на здоровье, – согласился Хэхэльф. И восхищенно добавил: – Ишь, чего творится!

В результате переговоров я стал обладателем здоровенного овоща, такого же полосатого, как спинки проголодавшихся рыбок, да еще и покрытого разноцветными круглыми наростами, красными, розовыми и желтыми, и отправился на корму. Рыбки восторженно заверещали и начали толкаться.

– Тише, тише, – строго сказал я. – Всем хватит.

Я взял нож и отрезал несколько маленьких кусочков полосатого овоща.

– Сначала плодики! – потребовали рыбки.

– Ладно, – миролюбиво согласился я и бросил им один из круглых наростов. – Между прочим, мой друг утверждает, что вы не умеете говорить.

– Это кто еще не умеет! – с набитым ртом пробурчала одна из рыбок.

– Просто вы не умеете слушать, – добавила другая.

– Люди вообще очень глупые создания, – ядовито заметил третья и поспешно добавила: – Но ты не такой. Ты все понимаешь, и ты добрый. Дай еще кусочек!

– Подлизываешься! – вздохнул я, бросая им очередной плодик, красный, как помидор.

– Подлизываюсь, – согласилась рыбка. – К человеку с фафудой в руках кто хочешь будет подлизываться.

После того как рыбки съели все плодики и почти половину полосатого ствола, они вежливо сказали мне «спасибо».

– А песенку споете? – с надеждой спросил я.

– Ладно, – снисходительно согласились рыбки. И потребовали: – Ты фафуду-то прибереги до вечера. Нам же еще и ужинать надо!

– Вот обжоры! – ворчливо сказал кусок овоща, который я держал в руках.

Вот тут я перепугался по-настоящему и уронил полосатое лакомство в море.

– Было бы чего пугаться, – укоризненно сказал овощ, покачиваясь на волнах.

– Какой ты неловкий! – наперебой защебетали рыбки. – Это получается, сейчас мы должны давиться, чтобы добро не пропало, а вечером ничего не будет?!

– Вечером он вам еще чего-нибудь найдет, не переживайте, – раздался рассудительный негромкий бас. – Уж я-то знаю, у них там еще много запасов.

Только минуту спустя я понял, что это говорит моя собственная дорожная сумка. Я запаниковал и бросился искать Хэхэльфа.

– Теперь со мной все разговаривают! – пожаловался я ему. – Пока говорили только рыбки, это было очень даже мило. Но когда к беседе присоединились недоеденная фафуда и моя сумка…

– Ну и чего ты переполошился? – удивился Хэхэльф. – Они ведь ничего плохого не делают, только разговаривают. Это же так интересно! Когда еще ты узнаешь, что думает о тебе твоя дорожная сумка? Впрочем, я уверен, она тебя совершенно не уважает.

– Почему это? – обиделся я.

– Она знает, что ты пренебрег моими советами и взял с собой слишком мало теплых вещей, всего одну пару обуви и ни одного одеяла, кроме своей нежно любимой серой тряпочки, которую тебе всучили эти пройдохи Урги, – объяснил Хэхэльф.

Он говорил в точности как заботливая бабушка, снаряжающая любимого внука в туристический поход.

– Слушай, смех смехом, но так и рехнуться можно! – пожаловался я. – Сейчас со мной еще твой корабль начнет разговаривать.

– Очень надо! О чем с тобой можно разговаривать? – тут же насмешливо сказал хрипловатый мальчишеский тенорок.

Я поежился.

– Не бери в голову, Ронхул, – посоветовал Хэхэльф. – Это просто новое развлечение. К тому же это не будет продолжаться вечно… Извини, дружище, у меня столько дел!

– Ладно, тогда пойду пообщаюсь с рыбами, – вздохнул я. – Кстати, ты знаешь, что у твоего «Чинки» голос, как у подростка?

– Это нормально, он у меня довольно новый, – согласился Хэхэльф. – Его построили всего-то лет пять назад.

Я вернулся на корму и до вечера слушал пение полосатых рыбок. Впрочем, мои ботинки сварливо говорили, что им неинтересно слушать песни без слов, да и волшебное одеяло Ургов то и дело отвлекало меня от концерта: оно вдруг начало рассказывать анекдоты – все как один бородатые и не смешные, к моему величайшему сожалению.

Труднее всего оказалось заснуть. Попробуйте подманить Морфея, когда ваша подушка спорит с одеялом о смысле жизни, штаны ворчливо кидают в них цитаты из Екклезиаста, а корабельная мачта растерянно переспрашивает всех: «Что вы сказали?» Впрочем, на рассвете я все-таки уснул, донельзя утомленный всеобщей говорливостью.

А утром все было как прежде, если не считать того факта, что стайка полосатых рыбок по-прежнему следовала за нашим кораблем. Они молчали, но я совершенно точно знал, что рыбки рассчитывают на продолжение вчерашней кормежки.

Хэхэльф с удовольствием пожертвовал на кормление рыбок всю взятую из дома фафуду. Мои новые приятели честно отработали еду: их тоненькие голоса выводили мелодию за мелодией, и каждая новая была лучше прежних. Команда Хэхэльфа бродила по кораблю с блаженными физиономиями. От них я узнал, что рыбки бэплэ очень редко радуют мореходов своим сладкозвучным пением. Еще реже они собираются в большие стайки и поют хором, поэтому такое событие издавна считается добрейшей из примет.

Что ж, сейчас мне как раз позарез требовались хорошие приметы, чем больше, тем лучше.

Глава 9

Хойские бунаба

Путешествие оказалось неожиданно коротким. Когда я спрашивал Хэхэльфа, сколько времени отнимет плавание от Халндойна до Хоя, он неопределенно ответил: «Ну, это смотря как плыть…» Я сделал свои выводы – как оказалось, совершенно безосновательные – и приготовился провести на борту корабля дней десять, а то и больше.

На практике же выяснилось, что Хэхэльф просто не мог решить, доберемся мы на Хой за сутки или все-таки нам понадобятся целых два дня.

На закате Хэхэльф позвал меня на нос корабля и молча указал на приближающуюся землю.

– Ты так и не научился подолгу сохранять серьезное выражение лица, Ронхул, а мы уже приехали. И что я теперь скажу ндана-акусе Анабану?

– Это Хой? – изумился я. – Так быстро?

– Не так быстро, как иногда бывает, но ведь мы не на пожар спешили, правда? – Хэхэльф пожал плечами. – Этот берег называется Вару-Чару, здесь я вырос. Хорошее местечко!

– И мы уже сегодня будем у твоих приятелей бунаба? – восхищенно спросил я.

– Завтра. Можно было бы и сегодня, но я отлично знаю обычаи бунаба. У них принято считать, что хорошие гости затемно не являются, так что лучше мы станем на якорь и подождем до утра.

– Слушай, – ехидно спросил я, – а чего же ты тогда собирался, как в кругосветное путешествие, если твой Хой так близко? Я-то думал…

– Ты, может, и думал, но явно не слишком долго, – насмешливо отозвался Хэхэльф. – Во-первых, если я договорюсь о твоем свидании с Варабайбой, нам придется отправиться в глубь острова. К твоему сведению, Хой – очень большой кусок суши, гораздо больше Халндойна. А кроме того, вполне может оказаться, что твое путешествие на этом не закончится, а только начнется по-настоящему. Откуда я знаю, что тебе присоветует Варабайба – вдруг он скажет, что ты должен отправиться обратно в Землю Нао, или на Мадайк[69], к Шапитуку, или на таинственный остров Махум, где до сих пор живут последние из древних демонов Иппэ-Гелиппэ[70], или вообще на Аймымские острова[71], насчет которых я до сих пор не уверен – есть эта волшебная земля, или ее выдумали бунабские колдуны… Так что я приготовился к долгому странствию – на всякий случай.

– Хочешь сказать, что ты собираешься отвезти меня туда, куда потребуется? – дрогнувшим голосом спросил я.

У меня комок подступил к горлу. Я с самого начала подозревал, что Хэхэльф – почти ангел, но даже надеяться не смел, что он решит оставаться со мною до самого конца, пока я не найду дорогу домой, если таковая вообще существует, или не исчезну навсегда в конце года, когда эксцентричная планета Хомана «сделает выдох» в соответствии с мрачной космогонией Вурундшундба.

– Неужели я похож на человека, который не доводит до конца дела, за которые взялся? – невозмутимо спросил Хэхэльф. – Значит, ты еще плохо меня знаешь, дружище! И не нужно говорить мне «спасибо». Во-первых, ты заплатил вперед, когда помог мне дать деру со страмослябского корабля, а во-вторых… Откуда ты знаешь, может быть, я всю жизнь мечтал влипнуть в историю вроде этой!

– Ладно, возьму себя в руки и не буду говорить тебе «спасибо», – улыбнулся я. – Хотя очень хочется.

* * *

Ранним пасмурным утром мы причалили к берегу. Хэхэльф принялся давать последние напутствия своей команде. Я с удивлением понял, что все его матросы должны оставаться на корабле и сходить на берег как можно реже, только в случае крайней нужды и желательно ночью, чтобы не потревожить местных жителей.

– Бунаба всегда рады мне, но они терпеть не могут чужеземцев, даже если эти чужеземцы с дружественного Халндойна, – объяснил Хэхэльф. – Конечно, если бы я попросил как следует, моей команде разрешили бы меня сопровождать, но не думаю, что хоть кто-то получил бы удовольствие от такого времяпрепровождения. Хватит с них и того, что я тебя приволоку.

– А это они переживут? – осторожно спросил я.

– Переживут, куда денутся! – беззаботно отмахнулся Хэхэльф. – Ты-то всего один, да и шум поднимать не станешь, в отличие от моих ребят.

Пока Хэхэльф читал отеческие напутствия своей команде, я решил побродить по берегу. Уж очень мне понравился разноцветный песок Хоя, феерическая смесь синих, желтых, красных, белых и черных крупинок, и невысокая светло-зеленая трава, и густые заросли кустов с мелкими черными листьями и аппетитными розовыми ягодами размером с крупный мандарин и такими же круглыми.

В тот миг, когда мои ноги коснулись земли, из кустов выскочило несколько зверьков, чей облик мог озадачить кого угодно. Представьте себе мохнатых крокодильчиков размером с крупного бассета, с маленькими острыми ушками, блестящими бусинками молочно-белых глаз и темпераментом итальянской комедийной актрисы. Они издавали громкие звуки, похожие на собачий лай, и яростно мотали коротенькими, но мощными хвостиками – мне показалось, вполне дружелюбно.

– Собачки! – восторженно сказал я. – Какие собачки! Идите сюда, мои хорошие!

Услышав мой голос, мохнатые «крокодильчики» слегка растерялись и даже притормозили – взяли дополнительную минуту на размышление. Потом они неторопливо подошли поближе и испытующе уставились на меня круглыми светлыми глазами.

– Собачки! – ласково повторил я. – Такие хорошие собачки…

Осторожно, чтобы не испугать зверьков, я протянул руку к тому, кто оказался ближе всех, и нежно потрепал мохнатую холку. «Собачка» коротко рявкнула, подошла поближе, чтобы мне было удобнее ее гладить, и зажмурилась от удовольствия.

Когда Хэхэльф сошел с корабля, я сидел на песке в окружении шести новых приятелей. К этому моменту все «собачки» валялись на спинках и тихо поскуливали от удовольствия, а я снисходительно почесывал поджарые животики, покрытие коротким жестким мехом.

– Ну ты даешь, Ронхул! – изумился Хэхэльф. – Как тебя чару[72] к себе подпустили?

– Как они называются? – переспросил я. – «Чару»? А по-моему, просто собачки. Лают так же и на такс похожи, только пасти, как у крокодилов… Но, в отличие от крокодилов, мы не кусаемся, да, мои хорошие?

– Еще как «кусаемся»! – усмехнулся Хэхэльф. – Если бы я заметил, что ты собираешься сходить с корабля, не дождавшись меня, я бы тебя отговорил – именно из-за этих твоих новых приятелей. Их разводят бунаба и держат здесь, на берегу, чтобы было кому чужака за задницу схватить, в случае чего. Не знаю, кто такие твои «крокодилы», но чару просто созданы для того, чтобы кусаться. Однако же ты как-то с ними поладил. Что ты сделал?

– Ничего. Просто увидел их и обрадовался. Начал говорить им всякие глупости: что они «хорошие собачки» и так далее… По-моему, они просто поняли, что я – не какой-нибудь проходимец, а положительный герой, так что со мной вполне можно иметь дело.

– И совсем не ворожил? – недоверчиво уточнил Хэхэльф.

– Да вроде нет. – Я задумался, а потом честно сказал: – Тут ведь так сразу и не разберешься: когда ворожишь, а когда все само собой получается.

– И так бывает, – понимающе кивнул Хэхэльф. – Ладно уж, пошли, Ронхул Маггот, укротитель чару. Где твоя сумка?

– На корабле, где же еще, – вздохнул я и неохотно отправился за своей тяжкой ношей. Да уж, прогулка налегке мне сегодня не светила.

* * *

Впрочем, прогулка была недолгой. Поселение бунаба оказалось совсем рядом с берегом. Стоило нам миновать густые заросли высоких прибрежных кустов, и вдалеке показались белоснежные домики, здорово похожие на мою «недвижимость», оставленную в Сбо. Только на плоских крышах некоторых строений стояли разноцветные шатры. Их яркая раскраска бросалась в глаза и здорово оживляла пейзаж. К домикам прилагались невысокие заборчики, ухоженные сады, крупные пестрые квадраты огородов и прочие признаки созидательной человеческой деятельности.

Честно говоря, я здорово нервничал: а вдруг моя рожа вызовет у этих ребят такое сильное отвращение, что даже связи Хэхэльфа не помогут мне получить «путевку» на встречу с Варабайбой?..

– Не волнуйся, Ронхул, – беззаботно сказал Хэхэльф. – Если уж ты с чару сумел поладить, значит, все будет путем.

Что касается «собачек», они следовали за мной, отчаянно виляя хвостами, явно рассчитывая, что в ближайшем будущем я найду свободное время, чтобы повторить пленившую их воображение процедуру почесывания загривков и животиков.

Хэхэльф прибавил шагу, вдохновленный милым сердцу пейзажем, на фоне которого протекало его босоногое детство. Я едва за ним поспевал. К моменту первой встречи с аборигенами я так запыхался, что у меня просто не было сил смущаться.

«Аборигены» оказались двумя загорелыми дюжими детинами в более чем легкомысленных нарядах. На головах у них были те самые матерчатые «сапоги», «агибубы», которые так насмешили меня еще на Халндойне. Только их головные уборы были гораздо выше – с полметра каждый. Впрочем, прочие детали туалета показались мне не менее забавными: эти здоровенные дядьки с суровыми лицами воинов были одеты в цветастые пончо до колен. У одного пончо было голубенькое, с рисунком из крупных красных цветов, а у другого – розовое, в яркий желтый горох. При этом они держались с таким достоинством, что мне и в голову не пришло смеяться, я только изумленно покачал головой.

– Хэхэльф! – доброжелательно сказал один из них, увидев моего друга. – Алля фа ндана-акуса!

Второй тоже что-то буркнул – настолько приветливо, насколько позволяла его донельзя мрачная физиономия.

– Что они говорят? – тут же спросил я.

– Здороваются, – пожал плечами Хэхэльф. – Просто здороваются со старым приятелем. Говорят, что вот, мол, какой хороший подарок для старого ндана-акусы… Когда будет что-нибудь интересное, я тебе переведу.

Мрачные типы в карнавальных костюмах разглядывали меня – украдкой, исподлобья и, как мне показалось, без особой симпатии. Хэхэльф решил, что нас следует познакомить, и толкнул длиннющую телегу на непонятном, но благозвучном языке. Где-то в середине словесного водопада мелькнуло имя «Ронхул» и тут же захлебнулось в мощном потоке незнакомых слов. Старинные друзья слушали Хэхэльфа с возрастающим интересом и важно кивали, как бы давая понять, что внимательно следят за нитью его повествования.

– А это – местные куса-баса[73], то есть зажиточные хозяева, – Хэхэльф наконец повернулся ко мне. – Этого, в голубом пончо, зовут Андун, а второго – Чавар.

Мои новые знакомые чинно кивнули, услышав свои имена.

– Когда-то мы с ними разорили немало чужих огородов, – мечтательно закончил Хэхэльф. – В детстве мы были прожорливы и необузданны, как какие-нибудь дикие лесные кырба-ате^2.

– А кто такие эти дикие кырба-ате?

– Увидишь еще. Пошли лучше, сколько можно топтаться на месте?

Мы отправились дальше. Хэхэльфовы друзья детства чинно поклонились на прощание и пошли своей дорогой.

– А они все так чудно одеваются? – спросил я у Хэхэльфа, когда разноцветные агибубы его приятелей скрылись за раскидистыми кронами деревьев.

– Если ты имеешь в виду агибубу, то даже самый последний бунабский нищий непременно имеет такой головной убор – хотя бы одну, совсем коротенькую, из некрашеной материи. Для любого бунабского мужчины агибуба – самая важная часть его имущества. Это и головной убор, и очень крупная денежная единица: богатство человека бунаба измеряется не в количестве купленных им домов и не в поголовье его стада, а именно в агибубах! Кроме того, агибуба – это своего рода обязательный атрибут, пренебрегать которым недопустимо. Любой бунаба может позволить себе выйти на улицу голышом или завернувшись в старый коврик для вытирания ног. Над ним посмеются, но поймут и простят – с кем не бывает! Но выйти из дому без агибубы… Невозможно! И потом, в их понимании, агибуба – это просто красиво. Можешь мне поверить: наши непокрытые головы кажутся им такой же нелепостью, как тебе их колпаки… И только я могу спокойно взирать и на то, и на другое, – гордо заключил он.

– А пончо? – спросил я. – Это такой же «обязательный атрибут»?

– Нет, просто одежда. Впрочем, она символизирует определенное положение в обществе. Пончо носят не все бунаба, а только куса-баса, зажиточные хозяева, – откликнулся Хэхэльф. – Другие и рады бы, а не положено. Кстати, пончо – очень удобная одежда, что бы ты об этом ни думал.

– Может, и удобная, но что-то в Сбо я таких нарядов не видел.

– Потому что в Сбо куса-баса предпочитают одеваться, как все. Разве что от агибуб не могут отказаться. Но уж когда едут гостить к родичам на Хой, извлекают из сундуков нарядные пончо, – объяснил Хэхэльф.

– Даже слишком нарядные, – ехидно поддакнул я. – У меня в глазах до сих пор рябит.

– Что касается ярких расцветок, видишь ли, каждый бунаба – немного художник, поэтому они обожают раскрашивать ткани. Им нравятся яркие краски. Ребят можно понять: здесь, на Хое, почти всегда пасмурная погода, а если еще и одеваться в темную одежду, можно совсем загрустить.

– Здесь почти всегда пасмурно? – удивился я. – Какое замечательное место! Что может быть лучше пасмурной погоды?

– Значит, твой вкус совпадает со вкусом Варабайбы, – усмехнулся Хэхэльф. – Говорят, что это он уговорил все облака Хомайги избрать небо над Хоем в качестве места постоянного пребывания, и теперь тучи только изредка отлучаются отсюда, чтобы оросить дождем другие острова… Ну, Ронхул, сделай глубокий вдох и постарайся забыть, что такое улыбка! Мы пришли.

Перед нами была изящная резная калитка, запертая на несколько щеколд. Тщетная, на мой взгляд, предосторожность: даже такой легковес, как я, вполне мог бы вышибить калитку одним хорошим ударом ноги.

Но, разумеется, буянить мы не стали. Хэхэльф негромко выкрикнул несколько неразборчивых слов, и мы принялись ждать. За забором воцарилось оживление: до моих ушей доносился топот шагов и человеческие голоса. Наконец калитка распахнулась, и невысокий хрупкий юноша в узорчатой агибубе и широких белых штанах, едва достигающих щиколоток, с поклоном пропустил нас в сад.

Вдоль садовой дорожки, выложенной блестящими белыми камешками, стояли мрачные мужчины, все как один в агибубах и белых штанах того же покроя, что и у их коллеги. Они стояли неподвижно и смотрели на нас в высшей степени неприветливо.

– Имей в виду, Ронхул, они нам улыбаются, – шепнул мне Хэхэльф. – Ребята делают все, что в их силах, чтобы изобразить радость по поводу моего визита, просто у них не слишком хорошо выходит.

– Да, я заметил, – вздохнул я. – А кто они? Сыновья твоего покровителя?

– Ну ты скажешь тоже. Где это видано, чтобы сыновья ндана-акусы носили штаны, да еще и встречали гостей на пороге?! Это папну – рабы хозяина дома.

– Рабы? – удивился я. – Так у них тут есть рабы?

– А где их нет? – пожал плечами Хэхэльф. И предупредил: – Ты не обижайся, если во время беседы с ндана-акусой я не смогу отвлекаться, чтобы переводить тебе наши слова: этикет, сам понимаешь. Если он будет тебя о чем-то спрашивать, я переведу.

– Ладно, – вздохнул я. – Ты, главное, предупреди, если поймешь, что он хочет сделать меня своим рабом.

– Не бойся, Ронхул, – усмехнулся Хэхэльф. – Ни один бунаба никогда не окажет чужеземцу честь сделать его своим рабом. Они не настолько нам доверяют.

Я озадаченно умолк, пытаясь понять, что же это за рабство такое, если нормальный, физически здоровый чужеземец не может удостоиться столь высокой «чести»?!

Тем временем мы подошли к большому одноэтажному дому, который стоял в глубине двора. Он был очень похож на дом самого Хэхэльфа в Сбо, только гораздо больше. А украшенная причудливыми узорами входная дверь показалась мне массивной, как какие-нибудь замковые ворота.

Дверь распахнулась, и оттуда высыпала целая толпа счастливых обладателей высоченных агибуб и нарядных женщин разного возраста. Все они, и мужчины, и женщины, были одеты в длинные разноцветные юбки с высокими поясами и с ног до головы увешаны драгоценностями. Женщины показались мне очень привлекательными, несмотря на резко опущенные вниз уголки губ и глубокие складки у рта. Их милая манера прикрывать грудь только ожерельями заставила меня слегка покраснеть: честно говоря, я как-то не привык к такому скоплению обнаженных дамских бюстов на небольшой площади.

Все эти угрюмые ребята плотным кольцом обступили Хэхэльфа. Некоторые даже ненадолго повисли на его шее. Через несколько минут, когда радость встречи слегка поутихла, Хэхэльф принялся читать друзьям своей юности поучительную лекцию о цели нашего визита. Разумеется, я не понимал ни слова, но видел, что бунаба слушают его с возрастающим интересом и разглядывают меня с неподдельным любопытством.

Я окончательно смутился, а когда я смущаюсь, я начинаю улыбаться. Впрочем, я помнил рекомендации Хэхэльфа и изо всех сил пытался бороться с улыбкой. Хвала Аллаху, что рядом не было зеркала и я не увидел ужасающий результат: один уголок моего рта все время сам по себе отползал в сторону, в то время как другой усилием воли опускался все ниже и ниже. Что ж, зато Хэхэльфу не пришлось доказывать своим приятелям, что он действительно притащил с собой демона: уверен, что у меня все на лице было написано!

Выступление Хэхэльфа продолжалась примерно полчаса. Все это время я оставался объектом пристального внимания – мне чертовски хотелось считать его доброжелательным, но я не мог в это поверить, как ни старался. Впрочем, я и сам изучал новых знакомцев с любопытством начинающего антрополога. В ходе наблюдения выявил некоторые особенности, присущие всем бунаба. Кроме одинаково неулыбчивых ртов, все они обладали длинными, слегка раскосыми, непроницаемо темными глазами, узкими овальными лицами и не то смуглой, не то просто загорелой, удивительно гладкой кожей. Наконец Хэхэльф закончил свою пространную речь, нарядные обитатели дома расступились, давая ему пройти, и он поманил меня за собой. Я вздохнул, кое-как привел в порядок свой перекошенный рот и последовал за ним в прохладный полумрак белого коридора. Захотел было выяснить, о чем он говорил со своими приятелями, но Хэхэльф страдальчески сдвинул брови и умоляюще посмотрел на меня. Насколько я понял, его нельзя было отвлекать от подготовки к последнему, решающему выступлению.

Немного поплутав по коридору, мы вышли во внутренний двор, где был разбит великолепный сад – не слишком густой, но превосходно спланированный, так что я сразу вспомнил знаменитые японские сады, знакомые мне исключительно по иллюстрациям. В глубине сада стоял еще один дом, сложенный из очень мелких белых кирпичиков. Роскошный шатер на крыше показался мне настоящим произведением искусства.

У входа в дом выстроилось чуть больше дюжины человек в сравнительно невысоких, расшитых разноцветными узорами агибубах. Одни были в широких штанах, другие – в юбках до колен, которые, на мой вкус, следовало немедленно поместить в музей Метрополитен, в назидание моим несчастным соотечественникам, именующим себя художниками. Эти нарядные стражи показались мне очень старыми, но их осанка была величественной, обнаженные до пояса, загорелые тела – подтянутыми и мускулистыми, а неподвижные, как у индейских вождей, и мрачные, как у падших ангелов, лица были преисполнены неописуемого спокойствия. Честно говоря, эти бунабские дедушки произвели на меня неизгладимое впечатление, я даже наконец-то смирился с фактом существования такого головного убора, как агибуба, а это дорогого стоит.

– Это личные рабы ндана-акусы Анабана, – очень тихо, почти не размыкая губ, сообщил мне Хэхэльф. – Их начальник, Хму-шули-аси, хранитель циновки, этот высокий старик в красной агибубе, неотлучно находится при ндана-акусе с момента его рождения. Сколько ему лет – даже подумать страшно! Но точно больше сотни. Если учесть, что ндана-акуса Анабан немного старше моего покойного отца, а хранителем циновки новорожденного нданы редко назначают молодого человека…

– Ничего себе! – таким же едва различимым шепотом отозвался я. И не удержался от вопроса: – А что будет, если он все-таки умрет от старости? Назначат нового хранителя циновки? Или просто упразднят эту должность?

– Не говори глупости, Ронхул, – строго сказал Хэхэльф. – Ни один хороший раб никогда не позволит себя умереть прежде своего господина. А эти люди – очень хорошие рабы. Лучшие из лучших.

– Долголетие из чувства долга? – изумился я.

– Все, Ронхул, пока помолчи, ладно? – попросил Хэхэльф. – Сейчас мне предстоит познакомить тебя с ндана-акусой Анабаном, а я – не такой уж великий дипломат. Поэтому постарайся не мешать.

– А что нужно делать? Может быть, я должен ему как-то поклониться или?..

– Вот делать как раз ничего не надо. Обойдемся без поклонов. Просто присутствуй, и все. И самое главное – не улыбайся.

Мы миновали неподвижных стариков, смотревших на нас, как на пустое место, и вошли в дом. Коридор был таким же темным и прохладным, как все коридоры в бунабских домах, но в этом доме он оказался очень коротким и прямым. Прямо перед нами была дверь, завешанная тонкой полупрозрачной тканью, такой легкой и невесомой, словно ее соткали не люди, а специально обученные паучки.

Занавеска сама взлетела вверх, словно бы от порыва ветра, хотя я мог поклясться, что никакого ветра не было, и мы вошли в комнату. Помещение оказалось просторным и почти пустым, если не считать многочисленных ковров, ковриков и подушек, которые покрывали пол даже не одним сплошным слоем, а несколькими слоями, образуя что-то вроде пологого холмика. На плоской вершине этой насыпи был постелен большой круглый ярко-зеленый ковер с густой бахромой, похожей на настоящую живую траву. В центре ковра, опираясь на большие разноцветные овальные подушки, сидел пожилой человек в необыкновенно высокой агибубе. Высота сооружения была никак не меньше полутора метров.

У хозяина дома было такое же суровое, отрешенное лицо, как у стражей, которых мы встретили у входа. Но, в отличие от них, этот дядя был преисполнен такого нечеловеческого величия, что, если бы Хэхэльф сообщил мне, что это и есть бог по имени Варабайба, я бы, несомненно, выпалил, что уже и сам это понял.

Но царственный старик, разумеется, не был Варабайбой. Передо мной сидел ндана-акуса Анабан, владыка Вару-Чару. Тот самый человек, который стал для моего друга Хэхэльфа кем-то вроде отца и научил его всему на свете, в том числе плавать со скоростью моторного катера, улыбаться «сердечной улыбкой», а также стрелять из лука и играть на какой-то местной флейте – правда, двух последних подвигов Хэхэльф при мне пока не совершал.

Насколько я понял из объяснений Хэхэльфа, ндана-акуса Анабан был всего лишь одним из многочисленных мелких правителей острова Хой. Но словосочетание «мелкий правитель» совершенно не вязалось с его обликом, осанкой и манерами властелина Мира.

Некоторое время ндана-акуса просто смотрел куда-то перед собой, как бы сквозь нас, как мне показалось, довольно безучастно. В конце концов я начал чувствовать себя привидением, мерцающим призрачным сгустком разреженной материи, которую невозможно заметить при дневном свете. Потом он внезапно поднялся на ноги одним легким порывистым движением, словно не утопал только что в груде мягких подушек, подошел к Хэхэльфу, оглядел его с ног до головы, одобрительно кивнул, даже снисходительно похлопал его по плечу и неторопливо вернулся на место. Только после этого он внимательно уставился на меня.

Мне стало не по себе, я даже почувствовал противную дрожь в коленках, но потом наши глаза встретились, и я внезапно успокоился. Не могу сказать, будто я почувствовал, что ндана-акуса испытывает ко мне расположение или симпатию. Просто почему-то перестал нервничать, и все тут. Выдержав долгую томительную паузу, старик наконец вымолвил одно-единственное слово, что-то вроде «амана», с ударением на последнем слоге.

Это стало для Хэхэльфа чем-то вроде выстрела стартового пистолета. Он поспешно открыл рот и принялся излагать «краткое содержание предыдущих серий». На этот раз мой друг витийствовал не меньше часа. Ндана-акуса слушал его внимательно, время от времени снисходительно кивал, как бы давая понять, что болтовня моего друга пока ему не надоела.

Наконец Хэхэльф выдохся и умолк. Ндана-акуса Анабан кивнул и задумался. Я понял, что уже давно хочу в туалет, и огорчился – надо же, как некстати! Впрочем, мне повезло, размышления ндана-акусы длились недолго, всего несколько минут. Потом старик заговорил, и его голос, низкий и глубокий, произвел на меня самое благоприятное воздействие. Я сразу, без всякого перевода, понял, что ндана-акуса собирается мне помочь – довольно странно, если учесть, что интонации этого величественного старца были такими же недовольными, как и его морщинистое лицо.

Закончив говорить, он снова посмотрел мне в глаза, и на этот раз я очень хорошо понял, что имел в виду Хэхэльф, когда говорил о «сердечной улыбке» бунаба. Взгляд ндана-акусы не был ни веселым, ни приветливым в обычном понимании этих слов, но мне стало тепло и уютно в обществе его более чем мрачной персоны. Можно сказать, я чуть ли не впервые в жизни обнаружил, что во Вселенной есть место, где меня любят: не за какие-то там гипотетические достоинства, которым здесь грош цена, а просто так, потому что я есть, как любят дерево в саду, или ручей за домом, или сухой узорный лист, который можно отыскать в траве, принести домой и положить под стекло.

Хэхэльф ответил старику коротко и, как мне показалось, взволнованно. Потом дернул меня за рукав – я-то стоял как вкопанный, переваривая свои неземные ощущения, – и мы вышли в сад.

– Все в порядке, да? – спросил я, щурясь от яркого света: все три солнышка стояли в зените, что на моей памяти случалось с ними крайне редко.

– Ага, – Хэхэльф выглядел необыкновенно довольным. – А ты сам понял, да? Ты понравился старику. Я надеялся на это с самого начала, но не ожидал, что между вами возникнет такая симпатия. Ндана-акуса даже захотел с тобой побеседовать, чего с ним уже очень давно не случалось. Вообще-то старик не охотник слушать чужую болтовню. «Поговорить о ценах на щенков моих чару с богатым торговцем; ответить на глупый вопрос моего старшего сына, дабы он уяснил собственное несовершенство; спросить у молодой жены, какая она у меня по счету; дать тебе дельный совет, если ты специально приедешь на Хой, чтобы его получить, – это я еще понимаю. Но о чем еще можно разговаривать с людьми, Хэхэльф?» – вот что сказал он мне лет двадцать назад, и с тех пор его мнение по этому вопросу не переменилось.

– Так почему же ты не перевел мне вопросы ндана-акусы, если он в кои-то веки захотел пообщаться? – огорчился я.

– Да потому, что не было никаких вопросов, глупая твоя голова! – рассмеялся Хэхэльф. – Здесь, на Хое, только рабы быстро поворачиваются. Сейчас ндана-акуса посмотрел на тебя и выслушал твою историю в моем изложении. Теперь он будет до вечера размышлять об увиденном. А вечером будет пир, специально в честь нашего приезда. Впрочем, у них здесь каждый вечер пир, просто, когда появляется гость, ему любезно сообщают, что пир не просто так, а именно в его честь… Да, так вот, если к вечеру у ндана-акусы не пройдет желание задавать тебе вопросы, он задаст их на пиру, чтобы все его домочадцы могли насладиться вашей беседой. Дядя Анабан – очень великодушный человек, хотя с виду, конечно, не скажешь.

– Как ты его назвал? Дядя Анабан? – весело переспросил я.

– Ой, тише, – поморщился Хэхэльф. – Я называл его так, пока был мальчишкой. Детям часто разрешается то, что не позволено взрослым.

– Ладно, я не стану его так называть, – пообещал я. – За это ты откроешь мне страшную тайну: где тут у них туалет?

Получив это сакральное знание из первоисточника, я быстро привел в порядок свои самые неотложные дела, и мы с Хэхэльфом отправились устраиваться. Нас сопровождал донельзя важный человек в коротенькой ярко-желтой агибубе и такой же желтой юбке, которая начиналась под мышками, но не достигала колен. Со слов Хэхэльфа я понял, что сей напыщенный тип – «хуса», тоже раб, но более низкого ранга, чем ребята в штанах, которые называются «папну». Этого достойного джентльмена звали Хвоп, и он был слугой Хэхэльфа в те времена, когда мой приятель с легкой руки своего папаши стал заложником и поселился в доме ндана-акусы Анабана.

– Понимаешь, я ведь – не родственник ндана-акусы и вообще не бунаба, поэтому услуги таких почтенных рабов, как папну, мне по чину не полагаются, – объяснил мне Хэхэльф. – С другой стороны, я был сыном знатного человека, хоть и чужака, так что считалось, что оставить меня вовсе без слуги просто неприлично. Поэтому ко мне приставили Хвопа. Невелика честь, конечно: простых рабов хуса в доме ндана-акусы разве что горшки мыть допускают, но все-таки лучше, чем ничего. Зато сам Хвоп оказался счастливчиком: он до сих пор считается моим личным слугой. Иных обязанностей у него нет. Когда я приезжаю погостить, он мне, конечно, прислуживает. Но приезжаю-то я, сам понимаешь, редко! Поэтому большую часть времени Хвоп бездельничает: сидит в саду и грызет спелую умалу под тем предлогом, что хозяин ему ничего не приказывал. Что касается меня, я доволен: хоть одного человека я на своем веку уж точно сделал счастливым!

Пока он мне все это рассказывал, навстречу нам вышла нарядная коренастая женщина средних лет. За ней следовал высокий худой человек с очень большим носом и маленьким, таким же недовольным, как у прочих бунаба, ртом, одетый в нелепую короткую юбку, как и слуга Хэхэльфа. Женщина что-то угрюмо буркнула и ушла, а длинноносый незнакомец остался с нами.

– Вот человек, которому, похоже, повезло еще больше, чем Хвопу! – подмигнул мне Хэхэльф. – Этого парня зовут Вёха, и он – твой личный слуга. Хондхо – тетка, которая его привела, незамужняя сестрица дяди Анабана и управительница дома – сказала, что ндана-акуса распорядился прислать слугу в распоряжение «важного гостя». Эк ты его все-таки впечатлил!.. Насколько я в курсе твоих планов на будущее, этому счастливчику, Вёхе, осталось работать всего несколько дней, а потом он может бездельничать до глубокой старости, аргументируя это тем, что хозяин ничего не приказывал делать. Правда, здорово?

– Здорово, – согласился я, с сомнением оглядывая своего «слугу» с ног до головы. – Только я не совсем представляю себе, как я буду отдавать ему приказы: я же языка не знаю.

– Поэтому к тебе приставили не кого-нибудь, а именно Вёху, – невозмутимо ответил Хэхэльф. – Он немного говорит на кунхё. Ну, не то чтобы говорит, но несколько слов знает, если не забыл. Я его сам когда-то научил.

– Ну тогда скажи что-нибудь, – потребовал я у своего слуги. Он молчал, и я спросил: – Ты не понимаешь?

Хэхэльф решил помочь нам найти общий язык и что-то объяснил тому по-бунабски. Лицо Вёхи просветлело, и он сказал: «Жопа», – после чего уставился на меня счастливыми глазами отличника, только что выдержавшего трудный экзамен.

– Все понятно! – фыркнул я. – Твоя школа, говоришь?

– Я учил его и другим словам, – смущенно возразил Хэхэльф. – Просто остальные он, наверное, все-таки забыл.

– Ничего страшного, – решил я. – Жил же я до сих пор вовсе без слуги. И вообще, некоторые вещи вполне можно объяснить с помощью жестов. А если мне очень припечет поделиться с этим замечательным знатоком кунхё своими душевными переживаниями, буду обращаться к тебе за помощью. Ты учил этого гения, значит, тебе и расплачиваться за его невежество.

На том мы и порешили. И отправились осматривать комнаты, отведенные для нашего проживания. Надо отдать должное хозяйке дома, коренастой тетушке Хондхо: она отвела нам очень удобные апартаменты. Не просто по комнате для каждого, а своего рода «квартирку», состоявшую из трех помещений. Одна комната, самая маленькая и практически пустая, была проходной, а из нее можно было попасть в две другие, светлые просторные спальни, щедро усыпанные невообразимым количеством круглых ковриков, таких же круглых пестрых одеял и больших пухлых подушек.

Вёха и Хвоп тут же уселись на коврики в маленькой комнате и с надеждой уставились на нас с Хэхэльфом – очевидно, прикидывали, дадим ли мы им побездельничать. Я бы, наверное, дал, но Хэхэльф получил другое воспитание. Он сразу же отправил их в сад, откуда наши слуги вернулись только через полчаса, нагруженные корзиной фруктов.

– Лучше всегда иметь в своей спальне что-нибудь съестное, – объяснил мне Хэхэльф. – А то пируют здесь только по вечерам, а все остальное время крутись сам, как знаешь. То есть считается, что, если человек проголодался, он просто пойдет на кухню и возьмет там, что ему нужно. Но я хорошо знаю здешнего главного повара. Взять что-то на кухне, где хозяйничает старый Клу… Знаешь, Ронхул, я не самый трусливый парень на Хомайге, и мне довелось побывать во многих морских сражениях. Да что там морские сражения, я и с любым альганским воякой не прочь поразмяться один на один, в полном боевом вооружении. Но сунуться на кухню к дядюшке Клу за шесть часов до начала вечернего пира – увольте!

– Мне уже стало страшно, – вздохнул я. – Сейчас начну плакать и проситься домой, к маме.

– И будешь абсолютно прав, – обрадовался Хэхэльф. Порылся в корзине, извлек из нее парочку аппетитных розовых плодов неизвестного мне пока вида и объявил: – Ты как хочешь, Ронхул, а я собираюсь поваляться. Устал я!

С этими словами Хэхэльф отправился в одну из спален.

Выразить не могу, как меня обрадовало его решение. Я сам едва держался на ногах. Пробуждение на рассвете, волнения в связи с официальным приемом у ндана-акусы и обилие новых впечатлений вымотали меня совершенно. Поэтому я тут же упал на груду подушек в своей комнате и сам не заметил, как уснул.

* * *

Проснулся я от того, что в соседней комнате кто-то ругался. Диалог вершился на незнакомом бунабском языке, но интонации не оставляли места сомнениям. Я открыл дверь и обнаружил, что ругаются наши с Хэхэльфом слуги. Они сидели каждый в своем углу и обменивались любезностями. Голоса звучали так, словно ребята вот-вот схватятся не на жизнь, а на смерть, но их мрачные лица при этом сохраняли совершенно бесстрастное выражение. Дверь в спальню Хэхэльфа была распахнута настежь, его самого там не было.

– Ну что, проснулся наконец? – весело спросил он меня откуда-то сзади. Я обернулся и увидел, что Хэхэльф стоит во дворе и заглядывает в мое окно.

– Разбудили! – пожаловался я.

– Да, ребята немного поцапались, – ухмыльнулся Хэхэльф. – Начали выяснять, кто из них теперь более важная персона. Мой слуга, Хвоп, считает, что он, поскольку я – почти приемный сын ндана-акусы. Так что он, соответственно, почти папну. А твой Вёха не сдается и заявляет, что еще надо выяснить: вполне возможно, его хозяин – то есть ты! – это хозяин хвопова хозяина – то есть меня. В какой-то момент он позволил себе нахальство предположить, что ты купил меня на невольничьем рынке.

– Как же, как же! Как вчера было, помню. Иду это я по невольничьему рынку и думаю: кого бы прикупить… – прыснул я. Потом прислушался к беседе наших слуг и с любопытством спросил: – А что это значит: «Чам-чам байя агибуба»?

– Это значит: «У тебя агибуба в дерьме», – перевел Хэхэльф. – Очень серьезное оскорбление! Если бы эти двое были ндана-акусами разных областей, тут же началась бы война.

Он так заинтересовался происходящим, что уселся на мой подоконник и внимательно прислушался.

– Масса пхатма! – сказал мой слуга своему оппоненту. Я вопросительно посмотрел на Хэхэльфа. Тот наморщил лоб.

– Даже не знаю, как это перевести. Ну, скажем так: несолидный человек, не берегущий свою честь, да к тому же еще и с грязным задним проходом.

– Круто! – уважительно сказал я. – Куда уж там страмослябам с их скромным «ибьтую мэмэ»!

– Ну почему, – тоном знатока возразил Хэхэльф. – Страмослябы тоже лихо ругаются, етидрёный хряп!

– Ном тэ ном! – неслось из нашей прихожей. – Пабба рамэ! Кара умэ аа!

– Хэхэльф, будь человеком, переведи.

– С удовольствием, мой бедный необразованный друг, – великодушно отозвался он. – «Ном тэ ном» – «человек, которого подозревают в том, что он гадит в свой котел для еды». «Пабба рамэ» означает: «Я гадил в твоем огороде» – подобное заявление, как ты сам понимаешь, не всегда основано на реальных фактах. А «кара умэ аа» значит: «Человек, который засовывает еду в свой задний проход».

– Оказывается, местные ругательства отличаются ярко выраженной анально-фекальной тематикой, – заметил я.

– Чего-о-о?! – опешил Хэхэльф.

– Имею я право тоже хорошенько выругаться? Чем я хуже своего раба?

– Тоже верно, – миролюбиво согласился он.

– Акха ассу! – тем временем изрек Вёха. И веско добавил: – Атэ байя!

«Тебе снятся задние проходы моих рабов», – из Хэхэльфа мог бы получиться отличный синхронный переводчик. – «Мои рабы бьют палками дерьмо жен твоих рабов!»

– А что, у этих ребят есть еще какие-то свои рабы? – опешил я.

– Да нет, конечно. Просто так принято говорить во время ссоры.

– Ну, уже легче, – вздохнул я, – а то я и без того запутался в бунабской табели о рангах: «почтенные рабы» папну, «обыкновенные рабы» хуса… Я уж было подумал, что есть еще какие-нибудь «рабы простых рабов», совсем уж задрипанные!.. Слушай, я еще вот чего не понимаю: как может быть, что такой коротенькой фразе «Атэ байя», всего-то из двух слов, соответствует столь сложный перевод: «Мои рабы бьют палками…» – ну и так далее. Что означает слово «Атэ»? «Раб»? «Палка»? Или «раб с палкой»? Или «раб, который бьет палкой»?

– Да ничего оно само по себе не означает, – пожал плечами Хэхэльф. – Видишь ли, брань не является частью бунабского языка. Понимаешь, какое дело: бунаба говорят на том языке, который дал им Варабайба. Полагают, что это – его родной язык, поэтому бунаба очень горды тем, что говорят на языке богов. Но в языке Варабайбы совсем не было слов, подходящих для хорошей ссоры. Наверное, боги никогда не бранятся. Ну а бунаба – не боги. И когда между ними затевалась свара, они тут же начинали драться, поскольку не могли выразить свою неприязнь к противнику с помощью слов. Потом им надоело драться по пустякам и они решили, что им требуются хорошие ругательства. Началось с нескольких фраз, которые придумал тогдашний ндана-акуса Середины Острова Пхех. Он собрал всех бунаба вместе и объяснил им, что означает каждое выражение. Всем очень понравилось, так что драк сразу стало поменьше. С тех пор каждый новый ндана-акуса придумывает какое-нибудь новое ругательство или просто изменяет значение старого, о чем немедленно сообщает своим счастливым подданным и прочим жителям острова на торжественном собрании у скалы Великой Агибубы.

– А что, еще и скала такая есть? – изумился я.

– Конечно, и ты сам ее увидишь, поскольку именно туда мы и отправимся: чаще всего Варабайбу можно застать именно в тех местах. Собственно говоря, форма скалы и стала прообразом бунабских головных уборов.

– Здорово! – резюмировал я. – Слушай, а нельзя подсказать им парочку ругательств?

Я подумал, что это был бы самый простой и эффектный способ оставить свой след в истории этого экстравагантного народа.

– Ты что! – Хэхэльф почти испугался. – Эта привилегия принадлежит только ндана-акусам, даже их сыновья не имеют права высовываться со своими предложениями.

– Ладно, – усмехнулся я, – нельзя так нельзя… Им же хуже.

Перебранка наших рабов тем временем продолжалась. Пока Хэхэльф любезно читал мне краткую, но захватывающую лекцию, ребята успели наговорить друг другу множество замечательных вещей.

– Эр ту эр! – язвительно сказал Вёха.

– Лу ту лу хэк ту лу агибуба! – выпалил Хвоп.

– Твой говорит: «Ты – человек, прислуживающий своим рабам». А мой отвечает: «Ты чешешь зады моим домашним животным, в то время как мои рабы гадят в твою агибубу». Дело зашло слишком далеко, пора их приструнить, а то сейчас, чего доброго, начнется драка, – решил Хэхэльф. Он спрыгнул на устланный коврами пол моей комнаты, подошел к переругивающимся слугам и веско сказал им: – Ык! Ун де ак!

Наши суровые слуги тут же умолкли и с неописуемо мрачным видом уставились куда-то вдаль.

– Пошли купаться, Ронхул, – весело предложил мне Хэхэльф. – Здесь в саду до фига бассейнов: с теплой водой, с холодной водой, с морской водой, с дождевой – на любой вкус.

– Пошли, – обрадовался я. И с любопытством спросил: – А что ты им сказал?

– А, ничего особенного, – отмахнулся Хэхэльф. – Просто велел им заткнуться. И добавил «ун дэ ак» – это ругательство, обозначающее человека, который унижается перед своими рабами в присутствии их рабов… Ну, не то чтобы я действительно имел в виду именно это, просто использовал самый доступный способ выражения, чтобы сказать ребятам, что они ведут себя недостойно.

Я восхищенно покачал головой, ошеломленный сказочными возможностями бунабской ненормативной лексики, и мы отправились купаться, поскольку нет лучшего занятия для праздного человека в теплый день.

* * *

Во дворе тем временем полным ходом шли приготовления к пиру. Многочисленные «почтенные рабы» папну, все как один в высоких агибубах и широких штанах, неторопливо раскладывали на примятой траве круглые циновки и пухлые подушки. Ребята действовали неторопливо, как настоящие художники. Положив на землю очередной предмет, отходили на несколько шагов и смотрели, как выглядит вся композиция в целом. К тому моменту, как солнышки решили спуститься пониже, а я понял, что несколько переборщил с водными процедурами, эти вдохновенные парни наконец закончили работу над своей инсталляцией, большой пестрый круг из подушек и циновок благополучно сомкнулся. Начался новый этап священнодейства, папну принялись расставлять многочисленные столовые приборы: миски, мисочки и совсем уж крошечные блюдечки, пока совершенно пустые.

Я понял, что не доживу до начала всеобщего чревоугодия, и отправился в свою комнату, где тихо, по-партизански уничтожил несколько здоровенных плодов странного вида, но совершенно уникального вкуса.

– Все у тебя не как у людей! – огорчился Хэхэльф.

Он застукал меня за поеданием последнего, самого экзотического, плода из его утренних запасов, немного похожего на смешной головной убор бунаба: тоже своего рода «сапожок». На вкус сей дар природы напоминал, как ни странно, сдобную булку.

– Кое-что у меня, как у людей, можешь мне поверить! – успокоил я своего скорбящего друга.

– Ну, может быть, кое-что, – вздохнул он. – Но кто же так объедается за полчаса до пира?

– Я объедаюсь. А что, было бы лучше, если бы я лег и умер? – возмутился я. – Я ведь даже не завтракал.

– И кто тебе виноват? – Хэхэльф озабоченно покачал головой. – Теперь ты, пожалуй, ничего жрать не станешь. Хозяева, чего доброго, разобидятся: пир все-таки в нашу честь. Оно тебе надо?

– Разобидятся, говоришь? – помрачнел я. – Ладно, сделаю над собой героическое усилие и съем еще что-нибудь.

«Что-нибудь» делу не поможет, – строго сказал Хэхэльф. – Ты даже не представляешь себе, Ронхул, сколько надо съесть, чтобы бунаба убедились, что тебе по душе их угощение… Нет, без масла сагыд тут не обойдешься!

– Что за масло такое? – заинтересовался я.

– О, это по-настоящему чудесная вещь, – заверил меня Хэхэльф.

– Его едят? – не отставал я.

– Нет, его не едят. Маслом сагыд мажут брюхо, – совершенно серьезно объяснил он. – А вот уже потом едят. Столько, что страшно делается! И без тяжелых последствий: ты даже не разжиреешь особо от такой пирушки. И уборную не придется отстраивать заново после того, как ты посетишь ее поутру… Слышал когда-нибудь выражение: «Жрет как не в себя»? Ну вот, именно это и происходит с человеком, который намазал живот маслом сагыд. И сейчас тебе придется познакомиться с этим чудесным средством на собственном опыте, а не то плакала моя дипломатия.

– Надо так надо, – нерешительно согласился я. – А со мной точно не начнут твориться всякие странные штуки, как от твоей хваленой кумафэги?

– Никаких странных штук, – пообещал Хэхэльф. – Никаких чудес, за исключением зверского аппетита. Ты сам себя не узнаешь!

– Ладно, – вздохнул я, – уговорил. Давай сюда свое масло.

Хэхэльф отправился в свою комнату и принялся с остервенением рыться в дорожных сумках. Этому удовольствию он посвятил добрую четверть часа. Наконец вернулся ко мне, неописуемо гордый свершенным подвигом, и торжественно потряс перед моим носом небольшой керамической бутылочкой. Аккуратно вытащил пробку, сунул драгоценный сосуд мне в лапы и нетерпеливо взмахнул рукой – дескать, давай, не тяни.

Я осторожно понюхал содержимое бутылочки: пить мне его, по счастию, не предлагали, но мазать чем попало собственный живот тоже не слишком хотелось. Вопреки опасениям, запах мне очень понравился: масло сагыд пахло, как увядшая роза, медом и жухлой травой.

– И что я теперь должен делать? – спросил я Хэхэльфа. – Как им пользуются?

– Вот бестолочь! – почти нежно сказал он. – Просто расстегни рубаху, плесни немного масла на ладонь и намажь свое тощее брюхо. Невелика наука.

– Тебе все «просто»! Откуда я знаю, может быть, положено мазать какой-то определенный участок живота? – возразил я, слегка обиженный словом «бестолочь».

«Определенный участок» мазать не надо. Только брюхо. Ладно, ладно, не скрипи зубами, грозный Ронхул Маггот. Если очень обиделся, можешь сказать мне «масса пхатма», я переживу.

– Масса пхатма, – с удовольствием повторил я, и мы оба расхохотались, как дети, оставленные без присмотра и тут же пустившиеся соревноваться в употреблении запретных, но заманчивых «взрослых» словечек.

– Несолидный! Человек! Не берегущий свою честь! Да к тому же еще и с грязным задним проходом! – сквозь смех простонал я.

– Ишь ты, сразу запомнил! – восхитился Хэхэльф.

Потом я все-таки выполнил его нехитрую инструкцию и осторожно намазал живот густой темной жидкостью, на ощупь действительно напоминающей масло.

– Вот и молодец, – обрадовался Хэхэльф. У него был вид заботливой мамаши, убедившей свое чадо принять прописанную доктором горькую микстуру. – Можешь застегнуться. Или ты теперь собираешься всегда ходить в таком виде?

– Рубаха испачкается, – проворчал я. – Пропадет. Жалко же!

– Не испачкается, – заверил меня Хэхэльф. – Масло уже почти впиталось, сам посмотри.

Я опустил глаза и с изумлением обнаружил, что мой живот снова стал почти таким же чистым, как после купания. Пока я пялился на сие чудо, слово «почти» перестало быть актуальным: последнее темное пятнышко бесследно исчезло с моей кожи.

– Круто! – восхитился я, застегивая маленькие непослушные пуговицы, скользкие, как стекло. Потом прислушался к своим ощущениям и с удивлением сказал: – Знаешь, пока ничего не происходит. Я по-прежнему не чувствую себя голодным.

– Ничего, скоро почувствуешь, – оптимистически заверил меня Хэхэльф. – Требуется некоторое время, чтобы масло сагыд как следует пропитало твои потроха. Оно и к лучшему: пир начнется не раньше, чем через четверть часа.

* * *

Вынужден признаться: я не дождался начала пира. Минут через десять я понял, что просто погибну, если немедленно не съем хоть что-нибудь. К счастью, существовала корзина с плодами, опустошенная всего наполовину. Я извлек оттуда спелую умалу и захрустел, как оголодавший кролик.

– Ты бы все-таки прожевывал, – сочувственно сказал Хэхэльф. – Так ведь и подавиться можно! Держи себя в руках, Ронхул, вечер только начинается.

– Ты сам намазал меня этой дрянью, – проворчал я, – а теперь выпендриваешься… Раньше надо было думать.

Тем не менее Хэхэльфу как-то удалось сдержать мой первый стихийный порыв жрать все, что под руку подворачивается. А потом я и сам взял себя в руки: ко всему можно притерпеться, если припечет. По крайней мере, когда пришло время идти во двор, я не рычал при виде пищи и вообще вел себя вполне прилично.

Нам достались почетные места: Хэхэльфа усадили по правую руку от пустующего пока места ндана-акусы, а меня – рядом с ним. Сервировка оказалась скромной. Перед нами стояли пустые миски разных размеров и лежали большие трезубые вилки. От знакомых мне столовых приборов они отличались тем, что острия их зубцов располагались не на одной прямой линии, а являлись вершинами равностороннего треугольника. Оно к лучшему, тщетные попытки отличить рыбный нож от десертной вилки обычно лишают меня душевного равновесия.

– А где ндана-акуса? – шепотом спросил я Хэхэльфа. – Что, он передумал общаться?

– А кто его знает, – пожал плечами Хэхэльф. – Но то, что его пока нет, – это нормально. Ндана-акуса всегда появляется примерно через час после начала пира: во-первых, чтобы продемонстрировать окружающим свое презрение, во-вторых, дать всем понять, что он не торопится набить желудок. Ну и еще потому, что в начале пира все так голодны, что уделяют ндана-акусе недостаточно внимания, а ему это не нравится.

– Мудрое решение, – согласился я.

Потом я сказал себе: «можно», – и принялся вовсю демонстрировать гостеприимным хозяевам свое уважение. Уписывал за обе щеки все, до чего мог дотянуться, не слишком заботясь об этикете, благо и сами бунаба о нем не слишком заботились. Они дружно пережевывали пищу и практически не общались, только время от времени что-то неприветливо бурчали. Насколько я понял, просто просили своих соседей по застолью передать им то или иное блюдо.

– Я же говорил тебе, что на кухне этого дома хозяйничает настоящий монстр! Готов поклясться, что для большинства домочадцев это первая трапеза за день, – ехидно шепнул мне Хэхэльф.

В самый разгар этого веселья из глубины сада вышла самая невероятная компания, какую только можно себе представить. Большие, почти в человеческий рост, толстые, мохнатые создания, этакие пушистые холмики с короткими лапками, маленькими аккуратными, почти кошачьими ушками, черными блестящими глазками-бусинками и неописуемо большими щеками. Удивительные звери были одеты в разноцветные передники. Из кармашков торчали трезубые вилки вроде тех, которыми были вооружены все участники пира.

Из дома тут же выскочили несколько рабов с ковриками под мышками и мисками в руках. Они поспешно расстелили коврики на некотором отдалении от нас, расставили котлы с едой и рванули в дом, чтобы через некоторое время появиться с новыми порциями. Толстые звери чинно расселись по местам, достали из карманов свои вилки и принялись за еду. Я смотрел на все это, разинув рот, временно забыв даже о непреодолимом чувстве голода, масле сагыд и прочей мистике Хомайских островов.

– Кто это, Хэхэльф? – шепотом спросил я.

– Это? Это кырба-ате, – с набитым ртом ответил он. – Впрочем, бунаба называют этих замечательных толстяков «шубабодо». Хочешь сказать, что никогда раньше их не видел? Вообще-то на Мурбангоне их хватает. Хотя, конечно: Землю Нао они не очень-то жалуют, а ты в основном там околачивался…

– А кто такие эти кырба-ате? Что они здесь делают?

– Как – что? Сам видишь, едят! – пожал плечами Хэхэльф. – Они всегда едят. Вот уж кому не требуется масло сагыд! Они каждый вечер приходят к ндана-акусе, когда в доме начинается пир. Тут уж хочешь не хочешь, а корми гостей.

– Это обязательно?

– Вообще-то, конечно, не обязательно. Но весьма желательно. Кырба-ате – звери Мараха. А с Мараха лучше не ссориться: ни с людьми Мараха, ни с животными, ни даже с деревьями… И потом, если ндана-акуса не будет кормить их на пирах, они повадятся на его огороды. Здесь земля добрая, урожай следует за урожаем: сегодня сорвал умалу, а завтра на ее месте уже новая пробивается. Но если кырба-ате начнут ходить на твой огород, можешь искать себе новое занятие, чтобы прокормиться: тебе ничего не останется.

– Страсти какие! – уважительно сказал я. – Настоящий рэкет.

– Ну, для ндана-акусы Анабана приглашать к себе десяток кырба-ате каждый вечер – не проблема, сам понимаешь, – заверил меня Хэхэльф. – Зато он может хвалиться перед соседями своим богатством: говорить им, что кормит всех окрестных кырба-ате. Такое удовольствие мало кому по карману. А они за это не трогают огороды – ни его собственные, ни его людей… Ну вообще-то, бывает, побезобразничают иногда, но только изредка, чтобы их уважать не перестали.

– Ну дела! – изумленно сказал я. – А местные жители на них не охотятся? Они на вид такие славные. И совершенно беззащитные: ни клыков, ни когтей!

– Смеешься? – Хэхэльф даже на месте подпрыгнул от удивления. – Охотиться? На кырба-ате? Они же Мараха, дурень!

– А в чем это выражается? Я имею в виду, они умеют делать какие-нибудь чудеса, как люди Мараха?

– Еще бы! – с энтузиазмом кивнул Хэхэльф.

– А какие? – не отставал я.

– Понятия не имею, – он пожал плечами. – Они никому об этом не рассказывают… Да ты жуй давай! Тетя Хондхо уже на тебя подозрительно косится. Наверное, ей кажется, что ты недооцениваешь жареные плавники рыбы бесеу[74] в сладком соусе из плодов улидибу. Зря я, что ли, столько масла сагыд на тебя перевел? Неужели уже наелся?

– Нет, конечно, – вздохнул я. – Просто эти удивительные зверушки… Глаз отвести не могу!

– Ты бы действительно лучше жрал, чем на нас пялиться. А то тощий такой – смотреть противно, – внезапно сказал один из мохнатых гостей, обернувшись к нам. Он говорил громко, четко и, судя по всему, на языке кунхё – по крайней мере я его сразу понял.

– Ничего себе, – упавшим голосом сказал я. – Скажи, Хэхэльф, здешний повар добавляет кумафэгу во все блюда или только в некоторые? Предупреждать надо.

– Никто никуда кумафэгу не кладет, ты что, спятил? – он озадаченно покачал головой. – С чего ты взял?

– Они со мной разговаривают, эти зверушки, – пожаловался я. – Сейчас в беседу вступят мои ботинки… Знаешь, мне уже не смешно!

– А, ты решил, что тебе мерещится! – рассмеялся Хэхэльф. – Не переживай, кырба-ате действительно говорят, да еще и на всех языках, какие только есть в мире Хомана, как и все прочие Мараха. Правда, деревья Мараха крайне редко говорят вслух, но такое все-таки иногда случается.

– Давай-давай, жуй, – снова ворчливо сказал мне пушистый кырба-ате, – и нам не мешай. Потом, когда мы поедим, можешь подойти поближе, если уж тебе так припекло.

– Слышал? – весело спросил меня Хэхэльф. – Экий ты, оказывается, обаятельный, Ронхул Маггот. Даже кырба-ате согласны подпустить тебя поближе. Вообще-то они нашего брата, человека, не слишком балуют вниманием.

Тут у меня случился очередной приступ обжорства, и я наконец оставил его в покое. Все к лучшему, по крайней мере тетушка Хондхо смогла убедиться в моей лояльности к жареным плавникам рыбы бесеу.

Ндана-акуса Анабан появился, как и предсказывал Хэхэльф, примерно через час. Оглядел всех присутствующих с таким выражением лица, словно оказался в обществе отравителей, клятвопреступников и предателей сотрапезников, и уселся на подушки между Хэхэльфом и своим старшим сыном, нданой, местным «принцем Уэльским» со странным трехступенчатым именем Рэй И До, молчаливым мужчиной средних лет, почти столь же величественным, как его отец, и таким же недовольным. Хэхэльф сообщил мне, что ндана Рэй И До – «человек степенный и с правильным мнением» – среди бунаба это считалось самым крутым комплиментом.

Некоторое время ндана-акуса Анабан брезгливо разглядывал поставленную перед ним еду, потом все-таки снизошел до того, чтобы ее продегустировать, и что-то буркнул себе под нос.

– Он говорит, что еда не так отвратительна, как могла бы быть, если учесть, что все повара в этом доме – бездарные бездельники, – перевел мне Хэхэльф. И добавил: – На самом деле он так не думает, и все это знают, просто ндана-акуса должен все время быть недовольным, иначе его постепенно перестанут уважать.

– Будешь смеяться, но у него имеется куча единомышленников в любом из известных мне Миров, – кивнул я.

Ндана-акуса внезапно заинтересовался нашей беседой и потребовал перевода. Хэхэльф тут же склонился к нему и что-то забубнил. Ндана-акуса выслушал его речи и удовлетворенно прикрыл веки. Мне показалось, что он остался доволен услышанным. Потом я снова набросился на еду: проклятое зелье превратило меня чуть ли не в прету, несчастного обитателя мира голодных духов.

– Ндана-акуса весьма удивлен тем, что ты бывал в разных Мирах, и спрашивает, нравится ли тебе наш Мир, – внезапно зашептал Хэхэльф. Я призадумался.

– Скажи, что поначалу, когда я попал в Землю Нао, он мне совсем не понравился, – честно ответил я. – Потом дело пошло лучше, и я начал находить в нем некоторую приятность – до тех пор, пока не повстречался со страмослябами. Но потом я попал в Сбо и решил, что этот Мир – славное местечко. Ну а с тех пор, как моя нога ступила на Хой, я не перестаю благодарить судьбу за то, что она меня сюда привела.

Признаться, в финале я слегка приврал: вежливость обязывала.

Хэхэльф принялся переводить мое выступление своему покровителю. На сей раз ндана-акуса переваривал информацию не слишком долго, по крайней мере я не успел забыть, о чем мы говорили.

– Он сказал, что ты очень мудрый, хоть и демон, – сообщил мне Хэхэльф. – Ндана-акуса просил меня сказать тебе, что он с тобой согласен: Земля Нао вызывает у него величайшее отвращение. От себя добавлю, что это отнюдь не пустые слова: все бунаба терпеть не могут обитателей Земли Нао и лелеют мечты о том, как однажды с помощью Варабайбы займут их место на Мурбангоне. У них, знаешь ли, большие завоевательские амбиции… Потом ндана-акуса изволил добавить, что сама по себе земля Мурбангона – неплохое место, так что тут ты тоже прав. Что касается страмослябов, о таких гадостях здесь не принято говорить за столом. Кроме того, ндана-акуса снисходительно согласился с тем, что Сбо – не самое плохое из поселений на Хомайге, поскольку добрую треть населения составляют его соотечественники, хойские бунаба. Ну и разумеется, похвалив Хой, ты намазал медом его суровое сердце, сам понимаешь.

– По крайней мере я на это надеялся, – улыбнулся я.

Ндана-акуса Анабан тем временем вошел во вкус. Старик жаждал общения. Он снова поманил Хэхэльфа и что-то забубнил. Когда Хэхэльф повернулся ко мне, он выглядел очень довольным.

– Ндана-акуса говорит, что ты так ему понравился, что он с удовольствием пригласил бы тебя поселиться в его доме и жениться на одной из его дочерей или сестер, на выбор. Правда, не на твой, а на их выбор, но это не имеет значения, поскольку такое счастье тебе все равно не светит: ндана-акуса хорошо понимает, что тут есть два непреодолимых препятствия. Во-первых, ты демон и собираешься исчезнуть в конце года, а во-вторых, – Хэхэльф сделал драматическую паузу и с удовольствием закончил: – На его взгляд, ты слишком уродлив, так что с женитьбой все равно ничего не получится.

– Я слишком уродлив? – растерянно переспросил я. – Вот уж не думал!

Вообще-то я никогда не был столь невысокого мнения о своей внешности, даже в юности, когда человек способен совершенно искренне горевать из-за формы своего носа, подбородка или, не приведи господи, прыщика на щеке. Поэтому заявление ндана-акусы показалось мне обыкновенным оскорблением, и я недоумевал: зачем ему это понадобилось? Еще один милый местный обычай, так, что ли?

– Не обижайся, Ронхул, – подмигнул Хэхэльф. – Ндана-акуса говорил совершенно искренне, он не хотел тебя обидеть. Более того, он тебе сочувствует. Видишь ли, по меркам бунаба ты действительно жуткий урод. У тебя круглые глаза, улыбчивый рот, бледная кожа и слишком светлые волосы – именно то, что здесь считается самыми большими недостатками. Не переживай, у меня те же проблемы. Мои друзья бунаба искренне мне сочувствуют и постоянно уговаривают своих сестричек выскочить за меня замуж: они совершенно уверены, что я до сих пор не женат именно потому, что ни одна женщина в здравом рассудке не свяжет со мной свою судьбу. Но по сравнению с тобой я, конечно, почти красавчик! По крайней мере кожа у меня загорелая, а улыбаться эти ребята меня давным-давно отучили.

– Ладно, переживем, – усмехнулся я. – В конце концов, все к лучшему, а то пришлось бы жениться просто из уважения к хозяевам дома.

– Я скажу ндана-акусе, что ты ценишь его заботу, но, поскольку сам осведомлен о собственном уродстве, просишь его не хлопотать о твоей личной жизни, дабы не повергать в ужас женщин, живущих в этом гостеприимном доме, – решил Хэхэльф.

Ндана-акуса Анабан внимательно его выслушал и посмотрел на меня с настоящим отеческим сочувствием, а потом наконец приступил к трапезе.

Я же заметил, что кырба-ате уже опустошили свои миски, и снова обернулся к Хэхэльфу.

– Меня не сочтут хамом, если я на время покину общество и подойду к этим говорящим зверушкам? А то они уже все съели, еще уйдут…

– Ну что ты, конечно, обязательно к ним подойди, – кивнул Хэхэльф. – Когда я сказал ндана-акусе, что кырба-ате обратили на тебя внимание и согласились поболтать с тобой в конце вечера, твои ставки рванули вверх со страшной силой.

Я тут же отправился к кырба-ате. Всяческая живность – это моя слабость, неудивительно, что грозные «собачки» чару не стали грызть своими крокодильими зубками мою беззащитную задницу: я всегда отлично ладил с представителями фауны, даже с кусачими. Но кырба-ате были не просто очаровательными толстыми комками меха, а говорящими зверями Мараха, поэтому я здорово волновался. У меня имелся опыт общения с людьми Мараха, и я при всем желании не мог назвать его позитивным.

– О, явился! А мы тебя уже ждали, все хотели спросить: с какой стати ты на нас весь вечер пялился? – тут же сварливо спросил один из пушистых холмиков.

– Вы показались мне очень красивыми, – искренне ответил я. – Красивыми и удивительными.

– Да, мы красивы, – важно согласился зверь. – Но что в этом удивительного?

– Может быть, ничего, но я видел вас впервые в жизни, – смущенно признался я.

– Как такое может быть? – теперь пришла очередь кырба-ате удивляться.

– А я здесь совсем недавно, – объяснил я. – Не только на Хое, а вообще в мире Хомана.

– Вот так так! Ну и как тебя сюда занесло, человек? – ворчливо спросил один из мохнатых толстяков, тщательно вытирая свою вилку большим круглым листом невысокого кустика, росшего поблизости. – Только не говори, что ты не человек, а демон. Самый обыкновенный человек, это невооруженным глазом видно. Нас не проведешь!

Я опешил от его словесной атаки и хлопал глазами, пытаясь сообразить, что бы такое ответить.

– Рассказывай свою историю, только коротко, – проворчал другой кырба-ате. – Или вовсе ничего не рассказывай: ну какая у тебя может быть история? А нам уже пора по домам, ужинать и спать.

– Ужинать?! А здесь вы что делали?

– Вот глупый человек! Какой же это ужин? Так, баловство одно. Сюда мы ходим только для того, чтобы дать хозяину дома возможность засвидетельствовать нам свое уважение, – объяснил он. – А настоящий ужин может быть только дома, в норке, под любимым одеялом.

– Ты давай, не отлынивай, рассказывай свою историю, – потребовал еще один кырба-ате. – В десять слов уложишься?

Я растерянно помотал головой.

– Ладно, пусть будет больше слов, но не увлекайся, – великодушно решили мохнатые толстяки.

Я старался изо всех сил. В конце концов мне удалось рассказать историю своих скитаний по миру Хомана за пять минут – своего рода рекорд.

– Ну вот, действительно ничего интересного, – вздохнул тот кырба-ате, который все это время старательно вытирал вилку. Он наконец счел ее достаточно чистой и положил в карман своего цветастого передника.

– Да ты не огорчайся, – сказал другой. – У вас, людей, почти никогда не бывает интересных историй! Так уж вы устроены. С тех пор как на Хой приезжал акуса-па-хумха Малого Халндойна, который добавляет в острый соус яд морской змеи керадбы[75], я ни разу не слышал, чтобы из человеческих уст звучало что-то заслуживающее внимания.

– Люди вообще очень странные существа, – вмешался еще один. – Например, у вас почти совсем не растет шерсть. Ну, это я еще кое-как могу понять: природа обидела. Но вы же – разумные существа! Почему вы не носите шубы, чтобы замаскировать свои голые бледные тела? – И он возмущенно умолк.

– Ладно, – проникновенно сказал я, – вы меня убедили. Я непременно постараюсь раздобыть себе шубу. И буду ее носить, честное слово!

– Вот и умница, – снисходительно одобрили меня кырба-ате. – Вот ведь какой молодец: вроде человек – а соображает.

– Ты тут с нами зря время теряешь, – вдруг сказал одни из кырба-ате. – Вернуться домой мы тебе не поможем, хотя могу наперед сказать, что все у тебя рано или поздно будет хорошо, особенно если ты действительно начнешь носить шубу. А теперь иди и ешь. А то такой тощий – смотреть на тебя противно.

– И щеки впалые! – с отвращением добавил другой. – Как можно так скверно обращаться со своим телом?! Оно же у тебя одно-единственное, казалось бы, о чем еще заботиться, а ты ни щек не наел, ни боков, ни задницы.

Я вернулся на свое место, с трудом сдерживая запрещенную правилами бунабского этикета улыбку.

– Ну что? – нетерпеливо спросил Хэхэльф.

Я кратко пересказал ему содержание нашей беседы.

– Слушай, Ронхул, это просто здорово! – просиял он. – Если уж кырба-ате говорят, что у тебя все будет хорошо, значит, так оно и есть. Они редко что-то предсказывают, но никогда не ошибаются. На то они и Мараха! В свое время кырба-ате так же небрежно предсказали мне, что я уеду с Хоя и буду возвращаться сюда только погостить. Тогда это был большой вопрос, поскольку мой батюшка нарушил взятые им обязательства, и по правилам меня не то что отпускать домой – оставлять в живых не следовало. Ндана-акуса, конечно, не собирался меня убивать: к этому моменту он успел потратить слишком много времени на мое обучение, чтобы просто так взять и уничтожить результаты своих усилий. Но и отпускать домой он меня тогда не собирался… Извини, Ронхул, но вечер воспоминаний закончен: я должен рассказать нашему хозяину о твоей беседе с кырба-ате.

Они довольно долго шушукались, потом Хэхэльф повернулся ко мне.

– Ндана-акуса спрашивает, когда тебе будет угодно отправиться в путь, к Варабайбе? Обычно он сам принимает решения и не дает себе труд советоваться с другими заинтересованными лицами, а тут спросил! Понимаю, что ты скажешь: «Завтра же!» – и полностью разделяю твое нетерпение. Но я тебя умоляю, сделай несчастное лицо, чтобы ндана-акуса увидел, как тебе не хочется покидать его гостеприимный дом. А то затаит обиду, мне же потом и расхлебывать.

Я послушно скорчил скорбную рожу – никаких проблем! Достаточно было вспомнить суровых Вурундшундба и их прогноз касательно моего светлого будущего в каких-то чудовищных Гнездах Химер, чтобы загрустить совершенно по-настоящему. Невзирая на оптимистические пророчества мохнатых мудрецов, моя судьба по-прежнему висела на волоске.

Пока Хэхэльф рассказывал ндана-акусе о том, какие чудовищные сожаления мы оба испытываем в связи с необходимостью отправиться в путь прямо завтра, я мрачнел все больше и больше, пока не понял, что еще немного, и какая-нибудь из бунабских красоток решит, что я вполне подхожу для семейной жизни. По крайней мере мой основной недостаток – «улыбчивый рот» – был полностью ликвидирован.

– Он сказал: «Завтра – так завтра», – бодро сообщил мне Хэхэльф. – Пожалуйста, постарайся заплакать. Ндана-акусе будет приятно увидеть, что предстоящая разлука разрывает твое сердце.

– Заплакать сложно, – неуверенно протянул я, но сделал все, что мог: закрыл лицо руками и издал несколько сдавленных всхлипов, а когда отнял руки от лица, мои глаза были по-настоящему мокрыми – я ухитрился незаметно, но очень сильно надавить на их внутренние уголки.

– Сойдет, – похвалил меня Хэхэльф. – Ты просто на лету схватываешь!

Ндана-акуса с интересом посмотрел на мое несчастное лицо и, кажется, преисполнился сочувствия. Во всяком случае, бедняга Хэхэльф был вынужден в течение получаса переводить мне его глубокомысленные рассуждения о мимолетности приятных мгновений, которые тем не менее можно сохранить в каком-то таинственном уголке сердца.

Вечер завершился концертом художественной самодеятельности. На поляне появились печальные серьезные люди в странных одеждах. Все бунаба, на мой взгляд, одеваются странно, но у меня создалось впечатление, что эти ребята решили надеть на себя все содержимое своего гардероба сразу. На них были и штаны, и длинные цветастые юбки с разрезами, и коротенькие «пляжные» топики, берущие начало под мышками и выставляющие на всеобщее обозрение узкую полоску загорелого поджарого живота. Не удовлетворившись достигнутым эффектом, музыканты украсили себя многочисленными пестрыми лентами, косынками и шарфами. Тяжелая рука какого-то местного дизайнера приложилась даже к агибубам, почти утонувшим в ворохе ярких тканей.

Некоторые пришли налегке – чуть позже выяснилось, что это были певцы, а четверо принесли с собой музыкальные инструменты. Один вооружился неким подобием банджо и смычком, другой – маленькой, почти игрушечной голубой дудочкой, третий притащил с собой сразу два барабана: длинный и узкий, словно изготовленный из куска водопроводной трубы, и короткий, напоминающий пухлую подушку ндана-акусы. Больше всего меня удивил загадочный музыкальный инструмент, похожий на своего рода бант: два расклешенных стаканчика, соединенных между собой узкими концами. В месте соединения имелось своеобразное утолщение, слегка напоминающее узел «банта».

– Этот инструмент называется «сум», – пояснил Хэхэльф. – Играть на нем – самая сложная наука. Лично у меня так ничего и не получилось.

– А прочие инструменты? – лениво поинтересовался я.

– Длинный барабанчик называется «балух», короткий – «инайма»; смычковый инструмент – «ладуба», а голубая дудочка – это бунабская флейта «ута». Вот на уте я в свое время играл неплохо! – Он мечтательно умолк, а потом прибавил: – У бунаба совершенно необычная музыка, мелодичная, берущая за душу и ни на что не похожая. Недаром эти ребята, бузы, считаются не просто музыкантами, а «маленькими жрецами», сам сейчас оценишь.

Еще бы я не оценил!

Стоило скитаться по чужому Миру ради такой минуты. Не надо быть великим меломаном, чтобы испытать глубочайшее потрясение, когда местные музыканты хватают свои в высшей степени экзотические инструменты и начинают исполнять песню, знакомую тебе чуть ли не с раннего детства. Над садом ндана-акусы Анабана звучала «Summer Time» Гершвина. Такое ни с чем не перепутаешь, даже когда печальные голоса певцов до неузнаваемости искажают непонятный им текст. Что же касается мелодии, тут ребята ни на шаг не отклонились от канонического варианта.

Я обернулся к Хэхэльфу в надежде, что сейчас он выдаст какое-нибудь разумное объяснение, которое поможет мне удержаться над пропастью.

– Что с тобой, Ронхул? – удивился он. – Неужели не нравится?

– Нравится. Проблема в том, что я хорошо знаю эту песню.

– В Сбо небось слышал? – флегматично предположил Хэхэльф. – Там тоже есть бузы, но они играют хуже, чем хойские…

– Нет, не в Сбо. Я слышал эту песню в том Мире, где родился.

– Подумать только – значит и там есть бунабские музыканты! – Теперь он удивился не на шутку. – Хотел бы я знать, как они туда попали?!

– Да нет там никаких бунабских музыкантов. Ты не понял: эту песню сочинил человек из того Мира, где я родился. Очень хороший музыкант, и очень известная песня. Но до сих пор я не думал, что она настолько известна. Оказывается, ее даже жители других миров распевают.

– А, теперь ясно, почему у тебя глаза чуть из орбит не вылезли. Имей в виду, Ронхул, все свои песни бузы узнают от Варабайбы. Он очень любит учить музыкантов. А вот откуда Варабайба берет свои песни, никто толком не знает. Хотя бунабские жрецы говорят, будто он приносит их из своих странствий по далеким Мирам, и теперь я понимаю, что так оно, наверное, и есть. Все-таки Варабайба – бог и может ходить везде, где ему вздумается.

Объяснение Хэхэльфа показалось мне вполне логичным. Впрочем, я так хотел успокоиться, что с удовольствием ухватился бы и за менее удачную версию. Все что угодно, лишь бы получить в свое распоряжение хоть каплю всемогущего клея причинно-следственных связей и собрать воедино стремительно расползающиеся по темным углам фрагменты реальности.

Бунаба тем временем слушали «Summer Time». Они оказались благодарными слушателями: окончательно пригорюнились, а некоторые даже пустили слезу.

Потом последовал еще ряд музыкальных произведений, на сей раз совершенно мне не знакомых, но неописуемо печальных. Мне слегка полегчало в связи с изменением репертуара, и тут последовал новый удар: бузы принялись исполнять песню из репертуара Стинга. Зато потом я получил передышку, бунабский оркестрик надолго переключился на незнакомый мне репертуар.

Слушатели дружно рыдали. У всех на щеках блестели ручейки слез, даже сам ндана-акуса Анабан величественным жестом утирал глаза.

– Бунаба – довольно суровые люди, особенно с виду, – пояснил Хэхэльф. – Единственное, что может их растрогать, – это красивая мелодия. Чем печальнее, тем лучше. Могут рыдать до утра и не заметят, как уходит время. Каюсь, мне так и не удалось разделить это их увлечение. То есть музыка мне нравится, но слезы из глаз почему-то не текут… У тебя тоже, да?

– Не текут, – согласился я. – Знаешь, я думаю, все дело в воспитании. В детстве мне все время твердили, что настоящий мужчина не должен плакать, ни при каких обстоятельствах. Теоретически понимаю, что это чушь, но привычка есть привычка.

– Вот-вот! – обрадовался Хэхэльф. – Я-то думал, у меня одного такие проблемы.

Вечер завершился под хоровые рыдания суровых бунаба. Их всхлипывания почти заглушили последнюю песню, тоже до боли мне знакомую: ту, в которой поется про серебряный доллар. Бунабская певица, маленькая пышногрудая толстушка, с ног до головы увешанная нелепыми разноцветными бантиками, исполнила ее столь проникновенно, что даже манера произносить «сылвадорум» вместо «silver dollar» и «чежыхер» вместо «changing her» совершенно не портила впечатление.

– Говоришь, Варабайба приносит эти песенки из своих путешествий? – еще раз уточнил я. – По-моему, он не вылезает из той реальности, где я родился. Половина репертуара оттуда.

– Наверное, на твоей родине очень много печальных песен, – предположил Хэхэльф.

– Да, чего-чего, а этого добра хватает, – согласился я и твердо решил, что не буду предаваться размышлениям о репертуаре бунабского оркестрика. Пусть себе поют что угодно, пусть хоть «Реквием» Моцарта насвистывают, у меня и без того достаточно поводов сойти с ума. И еще больше веских причин этого не делать.

Глава 10

Паломничество к Варабайбе

На новом месте мне спалось просто отлично. Все эти подушечки и коврики оказались отличным материалом для строительства уютного гнезда, в недрах которого я почувствовал себя защищенным от всех бед, потрясений и неожиданностей. Мне повезло: спали в этом доме долго и со вкусом, подъемов на рассвете здесь не практиковали, следовательно, ни одна голосистая сволочь не заявилась в мою спальню с первыми лучами первого солнца, чтобы пожелать «доброго утра», поэтому мне удалось выспаться.

Впрочем, голосистая сволочь все-таки заявилась, но только с первыми лучами последнего из трех солнышек, которое сегодня собралось посетить небо лишь после полудня.

– Ронхул, ты тут так здорово устроился, и мне очень жаль, что приходится тебя будить, но нам пора собираться в дорогу, – виновато сказал Хэхэльф. Он стоял на пороге моей спальни и с нескрываемым любопытством рассматривал сооруженное мною гнездо.

– Было бы что собирать, – сонно возразил я. – Что касается моих вещей, я их даже не распаковывал.

– Я заметил, – кивнул он. – Поэтому не разбудил тебя два часа назад. Но уже пора ехать, а ты ведь еще наверняка захочешь умыться и перекусить.

– Ага, перекусить… предварительно обмазавшись твоим маслом сагыд с ног до головы, – вздохнул я, с содроганием вспоминая невероятное количество уничтоженной вчера пищи.

– Кстати, – заметил Хэхэльф, – мне кажется, было бы неплохо, если бы ты подарил ндана-акусе парочку мешочков с кумафэгой. Он не ждет от тебя никаких подарков, но тем лучше: это будет настоящий сюрприз! Тем более тебе, насколько я понял, все равно не жалко.

– Мне не жалко, – согласился я. – Могу хоть всю оставить. Жил же я до сих пор без кумафэги и как-то не умер.

– Вот всю не надо! – веско сказал Хэхэльф. – Никогда заранее не знаешь, что тебе понадобится в дороге. Думаю, три мешочка совершенно достаточно. Даже одна порция кумафэги считается самым ценным подарком, какой только можно придумать, а при обмене за нее можно получить дюжины две самых лучших агибуб, или дюжину агибуб и лодку, или…

– Я уже понял, что являюсь самым богатым человеком на всех островах Хомайского моря, – улыбнулся я. – Чего я не понимаю – это как сунуться к ндана-акусе со своим бесценным даром? Он такой важный дядя…

– Правильно, – согласился Хэхэльф. – Здесь принято оставлять подарки на пороге его комнаты и убегать, производя как можно больше шума, чтобы ндана-акуса велел кому-нибудь из своих рабов выйти и посмотреть, что творится. Раб непременно найдет подарок и принесет его своему господину. Все это считается изысканным придворным этикетом, а вот если сунешь подарок в руки ндана-акусе, можно и по морде схлопотать! Но я нахожусь в очень теплых отношениях со старыми доверенными рабами ндана-акусы, с тех самых пор, когда они гонялись за мной по всему побережью после того, как я упражнялся в стрельбе из лука по кончикам их парадных агибуб, поэтому мы можем просто передать твой подарок через них.

– Давай так и сделаем, – обрадовался я. – Передай ему, пожалуйста, три… нет, даже четыре мешочка кумафэги, пусть знает наших! А я пока действительно умоюсь.

* * *

Когда мы с моей дорожной сумкой вышли из дома, готовые к трудностям пешего похода в глубь острова Хой, меня подкарауливал очередной сюрприз, скорее приятный, чем нет. У ворот выстроился своеобразный караван: больше десятка уже хорошо знакомых мне «свинозайцев». Но и кровожадный Куптик, запряженный в телегу Мэсэна, и перекрашенные «свиньи» на корабле страмослябских пиратов, очевидно, являлись самыми мелкими представителями этой породы. Зверюги, с которыми мне довелось встретиться сейчас, оказались настоящими великанами. У доброй половины на спинах были установлены большие яркие сооружения, больше всего похожие на расписные бочки. Остальные были навьючены тюками с грузом.

– Что это? – спросил я Хэхэльфа.

– Как что? Звери абубыл, – невозмутимо ответил он. – На них мы и поедем. А ты думал, пешком пойдем? Хой – большой остров, я тебе уже говорил?

– Говорил… – Я с некоторым сомнением покосился на зверюг. – А они что, быстро бегают?

– Не слишком. Немного медленнее, чем хороший ходок. Но сидеть в удобной корзине гораздо приятнее, чем переставлять ноги, сгибаясь под тяжестью дорожной сумки.

– Да, дорожная сумка – это просто наказание какое-то! – согласился я.

– Ну вот. А если я добавлю, что с нами к Варабайбе отправятся второй сын ндана-акусы, мой старинный приятель Кект и один из главных жрецов пага Пикипых, которые ни за что не согласятся спать под открытым небом, ходить в одной и той же одежде несколько дней кряду и есть сушеную рыбу и ягоды с придорожных кустов, ты сразу поймешь, что нам пришлось взять с собой несколько шатров, пару сундуков с одеждой и украшениями, несколько бочек вина, чуть ли не тонну продовольствия и еще кучу всякого барахла.

– А что, с нами поедут такие серьезные ребята? – уважительно сказал я. – Не думал, что все так круто.

– «Круто» – не то слово! Будь ндана-акуса помоложе, он, возможно, и сам бы с нами отправился. Мы же едем не куда-нибудь, а к Варабайбе. Вряд ли Варабайба станет общаться с тобой или со мной: мы ведь не хойская знать и вообще не бунаба. А вот с таким великим колдуном, как пага Пикипых, и с таким знатным человеком, как ламна-ку-аку Кект, он наверняка захочет поговорить. Они вас познакомят, замолвят за тебя словечко, скажут, что старый ндана-акуса ночами не спит, оплакивает твою печальную участь, и дело в шляпе.

– В агибубе, – усмехнулся я.

– Ну да, ну да, – рассеянно согласился Хэхэльф. И продолжил: – Впрочем, вполне возможно, что заступничество любого бунаба ничем не хуже, чем протекция ндана-акусы. Варабайба очень трогательно заботится обо всех людях своего народа. Когда я был мальчишкой и жил в этом доме, у всех на устах был один примечательный случай: молодой человек по имени Пок, один из рабов ндана-акусы области Вару-Хапра-Маруга, самовольно покинул дом своего хозяина, явился к Варабайбе и прямо сказал, что жизнь в качестве слуги делает его глубоко несчастным, так что он готов упрекать свою мать за то, что она сдуру его родила, а своего бога – за то, что он все так плохо устроил. И что ты думаешь? Варабайба не рассердился на наглеца и не наподдал ему под зад, а напротив, ужасно огорчился и спросил у раба, какая жизнь пришлось бы ему по душе. Пок сказал, что еще сам не знает, поскольку пока не пробовал никакой жизни, кроме рабской. Варабайба тут же дал ему одежду свободного человека, подарил несколько новых агибуб и дорогое оружие и даже не поленился написать письмо его хозяину, в котором говорилось, что тот больше не должен докучать приказами своему бывшему слуге.

– И что стало с этим парнем? – с любопытством спросил я.

– О, он прославился на весь Хой. Как же, любимчик самого Варабайбы! Парень быстро разбогател, женился на младшей дочке своего бывшего хозяина, потом решил поселиться на побережье и купил себе дом у нас, на Вару-Чару. А еще через несколько лет ему надоела размеренная жизнь. Он купил себе хорошую лодку и уплыл – сначала на Хой, торговать, а потом еще куда-то. А его жена до сих пор живет здесь, неподалеку… Хороший он был мужик, этот Пок, непоседливый, вроде нас с тобой.

– Слушай, а почему же тогда все остальные рабы тут же не рванули к Варабайбе? – удивился я. – Клянчить свободу, богатство и новые агибубы.

– Некоторые пробовали. – Хэхэльф пожал плечами. – Кто-то из них так и не добрался до Варабайбы, кто-то не застал его на обычном месте и вернулся домой, а кто-то действительно получил свободу. Но вообще паломников было не так много, как ты полагаешь. Можно сказать, совсем мало.

– Почему? – изумился я.

– Ну а как ты думаешь? Лень, глупость или просто отсутствие желания что-то изменить. Между прочим, большинство рабов абсолютно довольны своей участью, – объяснил Хэхэльф. – Быть рабом не так уж плохо, во всяком случае здесь, на Хое: спокойная сытая жизнь до старости обеспечена, ну а работа, которую приходится делать… Свободные люди, как правило, работают еще больше и при этом нередко рискуют остаться ни с чем. Ну, конечно, хозяин может обругать, а то и побить, если подвернешься под горячую руку, – ну так от плохого обращения свободный человек тоже не застрахован. Думаешь, моим братьям сладко жилось в отцовском доме? А ведь они не рабы, а знатные люди. И при этом всего трое, не считая меня, покинули замок на озере Инильба, когда подросли, а прочие остались с родителями, да еще и в голос рыдали, когда наш отец, их господин и повелитель, сыграл в ящик… Знаешь, Ронхул, не так уж много людей хотят быть свободными. Рабство затягивает, как пьянство. Сначала думаешь: «Скоро все брошу, еще немножко, и все», – а потом незаметно начинаешь думать: «А зачем, собственно, бросать?»

– Какой ты мудрый, однако, – вздохнул я. – Грустно все это.

– Почему грустно? – Хэхэльф сочувственно посмотрел на меня и неожиданно подмигнул: – Мы-то с тобой не сидим на цепи, верно? Мы свободны как птицы и ничего не боимся.

«Кто знает, – подумал я, – может быть, и сидим, просто наша цепь немного длиннее, чем у прочих», – но вслух высказываться не стал, поскольку к нам подошли наши будущие попутчики и Хэхэльф принялся нас знакомить.

Кект, второй сын ндана-акусы, ровесник и друг детства Хэхэльфа, оказался высоким изящным человеком с выразительным птичьим лицом, таким же мрачным, как у его соплеменников, но отличающимся живой мимикой, придающей ему совершенно особенное обаяние. Его одежда выделялась утонченной элегантностью: длинная юбка была сшита из клетчатой ткани, из-под юбки выглядывали штаны свободного покроя, тоже клетчатые, но рисунок немного помельче. Высокий черный пояс выгодно подчеркивал стройную фигуру и превосходно сочетался с такими же черными браслетами, унизывающими его обнаженные мускулистые руки. Его агибуба тоже была черной, как и элегантные открытые сандалии на ногах. На фоне пестрых цветастых нарядов своих соплеменников Кект показался мне одетым чуть ли не во фрачную пару.

Второй наш спутник, пага Пикипых, произвел на меня неоднозначное впечатление. Когда я услышал, что он «один из главных жрецов», я сразу же представил себе глубокого, но бодрого старика. Ничего подобного! Пага Пикипых оказался никак не старше меня самого, а то и младше. Во всяком случае, он так выглядел. Не слишком высокий, толстенький, как мои вчерашние знакомцы кырба-ате, с неожиданно почти драматически красивым лицом, он был одет в длинную синюю юбку и короткое, до пояса, белое одеяние, странный гибрид пончо с пелериной. Пока Хэхэльф пытался нас познакомить, пага Пикипых смотрел себе под ноги и не проявлял ни малейшего интереса к моей персоне. Потом он что-то сказал, испытующе сверкнул своими темными глазами, залез в «бочонок» на спине одного из «свинозайцев» и окончательно ушел в себя.

– Что он сказал-то? – полюбопытствовал я.

– Я и сам не понял, – растерянно ответил Хэхэльф. – Какую-то чушь о твоем имени: мол, ни к чему его запоминать, поскольку потом придется забыть не только само имя, но и сам факт, что он его когда-либо запоминал, а он, дескать, не так глуп, чтобы забывать то, что запомнил, и запоминать то, что понадобится забыть… Ох, Ронхул, не обращай внимания: все жрецы с заворотом, а все паги – с несколькими заворотами, а уж у паги Пикипыха этих заворотов, что глотков в хорошем бочонке.

Я уважительно покосился на жреца: может быть, он просто понял, что имя, которым меня называет Хэхэльф, – не настоящее? А может быть, в его словах был какой-то иной, более таинственный и непонятный мне самому смысл.

– Давай-ка усаживайся сюда, Ронхул. Пора в дорогу, – сказал Хэхэльф, подводя меня к одному из «свинозайцев».

– Думаешь, я справлюсь с управлением? – недоверчиво спросил я.

– А управлять и не надо. Этим зверям в свое время носы кумафэгой мазали, так что с тех пор они сами отлично понимают, что надо делать, а чего не надо, – объяснил Хэхэльф. – Так что твое дело – устроиться поудобнее и наслаждаться дорогой. С этим справишься, горе мое?

– Справлюсь, – пообещал я. – «Наслаждаться дорогой» – с этим у меня до сих пор никогда не было проблем.

Бочка оказалась довольно удобной, хотя я бы предпочел, чтобы она была попросторнее: сидеть в ней можно было, только подтянув колени к подбородку, или на корточках, или же задрав ноги вверх и уложив их на бортик. И еще можно было стоять: бочка доходила мне примерно до пояса – вполне достаточно, чтобы не вывалиться. Для начала я решил попробовать вариант с ногами на бортике, хотя заранее смирился с мыслью, что мне придется хорошенько повертеться, каждые несколько минут меняя свое положение в пространстве.

Озабоченный обживанием нового места, я не заметил, как ко мне подошел один из красивых величественных стариков, рабов ндана-акусы. Ему пришлось прикоснуться к моему плечу, чтобы я обратил на него внимание. Старик протягивал мне маленькую коробочку из темного дерева и что-то говорил. Брови Хэхэльфа изумленно поползли вверх.

– Он говорит, что принес тебе подарок от ндана-акусы, – Хэхэльф недоверчиво покачал головой и добавил: – И еще он говорит, ндана-акуса просил передать тебе, чтобы ты не тратил время, высказывая благодарность. Он и без того знает, что у тебя нет слов, чтобы описать, насколько ты ему благодарен, поэтому не трудись зря.

– Думаешь, действительно не стоит благодарить? – недоверчиво уточнил я.

– Если ндана-акуса говорит «не надо», значит, точно не надо, можешь не сомневаться, – заверил меня Хэхэльф.

Старик ушел, умиротворенный исполненным долгом, а я открыл коробочку. В ней лежал крошечный белый цветок с коротеньким стебельком – в вазу такой не поставишь. Он благоухал, как букет или даже как целый куст – головокружительно, сладко, почти невыносимо. Я показал цветок Хэхэльфу.

– Что это, ты знаешь? Какое-то волшебное растение?

– Не думаю. – Он уставился на подарок. – Просто цветок дерева барамари. Такой маленький цветок барамари – редкость, обычно они гораздо крупнее. Но ничего волшебного в нем нет, разве что запах… Цветок быстро засохнет, но будет пахнуть очень долго, несколько лет или даже больше. Такие подарки у бунаба приняты только между друзьями: цветок ничего не стоит, коробочка – почти ничего… Полагаю, ндана-акуса был настолько потрясен твоей щедростью, получив столько кумафэги, что тут же записал тебя в свои личные друзья, что само по себе более чем странно. Не удивлюсь, если окажется, что он сам сорвал этот цветок, вместо того чтобы послать за ним кого-то из слуг!

Через несколько минут к нам присоединилась добрая дюжина унылых ребят в коротких юбках, еще дюжина рабов понаряднее и пара десятков здоровенных дядек в широких штанах и полном боевом вооружении: с луками за спиной, кинжалами за поясом, здоровенными палицами в руках и еще какой-то загадочной, но явно опасной для жизни фигней. Телохранители окружили нас плотным кольцом, и мы наконец-то тронулись в путь.

– Охрана у нас будь здоров! – уважительно заметил я.

– Не у нас, а у Кекта, – поправил меня Хэхэльф. – Считается, что дети ндана-акусы не должны путешествовать без своих воинов, хотя сейчас на Хое никто не воюет. Впрочем, такие вещи всегда случаются внезапно.

Кроме злодейского вида телохранителей и простых рабов хуса, среди которых затесались и наши с Хэхэльфом «денщики», нас сопровождали еще и личные доверенные рабы принца Кекта, все как один солидные пожилые джентльмены с царственными манерами, почти такие же величественные, суровые и нарядные, как папну его отца. Они выстроились в два ряда по обе стороны от «свинозайца» своего повелителя. Справа от него следовали слуги, вооруженные, но не до зубов, как наши охранники, а каждый – каким-нибудь одним предметом. Первый нес круглый, ярко раскрашенный щит, другой – лук и стрелы, третий – копье, четвертый – дротики, еще один – здоровенную палицу. Ребята держали оружие так, словно не собирались использовать его по назначению, а просто решили продемонстрировать миру свое роскошное имущество.

– Это не их оружие, а Кекта, – объяснил мне Хэхэльф. – Они – не воины, а просто хранители достояния своего господина.

По левую руку от нашего вельможного спутника шествовали папну с хозяйственными принадлежностями. Один нес раскрытый зонтик, причем держал его не над головой своего повелителя и даже не над собственной головой, а в вытянутой руке, на максимальном расстоянии от собственного тела. Другой нес предмет, отдаленно напоминающий огниво, а его коллеги держали в руках кто поварешку, кто – большую миску, кто – кувшин, а кто – топор. Процессию замыкал плечистый старец с круглой циновкой под мышкой. Хэхэльф объяснил мне, что он служит своему господину с того момента, как тот появился на свет, и поэтому является начальником над всеми остальными папну. Я только головой качал, выслушивая его комментарии.

За разговорами я не сразу заметил, что наш караван уже выехал за ворота. Паломничество к святым местам началось.

* * *

Я довольно быстро обнаружил, что сидеть в бочке на спине неторопливо бредущего зверя абубыл не так уж удобно. Вернее, удобно, но только первые два часа. Потом начинаешь понимать, что человек рожден не для того, чтобы сидеть на корточках.

Даже великолепная панорама густого леса, через который мы ехали весь день, не могла отвлечь меня от этих мелких неудобств. Несколько раз я ненадолго покидал свое транспортное средство, чтобы поразмять ноги. Впрочем, я один был такой, с причудами. Во всяком случае, мои спутники не вертелись, как ужаленные, а с достоинством восседали на своих местах. Пага Пикипых прокомментировал мое поведение непродолжительным бурчанием, Хэхэльф наотрез отказался его переводить, но после долгих уговоров сломался и смущенно сообщил, что надменный толстяк назвал мои манеры «плебейскими».

– Если бы я был незаконнорожденным принцем, я бы непременно обиделся, – усмехнулся я. – Но поскольку я – не принц, пусть себе говорит что хочет, лишь бы в морду не плевал.

Хэхэльф только головой покачал, удивленный моим миролюбием.

Вечером, когда мы остановились на ночлег и рабы принялись суетиться с шатрами и накрывать два импровизированных стола: совсем маленький для «элиты» и побольше для воинов, он немного подискутировал с пагой и потом гордо сообщил мне, что тот согласился взять свои слова обратно. Я довольно долго пытался понять, о чем, собственно, речь, поскольку уже давно благополучно забыл сей инцидент.

На этот раз мне не пришлось мазать живот маслом сагыд: ужин был по-походному скромным. Хэхэльф о чем-то увлеченно болтал со своим старинным приятелем, а толстенький жрец чуть ли не залпом осушил бутылку вина, чем удивил меня чрезвычайно. После этого он впал в меланхолическую задумчивость и на контакт не шел; я вообще не уверен, что он осознавал наше присутствие. Суровые бунабские воины ужинали молча, они вообще не проронили ни слова с начала нашего путешествия. И только рабы, усевшиеся в некотором отдалении от нас, чтобы беспрепятственно выпотрошить пару корзин с едой, бодро переругивались, радуя мой слух знакомыми словосочетаниями вроде «ун дэ ак» и «масса пхатма».

Я уже давно заметил, что, попадая в страну, языка которой не знаешь, в первую очередь выучиваешь джентльменский набор, состоящий из «здравствуйте», «спасибо» и пары-тройки самых расхожих бранных словечек типа «fuck you», хотя ругаться ни с кем вроде бы не планируешь. В мире Хомана все оказалось еще проще: я до сих пор не знал, как будет «здравствуйте» и «спасибо» на бунабском или том же страмослябском языке, зато уже выучил кучу отборных ругательств – вполне достаточно, чтобы быть убитым, я полагаю.

В конце концов мне надоело молча пережевывать пищу, и я решил немного прогуляться. Хэхэльф с сомнением покачал головой и вежливо поинтересовался, уверен ли я, что им не придется провести всю ночь, бегая с факелами по лесу и разыскивая меня – или, на худой конец, мои окровавленные останки.

Я почти обиделся и спросил: неужели я произвожу впечатление полного идиота, неспособного просто отправиться на коротенькую прогулку по лесу и вернуться через час, целым и невредимым? Напомнил Хэхэльфу, что прошел пешком чуть ли не половину Мурбангона – без еды, оружия и личных телохранителей, между прочим. Мой опекун долго думал, наконец решил, что на полного идиота я все-таки не похож, и неохотно согласился.

– Только возьми с собой хоть какое-нибудь оружие, – добавил он. – В лесах Хоя водятся хищники. Вот наткнешься на оголодавшего азада и что делать будешь?

– Скажу ему, что он «хорошая собачка», – усмехнулся я. Но все-таки согласился прицепить к поясу тяжелый кинжал с узким, слегка искривленным лезвием, острым, как опасная бритва.

* * *

Какое-то время я просто с удовольствием брел сквозь ночной лес, утопая в синеватой темноте сумерек. Обе луны были почти полными и освещали местность, как заправские уличные фонари, так что я не рисковал упасть в какую-нибудь дурацкую яму или напороться на еще менее приятную неожиданность.

По правде сказать, прогулка по лесу не слишком занимала. У меня имелась иная цель: отойти подальше от лагеря и попробовать подозвать своего приятеля или, если уж на то пошло, приятельницу, живой, разумный, взбалмошный ветер по имени Хугайда. С тех пор как он закружил меня на пустынном побережье Халндойна, прошло уже несколько дней, и я вдруг испугался, что могу потерять своего удивительного друга, если не напомню ему о себе – чем скорее, тем лучше.

Четверть часа спустя я решил, что отошел уже достаточно далеко. Сел на землю, прислонившись спиной к высокому толстому стволу тутмы – того самого дерева, сочные плоды которого рвала для меня говорящая птица по имени Бурухи в самом начале моего путешествия.

– Хугайда, – сказал я и сразу понял, что бесполезно. Дело не во мне, просто мой чудесный ветер редко забредает на остров Хой. Так редко, что можно сказать, никогда.

Понятия не имею, откуда я это все знал – просто знал и все. И все же перед тем, как подняться на ноги и отправиться обратно, к моим спутникам, я еще несколько раз повторил это древнее заклинание:

– Хугайда, Хугайда, Хугайда…

В ответ мне неожиданно раздался целый поток незнакомых слов. Я опешил.

– Не понимаю, – пожаловался я без особой надежды на позитивный ход переговоров.

– А кунхё понимаешь? – ворчливо спросил тот же голос – не слишком низкий, но явно мужской.

– Еще бы! Можно сказать, только кунхё и понимаю.

– Ну и то хлеб. Чего ты меня звал-то?

– А вы – Хугайда? – Я, можно сказать, ошалел от такого поворота.

– А, вот оно что, – буркнул мой невидимый собеседник. – Значит, я ослышался. Я думал, ты меня зовешь. Мое имя – Кугайна.

– Странно, – откликнулся я – лишь бы что-то сказать. Очень уж растерялся. К тому же я по-прежнему не видел, с кем разговариваю.

– Ничего странного, – невозмутимо ответил незнакомец. – Самое обыкновенное имя, не одного меня на Хое так зовут.

Он наконец подошел поближе, и я смог разглядеть его при свете двух лун. Раскосые глаза, крайне недовольное выражение лица и невысокая агибуба выдавали его бунабское происхождение. Одет он был в своего рода «тогу» – несколько скромнее, чем у римских патрициев периода упадка, но фасон примерно тот же.

– Ты так хорошо говоришь на кунхё, – отметил я, во все глаза разглядывая своего нового знакомца.

– Ничего удивительного. Я много путешествовал, несколько лет жил в Сбо на Халндойне, а потом – и вовсе в Клохде.

– Это в Земле Нао? – вежливо удивился я.

– Ну да, где же еще? Паршивое местечко этот Клохд, а прочие места в Земле Нао и того паскуднее… А что ты делаешь один в лесу на Хое, чужеземец, если даже языка нашего не понимаешь?

– Я не один. Путешествую с друзьями. Просто я пошел прогуляться, а они остались приканчивать ужин.

– Хорошее дело, – кивнул Кугайна. – Но я все равно не понимаю, зачем вас понесло в лес – тебя и твоих друзей? Здесь, на Хое, вроде до сих пор не было бездомных. Или просто гуляете?

– Мы не гуляем, а едем к Варабайбе, – важно объяснил я.

– Вот как? Можешь себе представить, я тоже.

– Правда? – изумился я. – А зачем?

– Я же не спрашиваю тебя, зачем ты к нему едешь, – резонно возразил он. – Мое дело касается только меня и Варабайбы, а ваше дело – это ваше дело. Но я бы с радостью к вам присоединился. Признаться, мне уже немного надоело спать под кустом, без шатра, да и сумка плечо оттянула.

– Ох, эти уж мне дорожные сумки! – возмущенно поддакнул я. И нерешительно спросил: – Как же ты отважился на такое путешествие: без шатра, без слуг, даже без абыбула?

– Без абубыла, – поправил меня Кугайна. – А что делать? Я – свободный человек, но хозяйство у меня очень уж маленькое: ни одного лишнего раба и даже ни одного лишнего верхового животного. А идти надо. Ну вот я и пошел. Как ты думаешь, твои спутники не будут возражать, если я к вам присоединюсь?

– Я им повозражаю! Конечно, присоединяйся. Я не смогу спокойно жить с мыслью, что где-то по лесу бредет хороший человек с тяжелой сумкой на плече, в то время как ее можно погрузить на одного из наших зверей… как их там?

– Абубыл, – подсказал Кугайна. – А с чего ты взял, что я – хороший человек?

– Ты не дерешься, – рассудительно сказал я, – и не ругаешься. И вообще не производишь впечатление человека, способного испортить жизнь окружающим – что еще нужно?

– Ты рассуждаешь, как настоящий бунаба, – уважительно заметил мой новый знакомый. – Ладно, в таком случае пошли к твоим друзьям. Я надеюсь, они не станут поднимать скандал, если я скажу, что проголодался?

– Не станут, – заверил его я, – а если даже и станут… Я сам видел, сколько жратвы они с собой взяли, так что не отвертятся.

Иногда мне кажется, что поначалу природа создавала меня специально для того, чтобы я стал отцом большого семейства, или директором детского дома, или, на худой конец, главой какого-нибудь гангстерского картеля. Но в последний момент было принято решение не использовать меня по назначению – оно и к лучшему, конечно.

От первоначального замысла создателя во мне сохранилась только маниакальная потребность периодически кого-нибудь опекать. И когда в моей жизни внезапно появляется существо, которое необходимо накормить, одеть или просто помочь ему устроиться немного покомфортнее на жестком табурете реальности, у меня за спиной вырастают крылья: ради своего подопечного я готов перевернуть мир, в то время как для себя, любимого, ничего переворачивать не стану, хоть убейте.

Поэтому когда мы пришли в наш маленький лагерь, я был похож на еврейскую бабушку, в гости к которой приехал один из двадцати пяти любимых внуков. Шумно требовал накормить Кугайну, в самых поэтических выражениях описывал страдания голодного человека, вынужденного в одиночестве скитаться по лесу, требовательно осведомлялся, в каком именно шатре его уложат спать, потом бежал к гостю, отрывал его от еды, тащил за собой в шатер и настырно спрашивал, будет ли ему там удобно. Он вежливо кивал, до оснований потрясенный моим фонтанирующим гостеприимством.

Я поднял такой гвалт, что даже толстенький пага Пикипых приподнял свои тяжелые веки, несколько секунд пристально рассматривал меня и моего нового приятеля, потом изумленно покачал головой и снова закрыл глаза. Слава богу, на сей раз обошлось без язвительных комментариев.

Хэхэльфов приятель, бунабский принц, к этому времени как раз собрался в свой шатер, спать, так что Хэхэльф очень обрадовался и моему возвращению, и новому спутнику: он принадлежал к тем замечательным ребятам, в которых отлично уживаются абсолютная уверенность, что самые интересные вещи происходят именно с ними, и искреннее доброжелательное любопытство ко всем остальным людям: «Ну-ка, ну-ка, чем вы меня сегодня порадуете?»

Оказалось, что Кугайна хорошо его знает – не лично, а понаслышке.

– Так ты тот самый сын Эрберсельфа Инильбского, который вырос на Вару-Чару? – обрадовался он. – Я о тебе много слышал. Весь Хой о тебе говорил, когда твой отец нарушил свое слово, а ндана-акуса Анабан сказал, что твой отец – не такая важная персона, чтобы из-за его глупости убивать такого смышленого мальчишку. А вы сейчас с Вару-Чару едете? И как поживает младшая сестрица ндана-акусы? Все такая же шустрая?

– Шустрая – не то слово! – согласился Хэхэльф. И они принялись сплетничать об общих знакомых.

Разговор то и дело переходил на бунабский язык, потом ребята вспоминали обо мне и снова начинали говорить на кунхё. Хаотическое смешение языков, поток незнакомых имен и обилие непостижимых, но живописных подробностей утомили меня неописуемо, я задремал прямо у костра и сквозь сон почувствовал, как дюжина обормотов в мини-юбках волокут меня в шатер – в высшей степени бережно и заботливо, как некое огромное хрустальное бревно.

* * *

Утром я умудрился проснуться раньше всех – иногда случаются со мной и такие чудеса. Обнаружил, что и Хэхэльф, и наш новый спутник расположились в том же шатре, что и я. Во всяком случае, рядом со мной валялись два больших свертка, очертания которых позволяли предположить, что это – просто люди, с головой завернувшиеся в одеяла. Я высунул нос наружу и с изумлением уставился на толстого жреца: он по-прежнему сидел возле гаснущего костра с закрытыми глазами, неподвижный и величественный, как бронзовое изваяние Будды – если вы способны представить себе Будду, недовольного решительно всем на свете.

– Ты уже проснулся? Не верю! – изумленно сказал Хэхэльф. – Это к чему – к дождю, или к буре, или море выйдет из берегов?

– Это просто так, для разнообразия, – отмахнулся я. И показал на пагу Пикипыха: – Что, он никогда не ложится спать?

– А кто его знает, – пожал плечами Хэхэльф. – Я же тебе говорил, все паги со своими причудами.

Примерно через час проснулись все остальные, наскоро перекусили – не усаживаясь на специально взятые с собой ковры, как во время ужина, а, можно сказать, на бегу. Даже толстый жрец прервал свою медитацию. Есть он, правда, не стал, общаться с присутствующими – тем более, а просто переместился в бочку на спине своего зверя. Из этого следовало, что нам пора трогаться в путь.

Только сейчас мне пришло в голову, что будет нехорошо, если мы поедем в комфортабельных бочках, а наш новый спутник пойдет пешком, вместе с рабами и воинами. Я не считал пешую прогулку таким уж великим злом, скорее – наоборот, но мне показалось, что так будет невежливо.

– Ты можешь ехать на моем звере, – великодушно сказал я Кугайне, – а я пойду рядом. А когда я устану, мы поменяемся. Так даже лучше: если все время ехать, ноги затекают.

– Спасибо, – вежливо откликнулся он. – Но это вовсе не обязательно. Поездка верхом – для знатных людей и для почетных гостей, вроде тебя и твоего приятеля. А я – не гость, а коренной житель этого благословенного острова, и не знатный человек, хоть и свободный. Да и небогатый к тому же: кроме той агибубы, что на мне, у меня в сундуке всего две хранятся, да и те старые.

– А у меня – вообще ни одной, – усмехнулся я. – Так что будет справедливо, если я уступлю тебе свое место.

Наш диалог на кунхё заинтересовал бунабского принца Кекта, он обратился к Хэхэльфу за переводом, и проблема тут же разрешилась сама собой. С широченной спины одного из верховых животных быстренько сняли весь груз, откуда-то появилась еще одна бочка – не такая узорчатая, как наши, но вполне благоустроенная. Я подумал, что ее наверняка везли с собой, как запасное колесо для автомобиля, на всякий случай – и вот, пригодилась.

– Ты – очень великодушный человек, чужестранец, – серьезно сказал Кугайна, устраиваясь в бочке. – Кто бы мог подумать, что я не только найду хорошую компанию и буду ночевать в теплом шатре, но и поеду к Варабайбе, как знатный человек, на одном из лучших абубылов ндана-акусы Анабана. Вот уж повезло, так повезло! Дома расскажу – не поверят.

Что ж, я был рад, что все так хорошо устроилось. Хэхэльф по секрету сообщил мне, что после моей выходки все наши спутники бунаба окончательно определились с моим диагнозом: они решили, что я – «очень добрый, но совсем не солидный человек».

– Приговор окончательный, обжалованию не подлежит, – усмехнулся он. – Учти, теперь уж точно ни один ндана-акуса не отдаст за тебя свою дочку.

– Могло быть и хуже, – философски заметил я. – Они, конечно, красивые девочки, но… Одним словом, переживу.

* * *

Разговаривали мы мало. Поездка на «свинозайцах» не располагает к доверительному общению, поскольку до потенциального собеседника еще докричаться надо. К тому же, когда эти большие добродушные зверюги слышат человеческую речь, они начинают бурно повизгивать: наверное, их тянет общаться.

Лес становился все гуще. К счастью, все береговые бунаба регулярно совершают поездки в глубь острова, поэтому к нашим услугам была довольно узкая, но ровная, на некоторых участках даже вымощенная мелкими черными камешками, тропинка. Навстречу нам никто не попадался, только незадолго до заката мы неожиданно наткнулись на небольшую группу людей, выстроившихся на холме у дороги. Признаться, поначалу я усомнился, что эти существа – действительно люди. Бунаба, которых мы встретили в лесу, были высокими, стройными, мускулистыми, ослепительно красивыми и столь величественными, что я решил, будто мы попали на какой-нибудь съезд тайных владык этого Мира. Их загорелые тела были увешаны таким количеством драгоценных браслетов и ожерелий, что поначалу мне показалось, будто на них надеты какие-то замысловатые кольчуги, на головах красовались полутораметровые агибубы, а длинные одежды были сшиты из каких-то головокружительных гобеленов.

Эти красавцы не стали с нами здороваться, они вообще не обратили на нас никакого внимания, просто стояли на вершине холма и смотрели вдаль. Оно и правильно, кто мы такие, чтобы заинтересовать этих небожителей?

Впрочем, мои спутники тоже не обратили никакого внимания на этих красавцев: никто не спешил падать ниц или хотя бы замирать в немом благоговении. Мы просто проехали мимо – без комментариев.

– Кто были эти люди? – взволнованно спросил я Хэхэльфа. – Какие-нибудь хойские цари?

– Ну что ты! – Он даже рассмеялся от неожиданности, вызвав неодобрительные взгляды наших спутников бунаба. – Какие там цари! Просто воины ндана-акусы Мага Парма Хой, Долины Середины Острова. К тому же далеко не самые лучшие, если уж их послали охранять окраину его владений.

– Простые воины? – опешил я.

– Не «простые воины», а воины ндана-акусы Долины Середины Острова, – терпеливо поправил меня Хэхэльф. – Видишь ли, здесь, на Хое, ндана-акуса Долины Середины Острова – второй человек после Варабайбы. Ну а если вспомнить, что Варабайба – не человек, а бог, то и вовсе первый. Это, конечно, не означает, что его все слушаются, каждый ндана-акуса – сам себе хозяин. Это значит, что он просто самый лучший из всех. А его дети лучше, чем наследники других ндана-акус. Ну и воины у него, соответственно, самые лучшие, и рабы, и домашние животные. У него все – самое лучшее на острове.

– Несправедливо получается, – заметил я.

– Ну да, – согласился Хэхэльф. – А справедливо вообще никогда не получается, так уж все устроено. Всегда выясняется, что у кого-то все непременно лучше, чем у других – что тут можно поделать?

– Это правда, – вздохнул я. И снова обернулся, чтобы напоследок полюбоваться четкими неподвижными силуэтами бунабских воинов, совершенными, как работы гениального античного скульптора.

* * *

Остановились мы еще до заката. Ламна-ку-аку Кект заявил, что хочет свежего мяса, так что его личные слуги быстренько разбили шатер своего господина и засобирались на охоту. Кект немного подумал и внезапно решил, что ему угодно принять личное участие в этом мероприятии. Хэхэльф тут же вызвался составить ему компанию. Они и меня пытались вовлечь в эту авантюру, но я решительно отказался.

– Я не вегетарианец, – смущенно сказал я, – и в случае большой нужды вполне способен собственноручно убить свой потенциальный ужин. Но мне трудно получить от этого удовольствие. Одним словом, я не охотник. И вообще мне лень куда-то идти и гоняться по всему лесу за каким-нибудь несчастным, но шустрым зверем, грозно потрясая тяжеленным копьем.

– С этого и надо было начинать, – хмыкнул Хэхэльф. – Лень – это уважительная причина.

– Никто не обидится? – осторожно осведомился я.

– Делать нам больше нечего – обижаться. Не хочешь – не надо, тебе же хуже! Не горюй, Ронхул, возможно, мы даже дадим тебе попробовать нашу добычу, если очень попросишь.

– Считай, что я уже начал просить, – благодарно улыбнулся я, с удовольствием вытягиваясь на траве.

Наш новый попутчик, мой подопечный со странным именем Кугайна, тоже не пошел на охоту, да и толстенький жрец остался в лагере: уселся на краю поляны и снова уставился в пустоту отрешенным взором. Впрочем, их никто и не приглашал. Думаю, и меня-то позвали исключительно из вежливости. Давние друзья, Хэхэльф и Кект, собирались тряхнуть стариной, и им никто не был нужен – разве что рабы, да и то по привычке.

После того как они отбыли, я тут же потребовал, чтобы нам дали чего-нибудь перекусить – безрезультатно! Я несколько раз повторил приказ. Уже начал злиться и только потом вспомнил, что меня никто не понимает.

– Переведи, пожалуйста, – попросил я Кугайну.

– Ладно, – с готовностью откликнулся он. Скороговоркой что-то объяснил рабам, они тут же ринулись за припасами.

– Спасибо, – сказал я своему переводчику. – Что бы я без тебя делал?

– Ничего из ряда вон выходящего. Просто тебе пришлось бы подняться на ноги и самому взять все, что требуется, – добродушно проворчал он. – Запомни на будущее: когда хочешь слегка перекусить, как мы сейчас, нужно сказать «пасику», а если надо плотно пообедать – «макха-ракха». А если хочешь серьезно попировать в компании друзей, с оркестром и танцовщицами, тогда – «умэ люля».

«Пасику», «макха-ракха», «умэ люля», – послушно повторил я и почувствовал, что действительно запомнил. – Здорово! А если я захочу пить?

«Цнух-цнух», – перевел он. – А если тебе нужен не просто кувшин с водой, а большой выбор разных напитков, надо сказать: «укхра хуна».

– Хорошо. А если я захочу, чтобы развели огонь?

– Это смотря для чего тебе нужен огонь, – серьезно ответил Кугайна. – Если для приготовления пищи, то «шопп», если для тепла и света – «хиис», а если ты захочешь поджечь лес или просто дом своего врага, тогда – «марах». Это слово не из бунабского языка, а из древнего языка Масанха. Но мы пользуемся некоторыми хорошими древними словами.

«Марах» – похоже на «мараха», – заметил я.

– И это не случайно. Все Мараха сотканы из особого невидимого огня, столь же опасного, как пламя лесного пожара. Это сложно объяснить, но поверь мне на слово, так оно и есть.

– Эй, а ты откуда это знаешь, дружище? – опешил я. – Что, ты какой-нибудь великий жрец и путешествуешь инкогнито?

– Не говори ерунду, – буркнул он. – Если бы я был великим жрецом, я бы не бродил пешком по лесу – нашел дурака! Вообще-то я хотел стать жрецом, когда был молодой, и даже выдержал первые испытания. Еще немного, и стал бы пагасой, а почти любой пагаса рано или поздно становится пагой. Но я вовремя понял, что это дело мне не по душе. А вот кое-чему научиться успел, это правда.

– Да уж, – я озадаченно покачал головой.

– Хочешь еще что-нибудь выучить, пока есть время? – спросил Кугайна. – Пригодится!

Я с энтузиазмом кивнул. Следующие три часа пролетели незаметно, а когда наступила ночь, я знал, что ее имя на бунабском языке – «каш». Не могу сказать, что я уже был готов вести продолжительные вдумчивые беседы, но вполне мог прочитать короткую, грамматически неправильную, но вполне внятную лекцию о своих насущных потребностях. Более того, я специально подготовился к встрече с Хэхэльфом. У меня были амбициозные планы: я собирался удивить своего невозмутимого друга и его бунабских приятелей.

Они вернулись с охоты довольные, разгоряченные – как деревенские мальчишки, совершившие удачный налет на чужую бахчу. Их добыча – не слишком крупное черное животное, немного похожее на поджарую свинью, бунаба называли его чечубечу – немедленно отправилась на огонь, причем слуги развели новый костер, вместо того чтобы воспользоваться тем, возле которого сидели мы с Кугайной. Очевидно, у них с этим действительно было строго: один огонь – для того, чтобы греться, другой – для приготовления пищи. Лентяй во мне бунтовал против такого роскошества, а поэт – восхищался.

– Угостите голодного демона кусочком убиенного обитателя этого леса? – весело спросил я Хэхэльфа.

– Посмотрим на твое поведение, – в тон мне откликнулся он. – Вообще-то лентяи должны ложиться спать с пустым брюхом.

Именно этого я и ждал.

– Гангэ ундэ алля! – гордо ответствовал я. Эту короткую, но емкую отповедь можно было приблизительно перевести как: «Нет – и не надо, зато я никому ничего не буду должен». Впрочем, самым удачным переводом была бы сакраментальная фраза знаменитого исландца Греттира Асмундсона: «Нет подарка – не надо и отдарка».

Я специально попросил Кугайну подобрать мне самый достойный ответ на случай отказа, и он заверил меня, что лучшей реплики, чем «гангэ ундэ алля» просто быть не может.

Мое выступление произвело сногсшибательный эффект, немая сцена вышла не хуже, чем в финале «Ревизора». Распахнувшийся рот Хэхэльфа – это еще что. Впервые в жизни мне довелось лицезреть очень удивленного человека бунабской национальности. Зрелище сие не поддается вербальному описанию. Остается добавить, что удивленных бунаба вокруг было множество: ламна-ку-аку Кект, его личные рабы, наша доблестная вооруженная охрана и даже сонные хуса, которые уже давно не подавали никаких признаков жизни, разве что вяло похрустывали, пережевывая какую-то снедь из бесчисленных тюков.

Немая сцена продолжалась несколько долгих секунд, потом Хэхэльф кое-как победил свою нижнюю челюсть, отвисшую от изумления, и набросился на меня с расспросами. У него были две версии: что я с самого начала умел говорить по-бунабски и зачем-то морочил ему голову, или же просто нажрался кумафэги и выучил язык за один присест.

– Только без паники, – улыбнулся я. – Я не ел кумафэгу. И бунабского языка я никогда не знал и до сих пор не знаю. Вынужден признаться: эта великая фраза – почти все, что мне удалось выучить.

– Не скромничай, Ронхул, – проворчал Кугайна. – Ты выучил немало слов за этот вечер. Ты очень способный.

– До сих пор был не очень, – скромно сказал я. – И вообще все зависит не от ученика, а от учителя. Наверное, ты – прирожденный учитель.

– Да, обычно у меня неплохо получается, – с достоинством согласился он.

– Ты научил его говорить по-бунабски? – восхитился Хэхэльф.

Они с Кектом принялись наперебой расхваливать меня и Кугайну за то, что мы с пользой провели время.

Эта история закончилась для меня, можно сказать, плачевно: пока все набивали рты свежезажаренным мясом, я был вынужден демонстрировать свои обширные познания. Тыкал пальцем в круглый коврик под собственной задницей и гордо провозглашал: «хму-шули-аси», гремел своими браслетами и говорил: «блиаг», размахивал в воздухе миской и торжественно заявлял: «нисар-сли». А когда подул ветер, я радостно завопил: «фене фейя», поскольку успел выучить и это слово. В итоге я почти ничего не съел, зато почувствовал себя ученой обезьяной, которой удалось худо-бедно развлечь общество. Поэтому спать я отправился в некотором смущении, но с чувством исполненного долга.

Все мои сны озвучивались исключительно на бунабском языке, так что я проснулся с ощущением, что теперь знаю гораздо больше, чем вчера. Думаю, так оно и было: пока я спал, разрозненные знания, полученные в течение вчерашнего вечера, как-то сами собой распределились по файлам, теперь ими было гораздо удобнее пользоваться.

– Как самочувствие, гений? – весело спросил меня Хэхэльф.

– Абада! – ответствовал я.

Это бунабское слово является настолько универсальным, что вполне может заменить целый язык. Его многочисленные значения располагаются в диапазоне между «гораздо хуже, чем следовало бы» и «все не так плохо, как могло бы быть, поэтому сегодня я не буду никого убивать». В каждом конкретном случае следует обращать внимание на выражение лица собеседника и уметь отличать нормальную бунабскую мрачность от ее экстремальных проявлений. Впрочем, с лицом у меня по-прежнему была беда: непослушная рожа оставалась такой довольной, что драматическое «абада» вполне можно было перевести, как «жизнь прекрасна».

Да она и была вполне прекрасной. Вот уж не думал, что мне может понравиться неторопливое путешествие через бескрайние леса острова Хой, да еще и с такой сомнительной целью, как встреча с неким богом. До сих пор я ни разу в жизни не встречался с богами и, откровенно говоря, не слишком верил в их существование.

Впрочем, я не мучил себя размышлениями: есть ли в природе этот самый Варабайба, или он – просто очень популярный местный миф. «Там видно будет», – равнодушно решил я и даже не потрудился удивиться внезапному приступу мудрости.

* * *

Вечером следующего дня на горизонте показалась вершина скалы Агибубы. Она действительно была очень высокой: ее странная вытянутая плоская вершина, придающая скале сходство с буквой «Г», утопала в низких пушистых облаках.

– Почти пришли, да? – восхитился я.

– Завтра на закате будем у ее подножия, – авторитетно подтвердил Кугайна.

– А наверх взобраться сложно? – забеспокоился я.

– Да нет, ничего сложного, – отмахнулся он. – Там есть хорошая широкая тропа от подножия к вершине, а на самых крутых участках даже ступеньки в скале выдолблены.

– Говорят, Варабайба сам их выдолбил, чтобы людям бунаба было удобно ходить к нему в гости, – вставил Хэхэльф.

– Что значит – «говорят»? – нахмурился Кугайна. – Так оно и было, готов спорить на свою агибубу!

– А как проверять будем, кто победил? – тут же загорелся Хэхэльф.

– Очень просто: у самого Варабайбы и спросим, – рассудительно ответил Кугайна. – А что ты поставишь?

– Куртку, – с достоинством ответствовал Хэхэльф. Впрочем, он и сам понимал, что его ставка смехотворно мала.

– Разве что вместе с порцией кумафэги, которую ты носишь в кармане, – фыркнул Кугайна.

– Ничего себе! Порция кумафэги и куртка… между прочим, очень хорошая, почти новая куртка из кожи муюбы![76] – за одну старую агибубу?! – взвился Хэхэльф.

Завязалась продолжительная дискуссия, в которую постепенно втянулся ламна-ку-аку Кект, охотно взявший на себя полномочия незаинтересованного арбитра, а его свита внезапно утратила свою индейскую невозмутимость и взволнованно прислушивалась к разговору. По их лицам было видно, что ребята умирают от желания дать парочку советов спорщикам. Даже равнодушный ко всему толстый жрец изволил поднять веки и с любопытством уставиться на происходящее. В конечном счете было решено, что Хэхэльф тоже должен поставить агибубу, чтобы все было честно. Его приятель Кект согласился стать «спонсором проекта», благо уж он-то вез с собой не меньше десятка сменных агибуб.

– Слушайте, ребята, а о чем, собственно, мы спорили? – растерянно осведомился Хэхэльф, когда переговоры благополучно завершились. – Вы мне так голову заморочили, что я уже забыл.

Если бы наши спутники не были людьми бунабской национальности, после его заявления наверняка раздался бы дружный хохот, но в данном случае мне пришлось смеяться в одиночку. Наградой мне стали снисходительные взгляды наших спутников. Честное слово, они смотрели на меня, как на дикаря. Впрочем, гнилыми овощами все-таки не закидали – и на том спасибо.

* * *

Следующий день стал для меня тяжелым испытанием. По мере того как мы приближались к подножию скалы, во мне нарастало беспокойство. До сих пор мне как-то удавалось просто наслаждаться путешествием, не задумываясь о его цели – так можно зачитаться интересным детективом, пока сидишь в приемной у стоматолога, и вздрогнуть только тогда, когда начинает открываться дверь, ведущая в кабинет. Причудливые очертания скалы Агибубы были для меня сродни этой медленно открывающейся двери.

Вечером, когда мы разбили лагерь у самого подножия, я уже успел завести себя так, что сердце выпрыгивало из грудной клетки. Я прикладывал невероятные усилия, чтобы мои спутники не заметили, что со мной происходит. С грехом пополам мне это удалось. Я вел себя вполне адекватно, даже с напускным энтузиазмом пожевал что-то за ужином, но вот уснуть мне не удавалось очень долго. Лежать и делать вид, что я сплю, еще худо-бедно получалось, но этой дешевой имитацией дело и ограничилось.

– Не спишь? – шепот Кугайны свидетельствовал о том, что мой любительский спектакль с треском провалился. Полагаю, грохот ударов моего сердца о ребра раздавался над всей округой, как своего рода колокольный звон.

Я промолчал. Вступать в беседу мне не очень-то хотелось. О чем можно говорить, когда судьба уже стоит за углом и ты здорово подозреваешь, что в руках у нее скорее топор, чем букет фиалок.

– Знаю, что не спишь, – невозмутимо сказал Кугайна. – Я и сам не могу заснуть. Давай выйдем – все лучше, чем здесь в темноте сопеть.

– Давай, – вздохнул я. – А то еще Хэхэльфа разбудим.

– Его разбудишь, пожалуй, – хмыкнул Кугайна.

Мы на ощупь выбрались из шатра на свежий ночной воздух.

– Хорошо как! – невольно вырвалось у меня.

– Да, неплохо. А чего ты не спал? Сердце не на месте? – мне показалось, что Кугайна говорит сочувственно, хотя, чтобы хорошо разбираться в нюансах перманентно недовольных интонаций бунаба, надо провести рядом с ними куда больше времени. – Я и сам немного волнуюсь, – неожиданно признался он.

– У тебя тоже важное дело к Варабайбе? – понимающе спросил я.

– «Важное», «не важное» – что ты в этом понимаешь? – проворчал он. И неожиданно предложил: – Знаешь что, Ронхул? Я тут подумал: чего мы с тобой будем изводить себя ожиданием? Давай поднимемся на вершину прямо сейчас.

– Прямо сейчас? – ошарашенно переспросил я. Его предложение показалось мне соблазнительным и совершенно безумным одновременно. Подняться на вершину, не дожидаясь утра, действовать, вместо того чтобы сидеть в темноте и следить, как медленно, секунда за секундой, утекает мое время, – это было по мне! Но в то же время у нас имелась такая хорошая программа действий, согласно которой мне полагалось не рыпаться, а ждать, пока влиятельные люди, ламна-ку-аку Кект и пага Пикипых, замолвят за меня словечко, а уже потом соваться к Варабайбе со своими проблемами, скорее всего, глубоко ему неинтересными.

Я попытался объяснить это Кугайне, но он сердито отмахнулся.

– Какая разница, кто попросит Варабайбу оказать тебе помощь? Я и сам могу это сделать. Ясное дело, я не такой большой человек, как ламна-ку-аку Кект, но Варабайба с одинаковым вниманием прислушивается к любому из бунаба. А иначе он был бы не богом, а самозванцем. Сам подумай, если бы Варабайба считал, что одни его люди лучше других, он бы с самого начала не стал создавать тех, кто, по его мнению, «хуже».

– Твоя правда, – растерянно согласился я. – А как я буду с ним говорить? Ты научил меня многим словам, но этого явно недостаточно. Ты мне поможешь?

– Ну ты и дурень, Ронхул! – изумленно сказал Кугайна. – Если уж у меня хватило ума выучить кунхё – неужели ты полагаешь, что Варабайба глупее меня?! Он может говорить на всех языках, какие есть в этом Мире, и еще на некоторых, хотя от них нет никакой пользы.

– Опять твоя правда, – я был настолько выбит из колеи, что только и мог соглашаться со всеми его аргументами.

– Решай скорее, – потребовал мой нетерпеливый спутник. – Я не собираюсь терять время. Если не можешь решить, спроси свое сердце. Уж оно-то знает, чего тебе на самом деле хочется.

– Пошли! – Я решительно встал на ноги.

По большому счету, терять мне было нечего с самого начала, так что я вполне мог позволить себе роскошь временно отказаться от услуг разума и пригласить маленькую взбалмошную мышцу, обитающую под ребрами, взять на себя его нелегкие обязанности.

* * *

– Если так и дальше пойдет, мы будем наверху еще до первого рассвета, – бодро пообещал мне Кугайна, после того как убедился, что я не отстаю от него на подъеме. Он, конечно, был хорошим ходоком, но человек, которому довелось несколько дней кряду гулять по лесу в компании Вурундшундбы, вполне способен угнаться и за гепардом. Так что подъем в гору не представлял для меня серьезной проблемы. Зато он помогал отвлечься от тревожных мыслей: «А вдруг этот Варабайба пошлет меня на фиг, и все?» – и это делало меня почти счастливым.

– Рассвет в горах – самое лучшее событие, какое только может случиться с человеком, – откликнулся я.

– Это правда, – согласился мой спутник. – Все-то ты понимаешь.

Какое-то время мы поднимались молча и не без некоторого спортивного азарта: когда два взрослых мужчины начинают проделывать какие бы то ни было физические упражнения, рано или поздно это превращается в обыкновенное мальчишеское соревнование под лозунгом «А не слабо!» В конце концов мы убедились, что вполне стоим друг друга, и снова перешли на шаг. Как раз вовремя, еще немного, и я бы позорно запыхался.

– Не хочу лезть в твои дела, Ронхул, но будет лучше, если ты все-таки расскажешь мне свою историю, – неожиданно сказал Кугайна. – Должен же я как-то объяснить Варабайбе, с какой стати тебе припекло с ним повидаться. Или это великая тайна?

– Может быть, и тайна, – равнодушно откликнулся я, – но мне так не кажется. Я бы уже давно тебе все рассказал, просто мне показалось, что тебе это неинтересно.

– Не слишком, – спокойно согласился Кугайна. Он как-то ухитрился сказать это таким тоном, что его пренебрежение к моим делам не показалось мне обидным – ну, не интересно человеку, и все тут. Некоторые люди живо интересуются чужими биографиями, другие – нет, и мой спутник явно принадлежал ко второй категории.

– Но сейчас я должен получить хоть какое-то представление о твоей проблеме, – добавил он. – Это нужно для дела.

– Конечно, – кивнул я.

Моя история заняла не больше получаса. Я постарался быть кратким и обойтись без нытья и живописных подробностей. Кугайна слушал меня, не перебивая, но очень внимательно, даже шаг замедлил.

– Понятно, – кивнул он, когда я умолк. – Да, непростое у тебя дело, Ронхул!

– Как ты думаешь, Варабайба сможет мне помочь? – нерешительно спросил я.

Вообще-то я понимал, что мой спутник вряд ли может быть квалифицированным консультантом по вопросам, связанным с потенциальными возможностями бога Варабайбы, но мне позарез требовалась хоть какая-то моральная поддержка.

– Откуда мне знать? – рассудительно отозвался он. – Могу сказать тебе одно, Ронхул: пока человек жив, ничего не пропало. Из любой ситуации всегда есть выход, причем не один, а несколько. И кто ты такой, чтобы оказаться первым человеческим существом во Вселенной, попавшим в действительно безвыходную ситуацию?

– Логично, – растерянно согласился я.

Честно говоря, его пафосное выступление почему-то совершенно меня не успокоило, а, наоборот, разбудило задремавшие было тревожные предчувствия. К счастью, Кугайна не обратил никакого внимания на перемену в моем настроении.

– Это очень важное правило, Ронхул: выход не просто есть, их всегда непременно несколько! – с явным удовольствием повторил он.

– У меня такое ощущение, что ты все-таки выучился на жреца, – вздохнул я. – Что бы ты там ни рассказывал, а не похож ты на простого человека.

– Ну уж! Куда мне, – буркнул он. И задумчиво добавил: – А даже если и так, какая тебе разница? Ты – чужак, для тебя все мы должны быть равны.

– Ну не скажи, – возразил я. – Люди вообще не бывают равны. Дело не в званиях, конечно. Просто всегда есть люди, которые находятся рядом, и все остальные. Эти самые «все остальные» действительно в каком-то смысле «равны» – поскольку ты их не знаешь и совершенно к ним равнодушен. А вот те, кто находится рядом…

Я так заболтался, что сам не заметил, что остался один в темноте. Куда подевался Кугайна – вот чего я никак не мог понять. Только что он был рядом, шагал впереди – и вот… Некоторое время я звал его, но собственный голос, орущий в густой тишине предрассветных сумерек его имя «Кугайна», показался мне настолько неуместным, что я поспешно заткнулся.

В любом случае мой спутник не отзывался. Я даже начал думать, что он мне приснился. В этом не было бы ничего удивительного. В детстве я часто просыпался не в собственной постели, а на кухне или даже во дворе, так что вполне мог допустить, что на сей раз сомнамбулические похождения загнали меня чуть ли не на вершину скалы. Если учесть, что я весь день был на взводе, я мог выкинуть еще и не такой фортель.

– И что мне теперь делать? – растерянно спросил я себя.

Разумный ответ напрашивался сам собой: спускаться вниз, благо широкая тропа не дала бы мне заблудиться. К тому времени, как я спущусь, мои спутники как раз проснутся и начнут собираться, а потом я поднимусь сюда снова, вместе с ними, и ндана Кект замолвит за меня словечко перед Варабайбой, а может быть, и молчаливый пага Пикипых наконец-то разомкнет свои мудрые уста, так что все будет в полном порядке. Или не будет. В любом случае тут я ничего не могу изменить.

Я еще немного потоптался на месте и решительно зашагал вперед – чистой воды безумие, но я откуда-то знал, что поступаю правильно. Донельзя глупо, но правильно. Кто это говорил, что все самое интересное случается только с одинокими путниками?

* * *

Рассвет я встретил, сидя на плоской вершине скалы. Плато оказалось очень ровным и совершенно голым: здесь не росло ни травинки, о деревьях и кустах я уже не говорю. Тропа, по которой я сюда добрался, была единственным путем, ведущим на вершину, со всех остальных сторон плато казалось совершенно неприступным.

Рассвет действительно был великолепен. Сегодня первым оказалось маленькое бледно-голубое солнышко, поэтому и зарево над горизонтом переливалось синевато-лиловыми сполохами. Но в настоящий момент все эти красоты природы были мне до фени: бессонная ночь и спортивные подвиги превратили меня в груду аморфной биомассы. Даже предстоящая встреча с Варабайбой сейчас не вызывала у меня никаких эмоций. Я был абсолютно опустошен и равнодушен ко всему, в том числе и к собственной идиотской участи. Мне было немного неловко перед Хэхэльфом и его бунабскими приятелями, когда я думал о том, как они будут меня искать, когда проснутся, но, к счастью, у меня не оставалось сил на настоящие угрызения совести.

– Смотри-ка, а ты все-таки решил идти дальше!

Голос Кугайны не заставил меня подскочить на месте от неожиданности. В глубине души я был совершенно уверен, что он рано или поздно объявится. Какая-нибудь традиционная хойская шутка, дурацкая проверка: что я буду делать, если останусь один? Честно говоря, я был не в восторге от его выходки, но и обиженным себя не чувствовал: мало ли, как у них здесь принято обращаться с иностранцами.

– Ну и куда ты подевался?

Как я ни боролся с собственной челюстью, но мой вопрос завершился чудовищным зевком.

– Больше не нервничаешь, да? – снисходительно хмыкнул он. – Только и думаешь, как бы завалиться поспать? Это хорошо. Но спать будешь потом. Сначала поговорим.

– Можно и поговорить, – кивнул я. – Но я так и не понял: как ты ухитрился исчезнуть? И зачем?

– Это – далеко не единственное, чего ты не понял, – заметил он. И великодушно добавил: – Я исчез, потому что мне так захотелось. Взбрело в голову. Приспичило. В общем, называй как хочешь. Это был своего рода порыв. Ты должен меня понять, поскольку и сам склонен подчиняться душевным порывам, и это твое лучшее качество.

– Порыв, говоришь? – усмехнулся я. – Ну-ну. Остается понять, как тебе это удалось?

– До сих пор ничего не понимаешь? – Кугайна недоверчиво покачал головой. – Ну ты даешь! Кто угодно уже давным-давно догадался бы, кто я такой. Это же так просто!

– Может быть, – снова зевнул я. – Но я так устал, что уже ничего не соображаю.

– Это заметно, – насмешливо согласился он. – Я вот все жду, когда ты задашь мне единственный вопрос, который имеет для тебя значение: «Да или нет?» Только не говори, что мне придется ждать до вечера.

– Вопрос? Тебе? «Да или нет»?!

Трудно поверить, что я был таким идиотом, но я еще несколько мучительно долгих секунд хлопал глазами, пытаясь понять, что происходит, и только потом простенькая разгадка обрушилась на меня, как внезапный тропический ливень – совершенно невозможный, но ошеломляюще реальный. А ведь меня же предупреждали! «Нам не раз доводилось встречать богов, которые выдавали себя за обыкновенных людей, – вот что однажды сказали мне Урги. – Варабайба, например, до сих пор умеет остаться неузнанным, если ему вдруг взбредет в голову немного побыть простым человеком».

– Ты и есть Варабайба? – несчастным голосом спросил я. – Черт, какой же я кретин! – Я закрыл лицо руками, чтобы не демонстрировать этому эксцентричному богу свою перепуганную рожу, содрогающуюся от нескольких нервных тиков одновременно.

– Я-то был уверен, что ты обрадуешься, – удивленно сказал он. – Тебе больше не нужно ждать, пока кто-то замолвит за тебя словечко, не нужно волноваться, и вообще ничего не нужно. Я всегда охотно помогаю странникам, заблудившимся между Мирами, а уж ради человека, который кормил меня до отвала, укладывал спать в своем шатре, да еще и позаботился о том, чтобы я не шел пешком, я тем более готов расстараться! Все будет хорошо, Ронхул Маггот, или как там тебя на самом деле.

– Правда? – тихо спросил я.

– Правда, – лаконично подтвердил он.

– Тогда, наверное, мне и говорить ничего не надо, да? – растерянно отозвался я. – Ты уже и так все обо мне знаешь.

– Не все, – серьезно возразил Варабайба. – Я пока не знаю о тебе самого главного, единственного, что имеет значение. Я ведь не зря говорил тебе, что выход не просто есть, их непременно несколько! Осталось понять, какой выход будет тебе по душе?

– Прости, но у меня не хватает воображения, чтобы представить себе это изобилие выходов, – вздохнул я. – По-моему, все очень просто: я попал сюда вследствие каких-то безумных заклинаний альганца Таонкрахта. Мне нужно вернуться обратно. Это и есть выход. Но всего один.

– Нет, не один. Несколько, – упрямо возразил он. – Я могу помочь тебе убраться из этого Мира прямо сейчас, в любое мгновение…

– Господи! – тихо прошептал я. – Неужели все так просто?

– Просто, да не слишком, – сурово отрезал Варабайба. – Я же не сказал, что могу доставить тебя домой.

– А куда? – ошалело спросил я.

– Не знаю. Куда-нибудь. Куда получится. С такими вещами никогда заранее не знаешь, как повернется. Я могу выкинуть тебя отсюда, и все. Я не знаю, где ты окажешься. Я не уверен, что ты будешь помнить, кто ты такой и что с тобой случилось – хотя, может быть, и будешь… Я могу гарантировать тебе только одно: в мире Хомана ты не останешься.

– Но это ужасно! – почти простонал я. – Оказаться неизвестно где, да еще и не помнить, кто я такой и что со мной происходило прежде…

– Не настолько ужасно, как тебе сейчас кажется, – насмешливо сказал он. – В свое время со мной самим случилось нечто в таком же роде. Это было скорее восхитительно, чем ужасно.

– Может быть. Но не забывай, у нас с тобой разные весовые категории. Ты – бог, а я – так, погулять вышел.

– Откуда ты знаешь? – лукаво прищурился Варабайба. – Может быть, я стал богом только после того, как попал сюда – оглушенный, ошеломленный и совершенно свободный от воспоминаний обо всем, что случилось со мной раньше?

– До сих пор мне казалось, что бог – это врожденная, а не приобретенная особенность, – растерянно сказал я.

– Ему, видите ли, казалось. Да что ты в этом понимаешь! – возмутился Варабайба. И тут же примирительно добавил: – Впрочем, сейчас это не имеет значения. Я уже понял, что ты не хочешь просто исчезать в неизвестность.

– Даже если бы это был единственный выход… – с сомнением протянул я. – Ох, не думаю! Хотя это, наверное, все-таки лучше, чем Гнезда Химер.

– Честно говоря, эта часть теории местных Мараха об устройстве Вселенной не вызывает у меня особого доверия, – задумчиво сказал Варабайба. – Этот Мир действительно жесток, как и любой другой, но жестокость мироздания никогда не бывает бессмысленной. Знал бы ты, скольких путешественников, запуганных этими «гнездами», мне довелось повстречать! И я по-прежнему не вижу смысла в такого рода ловушке для заплутавших путников – кому они мешают? Не такие уж вы важные персоны… Ладно, оставим и этот разговор, он не принесет тебе пользы.

– Ты так и не сказал мне, какие еще выходы существуют?

– Верно. Именно это я и собираюсь сделать, – согласился Варабайба. – Есть еще один выход, который, возможно, понравится тебе больше. Понимаешь, Ронхул, можно все отменить. Вообще все!

– Как это? – ахнул я.

– Я могу отменить некоторые события, которые произошли не слишком давно, – объяснил он. – Тебе повезло, Таонкрахт не так уж давно прочитал свое роковое заклинание. Моего могущества хватит, чтобы вычеркнуть это событие из его жизни. И из твоей, разумеется. Ты откроешь глаза и увидишь, что сидишь в своем кресле, а потом за тобой зайдет твоя подружка, и вы отправитесь на прогулку.

– И в этом случае я тоже забуду все, что здесь со мной случилось? – спросил я.

Если честно, этот пунктик казался мне той самой ложкой дегтя, которая способна внушить отвращение к меду даже Винни-Пуху.

– Нет, Ронхул Маггот, ты не забудешь. Тебе и забывать-то будет нечего. После моего вмешательства окажется, что Таонкрахт в тот день выпил больше обычного и завалился спать, не читая никаких заклинаний, а ты пошел гулять со своей подружкой, так что ничего не было – и все тут!

– Жутковато как-то, – вздохнул я. – Но все равно соблазнительно.

– Не сомневаюсь, – кивнул он. – Впрочем, тут есть одна опасность: я не смогу помешать Таонкрахту прочитать то же самое заклинание на следующий день или через два года – какая разница? И тогда в один прекрасный момент ты снова окажешься в его замке. Несомненно, тебе покажется, что это случилось впервые. В каком-то смысле, так оно и будет. И разумеется, ты снова предашься отчаянию, а потом, возможно, опять отправишься на поиски тех, кто сможет помочь тебе вернуться обратно. И кто знает, как все сложится?

– В лучшем случае я снова доберусь до тебя, а ты будешь так же добр, как сегодня, и захочешь мне помочь. И я снова соблазнюсь возможностью оказаться дома, как ни в чем не бывало, а потом опять настанет день, когда неугомонный Таонкрахт призовет меня в свой камин. Ужас какой! А ведь может оказаться, что мы с тобой уже вели этот диалог. И не один раз, а добрую сотню.

– Все может быть, – согласился Варабайба, и я содрогнулся, увидев, что он вполне допускает такую бредовую возможность.

– А есть еще какой-нибудь выход? Ты же говорил, что их несколько, а два – это не «несколько», а всего лишь два.

– Не нужно так волноваться. Разумеется, есть еще вариант. Но он потребует времени и усилий – не от меня, а от тебя. Впрочем, это только к лучшему: когда сам варишь для себя суп, можешь быть уверен, что в нем окажется ровно столько соли, сколько требуется.

– Ты говоришь так, словно тебе часто приходится варить себе суп, – невольно улыбнулся я.

– Почему бы и нет? – невозмутимо отозвался Варабайба. – Я же бог. Что хочу, то и делаю.

– Ладно. Скажи, что за суп мне предстоит сварить?

– Ты должен вернуться к Таонкрахту. И потребовать, чтобы он прочитал нужное тебе заклинание – что же еще?

– Я заранее могу предсказать, чем это закончится, – невесело ухмыльнулся я. – Он снова начнет ныть, что сначала я должен даровать ему могущество и бессмертие, и только потом он меня отпустит за хорошее поведение.

– Очень может быть. Но ты должен не попросить, а именно потребовать. Потребовать так, чтобы его замок задрожал до основания! Знаешь, в чем была твоя большая ошибка с самого начала? Если уж тебя призвали в этот Мир в качестве демона, ты должен вести себя, как демон, а не как мальчишка, заблудившийся в темном лесу. Не жаловаться, не просить о помощи, а брать свое железной рукой.

– Чтобы вести себя, как демон, надо им быть, – буркнул я.

– Это один способ. А есть и другой: чтобы быть демоном, надо вести себя, как демон, – ответил Варабайба. – Понимаю, что ты не уверен в своих силах, и это – еще одна роковая ошибка, которая может стоить тебе жизни.

– Не пугай меня, мне и так страшно, – попросил я.

– А я тебя не пугаю. Просто хочу, чтобы ты перестал ныть и взялся за дело как следует. У тебя отличная ситуация, Ронхул: терять тебе нечего, поскольку все уже и так потеряно. Поэтому ты можешь позволить себе роскошь быть безоглядно мужественным. В то же время на твоей стороне играет самый древний ветер этого Мира – тот самый, который никогда не заглядывает на мой остров. Попроси его помочь тебе как следует поразвлечься и увидишь, что будет. В последнее время ветер Хугайда порядком заскучал в мире Хомана, который населен существами, настолько могущественными, что им не требуется его помощь, да тупыми болванами, которые даже не подозревают о существовании одухотворенных древних ветров. Неудивительно, что он так к тебе привязался.

– А он ко мне привязался?

– Ну а как ты думаешь? Стал бы он, в противном случае, трудиться, чтобы удерживать твое неуклюжее тело на рее пиратского корабля? Стал бы этот волшебный ветер навещать тебя при любой возможности – и это при том, что ты сам не знаешь, зачем его зовешь, просто повторяешь его имя, как капризный ребенок, который все время зовет свою няньку, даже когда не хочет ни есть, ни пить, ни на горшок.

– А если я попрошу, он мне поможет? – восхитился я.

– Попробуй, – пожал плечами Варабайба. – Мне кажется, что ты не разочаруешься.

– Значит, ты говоришь, я должен вернуться к Таонкрахту и устроить там светопреставление? – резюмировал я. – Думаешь, у меня действительно есть шансы на успех?

– «Шансы»?! Вот дурень! Когда разбушевавшегося демона нельзя угомонить, от него стараются избавиться. Впрочем, если даже Таонкрахт окажется слишком крепким орешком… Альганцев много, Ронхул. И все они пришли в мир Хомана тем же путем, что и Таонкрахт, во всяком случае старшее поколение. А это значит, что все они обладают теми же знаниями, что и Таонкрахт. Так что на упрямом альганском Рандане свет клином не сошелся. Что бы он там ни говорил, а отпустить тебя может любой, кто знает нужное заклинание, а не только он сам.

– Но в таком случае получается, что это можешь сделать и ты, – неуверенно заметил я.

– Мог бы – если бы знал это проклятое заклинание. Но я никогда не был силен в альганской магии. Она слишком чужая и какая-то… нечистая. Кажется, альганская магия – это единственное, от чего у меня может разыграться самая настоящая мигрень.

– Получается, боги могут не все? – я окончательно сник.

– Конечно, не все! – согласился Варабайба. – Боги – это всего лишь боги. Мы отличаемся от людей вроде тебя примерно так же, как человек Мараха от хурмангара: если поставить их рядом, преимущества первого очевидны, но это не значит, что он всемогущ. Просто немного более удачная конструкция.

– Ясно, – вздохнул я.

Мы немного помолчали.

– Ты уже принял решение? – наконец спросил Варабайба.

– Больше всего на свете мне хочется сказать тебе: плевать на все, хочу домой прямо сейчас, отмени все к черту, лучше синица в руках, чем саночки возить… Ладно, ладно, я и сам понимаю, что это минута слабости, за которую мне, возможно, придется слишком дорого заплатить, да еще и в такие времена, когда платить будет нечем. Я сделаю так, как ты советуешь. Я вернусь в замок Таонкрахта, скупая все души на своем пути и сжигая хижины их несчастных обитателей, и вытрясу это дурацкое заклинание – из него или из кого-то другого.

– Я рад, что ты принял такое решение, – улыбнулся Варабайба. – Что бы ты там ни думал, Ронхул, но я очень хочу тебе помочь. Проблема в том, что у тебя самого это может получиться лучше, чем у меня.

– Я уже не раз убеждался, что не родился с серебряной ложкой во рту и халява мне не светит ни при каких обстоятельствах, – вздохнул я.

– Не прибедняйся. Встречал я людей, куда менее удачливых, чем ты, и нет им числа. – Он помолчал и добавил: – Я собираюсь сделать тебе подарок. Специально для грядущей встречи с Таонкрахтом. Хорошее бунабское оружие, словно нарочно созданное для грозного демона, каким тебе придется прикидываться.

Он вручил мне тяжеленную палицу из красного металла, украшенную не то короткими рогами, не то клыками какого-то неизвестного мне представителя местной фауны.

– Гуки-драбаки, – старательно, по слогам произнес я, вспомнив его уроки бунабского языка.

– Правильно, – одобрительно кивнул Варабайба. – Ты был очень способным учеником. Жаль, что Хой, в сущности, довольно маленький остров. Будь он побольше, и сегодня ты вполне мог бы говорить со мной по-бунабски.

– Ну, для этого нам бы понадобилось совершить как минимум кругосветное путешествие, – смущенно возразил я. И спросил: – А твоя палица – волшебная вещь?

– Еще бы! Это оружие не просто хорошая палица, – назидательно сказал Варабайба. – У него есть одно свойство, очень полезное для такого неопытного бойца, как ты: когда противник увидит у тебя в руках эту штуку, он непременно испугается, да так, что может в штаны наделать! Скорее всего, он просто убежит, чтобы не иметь с тобой дела. Или согласится выполнить любое твое требование, что весьма полезно для предстоящей тебе встречи с Таонкрахтом. На худой конец, если ничего не выйдет, уйдешь в лес и станешь самым крутым разбойником в Земле Нао.

– Здорово! – ядовито подхватил я. – Такая головокружительная карьера! Буду отбирать дерьмоедов у своего приятеля Мэсэна – он и пикнуть не посмеет. Плохо одно: я никогда в жизни не держал в руках палицу.

– Действительно плохо, – нахмурился Варабайба. – Оружие у меня, конечно, волшебное, но ты должен уметь хоть что-то. Скажи воинам своего приятеля, ламна-ку-аку Кекта, что я велел им научить тебя управляться с гуки-драбаки. У вас не так уж много времени на тренировки, но, во всяком случае, хоть чему-то научишься – все лучше, чем ничего.

– Ладно, – согласился я.

– А теперь иди, – неожиданно решил Варабайба. – Не так уж я тебе и помог, правда?

– Не знаю, – честно сказал я, поднимаясь на ноги, чтобы начать долгий спуск вниз. – Конечно, я надеялся, что попаду домой прямо отсюда, но в глубине души подозревал, что не все так просто, поэтому даже не разочарован… Зато впервые с тех пор, как я попал сюда, я точно знаю, что надо делать: ты дал мне четкие инструкции. Теперь все зависит от того, сумею ли я их выполнить.

– А куда ты денешься! – ухмыльнулся Варабайба. – Да, и напомни своему приятелю, Хэхэльфу Кромкелету, что он проспорил мне агибубу. Я действительно собственноручно выдолбил ступеньки на некоторых участках подъема. Лезть на гору ему не обязательно, пусть оставит ее у подножия, я потом заберу.

– Я уверен, что так он и сделает. Скажу тебе больше: когда ламна-ку-аку Кект узнает, КОМУ Хэхэльф проиграл спор, он оставит у подножия скалы все свои агибубы.

– Возможно, – согласился Варабайба. – Но скажи ему, что этого делать не нужно. Что мое, то мое, а излишества мне ни к чему.

Я уже совсем было собрался спускаться, но не удержался от последнего, почти бестактного вопроса:

– Скажи, а каково оно – быть богом? И как ты выглядишь на самом деле?

Едва договорив, я смутился и забормотал извинения: дескать, я понимаю, что не мое это собачье дело, но когда еще представится шанс узнать такие тайны из первых рук…

– Да ладно тебе оправдываться! «На самом деле» я выгляжу примерно так же, как и сейчас, – насмешливо ответствовал Варабайба. – Другое дело, что я могу выглядеть и иначе – если захочу. А вот «каково быть богом» – странный вопрос. Мне, знаешь ли, не с чем сравнивать. Могу сказать только, что мне нравится… Ладно, Ронхул, не теряй время на пустяки. Беги вниз, скажи своим приятелям, чтобы они собирались в обратный путь. И желаю тебе хорошо повеселиться в Альгане!

* * *

Я спустился довольно быстро: вниз идти легче, поэтому часа через два я уже был в лагере. К моему величайшему облегчению, паники там не было. Меня никто не искал. Мои попутчики сидели на траве и завтракали, с толком и с расстановкой. До сих пор с такой торжественной неторопливостью проходили только ужины. Они так увлеклись каким-то кулинарным шедевром, что не заметили моего появления.

– Дадите кусочек усталому паломнику? – спросил я Хэхэльфа.

Все тут же прекратили жевать и уставились на меня – испытующе и с надеждой, словно я вернулся с последнего приемного экзамена в какой-нибудь местный университет.

– Ну как? – нетерпеливо спросил меня Хэхэльф. – До чего вы договорились?

– Самая главная новость – ты все-таки проиграл агибубу, – усмехнулся я, запихивая в рот первый попавшийся кусок: все эти скачки по горам разбудили во мне голодного зверя.

Утолив первый голод, я снова обрел способность соображать и изумленно уставился на Хэхэльфа.

– Слушай, ты так спрашиваешь… Можно подумать, что ты знаешь, куда я ходил и с кем.

– Знаю, – невозмутимо кивнул Хэхэльф. – Сначала мы тебя немного поискали, а потом проснулся пага Пикипых и сказал, что мы спятили: несколько дней кряду находиться рядом с Варабайбой и не догадаться…

– А он-то сам сразу догадался? – с набитым ртом осведомился я.

– Ну да, как только увидел, кого ты привел с собой из леса. На то он и жрец.

– А почему молчал? – наивно удивился я.

– Ну ты даешь! Чтобы жрец выдал секрет своего бога… Как ты это себе представляешь? Ты лучше рассказывай, что у вас там вышло, везунчик!.. Или не везунчик? – внезапно встревожился он.

– Сам не знаю, – вздохнул я. – Скорее да, чем нет. Мы неплохо поладили, и Варабайба дал мне кучу полезных советов. Но по дороге сюда я позволял себе надеяться на большее.

– Понимаю, – кивнул Хэхэльф. – Я и сам вижу, что вышло не совсем так, как ты рассчитывал. Если бы все было по-твоему, ты бы уже не вернулся. Мы как раз начали спорить, сколько времени нам следует тебя ждать, когда ты заявился.

Ламна-ку-аку Кект уже давно дергал Хэхэльфа за рукав: жаждал информации. Тот быстренько перевел ему наш разговор и снова повернулся ко мне.

– Кект спрашивает: а ты тоже сразу догадался, что Кугайна – не простой человек, а сам Варабайба? Он говорит, теперь ясно, почему ты так его обхаживал.

– Скажи ему, что я не настолько мудрый, – вздохнул я. – Если бы я догадался, кто он такой, я бы вряд ли с ним так носился: зачем богу моя помощь? Я думал, что Кугайна – одинокий путник, такой же, каким недавно был я сам, пока ты не взял меня под свою опеку.

– С тобой все ясно, Ронхул, – усмехнулся Хэхэльф. – Хороший ты мужик, но для демона явно недостаточно проницателен. Знаешь, пожалуй, я все-таки скажу Кекту, что у тебя были некие смутные подозрения. Пусть думает, что ты умнее, чем на самом деле.

– Пусть думает. Говори, что хочешь, мне не жалко, – миролюбиво согласился я, впиваясь зубами в очередной кусок дичи.

– Ладно, а теперь рассказывай, что нам с тобой предстоит, – сказал Хэхэльф.

– Так здорово, что ты говоришь не «тебе», а «нам с тобой»! – улыбнулся я. – Мне предстоит брать штурмом замок Таонкрахта, а такие вещи лучше делать в хорошей компании.

– Это правда, – серьезно кивнул Хэхэльф. – А подробнее можно?

– Конечно. – И я пересказал ему содержание наших с Варабайбой переговоров.

– Вот оно как, – задумчиво протянул Хэхэльф. – Ладно. По мне, так даже лучше. Теперь у меня есть такой хороший предлог для визита в Альган. Никто и спрашивать не станет, какие у меня могут быть дела в Альгане, а если спросят, ответ готов: «Я тут вам вашего демона привез» – и все!

– А действительно, какие у тебя дела в Альгане? – полюбопытствовал я. – Или это такая страшная тайна, что…

– Вот именно, что тайна. И вполне страшная, – спокойно согласился он. И добавил заговорщическим шепотом, почти не размыкая губ: – Я тебе все расскажу, Ронхул. Как только вернемся на корабль, сразу и расскажу. Не хочу язык распускать, пока мы на Хое. Мои друзья бунаба хоть и твердят наперебой, что ни слова на кунхё не понимают, а кто их знает… Все они умеют притворяться не хуже, чем их бог Варабайба, на том и стоят.

Я понимающе кивнул и спросил:

– А мы сейчас поедем обратно? Или у меня есть пара часов, чтобы поспать? Я устал, как… ох, сам не знаю, как кто! Ты когда-нибудь бегал по горам наперегонки с богом?

– Ну так иди в шатер и ложись. Подозреваю, что у тебя есть не два часа, а гораздо больше. Если уж ребята добрались до великой скалы Агибубы, их так быстро отсюда домой не утащишь.

– Это самая лучшая новость за последние две тысячи лет! – восхитился я.

– Слушай, ты что, действительно живешь так долго? – растерянно спросил он.

– Нет, – невозмутимо ответил я. – Но я читал книги, в которых подробно рассказывается о событиях, которые произошли до моего рождения.

И я поспешно скрылся в шатре, поскольку у меня не было сил продолжать беседу.

Глава 11

Возвращение на Мурбангон

У меня не оказалось сил даже на то, чтобы сразу заснуть, на это ушло не меньше часа. Мне мешало абсолютно все: тяжелое круглое одеяло, тоненький лучик солнечного света, проникающий сквозь крошечную щель, голоса моих спутников снаружи, собственные руки, которые внезапно стали чертовски длинными и твердыми, так что мне никак не удавалось уложить их по-человечески.

В конце концов мне все-таки удалось подманить к себе первую волну сладкой темноты, а дальше все пошло уже само собой, без моего вмешательства. К счастью, меня никто не пытался разбудить. Я проснулся совершенно самостоятельно, уже в сумерках. Некоторое время тряс головой, пытаясь привести себя в порядок и сообразить, что происходит. Потом вылез наружу и огляделся. В лагере было пусто, только рабы в мини-юбках околачивались возле корзин с продовольствием. Среди них был и мой личный «денщик», смешной длинноносый парень по имени Вёха. В кои-то веки мне действительно потребовалась его помощь. Я подозвал его и попытался объяснить, что хочу умыться, по мере сил разбавляя свою сбивчивую речь бунабскими словами. С третьей попытки затея удалась: Вёха принес кувшин с водой и старательно лил ее мне на руки. Вид у него при этом был настолько смурной, что я почувствовал себя проклятым эксплуататором.

Потом я самостоятельно нашел кувшин с кисловатым соком каких-то местных ягод, с удовольствием сделал несколько глотков, устроился у только что разведенного костра и пригорюнился. Дела обстояли не то чтобы плохо, но и особых поводов для радости не находилось. Моему путешествию конца не было видно – а ведь я так надеялся, что встреча с Варабайбой станет последней страницей этой долгой, как тяжелый сон, истории.

– Ты чего грустишь, Ронхул? – бодро спросил Хэхэльф – я так и не заметил, откуда он появился. – Все так славно устроилось!

– Я не грущу, а тренируюсь, – нашелся я. – Надо же мне когда-то прекращать улыбаться.

– Уже ни к чему. Через несколько дней будем на «Чинки», а там можешь ржать хоть с утра до ночи, я не против. Вряд ли тебе предстоит еще когда-нибудь вернуться на Хой. Насколько я понял, это не входит в твои планы.

– У меня больше нет планов, – печально усмехнулся я. – Бесполезно! Я уже убедился, что планы приносят только разочарования. Так что я решил просто жить, как живется, и все.

– Какой ты стал мудрый! Сразу видно, что с Варабайбой время проводил, – хмыкнул Хэхэльф. И сочувственно спросил: – Ты надеялся, что сразу вернешься домой, да?

– Конечно, – признался я. – Именно так я себе все и представлял. Знаешь, когда приходишь к богу, с которым вроде бы успел подружиться, и просишь его о помощи… Может быть, я идиот, но я думал, что для бога нет ничего невозможного.

– Не горюй, Ронхул! – Хэхэльф положил мне руку на плечо. – Конечно, сейчас ты разочарован, но ты еще убедишься, что все к лучшему. Ты сейчас даже представить себе не можешь, как мы повеселимся! Насколько я успел тебя изучить, уверен, что тебе понравится.

– Предпочитаю поверить тебе на слово, поскольку у меня просто нет другого выхода, – улыбнулся я.

– Наверное, хорошее место этот твой Мир, если ты так спешишь туда вернуться, – мечтательно вздохнул Хэхэльф.

– Да, хорошее, – согласился я. – Наверное, дело в том, что я только-только успел его как следует полюбить. Если бы это была моя родина, которая успела мне порядком осточертеть, я бы вообще не рыпался. Поселился бы в этом замечательном домике в Сбо, который ты для меня выменял… Хотя нет, в любом случае мне пришлось бы хорошенько пошевелить задницей, чтобы отсюда выбраться, поскольку в конце года…

– Ну да, ну да, – покивал Хэхэльф. – Эти твои Гнезда Химер. Жуть какая! Хорошо, что я не демон. Ничего, Ронхул, до конца года мы точно управимся, иначе и быть не может.

– Думаешь? – с надеждой спросил я.

– Уверен. Если бы я не был уверен, я бы сам присоветовал тебе снова идти к Варабайбе и соглашаться на все что угодно, лишь бы убраться отсюда как можно скорее.

– Ладно, тогда я прекращаю ныть раз и навсегда, – пообещал я.

– Ну, если очень припечет, можешь как-нибудь еще поныть, – великодушно разрешил Хэхэльф. – Для хорошего человека ничего не жалко.

– А где наши бунабские друзья? – спросил я. – Решили все-таки наверх прогуляться?

– А как же, – усмехнулся Хэхэльф. – Если уж они сюда добрались, глупо было бы уходить назад, не побеседовав с Варабайбой. Твое дело, конечно, уладилось само собой, но был бы Варабайба, а о чем с ним поговорить – всегда найдется. Когда нет никакого личного дела, всегда можно обсудить будущий ежегодный праздник.

– Что за ежегодный праздник такой? – заинтересовался я.

– О, это надо видеть! Я сам был на таком празднике всего один раз. Все-таки я не бунаба, а простой заложник. Но однажды дядя Анабан взял меня с собой. У него уже тогда были большие планы на мой счет, и он делал все для того, чтобы я вырос настоящим патриотом Хоя и полюбил здешние обычаи. Надо отдать ему должное, это удалось. Я до сих пор смотрю на своих земляков свысока, поскольку твердо уверен, что вырос среди людей, которые выше их на несколько голов.

– По крайней мере на высоту одной агибубы, – ехидно вставил я.

Хэхэльф укоризненно покачал головой, потом и сам улыбнулся краешком рта и продолжил:

– На бунабском языке этот праздник называется Исма-Иба. Раз в год, когда начинает дуть веселый ветер Агимэу, придающий людям такую бодрость, что никому даже спать не хочется в течение тех десяти дней, пока он дует, сюда, на скалу Агибубу съезжаются чуть ли не все жители Хоя. Дома остаются только старики, которым уже не хочется путешествовать, маленькие дети, которые еще не настолько сообразительны, чтобы принимать участие в празднике, и некоторые рабы, чтобы ухаживать за теми и за другими и поддерживать порядок в доме. В свое время Варабайба придумал этот праздник после того, как окончательно убедился, что люди его народа чрезвычайно воинственны. По крайней мере, теперь у него есть гарантия, что любая война, которая может завязаться на острове, не продлится больше года: в назначенное время враги спрячут оружие в кладовые и начнут собираться на Исма-Иба. Если бы не этот праздник, ветер взбодрил бы враждующих, и война могла бы вспыхнуть с новой силой. А во время Исма-Иба воевать никто не станет. Расчет еще и на то, что в ходе праздника враги обычно успевают помириться. Если они не сделают это добровольно, Варабайба им непременно поможет.

– Просто Олимпийские игры какие-то, – усмехнулся я. – Извини, Хэхэльф. Продолжай, пожалуйста.

– Ничего страшного. В отличие от моих приятелей бунаба, я не стану развязывать войну из-за такого пустяка.

– А чем они здесь занимаются? – с любопытством спросил я. – Просто пируют и слушают музыку?

– И это тоже, конечно. Какой же праздник без пира и музыкантов? Но это далеко не все. Самый большой ежегодный торг тоже происходит здесь. И собрание Бубафэров – выборных старейшин всего Хоя. Их всегда выбирают исключительно из зажиточных хозяев куса-баса, поскольку считается, что, в отличие от ндана-акус и прочей знати, куса-баса – люди солидные и с правильным мнением, то есть прагматичные и миролюбивые. Они никогда не станут поднимать шум из-за ерунды. И еще здесь происходит множество состязаний. Варабайба решил, что если уж его людям так хочется постоянно выяснять, кто лучше, следует делать это во время игры, а не на поле боя.

«Точно Олимпийские игры! – подумал я. – Наверняка Варабайба был дружен с Пьером де Кубертеном. Или, чего доброго, с его античными предшественниками».

– А что это за соревнования? – спросил я, уже ожидая услышать: «Кулачный бой, бег, фехтование…» Но действительность превзошла мои ожидания.

– Всего не упомнишь, конечно, – Хэхэльф наморщил лоб, вспоминая. – Ну вот, например, игра кедыбау – это бег наперегонки вниз с горы, причем очень важно, чтобы с бегуна не свалилась его агибуба. Потом фейзы – состязание певцов. Это, скажу я тебе, воистину замечательное событие. Концерт на пиру у ндана-акусы ни в какое сравнение не идет. хотя он тоже был на редкость хорош. Ну, еще есть прыжки через абубылов – зря смеешься, Ронхул, не так уж это просто: сам видишь, какие они большие и толстые! Еще, припоминаю, была особого рода игра с агибубами, с очень сложными правилами, я и сам не понял, что там к чему… И еще есть соревнование: кто первым съест большую умалу. Замечу, что умала, если ее не срывать, может вымахать размером с самого толстого кырба-ате, а для праздника только такую и выращивают.

– Какой замечательный вид спорта! А еще?

– Ну, всякие воинские состязания со специальным праздничным оружием, которое не может нанести противнику серьезного ущерба, разве только синяки да шишки, которые быстро заживают. Мужские состязания называются акумагэу, а женские – ажмуна.

– А женщины здесь тоже воюют? – удивился я.

– Еще как! – Хэхэльф удивленно покачал головой. – А с чего ты решил, что женщины не воюют?

– Но ведь среди воинов, которые сопровождают наш отряд, нет женщин, – растерянно объяснил я. – Поэтому я подумал…

– Конечно, нет. Сейчас же мирное время. А женщине в мирное время лучше оружие в руки не давать, а то она быстро позаботится, чтобы война поскорее началась. Думаешь, почему мужчины и женщины состязаются отдельно? Никто не захочет иметь дело с бунабской женщиной, впавшей в боевую ярость! Они, конечно, не такие сильные, как мужчины, но очень ловкие и, самое главное, совершенно беспощадные, даже на праздничных состязаниях. Перед каждым праздником Варабайба сам говорит с женщинами, напоминает им, что все собрались здесь повеселиться, а не убивать друг друга голыми руками… Все равно смотреть страшно!

– Хорошо, что они считают меня уродливым, – усмехнулся я. – Так спокойнее.

– А то! – с энтузиазмом подхватил Хэхэльф. – Думаешь, почему я так и не женился?

* * *

Наши спутники вернулись поздней ночью, вдохновленные общением с Варабайбой. Ламна-ку-аку и его слуги сразу отправились спать, толстый жрец подошел к нам и некоторое время с любопытством меня разглядывал. Потом сказал несколько слов Хэхэльфу и торжественно удалился.

– Говорит, не так ты прост, как ему казалось, – усмехнулся Хэхэльф. – Теперь ты надолго станешь героем длинных историй, которые бунаба любят рассказывать друг другу долгими дождливыми вечерами. И я буду героем этих историй: дескать, вот какого парня привез на Хой Хэхэльф из Инильбы. И ндана-акуса Анабан: вот, мол, как хорошо воспитал ндана-акуса Анабан своего приемыша Хэхэльфа, что однажды Хэхэльф привез на Хой человека, который сумел подружиться с Варабайбой. Ну и наши спутники, разумеется, теперь прославятся на весь Хой, поскольку Варабайба несколько дней ехал рядом с ними на абубыле и ел их пищу, хоть и оставался неузнанным. Все мы вошли в историю, дружище. Забавно, да?

– Забавно. – Я посмотрел на его сонную физиономию и добавил: – Иди спать, Хэхэльф. Тебе же хочется.

– Хочется, – согласился он. – Просто я боюсь, что ты останешься один и снова загрустишь.

– Спасибо, – улыбнулся я. – Но я больше не буду грустить. В любом случае делу это не поможет. Что мне сейчас действительно требуется, так это накрепко вбить в свою башку, что нам предстоит замечательное путешествие и множество веселых приключений. Этим и займусь.

– Договорились, – серьезно кивнул Хэхэльф, поднимаясь, чтобы идти в шатер. – И попробуй немного подремать, хоть на рассвете: завтра целый день ехать.

– Попробую, – пообещал я.

Он пошел спать, а я остался сидеть у костра. Смотрел на огонь, время от времени подкармливал его сухими ветками. Незадолго до рассвета мы с судьбой пришли к джентльменскому соглашению: я с ней, так и быть, смиряюсь – а что еще мне остается? – а она постарается вести себя более-менее прилично, поскольку нельзя же быть такой редкостной стервой и даже не краснеть.

Задремал я только на рассвете рядом с угасающим костром, но это не помешало мне выспаться. Все-таки мне здорово повезло со спутниками: чего бунаба терпеть не могут, так это вскакивать ни свет ни заря.

Мы отправились в путь после полудня. Я искренне наслаждался лесными просторами Хоя, пестрым светом маленьких солнышек, проникающим сквозь темную густую листву высоких деревьев, и отрывистой ритмичной речью своих спутников, в которой теперь то и дело узнавал знакомые слова.

А вечером мне пришлось попотеть. Пока мои друзья предавались блаженному безделью, я был вынужден учиться обращению с гуки-драбаки. Отказаться от такой чести было совершенно невозможно: Варабайба велел моим спутникам сделать из меня мастера в этом виде спорта. Тот факт, что я оказался абсолютной бездарью, ни капли не смущал моих преподавателей, строгих пожилых воинов из свиты ламна-ку-аку Кекта. Они были заранее уверены, что у меня все получится: если уж Варабайба изволил подарить мне палицу, быть того не может, чтобы я с ней не справился!

В результате я отправился в шатер раньше всех: после разминки с гуки-драбаки у меня не было сил даже поужинать.

На следующий вечер тренировка оказалась еще более продолжительной. Я проклинал все на свете. Впрочем, на третий день я понемногу начал получать удовольствие от этих издевательств, а к тому моменту, как мы торжественно распрощались с нашими спутниками у трапа корабля Хэхэльфа, палица гуки-драбаки в моих руках уже представляла собой некоторую угрозу общественному спокойствию.

* * *

– Попрощайся с островом Хой, Ронхул, – сказал мне Хэхэльф, когда наши спутники скрылись в густой зелени высоких кустов, посаженных вдоль тропинки, ведущей к дому ндана-акусы. – Вряд ли ты сюда когда-нибудь вернешься. Во всяком случае, мы с тобой собираемся сделать для этого все возможное, верно?

– Верно.

– Ну вот. Поступай как хочешь, но если вдруг решишь прогуляться по берегу, имей в виду, что у тебя есть еще часа два, пока мы с ребятами будем готовить «Чинки» к отплытию.

– Здорово, – обрадовался я. – За все это время мне всего один раз удалось просто погулять по острову.

– Ну да, и с этой прогулки ты притащил с собой бога, – ухмыльнулся Хэхэльф. – Хотел бы я знать, что ты приволочешь на этот раз?

Но никаких чудес со мной на сей раз не произошло. Я вернулся с прогулки по побережью в полном одиночестве, если не считать доброй дюжины местных «собачек» чару и их щенков, совсем маленьких и еще более общительных. Эти дружелюбные крокодильчики почему-то влюбились в меня с первого взгляда и сочли своим долгом сопровождать меня во время прогулки, чтобы неровен час никто не обидел.

– Если бы мы не были на земле моего приемного отца, я бы сказал тебе: возьми их с собой на корабль, парень! – с явным сожалением признался Хэхэльф, когда увидел мой эскорт. – Знаешь, сколько стоит чару в Земле Нао? Этот бизнес ненамного хуже, чем торговля кумафэгой. Но поскольку это чару дяди Анабана, который, между прочим, ни разу не согласился подарить мне щенка… Ладно, лучше оставим все как есть.

– Если хочешь, можем прихватить с собой парочку, – предложил я. – Неужели их считают?

– Конечно, считают. А когда недосчитываются, ндана-акуса нанимает специальных сообразительных людей, чтобы они разыскали вора. Правда, последними сыщиками на этом побережье были знаменитые на весь остров Луыр и Упизба, которые в конце концов спились от безделья. Они так хорошо ловили воров, что окрестные бунаба навсегда закаялись покушаться на имущество ндана-акус Вару-Чару… Да не бери в голову, Ронхул, мои слова насчет щенков чару продиктованы не нуждой, а азартом. Бунаба сами научили меня не проходить мимо того, что плохо лежит и, уж тем более, само падает в руки. Лучше прощайся со своим зверинцем и поднимайся на палубу. «Чинки» готов отчалить в любую минуту, только тебя и ждем.

Мне пришлось хорошенько поработать, взъерошивая жесткую шерсть на загривках своих четвероногих приятелей. Мне показалось, что они с удовольствием отправились бы со мной хоть на край света, и только мысль о том, что им вряд ли понравится жизнь в Земле Нао, удержала меня от хищения имущества моего благодетеля, ндана-акусы Анабана, в особо крупных размерах. Всю стаю я решил не уводить.

Хэхэльф выглядел мрачным как туча, пока мы не отошли от берега на добрую сотню метров, а потом, когда силуэты дорогостоящих чару превратились в маленькие темные точки, вздохнул с неподдельным облегчением.

– Это же надо – впервые в жизни попал на Хой с парнем, у которого чару из рук есть готовы, и остался честным человеком! – резюмировал он. И с надеждой уставился на меня: – Вообще-то я до последней минуты надеялся, что ты сманишь с собой хоть одного щенка. Не торговать, а себе оставить. Один такой сторож на корабле позволит моей команде спокойно отдыхать на берегу в полном составе, в какой бы порт мы ни зашли.

– Одного? – переспросил я. – Честно говоря, мне и в голову не пришло… – Я взял роскошную паузу, в ходе которой мой бедный друг окончательно утратил надежду, и завершил фразу: – Мне и в голову не пришло, что тебе будет достаточно одного.

Хэхэльф недоверчиво уставился на меня.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Ничего особенного. Просто я подумал: что толку брать одного щенка? Ему будет тоскливо без родичей, а когда он вырастет, у него начнутся проблемы с личной жизнью.

Я решил, что уже достаточно помучил Хэхэльфа, и торжественно извлек из-под куртки двух крошечных щенков.

– Ну ты даешь! – восхитился он. Его команда тут же обступила нас плотным кольцом. Ребята во все глаза смотрели на зверьков, но взять их в руки никто, кроме Хэхэльфа, не решился. Наверное, я все-таки здорово недооценивал зловещую репутацию чару.

– Я же, в сущности, старый клептоман, – признался я. – И совершенно согласен с твоими бунабскими воспитателями: грех это – не взять то, что само идет в руки. Насколько я разбираюсь, это мальчик и девочка. Так что будет у тебя верный кусок хлеба на старости лет. Можешь торговать своими ручными домашними чару на всех островах Хомайского моря. А если твой дядюшка Анабан заметит пропажу, вали все на меня. Скажи, что просто не повезло: демон тебе попался вороватый и неблагодарный, вот и из твоего дома на Хое куда-то все ложки пропали. Надеюсь, к тому времени, когда он призовет тебя к ответу, меня здесь уже не будет.

– Спасибо, Ронхул! – прочувствованно сказал Хэхэльф. – Ты помог мне осуществить единственную несбывшуюся мечту моей юности.

* * *

На закате мы удобно устроились на корме. Хэхэльф извлек из погреба небольшую бутылочку с совершенно черным густым вином. Поначалу я опасливо присматривался к угощению, но Хэхэльф заверил меня, что это сибельтуунгское черное, лучшее из всех вин, которые когда-либо были приготовлены под небом Хоманы.

– Сибельтуунги – тоже дети Варабайбы, – говорил он, разливая вино в узкие глиняные стаканчики. – Но они совсем не похожи на бунаба. То есть внешне немного похожи, но обычаи у них совершенно иные. Не знаю подробностей, я никогда с ними не встречался. С ними вообще мало кто встречался: ребята живут очень замкнуто. Сибельтуунги вежливо, но решительно препятствуют появлению гостей. Они не слишком воинственный народ – до тех пор, пока кто-нибудь не пожелает нарушить их уединенную жизнь. Только иногда сибельтуунги появляются среди нас. Примерно раз в три года они привозят свои знаменитые вина на ярмарку в Сбо, меняют их на дорогие ткани, кожу мурбангонских зверей и оружие – кстати, именно благодаря торговле сибельтуунгскими винами Сбо самый богатый и процветающий городок на Халндойне! – и уезжают восвояси.

– А где они живут? Тоже на Хое?

– Нет, что ты. На Хое живут только бунаба. А сибельтуунги обитают на своих островах. Им принадлежат три острова в Хомайском море: Мообанафа, Довда и Твонг. Говорят, они все вместе живут на одном острове, но иногда, раз в несколько лет, на сибельтуунгов находит своего рода вдохновение, и тогда они сжигают свои дома и то имущество, которое невозможно увезти с собой, и переезжают на соседний остров. Там отстраиваются заново и живут как ни в чем не бывало до следующего переезда. Так и колесят с острова на остров уже не первую сотню лет. А на покинутом пепелище вырастают какие-то редкие плоды, из которых потом и делают сибельтуунгские вина.

– А кто же собирает урожай, если там никого нет? – удивился я.

– Да кто их знает, – неопределенно ответил Хэхэльф. – Говорят, на каждом острове остается смотритель – страшный колдун! Во всяком случае, и страмослябские пираты, и наши халндойнские купцы не раз пытались сунуться на необитаемый остров сибельтуунгов. От их кораблей остались только щепки, а уцелевшие матросы утверждают, что не видели там никого. Впрочем, некоторые клянутся, что в последний момент заметили одного тщедушного старика в странной одежде, или выжившую из ума старуху, или подростка с пучком маленьких дротиков в руках – не боевых, а предназначенных для игры в шаи-бак-хлак. О сибельтуунгах никто не знает правды. Иногда мне кажется, так даже лучше: остается простор для воображения. Можно выдумать сколько угодно чудесных историй вместо одной-единственной правды, которая непременно вскоре наскучит, какой бы захватывающей ни казалась поначалу.

– Тоже верно, – согласился я, осторожно пробуя темную ароматную жидкость. Она оказалась обжигающе свежей, тягучей и почти невесомой – не вино, а волшебный коктейль из ночного ветра и чужих сновидений.

– Если бы у меня было немного больше времени, я бы непременно сказал тебе: Таонкрахт подождет, давай сначала навестим сибельтуунгов! – признался я. – Может быть, нам повезло бы больше, чем нашим предшественникам? Подружился же я с чару.

– Ага, – мечтательно подхватил Хэхэльф. – Ты бы непременно с ними подружился, уж ты-то умеешь вползать в чужое сердце, как водяная змея под рубаху ныряльщика. И тогда я стал бы единственным поставщиком сибельтуунгских вин на Хомайге, так что через несколько лет моих сбережений хватило бы, чтобы купить весь Мурбангон, до последней пяди земли, вместе с тамошними сбрендившими Мараха вместо мебели… Вот только непонятно, на кой он мне сдался?

– Просто для смеху. – Я пожал плечами. – Жаль, дружище. Ничего не выйдет. Мне нужно успеть уладить свои дела до конца года.

– Боишься попасть в Гнезда Химер? – сочувственно спросил Хэхэльф. – Знаешь, Ронхул, а я в них не верю. И дядя Анабан не верит, и его жрецы – я нарочно их спрашивал.

– Скажу тебе больше, Варабайба в них тоже не верит, – усмехнулся я. – Да и я сам не очень-то верю.

– И все равно боишься?

– И все равно боюсь. Да уж, демон мог бы быть и похрабрее.

– Я тебя понимаю, Ронхул, – мягко сказал Хэхэльф. – Уж я-то знаю, каково жить приговоренному к смерти. Когда мой отец нарушил договор и сжег только что отстроенный бунабский поселок на берегу озера Инильба, ндана-акуса Анабан имел полное право меня убить. Скажу больше: он был должен это сделать. Так уж повелось: когда договор нарушен, заложника убивают, чтобы другим неповадно было. Я не верил, что дядя Анабан действительно станет меня убивать, поскольку в те времена он относился ко мне лучше, чем к собственным детям. Не верил – и все равно боялся. Даже после того, как ндана-акуса торжественно объявил, что не намерен предавать меня смерти, страх все равно остался со мной. Я привык жить с этим страхом. Со временем ко мне вернулись и прежний аппетит, и былое любопытство, я снова стал получать удовольствие от игр с друзьями и чувствовал себя счастливым, когда нам удавалась очередная проделка. Но страх никуда не делся, он поселился в дальнем углу моего сердца и иногда вылезал на поверхность, чтобы напомнить: моя жизнь ничего не стоит и может закончиться в любое мгновение. Одним словом, я знаю, каково тебе, Ронхул. Приговор зачитан, и какая разница – веришь ты в него или нет. Ты с ним живешь, этого достаточно.

– Так все и есть, – кивнул я. – А тебе несладко пришлось, как я погляжу.

– Ерунда! – беззаботно отмахнулся Хэхэльф. – Это только когда рассказываешь, все так мрачно, а когда живешь… Ну вот скажи: тебе сейчас плохо?

– Нет, – удивленно сказал я. – Сейчас просто здорово!

– А на Хое тебе было плохо? Или у меня дома, в Сбо?

– Ни в коем случае! – Я даже головой помотал для убедительности. – Только иногда в голову лезли мрачные мысли про эти проклятые «гнезда»…

– Ну вот, – кивнул Хэхэльф. – Только иногда, но не слишком часто, верно? У тебя было много замечательных дней, а если ты вернешься домой и расскажешь кому-нибудь свою историю, этот человек тоже вполне может сказать: «Тебе несладко пришлось», – и будет не так уж прав. Он упустит из виду, что большую часть времени ты просто жил и наслаждался жизнью, а не обдумывал свою печальную участь.

– Ты такой мудрый – просто ужас! – усмехнулся я.

– Бывает иногда, – он пожал плечами. – Но быстро проходит, так что не бери в голову.

* * *

Ночью я спал как убитый, а следующее утро показалось мне лучшим в моей жизни, потому что перед самым пробуждением меня навестил знакомый чудесный сон: нежный шепот напомнил мне о существовании ветра по имени Хугайда. Все утро я слонялся по палубе с сомнамбулической улыбкой: шепот из сна продолжал звучать в моих ушах, и у меня голова кругом шла от его невнятных, но соблазнительных обещаний.

Хэхэльф переложил нелегкое бремя управления парусником на плечи своей команды и возился со щенками чару.

– Они меня не очень-то слушаются, Ронхул! – пожаловался он. – То и дело норовят за палец тяпнуть. Как ты с ними управляешься?

– Да никак. Просто говорю, что они хорошие собачки.

– Пробовал, – мрачно отозвался Хэхэльф. – Не помогает.

– Наверное, тебе не хватает искренности, – предположил я. – Ты же с детства знаешь, что они кусаются. А чего ты, собственно, мучаешься? Просто намажь им носы кумафэгой.

– Придется, – вздохнул он, пытаясь удержать на руках расшалившуюся парочку. – Я думал, может, у тебя есть какой-то секрет – чего добро зря переводить…

Я взял у него щенков и укоризненно сказал им:

– Такой хороший дядя этот Хэхэльф из Инильбы, а вы его кусаете! И не стыдно?

Щенки притихли и внимательно смотрели на меня блестящими черными глазками.

– Больше не кусайтесь. Он ваш новый хозяин, – строго прибавил я и отдал щенков Хэхэльфу.

– Подействовало! – восхитился он. – Смотри-ка, Ронхул, они и правда присмирели.

– Будем надеяться, что это надолго, – зевнул я. – Возись с ними побольше, гладь, корми – глядишь, привыкнут.

– Ладно… Вообще-то бунаба воспитывают своих чару в строгости, – заметил он, осторожно поглаживая загривки своих питомцев.

– Правильно делают, наверное, – согласился я. – Только я так не умею. Строгость – не мой стиль, к сожалению. Если уж любишь – какие могут быть строгости? А если не любишь, и возиться не стоит.

– А ты любишь этих щенков? – удивился он. – Чего же тогда мне подарил?

– Любить – не значит навсегда оставлять при себе, – улыбнулся я. – И потом, я их люблю, только пока вижу. А когда не вижу – забываю. Речь не только об этих маленьких чару, конечно.

– Здорово! – почему-то восхитился Хэхэльф. – Так и надо.

– Мои близкие всегда хором твердили, что это мой самый большой недостаток, – усмехнулся я. – Они называли меня бездушным, поскольку я мог наговорить им кучу замечательных вещей, аргументированно объяснить, что жить без них не могу, а потом уйти и пропасть на несколько месяцев, лет или вообще навсегда – просто потому, что меня закружила какая-нибудь другая жизнь. Наверное, они не так уж ошибались. Недавно я был готов целыми днями выть от тоски по тем, кто остался дома, а теперь сижу здесь рядом с тобой и сожалею только об одном: что времени, отпущенного мне, не хватит на то, чтобы исколесить весь этот удивительный Мир под парусом твоего «Чинки». Но я заранее знаю, что стоит мне оказаться дома, среди друзей, которых я уже почти забыл, я тут же выкину из головы все нераскрытые тайны Хоманы и свежесть здешних ветров, и нежность зеленых волн, и белые стены моего дома на окраине Сбо, где мне так и не довелось пожить… Даже тебя и твой замечательный парусник, дружище!

– Тем лучше, – пожал плечами Хэхэльф. – Мне твой подход нравится. Я и сам такой. Что бы ни случилось с тобой, но как только ты исчезнешь отсюда, ты займешь свое место в копилке моих историй, которые так приятно рассказывать приятелям за кружкой хорошего пива. Можно тосковать по ушедшим друзьям, но кто станет печалиться по герою истории? А мои ушедшие друзья становятся героями историй, как только за ними закрывается дверь.

– Мне так и показалось с самого начала, – улыбнулся я. – Ты же путешественник, Хэхэльф из Инильбы. А настоящие путешественники получаются только из бездушных типов вроде нас с тобой… Кстати, о путешествиях, ты обещал рассказать мне о своих делах в Земле Нао. Не передумал?

– Можно и рассказать, – зевнул он, усаживаясь поудобнее и вытягивая ноги.

Один из щенков чару задремал, пригревшись на груди у нового хозяина, а второй вцепился в его сапог и теперь с азартом терзал несчастную обувь.

– Это девчонка, – заметил я. – Такая сердитая! А мальчик с тобой уже подружился.

– Я же говорил тебе, что бунабские женщины страшны в гневе, – усмехнулся Хэхэльф.

Мы немного помолчали. Хэхэльф думал, с чего начать свою историю, а я великодушно дал ему собраться с мыслями.

– Ты, наверное, уже заметил, что мои друзья бунаба на дух не переваривают все население Земли Нао поголовно, – наконец начал он.

– Их можно понять, – поддакнул я.

– Ну вот. Основная причина их неприязни состоит в том, что бунаба отлично знают: сама по себе эта земля – очень хорошее место. А вот обитатели там самые что ни на есть паскудные. Не могу сказать, будто все бунаба жаждут переселиться на Мурбангон, хотя есть и такие. Видишь ли, по бунабским законам на новой земле каждый простой человек может стать акуса-па-хумхой, а это значит, что его правнук будет именоваться ндана-акусой, даже если у него в хозяйстве имеется всего один наспех построенный дом из речных камней и старая агибуба… Впрочем, я не очень-то верю, что среди бунаба найдется много желающих покинуть обжитые места и поселиться на Мурбангоне, даже если им представится такая возможность. Но извести тамошних жителей, особенно альганцев, – о, это старинная мечта всех хойских бунаба. То есть, строго говоря, это старинная мечта Варабайбы. Сам-то он бог и заниматься такими вещами не имеет права: законы этого Мира допускают только войну людей с людьми.

– Понятно, – растерянно кивнул я, хотя ни черта мне не было понятно. – А от тебя-то что требуется? В одиночку перемочить все население Земли Нао? Ты, конечно, парень хоть куда, но ведь руки устанут гуки-драбаки махать!

– А палицей махать мне как раз и не придется. То есть, может быть, придется, но не чаще, чем обычно. Еще много лет назад ндана-акуса Анабан придумал очень хороший план. Подозреваю, что уже тогда он смотрел на меня как на потенциального исполнителя его замысла. В Земле Нао не доверяют бунаба, особенно хойским, а вот к халндойнцам относятся почти как к своим: у многих из нас предки родом из тех мест. Полагаю, именно поэтому мне и не пришлось заплатить жизнью за подвиги моего батюшки, а вовсе не из-за мягкосердечия старого ндана-акусы, как мне нравится думать.

– Так что за план-то? – с любопытством спросил я.

– Для того чтобы убить человека, не обязательно отрубать ему голову или пронзать сердце мечом, – глубокомысленно сказал Хэхэльф. – Достаточно лишить его чего-нибудь жизненно необходимого – например, воды или пищи – и немного подождать. Он окочурится совершенно самостоятельно, так что махать мечом не придется. Понятное дело, что отнять еду или тем более воду у всех обитателей Земли Нао невозможно. Но есть и другие варианты. Ты вот побывал в Земле Нао. – Хэхэльф лукаво уставился на меня. – Ну вот и скажи мне: как тебе показалось, без чего они там не могут обходиться?

– Без выпивки! – фыркнул я. – Просто перекройте им поставки сибельтуунгских вин. Местные настолько ужасны, что через несколько лет они действительно вымрут.

– Обойдешься! – хмыкнул Хэхэльф. – У них желудки луженые. Подумай еще, Ронхул.

– Не знаю, – вздохнул я. – Разве что без дерьмоедов? Эти идиоты…

– В точку! – взревел Хэхэльф. – В самую точку попал, Ронхул! Смотри-ка, какой ты догадливый!

– Вообще-то я пошутил, – растерянно сказал я. – Что, ты действительно собираешься извести дерьмоедов? Но их же много! И, насколько я понимаю, в Земле Нао имеются такие специальные полезные ребята, Мэсэны, которые все время ловят новых…

– Все верно, – кивнул Хэхэльф. – Но для того чтобы извести дерьмоедов, не обязательно убивать каждого из них своими руками.

– А как же тогда? – удивился я.

– Дерьмоеды едят что? Дерьмо! – торжественно провозгласил Хэхэльф.

– Правда? – ехидно переспросил я. – Кто бы мог подумать!

– Не перебивай, умник, – досадливо поморщился он. – Откуда берется дерьмо, ты, надеюсь, тоже знаешь.

– Знаю, – драматическим шепотом сообщил я. – Мне Варабайба поведал по большому секрету.

– Очень хорошо, – ухмыльнулся он. – То есть если я скажу, что пища, которую едят люди, влияет на качество дерьма, ты не будешь терять сознание от изумления?

– Буду. – Я уже хохотал, как сумасшедший. – Но ненадолго. Минуты на две, не больше, честное слово!

– Отлично. – Его неулыбчивый рот постепенно расползался в стороны, превращаясь в широкую ухмылку. – Так вот, Ронхул Маггот, внимай и трепещи: у меня есть шикарный сюрприз для жителей Земли Нао. Дивная заморская пряность, которой можно приправлять и мясо, и овощи. Скажу тебе больше, если щепотку этой дряни добавить в воду, получится замечательное средство от похмелья – именно то, что требуется по утрам знатным господам из Шантамонта и Эльройн-Макта, об Альгане уже не говорю. Я совершено уверен, что жители Земли Нао будут скупать ее по любой цене, как только разберутся, что к чему. Но я не стану жадничать. Я буду продавать ее дешево. Так дешево, что найдется масса желающих скупать у меня товар и торговать им по всей Земле Нао. Что, собственно, и требуется.

– Отрава? – понимающе спросил я.

– В каком-то смысле, – кивнул он. – Но для людей, которые будут жрать эту пряность, она не представляет никакой опасности. Это было бы слишком просто. Люди и без того недоверчиво относятся ко всяким новинкам. Как только первый смельчак схватится за пузо, считай – торговля закончена. Ладно еще, если продавца в живых оставят. Поэтому плохо никому не станет. Наоборот, им станет хорошо. Так хорошо, что наутро их повара снова побегут на рынок за моим товаром. И когда через несколько дней у кого-нибудь в доме сдохнет дерьмоед, на это не обратят никакого внимания. И когда мор нападет на дерьмоедов соседа, тоже никто не удивится – чего только не бывает! А вот когда в каждом замке двор будет завален дохлыми дерьмоедами, начнется такая паника – я тебе описать не могу.

– У меня такое впечатление, что ты работаешь не на ндана-акусу Анабана, а на гильдию Мэсэнов, – фыркнул я. – Вот кто на этом деле заработает!

– Не очень-то они заработают, – усмехнулся Хэхэльф. – Мэсэны – ребята богатые и падкие на все новое, да и по ярмаркам шляются чаще, чем кто бы то ни было. К тому времени каждый из них хоть раз, да попробует мою пряность. А этого вполне достаточно. Так что любой дерьмоед, прошедший через его руки, долго не проживет.

– Понял, – фыркнул я. – И что будет?

– Ой, что будет! – он покачал головой. – Гражданская война – это как минимум. Ребята будут отбивать друг у друга последних дерьмоедов, чудом оставшихся в живых. Некоторые знатные господа попытаются заставить своих слуг жрать дерьмо, те станут убегать в леса, а там – ловить одиноких путников, чтобы сделать из них своих дерьмоедов. Одним словом, полный бардак. Рано или поздно население Земли Нао станет гадить где попало. И вот тогда начнется самое интересное. Каста Сох ни за что не допустит, чтобы приказ Ургов содержать землю в чистоте был нарушен. Повсюду будут слоняться свирепые Хинфа и убивать всех, кто под руку подвернется… В общем, через пару лет от нынешней Земли Нао мало что останется, сам понимаешь.

– Ничего себе, – изумленно сказал я. – Поверить невозможно. Чтобы из-за такой ерунды, как дерьмоеды, всему пришел конец… Вот это, я понимаю, Армагеддон!

– Обитатели Земли Нао существуют лишь потому, что не слишком докучают Ургам, – пожал плечами Хэхэльф. – А не гадить на землю – основное требование Ургов. На все остальное они готовы закрывать глаза. Им нет никакого дела до того, что творится на поверхности земли, лишь бы дерьмо там не валялось.

– А почему, собственно? – с запоздалым любопытством спросил я.

– А кто их знает. Все Мараха со своими причудами. Может быть, у них от чужого дерьма голова болит. А может быть, просто так, из вредности. Можно позволить себе покапризничать, если ты такой могущественный.

– Да уж, – растерянно согласился я. – Ну и дела. Бедная Альвианта!

– Это кто такая? – нахмурился Хэхэльф.

– Альвианта Дюэльвайнмакт, – вздохнул я. – Моя хорошая подружка. Мне кажется, что она заслуживает лучшей доли, чем геройская гибель в битве за последнего дерьмоеда.

– Если действительно не заслуживает, значит, с ней этого не случится, – пожал плечами Хэхэльф.

– Не переживай, дружище, я не буду тебе мешать, – улыбнулся я. – Кто я такой, чтобы вмешиваться в дела Мира, откуда собираюсь сделать ноги чем скорее, тем лучше? Если эти идиоты действительно не могут обойтись без тех, кто жрет их дерьмо, – тем хуже для них! Но слушай, чего я так и не понял: зачем ты ехал в Землю Нао инкогнито, на чужом корабле? Какая уж тут торговля?

– Несколько мешочков с пряностями всегда можно спрятать за пазухой. Для начала этого вполне достаточно: кому надо, тот попробует, а там начнутся заказы. Понимаешь, Ронхул, все-таки я – человек довольно известный, к сожалению. В юности никогда не задумываешься, что надо поменьше бузить – просто для того, чтобы твоя рожа не слишком четко отпечатывалась в памяти случайных знакомцев. И о том, что я вырос среди бунаба, тоже всем известно. Поэтому я подумал: будет лучше, если бунабская пряность впервые попадет в Землю Нао на корабле моего кузена Бэгли. Люди ведь просто устроены, они любят мыслить логически: если всем будет известно, что я приехал вместе с Бэгли, они тут же решат, что и товар его, а я просто помогаю ему в торговле. У меня уже была готова сказка для старых знакомцев в порту: дескать, я разорился и пошел в помощники к своему кузену… Но все повернулось иначе.

– И как ты теперь будешь выкручиваться? – заинтересованно спросил я.

– А теперь и выкручиваться не надо, – он легкомысленно махнул рукой. – Пусть идет, как идет. В случае чего, если какой-нибудь альганский колдун все-таки докопается, что я продаю им отраву, все можно будет свалить на тебя: дескать, демон разгневался на Таонкрахта и хорошую вещь испортил.

– Правильно, – согласился я.

– Ну что, теперь тебе все ясно? – спросил Хэхэльф.

– Ага.

– И что скажешь?

– Ничего. – Я пожал плечами. – Не могу сказать, что я в большом восторге от этой затеи, но… Знаешь, я отлично представляю себя на твоем месте. В другое время, в другом Мире, в конце концов.

– Что ты имеешь в виду? – нахмурился он.

– Просто я лишний раз убедился, что мы очень похожи, – улыбнулся я. – Какая разница, чем заниматься, лишь бы получать удовольствие от игры, верно? И иметь шанс пересесть за другой стол, когда почувствуешь, что заигрался.

– Да, – серьезно согласился он. – Шанс отойти в сторону – это самое главное. На других условиях я стараюсь не играть.

– Думаю, мы с тобой отлично проведем время в Земле Нао. – Я решил, что все сказано, и мечтательно уставился на небо.

– И с пользой, – усмехнулся Хэхэльф. – Ладно, пошли обедать… Смотри-ка, и эта маленькая злодейка наконец-то угомонилась!

Теперь оба щенка чару сладко спали, разомлев в лучах трех теплых солнышек. Воинственная девочка даже во сне крепко впилась крошечными острыми зубками в сапог Хэхэльфа, так что мне пришлось отдирать ее силой.

– Как ты назовешь этих безобразников? – спросил я.

– А разве их надо как-то называть? – удивился Хэхэльф. – Бунаба никогда не дают имена своим чару.

– Лучше, чтобы у зверя было какое-то имя, – рассудительно сказал я. – Это поможет вам подружиться. Когда даешь кому-то имя, между вами возникает связь.

– Я-то полагал, это касается только кораблей. Тогда имя должно быть не первое попавшееся, – серьезно кивнул Хэхэльф. – Буду думать!

Он отнес чару в шатер, заменявший на «Чинки» капитанскую каюту, и уложил их на свое одеяло. Я понял, что парень решил последовать моему совету и начал баловать своих зубастых питомцев. Человека, который укладывает своих собачек в собственную постель, нельзя назвать строгим хозяином.

* * *

Этой ночью я закутался в тонкое одеяло Ургов и уселся на палубе. У меня было назначено свидание, и я не собирался его откладывать.

Тихо, чтобы не потревожить загорелого здоровяка, несущего вахту возле кормового весла «Чинки», я прошептал: «Хугайда», – и волшебный ветер тут же ласково растрепал мои волосы. Я сделал вдох, осторожный, как первый поцелуй. Воздух был горячим и ароматным. Он пах не влагой и свежестью, как положено морскому ветру, это был незнакомый запах, сладковатый и терпкий, удивительная смесь аромата сандалового дерева и степной травы. На этот раз ветер не собирался демонстрировать мне свою веселую силу, он был нежным и умиротворяющим, таким умиротворяющим, что я сам не заметил, как задремал.

А когда меня разбудили первые лучи белобрысого солнышка, я открыл глаза и обнаружил, что, пока я спал, мир стал настолько прекрасен – у меня дыхание перехватило! Впрочем, в окружающем мире не произошло никаких разительных перемен. Изменился я сам.

Человек, который проснулся этим утром на палубе «Чинки», был именно таким парнем, каким я всегда мечтал стать: мужественным, веселым и абсолютно равнодушным к собственной участи – не на словах, а на самом деле. Это чудо произошло со мной не впервые. И раньше случались в моей жизни такие минуты, мощные и опасные, как вспышки на солнце, но куда менее продолжительные, чем хотелось бы. А сейчас я чувствовал, что у меня есть шанс растянуть это изумительное мгновение, удержать его при себе, балансируя с отчаянным бесстрашием канатоходца, который работает без страховки.

Я решил, что надо бы умыться, но вместо того чтобы идти к бочке с водой и поливать себя из кувшина, я просто снял одежду и сиганул в темную зеленую воду, не задумываясь о последствиях: как я буду догонять парусник после того, как искупаюсь, как вскарабкаюсь на палубу – кажется, я вообще утратил способность задумываться о последствиях своих поступков. Опасно для жизни, конечно, но руки развязывает.

Я с удовольствием поплавал в теплой морской воде, а потом несколькими мощным гребками догнал шустрого «Чинки». Теоретически это было совершенно невозможно, но меня подгонял мой волшебный ветер, так что понятие «невозможно» вычеркивалось из моего личного словаря – по крайней мере до поры до времени.

Я взял такой разгон, что взобраться на палубу без вспомогательных средств оказалось плевым делом. Я и сам не заметил, как там очутился. Прежний Макс (или Ронхул, какая, к черту, разница) ни за что не справился бы с таким трюком, но я и бровью не повел: зачем тратить время и силы на такое бесполезное занятие, как удивление?

Через минуту я уже насухо вытерся, оделся и снова уселся на гладкой поверхности палубы. Матросы Хэхэльфа косились на меня с суеверным ужасом: мое купание произвело на них неизгладимое впечатление. Я открыл было рот, чтобы сказать им: «Ерунда, ребята, не обращайте внимания!» – но понял, что эта фраза прозвучит фальшиво и напыщенно, так что лучше просто промолчать.

– Ты сияешь, как новенький щит, Ронхул! – удивленно сказал Хэхэльф. – Ребята говорят, ты тут такие чудеса вытворял…

– Никаких чудес, просто искупался, – улыбнулся я.

– «Просто»? – недоверчиво переспросил он.

Я молча кивнул.

– Ничего себе. С тобой и правда какие-то чудеса творятся, как я погляжу.

– Это верно, – мечтательно согласился я.

Весь день я был дрянным собеседником. Никак не мог убедить себя, будто у меня действительно есть необходимость общаться с людьми. Я не знал, о чем с ними говорить и зачем это нужно. Впрочем, к вечеру проблема коммуникации уладилась сама собой: я немного привык к произошедшим со мной переменам и понял, что небо не рухнет на землю, если таинственный незнакомец, в которого я превратился, будет вести себя, как старый добрый Макс – чего зря людей пугать. Так что за ужином я вовсю развлекал Хэхэльфа и его команду своей болтовней. Получалось не хуже, чем прежде. Даже лучше.

– И все-таки что с тобой стряслось, Ронхул? – спросил Хэхэльф, когда мы устроились на корме за очередным кувшинчиком из его запасов.

– Что-то замечательное, – честно сказал я. – Сам не знаю, как объяснить.

– Утром ты был похож на одержимого, – заметил он.

– Думаю, так оно и есть. Не так уж это плохо, дружище. Скорее наоборот – если ты одержим древним ветром Хоманы. По крайней мере теперь я не сомневаюсь, что мы с тобой действительно здорово повеселимся в Альгане… Кстати, о веселье. Хочешь, открою тебе один секрет?

– Какой такой секрет? – оживился Хэхэльф.

– Варабайба мог сразу отправить меня домой, – усмехнулся я. – Ему это ничего не стоило. Он ловко меня провел: ходил вокруг да около, запугивал меня своими историями о неведомых Мирах и полной утрате памяти… Вранье все это было!

– Откуда ты знаешь? – изумился Хэхэльф.

– Понятия не имею, откуда. Но знаю. Сегодня утром я проснулся счастливым обладателем ответов на многие вопросы, в том числе и на те, которые никогда не собирался задавать.

– И все-таки я не понимаю…

– Я и сам не очень-то понимаю. Просто теперь я знаю без тени сомнения – так, словно побывал в его божественной башке и перерыл там несколько сундуков, – что Варабайба водил меня за нос. Бог он там или нет, а очень могущественный тип, это точно! Но он решил, что просто отпустить меня домой – это слишком скучно. Опять же в этом случае от меня не будет никакой пользы. А вот отправить меня обратно в Альган, чтобы я помог тебе устроить там переполох – именно то, что нужно!

– Ладно, положим, ты прав, – задумчиво кивнул Хэхэльф. – И ты так спокойно к этому относишься? Что-то не верится.

– Еще вчера вечером я бы рвал и метал, – кивнул я. – Или, чего доброго, ревел бы, как девчонка, с меня сталось бы. Думаю, именно поэтому вчера я ни о чем не догадывался. И не догадался бы, если бы мне не стало абсолютно безразлично – и это открытие, и вообще все… Наверное, подобные открытия всегда происходят очень вовремя или не происходят вовсе.

Потом Хэхэльф отправился спать, а я снова остался сидеть на палубе. Древний ветер по имени Хугайда пришел ко мне, не дожидаясь приглашения. Он закружил меня и унес куда-то в ночную темноту, словно я был невесомым комочком пыли.

Наутро Хэхэльфовы матросы с ужасом рассказывали мне, что я просто исчез, а незадолго до рассвета снова появился на палубе, а мой дотошный друг пытался выяснить, куда я подевался.

«Никуда я не подевался», – вздыхал я, прекрасно понимая, что слова в этой фразе надо поменять местами. Мог бы получиться почти правдивый ответ: «Подевался в никуда»…

Мне не хотелось размышлять об этих чудесах. С тех пор, как я понял, что у меня слишком тяжелый взгляд, я стараюсь не смотреть пристально на то, что мне дорого. А мои таинственные отношения с живым древним ветром этого Мира стали сейчас единственным, что вообще имеет значение. Даже возвращение домой, надеждой на которое я жил с того дня, как очнулся в камине Таонкрахта, теперь казалось мне чем-то необязательным, своего рода морковкой, подвешенной перед мордой не слишком голодного осла.

Глава 12

Рыжий Хатхас, уллы и курмда

Несколько солнечных дней и воистину волшебных ночей спустя мы причалили к пристани. Бондох, большой портовый город в заливе Шан, был готов принять усталых путников в свои теплые, но равнодушные объятия.

Я первым покинул борт «Чинки». У Хэхэльфа и его команды было еще полно дел, а от меня им все равно никакого толку. Единственное, что я действительно умею делать на корабле, так это путаться под ногами.

Впрочем, я не стал уходить далеко, а уселся прямо на причале и принялся ждать Хэхэльфа.

– Сейчас, сейчас, Ронхул, – то и дело кричал он, перевешиваясь через борт, – уже идем!

Я знал, что до настоящего «уже» нам ой как далеко, но у меня не было никаких возражений. Сидеть на собственной дорожной сумке и издалека разглядывать разношерстную толпу – занятие ничем не хуже других.

– Мать твою! – Низкий густой бас раздался прямо над моим ухом. – Да это же старина «Чинки»! Значит, и Хэхэльф Кромкелет где-то рядом?

– Логика железная, – согласился я, поднимая глаза на незнакомца.

Я ожидал, что обладателем роскошного баса непременно окажется какой-нибудь громила, этакий шкаф идеальной кубической формы. Ничуть не бывало. Передо мной стоял невысокий человек, тощий и жилистый. Он был рыжий, как апельсин; в свой жизни я видел немного таких идеально рыжих людей. Его костюм был способен поколебать даже мою благоприобретенную невозмутимость. Можно подумать, что парень собирал многочисленные предметы своего гардероба по всему свету. Короткая цветастая бунабская юбка надета прямо поверх узких кожаных штанов, голенища сапог зачем-то обмотаны пестрыми тканями, которые удерживались с помощью толстых деревянных браслетов, из-под халндойнской куртки из тонкой коричневой замши виднелось некое подобие плетеной декоративной кольчуги, на поясе висела большая кожаная сумка, похожая на самодельный рюкзак, шею обвивали груды диковинных ожерелий, которые скрывались под старенькой вязаной шалью с бахромой, явно ручной работы, а рыжую голову венчал драгоценный шлем, помпезный, как царская корона.

– Ну и где он? – нетерпеливо спросил меня рыжий незнакомец. – Надеюсь, ты не станешь говорить мне, что убил моего лучшего друга и теперь это твой корабль? Плохие новости на голодный желудок – это не по мне!

Я не успел ответить: Хэхэльф собственной персоной обрушился на нас сверху. Просто перемахнул через борт и вцепился в рыжего мертвой хваткой. Если бы я успел, я бы поставил остатки своей кумафэги на то, что ребята не удержатся на ногах и рухнут на пристань, но они устояли.

– Что творится! – взревел Хэхэльф. – Клянусь исподним Варабайбы, Хатхас, ты еще коптишь небо!

– Еще бы! – подтвердил рыжий. – А ты как думал?

– Я думал, что ты давно курмдой подавился, старый засранец, если уж третий год не объявляешься у меня в Сбо.

– Курмдой захочешь – не подавишься! – рассудительно ответствовал удивительный Хатхас.

Еще несколько минут ребята несли всякую милую чушь, как и положено при встрече старых друзей. Я молча наслаждался этим шоу – оно того стоило.

– И каким ветром тебя сюда занесло? – Хэхэльф наконец отпустил своего приятеля и теперь с удовольствием его разглядывал. – На кого ты похож, чудо! – покровительственно добавил он.

– А, – отмахнулся тот, – недавно потрошили один хуторок возле Койдо, вот и приоделся. Чего только не найдешь в сундуках у этих скупщиков краденого. Не могу же я, как уллы, голышом бегать.

– Еще чего не хватало, – усмехнулся Хэхэльф. – Ну вот, был на Халндойне, а ко мне не заглянул.

– Я там был не один. Ты же знаешь, уллы в Сбо не поедут.

– Это правильно, – согласился Хэхэльф. – Кто их туда пустит? А ты до сих пор с ними разбойничаешь?

– То с ними, то не с ними, – неопределенно ответил рыжий. – Я было совсем от них ушел, да вот в прошлом году у меня страмослябы корабль увели. Не повезло, на самого Пучегора нарвался. Я-то сам уплыл: ты меня знаешь, мне два дня в море – одно удовольствие, а ребят моих в плен взяли. Так что пришлось вернуться к уллам. Ничего, немного подзаработаю, будет у меня через год новый корабль.

– А то просто переходи ко мне, – предложил Хэхэльф.

– Да что с тобой заработаешь! – вздохнул его приятель. – Ты же как был мечтателем, так и остался.

– Не заработаешь?! Еще и сорока дней не прошло с тех пор, как мы с Ронхулом приволокли на мой «Чинки» сундук с кумафэгой, – надменно сообщил Хэхэльф.

– Целый сундук, что ли? – недоверчиво переспросил рыжий.

– Половину, – честно признался Хэхэльф. – А тебе мало?

– Мне бы хватило, – задумчиво признал тот. И с любопытством уставился на меня.

– Это Ронхул Маггот, – представил меня Хэхэльф. И сообщил мне: – А это Хатхас, мой самый старый друг. Мы знакомы с детства. Мне было лет пять, а ему – восемь, когда мы совершили свой первый налет на оружейную комнату моего отца, а потом до смерти перепугали всех слуг в доме, целясь в них из арбалета: вдвоем мы кое-как справились с этой машиной.

Пока он представлял мне рыжего, тот изучающе сверлил меня внимательными черными глазами.

– Настоящий демон, что ли? – наконец спросил он Хэхэльфа.

– Такой настоящий, что мне самому не верится, – усмехнулся тот.

– Понятно, – кивнул Хатхас. – Что ж, это хорошо. У тебя есть еще какие-то дела на этой лоханке или ты уже готов отметить встречу?

– Ради такой встречи можно и дела отложить, – легкомысленно заявил Хэхэльф. – Ронхул, кидай свою сумку обратно. До завтра мы отсюда не выберемся, чует мое сердце.

– Ладно, – кивнул я.

Насколько я успел изучить себя прежнего, такая задержка должна была бы ввергнуть меня не то в отчаяние, не то и вовсе в бешенство: терять целый день ради какой-то дурацкой гулянки! Но сейчас мне было абсолютно все равно – пусть себе идет как идет. В глубине души я знал, что, если мне вдруг покажется, будто больше нельзя терять ни минуты, я Хэхэльфа за шиворот из-за любого стола выволоку. Или просто встану и уйду один, как в голову взбредет. Но пока скрытая во мне пружина не собиралась выпрямляться, так что я мог позволить себе роскошь идти на поводу у обстоятельств – до поры до времени.

* * *

– Ты здесь с уллами? – поинтересовался Хэхэльф, пока мы шли по причалу.

– А с кем же еще, – пожал плечами рыжий. – На ярмарку приехали. Ты же знаешь, в Бондох их всегда пускают.

– Ну да, здесь-то они особо не чудят, только добычу пропивают, – понимающе кивнул Хэхэльф. – Это надо же! Всегда хотел собственными глазами взглянуть на твоего хваленого старика Люсгамара. Он тоже тут, да?

– Все тут, – кивнул Хатхас. – И дядюшка Люсгамар, и его братец Чубарага, и племянник Догэ Пругэмаб. Даже дурачок Мызднтуг напросился на ярмарку.

Я оставался совершенно равнодушен к их беседе: ну, приехали в сей славный город какие-то уллы, судя по всему, такие же разбойники, как мои былые попутчики страмослябы, – и что из того? Тем сильнее оказалось потрясение при встрече с ними. Я не преувеличиваю. Куда только подевалась моя хваленая ясность, что осталось от моего драгоценного спокойствия? Все как рукой сняло. Впрочем, зрелище того стоило.

Когда пересекаешь оживленный морской порт, где на небольшой территории собрались представители чуть ли не всего человечества одновременно, начинаешь понимать, что, несмотря на отличия в костюмах, оттенках кожи, чертах лица, всех людей объединяет некое единообразие. И бунаба в метровой агибубе, и местный владетельный господин в драгоценной кольчуге, и оливково-смуглый парень в треугольном пончо (со слов Хэхэльфа я узнал, что он принадлежит к народу ансафа[77] с лесистого материка Уган), и желтолицый гархнарг в ярко-зеленом сарафане, и надменные мореходы Хабода с далекого Мадайка, одетые так роскошно, словно собрались на торжественный прием в каком-нибудь королевском дворце, – все они, вне всякого сомнения, были людьми, и различия между ними быстро переставали казаться существенными. Собственно говоря, именно поэтому я ожидал, что уллы, с которыми мне предстояло познакомиться, будут не менее человекообразны, чем все прочие двуногие обитатели этого мира.

Ага, как же.

Они действительно оказались двуногими, что правда то правда. Высоченными двуногими толстяками, равномерно заросшими густой черной шерстью – у меня язык не поворачивается назвать эту роскошную растительность волосами. Ходячие шубы из чернобурки – вот что это было такое. Шерсть не добралась только до носов и ладоней великанов – и на том спасибо. По этой причине ребята не нуждались в одежде. На них были только короткие шортики, да еще и с кокетливыми разрезами на бедрах. Такие можно увидеть разве только на очень юных, стройных модницах в каком-нибудь курортном городке, в самом разгаре лета. Девочек можно понять, грех это – скрывать от общественности такие замечательные бедра, но на месте уллов я бы позаботился, чтобы мои бедра не увидело ни одно живое существо. Скажу больше, если бы у меня была такая фигура, я бы вообще повесился или, на худой конец, навсегда заперся в какой-нибудь темной комнате, чтобы не позориться и не пугать ни в чем не повинных женщин и детей.

Впрочем, уллы были вполне довольны собой. Их добродушные широкие лица светились наивной гордостью. Я заметил, что они старательно выпячивают свои и без того огромные животы – наверное, в соответствии с их представлениями о прекрасном, брюхо должно быть как можно больше. У каждого на поясе висела такая же кожаная сумка, как у рыжего Хатхаса, – точнехонько посередине, как некий кошмарный гульфик.

Хатхас не стал нас знакомить, просто небрежно сообщил одному из великанов: «Вот, друзей встретил, пойдем пиво пить», – очевидно, этого было совершенно достаточно.

– Это уллы, Ронхул. – Хэхэльф покосился на меня с сочувствием. – Именно так они и выглядят, и ничего с этим не поделаешь. Есть только один выход: привыкнуть. Вот Хатхас прожил с уллами несколько лет и с тех пор все время к ним возвращается.

– А как тебя угораздило, дружище? – спросил я рыжего. – Могу спорить на что угодно, что сам ты не улл.

– Заметно, да? – усмехнулся он. – Это отдельная история, потом расскажу. А сейчас будем пить пиво. Там, за углом – «Пустой бочонок». Хвала старому Аэлсу: он всегда пускает нас в свой трактир!

И мы отправились в «Пустой бочонок» в сопровождении доброй дюжины великанов уллов. Я с уважением смотрел на хозяина трактира, высокого коренастого старика с всклокоченной седой шевелюрой. На его месте я бы вряд ли решился принять у себя таких посетителей.

Хотя, с другой стороны, что я, собственно говоря, знал об уллах? Вполне могло оказаться, что мохнатые обладатели кокетливых шортиков – самые воспитанные джентльмены под этим щедрым на сюрпризы небом.

Очень быстро я убедился, что слово «джентльмены» – не совсем то, что нужно. Уллы вели себя, как расшалившиеся ньюфаундленды. Их добродушная возня оказалась разрушительной для хрупкого материального мира: эти дяди быстренько сломали одну деревянную лавку, тут же разобрали обломки и начали шутливо тыкать ими друг друга в бока. Я понял, что, если кто-то из них сунется ко мне со своими «нежностями» – убью. Не знаю как, но убью обязательно.

– Ты чего, Ронхул? – удивился Хэхэльф. – Ты мрачнее тучи. Это ни к чему, уллы – не бунаба, можешь улыбаться сколько влезет.

– Спасибо, мне пока что-то не хочется, – вежливо ответил я.

– Не злись, Маггот! – подмигнул мне Хатхас. – Мои друзья многим действуют на нервы, но только поначалу. Когда ты привыкнешь к их облику, ты поймешь, что они отличные ребята.

– Да, наверное, все дело в облике, – неохотно согласился я.

– Представляешь, какими жалкими, маленькими, голыми червячками мы им кажемся? – лукаво спросил Хатхас. – Еще неизвестно, кому противнее. Думаешь, почему я нацепил на себя столько тряпок? Потому что мне так нравится? Просто мои приятели уллы все время уговаривают меня укутаться: видеть не могут мои тощие и, по их меркам, безволосые руки!

– А я думал, ты просто предпочитаешь носить на себе все свое добро сразу, – усмехнулся Хэхэльф. – Ты всегда был прижимистым парнем, Хатхас!

Наконец на столе появились кружки с пивом, такие огромные, словно мы собирались не пить, а топиться. Впрочем, само пиво оказалось выше всяких похвал: светлое, но густое и крепкое, с жирной, как сметана, пеной. После нескольких глотков я окончательно утратил былую ясность, зато обрел ненадежное, но приятное душевное равновесие слегка подвыпившего человека.

Хэхэльф и его рыжий приятель развлекали меня историями о своих детских подвигах, попутно Хэхэльф успевал таинственным шепотом вербовать Хатхаса в свою команду: в ход шли обещания хорошего заработка и таинственные намеки на «особые обстоятельства», в связи с которыми ему позарез требуется соучастие такого великого героя. Рыжий постепенно заглатывал многоэтажную наживку. Уллы не мешали нам беседовать, они даже не прислушивались к разговору. Думаю, им было не до нас: ребята осушали кружки одним глотком, доставали какую-то непонятную закуску из своих сумок, кидали ее в пасти и требовали добавки, зычно обменивались неразборчивыми короткими фразами и раскатисто хохотали.

– И все-таки как тебя угораздило связаться с этими красавчиками? – спросил я Хатхаса.

– Ох! – Он помотал своей рыжей головой, так что драгоценный шлем съехал на левое ухо. – Все началось с того, что они взяли меня в плен.

– Хорошее начало, – одобрительно кивнул я.

– Мне было всего пятнадцать лет, когда на меня пал жребий, – принялся рассказывать Хатхас. – Да ты, наверное, не знаешь, что это такое. Ты ведь не с Халндойна, Ронхул Маггот? Сам вижу, что не с Халндойна. Так вот, всем хороша жизнь на Халндойне, одно только плохо: каждый год случаются улльские набеги. Конечно, в таком большом городе, как Сбо, можно спать спокойно: если мои приятели уллы туда сдуру сунутся, портовая стража прогонит их в два счета. А вот если ты живешь в каком-нибудь маленьком городке на побережье или, того хуже, на приморском хуторе – дело плохо, жди гостей. С этими ребятами, – он показал на развеселившихся уллов, – вполне можно иметь дело, пока они не впали в боевую ярость. Но если уж уллу взбрело в голову подраться – пиши пропало! Убить улла еще можно, а вот успокоить не получится.

– Что меня удивляет – каким образом все эти поселки и хутора на побережье до сих пор существуют? – удивился я.

– Ты сначала дослушай! Наши хитрые халндойнцы быстро изучили своих воинственных соседей. Они поняли, что уллам абсолютно все равно, какую добычу брать: ценные вещи или старое барахло. Уллы разбойничают не из жадности, а по зову сердца. Просто раз в год им позарез надо погеройствовать как следует: душа просит. Деньги-то они зарабатывают, продавая курмду по всей Хомайге и здесь, в Земле Нао. Им с головой хватает и еще остается…

– А что такое курмда? – с любопытством спросил я.

– Ничего себе! Ты еще не попробовал?! – изумился Хатхас. Он развязал тесемки на своей кожаной сумке и протянул мне своего рода «сухарик» – маленький брикет, спрессованный из какой-то светлой сероватой массы.

– И что с этим надо делать?

– Как – что, мать твою?! Грызть! – безапелляционно заявил он.

Я вопросительно посмотрел на Хэхэльфа.

– Попробуй, Ронхул, – кивнул тот. – Хорошая штука. Сухое улльское пиво.

– Сухое пиво?!

– Ты сначала попробуй, а потом уже удивляйся, – посоветовал Хатхас.

Я отломил кусок «сухарика» и положил в рот, прислушиваясь к ощущениям. Через несколько секунд произошло нечто невообразимое: мой рот переполнился пивной пеной, такой же густой и вкусной, как у нормального жидкого пива, которое я только что пил. Плохо было одно: пены оказалось слишком много. Я почувствовал, что могу захлебнуться, если немедленно не избавлюсь от излишков. Позорно распахнул рот и попытался избавиться от остатков пенящегося «сухарика». Это оказалось непросто: он развалился на множество мелких крошек, и каждая стала источником невообразимого количества пены.

Друзья халндойнцы ржали, как взбесившиеся мустанги. Даже уллы заинтересованно косились на меня, добродушно скалясь до ушей. Я понял, что опозорился, но мне и самому было смешно.

– Ты пожадничал, – сквозь смех сообщил мне Хэхэльф. – Курмду едят очень маленькими кусочками, а ты такой ломоть в рот потянул! Это все равно, как если бы ты попытался разом заглотить полную кружку пива.

– Скорее уж бочонок! – простонал Хатхас. – Ох, Хэхэльф, ты же не видел, сколько он откусил!

– Предупреждать надо, – добродушно проворчал я.

– Извини, Ронхул, – виновато сказал ослабший от смеха Хэхэльф. – Честное слово, я не хотел с тобой шутить, но нам так редко доводится встретить человека, который пробует курмду впервые в жизни!

– Ладно уж. – Я сделал глоток нормального мокрого пива, чтобы окончательно избавиться от остатков пены во рту.

– Попробуй еще раз, – предложил Хэхэльф. – Только теперь возьми очень маленький кусочек. Лучше всего раскроши его на ладони и бери совсем по чуть-чуть.

Я отважился повторить эксперимент. На сей раз пены было в меру, и я наконец получил возможность оценить замечательные вкусовые качества курмды.

– Ладно, – сказал я Хатхасу. – Что такое курмда, я теперь запомню на всю жизнь. А что там у вас на Халндойне делают с уллами, которые разбойничают не для обогащения, а «по зову сердца»? Ты так и не рассказал.

– А, моя история, – хмыкнул он, закидывая в рот кусочек курмды. – Ладно, слушай дальше. Поскольку уллам все равно, какую добычу брать, халндойнские хуторяне завели такую полезную традицию: когда приходит время ежегодного улльского набега, они строят на побережье, у самой воды, хижину, какую-нибудь дрянную развалюху, лишь бы ветром не унесло, складывают туда кучу старого хлама – и все, готово! Уллы не пойдут в глубь острова, если найдут добычу у самой воды. Но остается еще одна проблема. Уллы выходят в море не столько для того, чтобы забрать чужое добро, сколько для того, чтобы отбить его у хозяина в хорошей драке. Так что пустой дом они, скорее всего, не тронут, а пойдут искать жилище, у которого есть хозяин.

– Душевные ребята! – хмыкнул я. – И как вы выкручиваетесь?

– Не мы, – поправил меня Хатхас. – Они выкручиваются. В таких случаях принято бросать жребий. В жеребьевке принимают участие все мужчины, начиная с пятнадцати лет. Впрочем, в некоторых местах женщины тоже – все, кроме тех, у кого совсем уж маленькие дети. В том же Койдо, например, все равны перед законом о защите поселения. Тот, на кого выпадет жребий, должен остаться в хижине и стеречь барахло. Когда придут уллы, он должен драться с ними не на жизнь, а на смерть, словно защищает не кучу ненужного хлама, а свое достояние. Дело заканчивается тем, что уллы его убивают или оглушают – это уж как повезет – забирают добро и, счастливые, уезжают восвояси. Теперь они получили все, чего хотели: и драку, и добычу. Все честь по чести.

– Понятно, – кивнул я. – Да, наверное, это разумно.

– Скажем так, практично, – вмешался Хэхэльф. – Если у хижины с барахлом не будет защитника, уллы, скорее всего, пойдут дальше, и тогда дело не ограничится всего одним убитым.

– Я оказался редкостным счастливчиком, – продолжил Хатхас. – Моя семья переехала в Койдо, когда мне стукнуло четырнадцать лет. Так что на следующий год мне пришлось принять участие в жеребьевке. И жребий пал на меня. Если бы это случилось сейчас, я бы, пожалуй, не стал веселиться. Но тогда я был мальчишкой. Глупо звучит, но я был совершенно счастлив: судьба дала мне шанс стать героем, и мой отец мог пойти в задницу вместе со своими великими поучениями о том, как следует прожить жизнь. Будешь смеяться, но первое, что я сделал после того, как на меня пал жребий, – это послал его подальше! И мой грозный отец ничего не сказал в ответ. Он промолчал, поскольку я больше не был его сыном. Я был живым мертвецом, а мертвецами никто не смеет командовать, поэтому мне разрешалось все. Три дня, пока горожане строили хижину на побережье и свозили в нее мусор из своих кладовых, я был самым счастливым человеком в мире. Не могу сказать, будто я вытворял нечто из ряда вон выходящее – тогда мне просто не хватало воображения, – зато я знал, что могу сделать все, что взбредет в голову, и никто слова поперек не скажет. Таким счастливым я, пожалуй, уже никогда не буду, сколько бы курмды ни съел за обедом. А потом меня привели к хижине, дали столько оружия, что я не мог удержать его в руках, и оставили в одиночестве. Хорошо быть мальчишкой! Мальчишки не боятся смерти, и в этом их великая сила. Когда появились уллы, я сражался с ними с таким же азартом, с каким тузил соседских ребят. Сейчас сам не могу поверить, но мне удалось уложить пятерых уллов. Четырех я подстрелил из лука, одного за другим, а пятого прирезал – и как только изловчился? Дело кончилось тем, что дядюшка Люсгамар оглушил меня своей дубиной, а потом сказал своим спутникам, что из такого мальчишки может вырасти великий воин, поэтому он заберет меня с собой и будет кормить, как собственного сына. Он до сих пор чувствует себя виноватым, что я вырос таким тощим: уллы считают, что худой человек – что-то вроде тяжелобольного. Но кормил-то он меня на славу, просто комплекция у меня такая тщедушная… Одним словом, я очухался уже на улльском корабле. Подумал: вот сейчас они меня будут убивать. Но вместо этого мне тут же принесли котел похлебки из сала халдобы, а потом появился дядя Люсгамар и спросил, не буду ли я так добр научить его сыновей хорошо стрелять из лука? Дескать, ему очень понравилось, как я стреляю. Сам понимаешь, он тут же купил меня с потрохами. Когда тебе всего пятнадцать лет, и вдруг такой здоровенный дядя смотрит тебе в рот и просит научить чему-то других таких же здоровенных дядь, начинаешь думать, что жизнь удалась… Наверное, поэтому я у них так хорошо прижился.

Уллы тем временем начали веселиться по-настоящему. Один из них, как мне показалось, самый старший в компании, забрался на стол и выкидывал там отчаянные коленца, нечто среднее между твистом и гопаком, если вы способны вообразить, как это выглядит. Остальные приплясывали вокруг стола, ритмично хлопая в ладоши, и хором пели: «Чуб-чуб-чуб-чуб-чуб – Чубарага! Люс-люс-люс-люс-люс – Люсгамар!» Они без конца повторяли этот незамысловатый текст, так что у меня была возможность выучить его наизусть. Боюсь, чего мне никогда не удастся, так это его позабыть.

– Это песня о твоем дядюшке Люсгамаре и его брате? – полюбопытствовал Хэхэльф. – А почему в ней не упоминаются все остальные?

– Экий ты темный! – хмыкнул Хатхас. – А может, ты тоже демон?

Хэхэльф шутливо ткнул его кулаком в подбородок. Через мгновение эти двое уже катались по полу, как разыгравшиеся щенки. Впрочем, тузили друг друга они вполне по-настоящему, только драка сопровождалась не надрывной руганью, а хохотом противников. Никто, кроме меня, не обращал на их потасовку внимания. Уллы продолжали петь и плясать, а прочие посетители трактира почти с благоговением наблюдали за этим незабываемым зрелищем.

– Эй, Хатхас, ты не слишком усердствуй, – наконец сказал я. – Мне с этим парнем еще до Альгана добираться.

– Это кто еще не должен усердствовать! – промычал Хэхэльф откуда-то из «центра циклона». – Не бзди, Ронхул, я его в два счета сделаю!

Лишь четверть часа спустя эти двое угомонились и снова уселись за стол, красные, встрепанные и счастливые. Драгоценный шлем рыжего мирно успокоился под столом – как я понимаю, хозяину было глубоко наплевать на его участь.

– Так что там, собственно, с этой улльской песней? – с любопытством спросил я. – О чем они поют, если не о себе?

– Они поют о Чубараге и Люсгамаре, – пояснил Хатхас. – Но не о тех Чубараге и Люсгамаре, которые присутствуют здесь, а о своих древних богах. Чубарага и Люсгамар – это пивные боги, а мои приятели просто получили свои имена в их честь. Считается, что Чубарага и Люсгамар научили первых уллов готовить курмду. Поэтому, когда уллы напиваются, они всегда поют хвалебную песню своим богам и танцуют благодарственный танец – вот и все.

– А что это за боги такие? Вроде Варабайбы? Они тоже живут вместе с уллами и дают им добрые отеческие советы? – заинтересовался я.

– Не говори ерунду, – строго сказал рыжий. – Никто не знает, где живут улльские боги. Известно только, что сами уллы уходят к ним после смерти. Каждый идет к тому богу, в честь которого назван. Если разобраться, дяде Люсгамару повезло: ему светит целая вечность пива, с таким покровителем, как у него, не пропадешь!

– Здорово, – улыбнулся я. – А что, кроме пивных богов, есть еще какие-то?

– Спрашиваешь! У уллов много богов, я сам всех не припомню. Есть Агум – бог гнева; Гома Гэйгоба, который научил уллов писать и считать; Гамбустыг – изобретатель замков и запоров, оберегающих от краж; Бэга-Бэга-Тыга, исцеляющая от недугов, Ныздынбыба, обитающая в горячих источниках; Олгом – бог праведного возмездия; Гардумба – покровитель щедрости и устроитель первых пиров; Шаробыльбах – бог трудного дня, покровительствующий тем, кто встает на рассвете… Да всех и не упомнишь![78]

– Здорово! – повторил я и машинально отправил в рот еще кусочек курмды.

Сколько я ее сожрал за этот длинный дурацкий день – описать невозможно. Впрочем, на пол я уронил еще больше, особенно в конце «фестиваля».

Под вечер я окончательно перестал осознавать происходящее, зато преисполнился счастливой уверенности, что Мир, в котором я живу, – чудное местечко, окружающие меня люди – создания ангельской кротости, а я – самый замечательный парень на свете, пользующийся всеобщей любовью и заслуженным восхищением. Словесная каша, в изобилии вываливающаяся из моего рта, казалась мне сборником великих откровений, а плохо скоординированные телодвижения – исполненными совершенно особой величественной грации… Да уж, могу себе представить!

Если честно, так нажираться мне удавалось только в далекой юности, да и то нечасто, всего пару раз, когда шквал дармового коньяка обрушивался на стабильно голодный желудок. Смутно помню, что в конце праздника я отплясывал вместе с уллами, с энтузиазмом подпевая: «Чуб-чуб – Чубарага» и то и дело восклицая: «Йох! Унлах!» – в точности, как мой давнишний собутыльник Таонкрахт, будь он трижды неладен. Волосатые чудовища одобрительно отзывались о моих хореографических талантах, а Хэхэльф смотрел на меня дикими глазами. До сих пор он считал меня вполне приличным человеком – и вот, на тебе.

* * *

Тем не менее Хэхэльф не бросил меня в компании моих новых братьев по разуму. Утром я проснулся в шатре на палубе «Чинки», да еще и укутанный в волшебное одеяло Ургов – думаю, именно оно и помогло мне выжить.

Хэхэльф уже был на ногах и взирал на меня с заметным сочувствием.

– Ты жив, несчастье? – снисходительно осведомился он.

– Жив, – с некоторым сомнением подтвердил я. Потом произвел ревизию своих ощущений и с удовольствием убедился, что мои дела не так уж плохи. Ну да, альганского розового мы, хвала Аллаху, не пили!

– И как меня угораздило? – недоуменно спросил я – скорее себя самого, чем Хэхэльфа. Но ответ на этот риторический вопрос у него имелся.

– Ты сколько курмды сгрыз, помнишь? А один кусочек вроде того, который ты отправил в рот с самого начала, – это же все равно, что большая кружка обыкновенного пива.

– Ничего себе! – ужаснулся я. – Получается, я выдул несколько бочонков?

– Вроде того. Курмда тем и хороша для того, кто хочет как следует напиться: столько жидкости ни в одно брюхо не поместится.

– Ох! – вздохнул я. – Вообще-то предупреждать надо.

– Вообще-то соображать надо! – парировал он. – Я тебе не нянька. Ладно, все хорошо, что хорошо кончается. Иди искупайся, будем собираться в дорогу. Или хочешь еще денек погулять?

– Курмды погрызть? – простонал я. – Спасибо, с меня хватит.

– А плясал ты замечательно! – сказал Хэхэльф мне вслед. – Я уж начал сомневаться: не улл ли ты, часом? Просто очень худой и бритый.

Я разделся, перед тем как нырнуть в море, и немного испугался: невооруженным глазом было видно, что я здорово растолстел. Ничего страшного, конечно, но я привык к своему плоскому животу, и мне совершенно не понравилась небольшая, но вполне заметная складка, нависающая над поясом.

Искупавшись, я потребовал у Хэхэльфа зеркало и с отвращением уставился на свою рожу: кажется, за минувший день она стала ровно в два раза шире. Думаю, кырба-ате были бы мною довольны.

– Это что, тоже от курмды? – сердито спросил я Хэхэльфа.

– Ну да, – хмыкнул он. – Ты ее столько сожрал, я бы не удивился, если бы ты превратился в улла. Говорят, такое тоже бывает.

Я отлично понимал, что Хэхэльф шутит, но его заявление все равно повергло меня в самую настоящую панику. Я снова уставился в зеркало, чтобы убедиться, что не начал зарастать густой черной шерстью. К счастью, ничего, кроме недельной щетины на моей непомерно раздавшейся вширь роже, не обнаружилось. Время от времени я брал у Хэхэльфа некое подобие опасной бритвы, чтобы привести себя в порядок, но в последние дни совсем обленился. Зато сейчас я схватился за его бритвенный прибор как утопающий за соломинку и скоблил свои округлившиеся щеки, пока они не стали идеально гладкими. Хэхэльф наблюдал за моими судорожными действиями с немым восхищением.

– Ты что, поверил? – наконец расхохотался он.

– Нет, конечно, – вздохнул я. – Но все равно это ужасно. Так отожраться за один день… Все, больше никакой курмды! Хватит, нагулялся.

– Дело хозяйское, – усмехнулся он. – Но вообще-то вполне достаточно просто знать меру.

– Знаешь, что самое противное? – хмуро сказал я Хэхэльфу после того, как он позавтракал (я-то был так шокирован видом своего округлившегося живота, что даже смотреть не мог на еду), и мы решили еще раз искупаться на дорожку.

– Да ну тебя, Ронхул, не будь занудой! – отмахнулся он. – Было бы из-за чего шум поднимать. Три дня в дороге, и от твоего пуза следа не останется. А даже если и останется, уверяю тебя, добрая половина человечества все равно сочтет тебя тощим, а прочим покажется, что ты просто худой.

– Да не в пузе дело, – вздохнул я. Набрал побольше воздуха в легкие, нырнул, потом снова появился на поверхности и хмуро сказал ему: – Чудеса закончились. Помнишь, какой я был? Легкий, как пух, веселый и ко всему равнодушный. А теперь – все! Я снова стал таким, как раньше.

– Ну и что? Чудеса – не кошелек, чтобы все время оставаться у тебя за пазухой, – пожал плечами Хэхэльф. – Они приходят и уходят, заставляя нас выть от тоски по несбывшемуся, а потом снова возвращаются, когда мы их не ждем. И вообще нет ничего более переменчивого, чем человеческое сердце – разве ты не знал? Было бы странно, если бы ты всегда оставался одним и тем же.

Я изумленно уставился на своего друга.

– Слушай, я не удивлюсь, если завтра выяснится, что ты – очередной замаскированный бог, вроде Варабайбы, или тайный предводитель всех Мараха, или… – Я умолк, поскольку больше ничего не мог придумать.

– Ну что ты. Не сочиняй, – фыркнул он. – Я просто Хэхэльф Кромкелет из Инильбы, а если в моей башке иногда и появляется удачная мысль – что ж, с кем не бывает.

Мой друг скрылся под водой, а потом его лохматая голова появилась на поверхности в нескольких метрах от меня.

Разговор явно был закончен – оно и к лучшему. Пришло время действовать, и я уже чувствовал вполне ощутимый зуд в ногах. Нетерпеливые конечности настойчиво просились в дорогу.

* * *

Пока мы купались, на палубе «Чинки» объявился рыжий Хатхас. Он приволок с собой чуть ли не дюжину дорожных сумок – судя по всему, парень переехал сюда всерьез и надолго.

– Все-таки решился? Вот и молодец! – обрадовался Хэхэльф.

– Да вот, посмотрел, что курмда с демонами делает, и понял: пора мне бежать от уллов куда глаза глядят! – усмехнулся он.

– Слушай, а как ты умудрился остаться таким тощим? – с неподдельным интересом спросил я. – Меня за один вечер вон как разнесло! Уверен, ты же эту курмду каждый день грызешь.

– И не только курмду, – подтвердил Хатхас. – Просто так уж мне не повезло с телом: корми не корми, а толку никакого. Думаю, мой отец куда-то торопился в ту ночь, когда меня мастерили, и сделал свою работу спустя рукава.

– На горшок он торопился, куда же еще! – фыркнул Хэхэльф. – Ладно, идем пошепчемся. Расскажу тебе, чем вы с ребятами будете без меня заниматься, а потом мы с Ронхулом начнем бодро перебирать ногами… Кстати, ты не в курсе, мы сегодня сможем отсюда уехать?

– Конечно, – кивнул тот. – Вам повезло, сегодня как раз уходит большой караван в Эльройн-Макт. Бухубаты – ночные звери, так что они появятся на окраине Бондоха только на закате. А ты не знал?

– Скажем так, я на это здорово надеялся, но немного сомневался, – с явным облегчением сказал Хэхэльф. – Ты меня успокоил. Меньше всего на свете мне хочется сидеть в Бондохе до следующего каравана. Дел у меня пока здесь нет, а что касается развлечений… Вчерашнего праздника вполне достаточно.

Они ушли в шатер, а я остался на палубе, мучимый любопытством: что это за «бухубаты» такие и что за караван, с которым мы собираемся ехать? До сих пор я был уверен, что нам предстоит пеший поход по какой-нибудь очередной Быстрой Тропе.

Часа за два до заката мы с Хэхэльфом покинули корабль, отягощенные дорожными сумками – никуда от них не денешься! – и оружием. За пазухой у моего спутника возбужденно попискивали щенки чару. Он решил, что за время разлуки чару его забудут и сочтут своим хозяином кого-нибудь другого – да хоть того же рыжего Хатхаса. Насколько я понял, этот вариант Хэхэльфа совершенно не устраивал.

Моя палица, драгоценный подарок Варабайбы, здорово отравляла мне жизнь, дружески похлопывая меня по левому бедру при каждом шаге, но приходилось терпеть: оружие, подаренное богом, как-то не принято выбрасывать в первый попавшийся мусорный контейнер.

Быстрым шагом мы миновали портовые кварталы, так же стремительно прошли через весь город – он показался мне оживленным и процветающим, но довольно неухоженным – и наконец оказались на окраине Бондоха, на перекрестке нескольких дорог. Одна из них напоминала скорее траншею, чем обыкновенную тропу. Хэхэльф удовлетворенно кивнул и уселся на обочине.

– Будем ждать, – лаконично сказал он.

– Чего ждать-то?

– Каравана, который доставит нас на границу Шантамонта и Альгана, а может, и к самому замку твоего приятеля Таонкрахта – это смотря какой дорогой они сейчас ходят… Зачем сбивать ноги, если можно путешествовать, развалившись в телеге, верно?

Я энергично закивал, поскольку уже успел испытать все прелести пешей ходьбы в компании пудовой палицы гуки-драбаки. Не такой уж большой город был этот Бондох, мы пересекли его всего за час с небольшим, а я уже порядком устал.

– Хатхас сказал, что караван уходит на закате, – пробормотал Хэхэльф, уставившись на небо. – А я поторопился. Можно было зайти куда-нибудь выпить пива… Ничего, час можно и подождать. А пиво у меня и с собой есть. Ты, конечно, откажешься?

– Разве что глоток за компанию, – с некоторым сомнением сказал я, вспоминая свое щекастое отражение в зеркале.

– А больше и не дам, – усмехнулся он. – Самому мало.

– Два глотка, – решил я. – А будешь выпендриваться, вообще все выжру. Где наша не пропадала.

– Повезло мне, – говорил Хэхэльф, лениво потягивая пиво. – Вовремя я встретил Хатхаса. Теперь я за свой «Чинки» спокоен. Мои ребята – надежные парни, но сообразительности им не всегда хватает. А с Хатхасом они сделают парочку рейсов в Сбо и обратно, поторгуют, глядишь, и заработают немного… А если со мной что случится – что ж, по крайней мере буду знать, что мой «Чинки» отошел к хорошему хозяину.

– Если с тобой что-то случится? – переспросил я. – Думаешь, может?

– Поживем – увидим, – флегматично отозвался Хэхэльф. И серьезно добавил: – Война – это война, даже если никто, кроме тебя, не знает, что она уже началась.

– А она началась?

– Для меня – да. А как для тебя – не знаю. В таких делах каждый сам для себя решает.

Потом Хэхэльф беззаботно рассмеялся и извлек из-за пазухи своих зубастых питомцев. Он явно хотел сменить тему, и я не стал ему в этом препятствовать.

Глава 13

Экспресс Бондох – Альтаон

Обещанный караван действительно появился на закате и потряс меня до глубины души. Таинственные «бухубаты» оказались самыми настоящими ежами, только огромными, размером с коробку из-под телевизора, очень толстыми, с короткими густыми иголками, пушистыми, как колючки некоторых декоративных кактусов. К моему величайшему изумлению, парочка этих толстяков без видимого напряжения волокла за собой настоящий «поезд» – добрый десяток загруженных доверху телег, сцепленных между собой. Никакой упряжи на «ежиках» не было: ремни, прицепленные к головной повозке, они держали в зубах.

Во главе эшелона шагал высокий худой человек в широких кожаных штанах и меховом жилете, надетом на голое тело. Он был экипирован в точности, как мой старый приятель Мэсэн, и вообще был похож на него, как родной брат: такой же лохматый, жилистый, загорелый, с внимательным настороженным взглядом и самодовольной улыбкой, старательно спрятанной в уголках губ.

– Это и есть караван? – недоверчиво спросил я Хэхэльфа.

– Ну да, а что же еще, по-твоему? Парадный выезд Великого Рандана Таонкрахта ко двору Ванда? – ехидно отозвался он.

– А эти зверушки не надорвутся, если еще и мы взгромоздимся на одну из телег?

– Да ты что! Это же бухубаты. Самые сильные звери на Мурбангоне, а может быть, и во всем Мире. Знаешь, сколько весит поклажа на этих телегах? Наш с тобой вес мало что изменит, поверь мне на слово.

– Не забывай, теперь я толстый, – усмехнулся я.

– Такое забыть невозможно! – фыркнул он. – Ничего, Ронхул Маггот, даже если бы ты полгода грыз курмду, без остановки… – Хэхэльф не договорил, потому что лохматый погонщик бухубатов поравнялся с нами и начались переговоры.

Ребята торговались полчаса, не меньше. Я не вмешивался, а наслаждался – это был своего рода эстрадный номер, гениальная импровизация, достойная куда большей аудитории. Спорщики стоили друг друга. Я-то был совершенно уверен, что на самом деле Хэхэльфу глубоко по фигу, две или три монетки отдавать предводителю каравана. Я уже успел изучить своего друга и отлично знал, что его демонстративная прижимистость – всего лишь дань бунабскому воспитанию и заодно лишний повод пошутить. Вот и сейчас он торговался из любви к искусству, а не потому, что спорная монетка действительно имела для него какое-то значение. А вот погонщик бухубатов, как мне показалось, относился к торгу куда серьезнее. Собственно говоря, именно поэтому он и проиграл спор. В конце концов, Хэхэльф сунул ему две монетки, и парень принялся деловито разгружать одну из телег – вторую по счету. Первая и без того была почти пустой – очевидно, она предназначалась самому предводителю каравана. Через несколько минут он аккуратно распределил груз по остальным телегам и нетерпеливо буркнул: «Йох! Залезайте!» Мы не заставили просить себя дважды.

* * *

В пути я веселился, как никогда прежде, особенно поначалу. Стоило представить, как это должно смотреться со стороны: два толстых ежа волокут за собой тяжело груженные телеги, на одной из которых восседают взрослые, вооруженные до зубов мужики – бред пьяного мультипликатора, да и только. Кроме всего бухубаты громко пыхтели, а их погонщик фальшиво напевал какую-то идиотскую песенку, все время один и тот же куплет:

– У далекого Муммайха есть жена – умна не очень. Есть еще урэгов много у Муммайха из Альгана…

Потом он делал небольшую паузу и начинал сначала.

– Между прочим, это я сочинил, – гордо сообщил мне Хэхэльф.

– Неужели? – вежливо переспросил я.

По правде сказать, на его месте я бы не стал слишком гордиться таким поэтическим произведением. Скажу больше, я бы непременно позаботился, чтобы оно не стало достоянием широкой общественности. Но, с другой стороны, что я знал о местных поэтических канонах?

– Поэтому я и твержу этот куплет, как последний болван, – неожиданно заржал лохматый погонщик. – Думаешь, я не узнал тебя, Хэхэльф из Инильбы? Я был в «Пустой кружке» у старого Аэлса в ту ночь, когда ты победил в состязании сочинителей хулительных песен.

– Ну вот, – сказал мне Хэхэльф, – я же говорил, что в Земле Нао моя рожа всем знакома! – В его голосе звучали досада и гордость одновременно. – Все-таки было бы неплохо, если бы ты вспомнил и что-нибудь другое, парень, – добродушно проворчал он, обращаясь к погонщику.

– А вот что-нибудь другое я буду петь за отдельную плату, – ухмыльнулся тот. – И учтите, мое молчание обойдется вам еще дороже. До Альгана путь неблизкий, небось раскошелитесь.

– Не обижайся, дружище, но боюсь, что лично я раскошелюсь очень скоро, – шепнул я Хэхэльфу. – Может быть, ты действительно победил в том проклятом состязании, но слушать что бы то ни было по двадцать третьему разу – невозможно!

– Я и сам уже готов раскошелиться, – усмехнулся он. – Я написал хорошую хулительную песню, но этот парень отчаянно фальшивит. Самое обидное, что его даже убить нельзя: без него бухубаты разбегутся кто куда, и будем мы с тобой топать пешком.

– Слушай, а почему, собственно, эта песня считается «хулительной»? – поинтересовался я. – По-моему, ничего особенно обидного в ней нет. Ну, говорится, что жена этого самого муммайха «умна не очень», но ведь не сказано прямо, что она – дура.

– Вообще-то вполне достаточно, чтобы муж обиделся, – рассудительно заметил Хэхэльф. – Впрочем, ты прав, ничего такого, за что можно убить, в моей хулительной песне нет, да и в других обычно тоже. Эти застольные песни называются хулительными по традиции, в отличие от хвалебных застольных песен, которые превозносят своих героев до небес.

– А есть и такие? – улыбнулся я.

– Еще бы! Сразу видно, что ты недолго жил у своего приятеля Таонкрахта, а то наслушался бы. Впрочем, сам я таких никогда не писал. Способов заработать на жизнь и без того хватает.

* * *

Неутомимые бухубаты, которых я про себя окрестил «дюжиками», почти нечаянно изувечив словосочетание «дюжие ежики», везли нас вперед до самого рассвета. Временами их пыхтение заглушало даже фальшивое пение погонщика, который, впрочем, заткнулся совершенно бесплатно, после того как Хэхэльф угостил его кусочком курмды. Пожевав сухое улльское пиво, он окончательно размяк, и мы разговорились, как старые приятели.

Выяснилось, что парня зовут Дайст. Это «дворянское», как сказал мне Хэхэльф, имя было единственным, что досталось ему от отца, какого-то непутевого безземельного шархи – родословная Дайста оказалась почти точной копией родословной моего приятеля Мэсэна. Я окончательно убедился, что нормальные люди в Земле Нао рождаются исключительно в результате холостяцких рейдов местной знати по спальням служанок.

Дайст доверительно сообщил нам, что сам поймал, вырастил и выдрессировал своих бухубатов, еще когда был совсем мальчишкой. С тех пор его бизнес процветал: парень возил товары и случайных пассажиров вроде нас из Бондоха в Эльройн-Макт, через всю Землю Нао; на обратной дороге он скупал по дешевке самых никчемных дерьмоедов у знакомых Мэсэнов и продавал их хозяевам захолустных хуторов, до которых редко добираются крупные торговцы этим живым товаром. Помимо основного бизнеса на сегодняшний день Дайст являлся владельцем нескольких домов для приезжих и одного трактира в порту.

Дайст был далеко не единственным «дальнобойщиком» в Земле Нао, только в Бондохе у него имелась чуть ли не дюжина конкурентов. Впрочем, работы пока хватало всем: торговля в порту процветала, богачи, живущие в глубине материка, жаждали приобрести редкие товары, а иноземные купцы по большей части были не великими охотниками самостоятельно путешествовать по здешним лесам, кишащим голодными разбойниками и нетрезвыми младшими сыновьями наосской знати – безземельными, бесстрашными и совершенно безбашенными.

– Вот таким ребятам, как Дайст, на руку моя затея, – шепнул мне Хэхэльф на рассвете, когда «дюжики» – вернее, бухубаты – остановились, чтобы поесть и отдохнуть, а мы с изумлением поняли, что благополучно просвистели всю ночь, даже не вспомнив про сон, и принялись поспешно стелить свои одеяла на дне телеги. Худо-бедно, но мы с Хэхэльфом умудрились там поместиться, вытянувшись в полный рост, хотя я чувствовал себя настоящей шпротиной.

– Что ты имеешь в виду? – рассеянно спросил я.

– Владетельные сумасшедшие колдуны вроде твоего Таонкрахта только мешают им развернуться, – объяснил он. – О прочей знати я уже не говорю – чем мельче шишка, тем больше проблем. Да и Ванд им ни к чему, – он поднял голову и спросил у нашего спутника: – Эй, Дайст, тебе Ванд очень нужен?

– Как шило в заднице, – равнодушно огрызнулся тот.

– Ну вот, видишь! – обрадовался Хэхэльф. – Что им нужно, так это простор и свобода действий. А заварушка, которую я собираюсь затеять, развяжет им руки и расчистит для них территорию.

– Это называется «буржуазная революция», – проворчал я. – Все будет очень здорово, пока не обнаружится, что все эти «вольные огородники» стали скучными бюргерами. А обнаружится это очень скоро. Пока все эти, как ты выражаешься, «сумасшедшие колдуны» портят им кровь, в их жизни есть хоть какая-то романтика.

– Что ты несешь, Ронхул? – сонно пробормотал Хэхэльф. – Романтику ему, видите ли, подавай. Могу тебя успокоить: пока под этой прекрасной землей бродят Урги, скучно здесь никому не станет. А они, говорят, бессмертные.

– Они сами тоже так говорят, – кивнул я.

– Ну вот. А еще есть Мараха Нод в горах, а в лесах за Эльройн-Мактом эти твои приятели Вуру… – И Хэхэльф уснул на полуслове.

Я заключил, что он умница, а я – дурак. Миром Хомана правят чудеса, так что зря я разглагольствовал насчет «буржуазной революции» и скуки, которую приносит благополучие. О скуке тут не могло быть и речи. Даже тех скудных знаний, которые имелись в моем распоряжении, должно было хватить, чтобы понять это с самого начала.

«Хугайда», – нежно подумал я, призывая самое восхитительное чудо этого Мира. Произнести имя ветра вслух я не решался: рядом дрых Хэхэльф, в соседней телеге устраивался на ночлег предводитель каравана, а мне не хотелось посвящать их в свои дела.

К счастью, мой ветер принял это безмолвное приглашение: он пришел и принес с собой удивительные сны, пересказать содержание которых я до сих пор не могу – даже самому себе.

* * *

Меня разбудило бодрое пыхтение «дюжиков». Дайст уже проснулся и теперь кормил своих четвероногих помощников. Хэхэльфа тоже не было рядом, он сидел на земле в нескольких шагах от нашей телеги и деловито разводил огонь.

– Ты, как всегда, чемпион по спанью, Ронхул! – весело сказал он. – Знал бы ты, как я тебе завидую!

– Что-то в последнее время ты слишком часто надо мной смеешься, – зевнул я. – Тут надо что-то менять.

– А с чего ты взял, что я над тобой смеюсь? – удивился он. – Я тебе действительно искренне завидую: мне всю жизнь приходилось просыпаться не когда хочется, а когда надо. Так что я утратил способность спать в свое удовольствие, даже когда обстоятельства этому не препятствуют. Боюсь, навсегда.

– Ничего, – утешил его я, – зато ты никогда не испытываешь дурацкое чувство вины перед всем человечеством, вскакивающим на рассвете.

Он изумленно покачал головой – дескать, вот, оказывается, какие проблемы бывают у некоторых! – а потом любезно предоставил мне информацию о местоположении ближайшего ручья. Щенки чару с веселым визгом устремились за мной, но Хэхэльф строго приказал им оставаться на месте. К моему величайшему изумлению, звери послушно прижались к голенищу его сапога. Похоже, парень оказался прирожденным дрессировщиком.

Пока я купался и бродил по лесу, разминая ноги, Дайст умудрился приготовить какую-то роскошную похлебку из дикорастущих плодов – не то суп, не то компот, поди разбери. Покончив с завтраком, мы отправились в путь.

Мои спутники с энтузиазмом грызли курмду, а посему поездка проходила в теплой дружеской атмосфере. Я, правда, не стал составлять им компанию: боялся снова растранжирить восхитительную, волшебную легкость, которая понемногу возвращалась ко мне. Теперь неземные ощущения не обрушивались на мою голову, как беспощадная штормовая волна, а заполняли меня медленно, по капле, как дождевая вода садовую бочку – поначалу незаметно, но к концу лета непременно окажется, что бочка полна до краев.

Зато Хэхэльф и Дайст сжевали столько сухого пива, что дружным хором исполнили песенку про «Муммайха из Альгана». Вынужден заметить, что их музыкальный союз отличался от дуэта Паваротти – Доминго самым невыгодным образом.

Покончив с этим эпохальным произведением, они тут же затянули следующее:

– Дом стоит, а рядом – цакка, в этой цакке стонет Цуцэл. Напоил вином хомайским дерьмоеда – перепутал! И поет об этом песню.

– Между прочим, эту песню тоже я написал, и она – про одного из слуг твоего приятеля Таонкрахта. Был там у него один дурачок, кравчий дерьмоеда, потом в лес сбежал, – лукаво сообщил мне Хэхэльф.

– А ты что, знаком с Таонкрахтом? – удивился я. – Ты мне об этом раньше не говорил.

– Да ну тебя! – отмахнулся он. – Не обязательно быть знакомым с человеком, чтобы написать хулительную застольную песню о его слуге или о нем самом. Вполне достаточно знать сплетни. Вот у нас на Халндойне есть один парень, Эрберсельф Параларда, так он вообще никогда с Халндойна не уезжал, а хулительных песен написал больше, чем любой другой. Вот послушай!

И они с Дайстом тут же затянули новый куплет:

– Дом стоит, в нем спит гурэпло, а хозяин – у соседа. Спросит Гальт у Бэтэнбальда: «Где мы?» – «Знать, у Таонкрахта!» Таонкрахт споет, что дальше.

– Видишь, Ронхул, какая песня, – сказал мне Хэхэльф. – Думаешь, Эрберсельф Параларда был лично знаком с двухголовым дружком альганского Рандана? Да ничего подобного! Просто слышал о нем в порту, и все.

– А что такое «гурэпло»? – меня заинтересовало очередное незнакомое слово.

– То же самое, что альганское слово «урэг», только на шантамонтском наречии. – Хэхэльф увидел, что я мучительно пытаюсь вспомнить, где уже слышал эти странные словечки, и объяснил: – Просто одна из низших каст, такие уже вообще ничего не соображают…

– А какие еще есть касты? – Я смутно припоминал, что мне уже читали лекцию на эту тему, но никак не мог собрать обрывки воспоминаний, разбросанные по укромным уголкам моей дырявой головы.

– Есть кы, бу и ёлбы – эти даже глупее, чем урэги. Есть жизгумы, тоже глупые, но работящие и хозяйственные, из таких получаются хорошие слуги. Есть еще лалаба – эти тоже дурачки, но поумнее прочих, к тому же они обычно веселые. И еще есть ханара и хигги. Эти – вполне нормальные ребята, часто куда нормальнее, чем их хозяева. Хотя окружение их, конечно, портит.

– Ясно, – улыбнулся я. – «Жизгумы», «урэги», «лалаба» – кто там еще?.. Подумать только, как у них все непросто!

Эти двое тем временем снова заголосили:

– Дом роняет камни в воду, у причала лодки сгнили, пьет Ибаэнт с бубэрами, больше нету слов у песни!

– А это о ком? – полюбопытствовал я.

– А хрен его знает. О каком-то нерачительном хозяине, – пожал плечами Хэхэльф.

Под утро я чувствовал себя так, словно снова сгрыз черт знает сколько курмды, хотя так и не прикоснулся к хэхэльфовым запасам. Впрочем, со мной и раньше такое случалось: с кем поведешься, так себя и чувствуешь. Одним словом, я слегка поглупел и здорово развеселился, словно действительно захмелел. В какой-то момент я присоединился к своим спутникам, во всю глотку распевающим хулительные песни. А потом так разошелся, что и сам решил создать какое-нибудь эпохальное произведение в этом общедоступном жанре.

– По дороге едет парень, он – Мэсэн, его все знают, и штанами ему машут все жизгумы из Эльройна и урэги из Мактао. А куда он едет, хмурый, им, дурным, не догадаться!

– Вот здорово! – завистливо восхитился Хэхэльф. – Хорошо быть демоном: все-то у тебя получается!

– Надо будет запомнить, – оживился Дайст. – Это же про Мэсэна, который живет на границе Альгана и Эльройн-Макта, я его хорошо знаю. Вот он порадуется: до сих пор о нем никто не писал хулительных песен. И вообще про Мэсэнов еще никто не пел: не такие они важные персоны.

– А как ты догадался, что это именно про твоего дружка? – удивился я.

– Да чего тут гадать? Кроме него, нет альганских Мэсэнов, которые заезжают и в Эльройн, и в Мактао. А поскольку названия каст ты произнес так, как это принято в Альгане, ясно, что речь идет именно об альганском парне, – объяснил Дайст.

Я не стал его разочаровывать и признаваться, что просто употребил первые попавшиеся слова, которые пришли мне в голову. Если Дайсту нравится думать, что я сочинил песню про его приятеля, – на здоровье.

* * *

Дни сменяли друг друга с торопливостью школьников, забегающих в столовую за пирожками. По утрам мы спали, днем гуляли по лесу в поисках какой-нибудь дикорастущей вкуснятины, которую можно бросить в котел с неизменно аппетитным варевом нашего умелого предводителя каравана, а от заката до рассвета бухубаты неторопливо волокли наш «поезд» вперед. Кажется, мое путешествие все-таки вышло на финишную прямую, но эта прямая оказалась чертовски длинной.

Несколько раз мы видели местных разбойников. Однажды они сопровождали нас до тех пор, пока не стемнело, неумело прячась в кустах, растущих вдоль дороги. Хэхэльфовы чару рычали на них, как самые настоящие сторожевые собаки, и рвались из рук своего многострадального хозяина – поохотиться. Как он умудрился удержать этих грозных малышей, ума не приложу.

Разбойники не производили впечатления серьезных противников. Оно и неудивительно: если верить моим попутчикам, все эти лесные банды состояли исключительно из беглой замковой прислуги, всяких там невменяемых «бу», «кы», «ёлб» и «урэгов», на которых я вдоволь налюбовался еще в те дни, когда был не то гостем, не то почетным пленником безумного альганского Рандана Таонкрахта.

На нас эти вояки так ни разу и не попытались напасть. Дайст гордо заметил, что репутация у него в этих краях самая что ни на есть зловещая. А если учесть, что мы с Хэхэльфом тоже были не слишком похожи на барышень, которые отправились в лес собирать фиалки, – неудивительно, что с нами никто не хотел связываться.

Зато я получил море удовольствия, слушая, как переговариваются господа разбойники. У большинства из них были многоэтажные прозвища, в которых непременно упоминалось слово «жопа». Мои спутники совершенно серьезно объяснили мне, что этого требуют законы Земли Нао: если уж человек стал разбойником, он не может носить нормальное имя, как у всех приличных людей, только какую-нибудь идиотскую кличку. Я ушам своим не верил, слушая их ежедневную перекличку: «Обгаженная Жопа, Обмазанная Дерьмом», «Великая Жопа», «Крепкая Жопа», «Рыжая Жопа», «Подлая Жопа», «Жопа Шире Задницы», и еще бесчисленное количество этих самых «жоп».

– А если человек уйдет в банду, но не захочет, чтобы его называли какой-нибудь «жопой», а останется при своем прежнем имени, рано или поздно им заинтересуются Сох, – сообщил мне Дайст. – Так-то им нет никакого дела до этой швали, в противном случае всех уже давно переловили бы. Но если ребята нарушат закон о праве на имя – все, хана!

– Им что, делать больше нечего, этим Сох? – изумился я. – Таонкрахт мне в свое время все уши прожужжал, какие они крутые. А потом я узнал, что они просто следят, кто куда насрал. Теперь вот выясняется, что у них есть еще одно важное дело: следить, чтобы эти бедолаги почаще говорили друг другу гадости.

– Ничего ты не понимаешь, Ронхул, хоть и демон, – добродушно ответствовал Дайст. – А может быть, именно потому и не понимаешь. Сох – они же просто слуги Ургов. А Урги, говорят, сбрендили еще до того, как ушли под землю. Представляешь, какие приказы может отдавать очень пьяный хозяин своим слугам? Ну а Урги – еще хуже, чем пьяные. Одно слово – Мараха!

Я вспомнил огромных светящихся великанов Ургов, их подземные коридоры, пугающе пустые глаза, смутные тревожные речи и с облегчением рассмеялся: иногда нет ничего лучше, чем поговорить о непостижимых вещах с каким-нибудь здравомыслящим прагматичным умником, вроде нашего предводителя каравана.

* * *

Путешествие продолжалось недели две, а то и больше. В какой-то момент я сбился со счета, а потом так и не смог подбить календарный баланс.

Дорога, по которой мы ехали, была не Быстрой Тропой, а самой обыкновенной дорогой. «На Быстрой Тропе бухубаты перестают слушаться. И не только они, а вообще все звери, – пояснил мне Дайст. – Так что приходится выбирать: или ты идешь по Быстрой Тропе, или ты перевозишь грузы, третьего не дано».

Тем не менее наступил вечер, когда я с удивлением выяснил, что пришла пора прощаться. Честно говоря, я уже так привык к нашему неторопливому странствию через леса Земли Нао, что начал полагать, будто оно будет продолжаться если не вечно, то еще очень-очень долго. Поэтому оптимистическое заявление Дайста: «Ну все, ребята, мне – дальше, в Эльройн-Макт, а вы приехали!» – здорово меня удивило.

К тому же окружающий нас пейзаж не свидетельствовал о близости человеческого жилья: лес оставался таким же густым и непроходимым, никакого замка поблизости не было видно, не было даже какой-нибудь приличной дороги, вид которой свидетельствовал бы о том, что ею часто пользуются пешеходы. Только узкая, едва различимая в сумерках дорожка ответвлялась от большой тропы, по которой ехал наш караван, и терялась в густой ярко-красной траве.

Хэхэльф тоже довольно растерянно оглядывался по сторонам.

– Эта тропинка наша – так, что ли? – недоверчиво спросил он.

– Ну да, – энергично кивнул Дайст. – Это самый короткий путь к Альтаону. Не знаю, как вы ходите, а я бы за день добрался, если бы был налегке. Нет, если хотите, я могу довезти вас до перекрестка с Быстрой Тропой, мы будем там дня через три. По Тропе вам придется идти всего полдня, но потом надо будет сворачивать на обыкновенную дорогу и еще пару часов топать к воротам замка. По всему выходит, что кучу времени зря потеряете.

– Ты прав, – согласился Хэхэльф. – А эта тропинка, она что – прямо к замку нас выведет? Не заблудимся?

– Не заблудитесь, – заверил нас Дайст. – Она приведет вас прямехонько к замковой ограде, а там пройти немного вдоль стены, и выйдете к садовой калитке. Там и охраны никакой нет. Во всяком случае, раньше не было. Я сам сколько раз по этой тропе Рандану товары возил!

– Тогда ладно, – кивнул Хэхэльф. И подмигнул мне: – Все, Ронхул, закончилась лафа! Истосковались небось плечи по дорожной сумке?

– А задница по палице – еще больше! – в тон ему проворчал я. – Знаешь, как она классно хлопает при ходьбе?

– Могу себе представить, – хмыкнул Хэхэльф. – Счастливчик ты, Ронхул Маггот!

Мы разобрали поклажу, Хэхэльф бережно усадил за пазуху своих питомцев, слегка подросших и основательно растолстевших во время пути. Дайст обстоятельно проверил, не забыли ли мы чего, и слегка подтолкнул хворостиной бухубатов – дескать, пошевеливайтесь, ребята, пора в путь.

– Прощайте, ребята, – кивнул он нам. – Спасибо за курмду, Хэхэльф Кромкелет. Будете в Бондохе – заходите в «Пьяного дерьмоеда», это моя забегаловка. Может быть, и меня самого застанете, тогда выставлю вам по кружке доброго хомайского вина.

– Учти, я памятливый! – усмехнулся Хэхэльф. – Я теперь буду безвылазно сидеть в Бондохе, пока не дождусь твоей дармовой выпивки.

– Прощай, дружище, – сказал я.

Уж мне-то вечеринка в «Пьяном дерьмоеде» не светила. По крайней мере я здорово на это надеялся.

– Ты еще не разучился палицей махать? – бодро спросил меня Хэхэльф, когда мы остались одни.

– Надеюсь, что нет, а что?

– Да ничего, просто места здесь самые что ни на есть разбойничьи. Нас-то с тобой в этих лесах пока не знают, так что, может, и подраться придется.

– Ну, если придется, значит, подеремся, – равнодушно ответил я.

Еще недавно меня бы здорово напугала подобная перспектива: местные разбойники хоть и не производили впечатления грозных вояк, но ходили большими группами – по крайней мере не по двое, это точно. Но в последнее время я чувствовал в себе невероятную силу – не физическую, а какую-то иную, она дремала во мне, и оставалось только ждать повода применить ее на практике. Самое замечательное, что я ни на секунду не сомневался в своих возможностях: к этому моменту я уже успел основательно подзабыть, что это за штука такая – сомнение.

* * *

Была бы задница, а приключения на нее всегда найдутся – если мне когда-нибудь приспичит обзавестись фамильным гербом, я непременно напишу на нем эти слова. Всю ночь мы с Хэхэльфом бодро шагали вперед по тропинке, едва различимой в свете маленьких разноцветных лун. Все было спокойно, пока не взошло первое солнышко. Мы как раз начали подыскивать место для отдыха. За дорогу мы окончательно сменили режим, и теперь солнечные лучи навевали на нас сон, как на ночных птиц. И вот тут-то из зарослей появились вооруженные люди в сиреневой одежде, порядком изношенной, но все еще вполне нарядной.

Разбойников было немного, я насчитал пять человек. Среди них имелись одна пышногрудая рыжая дама, один темнокожий человек – на первый взгляд он был очень похож на самого настоящего африканского негра – и один совершенно неописуемый тип, не то цивилизованный дерьмоед, не то просто оживший мертвец, во всяком случае, у него была сероватая кожа, голова безвольно болталась на болезненно длинной тонкой шее, а глаза оставались полуприкрытыми, даже когда это несчастье попыталось метнуть в нас дротик. Остальные двое разбойников показались мне ничем не примечательными личностями: точно такие же ребята с тусклыми глазами и мечтательно приоткрытыми ртами в изобилии бродили по замку моего приятеля Таонкрахта.

– Смотри-ка, как они рано встали! – беззаботно удивился Хэхэльф, доставая из-за пояса небольшую, но явно опасную для жизни окружающих секиру. До сих пор я не видел это оружие в деле, но ни на секунду не сомневался, что Хэхэльф худо-бедно умеет обращаться со своей игрушкой.

Я даже рассмеялся от удовольствия, берясь за палицу. Можно было подумать, что я годами мечтал о сражении с альганскими разбойниками – и вот, сбылось наконец-то! Собственный смех показался мне жутким, как тявканье гиены в ночном лесу. Разбойники тут же начали пятиться. Варабайба говорил, что его оружие отпугивает потенциальных противников, но думаю, здесь волшебные свойства гуки-драбаки были без надобности. На месте разбойников я бы сам сделал ноги от такой странной парочки, как мы с Хэхэльфом.

Щенки чару тем временем как-то умудрились выбраться из-под хозяйской куртки. С победным визгом они вцепились в ногу серолицего разбойника, благо бедняга находился ближе всех. Тот взвыл, но как-то равнодушно, словно бы выполняя надоевшую обязанность. Глаза он так и не открыл.

Его коллеги пустились наутек. Мы с Хэхэльфом, не сговариваясь, бросились за ними. Нами овладел настоящий охотничий азарт. Не то чтобы мы действительно считали, будто должны поймать и обезвредить этих перепуганных бедолаг, просто не могли отказаться от возможности поразмяться. Думаю, мы вели себя ничуть не разумнее, чем щенки, с энтузиазмом терзающие конечность несчастного разбойника, и без того едва живого.

Дело кончилось тем, что мы поймали всех, кроме одного мужчины в почти новой сиреневой куртке. Он умудрился залезть на высокое дерево с толстым, совершенно гладким стволом – ума не приложу, как ему это удалось! Теперь бедняга сидел на ветке метрах в десяти над землей и громко завывал от ужаса. Впрочем, я так разошелся, что был готов последовать за ним. Хэхэльф поймал меня за рубаху, когда я уже был у самого дерева.

– Зачем он тебе сдался? Пусть себе сидит, так смешнее. Особенно когда он попробует слезть.

Я помотал головой, чтобы прийти в себя, – так отряхиваются собаки, вылезая из воды. Мой охотничий азарт действительно был похож на воду: только что он накрыл меня, будто самая настоящая волна, а теперь я чувствовал, как мой праведный гнев разлетается в стороны, подобно тяжелым брызгам какой-нибудь вязкой жидкости вроде киселя.

– А на фига мы их вообще ловили? – весело спросил я Хэхэльфа. – Или ты собираешься взять их в рабство и продать на каком-нибудь рынке?

– Можно, конечно, – невозмутимо согласился он. – Только таскаться неохота с этими болванами. Отпустить их, что ли? Они теперь пуганые, будут сидеть в лесу тише норных чечубечу.

– Можно и отпустить, – кивнул я. – Все лучше, чем за собой таскать.

Разбойники, которым хозяйственный Хэхэльф успел хорошенько связать ноги, смотрели на нас во все глаза, не веря в свою удачу. В связке они были похожи на огромный нелепый букет сирени.

– А то, может, съедим? – подмигнул мне Хэхэльф. – Давненько мы с тобой свежего мяса не ели, Ронхул!

«Банда сиреневых» отреагировала на его предложение тихим отчаянным воем.

Как ни странно, слова Хэхэльфа не показались мне шуткой. В то же время они меня совершенно не шокировали. Более того, я всерьез задумался над его предложением.

– Да ну их, – наконец сказал я, – резать, свежевать, жарить – это же до вечера работы! А я спать хочу.

– Я тоже, – согласился он. – Ну что, отпустим?

Разумеется, мы их отпустили. «Сиреневые» скрывались в лесу с такой невероятной скоростью, словно у них имелись небольшие, но мощные реактивные двигатели. Хэхэльф не отпустил только чернокожего. Да тот и сам не порывался убегать. Спокойно сидел на траве и изучающе сверлил нас большими круглыми глазами небесно-голубого цвета – в сочетании с темно-коричневой кожей они производили неизгладимое впечатление.

– Этот – не какой-нибудь альганский урэг, а нормальный парень, из хо[79], что живут где-то на Оша, если я ничего не перепутал, – объяснил он мне. – И как его сюда занесло? Сейчас попробую с ним поговорить… Только отойдем подальше отсюда, а то эти вопли кого хочешь с ума сведут, – он имел в виду несчастного разбойника, застрявшего на вершине дерева надолго, если не навсегда.

Темнокожий хо говорил на кунхё гораздо лучше, чем я по-бунабски. То есть выступать с торжественной речью на коронации очередного Ванда ему бы вряд ли позволили, но объясниться с ним оказалось вполне возможно. Пока мы перекусывали перед сном, Са Усдана Па, как его звали, поведал нам драматическую историю своей одиссеи. Оказалось, что он был одним из первых моряков народа хо, решившимся на большое морское путешествие. Лодки, по его словам, у них были хорошие и легкие в управлении, просто его соплеменники никак не могли взять в толк: зачем куда-то плыть?

Поначалу все шло хорошо: парень в одиночку благополучно добрался до Халндойна, продал там какие-то ковры, о которых он говорил с такой горделивой нежностью, с какой счастливые матери рассказывают подругам о своих детях, хорошо устроившихся в жизни. Потом Са Усдана Па отправился в обратный путь, и вот тут-то начались несчастья. Сначала на его лодку напали страмослябские пираты, которые, впрочем, смертельно испугались темной кожи Са Усдана Па, не стали брать его в плен, а высадили на каком-то пустынном побережье. Буквально на следующий день на этом побережье появились уллы, так что бедняга Са Усдана Па снова оказался в плену. Впрочем, это несчастье тоже было недолгим: уллы накормили его курмдой, после чего Са Усдана Па принялся распевать свои песни. Уллы были настолько тронуты его вокальными данными, что довезли парня до Бондоха, дали немного денег на дорогу, пожелали удачи и отправились по своим делам.

И тут Са Усдана Па совершил роковую ошибку: зашел перекусить в портовый трактир, хозяин которого опоил его каким-то снотворным и спрятал у себя в подвале. Этот тип специализировался на торговле заплутавшими путниками: в последнее время знать Земли Нао старалась иметь побольше слуг-иностранцев, это считалось особым шиком.

Так Са Усдана Па попал в замок моего знакомого Таонкрахта. Жизнь там показалась ему настолько невыносимой, что он воспользовался первым же предложением одного из слуг удрать в лес вместе с ним, его сестрой и зятем: они как раз украли из хозяйского гардероба старую одежду запретного для слуг сиреневого цвета и теперь очень боялись угодить в цакку. В то же время ребята мечтали примерить обновку – да уж, нечего сказать, проблема!

Са Усдана Па надеялся, что, оказавшись в лесу, найдет дорогу на побережье, но пока еще не успел начать поиски. Они удрали из замка всего дней десять назад, и он все не мог решить, в какую сторону следует идти, чтобы выбраться из этого непроходимого леса.

– А этот серолицый – кто он-то был? – с любопытством спросил я.

– Са Усдана Па не знает, – печально сказал наш пленник. – Никто не знает. Он сам не знает. Его сюда продали какашки кушать, а он какашки кушать не хочет. И работать не хочет. Ничего не хочет, только спать!

Интонации Са Усдана Па свидетельствовали о том, что его глубоко огорчает поведение бывшего соратника.

– Наверное, какой-нибудь дикий хурмангара, из которого так и не получился дерьмоед, – зевнул Хэхэльф. – Их на Мурбангоне много… Ладно, Са Усдана Па, считай, что тебе понемногу начинает везти. По крайней мере, я могу показать тебе дорогу до Бондоха и дать лук со стрелами: у меня есть один лишний. Моли своего бога, чтобы берег тебя по пути от твоих коллег, разбойников, тут я помочь не могу! Лучше всего иди по ночам, а днем где-нибудь прячься. Насколько я знаю, на воле разбойники ведут тот же образ жизни, что и прежде: встают на рассвете, идут спать на закате… Авось пронесет. А в Бондохе спросишь, где стоит «Чинки» Хэхэльфа Кромкелета. Если его не будет, значит ушли в Сбо, подожди несколько дней, скоро объявятся. Ночуй в «Пустой кружке», там хозяин надежный мужик, живым товаром не приторговывает. Если старик будет требовать денег или кричать, что у него нет места, сошлись на меня. До сих пор моих приятелей старый Аэлс на улицу не гнал. Скажи ему, что я скоро вернусь и с ним рассчитаюсь. А дождешься «Чинки», спроси там моего побратима Хатхаса. Расскажешь ему свою историю, не забудь добавить, что я прошу его тебе помочь. Хатхас в Бондохе всех знает – глядишь, пристроит тебя на какой-нибудь корабль, который идет в сторону Оша… А теперь посиди рядом с нами и покарауль, чтобы никаких неожиданностей, пока мы спим.

Темнокожий Са Усдана Па чуть не плакал от радости. Он честно стерег наш сон, а незадолго до заката мы распрощались, и парень отправился туда, откуда пришли мы с Хэхэльфом.

– Думаешь, он доберется до Бондоха? – с сомнением спросил я.

– А почему нет? Парню в последнее время здорово не везло, а любая черная полоса рано или поздно заканчивается, – оптимистически заявил Хэхэльф. – Главное – как-то дожить до того момента, когда снова начнет фартить.

– А чего ты с ним так возился? Просто из добрых побуждений? Или есть другие причины?

– Всего понемножку. – Он пожал плечами. – Понимаешь, Ронхул, во-первых, я ему искренне сочувствую. Говорят, хо – весьма просвещенный народ, к тому же склонный к лености и неге. Поэтому они так редко добираются до наших мест: им и дома неплохо живется, а от добра добра не ищут. Этот Са Усдана Па – редкое исключение. Наверное, такой же прирожденный бродяга, как я сам… И вдруг такого изнеженного парня заносит в Землю Нао, он попадает в рабство – случайно, по незнанию местных обычаев – и оказывается среди этих безнадежных болванов. Да еще и такой хозяин, как Таонкрахт – представляешь?! Конечно, я рад ему помочь. Скажу больше, если бы у нас с тобой было не такое неотложное дело в Альтаоне, а какие-нибудь пустяки вроде обычной торговли, я бы с удовольствием проводил его до Бондоха и пристроил бы на корабль к какому-нибудь удачливому капитану – на что и тратить свое время, как не на помощь заплутавшим странникам. А что касается других причин… В глубине души я действительно надеюсь, что этот парень благополучно вернется домой и скажет своему богу Мотеоке, что его здорово выручил Хэхэльф Кромкелет из Инильбы. Я слышал, бог этих хо состоит с ними в таких же теплых отношениях, как Варабайба с бунаба. Не то чтобы мне это действительно так уж позарез нужно, но… Понимаешь, Ронхул, если уж я живу в Мире, где так много могущественных богов, лучше постараться быть в хороших отношениях со всеми, если это возможно. Мало ли что.

Я задумчиво молчал, потрясенный его житейской мудростью.

Глава 14

Ахамстольф Эбенгальф

Была уже глухая ночь, когда мы неожиданно уперлись в высокую стену. Как и обещал Дайст, мы быстро нашли маленькую калитку. Она была заперта, но пара ударов Хэхэльфовой секиры быстро исправила это досадное недоразумение. Мы вошли во двор и остановились: теперь следовало решить, что мы будем делать дальше. Некоторое время мы с Хэхэльфом вяло предлагали друг другу возможные сценарии развития событий, но я уже знал, что сценарии не понадобятся.

– Подожди, дружище, – сказал я Хэхэльфу. – Ничего не надо придумывать. Просто оставь меня одного ненадолго, ладно?

– Мне выйти за ограду? – деловито спросил он.

– Да, наверное, так лучше, – согласился я. – Я тебя позову, когда буду готов.

– Ладно, – серьезно согласился он. – Тебе решать, Ронхул Маггот. – И он выскользнул за калитку.

Оставшись один, я позволил себе расслабиться – просто вдыхал упоительно свежий ночной воздух и кривил рот в идиотской ухмылке абсолютно счастливого человека.

А потом я заорал во весь голос, весело и бесшабашно, как звал в детстве во двор друзей, живущих на каком-нибудь далеком от земли этаже:

– Хугайда!

Я вложил в этот крик все, что у меня было: благодарность за чудеса, которые успели со мной случиться по милости этого древнего ветра, и смутную надежду на возвращение домой, и холодную, но какую-то веселую злость на виновника всех моих приключений Таонкрахта, и свою благоприобретенную, незнакомую мне прежде отчаянную храбрость человека, которому нечего терять. Не так уж много, конечно… но не так уж и мало, откровенно говоря!

А потом я узнал, что имели в виду Урги, когда говорили мне: «Ты поймаешь нужный ветер, или он поймает тебя, так тоже бывает», – потому что на сей раз мой ветер «поймал» меня по-настоящему. Я и опомниться не успел, а он переполнил легкие, просочился в кровь и ударил в голову так, что от меня не осталось даже воспоминаний…

– Хэхэльф! – крикнуло счастливое, легкое и могущественное существо, которым я стал. – Ты тут еще, дружище? Пошли, повеселимся!

– Пошли, – отозвался он откуда-то из-за моей спины. – Эк ты разошелся, Ронхул Маггот, аж глаза светятся! Ты уверен, что я тебе не помешаю?

– Уверен, – улыбнулся я. – Кто-кто, а ты – ни в коем случае. Идем, идем!

Я пересек сад так уверенно, словно с детства знал каждый его уголок. Ударом ноги вышиб какую-то хлипкую дверцу – она вела на кухню. Хэхэльф не отставал от меня ни на шаг.

Я не отказал себе в удовольствии раскидать все горшки и котлы, попадающиеся на нашем пути: всю жизнь мечтал устроить хороший погром на чужой кухне, а тут такая оказия. Так что наши следы были обагрены пряными соусами, как следы каких-нибудь разбушевавшихся ландскнехтов – кровью мирного населения.

– Хорошо питается альганский Рандан, – одобрительно заметил Хэхэльф, на ходу слизывая какую-то ароматную кляксу с лезвия своей секиры. – Куда теперь?

– В парадный зал. Таонкрахт небось веселится в компании очередного соседа… Ничего, я ему помогу протрезветь.

Я так и не научился ориентироваться в лабиринтах Таонкрахтовых коридоров, пока был его гостем. Плевать, сейчас я мгновенно нашел дорогу в гостиную, словно это был мой собственный замок. Где это видано, чтобы ураган заблудился в коридорах дома, оконные стекла которого только что со звоном рассыпались под его неумолимым напором? А я и был чем-то вроде урагана, но у меня имелось одно преимущество перед этим замечательным природным явлением: моя сила не ослабевала с течением времени, по крайней мере пока.

Чутье меня не подвело. Великий Рандан Альгана, Муммайх всех Руи Земли Нао, мой бывший земляк и заслуженный средневековый алхимик Конм Таонкрахт торжественно восседал во главе своего безбрежного стола. Рядом устроился двухголовый Гальт-Бэтэнбальд, а возле него притулилась нарядная девица, такая же двухголовая, как он сам. Счастье, что я не видел ее раньше, когда моя психика была куда более ранимой, чем сейчас.

Кроме этих чудес природы за столом сидел еще один человек, неопределенного возраста блондин с голубыми глазами и неожиданно смуглой или просто загорелой оливковой кожей, закутанный в длинный синий плащ. Поначалу я не обратил на него никакого внимания, только отметил, что у этого типа, слава богу, всего одна голова. Ну, хоть у кого-то с этим все в порядке.

– Маггот, ты наконец-то вернулся! – Таонкрахт, пошатываясь, приподнялся из-за стола нам навстречу. – Вижу, теперь ты в полном порядке. А я-то уже начал беспокоиться: ты так долго оставался в гробнице и не прикасался к воде и пище, которую оставляли для тебя у входа мои слуги… А это кто с тобой? Еще один демон?

Я начал хохотать и долго не мог остановиться. Мало того, что этот болван был уверен, что я не покидал его склеп, он еще и Хэхэльфа за демона принял! Хэхэльф тоже улыбнулся краешком рта, а незнакомец в синем плаще смотрел на нас во все глаза – скорее изучающе, чем испуганно. Впрочем, его жесткое волевое лицо совершенно не годилось для того, чтобы изображать страх.

– Окажите честь, господа демоны, составьте нам компанию. А потом побеседуем у меня в кабинете, хорошо? А если у вас нет охоты пировать, мы можем отправиться в мой кабинет прямо сейчас. – В голосе Таонкрахта явственно звучала тревога. Кажется, он очень боялся, но не меня самого, а того, что я заведу разговор о его претензиях на бессмертие и могущество при посторонних.

– Поговорим здесь, – твердо сказал я. – Я обдумал твою просьбу, Рандан, и вот что я тебе скажу…

На этом месте я умолк и продемонстрировал Таонкрахту руку с вытянутым вверх средним пальцем. То ли слияние с ветром не пошло на пользу моим манерам, то ли я всю жизнь был таким хамом и просто старательно скрывал сей прискорбный факт от окружающих – до сих пор не могу разобраться.

Правда, Таонкрахт не понял значения этого жеста. Он только растерянно смотрел на меня, изредка моргал блеклыми глазами, выпученными, как у глубоководной рыбы.

– Какой он хорошенький, правда, Боэсда? – внезапно спросила одна девичья голова у своей напарницы.

– Он – просто прелесть, Бэтэна! – согласилась вторая голова. – Представляешь, если бы у него была еще одна голова, с такими же чудными глазками!

– Да, это было бы великолепно, – вздохнула первая. – Нет в мире совершенства, милая… Но, по-моему, он и с одной головой хорош.

– Хорош, не буду спорить, – подтвердила ее сестренка.

– Цыц обе! – пробурчала одна из голов Гальта-Бэтэнбальда.

– Но папа, мы влюбились! – хором защебетали эти изумительные барышни. – Мы его хотим!

Теперь расхохотался Хэхэльф.

– Ты отмщен, Ронхул! – сквозь смех выговорил он. – А привередливые бунабские красотки посрамлены. Можешь спать спокойно, некоторые женщины тебя все-таки любят.

– А этот тоже ничего, – внимание двухголовой барышни переключилось на Хэхэльфа.

Он поспешно заткнулся и с деланым равнодушием отвернулся в сторону. Кажется, ему тоже не очень улыбалась перспектива такого любовного приключения.

– Ничего, но первый лучше, – безапелляционно заявила вторая голова. – Такой славный! Посмотри, какие у него губки!

– Боэсда, Бэтэна, цыц, кому сказал! – хором прорычал Гальт-Бэтэнбальд.

– Может быть, мы все-таки перейдем в кабинет? – снова спросил Таонкрахт. Он тихо икнул от избытка чувств и попробовал выбраться из-за стола. Эта попытка оказалась неудачной: бедняга запутался в собственных нарядах и тяжело грохнулся обратно в кресло.

– Мне и здесь нравится. Столько красивых женских голов! – ядовито сказал я.

– Мы ему тоже нравимся, папа! – победно заголосили Боэсда и Бэтэна, или как их там. – Давай возьмем его к себе! Такой хорошенький демон!

– Дядя Конм не отдаст, – мрачно буркнула одна голова их папеньки.

– На кой он нам сдался? – проворчала другая. – Он же голодранец, хоть и демон: ни замка, ни слуг, даже одет, как халндойнский бродяга.

– Слушай меня внимательно, Конм Таонкрахт! – Я был вынужден перейти на рев – просто чтобы перекрыть этот гвалт. – Я долго думал над твоей просьбой…

– В кабинете нам будет удобнее! – простонал он.

– …И решил, что не нужны мне ни твоя паршивая душа, ни паршивые души твоих паршивых слуг и не менее паршивых соседей! – громовым голосом заключил я. – Сделка не состоится. А теперь отправляй меня домой и не вздумай врать, что этого нельзя сделать. Я знаю, что можно.

– Домой?! – взвыл Таонкрахт. – Ты не в себе, Маггот! Сначала ты должен заключить со мной сделку, ради которой я тебя вызвал!

– Только в том случае, если захочу. А я не хочу! – До сих пор не понимаю, как мне удавалось так орать. – А не отпустишь – тебе же хуже. Я от твоего замка камня на камне не оставлю.

– Только попробуй! – На мое несчастье, Таонкрахт был смертельно пьян, а поэтому храбр, как берсерк. – Ничего-ничего, я заклинал демонов, когда ты пешком под стол ходил, и с тобой справлюсь! – гордо добавил он.

«Интересно, как это он себе представляет: демон – и вдруг пешком под стол?!» – весело изумился я.

– Такой хорошенький и такой сердитый! – жизнерадостно щебетали тем временем головы влюбленной барышни. – Иди лучше к нам, мы тебя приласкаем!

– А ведь, чего доброго, приласкают, – ехидно шепнул мне Хэхэльф. – Лучше уж начинай бузить.

Его слова подействовали на меня, как приказ командира на дисциплинированного солдата. Я воздел руки к потолку и с силой выдохнул воздух из легких.

Честно говоря, я сам не ожидал такого эффекта. Замок задрожал, словно началось землетрясение, а из моего рта вырвался самый настоящий смерч, темный, подвижный и, как мне показалось, живой. Впрочем, он обладал скорее веселой, чем разрушительной силой: с интересом покрутился над столом, потом решительно смешал в кучу посуду и объедки и вывалил эту кучу на голову гостеприимного Таонкрахта. Тот зарычал, выбираясь из-под груды мусора, и устремился к дальней стене зала, где было развешано его оружие.

Я затопал ногами по полу – уж не знаю, какой эффект я надеялся произвести, но замок действительно снова задрожал. На сей раз я явственно услышал, как падает мебель в соседних комнатах. В коридоре визжали слуги. Гальт-Бэтэнбальд тщетно пытался подняться из-за стола, а его двухголовая дочка смотрела на меня восхищенными взглядами влюбленных женщин.

Незнакомец в синем плаще сохранял олимпийское спокойствие. Он только немного отодвинулся от стола, чтобы на него ничего не упало, и с заинтересованным видом ждал развития событий.

Таонкрахт тем временем добрался до стены и теперь отчаянно дергал за черенок свою знаменитую Метлу Рандана. Вообще-то снять ее было проще простого, но у пьяных людей вечно возникают проблемы с предметами материальной культуры.

Я понял, что Таонкрахт всерьез собирается побить меня метлой, как пьяный дворник расшалившегося мальчишку, и снова расхохотался: слишком уж все это было дико!

– Лучше держись подальше от него, – сквозь смех шепнул я Хэхэльфу. – Мне рассказывали, что Метла Рандана – страшная штука. Я-то демон, а тебе точно не стоит к нему соваться.

– Я и не собираюсь, – кивнул он, отступая к дверному проему. – Скажу тебе больше, если он на меня попрет, я и в окно выпрыгнуть не постесняюсь. Кстати, Ронхул, мне очень интересно: а что будет, если ты стукнешь кулаком по столу?

Я тут же попробовал и остался доволен результатом: с потолка посыпалась штукатурка, а за окном почему-то начали сверкать молнии. Уж они-то мне явно были без надобности, но я с детства отличался любовью к дешевым эффектам.

– Все равно он прелесть! – упрямо твердили головы Боэсды-Бэтэны, пока Гальт-Бэтэнбальд силой выволакивал свое любвеобильное чадо из гостиной.

Когда эти двое… – или четверо – наконец скрылись в темноте коридора, я почувствовал непередаваемое облегчение: сейчас я ни черта не боялся, конечно, а все же у двухголовой барышни был неплохой шанс обратить меня в бегство, набросившись на меня с поцелуями.

Незнакомец в синем плаще наконец поднялся со стула. Но он не собирался эвакуироваться, напротив, подошел поближе и вежливо спросил у меня:

– Прошу прощения, господин Маггот, но в чем, собственно, состоит твоя проблема? Конм вызвал тебя, а теперь не хочет отпускать, я правильно понял? На него это похоже. Имей в виду, я буду рад предложить тебе свою помощь. Кстати, в отличие от старины Конма, я пока еще ни разу не путал слова в заклинаниях. А вот Альтаон разрушать не нужно. Замок-то хорош, самый лучший в Альгане. Здесь бы еще хозяина сменить…

Ох, лучше бы он еще немного помолчал! Его слова подарили мне надежду. Да нет, какую там надежду – самую настоящую уверенность в том, что все уладится. Я посмотрел на него с благодарной улыбкой, и этого короткого замешательства оказалось достаточно, чтобы могущество ушло от меня – словно и не было ничего. Я был совершенно уверен, что теперь могу стучать кулаком по столу до посинения: никаких природных катаклизмов не воспоследует.

Это случилось, мягко говоря, не совсем вовремя: на меня как раз несся пьяный Таонкрахт с Метлой Рандана наперевес и выпученными от злости белобрысыми глазами.

«Ничего страшного, зато у тебя по-прежнему имеется палица Варабайбы, – сказал я сам себе. – И еще твоя грозная репутация – не так уж мало, если подумать!»

Так что я встретил Таонкрахта во всеоружии – с гуки-драбаки наперевес. Эту батальную сцену я бы, пожалуй, с удовольствием запечатлел на память.

Так или иначе, а я был уверен в себе. Во-первых, надеялся, что убойная сила Метлы Рандана не распространяется на пришельцев из иных Миров, а во-вторых, бедняга Таонкрахт был настолько пьян, что с ним справился бы и младенец.

Самое смешное произошло в последний момент: Таонкрахт окончательно утратил ориентацию и вместо меня почему-то попер на незнакомца в синем плаще. Хэхэльф благоразумно скрылся в дверном проеме, от греха подальше. Обладатель синего плаща ловко уклонился от опасной Метлы. Его лицо налилось кровью: уж ему-то ошибка Таонкрахта вряд ли показалась забавной.

– Ну, Конм, это уж слишком! На кого Метлой машешь, старый придурок?! – прорычал он, извлекая из-под плаща какое-то экзотическое оружие, больше всего похожее на большой совок для мусора из сверкающего драгоценного металла.

Таонкрахт тем временем осознал свою ошибку и развернулся, чтобы все-таки добраться до меня. Я покрепче вцепился в палицу. Но мне так и не довелось продемонстрировать навыки обращения с оружием: человек в синем плаще одним прыжком настиг Таонкрахта и со всей дури обрушил на его голову свой «совок». Таонкрахт тут же застыл на месте, словно они вдруг затеяли детскую игру, в которой ведущий кричит: «Морская фигура замри!»

– Все, Конм, допрыгался, – мрачно сказал победитель. – Ванд меня, конечно, за эту драку по головке не погладит… Ай, плевать на Ванда. У меня не одну сотню лет на тебя руки чесались!

– Знаменитая Лопата Эстёра? – Я вспомнил поучительную лекцию Альвианты о местном общественном устройстве и наконец-то сообразил, с кем имею дело. – Так ты – Эстёр?

– Ахамстольф Эбенгальф, Большой Альганский Эстёр, к твоим услугам, Маггот, – церемонно представился он.

Теперь я получил возможность как следует разглядеть своего нового знакомого. Наверняка он был гораздо старше, чем мне сперва показалось, но на его смуглом лице почти не было морщин. Только резкие складки, очерчивающие жесткий тонкогубый рот, и еще одна глубокая вертикальная борозда пересекала высокий, прекрасно вылепленный лоб с мощными надбровными дугами. Его лицо было суровым, волевым и неулыбчивым, как портрет какого-нибудь средневекового инквизитора. Еще немного, и вышел бы перебор, суровость могла бы стать карикатурной, но дело спасали веселые искорки, пляшущие в голубых глазах, и почти трогательная ямочка на подбородке.

– А меня зовут Ронхул. – Я слегка опустил голову – при желании это могло сойти за поклон. – Или Ронхул Маггот, как тебе больше нравится. А он теперь всегда будет так стоять? – с любопытством спросил я, кивая в сторону окаменевшего Таонкрахта.

– К сожалению, нет. Но дней десять простоит, это точно. У меня хороший удар! – самодовольно усмехнулся Эбенгальф. Обнаружилось, что у него и на щеках ямочки имеются, так что улыбка превращала его в совершеннейшего симпатягу. – Зови своего друга, выпьем за такое дело! А потом поедем ко мне в замок. Ты хочешь покинуть этот Мир, я правильно понял? Сделаем! Я, собственно, за этим сюда и приехал. Мне повезло: тебя, оказывается, не надо уговаривать. Да и его, – он кивнул на оцепеневшего Рандана, – теперь тоже уговаривать не придется.

– Ты за этим сюда приехал?! – изумился я. – Как это может быть?

– Наш Ванд узнал, что Таонкрахт призвал демона – то есть тебя – и велел мне приехать сюда, разнюхать, что и как, попробовать договориться с Ранданом и, если получится, отправить тебя обратно. Кроме меня, считай, некому. Мы с этим красавцем, – он снова ткнул пальцем в сторону Таонкрахта, – последние хранители древних знаний, прочие уже давно ни на что не годятся.

– А какое дело вашему Ванду до меня? – удивился я. – Что, законы Земли Нао защищают права заблудившихся демонов?

– Да нет, нашему молодому Ванду вообще все до одного места, кроме разве что баб, – ухмыльнулся Эбенгальф. – Но ему Сох кровь портят. Урги велели им навести порядок в Альгане, а убивать тебя запретили. Так что их начальство, Зиг-Злики, пришли к Ванду, целых шесть штук сразу. Сидят у него безвылазно, канючат, чтобы он разобрался со своим альганским Ранданом.

– Говоришь, Урги меня убивать не велели? Так мило с их стороны! – усмехнулся я.

Вот уж не ожидал, что ребята решат меня подстраховать.

– Пошли выпьем! – Эбенгальф, не дожидаясь меня, направился к столу. – Дело, считай, сделано. Йох! Унлах!

– Ничего себе! – изумленно сказал Хэхэльф. Он замер на пороге и немигающим взглядом смотрел на Таонкрахта, застывшего в совершенно неестественной позе. – Сколько слышал про Лопату Эстёра, а в деле никогда не видел.

– Это твой друг? – спросил меня Эбенгальф.

– Самый лучший! – твердо сказал я.

– Тогда возьмем его с собой, если он не против.

– Куда это вы меня возьмете? – подозрительно осведомился Хэхэльф.

– В гости к Эстёру Эбенгальфу, – объяснил я. – Он говорит, что знает нужное заклинание, представляешь? И готов отправить меня домой. Ему Ванд велел.

– Ну вот все и утряслось, – удовлетворенно заключил Хэхэльф. – За такое дело грех не выпить!

– И я о том же, – добродушно проворчал Эбенгальф. – А твой дружок Маггот все тормозит.

– Ронхул недавно курмды обожрался, – ехидно сказал Хэхэльф. – С тех пор и тормозит, когда надо и когда не надо.

Они дружно заржали, как старые приятели, а я уселся в опустевшее кресло Таонкрахта, положил голову на руки и уставился в темноту под своими прикрытыми веками. Сейчас, когда я уже почти стоял на пороге утраченного дома, у меня не осталось сил, чтобы этому обрадоваться. Я мог только молчать и улыбаться. Хорошо хоть без слез обошлось.

* * *

– Эй, Маггот, пора ехать! – настойчиво сказал Эбенгальф какое-то время спустя. – Путь неблизкий, даже по Быстрой Тропе. Да и что мы тут забыли? Выпивка у меня в замке тоже есть. И, между прочим, не такая дрянная, как у этого скряги Конма.

– Да, конечно, идем. – Я поднял голову, кое-как разлепил глаза, но не мог заставить себя покинуть кресло: оно было мягким и уютным, а мое тело ныло так, словно меня весь день били не слишком злые, но трудолюбивые крестьяне.

– Поднимайся, Ронхул! – Хэхэльф нетерпеливо дергал меня за рукав. Потом он что-то вспомнил, оскалился до ушей – видели бы его сейчас друзья бунаба! – и ехидно добавил: – Или ты хочешь дождаться Боэсду-Бэтэну? Она еще в замке, во всяком случае, со двора никто не уезжал. Небось караулит тебя у выхода.

– Ох, спасибо, что напомнил! Пошли, ребята. – Я стремительно вскочил с кресла, откуда только силы взялись.

По коридорам замка я летел, как стрела, выпущенная из лука. Заливистое ржание Хэхэльфа и нашего нового приятеля Эбенгальфа сопровождало меня всю дорогу. «Ничего, – думал я, – пусть смеются, лишь бы не подпустили ко мне эту двухголовую девчонку в случае чего. Я же визжать буду, если она… они… полезут ко мне с поцелуями!»

К счастью, ни любвеобильная Боэсда-Бэтэна, ни ее угрюмый двухголовый отец не повстречались на нашем пути. Только многочисленные слуги Таонкрахта, да и те поспешно разбегались от нас по сумрачным коридорам, совсем как тараканы после того, как на кухне включили свет.

Мы вышли во двор, освещенный только светом последней заходящей луны.

– Поедете на хухтах моих оруженосцев. А ребята пойдут пешком. Ничего, к вечеру доберутся, они у меня шустрые, – решил Эбенгальф, когда мы подошли к невысокому навесу, под которым были привязаны верховые животные, смутно напоминающие лам. Я вспомнил, что на таком же разъезжала по своим владениям моя подружка Альвианта.

Я не стал вопить, что никогда не ездил верхом. Честно говоря, я был совершенно уверен, что справлюсь. В конце концов, в последнее время мне постоянно приходилось делать вещи, которых я никогда прежде не умел. Поэтому я просто внимательно посмотрел, как ловко забираются в седла мои спутники, а потом постарался воспроизвести их действия. Разумеется, у меня все получилось, иначе и быть не могло.

Оказалось, что шаг у хухта на удивление ровный, нрав – флегматичный и добродушный. Именно то, что требуется начинающему наезднику.

– Через пару часов приедем в замок, гульнем немного, потом отдохнем, – деловито говорил Эбенгальф, – а ночью я открою тебе Врата. – У него был тон человека, диктующего секретарю свой бизнес-план. – Только смотри, не передумай, а то Ванд мне голову оторвет, если выяснится, что я и Рандана Лопатой по голове съездил, и тебя не спровадил, – добавил он. – В таком деле надо, чтобы хоть что-то было в порядке.

– Я не передумаю, – пообещал я.

Знал бы он, как я ждал этого дня, еще бы и плату с меня потребовал.

– Он не передумает, – лукаво подтвердил Хэхэльф. – Что ему здесь светит, кроме объятий Боэсды-Бэтэны?

– Отвяжись, – фыркнул я, – уже не смешно!

– Это тебе уже не смешно, а мне еще смешно, – безмятежно парировал он. – Мне теперь до глубокой старости смешно будет. В конце каждой сказки герой должен получить красавицу. Вот ты и получил.

– Боэсда-Бэтэна – хорошая девушка, – неожиданно вмешался Эбенгальф. – Богатая невеста из знатного рода, и в сражении одна из первых. Я бы для своего сына другой невесты не пожелал. А две головы… Что ж, по крайней мере это лучше, чем две задницы, поверьте мне на слово, ребята. Так что зря вы над ней смеетесь.

– Лично я смеюсь не над ней, а над Ронхулом, – выкрутился Хэхэльф.

– А мне вообще не до смеха, – вздохнул я. – Ну не привык я к двухголовым женщинам, и делайте со мной что хотите.

– Пожил бы у нас в Альгане, привык бы, – флегматично заметил Эбенгальф. – Ну да ладно, теперь уже поздно локти кусать!

Вскоре мы выехали на Быструю Тропу, а еще через час перед нами распахнулись тяжелые ворота фамильного замка Ахамстольфа Эбенгальфа. На сей раз у меня была отличная возможность оценить альганскую архитектуру: в бледных лучах восходящего солнца замок был необыкновенно красив, а на фоне экзотической растительности Мурбангона, к которой я до сих пор не успел как следует привыкнуть, элементы мавританского стиля, неожиданно проявившиеся в облике этого великолепного сооружения, казались необыкновенно уместными.

В центре мощеного двора стояло несколько повозок, вокруг сновали сонные слуги и топтались меланхоличные хухты. От одной из телег ощутимо пахло дерьмом. Я поморщился, а потом невольно улыбнулся, вспоминая план Хэхэльфа касательно искоренения местных дерьмоедов. Можно было подумать, что он уже начал действовать и теперь несчастные обитатели Земли Нао вынуждены возить свое дерьмо за собой в ожидании лучших времен.

– Ох, как не вовремя! – с досадой простонал Эбенгальф, хватаясь руками за голову. – Ну да ладно, чего уж теперь. Не гнать же хорошего человека.

– Что – «не вовремя»? – насторожился я.

– Да вот видишь, дружок мой приехал, Нидольгаль Наоргаль, – Эбенгальф уже повеселел и даже соизволил дружески мне подмигнуть. – Дерьмо свое привез. Понимаешь, Маггот, у меня дома с давних времен хранится одна волшебная вещь. Кувшин, который превращает в хорошее вино все что угодно: хоть воду, хоть жижу болотную, хоть дорожную пыль. А мой приятель пристрастился превращать в вино собственное дерьмо. Говорит, что это – самое великое чудо из всех, каким он когда-либо был свидетелем. А поскольку я свой кувшин никому не одалживаю, приходится ему свое дерьмо ко мне возить – издалека, между прочим. Веселый он мужик! За день может дюжину бочонков вина выпить – вот ни капли не привираю! Теперь тут такая гульба пойдет… Одно из двух, Маггот: или я открою тебе Врата дня через два, или… Или дня через три. Раньше не просохнем, а на пьяную голову такие дела вершить не следует! – заключил он.

Я хотел было возмутиться, но Эбенгальф уже отвернулся от меня, чтобы стиснуть в своих богатырских объятиях невысокого толстяка в зеленом дорожном плаще с просторным капюшоном, из-под которого грозно сверкал музейного вида шлем.

– Ну вот, – мрачно сказал я Хэхэльфу. – Опять все наперекосяк! Ну и местечко этот Альган! Колдуны – сплошные алкоголики, превращают дерьмо в вино, этим чудотворством и довольствуются; красавицы – непременно с двумя головами; предприниматели делают бизнес исключительно на торговле дерьмоедами, разбойники – идиоты, к тому же еще и беспомощные, как младенцы; замки… Нет, замки очень даже ничего – захочешь, не придерешься.

– Не вешай нос, Ронхул, – беззаботно сказал Хэхэльф. – В любом случае твои странствия, считай, завершились. Днем раньше, днем позже – какая тебе разница? Так даже лучше, еще и развлечешься напоследок. До конца года еще целых двадцать дней, так что все в порядке.

– Всего двадцать дней?! – Его сообщение подействовало на меня, как ведро ледяной воды на голову. – Я-то думал, у меня еще есть время.

– А чего ты переполошился? – удивился Хэхэльф. – По-моему, не «всего» двадцать дней, а целых двадцать дней – почти вечность.

– Но если у Эбенгальфа ничего не получится, я уже не успею… – Я на секунду осекся, потому что мне ужасно не хотелось развивать эту леденящую мысль, а потом договорил: – Я уже ничего не успею исправить. Наступит последний день года, и мне придется убедиться на собственной шкуре, что эти проклятые Гнезда Химер, в которые вы все дружно не верите, все-таки существуют.

– Ох, я как знал, что лучше не стоит говорить тебе, сколько дней осталось до конца года… Какой ты все-таки смешной, Ронхул! – вздохнул Хэхэльф. – У тебя есть древний ветер Хугайда, который всегда готов сыграть на твоей стороне – только позови! – а ты вечно забываешь о нем и жалуешься на судьбу, как портовый побирушка. После таких приключений пора бы стать мудрее.

– Твоя правда, – растерянно согласился я. – Просто ко мне уже вернулась надежда, а человек, у которого есть надежда, всегда слабее и глупее того, кому нечего терять.

– Это верно, – спокойно согласился Хэхэльф. – Мой тебе совет, Ронхул: расслабься пока. Пусть все идет как идет. Если поймешь, что тебя водят за нос, начинай бузить, как вчера. Или устрой заварушку прямо сейчас, если неймется. Главное – не изводи себя пустой тревогой. Насколько я понимаю, пришли твои последние дни в этом Мире. Наслаждайся напоследок.

– Все-таки ты слишком мудрый, Хэхэльф Кромкелет из Инильбы! – усмехнулся я. – Сейчас ты скажешь мне, что дао, выраженное словами, не есть настоящее дао, и улетишь на белом журавле.

– Чего? – густые брови Хэхэльфа удивленно поползли вверх.

– Ничего, – улыбнулся я, – просто я уже начал наслаждаться напоследок, в меру своих скудных возможностей.

– Ну вот и молодец, – он сказал это мне снисходительно, как мамаша ребенку, который наконец-то угомонился и занялся конструктором «Лего».

* * *

Эбенгальф тем временем вволю наобнимался со своим приятелем, который при ближайшем рассмотрении оказался таким же белобрысым, как сам Эстёр, и еще более красномордым, чем бедняга Таонкрахт. Теперь хозяин замка энергично тащил нас всех за собой – пировать. Сопротивляться его напору было совершенно бесполезно: у Эбенгальфа был врожденный талант массовика-затейника, так что усадить за стол троих не слишком сопротивляющихся мужчин для него было – раз плюнуть.

Слуги Ахамстольфа Эбенгальфа оказались весьма разношерстной публикой. Костюмы и, самое главное, осмысленные физиономии доброй половины ребят, которые прислуживали нам за столом, разительно отличались от прочих – сонно ухмыляющейся альганской дворни, такой же, как у его соседа Таонкрахта. Я вспомнил слова Хэхэльфа, что в Земле Нао завелась мода на иноземных слуг, и решил, что мой новый приятель Эбенгальф – самый великий пижон в этом захолустье. «И как всех этих бедняг сюда занесло? – сочувственно думал я, разглядывая экзотические наряды и странные лица прислуги. – Тоже небось зашли в какой-нибудь подозрительный трактир в Бондохе, а очнулись уже в рабстве».

Хэхэльф тем временем уже взялся за дело. Он вовсю рекламировал свою таинственную приправу, смертельно опасную для нежных желудков дерьмоедов. Он щедро присыпал ароматным ярко-алым порошком здоровенный копченый окорок в центре стола. Эбенгальф попробовал мясо и остался очень доволен.

«Ну вот, пошло дело, – насмешливо подумал я. – Вот как, оказывается, поворачивается колесо истории, и хрен кто теперь повернет его вспять». Хэхэльф адресовал мне торжествующий взгляд, счастливый и яростный одновременно. Вот уж кто умел получать удовольствие от любой игры, в которую брался играть. Мне следовало бы у него поучиться.

Толстый Наоргаль пока не проявлял никакого интереса к окороку, посыпанному ядовитой приправой. Думаю, дело было не в приправе, он вообще не обращал внимания на еду. Просто пил вино, кружка за кружкой, словно находился на службе и в его обязанности входило уничтожение алкоголя, причем работа оплачивалась сдельно – то бишь покружечно. Хэхэльф некоторое время с интересом наблюдал за ним, а потом достал из-за пазухи мешочек с остатками курмды и предложил Наоргалю. Эбенгальф раскатисто захохотал: очевидно, он заранее знал, что за этим последует. Толстяк поблагодарил Хэхэльфа – вежливо, но, как мне показалось, вполне равнодушно. Потянулся за пустой миской, сложил в нее курмду и принялся с остервенением толочь ее рукояткой своего меча. Потом залил порошок каким-то вином – знакомый аромат хорошего парфюма навел меня на мысль, что это было недоброй памяти альганское розовое, – попробовал смесь и задумался: дескать, чего бы еще добавить? Неугомонный Хэхэльф тут же сунул ему под нос свою отраву. Наоргаль принюхался, деловито кивнул, добавил щепотку в свой кошмарный коктейль и залпом осушил миску. Некоторое время он сидел неподвижно, мечтательно уставившись в потолок, потом из его рта вылетело несколько пузырей, напоминающих мыльные. Нидольгаль одобрительно крякнул, снова поблагодарил Хэхэльфа и потянулся за следующей кружкой вина. Мы еще и четверти часа не провели за столом, а он, по самым скромным подсчетам, оприходовал уже не меньше пяти литров. Хэхэльф косился на него с заметным возмущением. Похоже, он был недоволен столь непростительным обращением с драгоценной курмдой.

Слегка закусив, Эбенгальф наскоро пропустил пару кружек вина и шепнул что-то одному из слуг, здоровенному детине с удивительно разумным, но хмурым, как у бунаба, лицом, одетому почти так же нарядно, как его хозяин. Тот кивнул и вышел из небольшого, но роскошно обставленного зала, в котором мы пировали. Вскоре парень вернулся с небольшим кувшином и почтительно передал его хозяину.

– Хочешь посмотреть на настоящее чудо, Маггот? – спросил меня Эбенгальф. Разумеется, предполагалось, что мой ответ не может быть отрицательным ни при каких обстоятельствах. – Пошли с нами! И ты, халндойнец, тоже. Небось не видел еще, как из дерьма вино делают?

– Не видел, – подтвердил Хэхэльф.

И мы все вместе отправились во двор.

– Только я хочу сам это сделать, Ахамстольф! – возбужденно сказал толстяк. До сих пор он сосредоточенно молчал, методично опустошая кружку за кружкой, и вообще совершенно не соответствовал рекомендациям Эбенгальфа, который почему-то называл его «веселым мужиком».

– Ладно, сам так сам, – снисходительно согласился Эбенгальф. – Моим же слугам лучше, не придется лишний раз в твоем дерьме ковыряться.

Толстяк расцвел улыбкой и осторожно взял в руки кувшин.

– Разобьешь – убью, – беззлобно сказал ему Эбенгальф. Чувствовалось, что он не угрожает, а просто честно предупреждает о последствиях – так врач, прописывая лекарство, должен рассказать пациенту о возможных побочных эффектах.

– Если я разобью этот кувшин, я сам на себя руки наложу! – с чувством ответил толстый Наоргаль. – Зачем тогда жить?!

Мы подошли к телеге с дерьмом. Моя вежливая улыбка растаяла, уступив место невольной гримасе отвращения. Хэхэльф же взирал на происходящее, как ученый на новую разновидность вши: никакой брезгливости, только живой интерес исследователя.

Я думал, что счастливчик Наоргаль просто начнет черпать дерьмо кувшином. Оказалось, что все не так просто. Во дворе появились слуги с приборами, похожими на длинные узкие ложки. Если вам когда-нибудь понадобится перекладывать дерьмо в кувшин с узким горлышком, я настоятельно советую обзавестись чем-нибудь в таком роде. Во всяком случае, у Наоргаля работа спорилась. Не прошло и минуты, как кувшин был наполнен. Он захохотал от избытка чувств, залпом осушил кувшин и тут же принялся накладывать новую порцию.

– Что, уже успело превратиться? – недоверчиво спросил я Эбенгальфа.

– Ну да, – кивнул тот, – а ты как думал? Мгновение – и все! Это же древняя магия!

– Ну, если древняя, тогда понятно, – вздохнул я.

– Хотите попробовать? – гостеприимно предложил Эбенгальф. – Вино действительно отличное получается… Вообще-то Нидольгаля от кувшина не оторвешь, пока он полтелеги не высосет, да и потом придется потрудиться, чтобы забрать у него кувшин, но ради таких гостей могу и похлопотать.

– Не будем лишать его удовольствия, – натянуто улыбнулся я.

Про себя же решил, что, может быть, и решусь попробовать продукт чудесных превращений, но лишь в том случае, если речь будет идти о моей жизни, не раньше.

– Я бы попробовал, – заинтересованно сказал Хэхэльф. – Но спешить действительно не стоит: пусть господин Наоргаль сначала напьется. А мы пока можем закончить завтрак.

– Пошли, – кивнул Эбенгальф. – Но предупреждаю, пока он действительно напьется, мы успеем не только позавтракать, но и состариться.

В полдень мне все-таки как-то удалось убедить гостеприимного хозяина, что единственное, в чем я сейчас нуждаюсь, – это хоть в плохонькой кровати. Что касается Хэхэльфа, он заснул прямо за столом. Этот поступок вызвал серьезное одобрение Эбенгальфа. Он заявил, что мой друг поступил совершенно правильно: зачем тратить время на путешествие в спальню и обратно, если можно подремать прямо за столом, а проснувшись, сразу продолжить пир?

Я как-то выкрутился, сославшись на свою «демоническую» природу, которая требует время от времени оставаться в уединении – старая песня, она выручала меня еще в первые дни, проведенные в замке Таонкрахта, выручила и сейчас. Эбенгальф подозвал одного из слуг и велел ему проводить меня в спальню.

* * *

Некоторое время я не мог заснуть. События последнего, совершенно бесконечного дня разрывали меня на части. Мой волшебный ветер и телега дерьма, которому предстояло превратиться в вино, «веселенькая вечеринка» в замке Таонкрахта и внезапно вернувшаяся ко мне надежда на скорое возвращение домой, мудрость Хэхэльфа и его дурацкая затея с новой пряностью, моя неожиданная, необъяснимая, сметающая все на своем пути сила и внезапно сменившая ее смертельная усталость, кошмарная двухголовая красотка и песочные часы, которые явственно маячили перед моим внутренним взором с того момента, как я узнал, что до конца года осталось всего двадцать дней, – все слиплось в тяжелый темный ком, который ворочался в моей бедной голове и не давал мне удрать в спасительные объятия сновидений.

– Навести меня, ветер Хугайда, убаюкай меня, пожалуйста, – прошептал я.

Мой голос звучал жалобно, как у больного ребенка, о котором забыли загулявшие родители, но древний ветер оказался великодушным существом. Он пришел ко мне и принес покой и прохладу, а больше ничего и не требовалось.

Мне приснилось, что я сижу в своей гостиной, в том самом кресле, которое мне пришлось скоропостижно покинуть по воле бесноватого чародея Таонкрахта. За окном был город, который я любил со страстью, неуместной, когда речь идет всего лишь о большом скоплении человеческих жилищ. Но во сне мое сердце сжималось от тоски по разноцветным солнцам, зеленым водам и – самое главное! – волшебным ветрам Хоманы.

Я открыл окно, вдохнул ночной воздух и тихо сказал вслух, немного нараспев, как читают стихи: «Первый ветер дует из стороны Клесс, и он напорист, словно выпущен из грудей пышного улла; он дует шесть дней. Другой ветер – это Овётганна и как бы Хугайда, и далеко его родина, незыблемая и неведомая. Он дует две луны, затихая лишь на время. Третий ветер приходит редко, из тех мест, где его вызывают к жизни бушующие Хэба среди дюн, скал и озер…»

Я проснулся от звуков собственного голоса. В маленькой спальне было почти темно. Я сразу понял, что нахожусь не дома, а в одной из комнат замка Ахамстольфа Эбенгальфа. Это открытие не вызвало у меня ни горечи, ни досады. Только что мне снился сон о тоске по этому Миру, и я отлично понимал, что так оно и будет – если я все-таки действительно вернусь домой.

– Какая, к черту, разница, где находиться? – задумчиво сказал я сам себе, усаживаясь на узкий подоконник, чтобы насладиться свежим вечерним воздухом. – Лишь бы находиться хоть где-то. А все остальное приложится – не наяву, так во сне.

– Ну наконец-то ты начал понимать хоть что-то, – одобрительно произнес хорошо знакомый мне голос.

Я присмотрелся и чуть в окно не вывалился: во дворе замка местного Эстёра Ахамстольфа Эбенгальфа стоял мой старый приятель Вурундшундба со сросшимися бровями. Только теперь он приветливо улыбался – прежде я никогда не видел на его лице такого выражения.

– Ты стал мудрым, Макс, – весело сказал он. – Во всяком случае, гораздо мудрее, чем был прежде. Но имей в виду, эту мудрость ты получил взаймы от древнего ветра. Теперь ты его вечный должник. Иди сюда, есть разговор. Да не в окно! Все-таки второй этаж, ноги сломаешь.

Я действительно чуть было не выпрыгнул прямо в окно, совершенно оглушенный – не то его визитом, не то доброжелательным тоном, не то собственным полузабытым именем, которое непринужденно вырвалось из его уст.

– Выйди во двор, как нормальные люди ходят, через парадную дверь, – проворчал Вурундшундба. – А то, чего доброго, повредишь как-нибудь свое неуклюжее тело, возись с тобой потом…

Я пулей вылетел в коридор, в несколько прыжков спустился по лестнице и оказался в зале, где продолжалась пирушка. Впрочем, «пирушка» – это громко сказано. Эбенгальф и Хэхэльф заливисто храпели в обнимку, положив головы на стол. Я ехидно подумал, что, перед тем как заснуть, они наверняка пели «хулительные» застольные песни про Таонкрахта.

Не спал только толстяк Наоргаль. Как и следовало ожидать, он продолжал пить вино, причем из кувшина, который стоял на столе чуть ли не в метре от его алчной глотки. Насколько я понял, это был еще один шедевр местной магии: струя вина поднималась из кувшина, словно он был фонтаном, и втекала прямо в рот кудесника. Но мне было не до него, я спешил во двор. Если уж Мараха Вурундшундба пожаловал ко мне с разговором, дело стоило того, чтобы поторопиться.

Вурундшундба ждал меня во дворе. Удивительное дело, но, кроме моего знакомца, во дворе не было ни единой живой души. Я уже привык к тому, что в любом замке Земли Нао куда ни плюнь – попадешь в какого-нибудь урэга, так что пустой двор удивил меня чрезвычайно.

– Хорош бы я был, если бы не мог остаться в одиночестве, когда мне этого хочется, – Вурундшундба явно прочитал мои мысли. – Нет ничего проще, чем внушить людям, что рядом с тобой им слишком неуютно. Ты еще в этом убедишься.

– За такое умение и жизни не жалко! – брякнул я.

– Правильно, – спокойно согласился Вурундшундба. – А за такую науку и платят жизнью, другие монеты не в цене. Я не имею в виду, что нужно лечь и умереть. Нужно прожить эту самую жизнь совершенно особенным образом, и тогда на закате все становится проще простого… Ладно, я не о том хотел с тобой поговорить. Я узнал, что ты все-таки добился своего: нашел своего Хранителя, исколесил с ним чуть ли не всю Хомайгу, заморочил голову Варабайбе, вернулся на Мурбангон и встретил тут Эбенгальфа, который уже и сам искал тебя для того, чтобы отправить домой… Это хорошо.

– «Хранитель» – это Хэхэльф из Инильбы? – взволнованно спросил я. – Я с самого начала знал, что он – не простой человек!

– Почему это «не простой»? – удивился Вурундшундба. – Твой Хэхэльф Кромкелет – человек недюжинный, особенно если учесть, что в его жилах нет ни капли крови Мараха, но он – не ахти кто. Не знаю, какие там глупости ты сочинял на его счет, но Хэхэльф из Инильбы – это просто Хэхэльф из Инильбы, неутомимый странник и веселый товарищ. Пока ты находишься в мире Хомана, он является твоим Хранителем, но это не значит, что вы с ним – какие-то особенно важные персоны. У каждого человека есть свой Хранитель, и у каждого есть тот, кого он сам должен оберегать, – в какой бы Мир тебя ни занесло, можешь быть уверен, что это правило остается неизменным. Судьба любит играть в такие игры. Но человек редко встречается со своим Хранителем и с тем, кому предназначено быть под его защитой. Вам просто повезло немного больше, чем другим.

– А кого я должен был оберегать в этом мире? – растерянно спросил я. – И как он будет обходиться теперь, когда меня не станет?

– О, твой подопечный – не из тех, кто может пропасть без опеки! – расхохотался Вурундшундба. Он смеялся долго и от души, чем в очередной раз поверг меня в удивление. – Впрочем, можешь быть спокоен, ты действительно встретил его и сделал для него все, что мог, – добавил он, отсмеявшись.

– Кого ты имеешь в виду? – я мучительно перебирал в памяти всех, кого встретил по пути. На особом подозрении у меня были Мэсэн и Альвианта: в обоих случаях веселье Вурундшундбы было бы оправданно. Мэсэну я пособил перетаскивать дерьмоедов с болота в телегу, а Альвианте помог скоротать две ночи, не щадя собственный хрупкий организм – тоже мне, конечно, гуманитарная помощь!

– Сам подумай, – усмехнулся Вурундшундба. – Не так уж много народу ты успел накормить, уложить спать и прокатить на абубыле.

– Ты хочешь сказать, что я – Хранитель бога Варабайбы? – ужаснулся я. – Как такое может быть?!

– Я не судьба, я – всего лишь свидетель ее забав, – пожал плечами Вурундшундба. – Все бывает! Впрочем, я навестил тебя, чтобы поговорить о важном деле. Вот, – он протянул мне небольшой мешочек. – Вернешься домой – посей где-нибудь.

– А что это?

– Семена, – невозмутимо ответил он. – Какой же ты непонятливый! Семена травы, что растет неподалеку от тропы, по которой мы с тобой шли к побережью. Эта трава шепнула мне, что ей очень хочется попутешествовать между Мирами. Такие просьбы следует уважать, но помочь траве вырасти в другом Мире – это даже мне не под силу. И тут я вспомнил о тебе. Не забудь посадить семена, когда вернешься домой. В этом Мире ты получил куда больше любви, чем заслуживал, и вот тебе шанс вернуть хоть часть долга.

– Конечно, я посажу семена, – улыбнулся я, бережно принимая мешочек. – Трава захотела отправиться в путешествие – это надо же!

– А чем трава хуже тебя? – проворчал Вурундшундба. – Думаешь, такое это великое достижение – родиться человеком?.. Ладно, ступай. Я тут и так с тобой кучу времени потерял. И мой тебе совет: поторопи Эбенгальфа. Передай ему, что приходил Мараха Вурундшундба и сказал, что от колдуна, который откладывает ворожбу из-за попойки, сила уходит внезапно и навсегда. Может, его проймет – не так уж он безнадежен, по сравнению с остальными. Он должен открыть Врата этой ночью. Твое время здесь закончилось.

– Уже? – мой голос предательски дрогнул. – Но до конца года еще двадцать дней…

– При чем тут конец года? – искренне удивился Вурундшундба.

– Но ты сам говорил, что Гнезда Химер… – растерянно начал я.

Он снова расхохотался. Воистину это была ночь чудес. Хохочущий Вурундшундба – это покруче северного сияния над экватором!

– Так ты до сих пор веришь в Гнезда Химер! – стонал он сквозь смех. – Ой, не могу! Ну, порадовал!

– Но ты сам говорил…

– Говорил. Мало ли что я говорил! – устало вздохнул Вурундшундба. – Слова – это только слова, Ронхул Маггот, сэр Макс, или как там тебя на самом деле… Ты сам всю жизнь врал напропалую, и так наивно веришь словам, которые говорят другие люди!

– Но зачем вы меня обманывали? Чтобы напугать? Так я и так был перепуганный – дальше некуда.

– Именно для того, чтобы напугать, – серьезно сказал он. – Если бы мы не напугали тебя до полусмерти, ты бы и пальцем не пошевелил для собственного спасения. Ну, то есть, может быть, что-то ты и сделал бы, но на страмослябский корабль ни за что не поднялся бы. И на мачту не полез бы. И слово «Хугайда» вслух твердить постеснялся бы. Да что я тебе рассказываю, ты себя и сам неплохо знаешь.

– Это правда, – растерянно сказал я. – Но получается, все это было не так уж обязательно. Я вообще мог не дергаться, а сидеть в склепе и ждать, пока Ванд прикажет еще одному альганскому колдуну, Эбенгальфу, выставить меня вон из этого Мира.

– Поверь мне, если бы ты остался сидеть в склепе, ты бы ничего не дождался, – мягко сказал Вурундшундба. – Это твои действия привели в движение колесо судьбы, и оно постепенно закрутилось в другую сторону. А если бы ты просто сидел и ждал, тебе досталась бы совсем иная судьба. Думаю, скорее всего дело завершилось бы тем, что какой-нибудь очередной Хинфа прирезал бы тебя во сне. Впрочем, не знаю. Как можно говорить о том, чего не случилось?

Я понимал, что он прав, не рассудком, а скорее сердцем.

Мы немного помолчали, потом Вурундшундба развернулся и зашагал к воротам замка. Не доходя до них нескольких шагов, он исчез, а я остался и некоторое время с тупым интересом разглядывал опустевший двор. Потом стряхнул с себя оцепенение и вернулся в замок.

Для начала я разбудил Хэхэльфа. Достал из-за пазухи несколько мешочков кумафэги – весомый остаток моего случайно нажитого состояния – и протянул ему. Он понял меня без слов. Забрал мешочки и с любопытством уставился на меня.

– Уже уходишь? Думаешь, тебе удастся привести его в чувство? – он кивком показал на храпящего Эбенгальфа.

– Как-нибудь, – отмахнулся я. – Мое время вышло, дружище. А значит, мне удастся привести его в чувство, чего бы это ни стоило.

– Как это «время вышло»? – нахмурился он. – До конца года…

– Знаю, знаю, – нетерпеливо отмахнулся я. – Кстати, я только что выяснил: никаких Гнезд Химер нет и никогда не было. Ты был прав, а я купился на эту сказку, как мальчишка… Впрочем, все к лучшему.

– Вот оно как, – Хэхэльф отчаянно зевнул, а потом улыбнулся: – Если тебя снова вызовет сюда какой-нибудь сбрендивший чародей, не забывай, что у тебя есть дом.

– Зачарованный дом, где остановилось время – навсегда, если я там когда-нибудь не объявлюсь. Замечательный домик с садом, в Сбо, по соседству с твоим, – кивнул я.

– Ну, не так уж по соседству, – серьезно возразил Хэхэльф. – Почти целый час топать!

– Через весь город, мимо порта, а потом по берегу, – согласился я. – Но знаешь, дружище, когда отправляешься в другой Мир, расстояние, которое можно преодолеть всего за один час ходьбы, не представляется значительным.

– Твоя правда, – согласился он. – Будет здорово, если однажды я буду проходить мимо и увижу, что окна открыты, а в саду поют птицы.

Потом я принялся будить Эбенгальфа. Труднее всего оказалось его растолкать – на это я угрохал чуть ли не четверть часа. Зато потом дело пошло легче. Он внимательно выслушал мой рассказ о явлении Вурундшундбы, похмелился кружкой воды, в которую добавил щепотку Хэхэльфовой отравы, с неописуемой скоростью умял здоровенный кусок окорока и решительно поднялся на ноги.

– На сегодня все! – сурово объявил он своим собутыльникам. – Вот отпущу демона – догуляем. Гаси свет, Нидольгаль.

Напоследок мне довелось полюбоваться на еще одно чудо: смертельно пьяный Нидольгаль Наоргаль извлек откуда-то из-под стола лук со стрелами, дрожащими руками натянул тетиву и выстрелил.

«На кого бог пошлет – так, что ли?» – ехидно подумал я.

Но обошлось без жертв. Более того, стрела попала в самый кончик свечи, да так точно, что погасила пламя. Наоргаль выпустил следующую стрелу, еще одна свеча погасла. Я понял, что о случайном везении тут не может быть и речи.

– Меткий глаз! – с гордостью констатировал Эбенгальф. – Гасить свет в моей гостиной – его любимое занятие. Второе по счету после выпивки. Ладно, пошли, Маггот.

* * *

Мы долго поднимались по лестнице и наконец оказались в небольшой темной комнате под самой крышей. Она освещалась только красноватым пламенем гаснущего камина. Хозяин быстро подбросил в камин несколько поленьев, и пламя вспыхнуло с новой силой.

– Вершить чудеса лучше поближе к небу, – глубокомысленно сказал Эбенгальф. – Рандан Таонкрахт этого никогда не поймет, сколько ни бей его Лопатой по вздорной голове!.. Ты мне вот что скажи: когда он тебя призвал, ты куда сначала угодил? В камин?

– А как ты догадался? – удивился я.

– Так часто бывает. Вашего брата, демона, так и тянет поближе к правильному огню, – туманно пояснил он. – Ты вот что, Маггот: становись поближе к камину, а когда я закончу читать заклинание и умолкну – прыгай в огонь. Не бойся, не обожжешься – не успеешь!

– Ладно, – кивнул я.

– Только не медли, – предупредил он. – А то придется всю эту тягомотину по новой заводить.

Эбенгальф не зря окрестил процесс сотворения величайшего из чудес «тягомотиной». Он читал свое заклинание полчаса, не меньше. Впрочем, я не удивлюсь, если окажется, что он бормотал странные слова, наверняка не имевшие никакого значения, несколько суток кряду: время шло не так, как я привык: оно текло мне навстречу, и я почти ощущал прикосновение этого потока к своему телу. Время огибало меня в точности, как речная вода огибает препятствие, встретившееся на пути.

Потом что-то произошло, поток времени остановился, я внезапно понял, что голос Эбенгальфа умолк, и, не раздумывая, шагнул вперед. К этому моменту пламя в камине больше не казалось мне серьезным препятствием, кажется, я просто забыл, что огонь имеет свойство обжигать.

Я и не обжегся. Просто шел вперед, пока не понял, что дальше идти невозможно: я уперся в стену, которая при ближайшем рассмотрении оказалась стеной моей собственной гостиной.

– Получилось! – сказал я вслух.

– Что у тебя получилось? – спросил из-за двери звонкий голос прекрасной леди, которая обещала мне долгую прогулку при луне и вот – не обманула! – Во что это ты одет, Макс? – весело спросила она, переступая порог.

– Да вот, наткнулся на какое-то смешное барахло в старом шкафу, – нашелся я. – Наверное, от прежних жильцов осталось. Мне нравится, но на улицу в таком не выйдешь, хотя… Кстати, я давно хотел узнать: а в Ехо бывают карнавалы?

Эпилог

Если верить коротеньким треугольным стрелкам старых часов в моей гостиной, получается, что я уложился примерно в пару секунд – время моего отсутствия в этом прекрасном Мире стремится к нулю.

Возвращение домой не стало для меня серьезным потрясением: ни в тот замечательный вечер, ни позже, под утро, когда я добрался до своей спальни и остался наедине с собой, любимым, со всеми вытекающими последствиями. Я долго лежал в постели без сна, но не сходил с ума, как следовало бы ожидать, а с незнакомой мне доселе нежностью перебирал в памяти фрагменты своей одиссеи. Насколько я могу судить, все воспоминания остались при мне – по крайней мере странствия по Хомане представляются мне вполне цельной, последовательной картиной, без пробелов и провалов в событийном ряду, которые не знаешь, чем заполнить.

Самое удивительное, что я долго не хотел – или не мог – говорить на эту тему с кем бы то ни было. У меня было смутное ощущение, что влюбленному в меня древнему ветру по имени Хугайда будет приятно, если его имя останется в моем сердце, но никогда не сорвется с моих губ – разве что во сне. Собственно, можно сказать, что я храню молчание до сих пор, поскольку сам неоднократно убеждался, что слова, написанные на бумаге, и слова, сказанные вслух – совсем не одно и то же.

Коробочка с ароматным цветком, романтический подарок ндана-акусы Анабана, до сих пор лежит в одном из многочисленных шкафов, заполненных всякой милой чушью, о которой я забываю через пять минут после того, как кладу на полку. Цветок по-прежнему пахнет, и иногда я позволяю себе открыть коробочку и вдохнуть этот сладкий, но совершенно чужой аромат.

Семена мурбангонской травы, выразившей пожелание совершить путешествие между Мирами, я посадил далеко за городом и никогда не возвращался на это место. Уверен, что я траве больше не нужен. Я сделал для нее все, что мог, и теперь от меня требуется только одно: не мешать ее таинственной новой жизни.

А иногда по ночам – не так уж часто в моем распоряжении оказывается ночь, до краев переполненная одиночеством, – я разжигаю огонь в камине и подолгу смотрю на пляшущие языки пламени. Я не тоскую по просторам Хоманы и уж тем более – по людям, которые составляли мне компанию в моих странствиях, поскольку мое сердце не настолько вместительно, чтобы любить то, что утрачено навсегда. Но порой – слишком редко, по правде говоря, – мне удается ощутить на своей щеке не жаркое дыхание пламени, а прохладное дуновение далекого древнего ветра.

Приложения

Улльские боги

Знающие люди поговаривают, что уллы – не совсем люди. Говорят, они – потомки зверей кых (юпла – кунхё). Еще говорят, будто улльские «боги» – это первые юплы, которые стали жить как люди. Но никто не знает, как все обстоит на самом деле.

Уллы дают детям имена в честь своих богов. Иным именем человек этого народа называться не может. Традиция основана на распространенном среди уллов суеверии: они полагают, что после смерти каждый отправится во владения того бога, в чью честь назван, и станет вести соответствующий образ загробной жизни.

Считается, впрочем, что боги покровительствуют и живым уллам, но не всем подряд, а опять же исключительно тезкам.

Интересно, что улльская традиция запрещает родителям выбирать имена для своих чад по собственному вкусу. Имя новорожденного определяется только с помощью жребия. Уллы весьма справедливо полагают, что такой важный вопрос, как соединение судьбы с тем или иным богом, не должен решаться при участии глупой человеческой головы.

Пантеон улльских богов чрезвычайно обширен, но знание о них редко становится достоянием чужеземцев. Ниже перечислены пятьдесят восемь имен улльских богов, о которых нам удалось раздобыть хоть какую-то информацию.

Агум – бог гнева (по некоторым версиям – неправедного гнева) и грома. Считается, что именно он научил уллов делать оружие и воевать.

Есть и другая легенда: Агум хотел воспрепятствовать богу, создававшему уллов (в разных источниках – Быбым, Дугар, Стумбургык), но был побежден и с тех пор безвыходно сидит в своем доме. Мечтает о новой битве с создателем, но ничего не предпринимает.

Акумагап – бог бега и прыжков. Считается, что он учит уллов (особенно тех, кто назван в его честь) ловкости и быстроте, а также исцеляет хромых и помогает ходить одноногим. Есть версия, что иногда Акумагап побуждает уллов убегать с поля битвы.

Акуматыг – считается, что он долго пытался научить уллов ездить верхом, но у него ничего не вышло.

Аргыма – кормилец, бог застолья, но не праздничного пира, а повседневных трапез. Считается, что Аргыма заботится о материальном благополучии уллов, покровительствует труженикам. Впрочем, сами уллы поговаривают, что из-за его козней им приходится трудиться, чтобы добыть пищу: раньше, дескать, еды было так много, что работать вообще никому не приходилось, но потом пришел жадный Аргыма и забрал все излишки для себя и своих любимцев.

Аргымбах – бог точного удара. Он делает руку бойца твердой и сильной. В то же время считается, что именно по его вине люди иногда падают в обморок и даже умирают от апоплексического удара. Его же считают причиной града и зачинщиком некоторых драк.

Аскакой – функция этого бога неясна. Но уллы его определенно боятся. Зато они охотно рисуют его изображения на сосудах для пива и почему-то над входами в пещеры и подземелья.

Бадоманогыр – бог мести и отец потопов. Говорят, что он первым из улльских богов совершил убийство: утопил в реке бога Гып Гыка, оскорбившего его. Именно с тех пор Гып Гык считается богом мертвых.

Быбым – некоторые уллы всерьез полагают, что Быбым их создал. Причем одни считают, что он сделал это из высоких побуждений, чтобы улучшить мир, а другие – что Быбыму просто стало скучно после того, как его прогнали другие боги. Есть еще одна версия: Быбым не создавал уллов, а просто взял их под свое покровительство и научил говорить. Его, кстати, считают автором всех улльских ругательств.

Быгадозамба – считается, что она бережет уллов от сглаза и воровства, помогает путешественникам и купцам в чужих землях. В то же время уллы считают, что она поддерживает в людях страх перед неизвестностью и ослабляет дух.

Быртюбуг – бог-стрелок, дарующий меткость и твердую руку. Покровитель воинов, а особенно – охотников. Кстати, уллы считали, что он взял под свое особое покровительство рыжего Хатхаса, побратима Хэхэльфа, хоть тот и был чужестранцем, да и имя носил не божеское.

Бэга-Бэга-Тыга – богиня, покровительствующая ведьмам. Считается, что она помогает им при изготовлении ядов и лекарств. Бэга-Бэга-Тыгу почитают улльские ворожеи и знахарки, но настоящие колдуньи не принимают ее всерьез.

Вагунбыга считается покровителем мужской силы, заботится о продолжении рода и бережет маленьких детей. Заодно способствует размножению домашнего скота. Некоторые уллы опасливо утверждают, что Вагунбыга поражает половой слабостью всякого, кого считает своим соперником.

Вылдгыггэггагг – бог неба. Уллы искренне полагают, что без него небо и все светила давным-давно в беспорядке свалились бы на землю. Впрочем, некоторые уллы считают, что Вылдгыггэггагг не содержит небо в порядке, а наоборот, уже давно пытается сбросить его на землю, но пока – безуспешно.

Гагадэб – уллы считают его богом-птицей. Говорят, что он умеет летать и может научить этому своих любимцев из числа людей. Впрочем, летающих уллов на Хомане пока никто не видел – оно и к лучшему!

Существует и другая, более прозаическая версия легенды: дескать, Гагадэб очень хотел научиться летать, но у него ничего не получилось. Тогда он обиделся и научил людей охотиться на птиц.

Гамбустыг – изобретатель замко́в. Бережет от воров и разбойных нападений. Впрочем, многие уллы считают, что Гамбустыг сам научил людей воровать, а уже потом был вынужден придумать замки́, чтобы уберечься от воровства. Иные же полагают, что Гамбустыг создал замки и запоры после того, как сам был обманут своей подружкой Гузгалябой, богиней лжи.

Гардумба – многие уллы считают его богом щедрости. Рассказывают, что он устраивал пиры и ставил на стол такую жирную пищу, что гости наедались после первого же глотка. Но некоторые уллы считают, что жирная пища была хитростью, с помощью которой Гардумба потакал своей тайной скупости: у него на пирах никто не мог есть помногу.

Все же большинство уллов считают Гардумбу покровителем пирушек. Также не подлежит сомнениям, что он бережет жир от порчи и сало от плесени.

Гарэга и Гэргара – боги-близнецы, покровители дружбы, побратимства и т. п. Считается, что они даже живут в одном доме. Их же называют изобретателями зеркал. Некоторые легенды косвенно обвиняют этих братьев-богов в содомии.

Гома Гэйгоба – считается, что он научил уллов грамоте и счету. Его также почитают немногочисленные улльские колдуны и колдуньи, поскольку верят, что Гома Гэйгоба то ли написал, то ли нашел и первым прочитал некие магические письмена, которых, впрочем, никто, кроме него, в глаза не видел.

Некоторые уллы утверждают, что именно он обнародовал ругательства, которые придумал бог Быбым: вырезал их на некоем священном камне. В землях, где живут уллы, до сих пор есть несколько таких камней.

Гузгаляба – богиня хитрости и мудрости. Согласно другим источникам, покровительница лжецов. Некоторые уллы обвиняют ее в том, что она научила людей воровству и вероломству, другие – почитают, поскольку думают, что она может помочь человеку найти выход из самой тяжелой ситуации.

Гыгэмогам изображается в виде великана. Уллы считают его богом людоедства. В то же время есть версия, будто те, кого он пожирает, иногда выходят из его чрева помолодевшими, здоровыми и обновленными.

Гынгызеп – бог холода. Считается, что именно он придумал одежду (если, конечно, шорты, в которых ходят уллы, можно считать одеждой). Уллы не слишком почитают этого бога: говорят, что он хотел научить свой народ мерзнуть, но у него ничего не вышло.

Рассказывают также, что Гынгызеп однажды превратил воду в лед, и только бог огня Рыбыгырга (по другой версии – Чубарага) сумел исправить сие недоразумение.

Гып Гык стал богом мертвых, поскольку первым из улльских богов был убит и узнал, что такое смерть. Считается, что Гып Гык бережет уллов от «поганой смерти».

А еще поговаривают, что именно по вине Гып Гыка мертвецы иногда встают из могил и нарушают покой живущих.

Гыпсудой – бог-проказник. Считается, что в свое время он создал множество чудовищ только для того, чтобы напугать (или подразнить) своего брата Тудойгыпа.

Догэ Пругэмаб – что это за бог, неясно даже самим уллам. Но он всегда изображается в окружении диковинных чудовищ, которые не водятся на Хомане и даже никому не снятся.

По некоторым версиям, Догэ Пругэмаб любит нагонять на людей беспричинный страх. А один старый улл утверждал, что Догэ Пругэмаб любит громко выть, спрятавшись в темноте.

Дугар – считается, что именно он научил уллов воевать. Некоторые считают, что он не просто воспитал, но и сам породил первых воинов, а уже от них ведут свой род остальные уллы.

Впрочем, Дугар никогда не изображается с оружием в руках: очевидно, он бог не войны как таковой, а рукопашной схватки, которую особо почитают уллы.

Дыздынхаб – изобретатель кошельков и сундуков, бог богатства и бережливости. Уллы утверждают, что он способен насылать на них приступы скупости, граничащей с глупостью.

Еуга – богиня, охраняющая границы (как отделяющие богов от людей, так и границы улльских земель). Считается, что она способна наслать на людей слепоту или просто сбить путника с дороги.

Загадэб – по некоторым версиям – брат бога Гагадэба, по другим – отец (или сын). Есть легенды, повествующие, что он отобрал крылья у Гагадэба, и теперь тот больше не может летать.

Есть и другая версия: дескать, Загадэб просто спас птиц от гнева Гагадэба.

Как бы то ни было, но его всегда изображают крылатым.

Кандыдотур – что это за бог, неясно. Его многочисленные изображения встречаются в самых неожиданных местах. При этом Кандыдотур совершенно не похож на прочих улльских богов и на самих уллов. Он выглядит как обыкновенный человек в классическом европейском костюме, что особенно странно: таких в мире Хомана никто не носит.

Кудэга – богиня красноречия и злословия. Изображается с семью языками во рту; на некоторых изображениях Кудэга держит в руках еще несколько дополнительных языков. Некоторые уллы считают, что именно ей, а не Гузгалябе принадлежали первые лживые слова.

Люсгамар подарил уллам рецепты изготовления пива (в том числе и курмды). Некоторые уллы рассказывают, что Люсгамар иногда подбирает спящих на дороге пьяных людей и уносит их к себе домой. Что он с ними делает, неизвестно, не исключено, что просто ест.

Мыздынбуб (бог «огня сзади»), Мыздынпуп (бог огня сверху), Мыздынгыт (бог воды), Мыздынтуг (бог большой воды) и Мыздынгура (бог огня вокруг) – боги пяти улльских «стихий». Мыздынгура считается отцом остальных четырех. Неизвестно, чем именно они занимаются, но уллы очень боятся их прогневать.

Ныздынбыба – богиня горячих источников. Уллы считают, что она обладает чудесным голосом и боится простудиться, поэтому всегда сидит в горячей воде. Певцы ее весьма почитают.

Олгом – бог возмездия. Считается, что он готов помочь каждому, кто собирается отомстить врагу. Но поскольку уллы – народ не злопамятный, у Олгома довольно мало работы.

Кроме того, он считается покровителем смерчей, которые в тех краях большая редкость, и почему-то саранчи, которая в мире Хомана вовсе не водится.

Спрашивается: откуда уллы вообще узнали про саранчу?

Неведомо.

Пруготуг – этот улльский бог знаменит своей роскошной шевелюрой и тем, что изобрел множество разных причесок. Есть мнение, что это он научил уллов отращивать волосы на всем теле, чтобы не мерзнуть без одежды, которая, по единодушному мнению всех представителей этой нации, только мешает как следует развернуться.

Рыбыгырга – бог огня. Одни уллы утверждают, что он – отец Мыздынгуры и передал ему и его сыновьям часть своей силы, а другие полагают, будто Рыбыгырга украл у Мыздынгуры огонь, и тот до сих пор не может вернуть свое достояние.

Рыгынабарагандой научил уллов строить лодки и с тех пор покровительствует мореходам.

Рыгыпутарабагыт – брат Рыгынабарагандоя. Уллы считают его богом морских пучин и при этом – великим лентяем. По их единодушному мнению, Рыгыпутарабагыт пренебрегает своими обязанностями, поэтому море часто бывает неспокойным.

Стумбургык – некоторые предания утверждают, что он создал уллов, причем сделал это, будучи во хмелю.

Согласно другой версии, Стумбургык просто помогал создавать людей богу Дугару, причем именно он придумал женщин и так увлекся, что сделал их больше, чем Дугар – мужчин.

Но большинство уллов верят, что Стумбургык людей не создавал, а просто научил их предков строить дома, готовить еду и вообще устраиваться с комфортом.

Сысыр – существует устойчивое мнение, что Сысыр – бог нижней половины тела. Дескать, именно он придумал, как там все было устроено, и помог тому, кто создавал людей (скорее всего, Дугару) привести задумку в исполнение.

Впрочем, некоторые уллы утверждают, что Сысыр – тайное имя самого Дугара.

Тудойгып – брат Гыпсудоя. Славен тем, что истребил многочисленных чудовищ, созданных его братцем. Считается покровителем одиноких героев и непременным участником всех чудесных событий.

Тызогэр – бог таинственный, скрытный и равнодушный к делам людей и других богов. Некоторые полагают, что его обязанность – присматривать за звездами в небе. Рассказывают также, что он постоянно конфликтует с Тымбустыгом – богом туч.

Тымбустыг – бог туч и облаков. Уллы считают, что иногда он срывает с неба звезды и кидает их на землю, а бог Тызогэр ловит звезды на лету и возвращает на место, поэтому люди их никогда не находят.

Тюнэлгэм – уллы считают, что этот бог создал болезни, которые выглядят как очень худые зеленокожие люди, и выпустил их на волю. Потом, устыдившись своего поступка, решил помогать знахарям, чем до сих пор успешно занимается.

Есть версия, что сперва Тюнэлгэм изобрел лекарства, да так много, что потом ему пришлось создать некоторое дополнительное количество болезней, дабы пилюли не лежали без дела.

Тюхбада – двуполый бог (или богиня), изображается в виде бородатой женщины. Говорят, что Тюхбада помогает провидцам, но и следит, чтобы они не сболтнули лишнего. В то же время считается, что Тюхбада раздает сны людям и богам, но уллы сами не уверены, правда ли это.

Угур – бог крови. Уллы полагают, что он вливает ее в их жилы, он же больше всех радуется кровопролитию и посылает их в разбойничьи походы. Есть версия, что Угур настолько любит кровопролития, что жестоко карает отравителей и избавляет стариков от тихой смерти в собственной постели.

Иногда рассказывают, что Угур породил вампиров – в браке с богиней зла Цюцагарбой. Впрочем, в улльских землях этих самых вампиров никто в глаза не видел. И не только там.

Узгунбыд – защитник воинов. Считается, что он изобрел щит и научил уллов с ним обращаться. Уллы верят, что он всегда готов прикрыть в бою тех, кому покровительствует.

Цюцагарба – богиня зла, страха и насилия. Самая грозная фигура в пантеоне улльских божеств и одна из самых загадочных, поскольку уллы боятся о ней говорить.

Тем, кого назвали в ее честь, Цюцагарба покровительствует, дарует им удачу и силу, но уллы боятся даже высказывать предположения, что случается с этими счастливчиками после смерти. Хотя, вполне возможно, ничего страшного и не случается.

Хасбуб – еще один загадочный улльский бог. Известно только, что у тех, кому он покровительствует, черты лица со временем искажаются, так что их можно безошибочно узнать в толпе. Ходят слухи, что именно Хасбуб наточил клыки и когти всем хищникам.

Чаг Гаг Муг – этому богу приписывают создание гор. Некоторые уллы считают, что он создал горы из вредности после пьяной ссоры с богом Дугаром.

Чубарага считается богом огня, на котором варят пиво, и вообще всех горячительных напитков. Он и Люсгамар – главные герои улльских застольных песен.

Шаробыльбах – бог «трудного дня». Милостив ко всем, кто встречает рассвет на ногах, дарит им силу и неутомимость.

Некоторые уллы опасливо полагают, что в гневе Шаробыльбах способен пустить прахом все их труды.

Ыг Мыг Тыг – покровитель странников. Уллы верят, что иногда он берет усталого путника на руки и сам относит на ближайший хутор, откуда не уходит, пока не убедится, что о страннике позаботились. Поэтому Ыг Мыг Тыг – единственный улльский бог, личным знакомством с которым похваляются многие уллы.

Некоторые легенды утверждают, что из-за своего непоседливого характера Ыг Мыг Тыг сделал все дороги длинными: дескать, раньше, они были короче.

Эрбендюг – бог молчания. Уллы считают, что он помогает хранить тайны. Говорят, что те, кому он покровительствует, умеют молчать и самое главное – недоговаривать. Кроме того, они постоянно становятся свидетелями удивительных событий.

Страмослябские праздники

Свой календарь страмослябы составляли, имея в виду продолжительность нашего земного года, равную 365 дням. Несоответствие этого календаря реальному астрономическому году мира Хомана их совершенно не смущает, поскольку способность наблюдать, анализировать и делать какие бы то ни было выводы не является отличительной чертой представителей народа страмосляба.

Как вы сами можете заметить, у страмослябов очень много праздников. Большинство посвящены их «богам», «духам» и прочим «высшим сущностям», в роли которых выступают присматривающие за этим беспокойным народом Мараха Вурундшундба.

Кроме того, существуют своеобразные «святцы», в соответствии с которыми каждый день кто-то из страмослябов может праздновать свои «именины».

Первым месяцем года у страмослябов считается СЛУБА, он соответствует нашему октябрю

1 – Зулгин День

Зулга – один из людей Вурундшундба. Страмослябы считают его богом удачи.

Зулга – глава троицы Богов Лихих Дел.

Оседлые страмослябы не слишком почитают эту троицу, но те из них, кому удается покинуть поселение Страмодубы (то есть – пираты), считают своими главными покровителями, которые защищают их вдали от дома.

В этот день все страмослябы идут на околицу и взывают к Зулге: у каждого найдется друг или родственник, покинувший родину, которому пригодится удача в пути.

2 – Снемсов День.

Снемс – один из людей Вурундшундба. Страмослябы считают его богом хитрости.

Снемс – второй из троицы Богов Лихих Дел.

В этот день страмослябы не только выходят на околицу Страмодубов, чтобы воззвать к Снемсу, но и стараются обхитрить как можно больше своих соседей.

В этот день никто не говорит правду. Самое замечательное, что каждый страмосляб считает, что это только у него хватает ума схитрить, поэтому все друг другу верят.

3 – Рагырухов День.

Рагырух – один из людей Вурундшундба. Страмослябы считают его богом войны.

Рагырух – третий из троицы Богов Лихих Дел.

В этот день страмослябы опять отправляются на околицу и взывают к Рагыруху. Все остальное время до полуночи они дерутся друг с другом. Считается, что в Рагырухов День нужно подраться с как можно большим количеством соседей и получить как можно больше синяков, тогда остальной год будет мирным, пройдет без ссор и споров.

4–10 – Медовух.

Все обжираются медом, пьют медовуху и т. п. Особым шиком считается, если в последний день Медовуха человек испражняется чистым медом, поэтому все бегают друг за другом в кусты: следят, у кого кал больше похож на мед, дегустируют, спорят.

В эти дни празднуют именины Срагожир, Пронося, Кудысляб, Рогожир, Тудыля, Дырапых, Елдыпруг.

11 – Именины празднует Чудострамий.

12 – Щихов День.

Щих – тот, кого страмослябы считают «чертом». На самом деле – один из людей Вурундшундба, в чьи служебные обязанности входит контроль за жизнью народа страмосляба. Очевидно, характер этого джентльмена (у нас есть подозрения, что это и есть тот самый Вурундшундба со сросшимися бровями) действительно оставляет желать лучшего.

В этот день страмослябы несут Щиху подношения, чтобы он не очень их обижал. На самом деле это совершенно не помогает, но страмослябы уверены, что без подношений будет еще хуже.

13 – Именины празднует Мудрей.

14–16 – Узорная Мазаница.

Эти три дня посвящены удовлетворению эстетических потребностей людей страмосляба.

В этот период все население Страмодубов усердно пачкает заборы грязью и фекалиями, при этом они действительно пытаются изобразить какой-нибудь немудреный орнамент. В последний день, когда все заборы уже благополучно загажены, страмослябы разукрашивают свои тела и лица.

Вечер последнего дня посвящен всенародному решению традиционного вопроса: у кого получилось лучше. Страмослябам редко удается ответить на этот вопрос без традиционного мордобоя: когда своего рода «жюри», составленное из старейших жителей Страмодубов, находит наиболее удачно вымазанный забор, каждый страмосляб считает своим долгом доказать всему миру, что именно он этот забор и мазал.

Кроме того, в эти дни празднуют именины Шерстисляб, Волохай, Волосай.

17 – Именины празднует Пырдодырий.

18 – Карбин День.

Карба – дух-свинья, одно из самых загадочных существ в страмослябском пантеоне. В этот день страмослябы всячески ублажают своих лжесвиней, кормят их самой вкусной едой и покрывают их тела ритуальными поцелуями.

19 – Именины празднует Кожедран.

20 – Вогаков День.

Вогака – страмослябский бог-вещун. На самом деле это просто старый иностранец, рехнувшийся от долгого пребывания среди страмослябов.

Он живет в лесу, в Страмодубы не заходит. В Вогаков день страмослябы навещают его, приносят гостинцы и пытаются разузнать о будущем (в основном их интересует, каков будет приплод «свиней» в наступившем году).

Послушав невнятное бормотание сумасшедшего иностранца, страмослябы пытаются убедить себя, что это доброе предзнаменование, и счастливые уходят домой.

21–26 – Свинух.

Эти шесть дней посвящены так называемым «свиньям», любимым животным страмослябов.

Именины празднуют Яйцедуб, Святоболт, Вышесрак, Елдуй, Плюхай, Обсцыкей.

27 – Именины празднует Дрыстосвин.

28–31 – Малмуговы Дни.

Малмуг – некий могущественный бог, от которого, по мнению страмослябов, происходит все зло на земле. На самом деле – один из людей Вурундшундба, в чьи служебные обязанности входил контроль за жизнью страмослябов.

В эти дни страмослябы предпочитают сидеть дома и мазать салом и медом специально изготовленные изображения Малмуга, т. к. они считают, что сытый не может быть сердитым.

БАГУБА (соответствует нашему ноябрю)

1 – Нехмадурбин День.

Нехмадурба – божество ночного леса. На самом деле – один из людей Вурундшундба, в чьи служебные обязанности входил контроль за жизнью страмослябов. Считается, что в этот день Нехмадурба приходит на околицу Страмодубов, чтобы забрать оставленные для него гостинцы. Страмослябы настолько его боятся, что в этот день даже не смеют ходить в туалет, чтобы не рассердить Нехмадурбу.

2 – Именины празднует Малофей.

3 – В этот день нет никаких праздников и даже именин нет, поэтому страмослябы работают.

4 – Первый Капищух.

В этот день страмослябы выходят из домов, чтобы поплакать по умершим людям и свиньям. Вечером выжимают промокшие от слез бороды. Из чьей бороды больше всего слез натечет, тот считается самым чувствительным и душевным человеком, его все уважают.

5 – Именины празднует Свинострам.

6 – Именины празднует Блугай.

7 – Именины празднует Пудомир.

8 – Именины празднует Сляборыг.

9, 10 – Пеняковы Дни.

Пеняк – страмослябский бог, покровитель охоты. На самом деле – один из людей Вурундшундба, в чьи служебные обязанности входил контроль за жизнью страмослябов.

В этот день страмослябы выпускают своих «свиней» на улицы и бегают за ними с оружием в руках, делая вид, что охотятся. Таким образом они пытаются доставить удовольствие Пеняку. Тому, разумеется, до фени.

11 – Именины празднует Чурыня.

12 – Именины празднует Дорожай.

13 – Именины празднует Давыд.

14 – Несгин День.

Несга – большой лесной дух. На самом деле – один из людей Вурундшундба, в чьи служебные обязанности входил контроль за жизнью страмослябов.

В этот день страмослябы идут на опушку леса и бегают там, задрав рубахи, чтобы развеселить Несгу. Это необходимо, чтобы Несга стал добрым и на следующий день позволил им праздновать Лешабагу Леса.

15, 16 – Лешабага Леса.

Мараха Вурундшундба были вынуждены окружить земли, где обитают страмослябы, огромным количеством всяческой искусственно созданной «нечисти», чтобы свести к минимуму контакты страмослябов с внешним миром. По их мнению, эти контакты не пошли бы на пользу миру Хомана.

Стражей, обитающих в лесах, страмослябы по привычке считают лешими. Во время Лешабаги Леса они заходят в лес, чтобы оставить там гостинцы для «леших», с которыми безуспешно пытаются поддерживать хорошие отношения.

Именины празднуют Периндей, Погайло.

17 – Бубнугин День.

Бубнуга – глава стражей, охраняющих лес. Страмослябы считают, что он живет под корнями самого большого из деревьев.

В этот день страмослябы снова идут в лес, чтобы передать подарки для Бубнуги.

18 – Заблодгин День.

Заблодга – один из лесных стражей, ближайший помощник Бубнуги, живет в буреломе. В этот день страмослябы несут ему гостинцы.

19 – Кырнугин День.

Кырнуга – еще один из лесных стражей, живет под корягой.

Страмослябы считают, что он – близкий друг и помощник Заблодги, поэтому стараются угодить и ему. В этот день они снова отправляются в лес, с подарками для Кырнуги.

20 – Плежнухов День.

Плежнух – еще один из лесных стражей, живет в овраге.

Страмослябы считают, что он – ближайший помощник Кырнуги, поэтому в этот день они снова отправляются в лес, на этот раз с подарками для Плежнуха.

21 – Слумин День.

Слума – имя, которое страмослябы дали одному из Вурундшундба. Они считают его богом зимы, каковой на материке Мурбангон нет. Мягкий климат страмослябы объясняют исключительно добрым характером Слумы, поэтому в Слумин День они пытаются сделать ему хорошие, щедрые подарки.

22 – Именины празднует Фифаил.

23 – Шалдоборин День.

Шалдобора – покровитель Квасницы. Его имя происходит от улльского имени Люсгамар.

Есть основания предполагать, что некий улл по имени Люсгамар однажды побывал в Страмодубах, и его приход случайно совпал с первым днем Квасницы. Этот улл выпил такое невообразимое количество кваса, что страмослябы приняли его за бога – покровителя квасницы.

В Страмодубах есть скульптура, изображающая Шалдобора. В Шалдоборин День ее обильно поливают квасом, чтобы начинающаяся на следующий день Первая Квасница прошла хорошо.

24–26 – Первая Квасница.

Этот праздник целиком и полностью посвящен поглощению приготовленного кваса. Не обходится без разного рода состязаний на скорость и интенсивность уничтожения этого священного напитка.

Именины празднуют Погач, Мордан, Силуний.

27 – Именины празднует Тишило.

28 – Именины празднует Несмеян.

29 – Именины празднует Кривал.

30 – Именины празднует Кащей.

ПЫРЫМБАЙ (соответствует нашему декабрю)

1–2 – Плобгины Дни.

Плобга – злой дух, считается, что он способен превратить их «свиней» в совершенно бесполезных диких зверей. Поэтому в Плобгины Дни страмослябы сами наряжают своих «свиней» в своего рода карнавальные костюмы, маскируют их под лесных зверей, чтобы Плобга считал, что здесь ему больше делать нечего.

На самом деле Плобга – один из людей Вурундшундба, в чьи служебные обязанности входил контроль за жизнью страмослябов.

3 – Именины празднует Мортирий.

4 – Именины празднует Одноок.

5 – Именины празднует Корежуб.

6 – Лехбаров День.

Лехбар – придуманный страмослябами бог холода. Страмослябы считают его очень добрым богом, поскольку морозов в этих местах не бывает. В этот день они ублажают изваяние Лехбара, чтобы он не рассердился и не наслал на них мороз.

7 – Именины празднует Жубейко.

8 – Дыпыраев День.

Страмослябы сами выдумали бога по имени Дыпырай и считают его покровителем домашнего очага.

В этот день страмослябы приводят в дом всех своих «свиней», а сами уходят на улицу, чтобы Дыпырай мог заняться любовью с их «свиньями».

9 – Именины празднует Пропиндей.

10 – Хружелабин День.

Хружелаба – так страмослябы называют зиму. Поскольку им очень нравится мягкий климат материка Мурбангон, они совершенно не хотят прихода зимы. Поэтому в Хружелабин День полагается всячески отпугивать зиму.

В основном это выражается в дружном метании комков кала в сторону леса, откуда, якобы, может прийти зима. Считается, что Хружелаба очень не любит человеческие экскременты, поэтому он и не приходит. Разумеется, устраиваются соревнования: кто дальше метнет свой ком и т. п.

11 – Чепургов День.

Чепург – производная от улльского имени Чубарага, считается покровителем Медовуха. Можно предположить, что некий улл по имени Чубарага, как и его соотечественник Люсгамар, однажды появился в Страмодубах и потряс страмослябов своими способностями к поглощению медовухи.

12–22 – Великий Медовух.

То же самое, что и обыкновенный Медовух, просто продолжается дольше. За это время поглощается рекордное количество меда и медовухи, так что к концу праздника все действительно испражняются чистым медом, который тут же снова поедают.

Именины в эти дни празднуют Сопляб, Ренут, Ехиндей, Елиндей, Былдар, Бладмир, Грилава, Грисляб, Шипила, Шапира, Чурила.

23 – Именины празднует Пердюк.

24 – Именины празднует Авксентий.

25 – Арбудин День.

Страмослябы сами придумали бога Арбуду и считают его богом жира, масла и сала, покровителем наступающего на следующий день праздника Сальница.

26–28 – Малая Сальница.

Веселый праздник, посвященный не только поеданию сала, масла и жира, но и другим манипуляциям с этими субстанциями. Страмослябы мажут жиром свои лица, тела и одежду, а также деревянные мостовые Страмодубов, так что ходить по улицам в эти дни почти невозможно, поэтому все ползают на четвереньках.

Именины празднуют Гурба, Видрыга, Страмила.

29 – Именины празднует Доможир.

30 – Именины празднует Репих.

31 – В этот день нет никаких праздников, но страмослябы все же не работают, а спят – отдыхают.

ПУДУГА (соответствует нашему январю)

1 – Снухин День.

Снуха – лесной дух, который, по местным поверьям, может поселиться в пустом доме и греметь там посудой. Страмослябы почему-то ужасно боятся, что так случится. В этот день они идут в пустующие дома, если таковые есть, пьют квас и устраивают там страшный шум, чтобы Снуха думал, что в этом доме кто-то живет. Но если в Страмодубах нет ни одного пустующего, страмослябы заранее строят какую-нибудь плохонькую хижину, чтобы был повод повеселиться и лишний раз обмануть Снуху.

2 – Именины празднует Фундюй.

3 – Именины празднует Чересляй.

4–10 – Большая Сальница.

То же самое, что и Малая Сальница, просто продолжается несколько дольше.

В эти дни именины празднуют Хрюк, Херей, Чудила, Чумила, Гуря, Горесляб, Хикисляб.

11 – Именины празднует Череван.

12 – Медовух.

Этот Медовух длится всего один день и является скорее просто поводом расслабиться и поесть сладенького.

В этот день много именинников: Зажоп, Брюхай, Пузан, Кашира, Блюян, Обрыгей.

13 – Именины празднует Фомар.

14 – Именины празднует Рыгосляб.

15 – Горячая Борщуха.

Этот праздник посвящен коллективному приготовлению борща на свежем воздухе. Его едят, в нем же купают «свиней»: считается, что это купание сделает «свиней» особенно здоровыми и толстыми.

Именинник – Блеван.

16 – Именины празднует Скелетей.

17 – Именины празднует Сроман.

18 – Именины празднует Домоперд.

19 – Полебов День.

Полеб – придуманный страмослябами бог – проводник умерших, что-то вроде Харона. Полебов День – день поминовения усопших, всех, кто успел умереть после прошлого Полебова Дня. Считается, что именно в этот день Полеб и уводит их всех в царство мертвых.

О царстве мертвых страмослябам известно, что там хорошо, потому что там каждому достается розовая, чистая «райская» «свинья». Если человек умирает в Полебов День до наступления темноты, Полеб сразу берет его с собой, если же вечером, ему придется оставаться привидением аж до следующего Полебова Дня.

20 – Именины празднует Хлебосер.

21 – В этот день нет никаких праздников, так что все страмослябы работают.

22 – Именины празднует Дрыстозём.

23 – Именины празднует Салодрыст.

24 – Бажев День.

Баж – так страмослябы называют одного из людей Вурундшундба. В свое время он учил их хоронить покойников. С тех пор страмослябы считают его правителем некоего гипотетического царства мертвых. В этот день Бажу приносят подарки, уговаривая «встретить получше и накормить пожирнее» тех, кого недавно привел Полеб.

25 – Именины празднует Ядрейк.

26 – Именины Хиршума.

Хиршум – еще один из богов царства мертвых. У страмослябов есть легенда, что в свое время Хиршум умер и попал в царство мертвых, как и положено. Но Баж почему-то очень его полюбил: дал самой жирной и сладкой еды и сделал своим главным помощником.

В день, который считается Именинами Хиршума, страмослябы оставляют ему подарки в условленном месте, чтобы его задобрить.

27 – Именины празднует Якун.

28 – Хамгаев День.

Хамгай – бог Большой Охоты. Его присутствие в пантеоне страмослябских богов удивительно, поскольку страмослябы не любят и не умеют охотиться. Тем не менее в Хамгаев День все жители Страмодубов отправляются в лес, чтобы оставить там дары для Хамгая.

29 – Именины празднует Ярун.

30 – Именины празднует Разъедрун.

31 – Именины празднует Ядрюк.

ЗАЛЕГА (соответствует нашему февралю)

1 – Именины празднует Жупило.

2 – Именины празднует Страмоковыр.

3 – Именины празднует Ковыряла.

4 – Второй Капищух.

Проходит точно так же, как первый.

5–7 – Большая Горячая Борщуха.

То же самое, что Горячая Борщуха, просто продолжается три дня. Каждый день начинается с приготовления новой порции борща, потом в нем купают «свиней» и уже потом едят.

Именины празднуют Баруля, Бариля, Охрим.

8–10 – Снусов Тыжень.

На страмослябском наречии слово «тыжень» значит – «три дня».

Снус – так страмослябы называют Мараха Вурундшундба, которого они считают посредником между миром живых и миром мертвых, хотя ему в голову никогда не приходило заниматься подобными глупостями.

Считается, что все, что человек съест в Снусов Тыжень, окажется в распоряжении его умерших предков. Поэтому надо съесть как можно больше, чтобы мертвые родственники не бедствовали.

Для такого случая страмослябы стараются иметь как можно больше слуг и рабов из пленных чужеземцев, чтобы они помогали есть в Снусов Тыжень. Считается, что продукты, съеденные слугами, тоже пойдут на пользу мертвым предкам их хозяина. Очевидцы, которым пришлось побывать в страмослябском плену, рассказывали, что неумеренное пожирание пищи в Снусов Тыжень было их единственной обязанностью.

11–13 – Вторая Квасница.

То же самое, что и предыдущая Квасница, никакой разницы не существует.

Именины празднуют Гайлай, Устюк, Свинельт.

14–16 – Медвежага.

В эти дни страмослябы ходят друг к другу в гости, пьют, едят и испражняются во всех углах. Считается, что это может отпугнуть медведей, если те вдруг придут из леса. Страмослябы полагают, будто медведям неприятно находиться в грязном помещении.

Остается добавить, что на Мурбангоне и вообще в мире Хомана нет ни медведей, ни даже похожих на них животных.

Именины празднуют Сляб, Сосий, Мокий.

17 – Именины празднует Ковырей.

18 – Смерть Хиршума.

О самом Хиршуме см. выше. В день его смерти, как и в день его именин, страмослябы оставляют для него подарки в условленном месте.

19–21 – Сухогороховик.

Праздник заключается в коллективном пожирании запасов гороха. Больше ничего из ряда вон выходящего в эти дни не происходит.

Именины празднуют Слюнян, Евстафий, Хлостя.

22 – Бздох.

Веселый праздник, который наступает сразу после Сухогороховика. После трех дней непрерывного поедания гороха все страмослябы собираются в специально построенной большой «Бздошной» избе и начинают испускать газы. Победителем Бздоха объявляется тот, кто покинет «Бздошную» избу последним.

Кроме того, в этот день празднуют именины Хрёба, Угдюк, Ирдей, Плохарь.

23 – Шишбин День.

Шишба – покровитель Бздоха.

Страмослябские легенды гласят, что он не только придумал этот способ весело проводить время, но и был постоянным победителем всех Бздохов, пока не умер от старости.

24 – Хлахин День.

Хлаха – так страмослябы называют одного из Мараха Вурундшудба, которого считают богом Луны, смерти и сновидений. Страмослябы полагают, что Хлаха следит за ними сверху и высматривает людей, которым пришло время умирать. После того как Хлаха называет вслух имя несчастного, тот умирает.

В Хлахин День страмослябы пытаются забросить на небо подарки для Хлахи. Они считают, что, если бы им удалось передать Хлахе хоть один стоящий подарок, он сразу стал бы добрым и люди перестали бы умирать. Но им еще ни разу не удавалось докинуть подарок до неба.

25 – Именины празднует Ердюкай.

26 – Именины празднует Бедран.

27 – Именины празднует Ухан.

28 – Именины празднует Плюченя.

РАЗНУДЫХ (соответствует нашему марту)

1 – Именины празднует Ердун.

2 – Сибракин День.

Сибрака – один из лесных духов, живет в дуплах.

Страмослябы ужасно боятся, что Сибрака может поселиться в человеческой заднице. Чтобы этого не случилось, в Сибракин День они идут на околицу и показывают лесу свои зады, которые они подолгу не мыли в ожидании этого дня.

Считается, что Сибраке это зрелище очень не нравится, поэтому он ни за что не станет селиться в анусах участников описанного мероприятия.

3 – Именины празднует Мордажир.

4 – Именины празднует Успотей.

5 – Именины празднует Разъебан.

6 – Колунов День.

Колун – выдуманный бог, покровитель красоты.

В этот день страмослябы стараются нарядиться и причесать бороды, после чего гордо прогуливаются по улицам, чтобы понравиться Колуну. Вечером проводится нечто вроде конкурса красоты. Все собираются вместе и решают, у кого борода гуще и рубаха наряднее. Как правило, дискуссия заканчивается большой дракой.

7 – Именины празднует Ебельдей.

8 – Писрагов День.

Писраг считается божеством – покровителем Жирнуха.

9–11 – Жирнух.

Этот праздник очень похож на описанную выше Сальницу, принципиальных различий между ними не существует.

Именины в эти дни празднуют Дубир, Фурык, Фока.

12 – Именины празднует Патрикей.

13 – Малая Квасница.

То же самое, что и все прочие Квасницы, о которых рассказывалось выше.

Именины празднуют Ерофей и Пучегор.

14 – Именины празднует Осьмиболт.

15 – Именины празднует Плючедроч.

16 – Именины празднует Свистопыр.

17 – Именины празднует Мордарыг.

18 – Именины празднует Трескоперд.

19–20 – Лешабага Болот.

То же самое что и Лешабага Леса, только в эти дни страмослябы пытаются передать гостинцы стражам, охраняющим болота.

В эти дни именины празднуют Пучерыг и Кисляр.

21 – Быргачев День.

Быргач – глава стражей, охраняющих болота.

В этот день страмослябы снова отправляются на болота, на этот раз они несут гостинцы, предназначенные для Быргача.

22 – Иблидицын День.

Иблидица – один из стражей, охраняющих болота, приближенный Быргача. В этот день страмослябы снова отправляются на болота, чтобы передать гостинцы для Иблидицы.

23 – Спосгин День.

Спосга – еще один из болотных стражей, близкий друг Иблидицы. Считается, что он может прикинуться кочкой.

В этот день страмослябы стараются угодить ему – на всякий случай.

24 – В этот день нет никаких праздников, поэтому страмослябы сидят дома и думают о душе.

25 – Именины празднует Просеря.

26 – Именины празднует Кривосрак.

27 – Именины празднует Сракокрив.

28 – Скадугин День.

Скадуга – придуманный страмослябами бог-оборотень.

Считается, что в этот день он может превратиться в одну из «свиней», чтобы узнать, как с ними обращаются. Поэтому в Скадугин День страмослябы пытаются угадать, в какую из «свиней» превратился Скадуга. Они хорошо ухаживают за всеми «свиньями», кормят их парадными блюдами и наряжают в свои лучшие рубахи, но к этой «свинье» проявляют особое уважение, ублажают ее ритуальными поцелуями.

29 – Именины празднует Пудосер.

30 – Именины празднует Ебомёд.

31 – Именины празднует Елдомост.

ПОГАБЛЫГ (соответствует нашему апрелю)

1 – Именины празднует Хрустоболт.

2 – Именины празднует Срагоскрип.

3–4 – Сипракины Дни.

Сипрака – выдуманный страмослябами бог, живущий на деревьях.

Страмослябы считают, что Сипрака – добрый бог и может выполнить любое желание, главное – это его найти и изложить свою просьбу. Поэтому в Сипракины Дни они лазают по окрестным деревьям, ищут Сипраку. Но его никто так и не нашел, ни разу.

5 – Именины празднует Плугобор.

6 – Именины празднует Пустосерий.

7 – Третий Капищух.

То же самое, что и остальные Капищухи, никаких принципиальных различий не существует.

Именины празднует Жубеля.

8 – Именины празднует Звяга.

9 – Именины празднует Раздрюк.

10–12 – Малая Страмница.

Один из любимых праздников страмослябов. Все бегают по улицам без штанов, в очень коротких рубахах, то и дело засовывают в чужие окна свои голые зады и половые органы, норовят испустить газы и т. п. Нередки случаи скотоложства, хотя во время Страмницы это совсем не обязательно.

В эти дни положено есть и пить только из миски, стоящей на земле, не пользуясь ложками.

Именины празднуют Лукьян, Ефлей, Рублага.

13 – Лабыслов День.

Лабысло – так страмослябы называют искусственную имитацию солнца, созданную для них Мараха Вурундшундба. В этот день они с утра до вечера смотрят в небо и восхищенно ругаются, не в силах молчать при виде такой красотищи.

14 – Именины празднует Жабосер.

15 – Именины празднует Суйло.

16 – Именины празднует Колопер.

20 – Именины празднует Кирдяга.

21–23 – Сапысгины Дни.

Сапысга – придуманный страмослябами дух, который якобы живет в лесу и заманивает людей в глушь. Считается, что в эти дни он особенно силен, поэтому все страмослябы собираются вместе в большой избе. Каждый привязывает себя за ногу к лавке, после чего все начинают пировать.

Считается, что очень опасно выходить на улицу, даже для того чтобы справить нужду, поэтому все пирующие вынуждены ходить под себя.

24 – Именины празднует Перегидайло.

25 – Малый День Богаедова.

В этот день страмослябы пекут булки с изображениями своих многочисленных богов и с жадностью их поедают.

Именины празднует Засоха.

26 – Большой День Богаедова.

В этот день страмослябы не ограничиваются булками. Они готовят много разных блюд с изображениями богов.

Ближе к вечеру пьяные страмослябы начинают рисовать изображения богов на совершено несъедобных предметах, лепят священные изваяния из дерьма и грязи. Все это полагается съесть самому или скормить первому встречному, из-за чего случаются большие драки, так что наиболее благоразумные страмослябы стараются в этот день отсидеться дома.

Именины празднуют Ичир, Свеклич, Лаптеслав, Лубято.

27 – Именины празднует Раздолбога.

28 – Именины празднует Раздолбага.

29 – Именины празднует Раздолбыга.

30 – Именины празднует Страможир.

АСЛУБАЙ (соответствует нашему маю)

1 – Именины празднует Горедрыст.

2 – Именины празднует Пустодрыст.

3 – Именины празднует Полнодрыст.

4 – Именины празднует Дрыстогрех.

5 – Именины празднует Свистодрыст.

6–8 – Самгуйнины Дни.

Самгуйна, придуманный страмослябами, считается богом воинской победы. В эти дни страмослябы выходят на улицу и начинают играть в войну, чтобы сделать приятное Самгуйне.

По счастию, у них обычно нет возможности устроить настоящую войну: Мараха Вурундшундба не выпускают их за переделы Страмодубов.

9 – Именины празднует Пырхотреск.

10–12 – Крашезадница.

Очередной большой «фестиваль искусств», что-то вроде праздника боди-арта. Все желающие посостязаться разрисовывают зады своих родственников и друзей, после чего «модели» гуляют по Страмодубам в очень коротких рубахах, без штанов, чтобы окружающие могли полюбоваться.

Вечером последнего дня старейшины объявляют, у кого была самая красивая задница, после чего художники и модели дружно идут в баню.

Празднуют именины Кобега, Гнотя, Поперя.

13 – Именины празднует Дрыстосвист.

14 – Свисгагин День.

Свисгага – придуманный страмослябами бог ветров. В этот день страмослябы выходят на берег реки и хором зовут Свисгагу, кричат ему, что у них есть для него подарки.

Но он никогда к ним не приходит.

15 – Именины празднует Свистотреск.

16 – Именины празднует Крестодрыст.

17 – Именины празднует Трескопырх.

18 – Именины празднует Тестосер.

19 – Именины празднует Тестоболт.

20 – Ранесбин День.

Ранесба – еще один страмослябский бог солнца. Страмослябы не знают точно, какой из богов солнца настоящий: Ранесба или Лабысло, поэтому воздают почести обоим – на всякий случай.

21–23 – Шалдибовы Дни.

Шалдиб – придуманный страмослябами бог – покровитель едоков.

В первый Шалдибов День страмослябы готовят еду, во второй Шалдибов День они пируют, а в третий Шалдибов День они испражняются и поедают свои экскременты, чтобы Шалдиб видел, какой у них хороший аппетит, и был ими доволен.

24 – Именины празднует Одрыстей.

25 – Именины празднует Борщедрыст.

26 – Именины празднует Борщеёб.

27 – Именины празднует Медосер.

28 – Именины празднует Медодрыст.

29 – Цахтухов День.

Цахтух – один из Мараха Вурундшундба. Страмослябы называют его «смеющимся богом» за его веселый нрав: когда он видит страмосляба, то просто не может удержаться от смеха.

В этот день страмослябы стараются еще больше развеселить Цахтуха: ходят по улицам без штанов, приклеивают своим «свиньям» бороды и т. п.

30 – Именины празднует Дрыстомёд.

ПЫРПУХ (соответствует нашему июню)

1 – Именины празднует Богодрыст.

2 – Именины празднует Медведей.

3 – Именины празднует Свинодрыст.

4 – Именины празднует Дрыстоволк.

5 – Именины празднует Зайцедрыст.

6 – Первый Травобой.

В этот день страмослябы идут на луг и старательно испускают газы, стараясь сделать это с такой силой, чтобы трава пригнулась к земле. При этом каждый кричит: «Я – ветер!»

Страмослябы считают, что это помогает им жить в гармонии с природой.

Именины празднует Поперя.

7 – Именины празднует Лаптедрыст.

8 – Именины празднует Лаптеёб.

9 – В этот день нет никаких праздников, поэтому некоторые страмослябы работают, а некоторые отдыхают.

10 – Малый Капищух.

То же самое, что и все прочие Капищухи.

11 – Именины празднует Волкоёб.

12 – Пеняк.

В этот день страмослябы развлекаются следующим образом. Они идут на опушку леса, находят там большой пень, по очереди садятся на этот пень голым задом и испускают газы, стараясь его продырявить. Тот, кому это удается, считается национальным героем.

Именины празднует Удалыга.

13 – Именины празднует Суходрочий.

14–16 – Мазаница.

То же самое, что и Узорная Мазаница, о которой мы говорили выше. Единственное различие: если на Узорную Мазаницу «народные художники» страмослябы пытаются разукрасить свои и чужие заборы каким-то подобием орнаментов, на обыкновенную Мазаницу полагается рисовать более конкретные вещи: людей, животных, солнце, деревья и т. п.

Именины празднуют Засеря, Евпатий, Ставрога.

17 – Пусгин День.

Пусга – придуманный страмослябами большой дух вод.

В этот день страмослябы идут на берег реки и бегают там, задрав рубахи, чтобы развеселить Пусгу. Это необходимо, чтобы Пусга стал добрым и на следующий день позволил им праздновать Лешабагу Вод.

18–19 – Лешабага Вод.

То же самое, что Лешабага Леса или Лешабага Болот, но на этот раз страмослябы пытаются умилостивить стражей, обитающих в водах. Для них это особенно важно: некоторые страмослябы действительно связывают свою жизнь с водой и становятся мореходами, пиратами, купцами, путешественниками.

Именины празднуют Кастрюк, Облыма.

20 – Лыбчагин День.

Лыбчага – глава стражей, охраняющих воды. В этот день страмослябы относят ему подарки.

21 – Лыбдуков День.

Лыбдук – один из стражей, охраняющих воды, помощник Лыбчаги. Считается, что именно он является повелителем всех утопленников. Поэтому в этот день страмослябы несут гостинцы не только для Лыбдука, но и для своих утонувших родственников, если таковые имеются.

22 – Малый Гороховик.

Этот день посвящен сбору урожая гороха. Вечером едят только свежесобранный горох, дабы как следует подготовиться к наступающему на следующий день Сомовику.

Именины празднует Разъярей.

23–25 – Сомовик.

Эти дни посвящены охоте на крупную речную рыбу. Верхом шика считается окунуть зад в воду и испустить газы: на несчастную рыбу это действует примерно как динамит.

Именины празднуют Супоня, Расталдык, Ядрей.

26 – Именины празднует Тсарг.

27 – Именины празднует Елдодрыст.

28 – Именины празднует Миней.

29 – Именины празднует Микей.

30 – Именины празднует Страмодрыст.

САПУДА (соответствует нашему июлю)

1 – Именины празднует Страмопырх.

2 – Именины празднует Дрыстострам.

3 – Именины празднует Страмомер.

4 – Шаралугин День.

Шаралуга – придуманный страмослябами бог. Страмослябы считают его богом – покровителем дальних странствий. Они считают Шаралугу злым богом: им кажется, что это очень большое горе, когда человеку хочется покинуть своих «свиней» и друзей и отправиться в путь. Они очень жалеют своих сородичей, которые стали пиратами и путешественниками, и не завидуют их богатству: дескать, не в радость им оно!

В этот день каждый страмосляб приходит на берег реки с подарками для Шаралуги и просит, чтобы этот бог оставил его в покое еще хотя бы на год.

5 – Сыроварово.

В этот день страмослябы доят своих «свиней» и пытаются приготовить сыр из их молока. У них еще ни разу не получилось ничего путного, но они не теряют надежду.

Именины празднует Плоскиня.

6 – Именины празднует Страмодёр.

7 – Именины празднует Страмодыр.

8 – Нырмудин День.

Нырмуда – придуманный страмослябами бог. Страмослябы считают его покровителем праздника Объедух, который наступает на следующий день.

9–11 – Объедух.

Эти три дня посвящены азартному поглощению заранее приготовленной пищи. Если к вечеру третьего дня заканчиваются запасы, страмослябы начинают пожирать все, что под руку подвернется: от сырых овощей и травы до совершенно несъедобных предметов гардероба. Известно, что в конце третьего дня Объедуха несколько раз имели место случаи каннибализма.

Именины в эти дни празднуют Доброга, Гурята, Путята.

12 – Именины празднует Дрыстострам.

13 – Именины празднует Задрыст.

14 – Именины празднует Кислосер.

15 – Именины празднует Обдрыстий.

16 – Второй Травобой.

Ничем принципиально не отличается от первого.

Именины празднует Жирослав.

17 – Именины празднует Сладострам.

18 – Именины празднует Горедрыст.

19–21 – Гороховница.

В этот день страмослябы веселятся на гороховом поле: едят горох, который не успели собрать в Малый Гороховик, кидаются горохом, засовывают его себе в зад и вообще резвятся напропалую.

В эти дни именины празднуют Епифан, Влунк, Яким.

22 – Зарзаев День.

Зарзай – придуманный страмослябами бог огня.

В этот день страмослябы выпивают много кваса, после чего поджигают какое-нибудь поле и пытаются погасить пожар струями мочи. Считается, что тот, кому это удалось, «самого Зарзая поборол».

23 – Именины празднует Остомысл.

24 – Именины празднует Звездан.

25 – Именины в этот день празднует Дорофей.

26 – Именины в этот день празднует Евлампий.

27 – Лихорюга.

В этот день страмослябы стараются заблаговременно уберечься от возможных болезней. Для этого они делают вид, что уже заболели. Одни лежат в постели и стонут, другие выскакивают на улицу и носятся там голышом, делая всякие глупости, словно у них горячечный бред.

Именины празднует Комега.

29–31 – Шалабумины Дни.

Шалабума – придуманный страмослябами бог злого огня и «красного петуха».

В отличие от Зарзая, которого страмослябы считают почти своим приятелем, Шалабуму они очень боятся. Поэтому в первый Шалабумов День кидают жребий: кому гореть, после чего поджигают дом этого несчастного.

Вокруг горящего дома водят веселые хороводы и совершают непристойные действия. Главное – не забывать подбрасывать дрова в огонь, чтобы дом горел все три дня, не угасая.

Страмослябы считают, что таким образом все остальные уберегутся от пожара.

Когда веселье заканчивается, никто не помогает пострадавшему, так что тот вынужден строить себе новый дом собственными силами.

СУПУСИЙ (соответствует нашему августу)

1 – Именины празднует Рагуйло.

2 – Именины празднует Распердяй.

3 – Именины празднует Стонег.

4–5 – Средний Капищух.

То же самое, что все прочие Капищухи.

6–8 – Средняя Квасница.

То же самое, что и все остальные Квасницы.

Именины празднуют Остожир, Арефа, Шилко.

9 – Холодная Борщуха.

То же самое, что и Горячая Борщуха, просто в этот день все обжираются холодным, а не горячим борщом; в холодном же борще купают «свиней».

В это день очень много именинников: Голтя, Ук, Остей, Надей, Пука, Милон.

10–16 – Большая Страмница.

То же самое, что и трехдневная Малая Страмница в месяце Погаблыг, просто на этот раз безобразие продолжается гораздо дольше.

Именины в эти дни празднуют Наколидор, Страморыл, Цвятоедрий, Зверило, Страмодон, Коржан, Елдызей.

17–19 – Медовух.

То же самое, что и предыдущие Медовухи.

Именины празднуют Остоёлд, Ебагор, Елдокрут.

20–24 – Большая Квасница.

То же самое, что и все предыдущие Квасницы.

Именины празднуют Аверьян, Цыцкай, Мордорыст, Дрыстомер, Раскоряч.

25 – Именины в этот день празднует Апоница.

26 – Именины в этот день празднует Ослядюк.

27 – Длобин День.

Длоба – имя одного из Мараха Вурундшундба, которого страмослябы ошибочно считают одним из богов солнца. В этот день они идут в лес и уговаривают обитающую там «нечисть» отнести Длобе их подарки.

28 – Именины празднует Громопер.

29 – Именины празднует Гамногор.

30 – Именины празднует Разъелдуй.

31 – Именины празднует Елдострам.

ПОЛНУДА (соответствует нашему сентябрю)

1 – Ялуков День.

Ялук – придуманный страмослябами бог ночных страхов. Считается, что он кричит по ночам и пугает всех, кто выходит на улицу. Вечером этого дня страмослябы сами выходят на улицу и орут, пока не охрипнут, – пугают Ялука. Но потом все-таки оставляют для него гостинцы, чтобы не обижался, и расходятся по домам.

2 – Именины празднует Пердигром.

3 – Именины празднует Евстратий.

4 – Габагин День.

Габага – страмослябский бог града, покровитель праздника Сильница, который наступает на следующий день.

5 – Сильница.

Этот день посвящен веселым соревнованиям, связанным с поднятием тяжестей. В основном страмослябы поднимают друг друга или своих «свиней». Именины празднует Аверя.

6 – Дул-Барумов День.

Дул-Барум – страмослябский бог, покровитель праздника Боровай, который наступает на следующий день.

Имя Дул-Барум происходит от улльского имени Дулбарагой. Очевидно, человек с таким именем однажды забрел в Страмодубы и стал победителем Боровая.

7 – Боровай.

Этот день посвящен соревнованиям по борьбе. Сначала каждый борется со своим соседом, после чего победитель борется с самой большой «свиньей» побежденного. Надо отметить, что людям нечасто удается победить «свиней».

В этот день именины празднует Сухобздой.

8 – Байбаков День.

Байбак – придуманное страмослябами верховное фаллическое божество, их защитник, духовный наставник и вообще «отец родной». Кроме того, Байбак является покровителем праздника Свинопырх, который наступает на следующий день.

Весь Байбаков День посвящен выкрикиванию молитв и ритуальному обцеловыванию огромного изваяния Байбака, сооруженному в центре Страмодубов, в особенности его чудовищных половых органов.

Говорят, что страмослябы так увлекаются, что всякий раз после праздника статую приходится ремонтировать.

9–11 – Свинопырх.

Эти три дня полностью посвящены оргиям: страмослябы самозабвенно предаются скотоложству. Во время Свинопырха дозволено заниматься такими вещами не только со своими, но и с чужими «свиньями», поэтому для беднейших граждан это единственная возможность как-то устроить свою личную жизнь.

В эти дни именины празднуют Пустосвят, Твердобздык, Есмень.

12 – Согамов День.

Согам – имя одного из Мараха Вурундшундба, который однажды в порыве гнева убил нескольких страмослябов. Стех пор страмослябы считают его богом грома и очень боятся. В Согамов День они режут самую жирную общественную «свинью» и относят ее в лес для Согама.

13 – Именины празднует Стонег.

14 – Жарбунов День.

Жарбун – придуманный страмослябами бог плодородия. Ничего особенного в этот день не происходит, просто во время пира все время громко благодарят Жарбуна.

15–17 – Большой Капищух.

Ничем не отличается от прочих Капищухов.

В эти дни именины празднуют Евстрат, Пердигор, Серосляб.

18 – Залданов День.

Залдан – придуманный страмослябами бог дождя. В этот день страмослябы не пьют и не ходят по малой нужде: из уважения к Залдану. Пусть, дескать, видит, что никто не собирается с ним конкурировать.

19 – Старший Капищух.

Ничем не отличается от прочих Капищухов; непонятно, почему именно этот Капищух считается «старшим».

Именины празднует Слябосер.

20 – Ялогин День.

Ялога – придуманный страмослябами бог урожая.

Ничего особенного в этот день не происходит, просто во время и после еды все время громко благодарят Ялогу.

21–27 – Великая Квасница.

Ничем, кроме протяженности, не отличается от всех прочих Квасниц.

В эти дни именины празднуют Слябодрыст, Дрыстосляб, Слябоперд, Пердосляб, Страмосер, Чудодрыст, Пересер.

28–30 – Большое прощание с уходящим годом.

В эти дни страмослябы любят собираться вместе и предаваться воспоминаниям о своих достижениях в минувшем году. Нередко они начинают хвастаться и привирать, а также вспоминать оплошности и неудачи своих соседей, так что последний день праздника часто перерастает в большую общую драку.

Именины празднуют Мудреван, Мудросляб, Мудрострам.

Атуба Аббае

В настоящем приложении мы предприняли попытку собрать воедино все материалы, так или иначе имеющие отношение к миру Аббае. Планета Авуа – один из спутников планеты Хомана, на которой обитают более ста пятидесяти народов. История этой планеты довольно коротка: около двадцати тысяч местных лет. Некая загадочная и как бы мистическая взаимосвязь, всегда существовавшая между Аббае и Хомана, отчасти объясняет тот странный факт, что в мифах, легендах и серьезных исторических исследованиях жителей Хомана мы сплошь и рядом обнаруживаем упоминания о мире Аббае и его обитателях. Мир Аббае наложил странный отпечаток на религию, философию, литературу и искусство, да что там – на судьбы многих народов, населяющих эту планету. Если по отношению к Хомана и ее обитателям мы всегда выступали в роли демиургов, то, соприкасаясь с миром Аббае, мы становимся исследователями, некими пусть всесильными, но археологами и этнографами. Мы не можем похвастаться тем, что уже нашли ответы на все многочисленные вопросы, возникающие у нас в связи с фактом существования мира Аббае. Боюсь, что некоторые аспекты тамошнего бытия так же непостижимы для нас, как и для обитателей Хомана, сотворенных отчасти «по образу и подобию» нашему. Поэтому мы не предпринимаем попыток объяснить нашему читателю и зрителю, что же такое мир Аббае и зачем он. Мы просто предлагаем вашему вниманию всю информацию об этом мире, которой располагают на сегодняшний день обитатели Хомана, в том виде, в котором они ее излагают, какой бы туманной и неопределенной она ни казалась.

С особым вниманием мы советуем отнестись к «Хроникам Аббае» в изложении летописцев народа шапитук. И потому, что она представляется нам наиболее полной и подробной, и потому, что им довелось услышать эту версию из уст одного из непосредственных участников событий. Большого доверия заслуживают и версии летописцев народов хабода и трагол, черпавших свою информацию из того же источника, но, к сожалению, эти версии представляют собой краткий вариант шапитукской. Весь приведенный ниже литературный материал мы снабдили комментариями, с помощью которых мы надеемся не только облегчить читателю понимание некоторых неподдающихся прямому переводу терминов, но и постепенно ввести его в непостижимый контекст невыразимых событий мира Аббае.

Шапитук

Шапитук – один из самых просвещенных и образованных народов, населяющих планету Хомана. Они живут на материке Мадайк и владеют той половиной Мадайка, которую омывает море Хугайда (мы бы сказали «северной половиной материка», но у жителей Хомана нет такого понятия, как «четыре стороны света»; Север, Юг, Запад и Восток для них – непостижимая абстракция). На Мадайке не очень много растительности, почва его крайне неплодородна. Возможно, именно поэтому сады людей шапитук, прославленные путешественниками во всем мире, являются их главной гордостью и величайшим достижением их цивилизации. Но самое интересное для нас то, что народ шапитук просто помешан на истории. Это нация историков. Каждый взрослый представитель этого народа так или иначе занимается либо тем, что узнает и записывает события, происходящие в мире, либо пытается узнать и объяснить события прошлого (чаще всего обе эти страсти причудливым образом сочетаются). Именно поэтому их версия хроник Аббае является не только самой достоверной, но и наиболее полной и, так сказать, «профессиональной» из всех существующих.

Атуба Аббае, версия народа шапитук

В сумраке времен

среди других затеряны,

есть планеты, числом – четыре,

что любят одно Солнце,

Каждая по-своему.

В глубине миров бездонных,

на пиках времен крошащихся,

зовутся те планеты

Именами узнаваемыми,

каждая от других отличным.

Сначала было рождение всего, но нет этому свидетелей, поэтому умолчим обо всем, происшедшем до начала времени. После обнаружилось, что все устроено как нельзя лучше, и среди многих вещей, необходимых для гармонии и порядка, рождено было Бахиэ Амохайоа, где жил Шапитук с начала времени на планете Авуа, весьма подходящей для его пребывания, ибо безмолвие и неделание царили там. Никому не известно, кто такой Шапитук; посвященным известно, зачем он. Время не властно над ним, и порой он мало чем отличается от людей, а порой не схож с человеком вовсе. Шапитук говорит, что рожден для того, чтобы видеть, понимать и помнить. Дела людей, богов и тех Сил, у которых нет имени в языках человеческих, ведомы Шапитуку, но кому ведомы его дела? Известно, что место его обитания звалось Купятук, и был это лабиринт, путей которого не знал никто, кроме самого обитателя.

Время шло на планете Авуа, застывшей в благоговейной тишине, дабы не помешать творящемуся таинству, и продолжалось это два Шумало, пока не пришел Афуабо. Надо сказать о нем то немногое, что известно, ибо много страниц в книге судеб переписано после его прихода на Авуа.

Афуабо – могущественный из тех великих, что обычно не утруждают себя вмешательством в судьбы миров, людьми населенных, поскольку не их это путь и не их это заботы. Но мощь их такова, что одного вздоха подобного существа порой достаточно, чтобы погубить или породить мир, подобный нашему, и обычно законы мироздания препятствуют подобным встречам.

Беспокоен был Афуабо, слишком беспокоен для уготованной ему участи. И повздорил он с теми могущественными, что окружали его, и в борьбе с ними утратил большую часть своей дивной силы, и вынужден был удалиться в изгнание. И шаг его был равен многим мирам, и пути его были непостижимы, пока не пожелал он остановиться и отдохнуть. И остановил Афуабо свой взор на планете Авуа, и полюбил ее, и ступил на ее землю. А был он в то время, даже лишенный былой мощи, слишком силен и непостижим для мира людей и богов человеческих. И задрожала планета Авуа под стопой Афуабо, и перестала быть тем, чем была прежде. В тот миг, когда Афуабо ступил на Авуа, родился там удивительный и прекрасный мир Аббае. И не смог там оставаться Шапитук, ибо был он частью мира Авуа, но чужим для мира Аббае. Шапитук исчез из мира Аббае, лишь легкое облако осталось от него, и из этого облака сотворил Афуабо быка Хуру; непостижимо, но Хуру – творение Афуабо, и в то же время Хуру – это как бы Шапитук, та невообразимая часть его, что смогла остаться в мире Аббае. И говорил Афуабо с Хуру, и из его речей запомнил Хуру то, что счел важным.

Вот эти речи:

Я такой же, как ты,

но другой во всем,

я похож на тебя

не более, чем ты сам.

Я пришел оттуда,

где не жил никто,

я уйду туда,

где кто-то жил, но умер.

Я не знаю времени,

моя жизнь – мгновение,

я вижу время,

мое мгновение – вечность.

Я не вернусь в дерево:

не возвращаются туда, откуда не уходили.

Я – рыба, что пьет глубины,

но не может выпить,

я – охотник, что ждет ее

на поверхности моря.

Я так велик, что меня не объять взглядом,

и так ничтожен,

что не разглядишь и стараясь.

Бережет меня тот, кто может меня убить,

потому я вечен,

что скорее всего правда…

Теперь ты знаешь, Хуру,

кто такой я:

я – это ты,

а ты – это тот, кого нет и никогда не было.

Расскажем теперь о путях самого Шапитука, вернее, того, кем стал Шапитук после рождения Хуру. Покинув Авуа, он обнаружил себя на Хомана (много имен у нашего мира, но истинное – Хомана, так мы будем именовать его впредь в Атуба, чтобы всем было ясно, о чем идет речь). И, оказавшись на Хомана, полюбопытствовал Шапитук, в какие земли он попал и что за люди хозяева этих мест? И стало ему ведомо, что оказался он на земле, имя которой – Мадайк, во владениях людей, имя которым шапитук, Мараха они по рождению, ровесники мира и цель созидания. И дивное совпадение имен сказало Шапитуку, что не нарушена гармония мира, что должным образом совершаются события, и не следует тратить силы на борьбу. И он успокоился душой, и отдохнул сердцем, и остался на материке Мадайк, среди людей шапитук, как и было предназначено великим Замыслом. И по-прежнему ведомы Шапитуку дела людей и богов человеческих, хотя самая дивная и непостижимая часть сути его пребывает на Аббае в сердце Хуру. А люди шапитук учатся у него разным вещам, необходимым для правильной жизни, и, как могут, помогают в делах его удивительных, и многое изменилось для них за годы, прошедшие с прибытия их чудесного тезки. И сменяются шумало на Хомана, и творятся дела, и пребывает Шапитук в спокойствии, исполняя предназначение свое.

…Еще не родились звуки,

а песня уже погибла,

подобная тьме, что незрима,

пока не возникнет свет,

не впустит света…

Обратим теперь взор свой на Авуа, где могуществом Афуабо рожден был мир Аббае. Кто населяет этот дивный мир, кто наполняет его безмолвие своим дыханием? Три светила освещают небо Аббае, сменяя друг друга, дабы не утомиться, редко видят их вместе. Раньше их было два: истинное Солнце, имя которому Айма, и планета Юм, чье сияние не уступает солнечному. Недостаточным показалось Афуабо число светил, и обратил он свой взор на Бахиэ Тихоки и попросил его подойти поближе. Невозможно ответить отказом на просьбу Афуабо, и Тихоки вняло его просьбе и приблизилось. Теперь часть этого целого, планета Хито, озаряет небо над Аббае своим светом, и наша Хомана купается в его лучах, ибо связаны судьбы Авуа и Хомана таким образом, что одни и те же светила озаряют их существование. Великое Дерево есть в центре Аббае, оно старше всех в этом мире, ибо не рождено Афуабо, а пребывало всегда, прежде всего рожденного. Афуабо даровал Дереву дыхание, но не изменил его сути. Пребывает Великое Дерево в покое и смятении, как спокойна и смятенна сама жизнь, ибо оно – начало жизни. Бык Хуру пребывает в Аббае, блуждая меж серединой и окраинами мира, ибо подвижен он, беспокойное дитя Афуабо с мудростью Шапитука в сердце. Он – собеседник Афуабо, внимающий наставлениям и изрекающий истину, но иногда он – просто бык Хуру, полный сил и обремененный желаниями. И желания его рождают письмена на белых полях Аббае, письмена эти тешат скучающий разум Афуабо и веселят его сердце. И бытие Хуру – такая же непостижимая тайна, как и все в мире Аббае: неведомо, есть ли свой срок для него, или не ощущает он движение колеса времени. А место обитания Хуру в мире Аббае зовется Тоупванхунмана.

Многие вещи населяют Аббае, они преходящи и служат для красоты мира, но, как все жители этого мира, они наделены дыханием, легким и почти неощутимым. Стороннему глазу кажутся они неподвижными, но им свойственна изменчивость, обычно присущая лишь живому. Как все, населяющее мир Аббае, они непостижимы.

Анагана – одна из окраин мира Аббае, странное место, созданное Афуабо, дабы иметь развлечение, подобающее его положению, в минуты скуки или печали. Там живут люди, лишенные имен, но наделенные предназначением. Шапитук говорит, что Афуабо во время своих скитаний видел мир, который показался ему забавным, ибо существа, обитающие там, хоть и подобны людям, сочетают в себе великое могущество с чрезвычайной наивностью, свойственной в других мирах разве что младенцам. Афуабо так много дивился и веселился, наблюдая их жизнь, что сотворил для себя кусочек этого забавного мира в том виде, как он его запомнил. Никому неведомо, в точности ли воспроизвел творец увиденный им мир или потешил на славу свое воображение, но Анагана кажется нам самым загадочным и непостижимым местом в мире Аббае. Шапитук говорит, что некоторые из людей, наделенных беспокойным духом, попадают туда после смерти – не в наказание, а соответственно своему душевному предрасположению. Хуру не бывает там, лишь иногда бросает взор издалека, после возвращается к своим делам. В такие дни над Анаганой показываются все три солнца одновременно.

Теперь, перечислив существующее, будем говорить о происходящем. После рождения Аббае Афуабо приступил к иным делам. В сердце его жил гнев на изгнавших его сородичей, беспокойный дух желал мести. Афуабо счел за лучшее насытить свое сердце исполнением этих желаний. Но лишенный прежней дивной силы, не мог он и помыслить о борьбе с многими, обладающими ею. Знание тайных наук дарило ему надежду, и подолгу размышлял Афуабо, и черпал новое знание из неведомых источников. И постиг он, что чудесно рожденный бык Хуру может обрести могущество, достаточное для того, чтобы сокрушать миры и нести смерть бессмертному и положить предел беспредельному. Ведомо ему стало следующее. С начала времен, многие Шумало после Сотворения, жил на Хомана, на материке Мурбангон, народ Урги – дивные Мараха, ставшие подобными богам, уйдя в недра земные, дабы черпать из сердца земли силу и похоронить там свою человеческую слабость. Все удалось им как нельзя лучше: соединив великую силу, коей наделены Мараха, с силой сердца планеты, стали они существами, подобных которым не знал мир, но нельзя им теперь покидать свои подземные чертоги, ибо теперь они – часть недр земных, неотделимая от целого. Но по-прежнему свойственно им испражняться, как и всем рожденным. И если дано будет быку Хуру вкусить от испражнений дивных Ургов, соединятся в его чреве силы, соединяться которым непозволительно, и страшной разрушительной мощью нальется тело его, и никто не сможет противиться этой силе, даже непостижимые сородичи Афуабо. И так было переполнено гневом сердце Афуабо, что решился он испробовать это страшное средство. Но не мог Афуабо ступить на Хомана; силы, которым не смел возразить даже он, препятствовали этому.

Встают невесомы, безлики,

прозрачны, слегка двумерны,

встают и вдыхают Сущность

из чаши, чье имя – Сила.

Четыре огня в них скрыты,

сплетенные неразрывно.

Вот сплюнул Великий Мастер,

и стали они существами.

И тогда из четырех огней: огня трех Светил и огня костра, разведенного Афуабо, рождены были снолли – не людьми, а посланниками были они от рождения, ничего человеческого не было в них тогда, но выглядели они как люди и владели масанха, дабы не возбуждать чрезмерных тревог своим видом и поведением, оказавшись в местах, где именно такая внешность и такой язык присущи обитателям. И предводителем снолли был Хамарах, наделенный особым могуществом и особой мудростью, ибо ему отдал Афуабо часть своего сердца, дабы говорить с ним и знать о нем все, и повелевать им, какие бы пространства и силы их не разделяли. И не было тогда у снолли ничего, кроме предназначения, исполнив которое, должны они были вернуться. В благоприятный час Афуабо открыл для них ворота, за которыми лежит кратчайший путь между мирами, а после запер эти ворота (но, как говорят мудрецы, небрежно запер, ибо немало существ с тех пор проникло на Хомана – не через эти ли ворота входят они, не постучав?). И огненным дождем пролились на Хомана снолли, и случилось так, что попали снолли на материк Уган, и остановились они, для того чтобы привыкнуть к воздуху этих мест и дождаться повелений своего Создателя и господина. Но Афуабо молчал пока, ибо был занят другими вещами.

Есть путь для Великих Духом,

есть бездны начала света,

есть время, в котором пусто.

Что будет – уже случилось,

не так, как считают время.

И, в общем-то, все едино:

где жить и о чем петь песню.

В мир Аббае явился Биа по имени Багийа – великолепный посланец из тех миров, откуда Афуабо родом, сам рожденный в тех мирах, бесконечный и блистательный, окруженный свитой, как подобает великому в путешествии: ослепительно красными существами, рожденными из огней, подобно снолли, но из других огней, взятых у иных светил и иных костров. Имя этой свите – хэба. Известно, что, ступив на Аббае, эти существа оказались возле врат, ведущих в кратчайший коридор между мирами, и вошли в эти врата, и скрылись за ними, но никто не был озабочен их судьбой. Багийа предстал перед Афуабо, и тот понял, что ему дарован мир, и возвращена былая сила, и места его обитания и предпочтения ждут его, и ждут его обитатели тех мест, равные ему и тоскующие в его отсутствие. И умер гнев в сердце Афуабо: не может жить гнев в том, кому даровано могущество, подобное могуществу Афуабо, ибо гнев – удел слабых, сожалеющих об утраченном. И возликовал Афуабо, и от смеха его стали лиловыми белые поля Аббае, и Рыба, бывшая им самим, вышла из вод, и Дерево принесло плоды, но, под светом трех Светил, после все стало прежним. И ушел Афуабо, обнимая великолепного Биа Багийа туда, откуда явился, больше ничего не известно о нем, ибо вернулся Афуабо к изначальной своей непостижимой судьбе. Опустел без него мир Аббае, но все, однажды сотворенное, продолжается. Есть продолжение и для творений Афуабо.

Расскажем, что произошло со свитой Биа Багийа, красными людьми хэба. Пройдя кратчайший путь между мирами, они очутились на Хомана, в пустынном месте на материке Уган. И нечто непостижимое произошло с камнями, которых много было в том месте: некая дивная сила снизошла на эти камни, и ожили они. В вечном движении пребывают с тех пор эти камни, а ведь есть среди них валуны огромных размеров! Но не покидают они пределов той долины, и люди хэба живут среди них, тоже пребывая в вечном движении, дабы не быть раздавленными этими камнями. И такова странная судьба их, что покидают они Долину Движущихся Камней только для войны с кем-либо, а после сражений возвращаются в опасное место своего обитания, хотя, казалось бы, никто не препятствует им жить в других местах. Странные это существа – люди хэба, странно их предназначение, и не нам суждено понять эту тайну. Больше мы не будем упоминать о них в этом Атуба.

Расскажем теперь о снолли, что ждали вестей от своего господина, не зная, что покинул он их, как покинул и забыл он всех, сотворенных в Аббае. Лишь Хамарах, в чьем сердце было что-то от Афуабо, знал, что тщетны теперь их усилия и напрасно их рождение, но не спешил открыть это знание своим братьям и спутникам. Хамарах пребывал в молчании, и прочие снолли пребывали в молчании, ибо не были они тогда настолько людьми, чтобы беседовать. И некие Силы, повелевающие судьбами рожденного и сотворенного, привели в те места многих людей из народа конш (что достаточно странно, ибо велик материк Уган, и далеко империя конш от тех мест, где пребывали снолли). После произошло нечто непостижимое для человеческого разума и неподдающееся описанию. Скажем так, что, встретив друг друга, люди конш и снолли отчасти превратились друг в друга: желтая кожа людей конш стала огненной, как у снолли, и изменились они не только внешне, что-то неведомое коснулось их духа, многое из своих дел человеческих забыли они, многое из тех дел, что людей не касаются, вспомнили. Так появились на Хомана люди птихт, странный народ, отрешенный от многого. Но не о них здесь речь, о них повествуют другие письмена. О снолли говорится в этом Атуба. Не изменился их облик, но дух их стал духом человеческим. И непостижимые существа, сотворенные для непостижимой цели, стали людьми. Странные воспоминания обременяли их, теперь уже человеческую, память, некое безмолвное знание осталось с ними, но все же это были люди, и все человеческое было присуще им с той минуты. Лишь Хамарах, самый могущественный из снолли, счел нужным сопротивляться силе, превращавшей его в человека, на долгие годы оцепенел он в этой непостижимой борьбе, невидимая преграда встала между ним и остальными снолли, непостижим он стал для них, а они для него. Что же дальше? Ставшие людьми снолли и люди конш, ставшие людьми птихт, расстались, не сказав друг другу ни слова, ибо по-прежнему не о чем было им говорить. Люди птихт покинули то место, но не вернулись на родину, о которой они забыли, а поселились в другом месте, и это – все о них. Снолли же отправились искать свою человеческую судьбу на Мёшаханланг, ибо тайные знания, которых они отнюдь не лишились, говорили им, что это место скоро станет центром мира и землей обетованной, и людям, желающим жить правильной человеческой жизнью, жить следует именно в тех местах. Там, на Мёшаханланге, по сей день живут их потомки, именующие себя шомго (ибо когда меняется сущность, меняется и имя). И это все о них, ибо Атуба повествовали о снолли, дела же людей шомго запечатлены в Тигуа.

Осталось сказать о Хамарахе, предводителе снолли. Долгие годы сопротивлялся он тому, что превращало его в человека, ибо носил он в себе частицу сердца Афуабо и черпал могущество откуда-то из мест, не доступных другим существам. Но никто не может сопротивляться силе, сотворяющей предназначенное, ибо безлика она и бесстрастна, и нет вызова в ее деяниях. Из глубин, в которых черпал Хамарах свою силу, пришла к нему эта мудрость. И отказался он от борьбы, и открыл глаза Хамарах, и посмотрел на мир глазами человека, и нашел, что мир великолепен. Многое утратил Хамарах, но многое осталось при нем, ибо как был он могущественнейшим из снолли, так стал мудрейшим из шомго. И обрел он спутников для долгого пути, и пришел к людям шомго, и многому научил их, но и об этом повествуют Тигуа.

Огненнотелые шомго живут на Мёшаханланге, знающим ведомо, что после смерти многие из них следуют к очагу, из огня которого были сотворены их предки непостижимым Афуабо. Мы не знаем, что ждет их там, знаем лишь, что таким образом возвращают себе потомки снолли свою первоначальную истинную сущность, о которой неосознанно тоскуют до сих пор. Известно также, что это не нарушает течение жизни в Аббае и не отвлекает Хуру от его размышлений. Хуру же ожидает предрешенного: в начале следующего Шумало Шапитук вернется в свой Шой и воссоединится с Хуру, к чему приведет это событие, неведомо никому из тех, кого это интересует.

Тенями земля укрыта,

незыблемы Путь и Вечность,

и пишет, строка за строкою,

о том, что уже и после,

Владыка пределов мира,

что мал, но в себе безмерен.

Аймым

Аймым – один из самых странных и своеобразных народов планеты Хомана. Являясь Хурмангара по происхождению, они совершенно самостоятельно развили свою странную культуру и отличаются от прочих Хурмангара не меньше, чем Рум-Тудум, муммэо или асайя. О них ходят разные слухи, но никто не может сообщить ничего достоверного. Во всяком случае, нам известно, что время от времени у человека аймым «голова летать уходит, потом приходит, новости приносит». Видимо, именно из этих прогулок головы людей аймым почерпнули свою часть информации о событиях в мире Аббае. Других источников такой информации у них, насколько нам известно, нет.

Атуба Аббае, версия народа аймым

Аймым сидели, аймым делали.

Время то было – время, считаемое вверх от земли.

Тогда Вартинеге были,

и никого больше.

Но вот прошло все,

и перевернулась вода,

и шмурт поменял свой цвет.

И появились тогда Кундрат пузатые.

А аймым стали делить все «Мое – не мое».

Так-то земля поменялась.

По небу ходят круги светлые,

огни без дыма холодные.

Это все рыбы, что идут

за лодкой, в которой вода с землями,

что кругом аймым,

две из них неразлучные.

На одной живут те, кто к нам не ходит,

а другая и для аймым сгодится для кое-чего.

На той рыбе, что отдельно от других хвостом

машет,

Буюхуррву живет.

Это он «Голова, летящая над водами»,

все видит. Умный.

Но аймым тоже умный.

Что интересно, то знать нужно,

но все это дальше.

Пришел в дом, где жил Буюхуррву

Тот, кто имя имеет разное.

Издалека пришел, кой-откуда,

взял он Буюхуррву пониже спины спереди,

поднял и надул его через палец.

А потом подвесил на одну из ниток,

что между мирами протянуты во множестве,

и заскользил Буюхуррву по той нитке в другое место,

и не мог остановиться, пока не добрался, куда надо.

И остался Тот, кто имя имеет разное,

в той земле один.

И сделал себе друга, формой зверя,

и покрасил его,

и доверил ему тайну,

как шмурт делать, неведомый аймым.

Но не ведом Юхуфыг

для того, кто есть

Тот, кто имя имеет разное.

Не случилось ему шмурт размазывать по пузу

время бессчетное.

Продолжились в нем желания, которые были раньше.

И сделал он себе помощника,

и дал ему Одинаковых, на него похожих,

и отправил вслед за Буюхуррву.

Затем, чтобы добыли они ему

шмурт «Огонь в камне».

Но только не дождался он,

Тот, кто имя имеет разное,

слуг своих возвращения.

Явился к нему Амофай

и мадандон учинил небывалый.

И исчезли они все, куда – неизвестно,

вряд ли кто скажет, и над шмуртом руки омыв,

что так оно и было.

Но кое-кто считает, что если все по-другому,

так это вряд ли.

Так-то.

А Буюхуррву прибыл на ту землю,

где жили люди, его именем себя имеющие.

Шупутук та земля, и люди там – шупутук.

Аймым сидели, аймым делали.

Глядят, – Вартинеге идет,

Бухай Бухуй Туйбан,

мужик, салом натертый,

мужик, салом икающий,

опять тыбултыг несет в яму черную класть,

но это уже другого времени дела, жизни

какой-нибудь.

АЙМЫМ, АЙМЫМ, АЙМЫМ.

Хэба

О возникновении людей хэба и их образе жизни было вкратце рассказано в шапитукской версии Атуба Аббае. Они, безусловно, относятся к категории Рум-Тудум. Об этом загадочном воинственном народе известно немногое, т. к. все их общение с соседями ограничивалось исключительно кровопролитными и бесцельными войнами (бесцельными с точки зрения самих соседей, т. к. хэба никогда не предъявляли побежденным территориальных или каких-либо других претензий. Они воевали, судя по всему, исключительно ради самого процесса битвы). Летописцы народа гархнарги, с которым хэба воевали неоднократно и с переменным успехом, записали большое количество песен, которые люди хэба поют во время боя. По поводу некоторых песен Шапитук утверждает, что в них «эзоповым языком» повествуется о мире Аббае, устройстве Вселенной и месте Аббае и Хомана в ней. Мы не осмеливаемся спорить с таким компетентным экспертом, как Шапитук, скажем только, что перевести эти песни с «эзопова языка» и извлечь из них какую-либо информацию довольно трудно. Во всяком случае, ниже мы приводим все боевые песни хэба, рекомендованные нам Шапитуком.

Боевые песни народа хэба

1

Над землею большой

светила плывут разные, как попало,

привычные к ходу времени.

Под небом, упруго растянутым,

человек сидит вида странного,

тагобаду в руках сжимает.

Откуда пришел он, мало кто знает,

зачем он пришел, вряд ли кто знает,

кто он такой, никто не знает.

Время делает, что ему нравится,

огибая выпуклости, годами установленные,

в разные стороны шевелящиеся.

Светила отражаются,

повторяясь в обновленьи бесчисленно,

вдоль всех путей ненамеченных.

Там, где небо рождает землю,

на саму себя похожую изредка,

насквозь огненную и холодную.

Человек идет откуда-нибудь,

будто в лодке стоит, что колышется

на спине воды, что сверху вниз.

Люди прочие собираются

куда-нибудь, будто прибыли уже к месту,

что у всех и всегда одно.

Время разных оттенков законченных

перемешано в себе самом, уходящее

вдоль стороны своей изнанной.

Светила, умытые светом,

из темноты к ним возвратившимся,

по дороге, где все стоят.

Человек стоит где-нибудь,

будто падает куда-то туда,

в то, что несется навстречу,

человек находится где-то,

между чем-нибудь и вокруг всего,

Тагобаду в руках сжимает.

Растянуты сети в небе,

растянут сети на земле,

все попадает в них.

Все, что не может пройти сквозь них.

Между плетением тонким и толстым,

между плетением, постоянно скользящим,

проходит тот, кто знает,

где сеть начинается, где кончается

и кто ее держит.

Тому, кто мал, ни к чему брешь большая,

тому, кто огромен, не нужна никакая.

Вода проходит сквозь сеть.

Остается тот, кто плывет по воде.

Все плывут туда, где сети,

сети всегда там, куда плывут.

Каждый, кто пойман, может думать,

что он поймал сеть,

сеть, растянутую под небом,

сеть, растянутую над землей.

2

Ветер приходит с разных сторон.

Ветер приходит.

Дыхание – Туда и Обратно.

В пути к месту земли, гонимые силой.

В пути к месту,

что будет

Пристанищем Времени.

Ныряют Волны с кусками Ветра.

Ныряют Волны.

Дыхание —

в простор придонный.

В движении Время. Куда – неясно.

В движении Время.

Что будет —

никто не знает.

Живут люди Туда и Обратно.

Живут люди.

Дыхание —

с разных Сторон.

3

Бесчетное Множество всех, кто хочет,

Бесчетное Множество всех, кто хочет,

Бесчетное Множество всех, кто хочет, —

мера Всему во Времени.

Безмерное Время всего, что счет ведет,

Безмерное Время всего, что счет ведет, —

конец Всему в Прохождении.

Бесконечное Движение Туда и Обратно —

начало всему в Незыблемом.

Путь

4

Цвета Крыла Птицы

бегут, бегут, бегут

по дороге Светил неуловимой,

по дороге, светящейся и расплывающейся,

бегут, бегут, бегут

всякие,

цвета Хвоста Рыбы.

5

Волнами укрытые,

бушуют воды,

вращаясь в покое.

Гонимое ветром,

срывается небо,

но удерживается,

за светила цепляясь.

Желая расти по-иному,

клонятся к земле деревья.

По земле идут звери,

на зверях едут люди,

на земле стоят камни,

между ними Камни катятся.

6

Дым от костров погасших

ушел к облакам на небо

весть передать такую:

залило огонь дождями

по всей земле, что под небом.

Сгехт

Народ сгехт – ближайшие соседи аймым и «детей аймым», т. е. рожденных аймым народов, живут на материке Маркатун и пребывают в непрерывном дружеском общении с ними, особенно с народом вартинеге. Возможно, именно этим объясняется уровень цивилизации сгехт, чрезвычайно высокий для хамба, рожденных из хурмангара. У большинства представителей народа сгехт развита врожденная любовь к прекрасному, эти люди удивительно остро чувствуют красоту предметов чужой материальной культуры, хотя сами практически ничего не создают (кроме ялуп, да и то с помощью Вартинеге). Имея живой ум и обладая почти животной хитростью, мужчины народа сгехт часто становятся удачливыми торговцами, их небольшие изящные лодки бороздят моря, омывающие их земли. Купцы сгехт совершают чудеса мореходства, удивляя прочие народы своей отчаянной смелостью, но главная причина их странствий – это поиски красивых вещей, изготовленных другими людьми. На жаргоне сгехтских купцов и мореходов все эти предметы называются «тынтуквэр». У народа сгехт есть множество легенд об удивительных местах, где можно добыть хороший тынтуквэр. Читают их не как красивые сказки, а как руководство к непосредственному действию, как карту острова, где зарыты сокровища. Естественно, что из всей истории мира Аббае людей сгехт заинтересовало именно существование там красивых вещей, и они не преминули записать эти сведения для потомков.

Атуба Аббае, версия народа сгехт

Давно пора было рассказать об этом, да, вот, дела, дела…

Место есть одно, там тынтуквэр лежит большой. Аймым говорят, он дышать умеет. Непонятно. Зачем тынтуквэру дышать? Великий мастер делал его. Аймым говорят, у него имя разное. Может оно и так. Только не живет он там больше, ушел совсем, так что тынтуквэр никто не сторожит. Да, дела, дела…

Аймым говорят, там зверь живет. Никогда не умирает. Но зверю зачем тынтуквэр? Не будет зверь, даже и волшебный, тынтуквэр сторожить. Отдаст, наверное, если попросить. Зачем убивать зверя, который не умирает, если можно попросить? А если не отдаст, то спать пойдет когда-нибудь или дела делать. Тогда и тынтуквэр взять можно. Да, дела…

Многие барама это место искали, везде были, когда дела делали. Не нашли. Почему не нашли? Думали, хитрят они: нашли и не рассказывают. Пошли аймым спросить, у аймым голова летать ходит, про все дела узнает, но аймым дела не делают, поэтому все нам рассказывают. Они хорошие люди, аймым. Они говорят, что место то далеко на небе. Они нам его показали. Маленькое место, меньше Айма. Вряд ли там много тынтуквэра помещается. Но если хороший, почему бы не взять? Да, вот, дела, дела все. И непонятно, как туда добираться. Наши барама не умеют по небу ездить, да и дела у них есть. Может, потом когда-нибудь научатся, или кто другой туда поедет дела свои делать, можно с ним вместе поехать. Зачем одному по небу ездить, если кто с собой позовет? А место то на небе часто видно, можно у аймым спросить, они покажут. Может, захочет кто эти дела сделать.

Шомго

Шомго, как следует из Атубо Аббае, те, кто раньше именовались снолли и были сотворены Афуабо. Относятся к категории муммэо, т. к. были сотворены Афуабо, хотя их контакт с ним был весьма непродолжителен. Превратившись в людей, они, конечно, утратили часть своих знаний, но много бесценной информации осталось с ними. Народ шомго живет на Мёшаханланге, их империя с центром в городе Амма является центром цивилизации острова, их влияние распространяется на часть народов, населяющих остров. Это один из немногих народов планеты, освоивший «высокие технологии»: так, например, шомго уже давно изготовляют «телевизоры», но не для приема программ телевидения, которого на Хомана нет, а нечто вроде нашего видео. Ни о каких мифах и преданиях, доступных чтению всякого, кто пожелает, у шомго нет и речи, но их тайные науки рассказывают многое. Мы приведем здесь отрывок из священной книги шомго, предназначенной для знатной молодежи. Другиие версии темны, запутанны и утомительны для непосвященных.

Атуба Аббае, версия народа шомго

Айма, Юм, Хито и творение рук Афуабо – вот что заслуживает должного почтения, ибо их слияние породило нас. Не стоит часто произносить вслух эти слова, но следует помнить их. Афуабо заслуживает должного почтения, ибо он – тот, постичь которого не в силах мудрейший. Он – причина нашего рождения, он – чужой в этом мире. Следовательно, мы – чужие в этом мире, но это следует держать в тайне. Люди птихт – наши братья в этом мире, ибо в них частица от нас, но далеко живут они, их повидать невозможно. Не следует грустить об этом, ибо все соответствует предначертанному, и не нам изменить что-либо из предначертанного. Но все же следует помнить о нашем родстве, ибо неизвестно, что может случиться.

Авуа – вот что заслуживает нашего почтительного внимания, ибо там место нашего рождения. О том, чтобы вернуться туда, помышляет каждый из нас неосознанно. Должно сознавать это. Мы не можем вернуться туда, пока остаемся людьми. Есть способ вернуться на Авуа – умереть. Но не следует торопить это событие. Мы не знаем, что ждет нас на Авуа; человек не может знать этого, а мы люди теперь… Известно, что Афуабо нет там, и он никогда не вернется. Хамарах говорил об этом, а он – единственный, кто знал. Теперь его нет с нами, так что некого расспросить подробнее. Известно, что там обитают существа, сотворенные Афуаба, так что в некотором смысле они – наши родичи. Хамарах говорил, что красота их неописуема. Неизвестно, живые ли они, в том смысле, в котором живы люди. Наши предки не избирали таких тем для бесед с Хамарахом, так что нет способа узнать об этом сейчас. Но мы весьма сомневаемся, что, будучи людьми, можно постичь все эти вещи.

Следует помнить о том, что Шапитук, исконный хозяин Авуа, пребывает сейчас на Хомана, и время его возвращения на Авуа предопределено. Мы не знаем, сможем ли мы приходить после смерти на Авуа, когда Шапитук ступит на ее землю. Никому не дано знать такие вещи. Но можно пытаться предвидеть их. Мы думаем, что после этого события ничто не останется прежним. Но это дела и заботы других, не пришедших времен.

Хамарах говорил нашим предкам, что мы, шомго, должны научиться ценить и приумножать красоту мира, пока мы живем здесь, на этой земле. Он считал, что это поможет нам потом, когда мы попадем на Авуа. Он считал, что это умение необходимо, чтобы стать гармоничной частью мира Аббае. У нас нет оснований сомневаться в его словах. Многие по молодости лет недоумевают, зачем они, мужчины, должны научиться вышивать, рисовать и мастерить красивые безделушки. Они думают, что это искусство для слабых и старых, а они должны уметь воевать и готовить пищу. Изгоните сомнения из своего сердца: нет занятия более священного для шомго, который когда-нибудь снова станет снолли. По этой же причине мы не открываем чужим секретов нашего мастерства, но стараемся научиться тому, что известно им, но неведомо нам. Подобного рода знание для нас священно.

Птихт

Народ птихт относится к категории мустамэка. В шапитукской версии Атубо Аббае довольно подробно говорится о том, каким образом возник этот народ. Сведений об этом народе очень мало, т. к. они живут очень замкнуто, не поддерживая с соседями даже торговых взаимоотношений. Немногие путешественники, посетившие земли людей птихт на материке Уган, были радушно приняты на границе, но не допущены в глубь играны. Принимавшие их «пограничники» с искренним интересом выслушивали новости о событиях в других местах, но на просьбы сообщить что-либо о себе отвечали вежливым, но решительным отказом. Одежда и вооружение «пограничников», архитектура и убранство их жилищ говорят о крайне высоком уровне развития цивилизации птихт. Говорит этот народ на смеси масанха и гархнаргского языка, который был родным языком их предков, людей конш. Впрочем, посланцев народа шапитук ожидал иной прием: их не только допустили в столицу, описание которой сохранилось в летописях людей шапитук, но и преподнесли им экземпляр своих Атуба Аббае, видимо, потому, что они были посланцами (и тезками) самого Шапитука.

Версия народа птихт

Что мы помним? Что помнит каждый из нас? Огонь в небе, огонь на земле, потом – ничего, потом – жизнь. Мы родились тогда, хотя были и прежде. Этого никому не понять.

Что мы видим в своих снах? Всегда одно и то же: белые поля, непостижимо прекрасные. Чаши для воды стоят там, и так хороши они, что нет в них воды, ибо она уже не нужна. И много там других вещей, в чем-то подобных этим чашам. И еще нечто другое там, совсем живое и могучее. Это – существо с телом быка. Оно благожелательно с нами. Почему мы просыпаемся? Потому что нам нет места на этих белых полях.

Что мы знаем? Мы знаем имя: Аббае. Мы знаем, когда-нибудь оно поможет нам наяву найти это место. Странно, но имя это известно многим, даже тем, кто не ищет… Но это – истинное имя. Мы знаем имя Афуабо, но оно никогда не поможет нам ни в чем: он слишком могущественен, чтобы помнить о нас. Впрочем, его имя согревает нам сердце. Это немало. Мы знаем, что ничего не должны делать для него: он не нуждается в нашей помощи. Тем лучше – мы свободны. Мы знаем многие имена и вещи и умеем любить это знание, бесполезное для нас. Впрочем, кто знает, что полезно и что – бесполезно?

Что у нас есть? Многое. Руки наши – руки людей, и они создают лучшее, на что способны руки людей. Это – все, что у нас есть, нам не делали даров. Но этого вполне достаточно.

Кто мы? Мы хотели бы знать это. Мы знаем многое из того, что интересует нас меньше. Нам кажется, что мы не чужие в тех местах, которые видим во сне. И мы не чужие здесь, на Хомана. Вот что удивительно. Мы красивы, но не так, как те чаши для воды из наших снов.

Во всяком случае, существо с телом быка бродит по дивным полям Аббае, чаши для воды стоят на его пути. Афуабо, творец непостижимого, пребывает в месте, отведенном для его пребывания, огненный дождь проливался однажды на землю Угана, мы встретились с ним. С тех пор имя нам – птихт. Это достоверно.

Ансафа

Народ ансафа был рожден на материке Уган. Относится к категории муммэо, т. к. был создан большим семейством братьев-богов, детей одной Великой Матери Барфикансоф. Состоит этот народ из очень большого количества племен, в настоящее время, когда часть этих племен переселилась на Мёшаханланг, а часть – покинула родные места и скрылась из виду, невозможно даже назвать точное число племен ансафа. Известно только, что каждый из детей Великой Матери Барфикансоф создал по племени. Внешний вид представителей разных ансафских племен схож, а обычаи, темперамент и традиции разнятся, т. к. полностью зависят от полученного от Создателя «воспитания». В настоящий момент нас интересует племя ашифа – одно из четырех племен народа ансафа, осевших на Мёшаханланге. В свое время они были спутниками Хамараха, вместе с ним пересекали океан Хима, путешествуя с Угана на Мёшаханланг. Приехав на Мёшаханланг, племя ашифа поселилось вместе с народом шомго, многие выдающиеся представители этого народа были ближайшими помощниками и сподвижниками Хамараха, так что среди придворной знати империи шомго людей ансафа в то время было даже больше, чем самих шомго. После смерти Хамараха ансафская знать, несмотря на свои огромные заслуги перед империей, утратила свое, столь высокое при Хамарахе, положение, после чего племя ашифа предпочло покинуть империю шомго и поселиться отдельно, неподалеку от других племен ансафа, живущих на Мёшаханланге. Нельзя сказать, чтобы отношения между четырьмя ансафскими племенами складывались безоблачно, но эта история к Атуба Аббае отношения уже не имеет. Так или иначе, но, общаясь с Хамарахом, люди ашифа получили от него некоторые сведения о мире Аббае и запечатлели их в присущей всему народу ансафа лаконично-поэтичной форме.

Версия племени ашифа народа ансафа

Сначала было все, но не облеченное плотью. Великая Мать Барфикансоф помнит те времена, больше – никто.

Потом не стало ничего.

Потом опять появилось все, но уже облеченное плотью. Барфикансоф помнит те времена, их помнят и другие. Эти времена еще не закончились.

Далеко от нас земля есть. Это земля, хотя мы считаем ее светилом.

Двое Великих боролись за право быть в том месте, ибо оно – хорошее место. Один, тот что жил там долго, должен был уйти. Второй остался, чтобы уйти оттуда чуть позже. Но перед тем как уйти, он родил многих, и они живут среди нас.

Теперь это место пустует. Но это по-прежнему хорошее место. Есть люди, которые попадут туда, есть такие, кто никогда не увидит его. После, когда-нибудь, тот, кто жил там раньше, вернется туда, многое произойдет потом.

Есть много тайн в том месте, но кто мы такие, чтобы разглашать тайны, доверенные нам!

Бунаба

Народ бунаба относится к категории муммэо, т. к. имеет своего Создателя по имени Варабайба. Некогда Варабайба был весьма могущественным существом, из тех, что не снисходят до такой суеты, как сотворение человека. В недобрый для себя день он вступил в неравную битву с себе подобными, но был не уничтожен, как хотелось бы его противникам, а как бы «контужен». Он утратил большую часть своего могущества, память о прошлом (за исключением бессвязных образов, мелькающих порой в его сознании) и отчасти – способность к высшей форме мышления, так что его логика сейчас очень близка к человеческой. По большей части он сам не понимает, как ему удается делать то, что он делает. Созданный им народ бунаба отдает должное своему Создателю: слегка его побаивается, но не особенно ему доверяет и нередко решает все по-своему, не очень-то прислушиваясь к воле своего Творца, который любит, балует и никогда не наказывает их. Былые амбиции, живущие в воспаленном сознании Варабайбы, требуют, чтобы сотворенные им бунаба рано или поздно завоевали весь мир (для удобства общения с покоренными народами он даже выучил их всеобщему языку Масанха), но, к его величайшему сожалению, люди бунаба, достаточно агрессивные и воинственные, являются законченными домоседами, так что весь мир им и даром не нужен. Созданный Варабайбой вскоре после бунаба народ сибельтуунги был наделен Творцом страстью к путешествиям, которую удовлетворяет, постоянно переезжая с одного на другой из трех принадлежащих им островов. Так что желание Варабайбы завоевать мир руками своих созданий вряд ли когда-нибудь исполнится. Единственное, что он может предпринять, это создавать все новые и новые племена бунаба, но почему-то не везде это ему удается. Говоря откровенно, это удалось Варабайбе только дважды: на Хомайских островах, прилегающих к материку Мурбангон, и на Мёшаханланге, где и живут люди бунаба, охотно воюющие иногда с ближайшими соседями (исключительно для того, чтобы убедиться в своем превосходстве), но совсем не одержимые идеей завоевания новых территорий.

Отношения между бунаба и их Творцом складываются несколько нетрадиционно: Варабайба любит появляться среди бунаба неузнанным, в одежде простого человека из касты памага, любит он порой внезапно раскрыть свое инкогнито. Народу своему он рассказывает многое, намеренно (или из-за своей «контузии») смешивая правду с немыслимой ложью. Люди бунаба давно раскусили своего Создателя и, на всякий случай, не слишком-то верят всем его историям, которые, несмотря на свое неверие, любят, как любят многие из нас с вами увлекательные сказки. Так же (то есть с недоверием) отнеслись бунаба и к истории про Аббае, но записали и сохранили ее, так, на всякий случай.

Версия народа бунаба

У Варабайбы в хозяйстве еще мир есть. Большой мир, красивый. Он там живет иногда, присматривает за хозяйством. У него там помощники есть, но не рабы и не сыновья, просто чужие люди помогают ему зачем-то. За большую плату, наверное. Один из них просто сторожил все хозяйство и записывал, где что случается. А потом Варабайба другого помощника нанял, тот красоту навел и скотину завел, богатство появилось. Хороший помощник оказался, поэтому первого прогнали – зачем он нужен теперь! А потом и второго прогнали: и так все хорошо стало, зачем еще что-то делать? А когда Варабайбы там нет, за хозяйством скотина присматривает, она умная оказалась, эта скотина, и платить ей не надо ничего. Вот умеет же Варабайба хорошо устроиться!

Зифт

Народ зифт жил на отдаленной оконечности материка Мурбангон в течение второго, третьего и отчасти четвертого шумало. Относится к категории муммэо, т. к. был сотворен богом Бангара. Шапитук утверждает, что появление людей зифт – следствие спора братьев-богов Бангара и Унгаба. Они одновременно создали по народу: Бангара – зифт, а Унгаба – кугуя, поселили их на разных материках (кугуя жили на Угане). Все это было проделано с простой целью: проверить, у кого получится лучше. Поскольку братья-боги так и не смогли установить четких критериев, с помощью которых можно было бы определиться на расплывчатой шкале «хуже – лучше», кто победил в споре – непонятно. Известно, что в определенный момент им это все наскучило, и они оставили сотворенные ими народы на произвол судьбы, после чего наступил закат обеих цивилизаций. Народ зифт исчез с лица земли вовсе (хотя некоторые его представители, судя по летописям многих народов Хомана, нашли свою судьбу в других землях, и их потомки пережили свою цивилизацию на многие века). Народ кугуя последовал последнему дружескому совету своего бога, пережил «второе рождение», каким-то образом переродившись на Мёшаханланге с помощью тамошних деревьев, и обрел новые жизненные силы в родстве с этими деревьями. С нашей, человеческой, точки зрения, они явно «деградировали», но эта точка зрения не всегда оказывается единственно верной. Вернемся к народу зифт. Свою часть информации о мире Аббае они получили от своего создателя Бангара, который, как достоверно известно, незадолго до того, как покинуть свои творения, побывал на Авуа в компании своего брата Унгаба (который, очевидно, оказался менее разговорчивым: в обнаруженных людьми шапитук древних летописях кугуя никаких упоминаний об Аббае нет). Цивилизация зифт была одной из самых странных на Хомана, известно, что их города выглядели как пустыни со странными нагромождениями колонн, в которых и жили люди зифт. До сих пор на планете можно встретить остатки чудовищного результата их научных изысканий: искусственных людей гагагынэрга, которых зифт выращивали из неких «грибниц» для военной службы и хозяйственных работ. Зифт были оригинальны во всем. Их версия хроник Аббае тоже разительно отличается от прочих, которые в большинстве своем содержат большее или меньшее количество одной и той же информации. Ценность для зифт представляла не сама информация, а общение с Бангара.

Версия народа зифт

Сорок восемь тысяч пятьсот тридцать четвертое пришествие Бангара

…Бангара вернулся, как всегда возвращается, при свете Хито. Он не любит приходить, когда больше светил на небе. Мы увидели Его и пришли к Нему. Мы были счастливы, как всегда счастливы в Его присутствии. Бангара говорил с нами, сначала Он спросил нас о наших делах. Как нам показалось, Он был доволен. После Он рассказывал странные вещи, а мы записывали, как всегда записываем его слова. Бангара был далеко, там, куда нам не попасть, но что для Него расстояния! Он долго рассказывал нам о красоте тех мест, и сказал, что было бы неплохо, если бы мы могли сделать такую красоту. Как мы поняли, там не было величественных колонн, уходящих в небо, но было нечто лучшее. Вот чего мы не можем понять. Там было два мира, выращенные, подобно двум цветкам; один мир – для веселья, другой – для отдохновения. Но это как раз понятно. Может быть, когда-нибудь и мы сможем выращивать миры, как выращиваем людей, всему можно научиться, если иметь такого учителя, как Бангара! Вероятно, те миры были чудо как хороши, ибо они понравились Бангара. Так что мы испытали сожаление, что не можем отправиться туда. Там были следы чужого присутствия. Бангара сказал, что некогда на Авуа побывали великие Боги, но теперь их там нет. Бангара предпочел мир, предназначенный для отдохновения. Он остался там и пил дивное вино из раскрашенных чаш. Он был не один там, с Ним был Его младший брат, который составлял компанию Бангара в Его странствиях. И вышел зверь к тому месту, где пребывал Бангара. И показалось братьям, что это – просто зверь, обитатель здешних мест. И зверь склонился перед Бангара и предложил себя Ему в пищу. И Бангара убил зверя, и отведал его мяса, и дал отведать Своему брату. И сочли братья превосходной эту пищу, и съели все без остатка, и запили вином. После обнаружил Бангара этого зверя, который стоял перед Ним и смеялся. И оцепенение охватило братьев, а зверь отвернулся и ушел туда, откуда явился. И испытал Бангара опустошенность, неведомую Ему ранее, и покинул те места, и брата Своего взял с Собой. И сказал нам Бангара, что нечто случилось с Ним, ибо тот зверь был Богом, ранее неведомым. Но что случилось и зачем, Бангара не знает. Он велел нам ждать Его следующего пришествия, может быть, к тому времени Он поймет, что произошло.

Сорок восемь тысяч пятьсот тридцать пятое пришествие Бангара

Бангара снова явился при свете Хито, светел был Его лик, о многом говорил Он с нами, спрашивал о наших делах и остался доволен. И мы были счастливы, как всегда счастливы быть рядом с Ним. И Он сказал нам, что постиг природу того дивного зверя, которого съел в далеком мире, который смеялся и ушел после того, как был съеден. Бангара сказал, что это событие – великое благо, что многое переменится теперь для Него. После Бангара завел речь о других делах, поскольку считал, что случившееся непостижимо для людей, даже для нас, людей зифт.

Пуркено

Люди пуркено относятся к категории Мараха, живут на Хомана с начала времен, пользуются масанха, с остальными обитателями планеты общаются редко и нерегулярно (видимо, у людей пуркено свой, особый путь). Известно, что пуркено весьма сведущи в «прикладной магии», возможно, знания их в этой области еще более обширны, но они не склонны это афишировать. Среди просвещенных народов Хомана пуркено знамениты главным образом своими прекрасными лирическими песнями о любви, которые помимо сугубо эстетической ценности известны как безотказное «приворотное средство». Существование мира Аббае, о котором пуркено узнали каким-то одним им известным образом, послужило для пуркено поводом создать очередную любовную песню, в которой отношения между действующими лицами интерпретируются весьма оригинальным образом.

Версия народа пуркено

Говорю вам, вы не слышали еще о такой любви!

Была земля и было существо, любившее ее больше

жизни.

И земля отвечала ему любовью.

Пришел другой, прекрасный обликом, и полюбила

земля другого.

Плачьте о том, кого разлюбила земля!

Он ушел, чтобы не мешать новому счастью своей

любимой.

Говорю вам, вы не знаете подобной любви!

Плачьте о том, кто ушел!

Но сын есть у той земли, сын обоих отцов, сын

обоих, кого она любила.

После ушел и другой, ликом прекрасный.

Плачьте о земле, оставленной без существа

для любви!

Но сын резвится, сын обоих существ, которых

любила земля.

Говорю вам, вы не слышали еще о такой любви!

Первого своего, изначального мужа ждет та земля.

Плачьте о нем, не знающем о своем счастье!

Расскажите ему, что его ждет земля, любящая,

как в первый свой день!

Найдите его, расскажите ему обо всем!

Говорю вам, вы не знаете подобной любви!

Хо

Народ Хо относится к категории муммэо, т. к. сотворен богом Мотеоке, о чем подробно говорится в изданном нами «Адирабано Хо». Цивилизация Хо очень самобытна для планеты Хомана, народам которой вообще не присущ одновременно праздный и беспокойный дух, каковым обладает этот народ, избалованные дети своего Создателя. Цивилизация Хо относится к довольно развитым, но лишь в последние несколько веков им потребовалось начать затрачивать для этого какие-то усилия, в течение долгого времени знания они получали «на блюдечке», разумеется, именно те, которые, по мнению их Создателя, они должны были иметь. Язык Хо – не масанха, это собственный язык Хо, дарованный им Мотеоке. Знания о Вселенной у этого народа почти отсутствуют, даже их карта Солнечной системы разительно отличается от соответствующих действительности карт других, порой не таких цивилизованных, народов Хомана. Видимо, их Создатель Мотеоке считал, что такого рода знания не нужны его народу. Сведений о мире Аббае у Хо долгое время не было никаких. Но совсем недавно к народу Хо вернулся легендарный герой древности Сцарак, сын маруха племени шуак-шуо Гармагара. В свое время ему за исключительную храбрость, проявленную в войне шуак-шуо с народом кугуа, была подарена некая мистическая вещь, названная в летописях Хо «лестницей на небо». Что бы это ни было, с помощью этого магического предмета Сцарак исчез на время, за которое успело смениться несколько поколений. Когда он вернулся, выяснилось, что он посетил многие странные миры, обобщенно называемые людьми Хо «Изамга», то есть Небо. Рассказы Сцарака об увиденном были тщательно записаны его соплеменниками, которые, по их собственному признанию, «мало что в них поняли», но сохранили речи Сцарака для потомков. В частности, в речах Сцарака упоминается и мир Аббае. Ниже мы приведем отрывок из его рассказа, имеющий непосредственное отношение к Аббае.

Версия народа хо (речи Сцарака)

…После было так. Я пребывал с небесными маобами некоторое время, потом они услали меня, говоря, что дело героя – узнавать мир и испытывать судьбу, а не коротать время с женщинами. После прощального татамуги я отправился узнавать мир и испытывать судьбу, как они и хотели. Не было там привычного хода времени, потому не знаю, долго ли я бродил, но пришел в место, показавшееся мне пустым. Я сидел там в молчании и вкушал отдых. Моя Лестница не желала вести меня дальше, я подумал, что она желает, чтобы я отдохнул. Но я не нашел в том месте ничего, необходимого для татамуги. Некоторое время я сидел, не зная, что мне делать. Потом я увидел, что это место не было таким уж пустым. Там было много вещей, красивых, но слишком больших, чтобы взять их себе. Они то появлялись, то исчезали, были то близко, то далеко. Я смотрел на них долго и уже не огорчался, что невозможно устроить татамуги. Потом пришел зверь, похожий на того, что мы зовем цем, но огромный и совсем другой. Порой я думаю, что это был не зверь, а человек или бог. Я до сих пор не понимаю, кто это был. Он говорил со мной, но я не помню наших бесед, хотя тогда мне казалось, что я понимаю его речи. Он предложил мне угощение, но татамуги не устраивал, а просто смотрел, как я ем. Мне показалось, что я могу здесь оставаться сколько захочу. И я остался и бродил среди красивых вещей, то ускользающих от меня, то подкрадывающихся в тишине. Но они не были опасны. Однажды я забрел далеко и видел огромное дерево. Других деревьев я там не встречал, хотя это место не было пустыней: что-то там, наверное, росло. Дерево было радо мне и говорило со мной, я сам не знаю, каким образом. Оно угощало меня, но татамуги не устраивало, видно, такие уж в тех местах странные обычаи. Потом моя Лестница согласилась вести меня дальше, я понял, что пребывание мое в тех странных местах закончено, и ушел. До сих пор не понимаю, что это было за место: Изамга, но без Мотеоке. Но не Аймири-Беу, это уж точно!

Хабода

Народ хабода относится к категории мараха, живет с начала времен на островах возле материка Мадайк, его «специализация» – мореходство и торговля. Живя неподалеку от народа шапитук, люди хабода имели возможность неоднократно общаться с самим Шапитуком, который с симпатией относился к гостям, охотно сообщающим интересующие его сведения, собранные во время путешествий в далекие страны. Кое-что и он им рассказывал, так что народ хабода обладает сведениями из первых рук, хотя далеко не такими подробными, как люди шапитук, живущие рядом с Шапитуком постоянно. Правда эти практичные предприниматели и отважные мореходы не являются любителями литературных упражнений, так что записали они еще меньше, чем узнали. Такой краткий конспект для потомков получился.

Версия народа хабода

1. Сначала все создавалось, и Шапитук помогал всему создаваться.

2. Потом Шапитук сидел на Авуа и все записывал, что где происходит.

3. Потом на Авуа пришел Афуабо, великий волшебник и бог, и все там сделал по-своему, и родился бык волшебный и Божественный, а Шапитук уехал на Хомана к людям шапитук, потому что у них общее имя.

4. Потом Афуабо сделал каких-то людей и тоже услал жить к нам на Хомана зачем-то…

5. Потом к Афуабо пришел Друг и увел его с собой куда-то далеко.

6. Теперь на Авуа хорошо и никого нет из волшебников и Богов, кроме того быка.

7. А еще до Афуабо у нас было два Светила, а теперь – три. Это – его рук дело.

Трагол

Народ трагол относится к категории Мараха, как и хабода, являются ближайшими соседями народа шапитук (живут на той половине материка Мадайк, которую мы бы назвали южной, на Хомана же понятия «четырех сторон света», как мы уже говорили, нет). Как и народ хабода, имели возможность общаться с самим Шапитуком, который великодушно развлекал их рассказами о мире Аббае. Народ трагол не специализируется на литературном творчестве, но кое-что из узнанного они записали.

Версия народа трагол

У людей шапитук человек Шапитук живет. Не человек, конечно, а бог. Или почти бог. Мудрый очень. Но хороший человек, не зазнается. Гостеприимный. Всех угощает, новости спрашивает, истории рассказывает. Не истории, конечно, а одну историю. Про место на небе историю. Там его дом. Но он ушел оттуда, потому что там непорядок какой-то случился. Большой Бог пришел и непорядок учинил. Потому Шапитук и ушел, сын его там остался. Не сын, конечно, а существо некое, с которым у Шапитука какое-то родство близкое. Теперь тот Большой Бог тоже ушел, а непорядок остался. Шапитуку надо туда идти, порядок наводить, да неохота ему пока что, нравится ему на Мадайке. А там сын пока присмотрит.

Может, потом пойдет.

Сагуньба

Народ сагуньба относится к категории хурмангара. Интересен тем, что, по выражению жителей Хомана, «обрел душу». Напомним, что тайные науки Хомана говорят, что люди хурмангара, в отличие от прочих категорий народов, души не имеют, после смерти исчезают навсегда (как происходит с нами, по мнению атеистов). Но достоверно известно, что любой из хурмангара может «обрести душу», т. е. «заработать» ее путем неустанной духовной практики. (Конкретные рецепты неизвестны.) Сагуньба обрели душу все вместе, весь народ одновременно, после чего исчезли из мира. При жизни этот народ не создал никакой цивилизации, примечателен был тем, что не жил оседло, а находился в бесконечном «турпоходе», скитаясь без видимой цели, не останавливаясь нигде, как бы хорошо их ни принимали, предпочитая тяжелые путешествия в горах. В странствиях своих сагуньба пели одну бесконечную песню, отрывки из которой записаны в разное время летописцами разных народов. Один из этих отрывков явно повествует о мире Аббае, хотя совершенно непонятно, каким образом сагуньба могли узнать о нем.

Версия народа сагуньба

Верх.

Ты, человек, иди вверх.

Иди себе и иди.

Там небо, а над небом – другое небо.

Туда иди, человек.

Ты не придешь туда, но ты иди себе,

иди на это небо.

Дерево на небе живет.

Не ищи на нем плодов для еды.

Ничего не ищи там, на небе.

Зверь на небе живет.

Не ищи в нем еды, не ищи в нем ничего,

человек,

даже если ты – охотник.

Люди живут на небе.

Не ищи с ними беседы,

они ничего не знают такого,

что нужно тебе, человек.

Иди себе дальше, вверх, человек,

Иди вверх, мимо этого неба.

Вурундшундба

Народ Вурундшундба (Вурынгшунда) относится к категории Мараха, живет на материке Мурбангон с начала времен. Особенного интереса заслуживает функция, которую они выполняют на Хомана: эти люди владеют совершенно особой магией, неизвестной другим Мараха. Вурундшундба заранее распознают, какие люди из категории Рум-Тудум могут появиться на Хомана. Если они считают, что грядущие гости обладают потенциалом, опасным для дальнейшего гармоничного развития планеты, они проделывают ряд непостижимых действий, в результате которых пришельцы «накладываются» на какой-нибудь из народов, исконно обитающих на Хомана (предпочтительнее всего хурмангара, т. к., по мнению Вурундшундба, терять тем нечего, а обновление им не повредит). Так появились некоторые народы из категории асайя. Результаты получаются по большей части странные, но гармонию мира Хомана действительно не нарушают. Тайные знания людей Вурундшундба необъятны, но делиться ими с кем-либо они не стремятся. Впрочем, с людьми шапитук, путешествовавшими по Мурбангону в поисках «исторических фактов», они были до некоторой степени откровенны и поведали им свою, не лишенную некоторого сварливого цинизма, версию Атуба Аббае.

Версия народа вурундшундба

Знаем мы Авуа. Маленькая планетка, а беспокойства от нее больше, чем от всего Бахиэ! Знаем мы вашего Шапитука, не смог порядок защитить, смылся на Хомана, а этот Афуабо, «великий герой», там хозяйничал. Нахозяйничал! Врата между мирами нараспашку оставил, теперь всякая дрянь сюда прет отовсюду, все, кому не лень! А мы тут отдувайся.

Все эти боги непостижимые, от них одни хлопоты. Оттого, что у нас с вами в доме миска разбилась, мир не перевернется. А у них весь мир – дом. И бьют они свои миски, и до нас с вами им дела нет! Афуабо этот, слышали мы, там людей поселил. Отродясь такого не было, чтобы жили люди на Авуа! А он повеселился! Что теперь с ними делать? Мы на Авуа ничего делать не можем, у нас и на Хомана дел хватает, особенно теперь, когда поперло сюда всякое. Так что пусть ваш Шапитук отрывает свою задницу от подушек, так ему и скажите! Дома у него безобразия творятся, надо что-то делать. А то, что красиво там, мы и сами знаем. Красоту можно оставить, мы – за! Ворота вот только пусть запрет, как было, а красота, она пусть будет. Может, кто из нас после смерти туда попадет, кто знает.

Примечания

1

Согудать – в переводе с нганасанского языка: «есть сырым, без соли».

2

«Суров закон, но он – закон» (лат.).

3

Цитата из Андрея Кнышева.

4

Здесь цитируется рассказ Герберта Уэллса «Дверь в стене».

5

Я домой не вернусь – решено.

Это небо дрожит, как вода.

Сколько тысяч шагов от болотных низин

до холодной, как руки, луны?

Гнутся голые ветви под тяжестью птиц.

Разум птицей кричит – не беда.

Пусть кричит. У меня есть в запасе

последний глоток тишины.

Я домой не вернусь никогда, но зато доживу

до утра.

Темный ветер и вечер холодный,

луны поворот на ущерб – ничего!

Знаешь, птица, во мне не осталось ни капли

раба, и ни капли добра,

И ни капли любви, и ни капли меня самого.

6

Речь о рассказе Х.Л. Борхеса «Круги руин» (в другом переводе – «В кругу развалин»).

7

Об этих событиях рассказывается в повести «Темные вассалы Гленке Тавала».

8

Речь о событиях, описанных в повести «Волонтеры вечности».

9

Греттир Силач (Греттир Асмундсен) – персонаж исландской «Саги о Греттире», историческое лицо, один из самых знаменитых древних героев Исландии. В Исландии есть мыс Греттира, брод Греттира, две разноцветные скалы – Рубашки Греттира, множество огромных камней (обломков скал), называемых «Греттиров Подым», т. е. «поднятый Греттиром».

10

В мае на улицах Берлина действительно нельзя найти ничего съедобного, кроме цветов сирени, в чем я убедился лично. (Примеч. авт.)

11

Это не пустая болтовня, а ссылка на сумму событий, изложенных в цикле «Лабиринты Ехо». Читателю, незнакомому с этим циклом, достаточно знать, что визит Макса в Берлин – не туристическая поездка благополучного обывателя, а самовольная отлучка начинающего колдуна из иной реальности. (Примеч. авт.)

12

Вот ведь. А первое издание было в бордовом переплете. (Примеч. ред.)

13

Я предлагал на всякий случай убрать непочтительное высказывание о Пророке, но автор, будучи неверной собакой, не согласился. (Примеч. ред.)

14

То есть «гость». Герои исландских саг называются этим именем, когда хотят остаться неузнанными. Сам Один тоже не раз использовал имя «Гест» в ходе неофициальных (и как правило, дружеских) визитов в чужие жилища. (Примеч. авт.)

15

Очередная ссылка на сумму событий, изложенных в цикле «Лабиринты Ехо». (Примеч. авт.)

16

Много лет спустя мне удалось выяснить, что песенка называется Time is like a Promise и исполняется группой Tir Na Nog. (Примеч. авт.)

17

И снова ссылка на цикл «Лабиринты Ехо». (Примеч. авт.)

18

Мистер Бин – персонаж, созданный знаменитым британским комиком Роуэном Аткинсоном. (Примеч. авт.)

19

Чтобы лучше понять объяснения Иуды, читателю придется внимательно изучить труды Карлоса Кастанеды. (Примеч. авт.)

20

Ну, это едва ли. (Примеч. ред.) Это была минута слабости. (Примеч. авт.)

21

Эта реплика отсылает читателя к эссе Борхеса «Три версии предательства Иуды». (Примеч. авт.)

22

Метра три, не больше. (Примеч. ред.)

23

Демон! Точно! Черт побери! (кунхё)

24

Именем моим налагаю заклятие на эту дверь, и демону не преодолеть ее. Да будет так! (кунхё)

25

Следует иметь в виду, что время описываемых здесь событий – насколько в данном случае вообще уместно говорить о «времени» – приблизительно совпадает с периодом, описанным в начале повести «Жертвы обстоятельств». Автор предпочитает ограничиться этим замечанием и не ввязываться в долгую метафизическую полемику о природе времени. Вместо этого он позволит себе коротенькую цитату: «Всегда есть другое время».

26

Демон (кунхё).

27

В мире Хомана действительно три дневных светила, лишь одно из которых – желтая Айма – является солнцем в привычном понимании этого слова, т. е. звездой. Второе «солнце» – это планета Юм, целиком состоящая из неизвестного светящегося металла, а бледно-голубое «солнышко» – это спутник Хоманы, маленькая планета Уава, которая обладает необъяснимым свойством отражать свет Аймы и Юма в дневное время. Два других спутника – Вон Рао и Авуа – появляются в небе ночью, в точности, как наша Луна.

28

Тайные науки мира Хомана подразделяют всех без исключения обитателей этой планеты (людей, животных, птиц, растения) на десять категорий, в соответствии с их происхождением, предназначением и врожденными свойствами. Не удержусь от искушения изложить обрывки кое-как усвоенной мною причудливой информации. Поскольку в то время я еще прихварывал антропоцентризмом и интересовался по большей части людьми, речь здесь пойдет о людях. Добавлю только, что все нижеизложенное в той или иной степени относится и к другим формам органической жизни.

Рандан – в каждой области Земли Нао есть свой правитель – Рандан, своего рода наместник правителя Ванда. Рандан обладает почти неограниченной властью над вверенной ему территорией, и только особо важные дела обязан выносить на суд Ванда. Рандан избирается только из касты Руи (о высших кастах Земли Нао подробно рассказывается в комментариях к слову «шархи»).

Хурмангара («жители», «обитатели») – очень большая группа народов. Хурмангара существовали с начала времен, как некая данность, отсюда и термин «жители». Ни выдающимися способностями к чему-либо, ни особой одухотворенностью хурмангара не обладают, причем люди нередко уступают в интеллектуальном и духовном развитии животным и растениям хурмангара, которые по крайней мере обладают врожденным, естественным чувством гармонии с окружающим миром. Люди хурмангара ведут в основном физиологическое существование. Деление единого народа на более мелкие группы у хурмангара происходит довольно часто, но, как правило, не по причине сознательных миграций или массового следования за «вождями», а как результат случайного «разбредания» по обширным пустынным территориям вследствие неумения ориентироваться на местности. Живут хурмангара где придется, часто используют для жилья естественные природные образования (дупла, пещеры). Некоторые, самые способные, все-таки строят себе жилища, не блещущие архитектурными излишествами. Орудия труда и войны используют самые примитивные (если вообще используют). Познаний в науках или в магии у них отродясь не было. Вследствие наблюдений за природными явлениями у хурмангара иногда возникают суеверия или примитивные религии (например: дождь идет – большой человек с неба мочится). На пользу хурмангара нередко шел контакт (или даже смешение) с другими, более развитыми народами, которые обычно используют их как слуг, а иногда и просто бескорыстно просвещают. Впрочем, многим хурмангара не помогло даже покровительство добросердечных Мараха. Остается добавить, что из этого правила, как из любого другого, есть исключения. В качестве блестящего примера мне привели загадочных шаманов Аймым и просвещенных горцев Хутуфьялфа, поэтому можно заключить, что положение хурмангара не является безнадежным.

Мараха («хозяева») – как и хурмангара, существовали в мире Хомана с начала времен как некая данность. Общая численность людей, и животных, и растений Мараха очень невелика, но они довольно равномерно расселились по всей планете. Считается, что Мараха рождены для того, чтобы пользоваться всем, что есть в мире Хомана и одновременно присматривать за порядком в этом мире, как за порядком в своей душе, – отсюда и термин «хозяева». Насколько я понял, все без исключения Мараха от рождения обладают выдающимися способностями, особенно в области загадочной магии мира Хомана, и отличаются от обычных людей куда больше, чем мы можем себе вообразить, хотя иногда иллюзия сходства бывает почти полной. В то же время каждый народ Мараха следует по своему собственному пути, и нередко избранный путь оказывается тупиком – по крайней мере так говорят сами Мараха.

Апела («из зверей рожденные») – немногочисленная группа народов (насколько я понял, в данном случае речь идет только о людях), объединенных одним-единственным сходством: так или иначе они произошли от животных, обитавших в мире Хомана. В этой книге будет немного рассказано об уллах – мне говорили, будто их предками были юплы. Верится с трудом, хотя определенное внешнее сходство имеет место…

Рум-Тудум («чужие») – главный признак этой группы народов (и отдельных личностей): они никак не связаны с миром Хомана узами рождения. Чаще всего появление Рум-Тудум – результат колдовства или следствие особого состояния Вселенной, при котором происходит своего рода «обмен между Мирами» (сей процесс не имеет ничего общего с романом Френсиса Карсака «Робинзоны космоса»). Культура Рум-Тудум, какой бы она ни была, всегда очень своеобразна и не похожа на культуру других народов мира Хомана. Ярким примером Рум-Тудум являются альганцы и прочие обитатели Земли Нао, да и я сам побывал там именно в качестве «Рум-Тудума».

Асайя («преображенные») – это народы, изначально жившие в мире Хомана, но преобразившиеся под влиянием Рум-Тудум или при воздействии особого рода «эманаций», которые местные Мараха называют «дыханием Вселенной». Иногда такие чудеса происходят стихийно, иногда в результате вмешательства непоседливых божеств или хлопотливых Мараха. К категории Асайя, в частности, относятся описанные в этой книге страмослябы: говорят, Мараха Вурундшундба зачем-то скрестили дикое племя местных хурмангара с призраками каких-то безумных язычников восточнославянского происхождения.

Муммэо («дети богов») – группа народов, рожденных богами. Каждый такой народ имеет своего конкретного создателя (или группу создателей). Положение их личного демиурга в сложной иерархии богов, а также цель, ради которой был сотворен тот или иной народ, полностью определяет интеллектуальный уровень, духовные стремления, исторический путь и мировоззрение «детей богов». К Муммэо принадлежат описанные в этой книге бунаба, а также мельком упомянутые гархнарги, сибельтуунги, ансафа и хо.

Коши («пасынки богов») – Коши может стать любой народ, или группа людей, или даже отдельный человек, если они вступят в тесные отношения с кем-то из обитающих в мире Хомана богов, который при этом не является их создателем.

Айоши («обласканные») – их судьба подобна судьбе Коши, но в качестве опекуна здесь выступает не божество, а один из высокоразвитых народов (чаще всего Мараха).

Хамба («полукровки») – эти народы (или отдельные личности) возникают в результате смешения двух или более разных народов. Насколько я понимаю, самые сообразительные ребята, с которыми мне довелось встретиться в Земле Нао, были Хамба, поскольку родились в результате смешения местной знати, все представители которой являются Рум-Тудум, и местных жителей хурмангара.

Мукаса («ненастоящие») – гомункулы или «терминаторы», как вам больше нравится. Результат развития технической (или скорее магической) мысли других обитателей Хомана. Сам я таких не видел, но мне рассказывали о неких «гагагынэргах», которых сделали Калги – печально известные Мараха, которые умудрились организовать свою жизнь настолько неправильно, что их настигло поголовное безумие, а потом они исчезли с лица земли.

29

Каста Сох возникла в те времена, когда Урги решили уйти под землю. Они собрали небольшую группу наиболее способных людей, которых удалось отыскать среди местного населения, и обучили их некоторым тайным знаниям, для того чтобы те могли поддерживать порядок на поверхности, а также выполнять многочисленные капризы Ургов. Внутри касты Сох существует строгая иерархия, и место каждого члена касты определяется исключительно в соответствии с его природными склонностями.

Кинхэшина – наиболее близкие к Ургам из всех Сох, только они общаются с Ургами лично. Кинхэшина передают остальным Сох приказы и пожелания Ургов, а также несут своеобразное «дежурство», наблюдая и контролируя все, что происходит в Земле Нао, в том числе и действия остальных Сох. Все Кинхэшина в полной мере обладают тайным знанием и необычными способностями, не свойственными обычным людям. Никаких личных связей с внешним миром не имеют.

Зиг-Злик – своего рода «специалисты по паранормальным явлениям». Изучают все «непонятное», в частности «демонов» Рум-Тудум, то и дело объявляющихся в Земле Нао, используют их в своих целях, если это возможно, или борются с ними, если считают, что это необходимо. Тесно связаны с Кинхэшина, т. к. также интересуются почти исключительно «тайным знанием», пренебрегая прочими сторонами жизни. Являются их непосредственными помощниками, своего рода «лаборантами». Чаще, чем другие Сох, рано или поздно становятся Кинхэшина, поскольку это закономерный результат их деятельности. Кстати, именно Зиг-Злики помогали альганцам освоиться в новом Мире после того, как те появились в Земле Нао. Зиг-Злики долго дружили с альганцами, поскольку те делились с ними своими знаниями, но постепенно, по мере того как альганцы деградировали, Зиг-Злики утратили к ним интерес.

Хаа’хха – главные специалисты по контактам Сох с внешним миром. «Учителя», «дипломаты», своего рода «высшие судьи» и т. п. для всех жителей Земли Нао Хаа’хха держат своеобразную «высшую школу» на одном из островов в заливе Шан, где отбирают будущих учеников для своей касты, а также – подходящих кандидатов для обучения «свободным профессиям». Они же и обучают отобранных учеников. Хаа’хха официально сообщают жителям Земли Нао новые законы, созданные в связи с пожеланиями Ургов. В случае необходимости активно вмешиваются в политические и даже внешнеполитические дела.

Габара – соглядатаи, крупные специалисты по сыску, маскировке и т. п., своего рода «тайная полиция». Следят за порядком в Земле Нао. В случае необходимости вызывают Хаа’хха для переговоров или Хинфа для расправы.

Хинфа – убийцы. Обычно приходят по вызову Габара, согласованному с кем-нибудь из Хаа’хха, Зиг-Злик или даже Кинхэшина – в зависимости от сложности ситуации. Могут убивать не только оружием, но даже взглядом. Хаа’хха, Зиг-Злик и Хинфа равноправны между собой: каждый занимается своим делом, к которому имеет врожденный талант. Если со временем личные склонности меняются, меняется и профессия. Каждый из них может стать Зиг-Злик или даже Кинхэшина, если выяснится, что теперь они могут быть более полезны именно в таком качестве.

Хак-зай – ученики. Обучение длится неопределенное время (от года до нескольких десятков лет), в зависимости о способностей ученика. Во время обучения проходят «стажировку» в подземных владениях касты Сох, где выполняют все подсобные работы, поэтому у Сох нет необходимости брать слуг со стороны.

30

В переводе с языка кунхё это восклицание означает: «Хорошо! Да будет так!» Но дословный перевод не способен адекватно передать эмоциональное содержание фразы, поэтому здесь и далее автор намерен воспроизводить это характерное восклицание в его первозданном виде.

31

Гремблех – волшебный жезл, с помощью которого все члены касты Сох могут мгновенно связаться друг с другом.

32

Знать Земли Нао делится на следующие касты:

Руи (высшая каста, на общем собрании которой выбирается местный правитель – Ванд). В зависимости от общественного и имущественного статуса Руи, в свою очередь, подразделяются на Мон Руи – «первые среди равных», элита, сливки касты, состоящие на службе у Ванда, из Мон Руи выбирают Рандана; Хру’бар – богатые собственники, не состоящие на службе у Ванда и не принимающие активного участия в государственных делах; Э Руи Хаг – младшие сыновья и дочери Руи, не обладающие собственностью и слишком молодые (или недостаточно способные) для того, чтобы занимать высокую государственную должность. Они часто состоят на службе в войске Ванда или просто куролесят, шатаясь по всей Земле Нао и затевая ссоры с владельцами замков, а иногда становятся храбрыми путешественниками, открывателями новых земель, или просто уезжают жить в другие земли (в частности, среди халндойнской знати много потомков Э Руи Хагов из Земли Нао).

Хиурра – несколько менее знатные, чем Руи. В основном это выражается в том, что ни один Хиурра, каким бы великим человеком он ни был, не может стать Вандом. В зависимости от общественного и имущественного статуса Хиурра подразделяются на Ман Хиурт (то же, что и Мон Руи в касте Руи, из числа Хиурра выбирают Эстёров); Рон Хёрра (богатые собственники) и Эхиурхаги (безземельные младшие сыновья).

Шархи – еще менее знатные. Насколько я понял, среди Шархи никогда не было приличных колдунов (прежде в Земле Нао умение колдовать являлось одним из основных признаков знатности рода, но сейчас это искусство – привилегия единиц). В зависимости от общественного и имущественного статуса Хиурра подразделяются на Мюн Шархр (шархи, приближенные к Ванду, из Мюн Шархр выбирают Пронтов); Шархба (владельцы скромных замков, больше напоминающих зажиточные хутора); Шнарк (младшие сыновья) и Шхиа (младшие сыновья младших сыновей, то есть перекати-поле как минимум во втором поколении).

Кранди – «знатность» Кранди выражается только в том, что они не являются людьми хурмангара. Они подразделяются на Сондэ (те, кто состоит на службе у знатных людей, чаще всего в качестве гвардейцев, оруженосцев, или телохранителей) и К’ликинди – это просто свободные люди, которые обычно выбирают для себя одну из немногочисленных «профессий по призванию», а иногда объединяются в небольшие мобильные «армии», которые промышляют то разбоем, то торговлей – в зависимости от ситуации. Что касается прочих «свободных профессий» – мне известно не так уж много. Среди них есть такие странные, как Мэсэн – ловец и продавец дерьмоедов; Бубэр – своеобразная «служба сексуальной помощи», которая помогает знати поддерживать в замках атмосферу общего довольства жизнью; Аа – книгочеи, летописцы и философы; Вуцы – ремесленники (оружейники, столяры, плотники и т. п.); и даже Каремпа – официальные бездельники, в чьи обязанности входит шататься по свету, разносить новости, одним словом – создавать иллюзию «бурлящей жизни» в этой довольно безлюдной и неуютной стране, за это Каремпа получают небольшое, но стабильное жалованье. Кроме того, в Земле Нао мне довелось лично познакомиться с несколькими трактирщиками, одним погонщиком бухубатов и услышать историю о торговце рабами – полагаю, все это тоже «профессии по призванию».

33

Та часть населения Земли Нао, которая является людьми хурмангара, делится на так называемые «низшие касты»:

Хигги – своеобразная элита, редкое исключение из правила, интеллектуальные хурмангара. Они являются свободными людьми, нанимаются на работу добровольно, куда сами пожелают, и получают высокую плату за свой труд. В касту Хигги попадают не только (и не столько) по рождению, а за «высокие интеллектуальные заслуги» – для того чтобы стать Хигги, надо пройти своего рода «тест», собеседование со специалистами из касты Сох. Хигги обычно становятся начальниками всех прочих слуг в замках, ведут бухгалтерию и даже присматривают за своими безумными хозяевами, иногда пробуют себя в одной из «свободных профессий», а иногда предпочитают вести уединенную жизнь, и никто не может им в этом препятствовать. (См. продолжение на след. стр.)

Муммайх – глава касты. Муммайхи есть в любой касте, начиная с Руи и заканчивая самой презренной кастой рабов Кы. Власть Муммайха внутри касты очень велика, хотя мне так и не удалось уяснить, на кой черт он нужен.

Мокко – эта каста делится на еще две: Ханара (надежные) и Лалаба (весельчаки). И Ханара, и Лалаба – не такие интеллектуалы, как Хигги, но тоже весьма разумные личности, обычно из них получаются самые доверенные слуги, а некоторые знатные господа даже делают Ханара своими личными оруженосцами, хотя официально считается, что это – привилегия «дворян» из касты Кранди. Мокко – относительно свободные люди и могут сами выбирать себе занятие по душе, но, в отличие от Хигги, не имеют права переходить на службу к другому хозяину.

П’зо – все мелкие низшие касты, которые входят в касту П’зо, находятся в непосредственной, можно сказать «крепостной», зависимости от своих хозяев. Каста П’зо делится на две категории: К’са и М’ба.

В категорию К’са входят три касты: Хоты (солдаты, охраняющие замок своего господина), Жизгумы («хозяйственные люди», из которых обычно получаются неплохие повара, кладовщики и т. п., если они живут при замках, и сносные фермеры, если им выделяют участок земли) и Урэги («балбесы» – эти обычно пьют не меньше, чем их хозяева, но при этом вполне способны выполнять некоторые поручения). Члены всех вышеперечисленных каст обладают правом иметь собственный дом и хозяйство, но не могут уйти от своего господина на другое место жительства и обязаны явиться на службу в его замок, если он того пожелает.

В категорию М’ба тоже входят три касты: Бу (тугодумы, которых с большим трудом удается обучить элементарным вещам), Ёлба (совершенно невменяемые существа, от которых нет никакой пользы в хозяйстве) и Кы (эти – самые настоящие рабы, взятые в плен на войне, пойманные в лесу дикие хурмангара, а также несчастные странники, попавшие в лапы торговцев живым товаром). Члены всех вышеперечисленных каст не обладают даже минимальной свободой: хозяева могут их покупать, продавать и вообще делать с ними все, что заблагорассудится.

Напоследок приведу небольшой отрывок из труда анонимного автора из касты Аа, который попытался исследовать взаимоотношения между низшими кастами:

«Кы завидуют Жизгумам, а им – никто не завидует.

Ёлбы завидуют Урэгам, а им – никто, даже Кы. Ёлба часто боятся Ханар.

Бу завидуют Лалабам, а им – никто.

Урэги завидуют Ханарам, а им самим завидуют Ёлбы (и некоторые глупые Лалаба тоже завидуют Урэгам, но об это никто не догадывается).

Жизгумы завидуют разве что только Бубэрам, а им самим завидуют Кы. Ханары Жизгумов не любят.

Лалабы завидуют и Хигги, и Ханарам, и даже Урэгам. Бубэров они боятся.

Все эти люди чтят Хигги.

Ханары завидуют оруженосцам, телохранителям, женам и даже плащам своих хозяев, но никому об этом не говорят, а только щетинят бороды и выпирают животы. Они не боятся Бубэров и мало чтут «этих тощих Хигги».

Хигги завидуют касте Сох, они не задерживают своего взора на Кы, не обижают Ёлба, не сторонятся Бу, Урэгов бьют, Жизгумов ругают, смеются и непристойно шутят над ними. Они любили бы Лалаба, если бы те не пытались стать Ханарами. Ханар же Хигги стараются не задевать. И еще Хигги очень уважают касту Аа».

34

Птица Бэ – разумная, говорящая, всеядная птица. Позже я узнал, что люди неохотно приручают этих птиц, поскольку они обладают независимым нравом, к тому же обычная птица Бэ производит невероятно много шума: мало того что пронзительно кричит, постоянно говорит людям гадости, но и крылья ее издают громкий треск во время полета, а коготки на лапах громко цокают во время ходьбы. Ест она тоже с шумом: чавкает, вскрикивает, стучит клювом. Так что люди предпринимают немало усилий, чтобы отогнать птиц Бэ подальше от своих жилищ. Насколько я понял, мой пернатый приятель был одной из нескольких птиц Бэ, прирученных Ургами, поэтому отличался от своих товарищей примерно в той же степени, как выпускник частного колледжа от пэтэушников.

35

Макс действительно умел путешествовать между Мирами, когда жил в Ехо (см. сборники повестей «Чужак», «Волонтеры вечности» и все последующие).

36

Нусама Шапитук – главное божество мира Хомана, но не демиург, а хранитель этого Мира. Собственно говоря, слово «Нусама» дословно означает: «владыка по праву рождения». Роль Нусама чем-то сродни должности смотрителя или обязанностям отца большого семейства. Нусама следит за тем, чтобы все шло как должно. Шапитук, Нусама Бахиэ Амохайоа (этим словосочетанием на Истинной Речи Масанха называются планета Хомана и ее спутники Авуа, Уава и Вон Рао), в частности, является летописцем. Создаваемая им Истинная Летопись мира Хомана подробно описывает каждое из событий, произошедших на Хомана с начала существования мира. Как в свое время написали о нем летописцы народа шапитук с Мадайка (этот, возможно, не самый могущественный, но наиболее просвещенный и умиротворенный из народов Мараха получил свое название от самого Шапитука, который взял их под свое особое покровительство, поэтому на что и ссылаться, если не на их письмена): «Никому не известно, кто такой Шапитук, посвященным известно зачем он. Время не властно над ним, и порой он мало чем отличается от людей, а порой не схож с человеком вовсе. Шапитук говорит, что рожден для того, чтобы видеть, понимать и помнить. Дела людей, богов и тех Сил, у которых нет имени в языках человеческих, ведомы Шапитуку, но кому ведомы его дела?»

37

Только спустя долгое время, при совершенно невероятном стечении обстоятельств, мне удалось получить информацию о мореходах Хабода. Она показалась мне настолько интересной, что я не удержался от искушения привести здесь некоторые цитаты.

Хабода – Мараха, живут с начала времен на островах архипелага Мохан, принадлежащих материку Мадайк. Их численность – 432 человека. Мараха Хабода – прирожденные путешественники, моряки, торговцы, а при случае не брезгуют и пиратством. Следуя по этому пути, люди Хабода постепенно сформировали характер, в той или иной степени свойственный всем представителям этого народа. Они умны, хитры, обаятельны и безжалостны. Слова «честность», «порядочность», «искренность» – пустой звук для Мараха Хабода. При этом им совершенно несвойственна алчность: да, они путешествуют, торгуют и обманывают, но не ради конечного результата, а ради самого процесса, ради образа жизни, единственно возможного для этого народа. Гермес, описанный в мифах Древней Греции, вполне мог бы быть одним из людей Хабода, заплутавшим во Вселенной. Для цивилизации Мараха Хабода характерно чрезвычайно развитое кораблестроение, возведенное в ранг искусства. Хабода строят самые большие корабли в мире Хомана, прочее население которого отдает предпочтение маленьким, рассчитанным на несколько человек, суденышкам. Люди Хабода – непревзойденные знатоки географии, законов природы и человеческой психологии. Все они великолепные воины и мастера на все руки. Остальные области человеческой деятельности освоены ими по мере насущной необходимости, потому архитектура Хабода не представляет собой ничего выдающегося, а литература, философия и прикладные искусства практически отсутствуют. Впрочем, это не лишает людей Хабода возможности наслаждаться чужими шедеврами, которым они отдают должное и стараются приобрести их любой ценой. Армии как таковой у Мараха Хабода нет: непревзойденные воины и моряки, в море они неуязвимы даже поодиночке, а на суше их владения оберегает тайная магия мудрейших членов совета Пумпахох, кроме того, Мараха Хабода не слишком дорожат своим имуществом, добытым с таким трудом. Если даже владения их будут разорены и разграблены (чего пока не случалось), они пожмут плечами и с удовольствием начнут все сначала.

Мараха Хабода являются носителями более чем странных и довольно зловещих идей относительно своего существования после смерти. Они верят, что после смерти попадут в некий Мир, где единственной ценностью, своего рода щитом, прикрывающим слабые стороны собственной сущности, а также магическими амулетами, приоткрывающими вход в иные Миры, являются души других людей. Поэтому при жизни Мараха Хабода предпринимают колоссальные усилия и непомерные затраты, чтобы запастись чужими душами впрок. Процедура эта может совершаться только с согласия владельца приобретаемой души, которого надо уговорить пойти на такую сделку с помощью хитрости, угроз или большой платы. Когда согласие получено, покупающий душу человек Хабода производит некоторые магические процедуры, после чего он совершенно уверен в том, что стал обладателем чужой души. Продавший же душу человек обычно не замечает никаких перемен в своем состоянии. Мараха Хабода носят приобретенные ими души в маленьких сумочках на поясе. Считается, что с течением времени такие сумочки становятся невидимыми и обретают большую магическую силу. До сих пор неизвестно, насколько верования Мараха Хабода близки к истине: ни подтверждений, ни опровержений этой теории не было получено.

38

Мараха – см. комментарии к слову «хурмангара», где подробно рассказывается обо всех категориях населения Хоманы.

39

Хэба – позже я узнал, что такой народ действительно существует. Молчаливые и воинственные, они живут среди пустынных скал, в Долине Катящихся Камней, где-то на Угане. О Хэба известно немногое, т. к. их контакты с окружающим миром сводятся исключительно к непрерывным, кровопролитным и совершенно бессмысленным (с точки зрения остальных людей) войнам. Говорят, Хэба никогда не предъявляли к побежденным территориальных, политических или каких-либо других требований, а, закончив битву, всегда уходили обратно, в свою долину, словно воевали исключительно ради самого процесса битвы.

40

Утуутма – название этого дерева на Истинной речи Масанха.

41

Тайные науки Хоманы утверждают, что «земля любит играть со временем и пространством на радость знающим». Одним словом, в мире Хомана существует некоторое количество дорог (432, если верить их книгам), которые как сеть опутывают планету и возмещают местным жителям отсутствие скоростного наземного транспорта. Путнику, который следует по такой дороге, кажется, что он идет с обычной скоростью. В каком-то смысле, так оно и есть, тем не менее Быстрые Тропы позволяют за несколько дней преодолеть расстояние, на покрытие которого требуется несколько месяцев пути. Говорят, что существуют и Медленные Тропы, по которым можно за год не добраться до ближайшего населенного пункта – к счастью, мне не довелось проверить сие утверждение на практике.

42

Позже я узнал, что это был кунтиале. Бунаба называют его абубыл, думаю, у этого животного еще немало имен, поскольку они в изобилии водятся на всей территории Хоманы. Этот травоядный зверек очень глуп, но легко поддается дрессировке, так что его качества зависят исключительно от мастерства и намерений дрессировщика. Говорят, его очень легко разводить и содержать – не знаю, сам не пробовал. Кроме всех прочих достоинств, кунтиале в изобилии дает молоко, вкусное и питательное.

43

Литя – очень глупое травоядное животное. Является основным источником мясной пищи повсюду на Хомана, поскольку очень многочисленны, быстро размножаются, а их мясо – настоящий деликатес.

44

Питуп – птица, глупая настолько, что ее едят (если верить утверждениям моих приятелей, выходит, что обитатели планеты Хомана едят только очень глупых животных и птиц, а съесть разумное существо любого вида равносильно каннибализму, который среди цивилизованных обитателей Хомана резко осуждается, хотя и является предметом постоянных шуток, совершенно не смешных для пришельцев из иных Миров). Летает питуп плохо, очень низко и на небольшие расстояния. Охотники особенно ценят эту птицу за милую привычку то и дело падать с деревьев, на ветках которых питупы обычно дремлют целыми днями.

45

Следует напомнить, что детство Макса проходило в том же Мире, в котором живут его читатели, а Тайный Сыск находится в совсем ином пространстве, поэтому определение «дикий коктейль» употреблено здесь не для красного словца.

46

Эстёр – высокая государственная должность в Земле Нао. Считается, что Эстёр – своего рода «мировой судья» – первый помощник Рандана той провинции, к которой принадлежит вверенная его заботам территория, но на деле Эстёры и Ранданы обычно враждуют или в лучшем случае просто соперничают.

47

Пронт – своего рода «глаз Ванда», «контролер». Пронтов всегда выбирают из числа Шархи. Пронт ездит по вверенной ему территории и проверяет, «все ли там в порядке», беззастенчиво собирая взятки со всех, кто не хочет рассориться с Вандом. Кстати, Ванд ничего не платит своим Пронтам за службу, поскольку отлично понимает, что должность и без того хлебная.

48

Юпла – этот огромный, весьма разумный травоядный зверь Мараха заменяет пчел в мире Хомана, где вообще нет никаких насекомых. Юпла добывает мед, он высасывает мед из местных цветов своими мощными губами. Часть меда зверь юпла съедает, а часть откладывает про запас. Некоторые из его кладовых находят люди и беззастенчиво пользуются плодами его труда. Тем не менее к людям юпла относится дружелюбно, хотя приручить его невозможно из-за его независимого нрава и любви к одиночеству.

49

Это был хухт, или, как его называют в других местах, курухун – выносливое травоядное животное с хорошей памятью, добрым нравом и большими способностями к обучению. Не только жители Земли Нао, но и многие другие народы приручают хухтов и используют их в качестве верховых животных.

50

Каста Аа – собственно, не каста в привычном смысле этого слова, а одна из свободных профессий, своего рода «профсоюз» немногочисленных ученых и философов Земли Нао.

51

Термин «ру» приблизительно соответствует понятию «район».

52

Автор вынужден заметить, что книга, которую процитировала Альвианта, содержит массу неточностей. Во-первых, надежные источники утверждают, что она была написана довольно давно, а во-вторых, такого рода исследования обычно пишут так называемые «книжники» из уже упоминавшейся касты Аа, а им, как и всем людям, свойственно ошибаться. Впрочем, получить общее представление о географии Земли Нао из вышеприведенного отрывка все-таки можно.

53

Эльройн-мактское словечко для обозначения одной из низших каст, то же самое, что и альганское «урэг».

54

Лоу ввэнхле? – фраза на языке Масанха, который в мире Хомана именуют «Истинной речью». Перевести эту фразу дословно практически невозможно по причине уникального строения языка Масанха. В этом языке есть всего два глагола, значение которых можно перевести примерно как «делать в себя», «делать из себя». «Ввэнхле» – один из этих глаголов, и его значение: «делать из себя». «Лоу» – личное местоимение «ты». С учетом вопросительной интонации фраза переводится следующим образом: «Что ты делаешь из себя?» – то есть «Что ты собой представляешь?» Или еще короче: «Кто ты такой?»

55

Афуабо – таинственное существо, которое, по утверждению некоторых местных чернокнижников, долгое время обитало на одном из спутников планеты Хомана, маленькой луне Авуа. Мне доводилось слышать, что Афуабо прогнал оттуда Шапитука, после чего тот был вынужден поселиться на Хомана, он же «открыл настежь Дверь между Мирами» – не совсем понимаю, что именно он сделал и как ему это удалось, но считается, что именно по вине Афуабо в последние тысячелетия на Хомана появляется так много «демонов» Рум-Тудум. Заканчиваю цитатой из «Атуба Аббае» – своеобразного «Евангелия» Хоманы: «Афуабо – могущественный из тех великих, что обычно не утруждают себя вмешательством в судьбы Миров, людьми населенных, поскольку не их это путь и не их заботы. Но мощь их такова, что порой одного вздоха такого существа достаточно, чтобы погубить или породить Мир, подобный нашему…»

56

Страмосляба – уникальный для мира Хомана народ, насколько я понял, они потомки древних славян, каким-то чудом совершивших путешествие между Мирами. Мараха Вурундшундба не то из соображений гуманности, не то из любопытства не стали их истреблять, а просто постарались максимально изолировать от остального Мира. Впрочем, некоторые, самые «безбашенные» страмослябы, все-таки выбираются из своего поселения Страмодубы. Чаще всего они становятся пиратами, поскольку имеют большой талант к мореходному делу и храбры неимоверно. Ниже привожу скудные сведения об организации страмослябского сообщества, которыми мне удалось разжиться.

Руководящей и направляющей силой страмослябского общества является журунба – сходка так называемых жухов, или «бояричей», что-то вроде нашего парламента, с той, впрочем, разницей, что для того, чтобы стать жухом и войти в журунбу, не требуется «всенародное избрание». В страмослябском государстве существует своеобразный имущественный ценз: жухами автоматически становятся самые крупные «свиновладельцы».

Кроме этого в государстве Страмосляба существует еще несколько высоких постов, требующих некоторой «интеллектуальной» подготовки:

Пырх – признанный знаток и блюститель народных традиций, главный распорядитель на многочисленных страмослябских праз дниках, нечто среднее между Патриархом и массовиком-затейником.

Бордух – главный хранитель общественных священных «свиней», являющихся общей собственностью всего народа страмосляба, их ангелами-хранителями и как бы национальным талисманом.

Варысло – тот, кто за всех молится. На эту должность выбирают человека с очень громким голосом, поскольку все молитвы людей страмосляба, как правило, обращены к лесу, в глубине которого, по их мнению, живут боги, демоны и просто лешие. Поэтому варысло должен очень громко кричать, чтобы его молитвы были услышаны.

Бухмета – знаток законов и обычаев. Его дело – давать советы в спорных ситуациях и вообще следить, чтобы все было путем.

Дрыпейло – хранитель Дрымбы – своеобразного «лабиринта», священного места страмослябов, где они получают свои имена.

Большую часть населения Страмосляба составляют мелкие «свиновладельцы» бухляба. Как правило, они содержат от пары до дюжины «свиней».

Те страмосляба, у которых вовсе нет «свиней», а значит и хозяйства, называются хухил. Они вынуждены наниматься на работу к более зажиточным соотечественникам – как правило, к кому-нибудь из жухов, поскольку мелкие «свиновладельцы» бухляба редко могут позволить себе роскошь оплачивать наемный труд (если учесть, что все страмосляба работают всего несколько дней в году, а все остальное время празднуют праздники, такого рода расходы представляются совершенно бессмысленными). Для работы по хозяйству бухляба обычно используют бесплатную рабочую силу немногочисленных гляба – рабов из числа чужеземцев, плененных страмослябскими пиратами, или случайно забредших в Страмодубы.

О страмослябских праздниках подробно рассказывается в приложении к этой книге.

57

Для всех людей Мараха и некоторых других народов, изначально живущих на Хомана, принадлежность к мужскому или женскому полу не имеет практически никакого значения. Мужчины и женщины имеют одинаковые имена, одеваются примерно одинаково, их социальное положение зависит исключительно от личных качеств, а никак не от пола той или иной персоны, и даже их облик обычно диктуется не столько половыми признаками, сколько личным пожеланием владельца тела («как хочу, так и выгляжу!»). Возможно подобное безразличие к вопросу разделения полов у обитателей Хомана отчасти объясняется тем, что союз мужчины и женщины для них – лишь один из многих (и далеко не самый популярный) способ продолжения рода. Большинство предпочитают иметь своего собственного ребенка, что достигается путем особых магических приемов при использовании некоторых растений, животных, земли или воды. (Спешу заверить читателя, что к скотоложству и прочим извращениям эти процедуры не имеют никакого отношения, знание же необходимых магических приемов доступно не только Мараха, но и многим другим гармонически развитым народам, поскольку является чем-то вроде врожденного инстинкта.) В то же время интимные отношения между полами – дело не последнее, но и не первостепенной важности (и порой выглядят они не совсем так, как мы их себе представляем), они часто имеют место как одно из многих удовольствий, к которому одни испытывают склонность, а другие – нет, поэтому среди обитателей Хомана немало людей, ведущих «монашескую» в нашем понимании жизнь. На самом деле эти «аскеты» просто предпочитают удовольствия иного рода. Поэтому семейные узы некоторых обитателей Хомана (и в первую очередь Мараха) отличаются от тех, к которым привыкли мы. Мне говорили, что для некоторых Мараха (например, для людей Шапитук с Мадайка, с которыми я так и не повстречался, или для Хабода, которых я видел мельком в Бондохе) взаимоотношения между родителями и детьми, дядьями, тетками и племянниками, братьями и сестрами являются довольно важными, поскольку они остро осознают свою принадлежность к одной семье, одному клану. Насколько я понял, эта связь не похожа на те отношения, которые обычно связывают членов одной семьи в нашем обществе, она скорее сродни связи, которая существует между членами религиозных обществ или тайных братств. Так или иначе, это не обременительная взаимная зависимость, а порой необъяснимая, но очень остро ощущаемая бескорыстная необходимость друг в друге. Все вышесказанное очень важно помнить, т. к. в противном случае читателю может показаться, что, когда речь заходит о людях Мараха, я пишу только о мужчинах, не упоминая о женщинах. Так что имейте в виду, когда я пишу об Ургах или Вурундшундба: «Он сказал», «Он сделал», – это вовсе не означает наличие у данной персоны именно мужских гениталий. Честно говоря, я сам до сих пор не знаю, с существами какого пола мне довелось иметь дело.

58

Лабысло – в переводе с языка страмослябов – солнце. Впрочем, этим словом они называют только иллюзорное солнце, которое создали для них Вурундшундба, а настоящие небесные светила презирают настолько, что вообще никак не называют.

59

Етидрёный хряп – здесь и далее подавляющее большинство высказываний страмослябских пиратов представляют собой разнообразные вариации на тему нецензурной брани. Читатель может интерпретировать эти словесные конструкции самостоятельно, в соответствии с собственными ассоциациями, воображением, испорченностью и эрудицией.

60

Позже я выяснил, что это была рыба бафотуви. Несомненно, это – один из самых удивительных обитателей воды. Бафотуви умеет надуваться и взлетать в воздух. Обычно она проделывает это, чтобы полакомиться спелыми плодами деревьев, растущих на побережье, но иногда – просто для удовольствия. Рыбка бафотуви срывает плоды при помощи удивительного «хобота», растущего на ее брюшке. Говорят, стайки бафотуви, парящие над фруктовой рощей – одно из самых потрясающих зрелищ в мире Хомана.

61

Позже я узнал, что эти рыбки называются бэплэ. Бэплэ – поющая рыба, песни ее так хороши, что слышавшие их моряки считаются счастливцами. Лучшие песни, созданные людьми мира Хомана, скорее всего, заимствованы у рыбы бэплэ. Кроме того, бэплэ нередко помогает морякам найти дорогу к нужному им месту. Не менее удивителен тот факт, что на одном из островов Оша рыбки бэплэ откладывают яйца, из которых рождаются люди, известные в мире Хомана как народ куугубунга. Люди куугубунга, в свою очередь, откладывают яйца, из которых рождаются новые рыбки бэплэ. Иного способа размножения для рыбы бэплэ не существует.

62

О «Снусовом Тыжене» и других страмослябских праздниках – см. «Приложения».

63

Читатель и сам понимает, что дословный перевод песни невозможен. Все же заметим, что смысловая нагрузка данного шедевра страмослябской народной поэзии сводится к призыву «Погуляем, друзья, как солнце гуляет по небу».

64

Ндана-акуса – см. ниже, развернутый комментарий к «куса-баса».

65

Азад – хищник, животное хурмангара, не слишком умный, но порой поддается дрессировке (например, если у вас есть кумафэга). Встреча с этим зверем довольно опасна, но хороший охотник вполне может справиться с ним в одиночку. Мясо азада не едят, но охотно используют его великолепный мех и прочную кожу для изготовления одежды и прочих хозяйственных принадлежностей.

66

«Чинки», как и все остальные корабли цивилизованных жителей этого региона, был построен из шанта. Этот минерал – не уверен, что данный термин тут уместен, но другого не могу подобрать – черного цвета, в естественном состоянии горит не хуже, чем уголь. Смешанный с обычной водой, шанта становится чем-то средним между очень плохим хрупким металлом и хорошей глиной, не нуждающейся в специальном обжиге. Но при небольшом добавлении воды из Охо (насколько я понял, Охо называется удаленная от обитаемых мест часть мирового океана, волшебную воду которой привозят специальные купеческие караваны) шанта становится самым прочным металлом, при этом – очень легким и простым в обработке. Поскольку у всех цивилизованных народов Хоманы очень трепетные отношения с деревьями и прочей растительностью, они никогда не строят свои корабли, дома, пристани и т. п. из деревьев. Только такие «отморозки», как страмосляба, позволяют себе рубить деревья для строительства кораблей, что не делает им чести и не способствует улучшению их отношений с соседями.

67

Мои друзья в один голос утверждали, что рыба халдоба – одно из самых глупых существ, обитающих в воде. Забавно, что халдоба умеет надуваться и летать, но делает это не с какой-либо целью, а случайно, по глупости. Ест халдоба все, даже совершенно несъедобные предметы. При этом ее мясо – настоящий деликатес.

68

В переводе с языка бунаба дословно: коддун.

69

Мадайк является одним из шести материков планеты Хомана. Остальные пять материков носят названия: Мурбангон, Маркатун, Уган, Тиманги-Баду и Оша. Впрочем, определение «материк» – более чем условное. Правильнее будет употребить словосочетание «великая земля» или «часть суши», которые соответствуют данному понятию в языках кунхё и масанха, поскольку речь идет не только о континенте, но и о прилегающих к нему островах, а в случае Тиманги-Баду и Оша – только о больших группах островов.

70

Иппэ-Гелиппэ – один из самых загадочных народов Хомана, обитавший в древности на острове Махум. Все, что я о них слышал, запутанно и крайне противоречиво. Единственное, что я твердо усвоил: Иппэ-Гелиппэ были «демонами», чуть ли не более мудрыми и могущественными, чем местные боги, и иногда в конце жизни превращались в гигантских улиток, которые уходили в море, откуда исчезали навсегда в неизвестном направлении.

71

Аймымские острова. Аймым – некоторые жители мира Хомана вообще не верят в их существование, но наиболее компетентные (те же Мараха Вурундшундба) утверждают, что они живут и по-своему благоденствуют на своих островах, неподалеку от материка Маркатун. Будучи хурмангара по происхождению, Аймым умудрились совершенно самостоятельно, без вмешательства каких-либо могущественных наставников, развить свою культуру в очень неожиданном, я бы сказал, нечеловеческом, направлении. Об Аймым ходят разные слухи, и очень трудно понять, какие из них основаны на реальных фактах. В частности, от Мараха Вурундшундба я слышал, что иногда у людей Аймым «голова гулять уходит, потом новости приносит», так что на побережьи любого из Аймымских островов время от времени можно увидеть несколько безголовых тел, спокойно сидящих на песке в ожидании «новостей».

72

Чару – очень редкий зверек, водится почти исключительно на островах Хомайского моря. Довольно разумный (примерно как наши собаки), ест все. Бунаба и некоторые другие народы приручают чару и используют его для охраны своих домов, кораблей и прочей собственности.

73

Пришло время разобраться в сложной социальной иерархии бунаба.

Верховным правителем каждого бунабского поселения (вне зависимости от его размера) является ндана-акуса (в дословном переводе – «очень большой человек»).

Его старший сын и наследник называется ндана (большой человек).

Существует еще один тип правителя: акуса-па-хумха (очень большой гордец). Так называют человека бунаба, который решил основать новое поселение и провозгласил себя его вождем. Его старший сын и старший внук тоже унаследуют это звание, но его правнук уже будет официально именоваться ндана-акусой.

Все родственники ндана-акусы, или акуса-па-хумхи, независимо от пола и возраста, называются ламна-ку-аку (не очень большой человек, есть и другой вариант перевода: «бездельник»).

Кроме «светской» власти у людей бунаба существует и власть «духовная». Это «жрецы», которые являются крупными специалистами – не столько по контактам с богом Варабайбой, который всегда рад пообщаться с кем угодно из своих созданий, а по расшифровке его туманных речей. Кроме того, все бунабские жрецы весьма искушены в колдовстве. Среди жрецов имеются:

Пага – очень большой жрец.

Карва-па-кува-га – злой жрец, большой колдун.

Пагаса – большой жрец.

Пагаса-карва – «глупый жрец».

Бузы – маленький жрец, так называют местных музыкантов.

Остальные бунаба делятся на следующие сословия:

Хапа-дра-тага – большой воин, «хороший человек», так называют воинов из личной «гвардии» ндана-акусы.

Куса-баса – «хороший человек», большой хозяин.

Турга – воин, плохой человек, так называют всех воинов, которые не входят в личную «гвардию» ндана-акусы.

Папну – раб, но человек хороший, так называют любимых рабов ндана-акусы.

Мадук – колдун, но не жрец. Обычно в Мадуки идут самые талантливые колдуны, которые просто не хотят суетиться и тратить время на то, чтобы занять высокое место в жреческой иерархии, поэтому их уважают и боятся даже больше, чем «жрецов».

Кырба-ате – пожалуй, самые разумные из обитающих на Хомана животных. Интеллект среднего кырба-ате не уступает интеллекту людей Мараха, а, возможно, и превосходит его, хотя, с человеческой точки зрения, кырба-ате чересчур мечтательны, ленивы и немного «не от мира сего». Возможно, именно поэтому кырба-ате не создали ничего, напоминающего государство. Все кырба-ате от рождения владеют всеми языками, существующими на Хомана. Кырба-ате очень любят покушать, причем предпочитают хорошо приготовленную пищу, и сами – выдающиеся кулинары.

Памага – маленький человек. Свободный человек, но не обремененный большим хозяйством.

Хуса – раб, «плохой человек».

Остается добавить, что папну – то есть рабы ндана-акусы – имеют свою собственную иерархию. Они делятся на папну-пхэ-цай («штатские») и папну-апел (военные).

Начальником всех папну является хму-шули-аси – хранитель любимой циновки, собиратель слез.

Начальником папну-пхэ-цай является шопп – хранитель огня. Кроме него имеются:

Пасику – повар.

Нисар-сли – хранитель посуды.

Хриво – дровосек.

Цнух-цнух – водонос.

Вуба – охотник, добытчик.

Сабуса-ма-хни-аси – зонтиконосец.

Начальником папну-апел является або – хранитель любимого щита. Кроме него имеются:

Сам-си – хранитель лука и стрел.

Найби – хранитель копья.

Шаи-бак-хлак – хранитель дротиков.

Гуки-драбаки – хранитель палицы.

Блиаг-маилг – хранитель браслетов, воинских трофеев и запасных агибуб.

Ха-баку-ну – хранитель запасного щита.

Вот, собственно, и все.

74

Бесеу – большая рыба с красивыми и вкусными красными плавниками. Мне сказали, что большинство обитателей мира Хомана считают эту рыбку достаточно глупой, чтобы ее можно было есть. Но некоторые сомневаются в правильности таких действий. Насколько я понял, бунаба к этим самым «некоторым» не относятся.

75

Морская змея керадба – очень страшный хищник: ядовитый, к тому же очень умный. К счастью, это существо встречается редко и никогда – в прибрежных водах. Добавлю, что «керадбой» морская змея называется на бунабском языке, на кунхё она называется «чинки», так что Хэхэльф дал имя своему кораблю в честь этой шустрой и опасной твари.

76

Муюба – этот неразумный обитатель воды приносит людям немалую пользу: на весь Мир знаменит жир муюбы, без которого практически невозможно вкусно что-либо зажарить. Для того чтобы добыть жир, убивать зверя не нужно. Его «доят» (что-то вроде щекотки, от которой жир начинает выделяться из всех пор муюбы). Это продолжается, пока животное не становится худым, после чего его отпускают. Если муюбу вовремя не подоить, он впадает в бешенство и становится опасным для окружающих. Так что куртка из кожи муюбы – очень дорогая вещь: их убивают редко и неохотно, поскольку выгоднее оставить его в живых и периодически «доить».

77

Ансафа – этот народ живет на материке Уган. Мне довелось услышать, что народ ансафа был создан большим кланом братьев-богов, детей Великой Матери Барфикансоф. У ансафа очень много разных племен, поскольку каждый бог-демиург создал по одному племени.

78

Подробная информация об улльских богах есть в приложениях.

79

Хо – очень интересный народ Хоманы, с яркой самобытной культурой. Живут на острове Мёшаханланг (Айишана), на архипелаге Оша. Как и бунаба, этот народ относится к категории Муммэо, поскольку сотворен богом Мотеоке. Цивилизация Хо в целом нетипична для Хоманы, коренным обитателям которой не присущ двойственный, праздный и беспокойный дух, которым обладают Хо – избалованные дети своего создателя. Цивилизация Хо является относительно развитой, что является скорее не следствием их собственных усилий, а безвозмездным подарком Мотеоке.

Content

Макс Фрай
Вселенная Ехо. Том 2

Власть несбывшегося

Возвращение Угурбадо

Гугландские топи

Болтливый мертвец

Вместо предисловия

Тайна Клуба Дубовых Листьев

Болтливый мертвец

Наследство для Лонли-Локли

«Книга огненных страниц»

Лабиринт Мёнина

Белые камни Харумбы

Лабиринт Мёнина

Тихий город

Эпилог

Мой Рагнарёк

Предисловие

Гнезда Химер Хроники Хугайды

Глава 1 Великий Рандан

Глава 2 Хинфа и другие радости жизни

Глава 3 Урги

Глава 4 Мэсэн

Глава 5 Альвианта Дюэльвайнмакт

Глава 6 Мараха Вурундшундба

Глава 7 Страмослябские пираты

Глава 8 Остров Халндойн

Глава 9 Хойские бунаба

Глава 10 Паломничество к Варабайбе

Глава 11 Возвращение на Мурбангон

Глава 12 Рыжий Хатхас, уллы и курмда

Глава 13 Экспресс Бондох – Альтаон

Глава 14 Ахамстольф Эбенгальф

Эпилог

Приложения

Улльские боги

Страмослябские праздники

Первым месяцем года у страмослябов считается СЛУБА, он соответствует нашему октябрю

БАГУБА (соответствует нашему ноябрю)

ПЫРЫМБАЙ (соответствует нашему декабрю)

ПУДУГА (соответствует нашему январю)

ЗАЛЕГА (соответствует нашему февралю)

РАЗНУДЫХ (соответствует нашему марту)

ПОГАБЛЫГ (соответствует нашему апрелю)

АСЛУБАЙ (соответствует нашему маю)

ПЫРПУХ (соответствует нашему июню)

САПУДА (соответствует нашему июлю)

СУПУСИЙ (соответствует нашему августу)

ПОЛНУДА (соответствует нашему сентябрю)

Атуба Аббае

Шапитук

Аймым

Хэба

1

2

3

4

5

6

Сгехт

Шомго

Птихт

Ансафа

Бунаба

Зифт

Пуркено

Хо

Хабода

Трагол

Сагуньба

Вурундшундба

Примечания